Тьма. Тыл врага.

  Простор неведомый и злой.

Густой смолой

  Плыла струя лесная.

Застыла ночь

  В молчанье гробовом.

Средь тайн,

  Чужих дорог не зная,

Старик бредет

  Упорно, напролом.

Обломит сук –

  Затихнет мертвым пнем,

Совою покричит умело,

  Как будто то сова

Шумит. Тишь сторожит

  Давнишняя душа.

Рука винтовку

  Прижимает смело.

В уме не вяжутся слова.

  Тихонечко дыша,

Бредет он дальше,

  За шагом шаг

Прокладывает путь –

  Прислушивается цепко.

Левою рукой

  То прикрывает грудь,

То сумку

  Поправляет за спиной,

То простирает перед собой

  Раздвинутые пальцы:

Не выколоть бы глаз

  От хвойных ласк.

Авось, да спозарану

  Пригодятся уральскому

Седому партизану,

  Ходившему на Колчака

Аж до сибирской

  Моховой тайги.

Идет и тут. Ни зги.

  Теперь сюда попал,

В далекие долины

  Знакомой Украины,

Куда в германскую войну

  Ходил в пятнадцатом году.

В Карпатах был,

  Видал гуцулов ярких,

Во весь свой пыл

  Горилку с ними пил

И не забыл боев

  С врагами жарких.

А ныне вот приехал к сыну,

  Сталинскому соколу,

Гостить на Украину,

  И вдруг война.

Вся поднялась страна,

  Как поднималася когда-то.

Не вытерпело сердце

  Старого солдата:

Врагам в ответ

  Ввязался дед.

Сын улетел

  Бомбить фашистов,

И, по расчетам деда,

  Еще два сына

Воевали где-то,

  Быть может, тут же,

На украинской земле,

  Но тем фашистам туже

Сыновья – в отца,

  Три верных храбреца,

Один другого краше.

  И сам старик

Могучим был.

  И вот случилось так:

Попал во вражий тыл.

  Злодеи все село сожгли,

А партизаны в лес ушли,

  И с ними дед

Филипп Иванович. Отряд –

  Всех ровно тридцать –

Вожаком гордится.

  Только, думай, – тридцать ли?

Дело не в числе:

  Эти люди рыцари.

В каждом – по семи.

  Это – люди доблестной,

Сталинской семьи.

  Эти люди видели

Широту земли,

  Радугой веселий

Опоясывали жизнь,

  Жили новосельем,

Только знай держись.

  Строили колхозы,

Заводы, города

  И цвели, как розы.

И вот вдруг… беда.

  Родина в тревоге:

Фашисты на дороге,

  Грабят, губят

Светлые года,

  Но дальше так не будет,

Не будет никогда.

  От мала до велика

Народ стоит за честь.

  Гитлерова клика

Испытывает месть,

  И ждет конца кровавое

Отродье палачей.

  А наше дело правое

Восходит горячей,

  На фронте

И по всей стране

  Неисчислимый клад:

Все на

  Отечественной войне:

И стар, и млад,

  И крепость – каждый дом.

И вот из старых сих сейчас

  С большим трудом

Бредет в лесу глухом.

  Ходил взглянуть:

Стоит тут часть

  Фашистских войск,

Проходит путь.

  Дед видел пост

И видел поезд,

  И наблюдал издалека:

Там голубеется река

  И возвышается большой

Железный мост.

  Ах, этот мост!

Мысль обжигала старика:

  «Взорвать!» Он всей душой

Горел упорной местью.

  Взорвать! На это дело

Поднять отряд.

  И с этой гордой вестью,

Весь не свой,

  Спешит домой, в овраг,

Где ждут бойцы.

  Торопится, кричит совой.

Как дома, он в горах

  С привычным лесом.

Однако может

  Встретить враг –

Патруль в засаде.

  Пройти бы легким бесом

Опасные места,

  А там уж в «палисаде»,

Как называл овраг

  Филипп Иваныч.

И неспроста:

  Там, на дне оврага,

Была малина,

  Смородина, калина,

И на коряге

  Высилась коряга.

Под кореньями, в берлогах,

  Партизаны жили,

Чтоб ловчей укрыться.

  Жили ровно тридцать.

А кругом стоял лесище,

  Древорогий,

Мудрый, строгий,

  С сединой висячих мхов,

С хвойной шерстью

  Злых мехов,

Ну, сплошное суковище.

  По ночам сова

Тут свищет;

  Птица жалобно кричит

В лапах хищных;

  Зверь рычит:

Он ищет пищу.

  Ночь молчит. Чернее мгла,

Чтобы спать земля могла.

  Сторожит века лесище.

Кто нарушит сон?

  Ветер, буря иль циклон,

Иль огонь стихийных бед?

  Мягкой поступью подходит

К дому тихий дед.

  Крик совы – а это он.

Спокоен кров.

  Дед скользящей,

Черной тенью лезет в ров,

  В свою берлогу.

Шепчет: «Дома я,

  Ну, слава богу.

Ишь, какая дома тишь.

  Сонно да душисто,

Будто нет фашистов».

  – Эй, Иван Гаврилыч, спишь!

Почиваешь – знаешь

  На сухой траве,

А у меня не мозг,

  Железный мост

Стоит, как зверь,

  В военной голове.

Стратегия не даст уснуть.

  Уж тут не елки,

Липы на ночь.

  Мост… вот в душу врос.

– Ну, расскажи,

  Филипп Иваныч,

Может, отчаливать,

  Итти на полный ход,

Будить народ.

  Где этот мост?

– Нет, погоди, матрос.

  Лес – не море.

Я завтра сам пойду туда

  И все узнаю вскоре,

Прикину все на воле,

  Как да где,

Аль по земле, аль по воде.

  Покурим что ли?

Эх, Гаврилыч, ну и мост…

  – Покурим, Филипп Иваныч,

Давай приказ,

  Особый, для меня.

И оба закурили,

  Тихонечко дымя,

В своей берлоге на двоих,

  Как встретились вначале

И берлогу «штабом» величали.

  Старик прищурил глаз

И, серебря от вспышки бородой

  Вел вдумчивый рассказ

Своих соображений,

  Что видел сам на этот раз

И сообщил о главном –

  О большой мишени.

Не спали ночь богатыри,

  Курили, говорили.

Моряк Гаврилыч

  Лишь вздыхал:

– Ну и мост, ну, чорт его дери.

  И, как бывает

В такой ночной беседе,

  Обо всем шептались

Дружные соседи,

  Как в дороге длинной

Пролетевших лет,

  Жевали сухари с малиной.

Вспоминали яркий

  В жизни след.

И все, чего бы ни касалась

  Их задушевная струна,

На первом месте

  Появлялась во всей красе

Любимая страна.

  Ну, где еще найти

Такую, золотую,

  Вечно молодую

Родину-любовь,

  Чтоб в стариках сверкала

Молодеческая кровь,

  Бушующая воля жизни,

И огненная страсть,

  И рыцарская преданность

Своей отчизне?

  Такую ль дать в обиду

Красавицу-страну!

  Дед вспомнил молодость,

Когда в японскую войну

  Ходил в Манчжурию,

Был в Порт-Артуре.

  Там ранен был,

И, презирая боль руки,

  Бросался яростно в штыки..

– Меня называли то

  Уссурийским тигром,

То пермским медведем,–

  Улыбался дед.

– А мы на штыках,

  Как на телеге, едем.

Недаром

  Враг не терпел

Суворовских ударов.

  Тогда я впрямь, как слон,

Ой и здоров был да силен,

  Что телеграфный столб

Таскал один.

  Такая уж у нас

Солдатская порода на особо.

  Отец пешком ходил

На Крымскую войну,

  С Урала в Севастополь,

И сгоряча

  Нес пушку на плечах;

Палил он подходяще.

  Сто лет был работящим,

Преставился в сто шесть

  И приказал стоять

За Родину и честь.

  И я такой же дал приказ

Трем сыновьям:

  Сергею – сталинскому соколу,

Он капитан у нас,

  Петру – танкисту,

Алеше – моряку-радисту.

  Ребята – корни,

На отбор,

  Как корабельный бор.

Про дочерей не говорю,

  Их семь девчат.

Теперь замужние.

  И двадцать семь внучат.

Урожайная семья,

  Как мать-земля.

Но вот старухи нет.

  А у тебя, мой свет?

– Одна старуха в думе, –

  Вздохнул моряк,–

Живет в Батуми.

  Сыновья-то были,

Их белые убили.

  И тоже были моряки –

Юные большевики.

  Старуха на плантации,

На чайной.

  Матросом я решил остаться.

Люблю корабль отчаянно

  И море Черное люблю.

Жизнь отдаю

  Морям да кораблю.

Сейчас врагов долблю,

  Стараюсь прямо в лоб.

Фашистам – гроб.

  – Гроб…

При слове «гроб»

  Филипп Иваныч вздрогнул.

– Ты что, отец? Дрожь по щеке…

  – Да так… Я вспомнил

Гроб один… при Колчаке.

  – Ой, расскажи, дружок.

Я весь – сплошные уши:

  Люблю о гробах послушать

Такая страсть морская.

  Дед закурил, вздохнул:

– Да… Лютая была зима.

  Стояли хлесткие морозы.

От снега ели

  Шибко тяжелели.

Военные обозы

  Шли, скрипели.

Колчаковцы шагали цепью,

  Песню пели:

«Шарабан мой, шарабан».

  Вот, помню, засветилась

Вечерняя звезда свечой.

  И, удивительно, в обозе

Какой-то гроб везли,

  Обитый золотой парчой.

А мы, партизаны,

  Лесом шли, следили.

Думали, что генерал

  В гробу лежит воочию.

Ну, ладно. С обозом офицеры

  Спать в селе

Остановились ночью.

  С большим трудом

Втащили гроб

  В хороший дом.

И, значит, началось

  Там пьянство без заминки.

Ну, настоящие поминки.

  Офицеры – в дым,

Да насосались и солдаты.

  Снег повалил, как вата.

Тут мой отряд

  Взметнул сугроб,

Ворвался в офицерский дом,

  Где ночевал

Парчевый гроб.

  Ох, что делалось кругом:

Стрельба, возня,

  Удары, треск

Да сабель блеск.

  Лязг, крик. Собачья злость.

Наделали делов,

  Пока-то улеглось,

И кончили с врагом.

  Тогда вот я

Своим штыком

  Открыл парчевый гроб

И ахнул грома хлеще:

  В гробу лежали золотые вещи,

Деньги, серебро,

  Награбленное добро.

– Вот черти из корчаг,–

  Вздыхал моряк. –

А я уж думал, что в гробу

  Покоился Колчак.

– Ну, золото дороже дурака,–

  Смеялся дед. – Я тут же сразу

Отвез находку

  Красным в Глазов.

Гаврилыч улыбался:

  – И впрямь ты золотой,

Наш командир.

  Ночь теперь на мир

Смотрела синим взором

  Утренней тиши

Не верилось,

  Что эти две души

В глуши, покинувши берлоги,

  Как боги,

Могут натворить

  На весь потайный лес

Неслыханных чудес,

  А потом опять

Вернуться вспять

  С улыбчатым взором,

Как с охоты,

  И покурить за тихим разговором.

А где остальные?

  Их уж нет:

Они под последок ночки

  Выползли поодиночке,

Ушли в секрет,

  По точному заданью «штаба»,

Кто на разведку,

  Кто куда,

Кто ямы на дороге рыть,

  Кто резать провода,

Кто побойчее – впрыть

  За продуктами в село,

Где половина сожжена,

  Другая немцами окружена,

И там ведется

  Зверская расправа:

Допросы, пытки и грабеж.

  А на конце селенья, справа,

У канавы с позаросшим дном,

  Такая небогата

Голубая хата

  С обгорелым маленьким окном.

Там жизнь:

  В подполье из канавы

Есть проход.

  Там в западню кладут

Гранаты, что у врагов крадут,

  И разные продукты:

Хлеб, сало, фрукты.

  Вот сюда, в голубую хату,

От врага целый день ходьбы,

  Пробираются к закату

Партизаны, ночи ждут,

  Пластунами по канаве

В черноте ползут, ползут

  Мимо вражьей жилы

И несут, несут добро,

  Что родные положили,

Даже письма.

  Страх берет,

Как фашисты бьют народ,

  Грабят, режут –

Стон кругом.

  Смерть стучится

В каждый дом.

  Нет, не счесть терзаний!

Офицеры ведут пытки:

  – Где тут партизаны?

Где большевики?

  Комсомольцы кто?

А народ молчит,

  И звереют палачи,

Пьют вино, как кровь,

  Разоряют кров,

Выжигают жизнь.

  Умирай – ложись.

Но не всем теперь

  Страшен лютый зверь

Гнев сильнее слез,

  Месть острей ножа,

И не взять врагу

  Нас штыком грабежа.

Люди есть – гранит.

  Их и честь хранит,

И любовь к стране,

  И мечта вравне

О победе той,

  Что растет в сердцах

Верой в час златой.

  Этот час придет,

Этот час живет

  В нас, во всех бойцах.

Люди есть и здесь,

  У врага в тылу.

Рассекая мглу,

  Горит гнева месть.

Гнев народа быстр,

  Краснота от искр.

Ночью зарево, как ад

  Кромешный, страшный суд

Партизанские

  Работают, ползут

На гору-склад

  Горячие засады.

Взрываются снаряды.

  Огнем ползучим

Нефть пылает

  В хранилищах, в цистернах

На весь мир пахнет

  Уничтоженным горючим

В гитлеровских сквернах.

  У каждого вокзала

Сочится наземь

  Водопроводная вода,

А на столбах болтаются

  Скрюченные провода.

Откуда навождение?

  И вообще – не я.

Дух мщения

  Кругом витал,

Все пропадало ценное добро.

  Вдруг исчезал

Цветной металл:

  Медь, бронза, цинк,

Алюминий, серебро.

  У множества машин

Недоставало шин,

  Деталей, запасных частей.

Среди дорог

  Зияли волчьи ямы.

В деревнях

  Непрошенных гостей

Из гитлеровской шайки

  Встречали столь приятно,

Что возвращались

  Редкие обратно.

Весь скот был

  Угнан в тыл,

И вывезен обильный хлеб,

  И сено, мед, свиное сало,

И вывезли гусей,

  И даже скарб из-под руки,

И даже бабьи сундуки,

  Хозяйство хаты всей.

Короче –

  Зарыли в землю прочее.

И ни кола врагу.

  Ну, словом,

Жить нельзя;

  Сплошной погост.

А поезда сходили с рельс,

  Катились под откос,

Как будто жить устали.

  Для них – конца начало,

Недаром лишь одно

  Звучало:

Сталин! Сталин!

  О, сколько чувств

От сердца говорили

  О родном отце.

А партизаны знали,

  Что творили,

И в тыловом кольце

  Сверх нормы каждый раз

Исполняли в точности

  Сталинский приказ.

Как на вулкане,

  Стали жить фашисты,

Закутанные дымом и огнем.

  И даже по воде пречистой

Нефть расплывалась

  Радужным пятном.

И нестерпимо было

  Мучиться, дышать,

Метаться в озверенье,

  И в жуткости душа

Скатилась в разоренье

  В ежеминутном страхе

За каждый шаг

  Ад воочию.

А тут еще

  Советские десанты

На парашютах ночью,

  Партизанам в помощь.

Кругом беда,

  Как черная вода.

Спастись бы от потопа,

  Улететь от партизанских

Дерзких дел,

  От беспокойства истощения,

От смертной бури мщения.

  Здесь партизан любой

За Родину, за Сталина

  Шел в тяжкий бой

И дрался напролом.

  И пробирался в бурелом,

Сквозь заросли

  Густых лесов,

Задымленных кругом,

  Чтоб снова встретиться

С взбесившимся врагом,

  С ножом в клыках.

Иль так испортить

  Строй врага,

Чтоб в ужасе

  Дрожали берега,

И по локоть была

  С кровавыми когтями

Обрублена рука.

  А потому

Не дать ему.

  Прожить, врагу,

И ночь в тылу, в селе,

  Не дать ему

Покоя на земле,

  Не дать ему

Ни сна, ни передышки

  До гибели,

До смертной крышки.

  Сразить его,

Как пыль с травой,

  С остервенелой головой.

Так будет!

  Жизнь видна.

В одной семье

  И мысль одна –

Молниеносный блеск.

  С утра Филипп Иваныч

Ушел в далекий лес,

  Охотник на лисиц.

Усталый сел на горке

  Послушать птиц

Да покурить махорки.

  Подумал малость:

«Зачем это приходит старость?

  Сейчас бы снова жить

Да быть не партизаном,

  А вот, как сын,

Сергей Филиппович,

  Воздушным капитаном:

Куда как хлеще и ловчей

  Бомбить с небес

Фашистов-палачей.

  Ах, Гитлер, сивый бес,

Головорез, бандит, –

  Ворчит старик, дымит.–

Ужели мой Сережа

  Гитлера не разбомбит!

В лоб бы ему бомбу,

  В темя ему гром бы,

О пень бы его лбом бы,

  Бешеного сатану.

Да и сам бы,

  Попадись он мне,

Топором по морде саданул,

  Да так бы пополам,

Чтоб от него остался

  Мокрый хлам,

Чтоб и костей не счесть.

  Вот это и была бы месть

Радостная честь.

  А то броди в лесу,

Считай сучье-рога

  Да стереги врага.

Кругом разбойник, вор.

  Чу, кто-то там

Идет, трещит?»…

  Старик достал топор

И стал за ствол, за щит,

  Прижал винтовку.

Мелькнула мысль:

  «Иль патруль фашистов,

Иль бродит рысь?

  А вдруг да наш десант?»

Не видно: густо, мшисто.

  Взволнован партизан.

Как быть?

  Сквозь заросли

Тигровыми шагами

  Он спешит на треск

С ружьем наперевес,

  То западет,

То вдруг подскочит,

  То вынырнет меж кочек,

Глядит, разыскивает след,

  То ускоряет свой разбег.

Кто там –

  Иль зверь, иль человек?

Винтовочка в руке.

  Ясно лишь:

Уводит шум в реке.

  И, наконец, он вдалеке

Увидел двух.

  Тут захватило дух.

Стрелять нельзя:

  Услышит пост.

Насторожился,

  Ведь дальше, вправо, мост.

Кто ж эти двое

  Проходят бор?

Патруль?

  И дед схватился за топор.

Смекает: «Ужли не подобраться?

  Не засечь без пуль?

Не уступлю свой лес

  Проклятому врагу».

Вот замер шум

  В кустах на берегу.

Вот слышен на реке

  Неровный всплеск.

«Моют морды,–

  Решил старик.–

Раз это так,

  Момент куда уж ловкий:

На берегу винтовки».

  Дед выскочил из-за кустов?

Как грозный гром,

  И поразил фашистов

Русским топором.

  И туши двух

Клыкастых рыл

  Он вытащил в кусты

И с омерзением зарыл.

  Винтовки их,

Патроны и ножи

  Он в лес унес

И в хворост заложил,

  В приметное местечко,

И сделал топором насечку.

  «Ну, вот уладил все, кажись,–

Вздохнул Филипп, –

  Вспотел от дел.

Кругом такая жизнь.

  Фашист искал,

Должно, меня,

  А я его нашел».

Дед закурил, присел

  И вновь пошел.

Дул ветерок.

  Тянуло гарью.

Плыли кораблями тучи.

  Рассказывали ветви

Про этот случай

  Щелестящими устами.

Дед слушал

  Удивительные речи

И ждал, что скажет

  Дальше близкий вечер?

Так по опушке, меж кустами

  И лесной стеной,

Вдоль реки к стальному мосту,

  На большой просвет

Пробирался стороной

  Наш упорный дед.

Что там будет?

  Он не думал,

Не страшился гроз,

  Лишь бы видеть пред собою

Ненавистный мост.

  Вечер. Ветер,

Словно веер,

  Развернул сквозь ветви даль,

И представилась на свете

  Кружевная арка-сталь.

Сердце бьется и стучит,

  Дед все дальше

К мосту мчит,

  Так же тигром, на носках

Держит путь

  В кустах, песках.

Наконец остановился,

  Влез на кряжистую ель,

Чтобы видеть

  Зорче цель.

И он видит…

  Вот вопрос

Не очень прост:

  Здесь фашистский

Сильный пост

  Охраняет, сберегает

Очень важный мост.

  Как взорвать бы?

Поезда

  Из осиного гнезда

Проползают тихо тут,

  Паутину смерти ткут,

Под железный

  Шум и хруст

Прут бойцы

  Страшный груз.

Вот бы тут

  Взорвать суметь,

Закатить фашистам смерть,

  Утопить в реке драконов

Вместе с лязгом

  Всех вагонов,

Чтоб в воде валялся мост

  И подохший паровоз.

Тот вопрос

  Трясет до нитки

Партизанские мозги.

  У врагов в кустах

Зенитки,

  Пулеметные носки,

В маскировке

  По два танка

У концов моста,

  Самолет у полустанка,

До него пустяк…

  «Что тут делать?» –

Шепчет дед,

  В листья зелени одет.

Подобрался вблизь, на вид,

  Из кустов кустом глядит,

Не моргнет,

  Ведет свой счет.

А река течет, течет…

  На вершине липы ястреб

Караулит шум мышей.

  Рыба плещется, играет

Серебром у камышей.

  Вечер тихий

Бронзой вылит,

  Не видать волны,

Будто в этой

  Тайной были

Нет войны.

  Тонет вечер

В пышной ласке

  Золотых лучей.

Смотрит дед,

  Волшебник в сказке,

Заревом очей,

  Смотрит, видит,

Чует поиск,

  Вид куста себе придав,

Как проходит

  Вражий поезд,

Проползает злой удав.

  «Вот взорвать бы

Посредине,

  Прошумела б вещь…» –

Замер дедко.

  Сердце бьется,

Как на льдине

  Выброшенный лещ,

И рука – трясется ветка –

  Крепко сжалась,

Губы шепчут:

  «Эка жалость:

Змей прополз

  Опять вперед,

Смерть народу

  Гитлер прет.

Вот чумной

  Злодей, прохвост.

Неужель мы,

  Партизаны,

Не разрушим

  Поезд, мост?»

У Филиппа

  Мысль одна

И сама собой видна:

  «Надо с бомбами в руке

Ночью сплавать по реке.

  И, когда взойдет на мост

Смертоносный паровоз,

  В двух концах по берегам,

Появившись из воды,

  Нанести удар врагам,

Натрясти огонь беды:

  Сбросить поезд,

Мост взбомбить,

  Всех фашистов перебить.

Неужели нельзя?

  Аль в отряде мало сил?

Мало тридцать? –

  Гордо дед себя спросил. –

Каждый – пушка, не игрушка.»

  И спокойно в ближний лес

Живой куст

  В кустах исчез.

Шел он ночь и день домой.

  Три винтовки нес с собой.

Там, в закатном

  Медном блеске,

На дороге, в перелеске,

  Вглядываясь в дали

Партизаны командира

  С нетерпеньем ждали.

Кто винтовку

  Чистил стоя,

Кто – костюм да сапоги

  После утреннего боя,

Кто гранаты затыкал

  За ременный пояс,

Кто грибы в лесу искал,

  Под кустами роясь,

Кто курил, а кто лежал,

  Кто бежал взглянуть на путь

Нет ли деда из разведки,

  Ведь тоскуют его детки.

Сам Гаврилыч

  Там, на липе,

Слушал тишину.

  У всех мысли о Филиппе,

Ждали старину.

  Говорили, речь вели:

– Не видать ли там, вдали?

  – Что он скажет?

– Как отец?

  – И какой нам, сыновьям,

Новый путь укажет?

  – Дед – боец.

Мудреный воин,

  Генералом быть достоин.

– Как высок, плечист

  Да строен.

– С серебристой головой,

  И характер боевой.

– Как Кутузов иль Суворов.

  – Вот гляди, он будет скоро

И такой загнет поход,

  Удивит опять народ.

– Исходил Урал с ружьем,

  Приговаривал: «Пришьем», –

И, конечно, пришивал.

  И теперь молва жива.

– Даже Сталина видал,

  Когда бился с Колчаком.

– Ну, а где, скажи?

  – Это было в Глазове.

Сам мне дед рассказывал.

  И Дзержинского видал.

– Был в японской,

  На германской,

И опять сюда попал.

  – Слышь, приехал погостить

Орла-сына навестить.

  Как случилася война,

С нами вместе старина.

  – Уж гордится он втройне:

Три сыночка на войне.

  – Сам четвертый,

В войнах тертый.

  И отец его, и дед

Воевали много лет.

  – Уж такая, брат, семья –

Вся солдатская, своя.

  – Богатырская земля.

– Вот попробуй победи!

  Нет, германец, погоди.

– Проба уж была, друзья.

  Дальше пробовать нельзя.

– Пусть ползут.

  – Мы устроим, мы утроим

Самый страшный суд.

  А потом не тронь:

Сам Филипп Иваныч

  Разведет огонь

И посадит Гитлера

  На свою ладонь,

Скажет: «Вот вам клоп и вонь:

  Раздавили гнусь».

– Тише, тише. Кто идет?

  Прибежал Петрусь:

– Поет.

  – Кто поет?

– Куда полет?

  Тут Гаврилыч

Шепчет с липы:

  – Три винтовки прет,

А сам поет.

  Замри да слушай, мир:

Нас проверяет командир.

  – Три винтовки, –

Все шептались, –

  Значит, два на штык попались.

Вот герой…

  Все стихли, смылись,

Расползлись,

  Тихонько скрылись за горой.

Филипп Иваныч

  Шел и пел, с винтовками

На согнутой руке,

  Свою любимую об Ермаке:

«Ревела буря, дождь шумел.

  Во мраке молния блистала»…

И улыбался.

  Ему ль не ясной стала

Вся умная игра,

  На точном пункте

Нет никого.

  Лишь выдавала

Кислая махра

  И мятая трава на грунте.

Он видит там,

  На дереве, Гаврилыча,

И кто разбежался по местам,

  По зеленеющим увалам.

И продолжал:

«И непрерывно гром гремел,

  И в дебрях буря бушевала».

Гаврилыч слез, смеется:

  – Ого! Двух сразу!

– Как заразу!

  Два хлыста

Запутались в кустах,

  Смывали кровь – не смыли.

Не жалко палачей.

  Жаль: испоганили ручей.

Бойцы готовы?

  – Есть бойцы.

Все на местах, в кустах.

  – Ну, молодцы.

Пойду вперед,

  На пункт второй.

Там буду ждать

  Вас за горой.

Веди, Гаврилыч, через час.

  Примерь на глаз:

Там рыщет зверь.

  Следи. Не верь.

Угомони задир.

  – Есть, командир!

Ночь пробиралась в лес,

  Окутывая тишиной просвет.

Чернели тени.

  Сам мягкой тенью

Плыл в чащу дед,

  Подобен тайному виденью.

А через час за ним

  Пошел отряд.

Не видно их,

  А лишь глаза

Огнем меча горят.

  Все двадцать девять

Жар несут

  И мысль одну: «Веди».

В душе светло.

  Темно в лесу.

Гаврилыч впереди,

  Сутул, широкоплеч,

Грудаст моряк,

  , Усы из серебра.

А рядом Гриша-сибиряк,

  Знаток куниц, бобра,

Охотник с гор Байкала.

  Бывал на Камчатке.

Судьба везде мотала

  Веселый малый

И скучает по своей Иринке.

  И шепчет другу,

Здешнему колхознику:

  – А хорошо бы нам, Остап,

По чашке шнапс да тринкен,

  Да на гармошке.

– А як же! Лочекай,

  Гришка, трошки.

Будет и горилка, и гопак.

  – Победа будет. Понимаю. Я, ведь, так

Болтаю, по-охотничьи.

  Покуда зверя нет и лба,

А там пойдет пальба.

  Другой колхозник прошептал:

– Что мост? – Металл.

  Построим краше снова.

А этот мы…

  – Молчи. Шагай…

Идут. Ни слова.

  Тамбовский воин, политрук,

Взметнулся вдруг:

  – Эй, стой. Я слышу гул

Летящих к нам акул,

  В любимую страну.

Готовься к бою! Ну!

  Если пролет

Пойдет над нами

  Низкими волнами,

Под шум и гам

  Пошлем свинец врагам.

Собьем гремучую змею,

  Пришьем хребет,

Пускай могилу

  Сам взгребет.

Чуй. Слушай. Тише.

  Эй, снайпер! Гриша.

– Есть. Глазами врос.

  Только бы летели ниже.

– Отряд, подайся на поляну, –

  Командовал матрос.

Вот рокот ближе, ближе.

  Моторный гул акул

Синь неба лижет.

  Сквозь облака

Звезда видна

  Одна пока.

Дрожит небесная пустыня.

  Винтовки вскинув,

Все застыли.

  Ждут, слушают, молчат.

Несет прохлада

  Гари чад,

Приятный запах

  Тащит запад:

Горят фашисты, факт.

  Огонь сам лезет в ад.

Сгорят дотла,

  Предсказывает и аромат,

И ночи синий шелк,

  И мир вокруг,

И сила крепких рук.

  Так будет.

А сейчас… досада. Шел

  Стороной звериный рев

Восьми взбесившихся коров.

  Летели низко над горой.

И вдруг раздался

  Дружный залп

За темною рекой.

  Эхо окатило лес,

И было видно:

  Первый из восьми исчез,

Осталось семь, и те

  Внезапно взмыли в темноте.

Кузьма Ильич,

  Колхозник из Рязани,

От счастья бросил

  Первый клич:

– Ага! Ведь, значит,

  За рекой есть партизаны?

Давайте с ними, не иначе…

  Его обсек, не споря.

Минский комсомолец Боря:

  – Товарищи, не надо бунта..

Нас ждет Филипп Иваныч

  У второго пункта.

– Пошли, друзья, –

  Сказал Гаврилыч кратко, –

Закурим для порядка.

  И пошли с дымком

Неслышными шагами,

  Поблескивая в ладонь

Лесными светляками.

  Рабочий Градов,

Большевик из Ленинграда,

  Басил с решительной отрадой

– Драконам не вернуться.

  Точно чую:

Последний час ночуют.

  – Нет не вернуться, –

Был прямой ответ.

  Все повернулись – Стой! –

Вдруг перед всеми

  Вырос дед

Со снежной бородой.

  Рванулись всей грядой:

– Филипп Иваныч,

  Что там, как?

– Какие весточки принес

  Нам на ночь,

Весточки про мост?

  – Филипп Иваныч,

Видел пост?

  – Их сколько там, вояк?

– Ну, як же-ж, батько, як?

  Откуда две

Винтовки взял?

  – Где это, когда?

– Филипп Иваныч,

  Слышал залп

По бомбовозам в марше?

  Там, за рекой, ей-богу, наши.

– Вот бы к ним туда!

  Ведь, это партизаны, да?

– Мост кончим и айда.

  – Филипп Иваныч, ну,

Рассказывай, веди.

  – Сейчас начну,

Ребята, погоди.

  Дед сел на пень

И закурил смеясь,

  Блестя бородой, как язь

Играет над водой,

  То вспыхнет, то погаснет.

– Говорить одному,

  Конечно, безопасней.

Чем разом всем.

  Так вот, родная рать,

Решил я вас собрать,

  Как в гущу мозг,

Чтоб по стратегии взорвать

  Тот самый мост.

Мы ночь пройдем,

  Минуем горы,

А завтра днем

  Заляжем в норы

И будем спать.

  Перед работой

Надо отдохнуть народу,

  Аль, проще, смыться с глаз.

И к ночи… в воду.

  Мечта одна.

Да и река не холодна…

  Бойцы удивлены,

На друга друг глядят

  С огнем ребят,

Глядят на старика:

  – Вода не холодна?

– При чем же тут река?

  – Неужто план такой?

– Неужто плыть рекой?

  – Суворовский совет…

– Рекой, – ответил дед, –

  Нарядимся кустом

Да вплавь возле кустов –

  И будем под мостом.

А там фашистов – сто,

  По три бандита только

На каждого из нас,

  Да по два танка на концах.

Справимся в счастливый час.

  Забьем их в гриву, хвост,

И разбомбим злодейский мост,

  И взбубетеним танки,

И немцам скажем: «Данке», –

  Прибавим им: «Зер гут».

Пусть лучше стерегут.

  Домой скорей бегут,

Кричат: «Зер гут, зер гут»,

  Старик смеялся.

Смех кругом,

  Как будто тут

Семейный дом

  И никакой войны,

Все радостью полны

  С привычных пор.

А между тем

  Все проверяли винтовочку,

Гранаты и топор.

  Кто что мог.

Табак под шапку клали,

  Чтоб не промок.

Пошли все тридцать

  Тихо, просто,

Как шли пахать

  В поля весной,

Вдыхая дух лесной.

  Шли цепью.

Ночь густела,

  Чернила бор.

Вел старик,

  Остановился,

Посмотрел на всех,

  Выхватил топор,

Приставил голову к стволу

  И бороду отсек,

Ведь неудобно бороде

  Заметно плавать по воде.

Дед насмешил отряд.

  А те и рады, говорят:

– Среди военных дел

  Филипп Иваныч

Вдруг помолодел.

  Такой один

Забьет фашистов свору.

  – Гляди: шагает,

Как Суворов.

  – Фамилия как? – Молчит.

Зачем, гыт, знать фамилию

  Тебе, тверской пузан.

Я просто партизан,

  Отец вот воин был,

В Крымскую войну

  До Севастополя пешком,

Пешком ходил и, ну,

  Отвоевал, опять

Пришел пешком

  Домой с мешком.

Служил, гыт, у Нахимова,

  У адмирала.

А мы, солдатская семья,

  Отсюда далеко, с Урала.

– Да, вот старик какой,

  Родитель боевой.

Без бороды – молодчик.

  – Три сына на войне:

Артиллерист, танкист и летчик.

  – И сам – Суворов, не уйме

Воюет по лесам.

  – Смотри, собрал нас, молодежь.

Ведет. И молод сам.

  – Как жизнь, война ему,

Крестьянскому уму.

  – Пахать ли, воевать ли –

Уж он готов всегда-то.

  – И он хранит святую честь –

Честь русского солдата.

  – Прадед, и дед, отец его,

И сам, и сыновья –

  Вот богатырская семья.

– Таких, попробуй, победи.

  – Нет, погоди…

Живет войной.

  Он каждой пушке

Брат родной.

  Идет на умный риск.

– И сам – артиллерист.

  – Прошел пути побед.

На пушечном заводе

  Когда-то робил дед.

– Чу, стой.

  Редеет темный бор…

На этом и закончили

  Бойцы свой разговор.

Ночной совы

  Разнесся крик.

Запахло здесь рекой.

  – Стой смирно, –

Приказал старик, –

  Не шевелись, братва…

Он указал рукой

  На изумрудный берег.

А там – кусты, трава,

  Густой камыш,

Таинственная тишь,

  Да счастье главное –

Не чудо ль, не обман? –

  Над рекой опаловый,

Спасительный туман.

  Только начинается,

Дальше пойдет ввысь.

  Как пламя, разгорается

У всех живая мысль:

  «Судьба спешит на помощь…

Теперь видать на глаз.»

  Филипп Иваныч в полночь

Шептал такой приказ:

  – Не ждать до завтра, наплевать:

Туман спасает план.

  До света три часа.

Стратегия – бежать, чесать

  В прибрежный лес

На место, к цели,

  Гнать цепью вперерез,

Бегом, как ходкие олени,

  Чтоб в воздухе висели.

Там поворот реки

  Кустами весь оброс,

И за изгибом близко мост.

  Не добежим – свернем,

А все-таки рискнем.

  Туман тут – атаман.

Он все и натворит.

  – Бежим, – отряд горит,

Глаза – метеорит.

  И побежали, понеслись

Стремительным походом,

  Оленьим, мягким ходом.

Чуть хрустнет кто,

  Неловкий свой,

Дед прокричит совой.

  За дедом следовал матрос,

И, задыхаясь, он шептал:

  – Ох, будь ты проклят, мост,

Уж я те долбану.

  Дед подбодрял:

– Да ну, Гаврилыч, ну.

  Бежали час аль два

И донеслись едва.

  Река. Кусты. Туман.

Пар от бойцов,

  Как будто все из бани.

Легли. Филипп Иваныч

  Приказывал без колебаний:

– Руки, плечи, головы

  Ветвями обвязать.

Каждому гранату,

  Винтовку в руки взять.

Пятнадцати, по левой

  Стороне кустов

Цепью плыть, умело,

  Без плеска и пластом.

Друг друга береги.

  А мелко где,

Шагай себе,

  Ползи по дну реки.

Четырнадцать по правой.

  Я буду связь держать,

Нырять.

  Выскочим

Все враз, оравой,

  С двух сторон

И ну косить да жать.

  И первым делом –

Весь вопрос –

  Взорвать железный мост.

Взорвать и все.

  А дальше будет видно.

Ей-богу, будет толк.

  Ну, враг, встречай.

С кем не увижусь –

  Что ж, прощай…

Филипп Иваныч замолк

  Перед родным отрядом,

Вздохнул уверенно и гордо,

  Друзей окинул

Командирским взглядом.

  Хотел поправить бороду,

Да забыл – скосил.

  И он усы расправил.

Колхозник из Подольска

  Тарас Кавун спросил:

– А як же, батько, с поездом?

  Ой, дуже гарно було б заодно.

– Бить – так с паровозом,–

  Смеялся малый Колька.

– Я думал сам давно, –

  Филипп сказал, – теперь,

Как повезет, друзья.

  Мост – не вокзал,

Ждать поезда нельзя.

  Заметят – пропадешь

За стертые гроши.

  А вылез из воды –

Знай грейся, дуй, кроши.

  Аль воины не хороши?

– Ого. Ручаюсь за себя, –

  Шептал боец, сопя,

Затягивая шею веткой, –

  Чем не куст? Пушистый.

А с таким бы дедкой

  Мы на Донбассе на ура

Давали уголь на-гора.

  Напали вот фашисты.

Быть им в морге.

  Закатим дьяволам

«Гут морген».

  Манько-шахтер

И тут хитёр:

  Из листьев сделал маску,

А желтые цветы

  Он посадил на каску.

И тут же дед

  Всем дал совет

Надеть такие ж маски,

  Как выдумал донбасский,

И сам надел,

  А сверх – осоки пук:

– Возьмем фашистов на испуг.

  Начнем по-лешачьему

Рычать.

  Германцы, в страхе мечась,

Пусть думают,

  Что это водяная нечисть.

Ну, не поверят – и не надо:

  У нас в руках граната.

И скоро весь отряд

  Закончил маскарад.

Не люди – странный сад:

  Винтовки, будто сучья,

В зеленых масках

  Тайна лиц.

Все – призрачная куча

  Невиданных существ

Из сказочных страниц.

  А бархатная ночь

Решила тут помочь:

  Сгустила облака

И налила в большой туман

  Густого молока.

Поди разберись: кто, где

  Плывет у кустов

Кустом в воде.

  На реке лишь тишь,

Камыш, погост.

  А там, в полуверсте,–

Железный мост.

  Фашисты дремлют,

Ждут утра;

  Иные спят, как псы зимой,

Свернувшись калачом.

  Возможно, видят сны:

Конец войны…

  Идут домой…

С победой… с палачом

  На плаху…

И нет домов,

  И нет семьи, и нет земли…

Проснутся – дрожь со страху,

  Сплошной дурман.

Лишь крик совы.

  Кругом туман,

Да бродят трое часовых,

  Шагая сонно в ногу.

Сидит понуро пост,

  Ждет эшелон.

Горчит виденьем

  Мрачный мост –

На острове Наполеон.

  И даже арка – к толку:

Напоминает треуголку,

  И одиночество в тумане,

Скованное кораблем,

  Застывшим в океане.

Война меняет вещи:

  Мост был иным,

Теперь он стал зловещим

  На службе палачей.

Не даром же Филипп Иваныч

  Не спал ночей,

Пока-то не придумал

  Чудовище взорвать,

Сердито пробирая мост:

  – Ух, окаянная,

Железная кровать.

  И дед пошел на подвиг,

Товарищей увлек,

  И вот отряд от цели

Совсем уж недалек.

  Ночная темь закутала,

Речным туманом спутала

  Незрячие пути,

Кого тут, где найти?

  Кругом ни зги.

Где берега?

  Где лес?

Как островки,

  Отдельных мест

Еще видны куски.

  Колдует мгла.

Сырая тишь

  Вокруг легла.

Как безутешная вдова,

  Кричит вдали сова.

Темь дышит

  Запахом густым

Травы. А по реке

  Плывут, плывут кусты

Возле кустов

  И почерневших виц,

Плывут тихонько вниз

  С водой, не вспугивая

Спящих птиц,

  Не нарушая сон реки

Движением руки.

  И только дед налимом

Скользит, ныряет

  От одних к другим

Через реку неумолимым,

  Неудержимым полководцем

Его винтовка, две гранаты

  Плывут с передним

Верным хлопцем

  Иван Гаврилычем,

Дельфином из Батуми.

  Ни всплеска нет,

Ни капли шума.

  Кусты людей

В туманном свете.

  И вот глаза пловцов

Прожекторами светят,

  Видят перед собой:

Во весь высокий рост

  Выпирающий

Из облаков тумана мост –

  Кружевную арку.

Не холодно в воде,

  А беспокойно, жарко.

Какая благодать

  Не в снах, а наяву

Цель близко увидать.

  Дух обжигает счастье.

Там, в двух концах,

  В тумане скрыты

Вражеские части,

  Не ждут беды –

Сокровищ из воды.

  Порывы мщения чисты.

Сама река несет

  Волшебные кусты

К притихшим берегам,

  Чтоб показать

Действительность врагам.

  Расплаты стукнул миг.

Раздался гордый крик:

  – За Родину!

За Сталина!

  С кустами рук,

В зеленых масках

  Все выскочили вдруг

И понеслись в атаку.

  И загорелся бой.

Фашисты очумели,

  Озверели. Иные

Обезумели от страху,

  Взглянув на маски. Еле

Хрипели: «О, майн гот», –

  И убегали прочь

В глухую ночь.

  Филипп Иваныч,

Грозный капитан,

  Швырнул гранату

Первый в танк,

  В открытый люк.

И грянул гром кругом.

  И танк второй

Взлетел горой

  И ахнул под откос.

Филипп вбежал

  На черный мост

Стальной громады

  И дернул две гранаты.

Глядит: за ним матрос

  Иван Гаврилыч

С двумя гранатами

  И в то же место грохнул.

И дрогнул мост.

  – Давай, Гаврилыч, мне еще..

Еще гранат тащи! –

  Кричал старик, –

Добьем! Так Сталин

  Приказал, товарищи.

Эй, исполняй

  Свой долг, бойцы!

Вали железину в обрыв!

  И в этот миг

С того конца

  Раздался страшный взрыв:

Там захватили

  Бомбы у врагов,

Бомбят кругом,

  Владеют пулеметом.

– Наш пулемет! – кричат.

  – Хватай другой! –

Им дед орет. – Да мост бомби!

  Вдруг бреющим полетом

Возник над головами

  Фашистский самолет.

Свинцовым градом

  Сам и льет

В своих, чужих

  Напропалую, наугад.

Вот гад!

  – Летающий болван!

В него палят.

  Ракеты падают в туман,

В жужжащий улей.

  – Хайль Гитлер! –

Крикнул лейтенант

  И подавился пулей,

Рот открыв.

  В конце моста

Со страшной силой

  Раздался новый взрыв,

Раскатный гром над лесом.

  Дрогнула земля на берегу.

И вот, гремя железом,

  Со скрежетом и ревом

Рухнул мост

  В туманную реку.

Вода всплеснулась

  Диким смерчем,

Взметнув фонтан.

  – Ауфвидерзайн. Ура! –

Разнесся бурный крик.

  – Ну вот и уложили, –

Ликовал старик, –

  Сталинский приказ исполнен!

Так точно! Есть!

  И в этом честь!

И нет фашистов:

  Кто ранен, кто убит,

А больше разбежались.

  Укрыла тьма небес.

И даже сумасшедший

  Исчез гремящий бес

Иль, может быть,

  Свалился в лес.

Не разберешься тут.

  Главное – пока

Врагам капут.

  Будь прокляты

Их мерзкие останки!

  Чу… Что это?..

Вдали грохочут

  Вражьи танки,

Идут сюда,

  Ползет беда.

Тревогу бьют

  На полустанке.

– Эй, ребята,

  Мало нас, –

Командует Филипп, –

  Бери ружье,

Весь запас

  И в лес домой, в овраг,

На место сбора.

  На танках, слышишь,

Гонит враг –

  Отчаянная свора.

Скрывайтесь ловко,

  Кто-куда,

Чтоб не было следа.

  А если враг,

В руках винтовка.

  Кругом смотри,

Держи секрет.

  Дня через два

Аль через три

  Без шума и без слова

Мы соберемся снова

  И опять пойдем громить,

Честь советскую хранить,

  Как хранили

Наши деды

  Честь солдатскую в бою,

До решительной победы.

  Ладно, братцы,

Жизнь свою

  Мы не загубили.

Было тридцать. Четырех

  Подлецы убили.

Восемь ранено легко.

  Время раны лечит.

Мы, ведь, тут недалеко,

  Развернемся в плечи.

И опять… –

  Дед не кончил речи.

Все направились тайком

  Возле берега гуськом,

По местам,

  Где чуть воды,

Чтоб залить свои следы,

  Да в другую сторону,

По теченью вниз.

  Только грохот черный

Наводил фашист:

  Громыхали танки

Мост спасать скорей.

  Опоздали дьяволы.

Было видно зарево

  Бегущих фонарей,

Над туманом марево,

  Мчал никчемный рейд.

Было слышно издали:

  Вдруг замолкнул гром.

Их глаза увидели

  Мост в реке ребром,

Оскаленный скелет,

  Партизанский след,

Погост у берегов.

  Для бешеных врагов

Была проклятьем ночь:

  Туман и тьма,

К тому ж пошел

  Большой обильный дождь.

– Вот это дело,

  Гуще лей,

Водицы не жалей, –

  Радовался дед. –

Уметь уйти от бед –

  Нужна стратегия

И в голове хороший штаб,

  Иначе ведь

Не вышло ни черта б.

  А потому

Давайте по одному

  Бесследно под дождем

Скрывайтесь в лес

  По разным

Заковыристым местам.

  А мы с Гаврилычем

Маленько подождем,

  Сообразим, где бес.

Ну, через три денька

  В овраге будем, там

И свидимся, поговорим,

  Где их Берлин, где Рим?

Причтется побывать, авось,

  Узнать полегче,

Откуда что взялось,

  И навести порядок свой

По правде человечьей,

  Как у нас.

Ну, голуби,

  Шагайте в добрый час,

Да берегите

  Боевой запас.

Идите прямиком.

  И дед остался с моряком.

Дождь по воде

  Разливно барабанил.

Дед сел на камень:

  – Гаврилыч, жарко мне,

Как в бане…

  – Я вижу, друг, ты ранен

– Немного в ногу

  Ранен я. Молчи.

Никто не должен

  Знать: не в пользу.

Понимаешь?

  Давай лечи.

Не хмурь морскую бровь,

  Не вешай нос,

А радуйся:

  Подохли палачи.

Подох и мост.

  Ишь, хлещет кровь,

Горячая струя.

  Вот тут в икре,

Гляди, – навылет.

  – Кость цела?

– Ну, кость своя –

  Чугун уральский.

Им, окаянным, не пробить…

  Хотя с одной ногой

А хочется фашистов бить

  Да бить сплеча, сразмаху.

– Ой, не говори…

  Иван Гаврилыч

Снял рубаху,

  Распорол ножом,

Промыл с песком-ежом,

  Забинтовал умело ногу.

– Ну, слава богу,

  Спасибо, морячок.

Теперь не так, кажись,

  Не очень горячо.

Что, друг, поделаешь,

  Когда такая жизнь.

Пока живой, держись.

  – Продержимся еще,

Филипп Иваныч,

  Погуляем в паре

У нас в Батуми,

  На морском бульваре.

Табак, ведь, пальмы есть,

  Хороший чай.

– Фамильный?

  – Да. Лимоны,

Апельсины, мандарины.

  И корабли в порту,

Как нарисованы картины.

  Живи – не умирай.

– Вот это чудеса, – дивился дед, –

  Вот это край.

Живи хоть тыщу лет,

  И то нехватит

Увидеть свой

  Советский свет.

Великая земля,

  Велик народ,

И правда золотая

  Наша не умрет.

Родину не тронь.

  Ответим за разбой.

Дадим… огонь… огонь…

  – Филипп Иваныч,

Что с тобой?

  Тебе бы лечь

На сушь, под елью,

  Больную ногу

Подвязать к стволу.

  – Молчи, боец,

Так пролежишь неделю,

  А, видишь, недосуг.

Молчи. Нельзя

  Кричать в лесу.

– Есть, не кричать.

  Давай, я молча унесу

И уложу на мох,

  В сухое место. Тебе

Нельзя шагать, и не проси.

  – Ну, есть. Молчи. Неси.

Прости, что утруждаю…

  А все-таки свалили мост…

Дождь лил, шумел,

  И путь был топкий.

Гаврилыч командира нес,

  Гранаты, две сумки

Полевых и две винтовки,

  Нес без раздумий:

Недаром же матрос

  Слыл силачом в Батуми,

Да и тут ворочал сквозь,

  Вершил дела, вбивал,

Как в доску гвоздь,

  По-черноморски.

И был он тих, как штиль.

  Усердствовал в торговом флоте

Как дрался на войне

  По собственной охоте,

Без лишних слов,

  За Сталина. И все.

В боях ему везло:

  Любил он штыковой удар,

И дрался тигром,

  Львом, медведем,

И думал только о победе.

  Упрямо волю пер

Таранить, дуть,

  Лупить врага в упор.

Здесь встретился с отрядом,

  Со стариком.

Бывалые, хожалые

  Сошлись на жизнь,

Живут, воюют рядом.

  Сейчас матрос

Большущий ком

  Несёт, молчит, пыхтит,

Как паровоз.

  Местами топь.

Местами суше,

  Но держат стражу

Нюх и уши.

  В лесу Филипп

Никак не в горе,

  Как сам Иван

На Черном море.

  Чем гуще в бор,

Тем краше взор

  И крепче дух у двух.

Знакомый лес,

  Что пух.

Земля легка, и от мокра

  Не треснет сук, кора.

Филипп шептал:

  – Поди, моряк, устал,

Ведь нелегко со мной.

  –Да я забыл, совсем забыл,

Что ты сидишь

  Тут, за моей спиной.

– Как на диване.

  – А нога?

– Не зажила пока.

  До свадьбы заживет.

– Ну, погуляем.

  Дождь затих.

Гаврилыч подтянул живот,

  Доволен он погодкой

И продолжал шагать

  Развалистой походкой,

Как будто на корабль

  С привычными наклонами

Нес ящик

  С батумскими лимонами,

Поглядывая в синь морскую.

  Его томила жажда.

«Теперь бы в рот лимон, –

  Подумал он, –

Ну, съел бы с кожурой,

  Аль красного винца стакан».

И еще подумал:

  «Филипп Иванович – герой,

Привольный человек,

  Душевный старикан.

И даже бороду отсек», –

  И вслух сказал:

– Найди такого.

  – Ты о чем?–

Шепнул Филипп.

  – Я насчет тут елок, лип.

Вот ищу такую ель,

  Чтоб найти тебе постель

Да посуше, да поглаже.

  Для перины

Мху надрать,

  Уложить тебя в постель.

Был бы ты, больной, согрет.

  Я уж знаю это дело

И устрою лазарет.

  – Ох ты, голубь золотой.

Вижу: я, ведь, тут бывал…

  Стой-ко, стой,

Почуять дай.

  Там, направо, есть увал,

А за ним овраг крутой,

  Там найдем навес.

Стратегия нужна.

  – Есть стратегия.

Гаврилыч зашагал

  Направо, в лес.

Теперь уж ветер

  Здесь гулял:

То налетит

  Порывом, напролом,

Пригнет вершины

  Реющим крылом;

То вдруг застынет,

  Будто черный сон

В необитаемой пустыне.

  И ветви хвойные

Шумят, шумят

  И в тайном разговоре

Волнуются между собой,

  Как волны в море.

В небе чернота, смола.

  Густая мгла

Все тропы замела.

  Ни зги. И даже зверь

Не ходит на добычу,

  Спит в берлоге,

Не любит непогоды –

  Такой обычай –

На своей дороге,

  На путях испытанного круга.

А человек несет

  В такую ночь

Больного друга

  Сквозь темь лесов глухи,

Спасая жизнь

  Родной души,

Ради одной отрады –

  Спасти.

И этот человек

  Не ждет награды,

Кроме той,

  Что скажут:

«Голубь золотой».

  – Ну, стой, Гаврилыч,

Стой. Вот мы у врат,

  И тут овраг,

Овраг крутой, густой,

  Знакомый ров.

Спусти меня,

  Клади в траву.

Я тут уж свой.

  Ползи ко рву

И по кайме ищи навес,

  А я уж подсвищу

Совой. Ты мне легонько взвой.

  Бери налево, по кайме.

Ползи, прощупай, не свались.

  – Есть, не свалиться в слизь.

Уполз Гаврилыч,

  Скрылся в тьме.

Дед тело жаркое простер,

  Взглянул

В синеющий простор.

  Недолго до утра.

Не тучи бы –

  Светлее было.

А рана ныла, ныла.

  Боль нестерпимо жгла,

Как раскаленная игла.

  Терпел старик.

Нога распухла.

  Мешались мысли,

Но к твердости привык

  И знал: он – часовой,

Поэтому, пусть боль,

  Мучительная боль,

Но он стонал совой.

  Он соблюдал свой пост

И думал гордо:

  «А все-таки свалили мост

И разгромили ловко

  Фашистское гнездо.

Теперь там

  Сколько поездов

Стоят без толку,

  Кусают губы,

А мост в реке

  Полощет зубы,

Никого не грея.

  Эх, дать бы им сюда

Сынка Сергея

  Да двух сынков с боков…

Ну, разбомбили бы

  Чертей до тла подков

Фашистских сапогов.»

  Жара в траве…

Мешались мысли в голове.

  . То детство промелькнет

В деревне на Урале,

  Когда в «солдатики»

С отцом играли.

  Отец рассказывал народу

Про севастопольскую оборону.

  То кажется:

Горит в огне,

  . В кузнечных топках,

И нет воды кругом.

  То видит молодым себя,

В манчжурских сопках

  Бежит на штурм бегом.

То лютою зимой

  Воюет с Колчаком,

Вскрывает гроб штыком

  И видит… золото.

Филипп Иваныч

  Очнулся утром рано

В пещере, под навесом.

  Нога подвязана

На вбитый кол.

  Несносно ныла рана.

Над тихим лесом

  Вставало щедро солнце.

Слепил винтовки ствол,

  Лучем играя.

Гаврилыч спал,

  Укрывшись ветками у края.

Перекликались птицы,

  Веселый день встречая.

Больному мало спится,

  Теперь ему уж мнится:

Сидит ой дома

  За стаканом чая

И собирается жать в поле.

  В сажень, ведь, рожь,

И лошади не видно в хлебе.

  А тут, как в склепе.

Но вот от боли

  Схватывает дрожь,

Воды испить бы…

  Дед поднял голову с подушки

Из травы, глядит:

  Вода тут, в кружке,

Сало, сухари и сахар,

  И на листке малина.

Старик к воде прильнул

  Иссохшими губами,

На моряка взглянул:

  «Гаврилыч сам – малина,

Могучий человек.

  Ужо нога пройдет,

Почище навернем набег

  На людоедов. Спи, сынок.

Моя нога

  Им обойдется в тыщу ног.

А за убитых братьев

  Сотрем с земли всю рать их,

Придумаем рожна.

  Стратегия нужна…»

Уснул старик.

  Пещеру солнце осветило.

Пригрело ласково сынов

  Для лучших снов.

Во рву глухом

  Все неизменно было,

Как было век кругом.

  В овраге старые деревья,

Покрытые зеленым мхом,

  Лежали смирно,

Как былина.

  Росли цветы, трава, кусты,

И рдела сочная малина.

  Зверьки скрывалися в норах.

Гостили птицы летом.

  Гостили люди иногда,

Когда была беда.

  Все пребывало втайне,

Как сейчас,

  И будет впредь всегда.

И нет ничего иного.

  Тем лучше для больного.

Пусть вздрогнет

  Иногда больной,

Гроза проходит стороной.

  Вот, чу, гремят,

Гудят моторы,

  Грохочут эхом

Лес и горы.

  Птиц ищут в тучах

Тщетно взоры.

  И кто летит?

Как знать о том

  В тылу врага,

В лесу глухом.

  Лишь только ночь

Спасает здесь.

  И чем черней,

Смелей отряд,

  И тем светлей

Враги горят,

  Не рады

Жизни и войне.

  Враги в тылу –

В дыму, огне;

  В безумьи бездны

Все умы,

  В тисках железных

Смертной тьмы.

  Что будет дальше?

Их страх берет:

  Пред ними пропасть

Открыла рот.

  Поглотит смерть

Их навсегда,

  И не останется следа,

Кроме позорного стыда

  За всю их грязь,

За всю их мразь,

  За всю их

Дьявольскую власть.

  О, час испытаний!

Путь тяжел.

  . Прошла еще неделя косо.

Прихрамывая, опираясь

  На еловый посох,

В овраг, в свой штаб, пришел,

  Сердито озираясь,

Филипп Иваныч.

  Теперь задумал дед

Фашистам дать

  Еще сокрушительный ответ,

Решил: одно спасение,

  Чтоб было, как землетрясение.

Моряк с сибиряком

  Раскинули большие сети:

Успели побывать

  За горною рекой,

У боевых соседей.

  Там оказалась сотня партизан

И все на свете:

  Ручные пулеметы, минометы,

Гора гранат

  И главный клад –

В земле запрятан танк.

  Командовал отрядом

Морозов, капитан

  Из Сталинграда.

Был создан план

  По мысли деда:

Соединиться вместе

  Для ответа и дать

Фашистам бой в селе,

  Где кровь не сохнет на земле

От зверской, яростной расправы,

  Но где есть ход

Лесной канавы

  До крайней хаты голубой;

Откуда можно

  Двинуть бой

Во вражьем центре в лоб, в упор,

  Врасплох в средине ночи,

Чтобы стереть зверье короче.

  И там уж есть Егор,

Колхозник – пулеметчик,

  Пробравшийся к врагам в кольцо.

А в эту ночь,

  Когда явился дед,

Направились туда же по канаве

  Одиннадцать бойцов.

Помог им дождь,

  И ветер помогал,

Когда любой дремал шакал

  И ежился промокший,

И каждый часовой,

  Оскалив рот, с проклятием шагал

Предчувствуя погибель

  На краю села,

Где в слякоти носилась смерть,

  От жажды крови весела,

Чтоб заплатить убийцам

  Неповинных душ

Втройне смертельный куш.

  Так час расплаты наступил

В одну из тьмы ночей,

  Когда тревожны были сны

Усталых палачей.

  Им всем казалось,

Что кругом

  Несется плач детей

И женщин. Каждый дом

  Грозил предвестьем

Скорой мести.

  Пьяные от крови и вина,

Людское горе зло хлебая,

  Они забыли об одном,

Что с краю хата голубая

  Глядит взывающим,

Обугленным, зияющим окном

  И клятвой дышит…

Ветер, дождь

  Уж третью ночь подряд

Хлестали. И враг не слышит

  И не видит, как из окна,

Пробравшись по канаве роем,

  Один за другим,

Ползет волна

  Спасителей-героев.

И вот ударил час в набат,

  И дрогнула Земля

От взрывов бомб, гранат.

  Взлетели танки,

Ряд машин. Боеприпасы

  Грохотали громом.

С горючим склянки, банки,

  Блестя, взвивались в воздух

Над каждым домом,

  Где враги укрылись.

Звенели стекла вдрызг,

  Гремел огонь внутри

Штабных квартир.

  Казалось, в смерче искр,

В аду пальбы,

  Метался мир.

Едва в окне, как призрак,

  Являлся фашистский командир,

Его разила

  Мстительная сила.

Он падал из окна,

  Как будто кланялся с мольбой

Простить грабеж, разбой

  И слезы вдов, сирот.

Но в гневе всемогущ народ

  И не щадит убийц

В часы расплаты,

  Когда в огне очаг и хаты.

Мысль только о врагах.

  Священная война!

Вот женщина

  С ребенком на руках –

Ее лицо в крови –

  Бежит по улице с гранатой

И швыряет бомбу в яму

  За горящей хатой:

Там с пулеметом

  Офицер и три солдата.

Взрыв. Из ямы

  Бухнул столб огня,

Земли, мясных кусков.

  – За Сталина! – кричала мать,

К ней подскочил, кляня

  Детей и женщин, зверь – фашист

И над ребенком штык занес,

  Но подбежал матрос

Иван Гаврилыч вмиг

  И посадил врага на штык.

А на него набросилась орава,

  Смертельная угроза.

Тут капитан Морозов,

  Гриша, Манько и политрук

Вдруг показались справа,

  Вломились в круг

И выручили моряка,

  Шакалов уложив.

Тут же под огнем

  Раздался крик:

– Скорей сюда бежи:

  Упал Филипп Иваныч,

Упал с конем!

  Бросились туда –

Там конь лежал.

  – Где наш Суворов? Ранен?

– Нет, он убежал

  До хаты голубой,

Там лезет в бой.

  Фашисты отступают в лес.

– Скорей туда!

  Бросились стремглав,

С винтовками наперевес.

  Село пылало ало.

В дыму летали аисты

  Над огненным гнездом.

Горел большой, развалистый

  Колхозный клуб – нардом.

Перебегали улицы

  Коровы, свиньи, курицы,

Гуси. С криком – все в огонь.

  Скакал, искал спасенья

С горящей гривой конь,

  Ногами попирал

Фашистские тела.

  Скосила смерть врагов

И пеплом замела.

  Доблестно сражались люди

Советского села.

  Вот счетовод колхоза

Везет оружия два воза.

  В него стреляют,

И он палит.

  Вот девушка Оксана,

Дочь кузнеца и партизана,

  Бьет из-за колодца

Обидчиков лихих,

  Кто только попадется

Под месть ее огня.

  Вот школьник-пионер

Вскочил вдруг на коня,

  С пистолетом врезался

В гон банды, в кучу,

  И задал бучу:

Трех ухлопал,

  В лес угнал в единый миг.

В лесу пожар. Стрельба.

  Навстречу выбежал старик

С винтовкой, поднял крик:

  – Слезай с коня,

Эй, хлопчик мой!

  Давай сюда!

– Зачем, седой?

  – Ты видишь: я хромой.

– Вы кто такой?

  – Филипп Иваныч. Чай, слыхал?

С коня скатился пионер

  И протянул свой пистолет:

– Ой, бачу, ой, наикращий батько, ой!

  Филипп Иваныч! Наш привет!

– Стрелять умеешь?

  – Да, стрелял… А где ваш конь?

– Убили. Попались под огонь.

  Ну, хлопец, бей злодеев.

– Бью!

  – Как звать?

– Я Опанас.

  – Афоня, значит.

Дед на коня вскочил,

  В село умчал.

Опанас глядит: дед скачет,

  Берет винтовку на прицел

И бьет, покуда цел.

  А село горит, горит,

Аж зарево кругом над миром.

  Бойцы палили до конца,

Приказ о мщеньи наверстали.

  Сталин! Сталин!

Приказ точь-в-точь.

  Свидетели – глухая ночь,

Горячая земля,

  И озаренные пожаром тополя,

Да вкруг костры лесные

  Догорающих вершин,

Да челюсти оскаленных машин.

  Филипп Иваныч,

Капитан Морозов,

  Иван Гаврилыч

Решили без вопросов

  Собрать народ, трофеи

И по лесным дорогам

  Пройти домой, туда,

За дальнюю реку,

  По трем дорогам,

Чтоб встретиться в одной семье

  На ожидающей земле,

Там партизанить вновь,

  Громить врага,

Покуда льется кровь

  От зверского набега

И бьется сердце

  Истинного человека.

Решили вместе:

  История не раз

Переживала грозы.

  Побеждали – победим!

Настанет час!

  Отменный капитан Морозов,

С рассеченной щекой,

  Облепленной травой,

Накладывая в трубочку

  Подмоченный табак,

Спросил хромого деда:

  – Филипп Иваныч,

Ваша фамилья как?

  Простите, но не знаю сам?

– Я просто партизан,

  Колхозничек с Урала,–

Старик ответил.–

  Таких, ведь, ныне много

На советском свете.

  Вот на войне три сына есть…

И в этом моя честь.

  И я вот тоже из таковских,

Держусь по-стариковски,

  Но и не как-нибудь.

Прошу, товарищ капитан,

  Приказа двинуть в путь.

Враг точит нож.

  У нас – народ.

– Ну, что ж!

  Решили и пошли.

На верного коня

  С восторгом посадили деда

И видели, что в нем сидит

  Закованная в серебро победа.

Поехал, оглянулся чародей

  На человеческую ленту,

На зарево лесных огней.

  На боевую ночь,

Минувшую легенду

  И, закурив, подумал:

«Сколько же у нас

  Могучих золотых людей!

Таких не победить

  И никому, и никогда.

Победа впереди!»

  Утро на груди.

Со своим отрядом дед

  Встречает дня рассвет.

День торжеством одет.

  А за любимым другом-дедом

Богатырь Гаврилыч

  Шагает неизменным следом.

С ним рядом пионер

  Афоня с пистолетом.

Все празднично идут.

  На заре поют

Привольно птицы.

  Радужно блестит роса.

В солнечном румянце лица.

  За плечами – будто паруса.

Это – воля. Ветви хвойно

  Распростерли бархат ласк.

А над Родиной спокойно

  Восходил премудрый глаз.