Друзья мои – давнишние слушатели этих правдивых рассказов – уговорили меня изложить на бумаге наиболее удивительные из моих приключений. По совести говоря, я не привык коротать часы в обществе чернильницы и стопки бумаги. То ли дело опасные путешествия, головокружительные похождения на суше, на море, в межзвёздных безднах, в таинственных и грозных недрах нашей старушки Земли!

Но годы мои уже не те! Я уже стар. Нет, уже верно, действительно, пора приниматься за воспоминания. Мне есть о чём вспомнить. Столько приключений пришлось мне пережить, и все одно необычайней другого, и все в самых разнообразных уголках земного шара. Но мучает меня одно опасение: как бы мне ненароком не перепутать географические названия, или последовательность событий, или ещё какие-нибудь немаловажные обстоятельства, из-за чего меня могли бы заподозрить в преувеличениях или даже во лжи. А это для меня страшней всего. Надо вам сказать, что среди тех, кто знает меня близко, никогда никаких сомнений не возникает в моей правдивости. Раз Фаддей Иваныч сказал (меня зовут Фаддеем Ивановичем) – и проверять нечего. Кем рассказана эта необыкновенная история? Самим Балакиревым? (Моя фамилия Балакирев) Значит, глупо пускаться по её поводу в какие бы то ни было споры.

Итак, я обеспокоен лишь тем, что кое-где могут быть перепутаны кое-какие подробности моих похождений. Взять хотя бы Тимбукту. Готов поклясться, что история с дикими слонами случилась со мной на Тимбукту. Но река ли это, гора, вулкан или туземное название месяца, и где это Тимбукту находится, хоть тресни, не помню!

Однако опасение прослыть на старости лет лгуном так меня напугало, что я решил было вовсе отказаться от мысли выпустить книгу воспоминаний. Но друзья уговорили меня поступить иначе. Мне предложили напечатать свои воспоминания в газете «Пионерская правда», откровенно признавшись, что в них возможны ошибки и неточности. И я прошу своих юных читателей непременно написать мне (на адрес редакции), если они и в самом деле заметят в моём рассказе географические или иные погрешности. А я на основе читательских поправок переработаю свои записки заново и уже потом издам их отдельной книгой.

Мне остаётся добавить ко всему сказанному только несколько строк. Зовут меня, ках я уже говорил, Фаддей Иванович Балакирев. По семейному преданию, мы ведём свой род от Балакирева, прославленного шутника времён Петра I. Уже сын моего знаменитого пращура посвящал свои досуги путешествиям, и с тех пор все Балакиревы не только завзятые и правдивые рассказчики, но и бесстрашные пожиратели пространств.

К сожалению, в одном мне совсем не повезло. Внешностью своей я несколько напоминаю пресловутого враля барона Мюнхаузена. С юных лет мне пришлось пережить из-за этого сходства немало неприятных минут. Недруги мои – а у кого их нет! – прозвали меня Мюнхаузеном, и это имя так прочно ко мне прилипло, что я время от времени и сам на него отзывался. Но я очень прошу моих дорогих читателей забыть об этом и никогда не называть меня Мюнхаузеном. Я не Мюнхгаузен. Я Фаддей Иваныч Балакирев. Всё!

НЕ БУДУ рассказывать о тех приключениях, которые мне довелось пережить до восьмилетнего возраста. Многие из них, самые ранние, совершенно исчезли из моей памяти, другие как бы покрыты густым туманом, от третьих остались лишь обрывки воспоминаний. С ними, на мой взгляд, следует пока повременить.

Начну поэтому сразу с похода на «Святом Нонсенсе».

Мне едва минуло восемь лет, когда мой отец – капитан «Святого Нонсенса» – вопреки слезам и горячим просьбам моей покойной матушки взял меня с собою в это роковое путешествие. Мы покидали гавань знаменитого города Хара-Хото – самого оживлённого и многолюдного центра великого материка Антарктида, – имея на борту свыше трёх тысяч тонн лыжной мази и стёганых шнурков для ботинок.

Близость к Южному полюсу давала о себе знать нестерпимым зноем. Этот зной несколько смягчался лишь лёгким ветерком, нёсшим нам вдогонку с далёких плантаций нежный аромат цветущих посевов пшена и манной крупы.

Было раннее июньское утро. Солнце только что поднялось из-за западных окраин Хара-Хото. День обещал быть ясным, светлым и тихим, как вдруг небо покрылось зловещими чёрными тучами, заблистали молнии, грянули оглушительные раскаты грома, и ветер неслыханной силы засвистел в снастях.

– Боже мой! – прошептал в ужасе мой отец. – Хотел бы ошибиться, но кажется мне, что это бриз! Надо принимать самые срочные меры! Эй, боцман! – крикнул он. – Свистать всех наверх!

И действительно, не успела ещё команда выбежать на верх, как на корабль с рёвом и грохотом налетел свирепый бриз и в мгновенье ока сдунул в океан всех людей, находившихся на палубе, и часть надпалубных построек. Я, конечно, не избежал бы общей участи, если бы мой заботливый отец не догадался уже на лету столкнуть меня в ближайший люк.

Прошло несколько часов, прежде чем я решился выбраться из своего убежища. Можете себе представить моё состояние! Ведь я был уверен, что остался один-одинёшенек на осиротевшем судне.

Однако вскоре, к великой своей радости, я заметил на баке характерную фигуру нашего корабельного кока. Вернее говоря, то, на чём находился кок, никак нельзя было назвать баком в полном смысле этого слова. Это был полубак, даже несколько меньше полубака, потому что большую часть бака бризом снесло в воду.

Скажу по совести, в других условиях я не обрадовался бы обществу нашего кока. Это был на редкость скупой, жадный и злобный человечек. Достаточно сказать, что из скупости он обычно передвигался не на ногах, как все здоровые люди, а на руках, чтобы экономить на обуви.

Кок был счастлив: он считал себя теперь единственным хозяином корабля и его бесценного груза. Меня он, конечно, серьёзно в расчёт не принимал. Ему ничего не стоило выбросить меня за борт, но он не хотел рисковать, так как ничего не понимал в управлении кораблём. Я же – он это знал – уже с трёхлетнего возраста недурно для своих лет разбирался в штурманском деле.

Но даже самому опытному штурману не обойтись без навигационных карт. Между тем все карты вместе со штурманской будкой были сметены в океан. Единственная карта, которую нам удалось найти на корабле, изображала Южную Америку. А нас несло к западным берегам Африки. У меня не было выхода: пришлось пользоваться картой Южной Америки, утешаясь там, что эта часть Нового Света своими очертаниями несколько напоминает Африку.

На восемнадцатый день этого труднейшего похода на горизонте показалась Африка. Я увидел высокий скалистый берег, и сразу за ним на многие сотни километров огромную естественную впадину. Так как единственная глубокая впадина на африканском материке находится я Абиссинии, то я понял, что рейс наш близится к завершению. Оставалось только подняться из Атлантического океана вверх по Голубому Нилу на север, где ужа наступили зимние холода и где лыжная мазь и стёганые шнурки для ботинок ценятся туземным населением на вес золота. Не ходить же им, в самом деле, всю зиму с расшнурованными ботинками!

Но я ни на миг не забывал о своём недобром соседе. Ещё накануне во время мёртвого часа я избежал смерти только потому, что догадался посыпать нюхательным табаком коридор, который вёл к моей каюте. Кок подобрался уже почти к самым моим дверям, но вдруг чихнул. Я крикнул: «Кто там?» – и кок с тихими проклятьями убрался во-свояси.

«Нет, с этим разбойником надо держать ухо востро», – думал я, уверенно ведя судно к спасительному берегу.

Прошёл час, и я мог уже невооружённым глазом удостовериться, что это, действительно, Африка, – но не Абиссиния, а Эфиопия.

Кок поспешил воспользоваться моим замешательством. Он кинулся на маня с ножом. Но я был наготове. Я швырнул ему в глаза пригоршню нюхательного табаку. Негодяй взвыл, стал кататься по палубе и не заметил, как скатился за борт, где его давно уже поджидали акулы.

Теперь я мог спокойно вести корабль в эфиопские порты, выгодно обменять груз «Святого Нонсенса» на вентиляторы и купальные костюмы, в которых остро нуждалось всё населения Антарктиды, набрать команду из опытных матросов и через месяц вернуться в Хара-Хото.

Весь Хара-Хото, от мала до велика, высыпал встречать нас на набережную. Меня встречали возгласами: «Да здравствует восьмилетний капитан! Да здравствует гордость Хара-Хото и Антарктиды!»

Но вы даже представить себе не можете восторг, охвативший местных жителей, когда они узнали, что весь огромный путь в Африку и обратно я проделал, ориентируясь по карте Южной Америки!

Я ЕЩЁ в юности собирался слетать на Луну. Но это, само собой разумеется, не так-то просто. Во-первых: на чём лететь? Во-вторых: чем питаться в пути?

Пришлось мне поломать над этим голову не день и не два. Наконец, я пришёл к выводу, что лететь надо на гусях. Гусями же и питаться в пути.

В одно прекрасное зимнее утро я отправился за город, поймал двадцать шесть гусей, нанизал их в живом виде на тонкий, но очень прочный шёлковый шнур, прикрепил к обоим его концам дощечку, уселся на дощечку, как мальчик на качели, – и вот я уже в полёте!

С дружным гоготом мчали меня гуси всё выше и выше, всё дальше и дальше от Земли, всё ближе и ближе к Луне. Пролетев километров тридцать, я почувствовал признаки голода. Извлекаю из жилетного кармана зажигательное стекло, навожу пучок солнечных лучей на ближайшего гуся моей упряжки, и вскоре вкусный запах жареной гусятины распространяется вокруг меня в чистом голубом небе. Ещё несколько секунд – и подрумяненный гусь плавно соскальзывает по шнуру прямо ко мне в руки.

Мне оставалось только повязать вокруг шеи салфетку, вынуть нож и вилку и приступить к обеду. Но тут я с ужасом обнаруживаю, что чемодан, набитый бутылками с нарзаном и боржомом, потерян мною, очевидно, ещё в самом начале перелёта. Отсутствие воды, особенно после жирной пищи, может привести в уныние любого путешественника, но только не меня. Я не растерялся, заставил себя задуматься о печальном, и, как человек а высшей степени чувствительный, сразу залился слезами – вполне достаточным количеством слёз. Мне оставалось только глотать их и благословлять собственную изобретательность, без которой я, несомненно, погиб бы от жажды.

Гусятину я всегда любил. Аппетит под влиянием свежего воздуха разыгрался у меня на славу. Гусь за гусём соскальзывал ко мне по шнуру в прекрасно зажаренном виде, и не пролетел я ещё и четырёхсот километров, как чуть не пал жертвой собственного чревоугодия. Оказалось, не отдавая себе отчёта в том, что я делаю, я поджарил зажигательным стеклом последнего, двадцать шестого гуся моей упряжки. Углублённый в научные размышления, я заметил свою оплошность лишь тогда, когда этот роковой гусь, по примеру его двадцати пяти собратьев по перу, соскользнул в мои дрогнувшие руки. Некому стало нести меня на своих крыльях, и я камнем полетел на далёкую Землю.

Хорошо ещё, что я, по настоянию моей доброй матушки, захватил с собой в дорогу зонтик, на тот случай, если вдруг где-нибудь в межпланетном пространстве меня захватит дождь. Зонтик меня и спас. Ну, конечно, вы уже догадались, что он мне пригодился в качестве парашюта.

Прошло немало времени, прежде чем я решился возобновить свою попытку. На этот раз я полетел уже не на старомодных гусях, а на ракетном двигателе. Он был очень удобно прикреплён к моей спине на манер ранца. Но представьте себе моё навезенье: уже почти в самом конце пути иссякло горючее в моей ракете. И снова, как и много лет тому назад, я стая падать на Землю.

Ужасная мысль, что я могу упасть не на сушу, а в Тихий или Атлантический океан, вдали от друзей и человеческого жилья, заставила мою прирождённую изобретательность работать с утроенной энергией. Сразу же мне на ум пришла спасительная идея. Я скинул с себя пиджак, растянул его пошире и стал дуть на него, как ветер дует на парус, искусно направляя его наверх, в сторону Луны.

Хорошо, что это страшное происшествие приключилось со мной в каких-нибудь двадцати-двадцати пяти километрах от лунной поверхности. Даже моих богатырских лёгких нехватило бы надолго. В последние секунды я дул, уже напрягая остатки сил, и почти не помню, как шлёпнулся в голубые и прохладные волны одного из лунных морей. Как мне удалось впоследствии выяснить, это было знаменитое море Дождей.

К счастью, я весьма искусный пловец, иначе я, бесспорно, утонул бы. Подумать только, я упал в море на самом рассвете, а достиг берега только тогда, когда солнце уже было в зените.

Выбравшись на прибрежный песочек, я прежде всего плотно закусил, повалялся на полуденном солнышке, пока не подсохла моя одежда, и направился в ближайший лунный город.

До вечера я осматривал город, а когда в бесчисленных его окнах и витринах запылали ослепительные пожары закатных огней, в отправился развлечься в цирк.

Были гастроли одного из тех лунных цирков, чья слава докатилась даже до нашей Земли. Я говорю о цирке Архимеда, который известен любому человеку, мало-мальски интересующемуся астрономией. Цирк был переполнен. Зрители толпились во всех проходах, теснились в ложах. Многие умудрялись даже устроиться прямо на барьере арены. Словом, был полный сбор: не менее двух тысяч человек.

Я с удовольствием посмотрел оригинальную лунную цирковую программу, стараясь не обращать на себя ничьего внимания. Но представьте себе моё смущение, когда ко мне внезапно приблизился цирковой служитель и пригласил меня на арену. Оказывается, на Луне существует древний обычай: каждый приезжий должен в цирке перед всеми горожанами показать своё мастерство в подымании тяжестей и в прыжках.

Возник этот странный обычай, по-видимому, из-за особенностей лунного притяжения. Я сразу понял, что раз Луна значительно меньше Земли, то всё на Луне во много раз тяжелее, нежели на нашей планете. Достаточно сказать, что за время существования Луны только одному лунному жителю удалось перепрыгнуть через довольно низкорослую кошку, и с тех пор этот выдающийся лунный рекорд прыжка в высоту никем ещё не перекрыт. Обычный же лунный житель в состоянии перепрыгнуть всего только через котёнка Такова сила лунного притяжения!

Мне выводят котёнка: «Перепрыгните!»

– Пожалуйста! – Довольно легко перепрыгиваю и говорю: – Прошу вас, приведите мне кошку.

Все улыбаются, смеются над моей самоуверенностью, уговаривают меня отказаться от моей затеи. Я продолжаю стоять на своём. Наконец, выводят мне кошку. Весь цирк насторожился, затаил дыхание. Я разбегаюсь, прыгаю и чувствую, что чуть-чуть недопрыгнул. Тогда я с силой хватаю самого себя под мышки, подталкиваю себя вверх и под гром аплодисментов оказываюсь по ту сторону кошки. Теперь мне надлежало подымать цыплёнка. Разгорячённый успехами, я требую, чтобы мне вынесли курицу. Я хочу поднять курицу! Это невероятно, но я настаиваю, и четверо цирковых служителей, обливаясь потом и грузно ступая под непосильной тяжестью, выносят на арену курицу, весящую не меньше килограмма! Я засучиваю рукава, хватаю курицу с носилок и могучим рывком взмётываю её высоко над своей головой!

Невозможно передать, что делалось в цирке. Казалось, он вот-вот рухнет от бури рукоплесканий. Но буря превратилась а настоящий ураган, когда на арену вышел сам лунный король и торжественно объявил, что чемпион Луны по прыжкам и подыманию тяжестей Фаддей Балакирев получает а жёны любимую дочь короля, прекрасную принцессу Костаруру.

А надо вам доложить: принцесса эта дала зарок, что выйдет замуж только за того, кто станет чемпионом Луны по прыжкам и подыманию тяжестей. Она дала свой дурацкий зарок пятнадцати лет от роду и сорок шесть лет после этого тщетно прождала чемпиона. Можете себе представить, какое возмущение вызвал мой решительный отказ жениться на этой шестидесятилетней красавице.

– Лучше смерть! – воскликнул я и со всех ног побежал вон из цирка. За мною в погоню с диким рёвом бросилась толпа. А цирковые служители стали тем временем разводить огромный костёр, на котором по лунным законам полагается сжигать всякого, кто оскорбит королевскую семью.

Я отличный бегун, но на этот раз я превзошёл самого себя. Два с половиной часа я бежал со скоростью, не меньшей, чем сто двадцать пять метров в час. Учтите проклятое лунное притяжение, и вы поймёте, что я, спасаясь от моих преследователей, поставил рекорд по бегу на дальние расстояния. Я понимал, что единственное моё спасение – покинуть Луну, и как можно скорее!

Страшно подумать, чем кончилось бы для меня это происшествия, ясли бы приключилась оно во время полнолуния.

Но счастье и на этот раз не покинуло меня. Луна была на ущербе, от неё оставался только тонкий серп. Уже из последних сил я добежал до самого края, до самого острия лунного серпа, зажмурил глаза, спрыгнул и, спустя пять с половиной суток, голодный, не счастливый шлёпнулся в огромный снежный сугроб неподалёку от города Можайска.

С тех пор я на Луну ни ногой.

КАК СЕЙЧАС, помню, бродил я как-то в июле по дощатой пристани Архангельского порта и с завистью поглядывал на пассажиров ледокольного парохода «Балык». Судно уходило на Землю Франца-Иосифа. Оттуда прямым курсом на север, мимо Чукотки, Таманского полуострова и Земли Санникова, оно должно было пробиваться к полюсу. Заманчивый маршрут!

Но все мои попытки попасть на «Балык» ни к чему не привели: мест не было.

Я решил устроиться «зайцем». Меня обнаружили в угольном бункере только тогда, когда мы уже покинули устье Западной Двины, миновали горло Белого моря и вышли в более северные и потому более холодные воды Баренцева моря. Высадить меня было некуда. Капитан приказал мне помогать матросам в бункеровке угля и не попадаться ему на глаза. По-видимому, в глубине души он не очень-то гневался. Ему понравилась моя настойчивость. Кроме того, он верил в приметы: «заяц», обнаруженный в открытом море, будто бы приносит удачу мореплавателям.

Однако не успели мы выйти на траверз южных островов Земли Франца-Иосифа, кок «Балык» на полном ходу налетел на подводный коралловый риф и через минуту со всем своим экипажем и пассажирами пошёл ко дну. Вот и верь после этого приметам! А мне, как бы в наказанье за незаконный проезд, суждено было трое суток носиться по воле студёных и высоких океанских волн, изнемогая от холода, жажды и голода. Был конец июля, когда в этих широтах Арктики свирепствовала страшная изотерма, родная сестра знаменитых каспийских тайфунов. Не знаю, как вам, дорогие читатели, но мне не приходилось встречать на своём веку человека, которого трое суток швыряла бы с волны на волну тринадцатибальная изотерма и который остался бы после этого жив. Да и я бы не выдержал, если бы на исходе третьих суток милосердная волна не выбросила меня на берег.

Когда я пришёл в себя, над моей головой полыхало великолепное северное сияние. Однако на меня оно не произвело особенно сильного впечатления, потому что ещё в детстве, живя со своим батюшкой в Антарктике, я вдоволь насмотрелся на северные сияния. Кроме того, мне страшно хотелось есть. Я с трудом дождался рассвета, чтобы пойти разыскать ближайший птичий базар, приобрести на нём курицу, гуся или, на худой конец, десяток яиц и подкрепить свои силы.

Два дня потратил я на то, чтобы обойти весь остров. Два раза восходило солнца, и дважды закатывалось оно за неприветливый пустынный горизонт, прежде чем я окончательно убедился, что поиски мои напрасны. Да и какой чудак стал бы устраивать птичий базар на острове, кишевшем птицей! Имей я под рукой палку, мне ничего не стоило бы добыть сколько угодно дичи. Но палок на этом острове не было. Тщетно пытался я звать на помощь. Людей на нём тоже не было. Только раз мне показалось, будто я вижу вдали человеческие фигуры, бродящие вразвалочку. Но не успел я приблизиться к ним и на пятьсот шагов, как они взмахнули крыльями и улетели. Увы, это были не люди, а пингвины.

Наконец, я понял, что избавился от гибели в морских пучинах лишь для того, чтобы погибнуть от голода. Оставаться на этом острове было безумием. Недолго думая, я бросился в воду, чтобы вплавь добраться до соседнего островка, который виднелся километрах в пяти-шести от меня.

Я плыл быстро, но осторожно, опасаясь привлечь к себе внимание крокодилов и айсбергов, нежившихся в отдалении под лучами восходящего дневного светила. Вдруг метрах в восьмистах я увидел волшебную картину: четыре продолговатые, холмистые, ослепительно блестящие острова. Казалось, они состоят из цельного перламутра. Над ними вздымались на воздух высокие фонтаны воды, которые играли на солнце всеми цветами радуги.

Почему-то мне пришло на ум, что именно не этих сверкающих островах меня ждёт спасение, и я поплыл к ним с удвоенной энергией. Вскоре я нащупал колыхавшиеся а воде длинные и очень крепкие водоросли. Но когда я подплыл к самому основанию того, что я принимая ха водоросли, я с ужасом увидал, что они растут на бревноподобном рыле огромного кита. Эти сверкающие перламутровые острова оказались самыми заурядными гренландскими китами, перламутр – китовой чешуёй, а водоросли – китовым усом!

«Лучше утонуть, чем быть проглоченным этой чудовищной рыбиной!» – сказал я себе, быстро свернул в сторону и стал тонуть километрах в полутора.

Мне не раз приходилось тонуть. И каждый раз, захлёбываясь, я помимо своей воли раскрывал рот, хотя твёрдо убеждён, что делать этого не следует. Но на этот раз мне повезло. Втянув в себя немного противной солёной морской воды, я неожиданно почувствовал у себя во рту что-то очень вкусное, сытное и питательное. Я снова и снова втягивал в себя воду, а с нею и ниспосланную мне судьбой таинственную пищу. Вскоре я был сыт по горло и полон сил. Знаете, что меня спасло! Китовая икра! Море вокруг меня было на много километров покрыто густой пеленой жёлтых китовых икринок. И, скажу по совести, мне по сей дань смешно думать, что из таких крошечных икринок вырастают а конце концов громадные киты – величайшие из рыб.

Основательно подкрепившись и набив карманы икрой про запас, я без особых приключений доплыл до ближайшего острова, куда через два месяца, уже в начале октября, за мною пришёл знаменитый корабль «Эскимо».

ЛЕТ двадцать пять тому назад был я проездом в Швейцарии, в старинной её столице – Ливорно. Двести семьдесят восемь километров отделяли меня от польско-швейцарской границы. В Варшаве меня ждали важные и срочные дела. Но ехать с пересадками мне не хотелось. А поезд прямого сообщения Ливорно-Лондон-Варшава отправлялся только утром следующего дня в пятом часу. Я скучал в гостинице, когда мой взгляд случайно упал на высившуюся в отдалении белоснежную вершину Гауризанкара. Это самая, высокая гора Альпийского хребта да и всего мира.

Из крупных гор нашей планеты Гауризанкар – единственная, на которую я ещё ни разу не взбирался. Чтобы скоротать время, остающееся до отхода поезда, я решил совершить восхождение на Гауризанкар. А надо вам сказать, что к беспечным альпинистам меня причислить нельзя. Я привык всё рассчитывать заранее, предусматривать и проверять.

Прежде всего я обратился к справочнику, чтобы точно установить высоту горы. Высота её – четырнадцать тысяч семьсот двадцать два метра и сорок пять сантиметров. Обычный мой шаг – четыре с половиной километра в час. Значит, мне предстоит подниматься около трёх часов и пятнадцати минут. На долю всяких непредвиденных случайностей я прибавил ещё три четверти часа. Следовательно, если я начну подъём ровно в пять часов вечера, то не позже девяти буду у цели. К этому времени стемнеет, спускаться придётся в темноте. Беру с собой карманный фонарик с тремя запасными батарейками. Гора в это время года покрыта снегом и льдом, будет скользко. Беру чемодан с песком, чтобы посыпать перед собой дорогу.

Казалось, я предусмотрел всё, что только возможно предусмотреть. Но мой подъём на Гауризанкар затянулся до половины одиннадцатого.

Никогда ещё мне не дышалось так легко, как на вершине этой могучей горы. Над моей головой раскинулся прекрасный тёмно-синий небосвод, усеянный мириадами звёзд, среди которых кротко мерцал нежный серп моей любимой звезды Венеры. Справа от Гауризанкара глубоко внизу темнели альпийские луга на вершине невысокой, но довольно известной среди альпинистов горы Эверест. Вдали, у самого горизонта, чуть поблёскивала узкая полоска Кильского канала. Изредка снизу, из Ливорно, доносились приглушённые звуки оркестра. Была прелестная ночь, но любоваться ею я не имел времени: мой поезд отправлялся в четыре двадцать утра. Приходилось, скрепя сердце, отправляться в обратный путь.

Я начал бегать вокруг дерева, как затравленная мышь. Эдельвейс, конечно, за мной. А у меня, ко всему прочему, чемодан в руках. В чемодане песок, припасённый мной для спуска. Так я и бегу – с чемоданом. Проходит десять минут, пятнадцать, полчаса, час… Ещё немного, и я совсем выбьюсь из сил. Тогда всё пропало.

И вдруг я спотыкаюсь обо что-то невидимое под снегом: не то о толстый канат, не то о пожарную кишку. Ба! Да ведь это земной меридиан, проходящий как раз через вершину Гауризанкара! Теперь я спасён! Вы никогда не угадаете, что я придумал! Я голыми руками раскапываю меридиан, пружинящий, словно тетива огромного лука, спокойно жду, пока ко мне приблизится мой страшный преследователь, и опускаю на него меридиан. Меридиан прихлопывает эдельвейса, как мышеловка крысу.

Теперь можно отправляться в обратный путь. Однако уже стемнело. Не заметишь, как оступишься и рухнешь в пропасть. Но не ждать же мне здесь рассвета! Я хватаюсь за меридиан, и начинаю осторожно спускаться по нему, как по канату. Это был очень тяжёлый спуск, и кто знает, удалось ли бы мне выдержать новое испытание, если бы меридиан не пересекался земными параллелями. На параллелях я садился, отдыхал несколько минут и снова продолжал свой необычный путь.

Такой способ передвижения – на руках вниз по меридиану – отнимает не только много сил, но и много времени. Прошёл час, два, три, а я не проделал ещё и половины пути. Я опаздывал на поезд!

Эта мысль тревожила меня, мешала следить за меридианом. Короче говоря, я не заметил, как вдруг сорвался и стремглав покатился в пропасть по крутому склону горы.

Подумав, я понял, что причина моего падения была в высшей степени простая. Присмотритесь на карте или на глобусе к Гауризанкару. В том месте, где через гору проходит надпись «Альпы», точнее, там, где напечатана буква «ь», меридиан прерывается на всю ширину этой буквы. А я тогда об этом перерыве позабыл и потому сорвался и покатился вниз по склону.

Страшно подумать, что сталось бы со мною, если бы накануне в этих местах не выпал обильный снег. Снег спас меня. Спас и от гибели и от опоздания.

Не прошло и пяти секунд, как я очутился внутри огромного, быстро растущего снежного кома – внутри снежной лавины. Теперь я уже совершенно успокоился. Здесь мне было и мягко и удобно. А главное, зная скорость падения тел, я не сомневался, что через несколько минут окажусь у подножия Гауризанкара.

Но минуты сменяются минутами, а моя, лавина и не думает останавливаться. Знай себе, мчится да мчится куда-то со всё возрастающей скоростью. Я успел уже вздремнуть, проснуться, снова вздремнуть и снова проснуться, а лавина всё ещё продолжала катиться, подпрыгивая на ухабах. Мною снова стало овладевать беспокойство: как бы меня не занесло бог весть куда! Ведь мне во что бы то ни стало нужно быть в Варшаве сегодня же.

Вдруг страшный удар! Стук, треск, грохот! Моя лавина разваливается, и я на какой-то большой площади. Серые, хмурые высокие дома, серые, хмурые люди в сером и хмуром тумане. Паровозные гудки. Оказывается, напрасно было моё беспокойство: в лавине я обогнал свой поезд. Я (был на вокзальной лондонской площади в то время, когда поезд прямого сообщения Ливорно-Лондон-Варшава ещё только пересекал англо-швейцарскую границу километрах в восьми северней того места, где Дунай впадает в Ирландское море.

Я – не писатель. Никогда им не был и в мыслях даже не имел когда-нибудь им стать.

Но друзья мои – давнишние слушатели этих правдивых историй – уговорили меня изложить на бумаге некоторые, наиболее удивительные из пережитых мною приключений. По совести говоря, я не привык коротать часы в обществе чернильницы и стопки бумаги. То ли дело опасные путешествия, головокружительные похождения в межзвездных и подводных безднах, в таинственных и грозных недрах нашей славной старушки Земли.

Но, увы, годы мои уже не те. Ревматизм и одышка давно сделали меня домоседом. Последнее мое сколько-нибудь стоящее приключение (имею в виду то, что я пережил во время путешествия верхом на страусе) насчитывает больше двадцати лет давности. А ведь мне и тогда уже было далеко за пятьдесят. Нет, видно, и впрямь пора приниматься за воспоминания.

Однако только я, наконец, взялся за перо, как меня не на шутку стало мучить опасение: как бы ненароком не перепутать последовательность событий, или географические названия, или еще какие-нибудь немаловажные подробности.

А это для меня страшней тайфуна, солнечного удара, акулы, да что там акулы! – страшнее двадцати тысяч бенгальских тигров и евфратов.

Надо вам сказать, дорогие читатели, что среди тех, кто знает меня близко, никогда не возникало никаких сомнений в моей правдивости. Раз Фаддей Иваныч сказал (меня зовут Фаддей Иваныч), – и проверять нечего. Кем поведана из ряда вон выходящая история? Самим Балакиревым? (Моя фамилия Балакирев). Значит, глупо пускаться по ее поводу в какие бы то ни было споры.

Итак, приступая к опубликованию своих записок, я обеспокоен лишь тем, что кое-где могут быть перепутаны кое-какие подробности моих приключений. Взять, к примеру, историю, которую мне пришлось пережить во время неожиданной встречи с дикой лошадью Пржевальского. Вертится у меня все время на языке при этом слово «Тимбукту». Ну, помню: имеет какое-то отношение к этой истории Тимбукту. А что такое Тимбукту, хоть убей, не могу вспомнить. То ли это такая порода птиц, то ли – вид ветра, то ли – кушанье какое. А не исключено, что так называется опасное пресмыкающееся вроде скорпиона или зебры.

И так, к сожалению, у меня получалось в каждом рассказе. Поэтому когда я, отдохнув от несвойственных моей натуре писательских трудов, совсем недавно снова от корки до корки спокойно, на свежую голову, прочел все мои записки, я снова расстроился. Мною снова овладело опасение, как бы на старости лет не прослыть лгуном, и я наотрез отказался сдать рукопись в издательство: «Нет! Не согласен срамиться. Расторгайте лучше со мною договор!»

Тогда друзья накинулись на меня с утроенной силой. Но я оставался тверд, как скала, пока они не предложили решение, которое меня удовлетворило. Я согласился обнародовать свои записки в журнале «Костер» с тем, чтобы юные читатели внимательно, слово за словом и не торопясь, читали мои рассказы и посылали в редакцию замечания насчет всех ошибок в описок, которые я невольно допустил. А я уже на основе читательских поправок заново отшлифую записки и издам отдельной книжкой. Скажу прямо, я не лишен чувства благодарности. Пятерых юных читателей, которые пришлют по моим рассказам наиболее полные поправки и письма которых будут написаны наиболее грамотно и остроумно, я от себя лично отблагодарю книгой моих записок, лишь только она появится в свет.

Мне остается добавить только несколько строк. Зовут меня, как я уже вам говорил, Фаддей Иваныч Балакирев. По семейному преданию мы ведем свой род от Балакирева, прославленного шута Петра Первого, о котором (я имею в виду шута Балакирева) мой лучший друг писатель Л. И. Лагин пишет сейчас роман. Уже сын моего знаменитого пращура посвящал свои досуги путешествиям. Это он, между прочим, доказал в результате неимоверно трудной и опасной экспедиции, что Амур впадает в озеро Байкал не в Иркутске, а гораздо восточней, и что тюлени – единственные из рыб, которые плохо пережевывают пищу, почему и страдают хроническими желудочными заболеваниями. С тех пор почти все Балакиревы не только завзятые и правдивые рассказчики, но и бесстрашные естествоиспытатели и землепроходцы.

К сожалению, в одном мне очень не повезло. Внешностью своей я несколько напоминаю пресловутого враля барона Мюнхаузена. С юных лет из-за этого сходства пришлось мне пережить немало неприятных минут. Недруги – а у кого их нет! – прозвали меня Мюнхаузеном, и это имя так ко мне прилипло, что я иногда сам на него отзывался. Но я очень прошу дорогих читателей забыть об этом и никогда не называть меня больше Мюнхаузеном. Я не Мюнхаузен. Я Фаддей Иванович Балакирев. Все!

Уши мне прожужжали о жюльверновском герое:

«Ах, пятнадцатилетний капитан!.. Ах, нет восхитительнее пятнадцатилетнего капитана!.. Ах, как я завидую пятнадцатилетнему капитану!.. Ах, с каким удовольствием я бы лично познакомился с пятнадцатилетним капитаном!.. Ах, расскажите нам еще какие-нибудь подробности о пятнадцатилетием капитане!..» Тьфу! Даже слушать противно. Будто на этом великовозрастном верзиле свет клином сошелся.

А не угодно ли вам ознакомиться с рассказом о восьмилетием, да, восьмилетием капитане!

То-то же! В свое время целая часть света, – и не какая-нибудь крохотулечка, а Антарктида, – только и говорила что о беспримерных делах автора этих строк. Ибо это я, именно я и никто другой, гремел из конца в конец этого громадного материка под именем «восьмилетний капитан».

А теперь? О, слава, слава людская! Как ты быстротечна!

Ведь с тех пор не прошло еще и полных семи десятков лет, а кто сейчас не только в Европе и Азии, но даже в самой Антарктиде помнит о выдающемся дитяти-капитане знаменитого корабля «Святой Нонсенс»? Увы, трижды, четырежды увы! Никто!..

Мы покидали гавань Хара-Хото – самого оживленного города северной Антарктиды – имея на борту свыше трех тысяч килограммов лыжной мази и стеганых шнурков для ботинок.

Близость к Южному полюсу давала о себе знать нестерпимым зноем. Этот зной несколько смягчался легким ветерком, несшим нам вдогонку с далеких плантаций нежный аромат отцветающих посевов пшена и манной крупы.

Было раннее летнее июньское утро. Солнце только что показалось из-за западных зубчатых стен Хара-Хото. День обещал быть ясным, светлым и тихим, но вдруг небо покрылось зловещими черными тучами, заблистали молнии, грянули оглушительные раскаты грома, и ветер засвистел в снастях.

– Боже! – прошептал в ужасе мой обычно невозмутимый отец. – Хотел бы я ошибиться, но кажется мне, что это бриз! Мы пропали! Боцман! Свистать всех наверх!..

И действительно, не успела команда рассыпаться по реям, вантам и шпангоутам, как на корабль с ревом и грохотом налетел с берега свирепый бриз – известный бич этих широт.

В мгновенье ока он сдунул в бушующие волны Южного Ледовитого океана всех, кто находился на палубе, мостике, реях, вантах и шпангоутах, с треском вырвал и унес за борт часть надпалубных построек. Как самый легкий из всей команды я, конечно, не избег бы общей участи, если бы отец уже на лету не столкнул меня в открытый люк ближайшего трюма. Он мог бы спастись, вцепившись в фок-мачту, но предпочел погибнуть, чтобы сохранить жизнь мне.

– Прощай, сынок! – успел он крикнуть, смахивая меня в люк. – Я верю, ты оправдаешь мои надежды!..

О, добрый, мужественный и бесконечно заботливый отец! Всю жизнь я старался, поскольку это было в моих слабых силах, оправдать твои надежды. И не мне, человеку предельной скромности, судить о том, насколько я преуспел в этих стараниях.

Я очнулся в густом мраке корабельного трюма. Конечно, мне здорово повезло, что я грохнулся с такой высоты на бунты шнурков. Подумать страшно, что бы от меня осталось, если бы на их месте лежали металлические ящики с лыжной мазью.

Не сразу я пришел в себя, не сразу решил выбраться наверх, на осиротевшую палубу из своего спасительного убежища. Можете себе представить мое состояние: только что я потерял отца и в довершение всего остался один-одинешенек на большом, тяжело нагруженном корабле, потерявшем управление.

По ржавому скоб-трапу я вылез на палубу. Она выглядела печально, пустынно. Только безрадостное поскрипывание мачт нарушало непривычную тишину! Один! Один-одинешенек остался восьмилетний мальчик на судне, затерявшемся в бескрайних голубых океанских просторах.

И вот, уже близкий к отчаянию, я, к великой моей радости, вдруг заметил на баке нелепо приплясывающего кока. Сказать по совести, то, на чем он приплясывал, никак нельзя было назвать баком в полном смысле этого слова. Это был уже еле-еле полубак, даже несколько меньше полубака, потому что большую часть бака начисто снесло за борт.

Не буду врать: в других условиях я бы никак не обрадовался обществу нашего кока.

Это был на редкость жадный и злобный человек. Достаточно отметить, что из скупости он обычно передвигался на руках, головой вниз, – чтобы экономить на обуви. Приближаясь к капитану или его помощнику, он, правда, вскакивал на ноги, но, получив приказания насчет всяких кухонных дел и удалившись от начальства на приличное расстояние, он, чтобы не стаптывать подошвы ботинок, снова, становился на руки. От постоянного пребывания вниз головой лицо его, и без того далекое от приятности, наливалось кровью и становилось цвета сырой говядины, а круглые крысиные глазки, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

Бриз уже затих. «Святой Нонсенс» тяжело покачивался на успокоившихся волнах, и кок был счастлив: он считал себя теперь единственным хозяином корабля и его груза. Меня он, конечно, серьезно в расчет не принимал. В любой момент ему ничего не стоило выбросить меня за борт на съедение акулам и полипам, которыми буквально кишели негостеприимные воды этих высоких широт. Но кок не хотел рисковать – он ничего не смыслил в управлении кораблем. А я – и он это отлично знал – уже с пятилетнего возраста недурно для своих лет разбирался в кораблевождении и, особенно, в штурманском деле.

Впервые предстояло мне самостоятельно применить свои знания на практике. Признаться, я несколько робел. Но делать было нечего. Рассчитывать приходилось только на собственные силы.

Однако и куда более опытному штурману трудно обходиться без навигационных карт. А все карты вместе со штурманской рубкой унесло в океан проклятым бризом. Было отчего прийти в отчаяние, и все же я не отчаивался. Я обшарил сверху до низу все помещения «Святого Нонсенса», забирался в самые немыслимые и труднодоступные уголки, и в конце концов труды мои увенчались успехом. Правда, неполным. В трюме, в самой глубине узкого и ржавого чугунного клотика, мне удалось раскопать помятую и изрядно отсыревшую карту Южной Америки. А наш путь лежал к западным берегам Африки. Но на нет, как говорится, и суда нет. Пришлось пользоваться картой Южной Америки, утешаясь тем, что часть Нового света своими очертаниями все же несколько напоминает Африку.

Потянулись дни однообразные, невеселые, полные трудов и забот. Только, бывало, закрепишь паруса на бушприте, как с душу выматывающим шорохом начинают расползаться узлы, с таким трудом затянутые мною на реях шпангоутов. Поправишь снасти на шпангоутах, – беги со всех ног в камбуз, потому что корабль успел свернуть с курса. А кок ничем помочь не мог да и не хотел. С утра до вечера он щелкал в кают-компании на счетах – подсчитывал, сколько он выручит, распродав в свою пользу грузы «Святого Нонсенса». Только время от времени, устав от непривычной возни с цифрами, он не торопясь поднимался на палубу и искоса кидал на меня взгляды, не обещавшие ничего хорошего.

На восемнадцатые сутки показалась Африка, на девятнадцатые «Святой Нонсенс» вошел в устье Голубого Нила по одному из многих его рукавов, и мы распростились с бурным Атлантическим океаном. Стремительные воды великой реки понесли корабль на север, туда, где по моим расчетам раскинулась цель нашего долгого пути – Абиссиния.

Но теперь, когда мы были уже почти у самой цели, мне надо было особенно востро держать ухо. Негодяй кок, видимо, решил, что теперь он уже может обойтись без меня. Еще накануне, во время мертвого часа я избежал верной смерти только потому, что догадался посыпать нюхательным табаком коридор, ведущий в мою каюту. Кок осторожно почти бесшумно, переставляя руки, совсем было приблизился к дверям моей каюты. Я даже расслышал его тяжелое сопенье. Но так как его голова при передвижении на руках почти касалась пола, то кок не заметил, как втянул в свои широченные ноздри изрядную порцию табаку, расчихался на весь коридор и с тихими проклятиями убрался восвояси. Открыто нападать на меня он все-таки опасался.

Прошло еще два дня, и мы были уже почти у цели. И тут я убедился, что расчеты меня подвели. Вместо Абиссинии, где я надеялся найти друзей моего покойного отца, Голубой Нил принес нас в Эфиопию. Было от чего растеряться и более опытному человеку, нежели восьмилетний капитан.

Кок не преминул воспользоваться моим замешательством. Он с грохотом вскочил с рук на ноги и кинулся на меня с остро отточенным кухонным ножом.

Вот когда я был действительно на волосок от гибели! И спасло меня только знание психологии этого подлого скупердяя.

– Пожалей свои подметки! – вскричал я, замахав руками. – Ты их стопчешь!

Прежде чем до сознания кока дошла вся нелепость моих слов в данной обстановке, он машинально попытался снова встать на руки. Как раз в это время в борт ударила сильная волна, судно накренилось, и негодяй скатился за борт прямо в зубы кайману, который вот уже вторые сутки как будто специально дежурил у этого борта.

Теперь я мог спокойно и уверенно вести свой корабль в столицу Эфиопии – Аддис-Абебу. Там я довольно выгодно обменял груз «Святого Нонсенса» на вентиляторы и купальные костюмы, в которых семьдесят лет тому назад особенно остро нуждалось население Антарктиды. Дня три я потратил на то, чтобы набрать из опытных аддисабебских моряков команду, и через месяц без особых приключений вернулся в Антарктиду.

Весь Хара-Хото, от мала до велика, высыпал встречать меня на набережную, разукрашенную флагами и живыми цветами, а нужно учесть, что в это время года (конец июля – начало августа) цветы в Антарктиде – большая редкость. Гремели десятки оркестров. Тысячи голосов кричали: «Да здравствует восьмилетний капитан!.. Да здравствует краса и гордость харахотских моряков Фаддей Балакирев!»

Но вы даже приблизительно не можете себе представить восторг, охвативший местных старых морских волков, когда они узнали, что весь огромный путь из Аддис-Абебы и обратно я проделал, ориентируясь по карте Южной Америки.

Эта карта по сей день висит под стеклом на стене моей комнаты. Красивым инфракрасным пунктиром на ней нанесена трасса этого похода.

Я часто поглядываю на эту немую свидетельницу моего удивительного приключения, и размышления о суетности и непостоянности славы человеческой навевают на меня легкую и вполне простительную печаль.

Знаете ли вы, что Монблан высочайшая в мире гора? И что именно с Монбланом связано одно из самых головокружительных моих приключений?

Случилось это много лет тому назад. Я еще тогда был завзятым альпинистом и, скажем без ложной скромности, был далеко не последним человеком среди любителей этого увлекательнейшего, хотя и не лишенного опасности спорта. Особенно прогремело мое имя, когда я, по сей день единственный из альпинистов, вскарабкался на острую, как отточенный карандаш, вершину знаменитой горы Куросиво. Говорят, что эта Куросиво как-то влияет на климат всей южной Японии. Каким образом? Этого я не берусь сказать. Лично я никогда на Японском полуострове не бывал и терпеть не могу говорить о том, чего я не знаю самым доскональным образом. Как бы то ни было, но именно после моего восхождения на Куросиво я был заочно избран почетным членом Лондонского географического общества.

Вскоре меня пригласили в столицу Великобритании для торжественной церемонии вручения почетного диплома и малой золотой медали. Как сейчас помню, отправился я в Лондон экспрессом прямого сообщения Москва – Лондон.

В начале восьмого часа утра наш поезд прибыл в Женеву. Здесь нам неожиданно пришлось задержаться на двенадцать часов: на перегоне Париж – Лондон бураном замело пути.

Что делать? На что убить целый день вынужденного простоя?

Взгляд мой упал на гору, высившуюся невдалеке в сумрачном зимнем тумане. Я хорошенечко присмотрелся и увидел, что это – Монблан, одна из немногих гор, на которые еще не ступала моя нога. Ну, значит, мы, дорогой Фаддей Иваныч, и пройдемся на этот самый Монблан и тем самым с пользой употребим время, предоставленное нам снежными заносами.

Так решил я, и тут же, как человек, начисто лишенный легкомыслия, занялся расчетами, чтобы не отстать от поезда.

А расчет был простой: 1. Высота Монблана, насколько мне помнится, равна 8880 метрам. Берем для ровного счета девять тысяч метров. Ладно – десять тысяч метров! 2. Обычно я хожу со скоростью четыре километра в час. В данном случае мне придется идти не по ровной местности, а в гору. Время зимнее. Снег. Скользко. Кладем для верности всего два километра в час. 3. Мне предстоит сделать вверх и вниз двадцать километров. Делим двадцать на два и получаем, что на весь этот путь мне потребуется от силы десять часов. Таким образом, у меня остается еще два часа про запас. Все в порядке.

Нет, не в порядке. Возникает проблема кошек. Вы, может быть, заметили, что все альпинисты при восхождении на горные вершины почему-то не пускаются в поход, не обеспечив себя кошками, каждый двумя, не более и не менее. В чем тут дело, я так толком и не дознался. Скорее всего это связано с какими-то древними суевериями. Ведь, к сожалению, приходится признать, что некоторые спортсмены и по сей день придерживаются нелепейших суеверий. А может быть, кошки создают видимость уюта, мурлыканьем своим, что ли, облегчая тяжелый труд восхождения. Во всяком случае я не собирался нарушать милую традицию моих товарищей по спорту.

Но где же мне в такой спешке достать кошек?

Своих я оставил в Москве на попечении соседских ребятишек.

Пришлось использовать все свое незаурядное красноречие, чтобы выклянчить у ближайшего путевого сторожа двух довольно невзрачных кошек.

Они-то, как вы увидите в дальнейшем, чуть меня и не погубили.

Шел девятый час утра, когда я, наспех позавтракав и набрав в свой рюкзак килограммов двадцать хорошего речного песка, взял под мышки обеих кошек и бодро начал свой подъем на Монблан.

Достойно сожаления, что никто из альпинистов, кроме меня, не додумался до такого прекрасного средства, как посыпать скользкие склоны гор самым обыкновенным песком. Дворники это проделывают уже многие годы на тротуарах всех мало-мальски приличных населенных пунктов. На горах дворников нет? Правильно. Значит, каждый альпинист должен сам себе быть дворником.

Оставляя за собой ярко-рыжий песчаный след, я не за пять, а за три с половиной часа проделал нелегкий путь до вершины. Правда, не плохое время? Я с наслаждением окинул взором величественную картину горной страны, окружавшей меня. Младший брат Монблана – Эверест казался отсюда совсем рядом, но я прекрасно понимал, что это только оптический обман: до Эвереста было не меньше шестидесяти – шестидесяти двух километров. Высоко-высоко надо мною парили два огромных горных орла. А как легко дышится на высоте почти девяти тысяч метров! Словом, все было замечательно. И я бы, пожалуй, рискнул отдохнуть на вершине с полчасика, если бы не кошки. Им, представьте себе, вдруг захотелось мяукать. И только они размяукались, я услышал позади себя чье-то глухое и весьма неприятное урчание. Оборачиваюсь и чувствую, как у меня под шапкой зашевелились волосы: прямо на меня, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу, шел матерый медведище килограммчиков этак на пятьсот весом.

Мне не стыдно признаться, что я кинулся улепетывать от него, словно заяц. Но куда бежать? Медведь не оставлял мне времени, чтобы посыпать спуск песочком, а по не посыпанному песком склону Монблана бежать стремглав вниз – слуга покорный! И не заметишь, как сорвешься и полетишь в пропасть.

Стал я бегать, точно заводной, вокруг вершины Монблана.

Представляю себе, как я выглядел со стороны, с кошками под мышками, с полупустым рюкзаком, болтающимся за спиной. Сейчас я не могу вспомнить об этом без улыбки.

Но тогда, поверьте, мне было не до смеха. А тут еще эти омерзительные кошки, которые со страху стали царапаться и при этом выли с такой силой, что их было слышно километров на двадцать в округе. И как раз по их вою медведь снова нападал на мой след каждый раз, когда он временно терял меня из виду.

Побегали мы таким манером десять минут, двадцать, полчаса. Батюшки, да этак я чего доброго и от поезда отстану! Сорок минут бегу, сорок пять… Все ближе и ближе чувствую за собой горячее дыхание разъяренного хищника.

Десять, восемь, пять, три шага остаются между нами! Вот она, совсем близка, страшная и неминуемая смерть!

И вдруг мои ноги нащупывают под неглубоким рыхлым снегом что-то очень напоминающее толстый канат. Земной меридиан!

Я быстро (уже из последних сил) приподнял его метра на полтора и, пропустив под него медведя, прихлопнул зверя меридианом, как крысу крысоловкой.

Медведь взвыл, захрипел и вскорости околел.

Теперь, чтобы не опоздать на поезд, следовало немедленно возвращаться в Женеву. Между тем быстро стемнело. Спускаться прежним путем можно было бы только очень медленно, и я неминуемо отстал бы от поезда.

Я спустился путем, который, насколько мне известно, никогда не используется альпинистами: по сетке, образованной пересечением меридианов и параллелей. Иногда, устав, я отдыхал, свесив ноги с параллели, как маляр на подвесной люльке.

Спуск обещал быть вполне благополучным, если бы не наступившая темнота. Во мраке я не заметил дырки, которую на географической сетке, образуемой широтами и меридианами, можно заметить на том самом месте, где напечатана буква «А» от слова «Альпы». И этот недосмотр чуть не стоил мне жизни. Я сорвался с сетки и кубарем покатился вниз.

После первых двух-трех километров от меня осталось бы только мокрое место, если бы, на мое счастье, зима в том году не была на редкость снежная. Катясь по крутым снежным склонам Монблана, я вскоре оказался внутри все растущего огромного снежного кома, который со свистом и грохотом мчался вниз. От все убыстряющегося вращения у меня в конце концов закружилась голова, и я почти потерял сознание. Во всяком случае, я долго не мог подать голоса. Это привело бы к ужасным последствиям, так как внизу, на женевском вокзале этот огромный ком так понравился, что его решили облить водой и заморозить на радость проезжающим пассажирам. Так что скорее всего я бы задохнулся внутри этого оледеневшего шара, если бы не кошки.

Не подверженные головокружениям, они орали во все свое кошачье горло. Рабочие, обливавшие водой снежный шар, вовремя остановились, осторожно разбили его и извлекли меня за какие-нибудь две-три минуты до отхода поезда. Я еле успел добежать до своего вагона.

С тех пор я видеть не могу кошек.

Еще юношей я мечтал побывать в Арктике и, если представится возможность, открыть Северный полюс. В ту пору он еще не был открыт.

Сначала я честно пытался попасть в состав какой-либо из тогдашних, крайне редких, полярных экспедиций. Год проходил за годом в хлопотах. Наконец я убедился, что только зря теряю драгоценное время. Тогда я решил действовать на собственный страх и риск и уехал в Архангельск. Несколько недель я прослонялся по его дощатым пристаням, просился хоть палубным матросом на лю-бой из пароходов, уходящих на Север, пока не понял, что ничего путного не предвидится, деньги кончаются, а отступать поздно. Оставался единственный исход: ехать в Арктику зайцем.

Улучив удобный момент, я прокрался в трюм парохода «Балык», который направлялся в Шпицберген с грузом угля для тамошнего населения.

Уже далеко в Баренцовом море меня обнаружили, да я и сам не очень скрывался: ссадить меня было некуда. Отнеслись ко мне довольно снисходительно, потому что по старинному поверью «заяц» на судне – к счастью.

Прошло еще несколько дней, и по этому суеверию был нанесен сокрушительный удар. Темной, безлунной августовской ночью «Балык» на полном ходу наскочил на гигантский планктон, раскололся пополам и мгновенно пошел ко дну, как принято в таких случаях, со всем своим экипажем. Я спасся только потому, что еще не успел оформиться в качестве члена экипажа.

Двое с половиной суток я скитался по волнам, вцепившись в обломок реи, покуда меня не выбросило на берег одного из многочисленных островов архипелага Франца Иосифа. Я промок до нитки, дьявольски озяб, был голоден как десять тысяч изотерм, но полон самых радужных надежд. Кое-какие деньжата у меня еще сохранились, я их подсушил, пересчитал и бодро пошел разыскивать ближайший птичий базар.

Вот и верь после этого книгам! Сколько раз я читал о том, что острова архипелага Франца Иосифа изобилуют птичьими базарами! Но никаких признаков не только птичьего, но хоть какого-нибудь базара, даже самой захудалой торговой точки я ни на этом, ни на четырех соседних островах не обнаружил. Больше того, мне не попались не только торговые работники, но и вообще представители рода человеческого. Правда, один раз я различил в отдалении что-то похожее на человека, но на поверку это оказался самый заурядный пингвин, да и тот, завидев меня, моментально кинулся в воду и пропал.

Мне оставалось только вплавь добираться до островов, видневшихся на самом горизонте. Они привлекли меня не совсем обычной своей формой и приятным перламутровым блеском, который почему-то возбудил во мне смутные надежды на спасение.

Я плыл зажмурившись, так как соленые волны били в лицо. И вдруг мои руки ощутили в волнах что-то вьющееся, шелковистое, длинное, походившее на ощупь на очень мягкие и гибкие водоросли. Что ж, на худой конец можно и водоросли пожевать. Но представьте себе мой ужас, когда я открыл глаза и увидел, что это не водоросли, а китовые усы! А острова, к которым я с таким нечеловеческим упорством плыл, вблизи оказались, как вы уже, наверное, догадались, самыми обыкновенными китами, блиставшими на холодном арктическом солнце своей густой чешуей.

Мысль, что через мгновение я могу быть проглочен китом, удесятерила мои силы, и я стремительно поплыл прочь от этих чудовищных рыб.

Однако вскоре голод и усталость все же снова взяли свое. С каждым взмахом руки слабели, мною все больше овладевало тяжелое, мертвенное оцепенение, вялость, безразличие. Я и не заметил, как стал захлебываться, тонуть. И знаете что? Не начни я захлебываться, я бы обязательно погиб. Зато хлебнув полон рот соленой воды, я вдруг почувствовал, что вместе с нею мне в рот попало что-то очень вкусное и питательное. Это была известная всем гурманам китовая икра. Я был спасен. Я вынырнул на поверхность и увидел, что вся она на многие сотни квадратных метров густо покрыта миллиардами аппетитных кругленьких китовых икринок. Подумать только, что из таких крохотулечек-икринок вырастают в конце концов самые крупные животные наших дней. Но поначалу я ни о чем этом не думал, а только глотал и глотал эту икру и радовался самому процессу насыщения.

Сытый, набрав себе про запас полные карманы икры, я добрался до островов, где и был в скорости подобран аборигенами архипелага Франца Иосифа, отважными зулусами, бесстрашно пускавшимися на своих утлых, обтянутых моржовой кожей койотах далеко от родных становищ. С ними я провел долгую полярную зиму, обдумывая планы моего второго арктического похода. О том, как я его организовал и чем он закончился, я расскажу когда-нибудь в другой раз.

Бьюсь об заклад – пройдет лет десять-пятнадцать, и слетать на Луну будет не более сложно, чем в наши дни – в Сочи или на самый худой конец – в Хабаровск. Позвонит человек по телефону в кассу межпланетных путешествий, закажет себе уютное спальное местечко, билет на ближайшее представление в знаменитом лунном цирке Архимеда, сядет в ракету – и полетит без забот и тягот.

В мои годы, когда я отправлялся на Луну, было куда сложнее и опасней. Прежде всего, конечно, возникал вопрос: на чем лететь?

Пришлось мне над этим поломать голову не день и не два. Из пушки, по примеру жюльверновского Пушечного клуба? Но уже давно доказано, что при таком способе от пассажиров межпланетного снаряда осталось бы одно мокрое место сразу после выстрела, еще в стволе этого громадного орудия. Да и не по средствам мне было сооружать такие дорогостоящие приспособления. Думал я, думал и в конце концов остановился на ракетном двигателе. Надо помнить, что дело происходило еще на заре ракетостроения. Ракеты тогда были малюсенькие, заполнялись они не сложными смесями, а самым обыкновенным бензином. Так что, кроме всех прочих неудобств, и курить нельзя было во время космического перелета, из опасения в любую минуту вспыхнуть, как пакля, и сгореть без остатка. Я довольно удобно приспособил ракетный двигатель у себя на спине на манер ранца и, невзирая на слезы и упрашивания моей милой матушки, пустился в полет.

Но представьте себе мое невезенье: я не рассчитал потребности в горючем – уже почти в самом конце пути бензина не хватило. Я стал падать на Землю.

Ужасная мысль, что я могу снизиться не на сушу, а в Тихий или Атлантический океан, вдали от друзей и человеческого жилья, заставила мою прирожденную изобретательность работать с утроенной энергией. И сразу же мне пришла в голову спасительная идея. Я скинул с себя пиджак, растянул его пошире и стал изо всех сил дуть в него, как в парус, искусно направляя его вверх, в сторону Луны.

Конечно, хорошо, что это случилось со мною в каких-нибудь двадцати – двадцати пяти километрах от лунной поверхности. Даже моих богатырских легких не хватило бы надолго. В последние секунды я дул уже из самых последних сил и почти не помню, как шлепнулся в тихие и прохладные волны лунного моря. Как мне удалось впоследствии выяснить, это было знаменитое море Дождей.

К счастью, я неплохой пловец. Другой бы, пожалуй, на моем месте утонул. Подумать только, я упал в море на самом рассвете, а достиг берега только тогда, когда солнышко было в зените.

Выбравшись на прибрежный песочек, я первым делом, конечно, плотно закусил, потом повалялся на полуденном солнышке, пока не подсохла одежда, и не спеша направился в раскинувшийся неподалеку главный лунный город.

Не знаю, возможно, дело было в новизне обстановки, но тогда мне показалось, что я никогда не видел такого удивительного заката. Налюбовавшись закатом, я отправился развлечься в ближайший цирк. В ближайший, потому что в отличие от Земли на Луне цирков видимо-невидимо. Мне повезло. Я попал на гастроли одного из тех лунных цирков, чья слава докатилась до нашей земли. Я говорю о цирке Птоломея, который известен любому человеку, мало-мальски интересующемуся астрономией. Цирк был переполнен. Зрители толпились во всех проходах. Многие умудрялись устроиться прямо на барьере манежа. Словом, был полный сбор или, как говорят администраторы, – «аншлаг» – не менее двух тысяч человек.

Я уселся в одной из боковых лож, на приставном кресле, и с удовольствием смотрел непривычную для жителя Земли разнообразную программу, стараясь не обращать на себя внимания. Представьте же себе мое смущение, когда ко мне неожиданно подошел цирковой служитель и учтиво, но настойчиво пригласил на манеж. Оказывается, на Луне существует обычай, освященный веками: каждый приезжий должен в цирке перед местными горожанами показать свое мастерство в выжимании тяжестей и прыжках. Возник этот странный обычай, по-видимому, из-за особенностей лунного притяжения. Я сразу смекнул, что раз Луна значительно меньше Земли, то все на Луне во много раз тяжелее, нежели на нашей родной планете. Достаточно сказать, что за все время существования Луны только одному лунному жителю удалось с разгону перепрыгнуть через сравнительно низкорослую кошку. Обычный же лунный житель счастлив, если окажется в состоянии перепрыгнуть через двухмесячного котенка. Такова сила лунного притяжения!

Вывели и мне котенка. Я шутя перепрыгиваю через него и прошу привести мне кошку.

Все кругом начинают благодушно посмеиваться над моей самоуверенностью, уговаривают отказаться от такой безумной затеи. Я продолжаю настаивать. Наконец, выводят мне кошку – довольно крупную, чуть пониже сибирской. Весь цирк насторожился, затаил дыхание. Стало слышно, как жужжат высоко под куполом массивные лунные мухи. Я разбежался, прыгнул и, хотя не без некоторого напряжения, оказался по ту сторону кошки. Восторженные крики, возгласы «ура!», буря аплодисментов.

Теперь мне предстояло выдержать испытание по тяжелой атлетике – с рывка поднять цыпленка весом от двухсот (для легковесов) до двухсот пятидесяти пяти граммов (для тяжеловесов). Затем, разгоряченный успехом, я требую чтобы мне подали курицу. Я хочу поднять курицу! Это невероятно, фантастично, но я настаиваю на своем, и четверо цирковых служителей, грузно ступая под непосильной ношей, выносят на носилках курицу, которая весит не более и не менее как один килограмм четыреста тридцать два грамма! Я засучиваю рукава, хватаю курицу прямо с носилок и могучим рывком взметаю ее высоко над своей головой.

Невозможно передать, что творилось в цирке. Казалось, он вот-вот рухнет от бури рукоплесканий. Но эта буря превратилась в настоящий ураган, когда на арену вышел сам мэр города и торжественно объявил, что новый чемпион Луны по прыжкам и поднятию тяжестей Фаддей Балакирев награждается орденом Кота и Курицы первой степени и пожизненной почетной должностью главного билетера всех лунных цирков. На Луне это вторая по значению должность после председателя кабинета министров.

Как в высшей степени скромный человек, я стал отказываться от этой высокой чести, ссылаясь на то, что собираюсь в скорости покинуть Луну.

– Покинуть Луну?! – возмущенно заорали две с лишним тысячи глоток, – Какая дерзость! Мы не позволим!.. Мы не можем разбрасываться такими выдающимися мастерами спорта! Хватайте его! Вяжите его! В тюрьму этого проходимца!..

– Лучше смерть, чем оставаться всю жизнь на чужой планете! – крикнул я в ответ и бросился что есть силы бежать. За мною с диким ревом ринулись в погоню те самые зрители, которые только что готовы были вознести меня до небес. А цирковые служители стали тем временем разводить огромный костер, на котором по местным законам полагалось сжигать всякого, кто осмелится отказаться от должности главного билетера лунных цирков или его первого помощника.

Я неплохой бегун, но на сей раз я превзошел себя. Я понимал, что единственное мое спасение – это как можно скорее покинуть Луну.

Страшно подумать, чем бы вся эта неприятная история для меня кончилась, если бы она произошла во время полнолуния. Но удача и на сей раз сопутствовала мне. Луна была на ущербе, от нее оставался только тоненький серп. Уже из последних сил я добежал до самого острия лунного серпа, зажмурил глаза, спрыгнул в мрачную бездну и, спустя шесть с половиной суток, усталый, голодный и счастливый со свистом прорезал родные земные тучи и шлепнулся в огромный снежный сугроб неподалеку от северо-западной окраины города Можайска.

Кто из нас в детстве не мечтал о собственной, пусть хоть небольшой, подводной лодке? Лавры капитана Немо не давали нам покоя. Но очень скоро мы начинали понимать, что только такой фантастический богач, как этот герой Жюля Верна, мог приобрести себе подводный корабль.

Я помню, каким страшным разочарованием для меня было то, что подводная лодка фабричного производства мне не по карману и никогда по карману не будет.

Другие, не такие упорные, как я, возможно, отказались бы от своей мечты и стали бы мечтать о чем-либо более доступном, вроде коньков или велосипеда. Но я с малых лет отличался редкой настойчивостью: нет денег на покупку подлодки, что ж, буду исподволь работать над изготовлением самодельной.

К двадцатому году своей жизни мне удалось-таки собрать себе небольшую, но достаточно прочную подводную лодку из железного утиля. Она была не бог весть как красива, но, в конце концов, под водой ее могли видеть только осьминоги, морские окуни, кильки, шпроты и тому подобные рыбы, а их мнение меня волновало в самую последнюю очередь.

Я назвал свою лодку «Белуха» (я очень люблю эту рыбу в любом виде, кроме сырого), набрал команду из трех человек и как-то под вечер скромно, безо всякой шумихи, которую я терпеть не могу, мы вышли на «Белухе» из Кутаисского порта в открытое море, держа курс на вест-норд-вест.

Гданьск и Данциг мы миновали еще ночью. Утром мы обогнули сначала Старую Зеландию, а потом Новую, которая была вся в строительных лесах, весь день шли в виду Баффиновой земли и Бретани, вошли в Па-де-Кале, зарядили аккумуляторы и ушли под воду.

И вот глубиномер показывает тысячу метров, две тысячи, три, четыре, восемь, десять, тринадцать тысяч шестьсот семьдесят метров!

Благоразумие требовало прекратить погружение – для самодельной, да еще впервые вышедшей в поход, лодки это была вполне приличная глубина. Да и вообще никогда не следует гоняться за рекордом ради рекорда.

Но тогда, в те далекие годы, я был еще очень легкомыслен и глупо самоуверен.

Я даже не могу оправдаться тем, что мне никто не указал на опасность дальнейшего погружения. Боцман Кутерьмин – мой старый друг и спутник во многих моих опаснейших приключениях – прямо сказал:

– Капитан! (Во время исполнения служебных обязанностей он держался со мной официально.) Капитан! Не стоит рисковать. Для первого раза нам бы за глаза хватило и десяти тысяч метров глубины.

– Трусишь? – усмехнулся я и тут же пожалел о сказанном. Это были очень грубые и несправедливые слова. Не было у меня когда-либо товарища храбрее Кости Кутерьмина.

– Если бы вы не были моим капитаном, – прохрипел Кутерьмин, и лицо его налилось кровью, – я бы…

Но дисциплина была для него важнее всего. Он замолк, и только ожесточение, с которым он швырял уголь в топку, свидетельствовало о том, как глубоко он был оскорблен моей репликой.

Вместо того чтобы призадуматься над словами этого опытнейшего подводника и преданнейшего друга, вместо того чтобы, кроме всего прочего, попросить у него извинения, я повел лодку на дальнейшее погружение.

Четырнадцать тысяч метров!.. Пятнадцать тысяч!.. Восемнадцать тысяч!.. Девятнадцать тысяч восемьсот метров!..

– Может быть, все-таки хватит, капитан? – снова спросил меня Кутерьмин. – Так глубоко, насколько мне известно, не опускалась еще ни.

Он не успел договорить. Страшный удар потряс нашу лодку от киля до ходового мостика. Погасло электричество. Посыпались на палубу осколки зеркал, абажуры, стаканы и приборы. С грохотом свалились со своих крючьев ведра, и в центральный отсек с тихим, но особенно зловещим в наступившей темноте журчанием стали просачиваться ручейки забортной воды.

Случилось самое страшное, что только может случиться с погрузившейся подлодкой, – мы со всего хода наткнулись на какую-то подводную скалу. Как уже потом выяснили, это была одна из второстепенных вершин подводного хребта, названного впоследствии хребтом Фаддея Балакирева. Моя бы воля, я назвал бы его хребтом имени Константина Кутерьмина.

– К помпам! – скомандовал я, сразу оценив весь ужас нашего положения.

Увы! Мы ударились о скалу с такой силой, что помпы безнадежно вышли из строя.

Что делать?

Еще несколько минут, и нас зальет водой.

– Плиту! – крикнул я тогда что есть силы. – Кутерьмин! Сейчас не время для обид! Растапливайте плиту, или мы захлебнемся, как мыши в ведре!

Этот старый морской волк понял меня с полуслова.

Замысел был хотя и прост, но не совсем обычен.

Раз воду нельзя откачивать за борт, единственное, что нам оставалось, – это испарять ее насколько возможно.

В мгновение ока Кутерьмин растопил плиту в нашем крошечном камбузе, раздал мне и обоим матросам ведра, и, пока мы лихорадочно черпали воду всеми наличными ведрами и ставили их на пышущую жаром плиту, Кутерьмин швырял в топку лопатой уголь из бункера, который, к нашему счастью, еще не успело затопить.

Нас было слишком мало, чтобы испарить всю воду, поступившую из-за борта. Единственное, что нам удавалось ценой поистине нечеловеческих усилий, – это держать воду на уровне чуть повыше наших щиколоток.

Представьте себе хоть на минуту тесную и темную внутренность нашей лодки. Она еле освещена синеватым пламенем каменного угля и раскаленной почти добела плитой, которая вот-вот распаяется. Четыре еле различимые человеческие фигуры, задыхаясь во все густеющем горячем пару, молча и яростно борются с навалившейся смертельной опасностью.

Трое без устали, как заводные, снимали с плиты раскаленные ведра, зачерпывали плескавшуюся вокруг воду (ведра шипели, погружаясь в воду, так они были раскалены!), ставили ведра на плиту и еле успевали это проделать, как вода из вёдер испарялась, и все надо было начинать заново. А Кутерьмин без устали работал, бросая в ненасытную топку плиты все новые и новые лопаты тяжелого угля.

В этой адовой работе прошел час, другой, третий, четвертый.

По самым скромным подсчетам мы испарили за это время не меньше трех с половиной тысяч ведер, а вода все не убывала. Она даже несколько прибавилась и теперь плескалась чуть пониже наших колен.

Мы устали, как черти, мы проголодались, как волки, мы промокли, как мыши, мы работали молча, как немые.

И все же любым человеческим силам имеется предел. Все более вялыми становились наши движения, все выше и выше подымалась вода. Вот она уже поднялась выше колен. Вот мы уже наполовину в воде… Скоро конец.

И вдруг мы ощутили, как чуть заметно содрогнулась наша лодка. Потом она качнулась.

Я бросил ведра и кинулся к глубиномеру: фосфоресцирующая стрелка быстро скользила вверх – лодка стремительно поднималась. Наполненная до отказа горячим паром, она уподобилась воздушному шару.

– Продолжайте работать! – крикнул я, видя, что матросы на радостях бросили свои ведра. – Не забывайте, нам предстоит целых двадцать километров подъема!..

Это продолжалось еще около получаса. Наконец стрелка глубиномера достигла нуля.

Я кивнул Кутерьмину. Он понял меня с полуслова – надо было поскорее отдраить люк и освежить воздух.

Вода к этому времени уже была нам по грудь. Все продовольствие было безнадежно испорчено. Опасность захлебнуться сменилась не менее серьезной опасностью – умереть с голоду.

Кутерьмин вскарабкался по скоб-трапу, отдраил и откинул тяжелый чугунный люк.

В ту же секунду его выстрелило в воздух, как ядро из катапульты, – так сильно было давление пара, собравшегося в лодке за время наших спасательных работ.

Мы бросились на ходовой мостик, чтобы попытаться спасти боцмана. Я уже стал стаскивать с себя ботинки.

Но Кутерьмин, еще находясь высоко в воздухе, замахал мне руками:

– Не надо! – кричал он что есть силы. – Не над-да-а-а!.. Ошпа-а-ри-те-е-есь!

Только теперь мы обратили внимание на то, что над морем стоит густой и горячий туман. Одновременно всем нам почудилось, что где-то поблизости варится превосходная уха. «Начинаются голодные галлюцинации!» – подумал я с горечью.

Кутерьмин уже подплывал к лодке. Лицо у него было распаренное, красное, как после бани.

Он поднялся на борт, отряхнулся и первым делом скомандовал:

– Василий, ведро! Капитон, накрывай на стол!

Когда Василий принес ведро, Кутерьмин нагнулся и зачерпнул им забортной воды. Она была непривычно густая, дымилась и вкусно пахла ухой.

– Ничего удивительного, – объяснил Кутерьмин. – Мы попали в горячее течение Гольфстрим. Я в нем только слегка ошпарился. А для рыбы достаточно жарко, чтобы получилась самая настоящая уха.

– А лавровый лист? – спросил я. – Откуда посреди Атлантического океана лавровый лист?

Это оставалось для нас загадкой, покуда мы не вернулись в Кутаиси. Здесь, швартуясь у старой торговой пристани, я случайно узнал, что в том районе, где мы терпели бедствие, за день до нас пошел ко дну американский пароход, везший в Грецию, в порядке экономической помощи, пять тысяч тонн лаврового листа.

Как греки обошлись без американского лаврового листа – уму непостижимо.

У кого бы узнать, чем наш знаменитый путешественник Н. М. Пржевальский кормил свою лошадь? Второй год бьюсь над этим.

Для меня этот вопрос далеко не праздный. Дело в том, что в прошлом году, в бытность мою в Средней Азии, обратил я внимание на красивую молодую лошадку с пышной гривой и хвостом до копыт, а сама такая беленькая, какими бывают только жеребята, за которыми очень хорошо ухаживают. Я погладил ее шелковистую холку, скормил ей бутерброд с чайной колбасой и отпустил обратно в колхозное стадо. В общем, как будто ничего особенного? Представьте же себе мое удивление, когда оказалось, что это была лошадь Пржевальского!

Если учесть, что Николай Михайлович скончался в 1888 году, и даже предположить, что его лошади тогда было всего два года, сейчас, в 1958 году, ей должно быть не меньше СЕМИДЕСЯТИ ДВУХ лет! Семьдесят два года и так превосходно сохраниться!

А моя Тетка, которой я так много обязан, с трудом дотянула до двадцати восьми, хотя я ухаживал за нею по самому последнему слову ветеринарной науки. Ах, какая это была лошадь! Редкой души, поразительной выносливости и отменного ума.

Во время одного из моих путешествий она дважды спасла мне жизнь.

Как-то, тому лет шесть назад, совершал я верхом небольшую прогулку по степным раздольям Южного берега Крыма и ночью вдруг провалился в одну из самых больших угольных шахт. Добыча в ней прекратилась еще до революции, и поэтому никто ее не охранял.

Вы скажете: провалиться верхом на лошади в шахту глубиной в четыре с половиной тысячи метров и остаться целым и невредимым – невозможно.

Смотря на какой лошади.

Моя Тетка с детства была приучена падать с любой высоты обязательно на ноги, как кошка. Это спасло и ее и меня от верной гибели. Однако, не успел я еще как следует нарадоваться по поводу того, что не разбился в лепешку, как понял, что особенно радоваться, собственно говоря, нечему. Ведь мы оказались в ловушке. Кругом было темно, хоть глаз выколи, и холодно. Поистине собачий холод. Да и немудрено: попробуй спуститься в самый раз-обыкновенный подвал, – насколько в нем прохладней, чем на улице! А ведь мы очутились с Теткой не в подвале, а на дне шахты глубиной в четыре с половиной километра.

Я проплутал на своей верной лошади несколько часов по запутанному лабиринту штолен, штреков, терриконов и гезенков, и нас стал не на шутку терзать голод. Только там, на дне этой проклятой шахты, я понял глубокий смысл поговорки: «Голод не Тетка». Тетка своим бодрым ржаньем и ласковым пофыркиванием старалась поддержать во мне уверенность в скором спасении, а голод мучил нас все злее и злее.

Так в бесплодных скитаниях в густом мраке мы провели двое суток и одиннадцать с половиной часов. Признаюсь, я бы давно свалился с ног, если бы мне пришлось проделать этот адский путь пешком, а не в седле.

Но время брало свое. Я чувствовал, что силы и нервы мои уже на исходе, когда Тетка внезапно остановилась и стала лизать стену штрека. Лизнет, повернет ко мне свою умную голову и ласково фыркнет, как бы приглашая последовать ее примеру.

Я лизнул и не поверил своему языку. Лизнул еще раз, третий, четвертый, чувствуя, как с каждым разом силы мои прибывают.

Я зажег единственную оставшуюся у меня спичку и увидел, что стены штрека сверкают алебастровой белизной. Как вы уже сами, наверно, догадались, штрек был проложен в мощном пласте каменного сахара!

Мы спасены: перед нами фактически безграничные запасы вкусного, сытного и высокопитательного белкового вещества.

Но это было еще не все. Теперь мы получили первоклассный ориентир в наших печальных странствованиях.

Ведь если каменная соль откладывается в результате просачивания сквозь морское дно соленой морской воды, то каменный сахар?.. Ну, конечно же, каменный сахар откладывается в итоге просачивания сквозь речное дно сладкой речной воды. Значит, раз мы в пласте каменного сахара, следует понимать, что над нами протекает река – и не малая. От ручья много сахару не осядет.

Теперь мы уже знали, в каком направлении искать выход из нашей шахты. Надо было только держаться пласта, время от времени полизывая невидимые стены штрека, чтобы удостовериться, что мы не сбились с пути. Спустя несколько часов по довольно крутому гезенку я выехал на залитую солнцем равнину. Совсем рядом плескались голубые волны Южного Буга. Мы были где-то неподалеку от Джанкоя.

С тех пор для Тетки не было большого лакомства, чем кусок сахару. От Тетки любовь к сахару постепенно перешла и ко всем другим лошадям Средне-Русской возвышенности.

Вот какая эта была лошадь!

Итак, дорогие читатели «Костра», сегодня мы встречаемся с вами последний раз. И это вовсе не потому, что мне больше не о чем рассказать. О, нет! Я мог бы рассказать еще десятки – да что десятки! – сотни удивительнейших историй.

Но с тех пор, как я начал печатать в «Костре» свои записки, в редакцию каждый день приходят письма. Письма, в которых мне указывают на десятки грубейших ошибок. Подумайте, каково читать эти письма мне – Фаддею Ивановичу Балакиреву, самому правдивому человеку на свете! Да, я рассчитывал на помощь читателей, я знал, что в моих записках попадется одна-другая ошибка, но чтобы столько ошибок… Сначала я сердился, кидался к справочникам, листал географические атласы, и, увы, каждый раз убеждался в своей неправоте. Тогда я писал новую главу, надеясь, что теперь-то все обойдется благополучно. Но журнал выходил в свет, и повторялась старая история.

Вот поэтому, скрепя сердце, я решил больше не печатать свои записки. Пусть читатели так и не узнают о многих интереснейших происшествиях, но зато уж никто не посмеет упрекнуть меня во лжи. Разумеется, я был бы крайне несправедлив, если бы не отблагодарил достойным образом своих юных помощников. Впрочем, терпение. Скажу только по секрету, что фамилии тех, кто внимательно прочел мои записки от первой до последней строчки и прислал наиболее остроумные и правильные ответы, будут помещены в одном из номеров «Костра» за будущий год.

Ваш Ф. Балакирев.

Мальчика звали Ваня, девочку – Наташа. Они сидели на подоконнике и смотрели на улицу. За окном шумел сильный дождь.

В комнате было почти совсем темно, но Ваня не позволял зажигать огня. Ему так больше нравилось: лучше было видно, что делается на улице. А Наташе не особенно нравилось сидеть в темноте, но спорить с братом она не стала. Ей не хотелось, чтобы он называл ее трусихой. Она весной перешла во второй класс и считала себя уже довольно взрослой девочкой.

Разговор шел о мышах.

Ваня сказал:

– У нас в третьем классе, никто не боится мышей.

Наташа говорит:

– А всё-таки они противные.

Ваня говорит:

– Мало что противные! Вот поймаю мышь, схвачу за хвост и буду тебя нарочно пугать, пока не привыкнешь.

Наташа говорит:

– Скажите, пожалуйста, очень мне интересно к ним привыкать!

Ваня говорит:

– А вот тогда и увидим, интересно или неинтересно.

Наташа говорит:

– Вот хорошо, что у нас нет мышей. А то с тебя бы сталось!..

Ваня говорит:

– Найдётся мышь, будьте уверены!

Вдруг оба слышат: что такое? Будто бы мышка скребётся.

Ваня говорит:

– Ага, что я говорил! Вот мы её сейчас поймаем!

Он соскакивает с подоконника, прислушивается и слышит, что мышь скребётся в папином чемодане.

– Вот тебе и на! – говорит Ваня. – Мышь-то в чемодане! Сейчас я сбегаю на кухню за Муркой, а ты, смотри, не раскрывай чемодан, а то ещё мышь удерёт!

Наташа говорит:

– Очень мне надо раскрывать чемодан с мышами!

Вот прибежал Ваня из кухни с Муркой под мышкой. Мурка мурлычет, потягивается. Потом услышала, что в чемодане кто-то скребётся, и приготовилась прыгать на мышь.

Ваня говорит:

– Внимание, открываю чемодан!

Открывает чемодан – никаких мышей не выскакивает.

Ваня говорит:

– Вот тебе и на! А мышь где?

Мурка видит – ложная тревога, махнула лапкой и ушла к себе на кухню.

Ваня говорит:

– Тогда я закрываю чемодан. Наверное, нам послышалось.

Только стал закрывать, вдруг кто-то кричит из чемодана:

– Я не мышь Я не мышь! Я – Тритутик!

– Кто?

– Тритутик!

– А что такое Тритутик? В первый раз слышу про Тритутика! Ты где?

– В чемодане! Я в галстуках запутался.

Ваня моментально разворошил чемодан и видит: действительно, барахтается в двух отцовых галстуках вихрастый человечек с хитрой-прехитрой физиономией. Ростом чуть побольше спичечного коробка. На ногах сандалии. На голове кепка большущая, по самые уши. А сзади у него из коротких штанишек хвост выглядывает. Пушистый, длинный, как у лисицы. Но чёрный.

Вылезает человечек из чемодана и говорит:

– Ну, теперь вы видите, что такое Тритутик? Давайте познакомимся и будем друзьями!

Наташа говорит:

– Тогда я слезаю с подоконника. А то я испугалась. Я думала, что это какая-нибудь мышь или даже крыса.

Ваня говорит:

– А вот я ни на столечко не испугался. У нас в третьем классе никто ничего не боится.

Только он сказал эти слова, Тритутик как застонет, как схватится за щёку! Её сразу стало раздувать, и она стала в два раза больше всей его головы.

Ваня с Наташей в один голос:

– Что с тобой, Тритутик? У тебя правую щёку ужас как разносит!

Тритутик говорит:

– Наверно, только что кто-то из вас здорово соврал. Как только кто-нибудь при мне соврёт, сразу у меня щёку раздувает и боль невозможная.

Наташа руками всплеснула:

– Бедненький! И долго это продолжается?

– Покуда тот, кто соврал, не признается, что сказал неправду.

Ваня говорит:

– Наташка, признавайся!

Наташа говорит:

– Я ещё, по-моему, сегодня не врала.

Ваня моментально рассердился.

– Что ж это, – говорит, – такое получается? Ты сегодня не врала. Я вообще никогда не вру…

При этих словах Тритутик даже подскочил от боли, а щека его ещё больше раздулась и стала похожа на очень длинную дыню.

Тритутик чуть не плачет:

– Ой, батюшки! Опять кто-то соврал. Прямо моченьки нет!..

Ваня говорит:

– Раз такое дело, надо сознаваться. Это я соврал!

Сразу у Тритутика боль прекратилась, и щека стала на своё место.

Наташа говорит:

– Тритутик, а Тритутик, у тебя всегда в таких случаях щёку раздувает?

– Представьте, всю жизнь мучаюсь!

Наташа говорит:

– Если бы у нас с Ваней были такие волшебные щёки, мы бы всю жизнь ходили с перекошенными личностями. А теперь не знаю, как Ваня, а я постараюсь больше не врать.

Ваня говорит:

– Скажите, пожалуйста! Может быть, я люблю Тритутика ещё больше тебя!

Но в эту минуту в коридоре раздались шаги. Это возвращалась из города Ванина и Наташина мама.

Тритутик говорит:

– Ребята, я со взрослыми не вожусь. До свидания, до завтрашнего утра!

С этими словами он взмахнул своими руками, как крылышками, вспорхнул на книжный шкаф и скрылся между картонными коробками, в которых хранились ёлочные украшения.

Ваня глянул вслед Тритутику, вздохнул и сказал:

– Вот тебе и на! Придётся поднатужиться и не врать!

Наташа говорит:

– Теперь уж ничего не поделаешь! Не губить же нам вконец такого славненького Тритутика!

Вошла мама, зажгла свет, и все сели ужинать.

Тритутик сказал:

– Ваня, а Взял бы ты меня в школу, мне интересно посмотреть, как это в школах учатся.

Ваня говорит:

– Ладно, полезай в мой портфель.

Тритутик говорит:

– Лучше я в кармане твоего полушубка устроюсь.

Залез в карман, уцепился руками за его верхний край, голову наружу высунул и смотрит, что снаружи делается.

Только стал Ваня к школе подходить, нагоняет его Боба Болдырев.

– А-а-а, – говорит, – Ванька! Что это у тебя за кукла из кармана торчит? Первого мальчика вижу, чтобы в куклы играл.

Ване бы промолчать, да захотелось по-хвастаться.

– Это, – говорит, – никакая не кукла. Это, брат, самый настоящий Тритутик! – и вытаскивает Тритутика из кармана.

Тритутик сразу снимает свою шапочку и вежливо здоровается:

– Здравствуй, мальчик, как поживаешь?

Боба отвечает:

– Не твоё дело, как я поживаю. От горшка два вершка, а тоже лезет с расспросами!

Ваня говорит:

– Скажите, пожалуйста, какой гордый! Да Тритутик любой урок знает лучше нас с тобой! А ну, Тритутик, что нам сегодня задано по русскому, устному?

– «Зимний вечер». Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина, – отвечает Тритутик.

Боба Болдырев говорит:

– Ха! Название стихотворения даже я могу запомнить, если захочу. Вот пусть он попробует само стихотворение рассказать!

Тритутик говорит:

– Пожалуйста. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя».

Боба немножко помолчал и говорит:

– Ваня, а Ваня! Отдай мне на сегодняшний день Тритутика!

Ваня даже рассердился:

– Да ну тебя! Разве друзей дают взаймы?!

Пришёл в класс, сел за парту, а Тритутика устроил на в ямке для чернильницы, чтобы ему было видно всё, что делается в классе. А чтобы самого Тритутика никто не приметил, Ваня его сверху легонько прикрыл промокательной бумажкой. Потом Ваню вызвали к доске. Он ответил урок, возвращается обратно. Смотрит, а Тритутик пропал.

Тем временем вызывают к доске Бобу Болдырева.

Учитель спрашивает:

– Ну как, Болдырев, выучил стихотворение?

Боба говорит:

– Вы-вы-выучил.

– Ой-ой-ой! – тихо застонал кто-то в верхнем кармане Бобиной куртки. – Ой, щека!..

Это Боба спрятал там Тритутика, чтобы он ему оттуда подсказывал. А у Тритутика, как только кто-нибудь при нём врал, щека ужас как раздувалась.

Ждал-ждал от него Боба подсказки. Так и не дождался. Пришлось кое-как начинать самому. Вот он и начал:

– «Зимний Пушкин». Стихотворение Сергея Александровича Вечера… Кхм, кхм… Нет, кажется, не так! Кхм! «Пушкин вечер». Стихотворение Сергея Александровича Зимнего. Кхм, кхм!.. Небо кроет, буря мглоет… Кхм, кхм!.. Звери плачут, дети скачут… Что-то кошка к нам стучит. Друг соломой зашуршит… Друг соломой, друг соломой… Фёдор Степанович! Я всё забыл!.. Я выучил, но забыл… У меня живот болит и ещё… и ещё… и ещё у меня дедушка умер… Вот что!

– Постой, постой, говорит учитель. – Давай, Болдырев, разберёмся. Один дедушка у тебя умер в прошлом году, один, когда ты во втором классе на второй год остался. Итого – душки. А какой это дедушка?

Боба даже глазом не моргнул.

– Это, – говорит, – у меня уже третий дедушка умер.

Врёт, а сам рукой тискает свой карман, чтобы Тритутик не так громко стонал.

– Ты чего чешешься? – спрашивает учитель. – Этого ещё не хватало! Перестань чесаться! И стонать перестань!

А это совсем не Боба. Это Тритутик стонал.

Видит Боба: заврался! А главное, он только сейчас вспомнил, что чем больше он врёт, тем громче будет стонать Тритутик. Тогда Боба стал скучный-скучный и говорит:

– Простите меня, Фёдор Степанович. Это я всё наврал. Просто я не выучил урока.

Тотчас же стон прекратился, и карман перестал топорщиться.

Учитель говорит:

– Так бы сразу и сказал. Иди на место.

Он поставил Бобе единицу и вызвал другого ученика.

А Боба во время перемены подошёл к Ване и подал Тритутика:

– Получай обратно своё сокровище. Я думал, он мне подскажет, а он только разохался на весь класс.

Тритутик приподнял свою шапочку, поклонился и говорит:

– До свидания, мальчик Боба Болдырев! Желаю тебе успехов в учебе… А то… а то у тебя дедушек не хватит…

Боба хотел было немножко поругаться, но вошёл учитель и начался второй урок.

Однажды Наташа вернулась из школы невесёлая.

– Что с тобой? – испугалась мама. – Уж не заболела ли ты?

Она пощупала Наташин лоб. Температуры не было.

– Я не больна, – печально ответила Наташа. – Это я контрольной боюсь.

– Вот тебе и на! Весь год неплохо училась и вдруг боишься контрольной!

– Боюсь. Мне Валька Бочарова всё-всё про них рассказала. Ужас! Она как раз на них в прошлом году и провалилась.

– Так ведь она второгодница, твоя Бочарова. Она и в этом году плохо училась, потому и боится.

– А я всё равно – боюсь, – всхлипнула Наташа. – И я уже сегодня от волнения всю задачу перепугала. Надо было помножить дыни на грузовики, а я стала делить грузовики на дыни. И таблицу умножения вдруг забыла…

Словом, Наташа была неутешна.

Когда мама ушла на кухню, Тритутик уселся на диван рядом с пригорюнившейся Наташей.

– Наташа, – сказал он ей. – Я всё слышал и хочу тебе помочь. У меня есть волшебное средство, которое помогает на самых трудных контрольных работах.

Он достал из кармана моточек красных шёлковых ниток.

– Вот видишь? Это волшебнейшие в мире нитки. Более волшебных не было и не будет. Теперь смотри: я продеваю кусочек этой нитки в ушко иголки и делаю два стежка на твоём носовом платке…

Э-э-э, постой, не годится…

– Неужели не годится ниточка? – испугалась Наташа.

– Платочек твой не годится: грязный. А ну, покажи-ка мне руки! Да у тебя и руки грязные и воротничок мог бы быть почище. Моя волшебная ниточка бессильна, когда девочка неряха.

Конечно, Наташа сейчас же побежала мыть руки, потом сменила носовой платок, пришила к платью свежий воротничок. Потом ещё оказалось, что шея у неё грязная. Она и шею вымыла. А уж заодно и уши.

– Ну вот, теперь совсем другое дело, – сказал Тритутик и сделал несколько стежков на чистом носовом платке. – Теперь волшебная нитка, безусловно, подействует. Да ты наверняка и сама чувствуешь, что уже не боишься контрольной.

– А ведь верно, ну, нисколечки не боюсь! Скажите, пожалуйста, какая поразительная ниточка!

– Проверим, – сказал Тритутик. – А ну, скажи, сколько будет шесть раз восемь?

– Сорок восемь, – сразу, не задумываясь, ответила Наташа.

– А семь раз девять?

– Шестьдесят три.

– Ну, вот видишь, – сказал Тритутик. – Всё в порядке.

– Тритутик, миленький, – сказала тогда Наташа. – Можно мне взять весь моточек?

– Весь? – удивился Тритутик. – Тебе вполне хватит нескольких сантиметров.

– У нас все ребята в классе волнуются, и я хочу им подарить по кусочку такой волшебной-преволшебной ниточки.

– Что ж, – говорит Тритутик, – на, бери, мне не жалко. Только учти: эти нитки помогают только тем, кто старательно учится и всегда ходит чистый. Вале Бочаровой, например, ниточка ни за что не поможет.

На контрольной учительница вошла в класс и ахнула. Никогда ещё её ученики не выглядели так чисто, аккуратно и бодро. Они спокойно сидели за партами и только изредка для верности нащупывали в своих карманах свеженькие носовые платки. На каждом из этих платков краснели волшебные заметные стежки.

Кончилась контрольная. Ребята сдали тетрадки учительнице и вдруг забеспокоились: а что, если ниточка не помогла?

Но на другой день все убедились: нет, помогла!

За исключением неисправимых двоечников все получили хорошие отметки.

Теперь уже все поверили, что нитки действительно волшебные.

Следующая контрольная работа тоже кончилась благополучно.

Прошло несколько дней, и Наташа попросила у Тритутика ещё немножко волшебных ниток. Моточек уже кончился, а у неё две девочки из соседней школы попросили хоть чуточку, ну, хоть четверть метра – на весь их класс.

– Наташа, – сказал Тритутик, – могу я на тебя положиться? Ты болтать не будешь?

– Ну вот ещё! – ответила Наташа. – Раз ты меня просишь не болтать…

– В таком случае, – сказал Тритутик, – возьми из своей шкатулки любой моток красных ниток и смело давай этим девочкам.

– Но ведь это совсем обыкновенные нитки! – воскликнула Наташа.

– Они не менее волшебные, чем те, которые я тебе дал, – сказал Тритутик. – Если хочешь знать, я тебе подарил самые обыкновенные нитки.

Наташа говорит:

– Как же так, ведь твои нитки нам помогли? Помогли. А ты говоришь, что они не волшебные. В чём же дело?

Мама вернулась домой позже обычного. После работы она ходила покупать ёлку. Купила. Пока мама умывалась, Ваня приволок стул, встал на него, вытянул руку, стал на цыпочки, тянулся-тянулся, чтобы достать ёлкину верхушку, но так и не дотянулся. Ёлка вкусно пахла, и крестовина, на которой она стояла, тоже вкусно пахла свежими сосновыми досками.

Ваня с Наташей стали просить маму, чтобы сразу же начать украшать ёлку. Но мама сказала:

– Нет! Спать, слать, слать! Завтра у меня выходной. Завтра с утра и примемся за дело!

Ваня собрался даже немного покапризничать, но со шкафа из-за ящика с ёлочными украшениями высунул голову Тритутик и стал махать руками, чтобы не спорили с мамой, а ложились спать.

Тогда Ваня сказал:

– Наташка, раз приказано спать, надо ложиться. Дисциплина у нас должна быть железная!

Он совсем было собрался добавить, что у них в третьем классе дисциплина довольно-таки железная, но вспомнил, что от вранья у Тритутика сразу начнёт разносить щёку, и промолчал.

А Наташа только спросила у мамы, хорошие ли игрушки она им подарит.

Мама сказала:

– Много будете знать, рано состаритесь. Спать!

Попили чаю и легли спать.

Ночью Ваню и Наташу разбудили какая-то странная возня и очень тихий шёпот.

Они раскрыли глаза и первым делом увидели подоконник, залитый волшебным голубоватым светом. А на подоконнике, за Томиным игрушечным столиком, сидел Тритутик. Слева от него на игрушечном стульчике сидела розовощёкая нарядная кукла с пышными золотистыми волосами и такая новая, что ее сиреневое платье похрустывало при каждом движении. Время от времени она откидывала голову назад, и тогда у неё закрывались глаза.

Не надо только думать, что этой красивой кукле хотелось спать. Она откидывала голову из хвастовства: пусть все видят, что она не какая-нибудь обыкновенная кукла, а с закрывающимися глазами. Пусть все другие куклы ей завидуют.

Справа от Тритутика стоял за столиком суровый оловянный солдатик с новеньким блестящим ружьём на плече. Конечно, он мог присесть, для него был специально поставлен стул. Но сидеть с ружьем на плече было неудобно. А ружьё было такое новое, что солдатику не хотелось с ним расставаться даже на несколько минут.

Комната была битком набита новыми игрушками. На полу, под столом, на столе и стульях, тесно прижавшись друг к дружке, устроились куклы, медвежата, клоуны, автомашины, паровозы, клеёнчатые и пластмассовые слоны, пароходы, самолёты, космические корабли, кухонные приборы, швейные машины, расписные лошадки с роскошными пеньковыми гривами.

На шкафу уселись, свесив ноги, матерчатые поварята и бабы в сарафанах. Все-все игрушки были совсем новые, и на каждой ещё белели фабричные ярлычки.

Тритутик откашлялся, позвонил в крошечный ёлочный колокольчик, и наступила тишина.

– Товарищи подарки! – начал Тритутик. – Мы собрались сегодня потому, что завтра Новый год. Нынче единственный день в году, когда игрушки могут поговорить, обменяться мнениями. Итак, кто первым хочет взять слово? Прошу записываться.

Но в это время приоткрылись двери, и в комнату валом повалили новые гости. Это тоже были игрушки, но большей частью такие старые, такие исковерканные и грязные, что на них жалко было смотреть.

Новые игрушки потеснились, дали старым рассесться, и Тритутик снова сказал:

– Итак, друзья, кто первым возьмёт слово?

Все застеснялись. Вдруг поварёнок, который сидел на шкафу, на самом краешке коробки с ёлочными украшениями, так стремительно вытянул руку вперёд, что чуть не свалился с коробки прямо на голову одной очень солидной матрёшке. Он спросил:

– А разве вы игрушка, Тритутик?

Тритутик ответил:

– Нет, я не игрушка, но больше я вам ничего о себе сказать не могу. В будущем году на собрании скажу, а пока не имею права.

Тогда поварёнок снова задал вопрос:

– А почему у вас хвост? Ходите на двух ногах, одеты, как человек, с виду совсем как обыкновенный мальчишка, а между тем хвост, как у какой-нибудь лисицы. Мне это просто.

– Я скажу, – говорит Тритутик. – Только, пожалуйста, потише, а то ребята услышат.

Тут все игрушки зашептали:

– Тише! Тише! Дайте послушать!.. Очень интересно!..

Тритутик говорит:

– Конечно, мне без хвоста было бы куда приятней, но для того, чтобы он у меня отвалился, нужно, чтобы Ваня или Наташа сказали мне: «Ах, Тритутик, Тритутик, зачем тебе этот глупый хвост?» А то так часто бывает: видят ребята какой-то недостаток у своего товарища, а сказать ему об этом стесняются…

«Надо будет завтра же сказать Тритутику: „Тритутик, Тритутик, зачем тебе этот глупый хвост?“» – в одно время решили и Ваня и Наташа и стали ждать, что будет дальше.

– Больше вопросов нет? – спросил Тритутик. – Тогда кто хочет высказаться?

Снова все застеснялись. И вдруг слово взял старый, позеленевший от невзгод игрушечный самовар с помятыми боками и отбитыми ручками. Он быстро вскарабкался ка подоконник по игрушечной пожарной лестнице и сразу начал:

– Друзья! Есть среди вас самовары?

– Есть самовары! Есть! – откликнулись голоса из разных углов комнаты. – А в чём дело?

– А в том, – говорит самовар, – что вы всеми силами старайтесь не попасться в руки моей хозяйке – Томе Наговицыной. Чем в её руки, лучше в печь, в мусорный ящик, в утиль! Вы видите, до чего ока меня довела за месяц? Нет, я не могу спокойно говорить! Я начинаю кипеть, я вот-вот распаяюсь!

Самовар всхлипнул, из него повалил пар, и если бы Тритутик не догадался перелить в него всю воду из графинчика, стоявшего на столе, то старый бедняга и в самом деле бы распаялся.

Потом взяла слово кукла. Она спросила:

– А можно так сделать, чтобы на нас всё время оставались этикетки и чтобы всякому было видно, сколько за него заплачено? За меня, например, уплатили столько, сколько за двадцать восемь тряпичных кукол. Даже дороже.

Тритутик сказал:

– Этот вопрос глупый и нехороший. Сядьте на место. Хвастать надо не тем, сколько денег на тебя тратится, а каков ты сам по себе. А ещё лучше совсем не хвастать.

Кукла села на место, надула губки и сделала вид, будто ей всё-всё неинтересно. А потом она увидела, что никто на неё не обращает внимания. Тогда она вскрикнула: «Ах, ах, ах!», сделала вид, будто ей дурно, и опять откинулась назад, чтобы все видели, что у неё закрывающиеся глаза.

И тут все сразу увидели, что она пустая задавака и думает только о себе. Её согнали с подоконника, а взамен посадили старого, но очень чистенького медведя, который до этого скромно сидел в самом заднем ряду.

Тритутик к нему обратился:

– Может быть, вы, Михаил Иваныч, скажете нам несколько слов?

Медведь ответил не сразу. Он подумал, потом, кряхтя, поднялся на задние лапы и пробурчал:

– Что вам сказать? Я очень стар. Мне уже пошёл четвёртый год.

Игрушки ахнули от удивления:

– Подумать только! Вы так прекрасно сохранились!

– А мне ещё и двух месяцев нет! – горестно прогудел Томин самовар.

– И мне!.. И мне!.. И мне!.. – застонали старые игрушки.

Стон пошёл по всей комнате.

«Хорошо ещё, что наши игрушки помалкивают», – в одно время подумали и Ваня и Наташа.

Но они напрасно радовались.

– А мне, – послышался голос из-под Наташиной кровати, – вчера только месяц стукнуло! А на что я стала похожа!

«Ай-ай-ай, как плохо!» – подумала Наташа и с головой залезла под одеяло.

– Вылезай из-под кровати! – кричали тем временем подарки. – Чего ты там одна, в темноте!

– Мне стыдно, – снова послышалось из-под кровати, – я без обложки!

– Вылезай! – продолжали кричать подарки. – Тебе-то чего стесняться! Пускай твоя хозяйка стесняется!

Из-под кровати на минутку высунулась, шурша порванными листами, грязная-прегрязная книжка и тут же снова скрылась в темноте.

«Все ясно, – сообразил Ваня, – сейчас мои книжки вылезут жаловаться. А то ещё, страшно подумать, возьмёт слово мой ящик со строительным набором. Прямо сгоришь от стыда!»

Тихонько, стараясь не обращать на себя внимание подарков, он полез рукой под свою кровать и только начал под нею шарить, как часы пробили двенадцать, и всё исчезло. Только лился сквозь расписанные морозом оконные стёкла голубой волшебный свет.

– Наташа, а Наташа! – прошептал Ваня.

Наташа осторожно высунула голову из-под одеяла.

– Наташа, – сказал Ваня, – как ты думаешь, идёт Тритутику хвост или не идёт?

– Не очень, – ответила Наташа. – Даже совсем не идёт.

– И я так думаю.

– Давай ему об этом скажем.

И вдруг сверху послышался тихий голос Тритутика:

– Ребята, спать не даёте!

– Тритутик, а Тритутик, можно тебе задать вопрос? – сказал Ваня.

– Поздно, поздно! Спать надо! – ответил Тритутик.

Но Ваня всё-таки спросил:

– Ах, Тритутик, Тритутик, зачем тебе этот глупый хвост?

– В самом деле, Тритутик, зачем тебе этот глупый хвост? – подхватила Наташа. Ей тоже хотелось помочь Тритутику,

– И правда, – весело ответил Тритутик, – зачем мне хвост? А ну, держите его!

Он отстегнул свой хвост и швырнул его на пол. Оказывается, этот маленький хитрец носил свой хвост на пуговицах!

– Можете его завтра вымести, ребята! – крикнул он им сверху. – А теперь спать! Завтра ёлка!

– Я его лучше сохраню на память, – сказала Наташа, слезла с кровати, подобрала хвост и спрятала в коробку, в которой хранились самые любимые её вещи.

…Вот ведь какая незадача получается. Спросите любого человека в России – хоть школьника, хоть убеленного сединами, – знает ли он такую повесть-сказку – «Старик Хоттабыч»? В ответ любой читатель широко улыбнется и скажет: «А как же?! Кто у нас эту книжку не знает?! Нет таких!» А спроси, КТО написал все эти весёлые истории про старого джинна Хоттабыча, и… далеко не каждый назовет тебе имя писателя Лазаря Лагина. Полюбопытствуйте далее, какие ещё книги написал автор полюбившейся всем сказки. Так называемый широкий читатель в лучшем случае назовет «Обидные сказки» и «Голубого человека», а кто постарше, добавят, что им когда-то очень понравился сатирический «Патент АВ». Пожалуй, ещё те, кто сегодня переступил порог шестидесятилетия, вспомнят, возможно (называют же!), острый сатирический памфлет «Остров Разочарования»…

Так случилось, что «Хоттабыча», «Сказки» да ещё «Голубого человека» сейчас переиздают довольно часто. Что до «Хоттабыча», то с ним просто обвал переизданий, большинство из которых пиратские. Мне, дочери Лагина, уже просто недостает сил, чтобы бороться с литературными бандитами, которые, бывает, ссылаются на то, что им якобы сказали в Российском авторском обществе, что «у Лагина наследников нет». Стало быть, меня нет. Ладно, надеюсь, что с таких сплетен буду жить долго и в конце концов добьюсь, чтобы переиздать сатирические памфлеты («Майор Велл Эндъю», «Белокурая бестия» и другие), как и бесконечно любимый мною фантастический политический роман «Атавия Проксима» (или «Трагический астероид»).

Ясно, что отец не был только автором «Старика Хоттабыча». У него ещё немало и того, что я не назвала. Но моя задача сейчас, в канун столетия со дня рождения писателя Лазаря Иосифовича Лагина, рассказать кое-что из его биографии, которая читателям совсем неизвестна. Сами понимаете, как трудно рассказывать о собственном отце: хочется сказать и про то, и про это, и про многое-многое другое. Размер же газетной статьи, даже на полосу, диктует свои законы. Поэтому приходится выбирать то, что, на мой взгляд, может особенно заинтересовать тех, кто обратится к этому эссе.

С чего же начать? Может, с того, что отец родился 4 декабря 1903 года в белорусском городе Витебске в совершенно нищей многодетной семье. Дедушка поначалу гонял плоты по Западной Двине, потом работал продавцом в скобяной лавочке, а старший сын Лазарь успешно окончил двухгодичное Высшее начальное училище. Позже семья переехала в Минск, откуда отец и ринулся добровольцем на фронт Гражданской, вступив сначала в партию, а потом уже в комсомол (именно в такой последовательности).

По окончании Гражданской войны он очутился на вокальном отделении Минской консерватории, откуда через год сбежал – не мог справиться с теоретическими дисциплинами. А вот голос – мягкий, красивый лирический баритон – остался у него на всю жизнь. Отец очень любил петь «Застольные» Бетховена и старинные романсы, особенно «Снился мне сад»…

Уйдя из консерватории, он продолжал служить в армии. В Ростове-на-Дону написал свои первые стихи, которые охотно печатала войсковая газета. Однажды, когда в гости к ростовчанам приехал Маяковский, отец рискнул показать ему свои опыты, и уже на следующий день, выступая в другой дивизии, великий поэт читал его «Старшину» наизусть. А потом, уже в Москве, неоднократно спрашивал его (они подружились): «Ну, когда же вы принесете мне в „Леф“ свои новые стихотворения?» На что отец отвечал: «Так, как вы, Владимир Владимирович, не могу, а хуже не хочется»…

Когда он был молод, его называли «Сероглазарь» (термин Кукрыниксов), чуть позже – «Лагин с трубкой» (Олеша), а последние тридцать лет – «Лагин с дочкой» (родители разошлись, и я, студентка, переехала к отцу) – так придумал Аркадий Стругацкий.

…Отец был удивительно доброжелательным и отзывчивым человеком. Его любимым занятием было помогать людям, хотя «накалывался» он не раз. Но чистоту и детскую наивность его души ошибки в людях не замутили. Помню, его обидели безразличием (отец очень хвалил в письме «Эру милосердия») братья Вайнеры, зато братья Стругацкие нескрываемо обожали его с того момента, как он вынул из мусорной редакционной корзины их «Страну багровых туч» и в своей внутренней рецензии поздравил нашу литературу с приходом в неё уникально талантливых писателей.

В его письмах, которые я разбирала, приводя в порядок архив, масса слов признательности от Зощенко и Козачинского, Эренбурга, Светлова, Олеши, Виктора Некрасова (с ним папа близко дружил ещё с войны), не говоря уже о детских писателях. Его не просто уважали. Его любили, с его мнением чутко считались, а в вопросах фантастики и сказки он был просто энциклопедически образован. Вообще-то, будучи по профессии политэкономом (окончил «Плешку» и Институт Красной профессуры), кандидатом наук, доцентом, журналистом (заведовал экономическим отделом «Правды»), редактором (был заместителем главного редактора, т. е. Михаила Кольцова, в журнале «Крокодил»), фельетонистом, писателем-сатириком, он знал и умел очень многое (хотя так и не научился вбивать гвоздь в стенку). До последних своих дней (а умер он в 75 лет) он учился: занимался английским и итальянским языками, старался максимально быть в курсе современных естественных наук, очень много слушал музыки и много читал о ней. Собственно, именно он «втянул» в музыку и меня, а я, признаться, поддавалась туго, хотя и училась в музыкальной школе. С музыкой мы «разобрались» в тот вечер, когда я впервые услышала Первую симфонию Густава Малера. Ночью отец подсунул мне под дверь тоненькую книжечку И. Соллертинского «Симфонии Малера» 1934 года издания, чтобы я обнаружила её утром. Потом писала о Малере дипломную работу в музыкальном училище, сделала о нём несколько больших радиопередач. Отец этим очень гордился.

На всю жизнь была у него слабость, которая так или иначе мешала ему работать: он безумно любил сладкое. Мама рассказывала: когда он начал писать «Хоттабыча», она, уходя на работу, запирала его на ключ, оставляя на столе тарелку с огромным количеством конфет. Он был сладкоежкой и патологическим лентяем, когда дело касалось его собственного творчества. Но в 1937-м стиль жизни и работы ему пришлось изменить. Благодаря Александру Фадееву, которого он поддержал в «Правде» с его «Разгромом», отец, спасаясь от ареста в Москве, оказался в командировке на Крайнем Севере. Мама рассказывала, что с ордером на арест приходили буквально через день, ибо ордер был действителен только на конкретный день. А отец в это время мёрз на Шпицбергене и писал про веселого джинна и его верного друга и спасителя Вольку Костылькова. «Хоттабыча» печатали одновременно «Пионерская правда» и журнал «Пионер», в 1940 году вышло первое издание книги. Но первую редакцию «Старика Хоттабыча» мне удалось напечатать уже после кончины отца – до того выходили издания, по его словам, с категорически требуемыми от него «сталинскими наслоениями». Он мечтал увидеть первую редакцию. Увы, не довелось… Возвращению оригинала сказки помог Аркадий Стругацкий, издав книжку в руководимом им издательстве…

Отец обожал мультипликационное кино, и мы с ним в соавторстве написали несколько сценариев по его «Обидным сказкам» и оригинальную рисованную пародию «Шпионские страсти», которая, насколько мне известно, вот уже четверть века пользуется оглушительной популярностью, едва ли не такой же, как «Старик Хоттабыч».

Теперь о другом. Естественно, мне хочется немного поговорить о том, как меня воспитывал писатель Лазарь Лагин. Он обожал оперетту. Но когда я, обманув его, поступила на отделение актёров музыкальной комедии в ГИТИС (теперь РАТИ), он был возмущен и выпорол меня морским ремнем (он привез его с Великой Отечественной, которую провел на Черноморской и Дунайской флотилиях). А при этом приговаривал, что не хочет иметь дома «кокотку». Что ж, и умным людям иногда свойственно ошибаться!.. Он настоял на пединституте имени Ленина, за что я ему всю жизнь благодарна.

Он воспитывал меня жестко, сурово. Не баловал лишними деньгами, не покупал лишних тряпок, говорил, что «если тебе нужна ещё одна кофта, пожалуйста, заработай её сама». И я стала переписывать ноты с переводом из одной тональности в другую (за транспонирование платили вдвое), позже репетиторствовала и т. д. Зато книги, пластинки, абонементы в консерваторию, театры, кино, учителя по английскому языку и латыни – всего этого было предостаточно. Английский я выучила благодаря хитрости

отца. Он привозил из-за границы детективы Агаты Кристи (очень увлекался такого рода литературой), переводил мне несколько страниц, а потом отрубал: «Дальше читай сама!» И приходилось. Ведь «бабку Агафью» у нас в шестидесятые годы не очень-то переводили…

Характер у отца был ироничный, весёлый и очень покладистый. Хотя бывал он нетерпелив и вспыльчив. К примеру, мой бывший муж, одарённый композитор, ужасно переживал, когда отец наотмашь «срезал» его, услышав невольное музыкальное заимствование из Шумана. Именно по этой причине он не дал написать ему мюзикл по «Хоттабычу», предоставив это право Геннадию Гладкову, который здорово намаялся с «классиком», обладающим на редкость ленивой натурой. Его лень, как ни странно, сработала и на меня, потому что отец стал учить меня редактированию и добился того, что я работала над его сочинениями перед сдачей их в издательство, на киностудию, радио или телевидение.

Так же страстно, как сладкое, он любил собак. Эрдельтерьеров. Трогательно рассказывал, как в детстве, в Витебске, в его нищем дворе жил общеничейный «дворник» по имени Бобик… Но собаку я завести не могла: папа постоянно болел, а я ездила в командировки, прогуливать пса было некому. Тогда в нашем доме появились кошки, которых раньше отец терпеть не мог. Филю, Филимона, который при ближайшем рассмотрении оказался Филуменой (наречена отцом!) очень пытался полюбить. Но у кошки был скверный и склочный характер, хотя чистюлей она была ослепительной. Именно из-за её индивидуальности (а Филька была личность!) он начал писать очень интересную и острую повесть… о культе личности, где рассказ о 1952 годе шёл от лица кошки. Называлась повесть «Филумена-Филимон, или Вторая попытка», мы пытались писать её вместе. Отцу очень нравилась придуманная мною классификация кошачьих поз, а за удачные реплики или афоризмы (например, «Мышь Доброй Надежды») он выдавал мне премию от пяти до пятнадцати рублей.

Без отца я не смогла завершить эту работу. Буду ещё пытаться – ведь сюжет продуман и «прожит» до мельчайших деталей… Отец мечтал, чтобы я писала прозу, хотел, чтобы повесть о Фильке подтолкнула меня к беллетристике… Пока не дано… А вот наш дымчатый колорпойнт Кузя, который снялся в двенадцати фильмах (последний – «Леди Макбет Мценского уезда») окончательно и бесповоротно примирил отца с кошками…

У него было много друзей вне литературы. Физики Ландау и Виталий Гинзбург, математик Александр Гельфанд, летчик-испытатель Марк Галлай, художник Леонид Сойфертис, с которым он вместе воевал, другой замечательный художник Виталий Горяев, который блестяще проиллюстрировал его «Хоттабыча». Увы, книжка увидела свет через несколько дней после ухода отца из жизни…

Его друзьями моментально становились и «мои» музыканты – от Спивакова и Димы Ситковецкого, от Володи Фельцмана (чья эмиграционная «одиссея» сыграла роковую роль для отца в мае 1979 года) до дирижеров Александра Лазарева и Василия Синайского. Он не мог не очаровывать людей – иначе не придумал бы своего прелестного чудака Хоттабыча! И очень, очень (повторю!) любил «очаровываться» людьми совсем молодыми и совсем не знаменитыми. У него был какой-то особенный «глаз» – умел увидеть талант в самом его зародыше…

Ну а кроме того, он был очень хорошим писателем и крайне скромным человеком. Обожал в кино итальянский неореализм, влюблялся в мюзиклы, увлекался фламандской живописью и Ван Гогом, боготворил Рея Бредбери, был ярым поклонником оперетты, но никак не мог полюбить современную оперу и напрочь не переносил балет. Улыбаясь, говорил: «Она ему танцует, что любит его, а он ей танцует, что любит ее тоже…».

Наград у него было много. Но – военные, севастопольские. Его имя – на стеле в Севастополе, там же и его боевые ордена и медали в местном музее, где у него своя экспозиция с полевым планшетом. А «трудовик» он получил к семидесятилетию.

Закончить же хочу коротенькой историей, случившейся с ним, когда его «Остров Разочарования» выдвинули на Сталинскую премию. Пришел маститый фотограф из «Правды», сфотографировал отца, поздравил с премией второй степени (первая была у Катаева)… Дело было в конце февраля 1953 года. Нужны ли здесь комментарии?..

Отец, иронично улыбаясь, говаривал: судить о таланте нынче надо не по количеству наград, а по их отсутствию…

Может быть, он был прав?!