C первыми лучами солнца в оконце камеры пятого этажа пробился ранний рассвет. На серой штукатурке щербатой стены возникло желтоватое пятно, отобразив прутья тюремной решетки.

Человек, лежащий на левых нарах, спустил ноги на цементный пол. С десяток секунд он привыкал к холоду и на ходу, ощущая усиливающуюся резь в паху, направился к расположенной в углу параше. Помочившись, он почувствовал облегчение и двинулся обратно. Еще не выйдя из дремы, впотьмах наткнулся на тумбочку, с нее на пол со звоном слетела алюминиевая миска. Сокамерник, спавший справа, проснулся. Столкнувшись с соседом в узком проходе между нарами, он тоже направился к параше.

И тотчас за шумом в середине стальной двери открылось круглое оконце. Сквозь него в камеру ворвался тусклый электрический свет.

— Спать, сучары! — прокричал человек за дверью. — Еще час до подъема.

С минуту надзиратель Иван Юдин всматривался в полумрак камеры, захлопнув оконце, вернулся к столу в конце тюремного коридора. Едва Юдин сделал в журнале отметку о проверке седьмой камеры, как зазвонил телефон.

— Через полчаса приводи Милославского с вещами на нулевой блокпост, — раздался в трубке хрипловатый голос оперативного дежурного по центральному блоку. — Не забудь про наручники.

— Подлежит… — Юдин переложил трубку во вспотевшую левую руку.

— Правильно мыслишь, только что поступил приказ о ликвидации обоих. Вначале маньяка, за ним террориста отправим в расход. И строго в порядке очереди, палач уже в дороге.

В трубке послышались короткие гудки.

Ответственный дежурный по Тригорскому централу подполковник Благов с аппетитом ел наваристые щи, принесенные из тюремной кухни, когда на столике у окна заработал факс. Подполковник недовольно взглянул на лист бумаги, змейкой выползавший из аппарата.

«Уже спозаранку шлют директивы. Чиновники — они чиновники и есть. Что в ЖЭКе, что в областном УИНе» (Управление исполнения наказаний. — Авт.), — неприязненно подумал Благов. Сейчас его больше интересовало, съесть ли соблазнительный шматок мяса сразу или оставить «на десерт» после щей?

Не торопясь, покончив со щами и свининой, Благов взялся за оперативный журнал. Заглядывая в листок с пометками, он припоминал о случившихся за сутки событиях, которые следовало вписать в толстую казенную книгу. Но, прежде чем взяться за отчет, он должен был принять участие в неприятной процедуре по исполнению двух смертных приговоров — расстрелов серийного маньяка Милославского и террориста Дамзаева. Благов не впервые участвовал в подобных акциях. И всякий раз, когда они внезапно, как смерч, обрушивались на его дежурство, испытывал чувство досады за столь неудачно сложившийся день.

Нет, особой жалости к приговоренным к «вышке» он не испытывал, резонно, как и все в централе, считая, что убирают их справедливо и по делу за жестокие кровавые преступления. Таких, как эти двое, расстреливать нужно, но почему именно сегодня утром, сейчас и немедля, а, скажем, не днем позже? Его больше раздражали не сама смерть и неизбежные хлопоты, связанные с составлением протокола, а тот негромкий хлопок из пистолета с глушителем, при котором он присутствовал. Выстрел слышался, приходил, возвращался к нему в тот же день, обычно перед сном, а иной раз звучал внезапно, раскатом среди ночи, и тогда Благов до утра не мог уснуть.

«Ничего, бумага от чиновников обождет», — бросив взгляд на факс, удовлетворенно подумал сытый Благов. Потянувшись, он вяло поднялся с насиженного за ночь стула, надев фуражку, взглянул в зеркало и пошел к месту акции на нулевой блокпост.

Поднятый около пяти утра по тревоге старшина Пелипенко, пройдя через КПП, направился на свое рабочее место в оружейную комнату. Перебирая в руках связку ключей, нащупал массивный ключ от сейфа.

Открыв сейф, старшина застыл в раздумье. Впрочем, из содержимого железного ящика для исполнения расстрела выбирать было нечего. На полке, прикрытый газетой и промасленной желтоватой тряпицей, лежал пистолет «ТТ». Взяв оружие, Пелипенко любовно подержал его в руках.

— Вот и пришел юбилей, корешок, — вслух произнес старшина. — Сегодня сто и сто первое, все из твоего ствола.

Он вынул магазин, взглянул на него. И хотя там было всего два патрона, Пелипенко знал, что их хватит для сегодняшней акции. По одному патрону на каждого.

Под этим словом — акция, он и все в централе понимали вполне определенное и привычное действо — расстрел. И хотя расстрелы убийц, приговоренных судом к высшей мере, осуществлялись нечасто, в урожайный год их набиралось и по пятнадцать-двадцать человек.

Пелипенко, исполнявший обязанности заместителя начальника централа по вооружению, знал, что в тюрьме его зовут «палачом». Что ж, палач так палач. Слово пусть и обидное, но по существу. Он, отслуживший во внутренних войсках без малого тридцать лет, начинал в северных лагерях с караульных вышек да конвоев. Когда сил и проворства поубавилось, его перевели в надзиратели. Последние двенадцать лет он служит в оружейной команде. Его первый наставник, покойный уже Кондрат Виссарионович, начал производить расстрелы вскоре после войны, еще в сороковых. Отчество учитель получил от отца, ветерана-чекиста Виссариона Листова, знавшего самого Сталина. Так, гордясь отцом, и прослужил до смерти от рака легкого.

— Ты, Ванюша, приучайся акцию исполнять с одного выстрела. Он первый, он и последний, — учил Листов молодого Пелипенко. — А для этого следует голубчика загодя под нулевку остричь. Стрелять надо на два сантиметра пониже бугра в затылке, направив ствол вверх. Там черепная кость тоньше, пуля прошьет мозг, как по маслу, и никаких проблем. Хотя сейчас кругом одни «макаровы» на вооружении, лучшего ствола в сравнении с «ТТ» я пока не знаю. Был как-то на семинаре по этому делу в Перми, там Свищев из Мордовии хвалил немецкий «парабеллум», кто-то использовал американский крупнокалиберный «кольт». Спорить не стал. Но, как до меня очередь дошла, так прямо и обнародовал:

— Более подходящего, чем «ТТ», пистолета для исполнения не встречал. И почти все, а было нас человек тридцать, со мною согласились.

Сегодня Пелипенко предстояло расстрелять двоих. Первым пройдет акцию Георгий Милославский — серийный убийца-маньяк. А получасом спустя, как уберут труп и наведут порядок, еще до начала рабочего дня он пустит в расход террориста Дамзаева.

Старшина убрал заряженный «ТТ» в кобуру, из оружейки прошел в караульное помещение. Там, расписавшись в журнале за оружие, он рассказал помощнику дежурного капитану Быховскому услышанный недавно анекдот:

— Выступает товарищ Сталин. Вдруг кто-то чихнул. Сталин спрашивает: «Кто чихнул?». Все молчат. «Расстрелять первый ряд!» Расстреляли. «Я еще раз спрашиваю: кто чихнул?» Все молчат. «Расстрелять второй ряд». Расстреляли. «Я в последний раз спрашиваю: кто чихнул?» Боязливый голос в последнем ряду: «Я, извините, товарищ Сталин, простудился вчера…» «Будьте здоровы, молодой человек! Казнить нельзя, помиловать! Десять лет без права переписки».

Вот так, под вялый смех еще сонного после ночи капитана, Пелипенко поднялся на второй этаж, где в специально отведенной комнате собрались участники акции. Старшим при ее исполнении обычно становился ответственный дежурный по централу. Сегодня им был подполковник Благов, с которым у бывалого старшины, несмотря на разницу в званиях, сложились приятельские отношения. Не раз доводилось им сидеть за одним столом, париться в его же, Пелипенко, бане, а то и выезжать по разного рода поводам на шашлыки да застолья за город.

Кроме Благова, в расстрельную команду входила охрана, врач Пирожков и главное действующее лицо — он, Иван Пелипенко. Теперь всем собравшимся оставалось лишь спуститься в подвал на нулевой блокпост, где за толстыми, возведенными еще при Екатерине Второй, звуконепроницаемыми стенами исполнялись смертные приговоры.

Ранним утром, после бассейна и душа, президент почувствовал себя в порядке. «Заморив червячка» стаканом обожаемого с детства томатного сока, сменил «адидас» на легкий летний костюм. Традиционный утренний кофе он решил выпить за предстоящим разговором, вызвав к девяти утра в Огарево двух главных юристов — генерального прокурора Дмитрия Степанова и министра юстиции Анатолия Кудрявцева. Созрела откладываемая из года в год проблема: как быть со смертной казнью в России?

За минувшую неделю президенту Николаю Кедрову предоставили всю информацию по этому вопросу. Он знал, что в стране за последние пять лет из более семисот убийц, приговоренных к высшей мере за тяжкие кровавые преступления, казнено 78 человек. Среди них — террористы, секс-маньяки, убийцы по найму. На «боевом счету» многих десятки жертв. Последний из них — серийный убийца Сергей Головкин, 37 лет, по кличке Фишер, совершивший за семь лет 11 убийств мальчиков и подростков, прятал трупы в подвале своего гаража. Парадокс, но факт: гараж убийцы находился в каких-нибудь семистах метрах от его президентской дачи…

Казалось бы, все справедливо, по делу, да и соответствующая 20-я статья Конституции предусматривает смертную казнь. Но… Именно с началом его правления, используя дипломатические каналы и давление Запада, ему советуют отменить высшую меру. Сразу оживились правозащитные организации — Союз правых сил, «яблочники», «зеленые»…

Лично он имел свое мнение. Разумом, сердцем так и не понимал, почему надо миловать тех, кто оружием ли, петлей, бомбой, даже простым кирпичом отправил на тот свет не одного, иной раз десяток — дюжину сограждан? Президенту вспомнился случай двадцатилетней давности, когда он был еще молодым оперативником.

…Тогда, в начале восьмидесятых, будущий президент в скромном звании старшего лейтенанта Кедрова работал инспектором уголовного розыска в райотделе поселка Достижение под Тамбовом. Началось все с того, что дважды судимый Терещенко, на почве ссоры с женой, тяжело ранил ее ножом, затем убил зашедшую в дом подругу жены. С момента этих событий Терещенко превращается в серийного убийцу. Поскольку денег у него нет, а скрыться надо незамедлительно, он врывается в дома частного сектора на окраине Тамбова, убив еще трех человек. Двое из них, муж и жена — пожилые пенсионеры, последней жертвой стала престарелая женщина-инвалид. В качестве орудий убийца использует тот же кухонный нож, подвернувшиеся под руку топор, утюг, полено. Первое убийство было совершено утром, сведения о Терещенко передавали по радио и телевидению, оперативники буквально шли по его следам. Но лишь поздней ночью Кедров, непосредственно участвовавший в захвате, сомкнул наручники на его руках. Президент помнил, что расследование по делу о четырех убийствах и причинении тяжких повреждений жене Терещенко заняло более года, после чего его приговорили к высшей мере. Тогда, в молодости, он испытал чувство глубокого удовлетворения от справедливого приговора. Да и сейчас, спустя столько лет, никоим образом не пожелал бы его отмены. Но нынче настали иные времена, у него высшая в стране должность. А она, если исходить из условий европейского этикета последних лет, с бесконечными диалогами политиков о гуманизме, обязывает поставить смертную казнь вне закона государства, вопреки Конституции России.

В раздумье президент подошел к окну. Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву березовой аллеи, дробились о гладь пруда, садовник ровнял зелень на газонах. Поодаль любимец вороной, арабских кровей жеребец Фаворит, на котором Кедров оттачивал навыки верховой езды, неторопливо ел сахар с ладони внучки Насти.

— Идиллия… — произнес президент. Вот она, державная ноша: с утра наблюдать за этой, будто написанной талантливым живописцем картиной, потом решать вопрос об отмене смертной казни, а вечером идти с дипломатической элитой и семьей на юбилейный концерт «Виртуозов Москвы». Отказаться невозможно, днем прилетает премьер-министр Японии с супругой, готовятся жена с той же Настей, дирижировать будет сам маэстро Спиваков.

Мысли его прервал стук в дверь. Вошел Александр Снегирев, помощник. Доложил, что генеральный прокурор и министр юстиции уже в приемной.

— Проси, Саша, — распорядился президент, не без сожаления оторвавшись от происходящего за окном.

Массивная дверь открылась. Заняв грузным телом почти весь проем, первым вошел массивный Степанов в белом генеральском мундире, за ним последовал министр юстиции Кудрявцев в темном скромном костюме.

Президент, увидев столь разительно отличающуюся между собой пару, улыбнулся:

— Лето ведь на дворе, господа, могли бы и полегче одеться… — Затем, дабы преодолеть официоз, расстегнул верхнюю пуговицу на легкой, с коротким рукавом, бледно-голубой тенниске.

— От вас, Николай Борисович, нам на заседание Совбеза. — Грузный Степанов вытер пот со лба. — А после обеда ехать на заседание Думы.

— Ну, разве что так. У меня тоже весь день расписан.

Стараясь не шуметь, вошел Александр с подносом.

— Мне, Саша, как обычно, — попросил президент.

— Я тоже, пожалуй, начну день с кофе, — поддержал его Степанов.

Кудрявцев, по слухам ревниво следящий за своим здоровьем, остановился на зеленом чае.

Несколько минут прошло в молчании, нарушаемом звяканьем ложечек да удовлетворенным причмокиванием прокурора.

— Итак, что мы изберем? — начал президент. — Далее затягивать решение вопроса вряд ли уместно: казнить нельзя помиловать…

Он повторил знаменитый афоризм по-латыни: «Occidere nolite timere bonum est», иронично добавив: — Где поставить запятую? Начнем с вас, Дмитрий Владимирович.

И тут Кудрявцев блеснул эрудицией:

— Перевод точен, а далее идет фраза: «Не бойтесь убить Эдуарда, это будет правильно». Слова относятся к 1327 году, когда был умерщвлен король Англии Эдуард Второй. Чтобы на теле не осталось следов, ему в задний проход ввели раскаленный прут…

— Так то Средневековье, мы действуем куда цивилизованней. — Прокурор раскрыл объемистую папку, — Буду краток, Николай Борисович, приведу несколько цифр. Сейчас в России порядка 692 заключенных-смертников, свыше ста осужденных в прошлом году приговорены к пожизненным срокам заключения. И более 50 приговоров по первой группе поэтапно в исполнении. Думаю, еще не скоро, но справимся с этим валом. Полагаю, уйдет не один год.

— Понятно… — Президент встал, прошелся по кабинету, остановившись у окна. Насти с садовником уже не было, лишь Фаворит блестящим темным пятном грациозно возлежал на ярко-зеленом газоне.

— Ваше мнение, Анатолий Викторович? — Президент вернулся к столу, сделав глоток подостывшего кофе.

— Европа давит, настаивает, этого нельзя не учитывать. — Кудрявцев открыл свое досье. — Экономисты, Минфин и Минторг в сложном положении, премьер и Минюст тоже считают, что с решением вопроса затягивать не стоит. Иначе Совет Европы в который раз «пролетит» мимо нас. Я подготовил проект вашего указа…

— Разрешите мне, — едва дождавшись последней фразы министра юстиции, в волнении выдохнул Степанов. — В России за год происходят тысячи убийств, среди них до трех тысяч заказных, ряд осуществляется убийцами-одиночками с большим числом жертв. Добавим сюда громкие, с резонансом на весь мир, теракты боевиков с десятками, а то и сотнями жертв. Из всех убийств больше трети так и не раскрыты. Народ нас не поймет. Прокуратура и МВД считают преждевременной отмену высшей меры.

— А мы не будем ее отменять, к чему ломать Конституцию страны, — задумчиво произнес президент. — Но пока введем мораторий на смертную казнь. Для начала на несколько лет, вступим в ЕС, а там посмотрим. Давайте проект указа, Анатолий Викторович…

— Может, не будем торопиться?… — Сделав приличествующую паузу после последних слов президента, Степанов грузно приподнялся и повторил: — Народ нас не поймет.

— Мораторий, не отмена казни, а всего лишь ее оттяжка, Дмитрий Владимирович, — твердо возразил президент. — Вот в той же Америке, если память не изменяет, приведение ее к исполнению иной раз растягивается и на десяток лет. Мы же вступим в Совет Европы, осмотримся, подумаем, тогда и примем окончательное решение, куда ставить запятую.

Выбрав из изящного малахитового прибора авторучку, он подписал указ.

— Мораторий вступает в действие с завтрашнего дня, — напомнил он помрачневшему прокурору. — После обеда вы и Анатолий Викторович проведите пресс-конференцию для журналистов, с приглашением иностранных корреспондентов, к утру оповестите регионы. Надо подготовить страну и зарубежье к принятому Россией решению.

Едва Степанов и Кудрявцев покинули кабинет президента, как он, в нетерпении нажав кнопку, вызвал своего помощника.

— С полчаса, Саша, я буду занят, попрошу ни с кем не соединять, — медленно, словно в раздумье, произнес он.

Александр вышел. Кедров через боковую дверь, прикрытую, в тон стенам, зеленоватой портьерой, прошел в примыкающие к служебному кабинету апартаменты. Здесь в пяти оборудованных всем необходимым просторных комнатах он нередко отдыхал, порой и ночевал, приглашая после приемов иностранных гостей или личных друзей.

Подойдя к холодильнику, стоявшему в углу второй, самой большой, комнаты — гостиной и открыв его, Кедров вслух произнес нередко употребляемую им, как своеобразный ритуал, вопросительную фразу: «Водка, коньяк, виски?»

Затем, держа уже в руках запотевшую ледяную «Кедровку», изготовленную по особому заказу на заводе под Зеленодольском, не без удовлетворения подумал, что именно сегодня, в день официального утверждения принятого моратория, он должен, просто обязан отметить столь нелегко давшееся ему событие двумя рюмками доброй, настоянной на сибирских кедровых орешках, русской водки.

По крутой, с несколькими поворотами, подвальной лестнице Милославского с завязанными глазами, не снимая наручников, ввели на нулевой блокпост. В квадратной комнате у одной из боковых стен находился умывальник с желтым вафельным полотенцем, у той, что против двери, был закреплен металлический стул. Над ним висела копия картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», написанная маслом кем-то из тюремных художников. Известный сюжет поражал примитивизмом исполнения, во многом проигрывая из-за чрезмерной яркости красок, с преобладанием ярко-зеленой цветовой гаммы и тщательно, едва ли не графически выписанными деталями. Ниже картины, на уровне метра и полуметра от пола, симметрично с каждой из сторон в стену были вделаны черные матерчатые шнуры.

Раздетого Милославского в трусах и грязной пропотевшей футболке усадили на стул, поставленный на деревянный брус. Голова его оказалась в центре картины, касаясь изображения медвежонка, забравшегося выше других на ствол покореженной сосны. Два надзирателя закрепили шнурами руки и ноги Милославского к выкрашенной белой краской стене.

Несколько расслабленный после сытных щей Благов, брезгливо проверив надежность креплений, едва дотронувшись до шнуров, взглянул на жертву. В холодных глазах подполковника серой сталью мелькнул жесткий огонек.

«Расстреляют или будут пытать? — мелькнуло в мозгу Милославского. — Лучше расслабиться, не думать ни о чем…» Чтобы унять дрожь, охватившую худое тело, он, облизнув пересохшие губы, покрутил головой, ощутив затылком шероховатую поверхность картины. Стараясь забыться, представил медведей, висящих за спиной: «Так, медведица-мать находится на земле, двое, нет, трое медвежат, взобрались на дерево. Они просто играют или убежали от матери. Она же, недобрая, хочет их наказать…» Изображение расплылось, стало исчезать из памяти, шнуры, сковавшие тело, врезались в кожу. «Вот теперь я словно сам Христос». — Верующего Милославского охватило чувство религиозного восторга, близкое к эйфории. Он уже не ощущал мертвящего холода стены, вспомнив, как мать и в особенности бабушка еще с детства заставляли его у иконы замаливать грехи. После плохих отметок в школе, драк, мелких краж и дурных поступков с жалобами соседей раз в неделю приучали ставить свечку в церкви. С возрастом этот церковный ритуал стал для него привычным, свершаемым даже после кровавых преступлений.

Он хотел попросить у надзирателей закурить, но в возбуждении, близком к экстазу, ощутил позывы на эрекцию, позабыв о сигарете.

— Гляди, Егорыч, встал! — Один из надзирателей, качок с прыщавым веснушчатым лицом, коснулся начищенным до блеска сапогом паха Милославского.

— Теперь уж в последний раз. — Его старший напарник ощупал путы на ногах смертника. — Многих, Серега, я тут перевидал, а такое вижу впервые. Небось вспомнил тех, кого трахал и убивал…

Едва надзиратели вышли из комнаты, как картина на стене отошла вбок, за ней в казавшейся гладкой стене открылось круглое отверстие. Одновременно, прикрывая дверь, из-под потолка опустился вниз зеленоватый занавес пулеулавливателя.

В затылок Милославского уперся ствол пистолета с глушителем. Негромким хлопком, подобно звуку петарды, грянул выстрел. В тишине тело Милославского, повисшего на шнурах, сотрясли судороги. В комнату вошел врач. Оттянув веки, осмотрел зрачки, прижав ладонь к шее, кончиками пальцев прощупал сонную артерию. Затем, приоткрыв окошко в стене, что-то сказал.

За окошком стрелявший громко выругался, оно захлопнулось. Врач вышел. Через минуту оконце вновь открылось, мгновением спустя раздался второй выстрел в голову — контрольный.

После расстрела Милославского Благов прошел в дежурную часть, раскрыл оперативный журнал, в который следовало внести с указанием времени все происшедшее за минувшие сутки в централе. Его суточное дежурство сразу началось с ЧП, когда вчера, около десяти утра, зэк Пестриков из камеры 12-В вскрыл вены на руке заточенным черенком от ложки. Был вызван дежурный врач, окровавленного, закатывающего глаза зэка отправили в медчасть. Около двенадцати ночи изъято два письма, их из окна камеры четвертого этажа лагерной почтой на шнурках переправляли на второй. На клочках бумаги удалось прочесть грозное напоминание «вора в законе» Толи Рязанского по долгам тюремного общака. Послания изъяты, оставлены для передачи «куму» — начальнику оперчасти Стукашову. Наконец, самое главное, утренний расстрел Милославского час назад. Об этом надо бы поподробнее, и сразу вопросы: писать ли о втором выстреле? О том, что при расстреле маньяка исполнявший акцию старшина Пелипенко использовал два патрона из еще послевоенного «ТТ», и не хватило патронов для расстрела террориста Дамзаева? Хотя по казни террориста проблема только во времени, и дежурка, отъехавшая за редкими боеприпасами, уже в пути…

Покончив с записями в казенном гроссбухе, Благов закурил, прикидывая, куда отправится после дежурства. Еще вчера он созвонился с Ниной Печерской, врачом-стоматологом их медчасти. И хотя все зубы у него, благодаря заботам той же Печерской, были в идеальном состоянии, следовало переключиться от тягот службы на нечто более приятное.

Весь вопрос состоял теперь в том, что купить: шаловливое шампанское или все-таки надежный коньяк? Нина, как и он, предпочитает крепкие напитки…

Едва он распорядился о подготовке второй расстрельной акции по террористу Дамзаеву, как раздался телефонный звонок. Звонили из областного УИНа, он узнал по голосу майора Титаренко из отдела собственной безопасности.

— Ознакомился, Трофим Валентинович, с факсом? — с места в карьер спросил Титаренко. — Обзваниваю всех, Москва на проводе.

— Только вошел, с минуту как закончил обход зоны перед сдачей дежурства, — не выпуская из руки трубку, Благов ринулся к факсу.

— Надо бы за себя помощника оставлять, — сухо посоветовал Титаренко. — Там правительственный указ о моратории на смертную казнь за подписью президента. Он вводится сегодня с утра. Распишись в получении, немедленно поставь в известность начальника централа. У вас ведь нынче двое были на очереди?

— Одного, секс-маньяка, мы с полчаса как отправили в расход. Хотели еще ночью осуществить акцию, но оставили на утро.

— Да, тут вы поторопились. — Титаренко недовольно повторил: — Надо бы за себя помощника оставлять. Что ж, сообщу начальству, хоть второго не трогайте. Мораторий, верно, уже и до Владивостока добрался, а Тригорск рядом со столицей до сих пор в неведении пребывает.

Столь неожиданный звонок Титаренко поставил Благова в тупик. Выходит, оторвись он на минуту от щей со свининой и прочти факс, Милославский избежал бы расстрела! Теперь надо и о втором выстреле внести запись в журнал. Да, день начался явно неудачно, совсем не ко времени пришел этот президентский указ. Подполковник набрал сотовый номер начальника централа Папуши, доложил об исполнении запланированного расстрела маньяка Милославского, факсе из УИНа и столь неожиданно свалившемся, как снег на голову, правительственном моратории.

— Выезжаю, — коротко отозвался Папуша. — Всем оставаться на местах, немедленно подними по тревоге моих замов и начальников отрядов.

Вернувшись в оружейку после расстрела Милославского, Пелипенко отпер сейф, швырнул на полку теперь уже ненужный «ТТ». Острое чувство досады охватило его. Обычно, чтобы снять стресс, расслабиться после акции, он сразу чистил пистолет. Это стало традицией, едва ли не священным ритуалом.

«Ну и влип ты, Ванька-а-а, — подумал он, — похоже, стареешь. Пора, наверное, на пенсию. Конечно, невелика государственная благодать, но на хлеб, молоко да табачок наберется. А там съеду на дачу, внука Сережку прихвачу, огородом займусь…»

Еще час назад все казалось привычным и устоявшимся. Предстояло ликвидировать двоих, и у него оставалось всего два патрона к «ТТ», по одному на каждого. Проверенный надежный «туляк» сбоев не давал. Он гордился этим, вот и в работе — по саду ли, дому — гвоздь в доску вгонял с одного удара. Однако поди догадайся, что у насильника Милославского окажется столь толстый череп…

— Судмедэксперт сказал, что первая пуля, пробив затылочную кость толщиной до двух сантиметров, почти прошла сквозь полушарие мозга, остановившись в лобной доле, — сообщил ему после вскрытия врач централа. — Но насильник не скончался. Вот тут, Иван, и потребовался второй выстрел….

И кто мог предугадать, что, пока дежурная машина мчалась в пятую колонию на другой конец города за патронами для «ТТ», в централ свалится столь неожиданный факс о моратории? Возможно, полковник Папуша, начальник централа, и закрыл бы на него глаза, но особист Титаренко своим контрольным звонком спас террориста Дамзаева от ликвидации. Теперь начальник вне себя, рвет и мечет. Конечно, он, как все устаканится, потребует объяснений от подчиненных, и прежде всего от него — Пелипенко.

— Что ж, если с террористом, мать его ети, произошел прокол, пора подумать о себе. Традиции надо чтить. — Пелипенко вновь открыл сейф. Рука его дрогнула, коснувшись рукоятки теперь ненужного пистолета, уверенно нащупав в глубине металлического ящика бутылку водки.

Залпом осушив стакан «беленькой», Пелипенко зажевал водку прихваченным из дома самолично приготовленным салом с чесноком. Едва он убрал бутылку и стакан, как в дверь постучали. И тотчас за стуком на пороге возник доктор Пирожков, которого за глаза все в централе называли Пирожком.

— Грустишь, Иван? — участливо спросил он. — Вот и я переживаю. Теперь понятно, отчего этот Милославский тьму девчат уложил. Череп-то у него необычный, толщиной, что танковая броня, в медицине это болезнью Педжета называется. А мозг — маленький, недоразвитый, ему в таком черепе было явно тесновато.

— Это ты верно подметил, Григорий Александрович, — Пелипенко обрадовался приходу врача. — Я еще при первом выстреле сразу почувствовал: что-то не так… Звук, хоть был «тэтэшник» с глушителем, оказался громче обычного, и отдача сильной, аж в плече заломило.

— Вот по такому поводу я лекарство и прихватил. — Пирожков сунул руку во внутренний карман камуфляжной куртки, достав фляжку со спиртом.

— Выпьем по чуть-чуть, перекусим, тогда и пойду бумаги оформлять. Папуша уже звонил, велел срочно все документы на труп предоставить. Судмедэксперт свое насчет черепа пишет, и с полчаса времени у нас еще есть.

Бывшему прокурору области, ныне преуспевающему адвокату и председателю Тригорской комиссии по помилованию Алексею Поликарповичу Комиссарову не спалось. Однако, понимая, что рабочий день впереди, около двух ночи он проглотил таблетку тазепама, запив ее тепловатой кипяченой водой. Вернувшись в постель, несмотря на жару, укрылся одеялом и, представив себя погружающейся на дно подводной лодкой, уснул. Этот нехитрый прием, в сочетании с тазепамом, к которому приходилось прибегать все чаще, казался ему меньшим злом, чем разбитость и усталость по утрам после недолгого сна.

После окончания юрфака в Саратове Комиссаров начинал в Озерске следователем прокуратуры. Следственная работа Алексею пришлась по душе своей динамичностью, когда выезды на места происшествий, ночные дежурства чередовались с многочасовыми допросами обвиняемых, подозреваемых, свидетелей. Тогда и начало зарождаться в нем чувство собственной значимости и силы, беспощадно карающего зло прокурорского меча. Не раз бывало, что за жестокое убийство при отягчающих обстоятельствах, по его представлению в обвинительном заключении или ходатайству, как государственного обвинителя, судьи выносили и смертные приговоры.

Так сложилось, что с Верой, будущей женой, Комиссаров познакомился, расследуя хищение наркотиков в больничной аптеке. По этому делу симпатичная медсестра проходила свидетелем. Алексею Поликарповичу запомнилось, как в его кабинет вошла темноволосая девушка в коричневом платье с белым отложным воротничком, больше похожая на школьницу старшего класса, чем на сестру хирургического отделения. Робко присев на краешек стула, она правдиво и бесхитростно отвечала на его вопросы.

В итоге выяснилось, что препараты для обезболивания, в том числе около двух десятков ампул морфина, пропадали не в ее дежурства. И что скрывать, Комиссаров испытал чувство облегчения, когда убедился в невиновности девушки.

Вновь он увидел Веру двумя месяцами спустя, после того как в футбольном матче между прокуратурой и милицией в стелющемся подкате защитник ментов рассек ему до кости левую голень. В приемном покое ЦРБ хирург обработал и зашил рваную рану, противостолбнячную сыворотку и обезболивание делала Вера.

Превозмогая боль, Комиссаров шутил, рассказал какой-то анекдот. Девушка непосредственно отреагировала на него, с улыбкой заметив, что в прокурорском кабинете он показался ей куда более суровым.

— Так то наша работа, Веруша, — разоткровенничался Алексей. — Ведь вас, красавиц в белых халатах, я, считай, с десяток тогда опросил…

Через пару недель, когда рана затянулась, он решился, позвонил Вере, пригласил в кино. И картина, что шла в Доме культуры, запомнилась. То были «Веселые ребята», с Орловой и Утесовым в главных ролях. А спустя полгода состоялась их свадьба, на которой гуляли вместе вся прокуратура и хирургическое отделение районной больницы. На свадьбе молодоженам и вручили ключи от однокомнатной хрущевки, первой в их совместной жизни квартиры.

Ровно в семь звонок надежного, доставшегося от родителей будильника с изображением Спасской башни Кремля на циферблате разбудил его. Комиссаров сдвинул металлический рычажок, будильник смолк. Но вставать не хотелось. «Еще на пяток минут можно расслабиться», — прикинул он, припоминая подробности неприятного сна.

…Высокая, уходящая в небо белая стена. Перед ней люди в полосатых арестантских робах. Сколько? Кажется, их трое, нет, все-таки четверо… Перед заключенными солдаты с оружием, он — за старшего. Поднимает руку — гремит выстрел, второй… Крайний падает сразу, другой, согнувшись, делает несколько шагов. Средний опирается на стену, наконец все четверо лежат, застыв в разных позах на потрескавшемся от солнца сером асфальте…

Алексей Поликарпович рывком спустил ноги на пол, подойдя к окну, прикрыл форточку.

«Приснится же такой кошмар с трупами и стрельбой, — подумал он. — И именно сегодня, когда после обеда надо вести комиссию по помилованию».

Накинув халат, он стал укладывать в объемистый желтой кожи портфель приготовленные с вечера бумаги. Два уголовных дела и папки с документами исчезли в глубине. Вместимостью и цветом портфель напоминал их бульдога Сенатора, в обиходе просто Сеню, когда домашний любимец с жадностью, без разбора глотал куски мяса, колбасы, мелкие кости, прочее съестное.

В поисках комментария к Уголовному кодексу Комиссаров выдвинул ящик письменного стола. Взгляд Алексея Поликарповича наткнулся на красную коленкоровую папку с истрепавшимися завязками. Вчера вечером он хотел просмотреть ее. Так вот откуда этот кровавый, взволновавший его сон…

Найдя комментарий, Комиссаров задвинул папку вглубь ящика.

«Надо бы ее отправить подальше в запасник, — прикинул он. — Перенести в кладовку, чтоб не мозолила глаза. Все меняется, она может понадобиться разве что для его прокурорских воспоминаний. Мемуары — какое протяжное, приятно звучащее слово». — Алексей Поликарпович нараспев произнес его. И в самом деле, почему бы ему не взяться за мемуары прокурора? Название современное, по страничке, две в день — за год наберется и на книгу…

Голос жены оторвал его от раздумий.

— Леша, завтрак готов, — произнесла Вера, войдя в комнату. — Как спалось? Я слышала, как ты ночью по квартире бродил.

— Странный сон мне, Веруша, приснился. После него вспомнилось былое, Туркменистан, тамошняя азиатская экзотика, вот и потянуло на мемуары.

— Это что-то новенькое. Думаю, твои мемуары подождут, а пока, писатель, примемся за твою любимую овсянку с изюмом.

Одевшись по полному официозу в строгий темно-синий костюм с галстуком, ведь днем предстояло заседание комиссии по помилованию, пройдя на кухню, Алексей Поликарпович включил Первый телевизионный канал. Он давно привык к его причесанной сухой информации, и с утра предпочитал слушать новости и комментарии именно Первого, считая другие программы менее полезными для разговоров с областным начальством и коллегами. Указ о президентском моратории на высшую меру стал для Комиссарова настолько неожиданным, что аппетит у него разом пропал. Отодвинув в сторону тарелку с овсянкой, он схватил приготовленный с вечера портфель с документами и, забыв о привычном утреннем кофе, устремился к выходу.

Начальник Тригорского централа Федор Ильич Папуша, которого подчиненные и зэки за глаза называли Папашей, был из полковников лагерной системы еще бывшего Союза. Невысокий, с мощным накачанным торсом борца-классика, обретенным к шестидесяти брюшком, бравший призы не только в родном «Динамо», но и на первенствах страны, он с середины восьмидесятых начинал рядовым надзирателем в Якутии. Потом были Магадан, спецшкола МВД, Пермские лагеря, а пятнадцать лет назад в звании майора его назначили начальником централа по режиму, переведя в Тригорск.

Продвинули Федора Ильича давние друзья по борцовскому ковру, осевшие в МВД и центральном совете «Динамо». Лагерные порядки, заведенные Папушей, когда не только среди зэков, но и в коллективе появились стукачи, с разделением сотрудников, по его выражению, на «работяг» и «мусоров», не вызывали восторга у подчиненных. Но Папушу поддерживала Москва, а еще до него, с пятидесятых, тюрьма стала одним из мест ликвидации приговоренных к высшей мере.

Как-то вернувшись из Москвы, Папуша по совету столичного литератора Левитина, разрешил смертникам вести личные дневники. Случилось это после того, как однажды осенним вечером, в зябкую непогоду, после нудного, с накачками совещания в Москве, вместе с двумя приятелями он оказался в ресторане Дома журналистов, старинном особняке, воспетом еще Михаилом Булгаковым. Едва опрокинули по первой стопке водки, как Дима Чурилин, замначальника знаменитой Бутырки, помахав кому-то рукой, исчез и минуту спустя вернулся с невысоким улыбчивым мужчиной в черном вечернем костюме. Двухметровый Чурилин, подмигнув, шумно вздохнул и торжественно поставил на середину стола бутылку дорогого пятизвездочного «Арарата». Затем, обратившись к Папуше, произнес:

— Это презент Виктора Семеновича, — пояснил он и добавил: — Придется тебе, старик, поднапрячься и выдать моему другу писателю Левитину несколько историй из своей практики. Я давно обещал познакомить его с начальником знаменитого Тригорского централа.

Тотчас в руке у Папуши оказалась визитка с изящной вязью в центре, обозначающей профессию владельца: «ЛИТЕРАТОР». Помнится, он честно отработал в тот вечер, рассказав с пяток крутых лагерных историй. Когда новый знакомый ушел, Чурилин, усмехнувшись, сострил:

— Этот Витя не утруждает себя поиском и выдумкой сюжетов. Заглядывает в наш журнал «Преступление и наказание», «Советскую милицию», сюда, — глядь, за несколько часов приятной, с коньячком беседы обеспечивает себя «криминалом» на год, а то и два работы. Так и процветает, богема, известный писатель. Нам бы с тобой его «вольные хлеба».

И уже ближе к полуночи, когда они покидали Домжур, Чурилин сказал Федору Ильичу:

— Твои тюремные да лагерные байки весьма понравились Витюше, так его здесь все называют. Коль позвонит, соглашайся на контакты, не прогадаешь. Левитин — мужик щедрый и при деньгах, бывало, гонорар кое-кому выплачивал и в валюте.

В областную комиссию по помилованию, возглавляемую Комиссаровым, вошли люди, достаточно известные в Тригорске. Помимо его, председателя, среди остальных десяти членов значились: двое бывших работников прокуратуры, один из которых прежде был его замом, председатель совета директоров хлебозавода, в прошлом начальник управления общественной безопасности УВД, главный редактор телерадиокомпании «Свет», заведующая неврологическим отделением областной больницы, заместитель председателя облсуда по уголовным и гражданским делам, пресс-секретарь УИНа, заместитель председателя областной коллегии адвокатов, редактор газеты «Вечерний Тригорск», декан юрфака университета.

Когда около четырех дня Комиссаров вошел в малый зал обладминистрации, члены комиссии уже расположились за овальным, сверкающим белым лаком столом. Мораторий на смертную казнь, столь неожиданно введенный президентом, никого не оставил равнодушным. Обсуждение началось еще до прихода председателя. Как и следовало ожидать, мнения оказались самыми противоречивыми.

Поздоровавшись с присутствующими и надев очки, Алексей Поликарпович достал из портфеля копии обвинительного заключения и приговор уголовного дела, которое предстояло рассмотреть.

— Делом по убийству семьи Садовских займемся позднее, — начал он, — а пока хотелось бы подискутировать относительно свежего, с пылу с жару, указа о моратории.

— Защита в восторге, — не смогла сдержать эмоций зампредседателя коллегии адвокатов Ирина Ларина, бальзаковского возраста молодящаяся блондинка. — История России прошла сквозь тысячи расстрелов, пора и нам приобщиться к европейской цивилизации.

— Приобщение к цивилизации, конечно, можно только приветствовать, Ирина Александровна, — перебил Ларину бывший прокурор Бережной. — Но не следует забывать, что по убийствам Россия-матушка едва ли не в мировых лидерах, а в нашей многострадальной области их число перевалило за три сотни в год.

— Верно мыслишь, Анатолий Васильевич, — поддержал Бережного недавно ушедший из УВД на пенсию Горюнов. — Конечно, не каждого надо ставить к стенке, но кое-кого, как говорится, сам Господь велел.

— Чисто мужская логика людей в погонах. — Ларина, разрумянившись, то и дело поправляя прическу, обратила взор к своей близкой подруге, врачу Северцевой. — Ну а ты как полагаешь, Мария Владимировна?

Полноватая, с проседью в густых волосах Северцева дипломатично произнесла:

— Тут есть, конечно, нечто… Ведь, случалось, и невинных расстреливали. А в общем, время покажет.

Чутко уловив ситуацию, поскольку все присутствующие, перебивая друг друга, едва ли не хором хотели высказаться, Комиссаров взял инициативу в свои руки.

— Как бы то ни было, государев указ на Руси всегда принято исполнять. И от этого нам никуда не уйти. Мнения разные, посему давайте, коллеги, просто проголосуем. Итак, кто за одобрение моратория?

Семеро из присутствующих, в том числе и сам Комиссаров, подняли руки.

— Кто против?

Таких оказалось трое: бывший прокурор, редактор газеты и пресс-секретарь УИНа. Среди них эмоционально высказался редактор «Вечернего Тригорска» Калистратов:

— Наверняка все помнят историю об отрезанной голове. Тогда наша газета предельно жестко высказалась по отношению к такого рода страшным преступлениям. И теперь, буду откровенным, помня об убийстве дочери нашего журналиста Толи Фальковского, напрашивается столь же острый материал.

— Илья Борисович, — прервал редактора Комиссаров, — вы высказали свое мнение. Оно будет учтено. Продолжим, однако, голосование. Воздержавшиеся?

Им оказался в единственном числе декан юрфака Аратюнян.

— Запишите, Мария Владимировна, результаты голосования в протокол, — попросил Комиссаров своего заместителя, врача Северцеву, — и перейдем ко второму вопросу.

Он открыл том уголовного дела.

— Вот прошение адвоката Рогинского об отмене смертного приговора Геннадию Бессонову, 44 лет, обвиняемому в убийстве из корыстных побуждений трех лиц — матери и дочери Садовских, а также несовершеннолетнего сына Тамары Садовской, Игоря, восьми лет, учащегося второго класса. В общем, вы знакомы с обстоятельствами трагедии, происшедшей 11 декабря прошлого года. Хотелось бы услышать мнение присутствующих.

— Но, господа, заседание отменяется, — саркастически усмехнулся редактор «Вечернего Тригорска». — В Белокаменной уже без нас все решили. И коль есть указ о моратории на высшую меру, не может же наша комиссия перешагнуть через державное верховное вето!

Поскольку все единогласно согласились с мнением редактора, Комиссаров с облегчением закрыл официальную часть. Теперь комиссии предстояло пройти в небольшой угловой зал столовой обладминистрации, где уже был накрыт стол для товарищеского ужина с традиционно обязательным «чаем».

С принятием моратория на смертную казнь Алексей Комиссаров, как председатель комиссии по помилованию, испытал чувство некоей виктории. Его, исходя из столичных слухов, следовало ожидать. Он понимал, что мораторий значительно упрощал его деятельность и как адвоката, и в комиссии по помилованию. Теперь, как и сегодня, когда избежал смертельного приговора Геннадий Бессонов, убивший семью Садовских, жуткие расстрельные преступления силой закона заменялись длительными или пожизненными сроками лишения свободы. И появляются варианты для защиты, спасительные даже для серийных убийц. Ну, двадцать, двадцать пять лет — какая, по сути, разница?

Но, с другой стороны, у Комиссарова внутренне, как бы против собственного мнения по поводу указа свыше, возникло нечто вроде ностальгии по отошедшим в историю временам.

— Вот ведь как обернулось, Веруша, — поделился он с женой за вечерним чаем. — Сегодня утром маньяка Милославского расстреляли, а террориста Дамзаева не успели. Указ Президента о моратории подоспел, всего какого-то часа не хватило, чтобы и его отправить в расход.

— Этого Милославского, помнится, ты же и защищал. — Вера придвинула мужу тарелку с тостами. — Еще говорил: «Мразь, отморозок, а постараться надо». Да и родные его не поскупились, нам на «Тойоту» с гаражом хватило, еще и по мелочам осталось. Хотя психиатры его все-таки признали вменяемым, несмотря на твои усилия…

— Все так. Я, пожалуй, для спокоя, рюмочку пропущу. — Комиссаров подошел к бару, приглядевшись, выбрал дагестанский коньяк.

— Налей чуток и мне, выпьем за детей.

— Поехали! За них, родимых! — Алексей Поликарпович, втянув в себя терпкий щекочущий аромат, одним глотком опрокинул рюмку. Приятное, спускающееся книзу тепло, расслабило его.

— Я ведь этого террориста Дамзаева тоже мог бы защищать, — заявил он удивленной этим известием Вере. — Но не срослось, ему в последний момент на родине адвоката подыскали.

— Жалеешь, что ли? — Вера вопросительно взглянула на мужа.

— Что уж теперь… Хотя не скрою, гонорар за него обговаривался в разы выше обычного. Теперь смертная казнь будет заменена ему на пожизненное заключение.

— Милославский, помнится, четырнадцать женщин на тот свет отправил…

— Шестнадцать, — уточнил Комиссаров. — В двух нераскрытых убийствах он после суда признался. А за Дамзаевым тридцать две жертвы и около двадцати раненых.

— Давай переключимся, не дело перед сном об этом в подробностях рассуждать, — Вера прервала мужа. — Плесни еще капельку и включи телевизор.

Оставив супругу наедине с «Танцами на льду», Комиссаров прошел в свой кабинет. Обдумывая планы на завтра, он вспомнил про красную папку, которую собирался отправить в кладовочный архив. Его вдруг потянуло в прошлое. Выдвинув ящик и достав папку, Алексей Поликарпович дернул за тесемку, пару минут провозился со спутанным узлом. Папка живым существом, сжав содержимое, как Сеня зубами брошенную кость, крепко держалась за то, что в ней хранилось.

Наконец узел развязался, он раскрыл свое досье. В папке находились копии двадцати четырех смертных приговоров. И все они были приведены во исполнение его прокурорской воли, после скорых в прежние времена судов. Разве то, что скрывалось за картонным переплетом, выбросишь из биографии?..

Что говорить, прежний суд, вплоть до девяностых годов, обвинению редко возражал. На весах той Фемиды прокурорские аргументы весили куда больше, чем потуги защиты. И судьи, не скупясь, давали обвиняемому тот срок, о котором ходатайствовал он, Комиссаров. Так, выступая на процессах в качестве государственного обвинителя, когда преступления тянули на высшую меру, он всегда добивался своего.

Открыв красную коленкоровую папку, Алексей Комиссаров вспомнил, что по расследуемым им в Озерске делам были исполнены три смертных приговора: два по статье 102 за умышленные убийства и один за хищения в особо крупных размерах.

Помнится, первой расстреляли Нину Лукманову, которая в течение двенадцати лет возглавляла трест столовых и ресторанов. То был запомнившийся старт в его прокурорской карьере. За это время, окончив заочно Московский институт советской торговли, вступив в партию и став депутатом горсовета, Лукманова организовала группу расхитителей, неоднократно получала взятки как деньгами, так и особо дефицитными вещами. При обыске у нее на квартире и даче нашли дорогие ювелирные украшения, ковры, около двадцати меховых шуб, радио- и телеаппаратуру, шесть холодильников — всего на 440 тысяч рублей. Если добавить к этому имущество подельников, их квартиры и автомашины, награбленное по тогдашним ценам превышало два миллиона рублей. Ее, как руководителя торгового «айсберга», за хищения в особо крупных размерах расстреляли, остальные обвиняемые были приговорены к различным срокам заключения.

«Яркая была женщина, — не без ностальгии вспомнил Комиссаров. — Она ведь даже меня, следователя, возглавлявшего бригаду из десятка человек, пыталась обольстить. Другие тогда были времена. Мы довольствовались малым, верили в светлое будущее. И, как нынче верующие ходят в церковь, молились на Москву, истязали душу и тело, блюдя нормы партийной жизни. Сейчас Лукманова, глядишь, отделалась бы пятью-семью годами, если бы мы, как в нынешней комиссии, посодействовали, и раньше бы вышла на свободу».

Второй расстрельный приговор Озерского горсуда был приведен в исполнение по факту убийств с целью грабежа мужа и жены Ерофеевых их племянником Кузнецовым. Комиссаров припомнил, что убийцу тогда подвела поспешность. Зарубив топором дядю с тетей и загрузив наиболее ценное в автомашину, он обронил на месте происшествия очки. То преступление уже через несколько дней было раскрыто, близорукие диоптрии стекол и стали основной уликой.

А вот с третьим по счету казненным — Евгением Харитоновым, ранее неоднократно судимым, пришлось повозиться. Изнасиловав и задушив одиннадцатилетнюю Иру Дробыш и имитируя ее самоубийство, он повесил девочку на невысокой березке, в отдаленном уголке городского парка, используя в качестве петли ее же поясок от халата. В тот же день убийца скрылся, уехав из Озерска. Задержан он был через полгода в пригороде Москвы после изнасилования семилетней Вари, когда, угнав чей-то «Москвич», попал в аварию, столкнувшись со встречной «Волгой». Истекавшую кровью Варю, найденную во ржи совхозного поля, удалось спасти. Она и опознала Харитонова, который с переломами ключицы и голени не успел скрыться с места ДТП…

Потом Комиссаров стал заместителем прокурора, а после того, как его учителя, Льва Спиридоновича Терещенко, с почетом в шестьдесят пять проводили на пенсию, и прокурором Озерска. Тогда добавились еще четыре «вышки», и, если быть откровенным, не все они тянули на столь суровые приговоры. Но партийные власти на местах, следуя указаниям кремлевского ЦК, требовали ужесточения наказаний. Выстрелы гремели по всей стране. И высшая мера, применяемая по отношению к преступникам, в значительной степени была показателем эффективности и качества прокурорской работы. Да что говорить, если их официальный печатный орган «Следственная практика», выходивший раз в месяц, часто целиком содержал информацию не только об убийствах, изнасилованиях, но и хищениях, растратах в крупных размерах, с последующими наказаниями в виде смертной казни.

Через пару лет Комиссарова перевели в Тригорск начальником следственного управления облпрокуратуры. Тут, в сравнении с Озерском, работы прибавилось, правда, случались и проколы. Ведь четыре подписанных им «вышки» Верховный суд РСФСР так и не утвердил.

Наконец, пришел черед Туркменистана, куда он отправился за генеральскими погонами. И поныне существует такая практика в генпрокуратуре: за высоким званием надо ехать на периферию — Камчатку, Магадан, Крайний Север или в сложные для управления и опасные для жизни южные регионы. Карьерный рост шел быстро. Столь желанное звание государственного советника юстиции Комиссаров получил уже год спустя. Тогда же партия начала очередную кампанию по борьбе с хозяйственными преступлениями — хищениями и приписками, используя самые жестокие репрессивные методы. В те годы за его подписью и свершились остальные пятнадцать смертных приговоров. А вскоре после получения вожделенных погон с генеральской звездой генпрокуратура вернула Комиссарова в Тригорск, теперь уже в должность облпрокурора.

Вот и выходит, что мораторий, подобно затаившейся инфекции у здорового, казалось бы, человека, обострил недуги, о которых он и не подозревал. Алексей Поликарпович прикинул, интуитивно осознал, что обязан сравнить прошлое с настоящим, осмыслить, была ли справедливость в тех давних смертных приговорах, когда главенствовали самые жесткие положения закона. Верно ли он, будучи следователем, потом, став начальником следствия и прокурором области, лично утверждал и с нетерпением, сладострастно, подобно вожделению к женскому телу, ожидал решения судов и исполнения расстрельных статей УК?

Нет, память генерала прокуратуры, отгороженная бетонной стеной прошлых законов, по которым свершались расстрелы, молчала. Но совесть, подобно тяжкой могильной плите, давила, ждала ответа. Он взял в руки приговор по Лукмановой и положил его слева, два других, по убийствам супругов Ерофеевых и Иры Дробыш, легли на стол справа. Постепенно стопа справа росла, но и слева тоже оказалось с десяток приговоров, большинство которых проходило по хозяйственным делам в Туркмении. А когда папка опустела, на темно-коричневом сукне письменного стола перед Комиссаровым осталось лишь два приговора. Куда их положить — слева, где находились обвинения по хищениям и растратам, или справа, где лежали приговоры за преступления по убийствам?

В соответствии с режимом, установленным для преступников, приговоренных к высшей мере наказания, буквально с первых дней после суда Георгий Милославский был помещен в камеру наиболее охраняемого четвертого корпуса.

Через неделю своего пребывания в тюрьме Милославский протянул надзирателю листок с просьбой выдать ему общую тетрадь для записей, пару авторучек и набор цветных карандашей. Возможно, его просьба осталась бы без ответа, но начальник корпуса Артем Яремчук, тоже, как и Папуша, из бывших борцов-классиков, поддерживающий с ним приятельские отношения и знавший о его пристрастии к чтению дневниковых записей заключенных, сообщил Федору Ильичу о просьбе маньяка.

— Что ж, Тема, раз маньяк просит бумагу и прочее, может, что-то стоящее и напишет. А мы почитаем, бывает, зэки нечто полезное и для нас писали. Ну там клички, имена, даже фамилии, или стучали на кого-нибудь из своих. Вот и для «кума» появится полезная работа, — рассудил Папуша, помнивший о столь выгодном для себя сотрудничестве с московским писателем Левитиным. — Так что разреши ему к передаче всю канцелярию, о которой просит.

Едва Милославский получил требуемое от родителей, которым разрешили передачу, как сразу начал писать, что-то рисовал. И, поскольку Яремчук знал о благосклонном отношении Папуши к этому занятию заключенных, даже при строгом и жестком режиме содержания смертников, он разрешил Милославскому писать, сидя на откинутых от стены нарах.

…Перед полковником Папушей лежала общая тетрадь в зеленоватом коленкоровом переплете с пронумерованными страницами. Почерк у расстрелянного накануне Милославского был не ахти какой — нервный, бегущий, местами с плохо различимыми буквами. К тому же паста в шариковой ручке зэка шла неравномерно, а то и просто пропадала. Тогда он здесь же, на странице, пытался «расписать» ручку, черкал ею где попало, потом брался за карандаш, не без вдохновения, на кураже, расписывая совершенные им жуткие убийства.

Но прежде, не без романтического глянца, он описал собственную персону в выдуманном им абстрактном герое.

«Гонимый честолюбием, он рано покинул родные пенаты. Рано его парусник с белоснежными парусами начал бороздить океан жизни с его шквалами и штормами. Со временем росло мастерство рулевого, он достиг значительных высот в этом полном неожиданностей голубом просторе. Теперь познакомимся с нашим героем. Это молодой сильный мужчина отличного телосложения. Внушительный рост, внешность атлета, крепкие руки с длинными пальцами пианиста, прямой греческий нос, умные голубые глаза, смотрящие на окружающий мир из-под высокого лба. Одухотворенное лицо гения с честолюбивыми помыслами. И еще он очень, очень, очень нравился женщинам, в особенности юным девушкам…»

Начальник централа полистал тетрадь. Кое-где среди текста попадались весьма впечатляющие рисунки, иллюстрирующие написанное. В основном эротического содержания: девушки с распущенными волосами, обнаженными фигурами анфас и в профиль, все с пышной грудью — перед зеркалом, на яхте с парусом, в лесу, несколько половых актов в откровенных позах. На рисунке с мужчиной, подглядывающим сквозь дверное замочное отверстие за раздевающейся женщиной, подпись «Я», на другом, через страницу, мужчина с хлыстом, рядом тянущаяся к женской промежности волосатая рука.

«Тоже мне, Пушкин: и пишет, и хорошо рисует, — подумал Папуша. — А ведь не без таланта этот мазила. Надо бы сохранить рисуночки, отксерить — будет при случае, что показать корешам в бане».

Он вернулся к началу дневника Милославского, прочел несколько страниц его откровений.

«Все бы ничего, но с детства мои родители, вкалывавшие в научно-исследовательском институте фармакологии, видели меня в университете, полагая, что единственному сыну следует идти по их стопам. Они поощряли мои занятия биологией, ботаникой, зоологией. Я собирал гербарии, летом на даче прилежно гонялся за бабочками. Как-то отец принес мне с работы череп, несколько человеческих костей. Я их подолгу рассматривал, нашел описания костей в учебниках по анатомии. Однажды знакомый родителей, патанатом Андрей Валерьевич, взял меня в морг, где я наблюдал за вскрытием трупа. Мне это понравилось, я попросил разрешения туда ходить, и однажды под присмотром анатома даже самостоятельно вскрыл мертвеца, чем очень гордился. Мой отец, страстный охотник, время от времени приносил домой свою добычу. Я научился препарировать убитых птиц, изготовил несколько муляжей. Особенно мне удалась обработка головы лося с огромными ветвистыми рогами, которую в качестве вешалки определили в прихожую. Отдельных птиц, нашего умершего от старости кота Серого сам хоронил, для чего иногда ходил на кладбище. Там я чувствовал себя вполне уютно, с интересом наблюдал за процедурами похорон, рассматривал могилы покойников.

Еще родители приучали меня к спорту, отдали и в художественную школу. С семи лет я занимался плаванием, к двенадцати выполнил второй взрослый разряд. Мать и отец считали, что свободного времени у подростка быть не должно, тогда он будет развиваться в правильном направлении. Но природа брала свое. Рядом со мной плавали, тренировались красивые девчонки, многие были старше меня. Я вздрагивал, меня обжигали в воде даже их случайные прикосновения, тогда обычно увеличивал скорость, стараясь плыть быстрее.

Где-то лет с пятнадцати я начал подсматривать за девочками сквозь щелочки в деревянной перегородке мужской раздевалки. За этим занятием меня и застукала подрабатывающая уборщицей тренер Анни Лайзане, высокая, хорошо сложенная латышка. С ней в подвале бассейна, на видавшем виды истертом диване, я превратился в мужчину. Это было восхитительно, Лайзане стала моей первой учительницей по сексу. И с тех пор пошло-поехало…

С Анни мне было хорошо, ей со мной тоже. Мы встречались до двух-трех раз в неделю, тут же бросаясь друг другу в объятия. Поскольку в школе мы могли предаваться любви только после тренировок, я часто бывал у нее дома, вместе выезжали на природу. У тренерши была старая «Волга», доставшаяся ей от отца, это средство передвижения не раз, особенно в непогоду, служило нам постелью на колесах. Все бы ничего, но год спустя после нашего первого свидания за Анни стал ухаживать новый директор бассейна Сингаевский. Этот высокий и сильный мужчина, с наголо, по моде, обритой головой, в прошлом пловец, мастер спорта, переехал в Тригорск из Новосибирска.

Я подметил, что ухаживания директора Анни воспринимала благосклонно. Ей было за тридцать, и не без оснований сексапильная блондинка стала задумываться о семейной жизни. Сингаевский приехал в Борисово, как однажды мимоходом заметила Анни, после развода, и тоже был не прочь устроить свой быт.

Наши встречи с Лайзане становились все реже. Я стал пропускать тренировки в бассейне, мучился, изнемогал, тоскуя по ее телу. Она перестала отвечать на мои звонки. В конце концов, дождавшись, пока я, сдав экзамены, перешел в одиннадцатый класс, Анни бросила меня. Но еще до этого как-то застукала меня в тренажерном зале с Юлькой Гречко, по уши влюбившейся в меня, одноклассника. Оба потные, наадреналиненные после силовых упражнений, мы сидели лицом к лицу на узкой гимнастической скамье. Мои руки сжимали упругие, как теннисные мячи, маленькие груди, губы слились в долгом поцелуе.

Гречко, сидевшая лицом к двери, первая увидела вошедшую тренершу. Оттолкнув меня, она свалилась со скамьи. Обернувшись, я заметил чуть ироничную улыбку Лайзане. Взяв забытую спортивную сумку, что-то напевая, словно ничего не произошло, она покинула спортзал.

Эту обидную улыбку, как и неожиданное появление Лайзане, я не раз прокручивал в памяти, вспоминал по ночам. Вскоре меня отчислили из спортшколы олимпийского резерва, как было отмечено в приказе, «ввиду бесперспективности и отсутствия роста спортивных результатов». Лишь тогда, обдумывая случившееся, я предположил, что, возможно, Анни отнюдь не случайно забыла в зале спортивную сумку…

Окончив десятилетку, я не без помощи родителей поступил на биофак университета. Мне пришлось учиться, много времени проводить в библиотеках. Наряду с учебной литературой я читал книги по анатомии, гинекологии, сексологии, а почти все карманные деньги тратил на появившиеся в России эротические журналы. Мое сексуальное образование быстро расширялось, гормоны играли в крови, столь же неудержимо меня тянуло к женщинам.

К тому времени Юля, поступившая в иняз, расцвела, превратившись из тощей девчонки в симпатичную шатенку. Наши встречи, ночи любви, продолжавшиеся почти два года, столь же неожиданно прекратились. Гречко бросила, бортанула меня, по уши влюбившись в женатого режиссера нашего драмтеатра. Театральный мэн дарил ей цветы, водил в дорогие рестораны, взял как перспективную молодую актрису на летние гастроли и, наконец, стал пробовать возлюбленную в отдельных ролях, чем окончательно и покорил. Я наблюдал за ними, выслеживал, когда они куда-то шли, часами простаивая у ее подъезда. На грани отчаяния страшно ревновал, даже хотел убить соперника. Так продолжалось около полугода. За это время у меня была лишь однократная половая связь с Нинкой Селезневой из соседней группы. Ей, однако, я чем-то не понравился, она стала избегать меня, на свидания больше не приходила. Осенью режиссер прошел по конкурсу в столичный театр. Когда он уехал из Тригорска, я был на седьмом небе от счастья, появилась надежда. Но ко мне Юлька так и не вернулась.

Ее измена оказалась для меня столь же болезненной, как и разрыв с Лайзане. Я окончательно уверился в том, что ни одной из женщин нельзя верить. Все они по сути коварны, лживы и продажны. Они любят и верны только на словах. Поэтому обращаться с ними нужно жестко, с позиции силы. Все они бляди и шлюхи, шлюхи и бляди.

Особенно это состояние усиливалось по ночам, когда во сне я догонял какую-то незнакомую женщину, каждый раз — другую, закрывал ей рот поцелуем, срывал с нее одежду, мял половые органы, потом насиловал. Такие эротические сновидения повторялись, стали почти еженощными. Чтобы отвлечься, противодействовать ночным фантазиям, я старался выполнять тяжелую физическую работу, подрабатывая грузчиком в соседнем магазине, вечерами напивался, дабы забыться перед сном. Такая жизнь привела к тому, что меня отчислили из университета за пропуски занятий и неуспеваемость, не помогли связи и звонки предков влиятельным и нужным людям. А в последние полгода отец устроил меня на работу в наш же драмтеатр рабочим сцены. К тому времени мэна — режиссера Юльки Гречко — уже не было в театре. Там стало веселее: весь день твой, вкалывал в основном вечерами, симпатичные актрисочки, бесплатные спектакли. Один произвел на меня особое впечатление, то была историческая пьеса «Калигула» французского драматурга Камю на современный лад. По сюжету нескольких женщин-красавиц убивает их любовник, римский император по прозвищу Калигула.

Из порнографической прессы, глянцевых мужских журналов я знал, что на Западе полно публичных домов, где за деньги можно свободно реализовать свои сексуальные желания. О, как я желал попасть в такое, казавшееся мне верхом совершенства, заведение. Но таковых не то что в Тригорске, даже в Москве, Санкт-Петербурге, куда я наезжал к тетке на каникулы, не было. А если и имелось там нечто подобное, то, как и многие другие соблазны, оно было мне не по карману…»

Далее текст становился все более неразборчивым. Не вставая из-за стола, начальник централа нажал кнопку звонка. В кабинет вошла секретарша Нина в светло-сером платье, плотно обтягивающем ее фигуру.

— Есть, Нина Николаевна, работа. — Папуша протянул ей тетрадь. — Возьми и перепечатай на компьютере. Тут воспоминания ликвидированного маньяка, картинки… — Рука его властно легла на талию секретарши. — Временем не ограничиваю, думаю, за тройку дней управишься. А сейчас вызови ко мне Благова и этого недотепу Пелипенко. У него, видите ли, патронов не хватило! Сниму с них стружку, пусть пишут объяснительные. И каждому по строгачу, заготовить приказы о служебном несоответствии.

— Когда увидимся? — Нина, взяв тетрадь, наклонилась, по-хозяйски откровенно коснулась его плеча грудью.

— Где-нибудь к вечеру, по ходу дела, Нинок. Весь день впереди, надо в область и Москву отзвониться. Все не так складывается, как в картах у какого-нибудь зачуханного зэка, не та масть пошла. Тут и мораторий, которого никто не ожидал, метеоритом с неба свалился. Мне уже из Нижнего, Ростова, Перми, даже с Сахалина звонили, все кореша в полном абзаце от президентского указа …

За два года до задержания и ареста Милославского начальник Тригорской милиции Андрей Говоров в который раз просматривал оперативные сводки по убийствам женщин на сексуальной почве в городе и его окрестностях. По опыту Андрей Осипович знал, что расследование таких преступлений связано со значительными трудностями. Совершаемые в одиночку, в вечернее или ночное время, в глухих безлюдных местах, они нередко оказываются фатальными для потерпевших. Как свидетельствует практика, насильники поджидают жертву, выслеживают ее, дожидаясь подходящей ситуации. Во время изнасилования в ход могут пойти различные орудия — нож, петля-удавка, кирпич, любой тупой предмет. Но чаще всего — собственные пальцы убийцы, когда при сдавливании шеи смерть наступает от асфиксии — удушья. При этом половые акты нередко совершаются с садистскими проявлениями.

Те из женщин, которые активно сопротивлялись или, по счастливой случайности, сумели спастись от насильника, из-за внезапности нападения часто давали противоречивые сведения о преступнике — его возрасте, внешнем облике, предметах одежды.

Примечательно, что в Тригорске неизвестному насильнику дважды не удалось осуществить свои планы. В одном случае, когда нападение на Дарью Иванову было совершено на тихой, плохо освещенной улице окраины города, и преступник уже свалил жертву на землю, ему помешал выгуливающий собаку пенсионер. Лай пса испугал насильника, он успел скрыться. В другом эпизоде, который пришелся на День города, около двух ночи преступник напал на студентку педвуза Людмилу Володченко у строящегося здания музыкального училища. Однако Людмила, активно занимавшаяся спортом, высокая худощавая баскетболистка, сумела избавиться от смертельного захвата за шею, нанесла локтем в лицо нападавшему сильный удар и убежала, по мобильнику сообщив о нападении в милицию. Поиск опергруппы, тотчас выехавшей на место происшествия, оказался безуспешным.

Обе девушки, подвергшиеся нападениям, дали противоречивые сведения о личности преступника. Дарья назвала его высоким, тогда как Володченко человеком среднего роста, относительно возраста мнения тоже были различными. В общем-то, эти противоречия можно было объяснить: нападения произошли в вечернее и ночное время, неизвестный действовал быстро и дерзко, к тому же неожиданность происходящего, испуг не позволили ни одной из потерпевших точно запомнить и описать его приметы.

По поводу всех нападений на женщин прокуратурой города и Тригорским горотделом милиции возбуждались уголовные дела, но, несмотря на все усилия, задержать преступника не удалось. Теперь с наступлением темноты в городе трудно было встретить на улице одинокую женщину или девушку. Идя с работы, они собирались группами по несколько человек, или же их сопровождали мужья, родные, знакомые.

Последней жертвой преступника стала Валентина Соколова, работавшая на междугородной телефонной станции. Впоследствии подруги Вали рассказывали, что незадолго до конца смены, около 22 часов, ей позвонил какой-то мужчина, но, пренебрежительно отозвавшись о нем, Соколова не согласилась на свидание. Ни имени, ни фамилии незнакомца она не назвала.

Спустя сутки тело Соколовой было обнаружено в сарае неподалеку от вокзала. Зафиксированы явные следы насилия: множественные ссадины и царапины, разорванное платье, пуговицы от кофточки и платья, валявшиеся рядом, свидетельствовали о борьбе потерпевшей с нападавшим. Версия о том, что это преступление могло быть совершено тем же лицом, что и предыдущие, подтверждалась обстоятельством особого рода, на которое обратили внимание судебные медики, занимавшиеся вскрытиями тел убитых.

Так, на телах пяти жертв в Тригорске и трех в других городах — под Санкт-Петербургом и в Ярославле — насильник-садист оставлял следы укусов, образовавшиеся от воздействия его передних зубов. И, поскольку «почерк» преступлений совпадал, следовало предполагать, что укусы оставлены зубами одного и того же человека. Эти следы, имевшиеся на телах восьми женщин, в большинстве были на грудных железах, отдельные — на коже спины, ягодицах, руках.

Среди жертв насильника оказалась и Анна Фальковская, студентка университета, дочь одного из известных в городе журналистов. Ее отец Анатолий Фальковский, редактор отдела новостей «Вечернего Тригорска», не раз публиковал свои материалы о криминальных событиях, был и автором нашумевшего очерка о преступнике, отрезавшем голову, а затем расчленившем труп. После садистского убийства Анны Фальковский и другие журналисты в своих публикациях не раз обращали внимание полиции, прокуратуры и городских властей на необходимость быстрейшего раскрытия столь тяжких серийных преступлений.

Вместе с начальником милиции Говоровым в Тригорске работу по обнаружению преступника вели прокурор-криминалист Леонид Тарасов и начальник областного уголовного розыска Евгений Запрудов, возглавившие следственную бригаду из двадцати с лишним сотрудников.

Анализ следов укусов на фотографиях и коже жертв, проведенный судмедэкспертами, показал, что с помощью стоматологов могут быть получены ценные сведения о зубном аппарате маньяка. Учитывая это, Тарасов созвонился с ведущим ученым-стоматологом профессором Курляндским. Утром следующего дня Тарасов, Говоров и начальник Тригорского бюро судмедэкспертизы Михаил Литвинов выехали в столицу.

Кабинет Курляндского казался тесным от множества книг, за стеклами стеллажа стояли солидные тома научных работ профессора и его учеников. Вениамин Юрьевич высок, худощав, нетороплив в движениях. Каждое слово взвешивает и потому немногословен. Курляндский выслушал прибывших из Тригорска, внимательно изучил следы укусов, фотографии.

— Коронки зубов у каждого человека имеют различную форму и величину, индивидуальным признаком является также расстояние между зубами, — пояснил профессор. — Но особенно важны отклонения в строении зубов у конкретного лица, так называемые аномалии: отсутствие отдельных зубов, изменение их формы, состояние зубов при смыкании челюстей — прикус и так далее, — имеющие, как врожденный характер, так и изменения приобретенные, возникающие при заболеваниях и травмах зубов.

Заметно, что сила для образования этих укусов потребовалась довольно значительная, — добавил Курляндский. — Ведь давление передних зубов-резцов на кожу колеблется от 60 до 75 кг на квадратный сантиметр. Обратите внимание, в каждом оставленном маньяком следе не везде четко заметны ссадины от зубов. Это свидетельствует о том, что у человека с такими зубами может быть изменен прикус, то есть передние зубы-резцы на верхней и нижней челюстях не находятся на одном уровне, и лицо его несколько худощавое. Что же еще представляет интерес? На нижней челюсти не хватает одного, четвертого зуба справа… Еще мне кажется, что расположение дуг от челюстей в укусах на коже отдельных жертв не совсем обычное. Верхняя дуга образована нижней челюстью, нижняя — наоборот, от зубов верхней челюсти. Стало быть, преступник находился не лицом к потерпевшим, а нападал на них сзади, после чего и проявлял свои садистские наклонности.

Отвлекаясь, замечу, — продолжал Курляндский, — что в своих лекциях я цитирую, например, Гейне, где в стихах «Сражение при Гастингсе» в качестве примера значения следов зубов при идентификации личности есть такие слова великого поэта: «У него на плечах она заметила три небольших рубца — память страсти, причиненную ее же укусом». Или возьмем индейского царя Таксхациллу, который вместо государственной печати оставлял на документах оттиски своих зубов на воске. «Никогда не спеши, а всегда проверяй приказы, которые я тебе пришлю, на их подлинность, — советует он сыну. — Моя печать — оттиск моих зубов. Здесь, в моем рту, эта печать. Тут не может быть никакого подвоха».

И, поскольку почерк и стоматологические приметы преступника-садиста нам уже известны, — подытожил свою консультацию Вениамин Юрьевич, — желаю вам успеха и полагаю, что в ближайшем будущем он сядет у нас в стоматологическое кресло для идентификации.

В тот же день по телефону в Тригорск были переданы возможные приметы преступника: лицо худощавое, изменен прикус, в связи с чем передние зубы на челюстях находятся не на одном уровне, отсутствует четвертый зуб справа на нижней челюсти.

Своей настольной книгой прокурор Леонид Тарасов считал изданное у нас в стране руководство шведских криминалистов Свенссона и Венделя «Расследование преступлений». По данным шведов, при совершении преступлений одним человеком может возникнуть повторяющаяся картина его действий: сходные обстоятельства совершения насилия, мотивы, выбор жертвы, способ нанесения повреждений, место происшествия и т. п. Выявив характерные признаки, они установили сходство между отдельными преступлениями и, разработав статистическую модель, ввели основные параметры в компьютерное устройство. Далее приводится случай, когда благодаря разработанной модели и сотрудничеству полиции с судебными медиками было доказано, что четыре убийства по сексуальным мотивам, виновник которых не был обнаружен, были совершены лицом, подозреваемым в пятом убийстве. Выявление преступника стало возможным благодаря фотографиям из судебно-медицинского института в Гетеборге, которые ясно показали, что все жертвы имели характерные однотипные повреждения.

Поскольку все нападения на женщин как в Тригорске, так и в других городах были связаны с характерными садистскими следами преступлений, следствие предполагало, что они совершались человеком, имеющим какие-то сексуальные отклонения. Эту точку зрения разделяли и медики-психиатры. Были изучены десятки амбулаторных карточек, обследованы многие одинокие и даже семейные мужчины, однако ни один из них отношения к этим событиям не имел.

По заданию начальника Тригорского уголовного розыска Евгения Запрудова были просмотрены гражданские дела по разводам за несколько лет. Так в поле зрения оперативников попал Владислав Рахимов, разведенный 24-летний мужчина. Одним из главных мотивов развода, как выяснилось на суде, было жестокое обращение с женой, пьянство, неразборчивые связи с посторонними женщинами. Подозрения насчет Рахимова усилились, когда к нему пришли домой. В квартире его не оказалось. Предстояло выяснить, где он находился в день убийства Соколовой. Однако у подозреваемого оказалось бесспорное alibi. Было установлено, что, когда Соколова только приступила к работе, Рахимов лег в больницу с обострением хронического радикулита. В палате Владислав пролежал весь день, находился там и вечером, что подтверждалось соседями по палате и дежурными сестрами неврологического отделения…

В Тригорске, понятно, знали об убийствах молодых девушек. Такие события не скроешь от людей. У милиции нашлось много добровольных помощников. Каждое заявление тщательно проверялось. Так отпало несколько других версий, в частности, предположение, казавшееся поначалу близким к истине, о том, что преступления совершались не жителем города, а приезжим «гастролером». Ведь Тригорск расположен недалеко от Москвы, в трех часах езды на электричке.

А выйти на серийного убийцу помог случай. Все местные стоматологи знали о его приметах относительно зубов, указанных профессором Курляндским. И вот в поликлинику обратился пациент с острой болью, вызванной глубоко зашедшим кариесом сразу двух коренных зубов. Им оказался молодой парень с короткой модной стрижкой, небольшой рыжеватой бородкой и несколько одутловатым от флюса лицом. Усадив его в кресло и начав лечение, врач Алевтина Мостовая заметила, что на нижней челюсти справа не хватает одного переднего зуба. Поначалу она не обратила на это внимания, но когда парень, с которым она провозилась более получаса и даже удалила под анестезией один больной зуб, закрыл рот, Мостовая заметила, что у него оказались весьма заметный неправильный прикус и худощавое удлиненное лицо. Выписав пациенту талон для повторной явки и продолжения лечения, едва он вышел из кабинета, доктор взглянула в амбулаторную карту.

«Георгий Милославский, 19… года рождения. Вряд ли он, — подумала стоматолог. — Внешне вполне нормальный, вежливый, дважды меня поблагодарил…». После раздумья, вымыв руки и ожидая следующего пациента, Мостовая все-таки набрала номер 02, сообщила о своем предположении и указала имевшийся на карточке адрес Милославского.

Ее предположение оказалось точным, как выстрел «в десятку». И уже час спустя задержанный в Тригорском драмтеатре рабочий сцены Милославский стал давать показания. Его допрос начал Леонид Тарасов, вскоре подъехал и начальник бюро судмедэкспертизы Михаил Литвинов. Первое, что предложили сделать Милославскому, в общем, не отличалось от действий врача с любым пациентом: открыть рот, и он, как послушный ребенок, открыл его, высунув мясистый розоватый язык.

— Вы нас не поняли, — сказал судмедэксперт. — Покажите ваши зубы.

Губы Милославского приподнялись и медленно, словно нехотя, сдвинулись к углам рта. Его лицо показалось застывшей маской из древней трагедии, но судмедэксперт и криминалист ничего не видели на этом лице, кроме зубов. В коварной полуулыбке черты лица испытуемого растворились, отодвинулись куда-то вдаль. Белые, с легкой желтизной зубы словно фосфоресцировали, хотя в комнате было светло. Широкие лопаточки резцов, острые хищные клыки, где-то в глубине рта тяжелыми валунами затаились почерневшие от кариеса коренные зубы. Хорошо развитая нижняя челюсть казалась странной по сравнению с довольно узким и худощавым лицом. Передние зубы верхней челюсти выдавались вперед, на нижней отсутствовал четвертый зуб справа…

Поначалу, на том первом допросе, Милославский все отрицал. Но в тот же день у него дома и на даче были проведены обыски. В ходе их в комнате подозреваемого обнаружились предметы, имеющие непосредственное отношение к совершенным преступлениям. Среди них дневниковые записи, женские сережки и гребень, порнографические журналы, книги Фрейда, учебники судебной медицины и анатомии человека. Для родителей арест Милославского стал настоящим шоком, уже следующим днем они наняли авторитетного адвоката — бывшего областного прокурора Алексея Комиссарова.

Хотя следствие располагало более чем бесспорными доказательствами виновности Милославского в убийствах женщин, важными звеньями в цепи улик против серийного маньяка стали именно его зубы. Предположение профессора Курляндского подтвердилось. Теперь Милославскому предстоял путь в Москву. С челюстей преступника опытные стоматологи-ортопеды изготовили зеркальные гипсовые слепки, необходимые для идентификационной судебно-медицинской экспертизы.

По делу Милославского были проведены свыше шестидесяти различных экспертиз (криминалистических, судебно-медицинских, дактилоскопических и других), но наибольшее психологическое воздействие на преступника оказал результат медико-криминалистической экспертизы, проведенной с участием профессора Вениамина Курляндского и судебных медиков. Именно после нее он понял бессмысленность своих попыток уйти от ответственности и начал давать правдивые показания. В выводах экспертов, в частности, говорилось: «Возможность того, что следы зубов на коже тел убитых женщин оставлены одним и тем же человеком, подтверждается… Следы зубов на телах потерпевших оставлены гражданином Милославским Георгием Николаевичем…»

Суд состоялся осенью, в конце сентября. В течение двух недель коллегия Тригорского областного суда по уголовным делам занималась рассмотрением этого исключительно сложного дела. Суровый, но справедливый приговор — высшая мера наказания. Судебная коллегия Верховного суда России оставила его без изменений.

Под градом тяжелых, как нокаутирующие удары, вопросов, уходя и даже спиной чувствуя свирепый взгляд Папуши, подполковник Благов с облегчением покинул кабинет начальника, миновал проходную тюрьмы. В централе после дежурства он задержался почти на два часа, и стоматолог Печерская явно заждалась его. Тормознув попутную «Волгу», он доехал до знакомой остановки. Зайдя в мини-маркет, торопливо выбрал подходящий по цене дагестанский «Каспий», добавил к коньяку нарезку салями и банку маслин.

— Что-то наш труженик запоздал? — с порога укоризненно пропела Печерская, подставляя Трофиму щеку для поцелуя.

— Тут у нас, Нинель, такое… — Благов стряхнул капли дождя с камуфляжной куртки, повесив ее, притянул податливое тело Печерской. — С рассветом должны были двух смертников ликвиднуть, а успели лишь одного. Получилось, что маньяка расстреляли, а террорист уцелел.

— Что так?

— Разве ты не знаешь, что вышел указ президента о моратории на высшую меру? Я его лично по факсу принял. Вот Дамзаев и уцелел, сейчас, наверное, наводит марафет, завтракает. Эх, на часик бы пораньше сообразить…

— Забудь о работе, Трофимушка. — Печерская отбросила махровый халат, оказавшись в предельно открытом голубом платье. — Мой руки, и за стол. Времени у нас немного, мне сегодня во вторую выходить.

За рюмкой коньяка последовала вторая. Благов пил, вяловато закусывая. Чувство стресса все-таки не прошло, да и сытость от борща еще напоминала о себе.

— Да ты и не голоден, похоже! А я старалась… — Нина, чисто по-женски изобразив обиду, звонко рассмеялась.

— Ночь выдалась тяжелой, а тут не к месту президентский указ. Папаша рвет и мечет, с час под его диктовку писал докладную. Ведь единственного патрона на Дамзаева не хватило, хорошо, что Москва не в курсе этого дефицита.

— У вас уже и патроны в дефиците? Это что-то новенькое.

Печерская, расстегнув молнию, прошла в спальню. Прикрыв форточку, разделась, юркнула под одеяло.

— Жду, подполковник, и выбрось из головы все заботы…

Двумя часами спустя, когда проголодавшийся Благов уничтожил едва ли не все съестное, приготовленное хозяйкой, она спросила: — А куда теперь Дамзаева денут? Коль не расстреляли, у нас и оставят?

— Вряд ли, — Благов помедлил с ответом, зашнуровывая ботинок. — Его теперь на вологодский Пятак или на зону под Пермь задвинут. В те места на особый режим со всей России смертников направляют.

Когда в лихие девяностые, еще за несколько лет до введения моратория, в прессе стали появляться статьи, смачно и подробно расписывающие кровавые преступления, одной из газет, поставивших заслон таким публикациям, стал «Вечерний Тригорск».

Все началось с того, что в субботнем номере еженедельника «Обыватель» на первой странице под броским заголовком «Человек в мусорном контейнере» была напечатана фотография отрезанной головы мужчины, которого убил преступник-наркоман, затем расчленивший труп. Столь жуткая история произошла в ходе ссоры из-за нескольких десятков рублей, ночью садист выбросил расчлененные части тела в мусорный контейнер во дворе дома несчастного. Ниже фотографии начиналось интервью со следователем прокуратуры, продолжавшееся на соседней странице. Из него выяснилось, что подобного преступления в Тригорске прежде не случалось.

Уже с утра в понедельник на утренней летучке редактор «Вечернего Тригорска» Калистратов продемонстрировал журналистам свежий номер «Обывателя».

— Весь город в шоке, — начал Илья Борисович. — Да, перестарались наши коллеги. Мне еще вчера с утра звонил возмущался начальник бюро судмедэкспертизы Литвинов и попросил нас высказать мнение относительно взбудоражившего всех снимка и публикации. Говорит, что когда попытался переговорить с редактором «Обывателя» Семихатовым, тот заявил, что не станет ввязываться в дискуссию, и бросил трубку. А посему, Анатолий Соломонович, поручим тебе, как редактору отдела новостей, взять интервью у экспертов, заодно и высказать мнение нашей газеты по поводу материала в «Обывателе».

Нельзя сказать, чтобы задание шефа обрадовало журналиста Фальковского. Он попытался было отказаться от него, переложить на кого-то из своего же отдела. Но редактор настаивал, тогда без особой охоты он позвонил начальнику бюро судмедэкспертизы Литвинову. Им и прежде доводилось встречаться, порой разговаривать по разного рода горячим происшествиям по телефону.

— Жду вас, Анатолий Соломонович, после обеда во второй половине дня, — живо отреагировал Литвинов. — Познакомлю с обстоятельствами дела, всей возможной информацией, хотя многое не для печати. Думаю, найдем общий язык.

К трем часам дня Фальковский на редакционной машине подъехал к бюро. Это вытянутое в длину на добрую сотню метров старинное здание, построенное в конце XVIII века, с внушительными колоннами и ажурными окнами, было занесено в реестр памятников истории и архитектуры, охраняемых государством, о чем свидетельствовала табличка на фасаде у главного входа.

По дороге, не без удовлетворения, Анатолий Соломонович припомнил, что лично он и другие журналисты имели непосредственное отношение к судьбе этого раритета. В своих публикациях они не раз писали о бедственном положении судмедэкспертов, не имевших сносных условий для работы. И, прежде чем столь просторное, площадью более двух тысяч квадратов, историческое здание было передано в распоряжение областного бюро, почти сорок его сотрудников ютились в расположенном рядом старом деревянном срубе, выкрашенном в тусклый зеленоватый цвет и именуемом в народе «зеленым домиком».

— Многие центральные издания, к сожалению, среди них оказался и наш «Обыватель», в погоне за сенсационностью готовы публиковать хоть ежедневно подробные натуралистические репортажи и снимки, — с возмущением сказал журналисту начальник бюро Михаил Литвинов. — Часто после разного рода происшествий, в том числе и убийств, газетчики обращаются к нам, судмедэкспертам. Иным кажется: ведь какой материал пропадает! Когда не столь давно в области начало выходить некое правовое издание, второй фразой зашедшего к нам корреспондента (после «здравствуйте») была настоятельная просьба: дайте фотографии трупов. В чем ему твердо отказали.

Другой пример. Помните, Анатолий, авиакатастрофу под Ивановом? Тогда бригаде экспертов из Тригорска через несколько часов довелось срочно выехать на место трагедии. Как очевидец свершившегося, читал все написанное об аварии и могу утверждать: самым непрофессиональным материалом оказался очерк, напечатанный в том же «Обывателе». Журналистка, не бывшая на месте катастрофы, со слов других и с помощью собственной фантазии наворотила натуралистическую «солянку» из десятков трупов с множеством медицинских и анатомических подробностей… Спрашивается: во имя чего и зачем? Взгляните на эти фотографии, Анатолий Соломонович.

Перед Фальковским оказалась пачка цветных снимков, иллюстрирующих во всех подробностях совершенное накануне преступление. Отрезанная голова несчастного, отчлененные руки и ноги, множество ножевых ранений на груди, других частях тела.

— Снимки изготовлены для следствия как сугубо документальные, исполнены в рабочем порядке для доказательства совершенного преступления. Здесь их свыше пятидесяти, вот этот, с головой, сделан корреспондентом «Обывателя» на месте происшествия. Так что же, все эти фотографии в печать и на первые страницы газет? — горячо вопрошал Литвинов.

Вернувшись из бюро судмедэкспертизы, Фальковский взялся за статью. Через два дня она была напечатана с правкой главного редактора в субботнем номере «Вечернего Тригорска».

Начну с того, что в недавнем номере городской газеты «Обыватель» довелось увидеть под броским заголовком страшную фотографию: голова погибшего, над телом которого преступник надругался самым изощренным способом (нанесение множественных ран с последующим расчленением и отделением головы жертвы). Здесь же интервью с должностным лицом, из которого следует, что подобного «преступления века» в Тригорске еще не случалось.

Уже на следующие сутки в областном бюро судебно-медицинской экспертизы мне показали целую пачку снимков, изготовленных для органов следствия и суда. «Так что же, все эти фотографии в печать и на первые страницы газет?» — задал мне вопрос начальник бюро Михаил Литвинов.

Видит Бог, я, редактор отдела новостей «Вечернего Тригорска», не против материалов на криминальные темы. Обеими руками «за», особенно сейчас, когда преступность жирует, набирая силу, наглеет, выходит на улицы и врывается в дома. Сам более двадцати лет писал об этом. Но, дорогие коллеги-журналисты, давайте расскажем людям не о том, какими способами нелюди издеваются над жертвами (оставим эти подробности юристам и экспертам), а о том, как удалось раскрыть содеянное, нарисуем со всей мерой ответственности портреты преступников, а не жертв.

Пионером крутых натуралистических материалов стал в нашей журналистике Александр Невзоров. Феномен его требует пристального внимания и осмысления. Как-то мне, будучи в командировке в Санкт-Петербурге, довелось в течение недели смотреть по местному телеканалу сюжеты «600 секунд». Слов нет, передача снималась со знанием дела, в четком, как пулеметные очереди, репортажном стиле. Однако непонятно, зачем из вечера в вечер Александр Невзоров с завидным постоянством потчевал миллионы телезрителей ужасающе-криминальными сюжетами с убийствами, изнасилованиями, десятками трупов, над которыми объектив камеры трудился особенно обстоятельно и подробно. Все это без комментариев, попыток анализа преступлений.

Ведь и ребенку на ночь не принято рассказывать страшные сказки. Зачем же было вещать по вечерам не сказки, а жестоко-кровавую прозу с ежедневными продолжениями, постоянно, изо дня в день, и без того напуганному, озабоченному народу? Вот мнение известного писателя Анатолия Алексина: «Привыкание к жестокости (причем в крайних ее проявлениях), к несправедливости, которая губит судьбы людские, я бы назвал “спокойствием на крови”». Постыдное качество! Но оно стало проявляться сплошь и рядом: о фактах, от которых должна стынуть в жилах кровь, сообщается, так сказать, в «общем ряду» событий, информационно, по соседству с фактами, кои особых волнений не вызывают… В великом романе «Преступление и наказание» история одного убийства стала поводом для глубочайшего психологического и художественного исследования. А здесь… Несколько равнодушных фраз или строк. Преступления, таким образом, преподносятся как обыденность, а ведь за ними — кровь, жизни, судьбы человеческие.

Обращаясь к классикам отечественной и мировой литературы, замечу, что о смерти от ран, асфиксий, отравлений, наконец, о самоубийствах писали Н. Лесков. И. Бунин, А. Куприн, Д. Лондон, О. Бальзак, А. Чехов и многие другие. Л. Толстой, описывая в романе «Воскресение» судебный процесс, указывает, что акт вскрытия был написан на четырех страницах и состоял из 27 пунктов. Часть наружного и внутреннего осмотра трупа он приводит целиком. Можно сослаться и на А. Чехова. Он в повести «Драма на охоте», по нему был снят прекрасный художественный фильм «Мой ласковый и нежный зверь», мастерски, на уровне судмедэксперта-профессионала, приводит данные исследования тела покойной, убитой при неизвестных обстоятельствах.

Нужно ли продолжать? Литература есть литература, и журналистика — ее родная сестра. И писатели, многие из которых были и журналистами, выбирая сюжет, метод и средства его воплощения, находили такое соотношение добра и зла, которое делало их творения действительно нужными, необходимыми, отличными от полицейских протоколов. Вспомним пронзительные строки А. Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…»

Уверяю вас, коллеги-журналисты, авторы уже написанных и будущих жутких репортажей и холодящих кровь фотографий: все ваше творчество — однодневка, судебный очерк в нынешнем его виде, поданный как дежурное блюдо об убийстве, да еще с фотографиями трупов, — калиф на час, о нем забудут через несколько дней. Должна ли к этому стремиться журналистика?

Слово, фотография, телерепортаж — это не только средство воздействия на людей, но и орудие труда, обоюдоострый, как кинжал, профессиональный инструмент. Обращаться с ним следует деликатно, с известным тактом и осторожностью. Вспомним Шекспира, конец его бессмертной трагедии:

Так великий драматург и гуманист на долгие времена дает человечеству пример должного отношения к павшим.

P.S. Надеюсь, что публикация этого материала станет началом серьезной дискуссии. Хотелось бы выслушать мнение и других заинтересованных лиц — журналистов (прежде всего моих коллег-репортеров), юристов, медиков, социологов.

К утру следующего дня после указа о моратории президент распорядился предоставить ему материалы СМИ по вопросу отмены смертной казни, включая отзывы зарубежной прессы. В кабинетах огромного здания президентской администрации на Старой площади закипела работа, которой занялся солидный штат референтов и переводчиков.

Ровно в девять тридцать помощник Александр Снегирев вошел в кабинет президента. Положив на стол объемистую папку, он сел напротив Кедрова в ожидании вопросов. В отличие от предшественников президент не любил слушать стоящего собеседника. Все об этом знали и, за редким исключением, сразу, без приглашения, садились лицом к лицу с главой государства.

Снегирев раскрыл папку:

— Вчера по России все-таки исполнили две высшие меры, Николай Борисович …

— Что так? — чуть повысив голос, спросил президент.

— Первое исполнение произошло в тюрьме под Якутском, — Снегирев положил перед Кедровым соответствующий факс. — Там разница с Москвой в шесть часов, и около трех ночи расстреляли некоего Стратенкова, вырезавшего семью из семи человек с поджогом дома. Рано утром ликвидировали сексуального маньяка в Тригорске, за ним убийства шестнадцати женщин. Туда указ запоздал всего на какой-то десяток минут, есть соответствующая справка из УИНа области. А второго смертника, террориста Дамзаева, взорвавшего автобус под Волгоградом, которого планировали расстрелять часом позднее, в соответствии с указом не успели ликвидировать. Туда к утру указ о моратории как раз и запоздал.

— Будь моя воля, поменял бы их местами, все-таки за Дамзаевым куда больше жертв, — Президент щелкнул пальцами, эта привычка сохранилась у него со времен занятий спортом. — Хотя хрен редьки не слаще. И все-таки надо бы организовать проверку по Тригорску, слишком невелика разница во времени. Распорядись от моего имени, чтобы туда послали толкового оперативника из ФСБ. А что за рубежом?

— Европа в экстазе. Сообщения о моратории на первых страницах газет. Всеобщая эйфория, все телеканалы продолжают комментировать указ.

— Я бы предпочел прочесть об этом лично. Обеспечь, Саша, переводы из основных стран Евросоюза, США и обязательно Финляндии. Соседка все-таки.

— Будет исполнено. — Снегирев вышел, притворив дверь.

Президент взял папку, оставленную помощником, пройдя к окну, отдернул штору. Небо с утра заволокло тучами, моросил дождь.

«Вот и погода изменилась, под стать моему указу, — подумал он. — Одни в полной эйфории, как выразился Александр. Другие, а таких в России большинство, наверняка осуждают меня».

Резкий телефонный звонок оторвал его от раздумий. Звонил красно-синий телефон, из десятка разноцветных на международном столе. Кедров взял трубку, придвинул кресло. Он ожидал отнюдь не короткого разговора.

— Хеллоу, Ник! — он узнал голос президента США Коллинза. — Ты шагаешь в ногу со старушкой Европой, поздравляю.

— Пока у нас лишь приостановка высшей меры, введен мораторий. Надо, Билл, осмотреться, обдумать, что к чему.

— Мы давненько не общались, — голос Коллинза был доброжелателен и энергичен. — У нас часть сенаторов приветствуют перемены в России, хотя есть и недовольные. И несколько штатов, где смертная казнь издавна существует, тоже подумывают об ее отмене.

— Сколько же у вас кровожадных?

— Много, что-то порядка тридцати шести штатов. В них мы не будем торопиться, хотя та же Европа советует. В паре наших университетов ученые-криминалисты попробовали все разложить по полочкам. Так, в Эмори они подсчитали, что казнь одного преступника предотвращает 18 убийств. Другой университет во главе с профессорами Адлером и Саммерсом называет еще более впечатляющую цифру: с каждой казнью в последующем году происходит на 75 убийств меньше!

— Цифры любопытные. Хотя, признаюсь, для меня принятие моратория было нелегким решением.

— Понимаю. И куда денешь уже приговоренных?

— Не забывай, мы на планете — одна шестая часть суши. Места хватит. Те же Сибирь, Чукотка, Сахалин…

— Тебе легче, — расхохотался Коллинз. — Сибирь или Сахалин — это круто, а мне что — смертников в Майами или на Великие озера отправлять?

— Есть еще мыс Канаверал, — осторожно пошутил Кедров.

— Вот тут ты угадал, Ник! — Президент США был в отличном настроении. — Внесу твое предложение в НАСА, и отправим их на Марс. Но годков пятнадцать, пока новый ракетный проект не заработает, этим парням придется обождать.

— Может, и нашим ракетчикам подумать о Марсе? Время есть, мораторий только введен в России.

— Думаю, Ник, не ошибешься. Вот хотя бы на закуску еще и такие цифры. Ученые из Хьюстона подсчитали, что мораторий на смертную казнь, введенный в штате Иллинойс, спровоцировал в последнем году около 150 убийств. Так что замена электрического стула, расстрела или смертельной инъекции пожизненным заключением не воспринимается на «ура», как более гуманный шаг.

— Ты только о моратории хотел поговорить?

— Если бы… — После паузы Коллинз продолжил: — Как понимаешь, Ник, между нашими странами есть проблемы более существенные.

— Тут, Билл, ты целиком прав. К примеру, вы поддерживаете Саакашвили в Грузии, а он закрывает глаза, что через его границу в Россию засылают террористов и оружие.

— Это, Ник, еще надо доказать. Тогда встречный вопрос: скажи, почему Россия поддерживает государственные режимы в арабском мире, в Иране, Сирии, Египте?

— Сложный вопрос, на уровне международной дипломатии. Думаю, Билл, нам следует все обсудить при личной встрече. Но, согласись, международный терроризм угрожает как США, так и России. А посему приглашаю тебя для откровенного разговора осенью в Сочи, на бархатный сезон. Политика политикой, но есть еще и яхта под парусом, утренняя пробежка вдоль моря, ведь ты слывешь спортивным президентом.

— Спасибо, подумаю о столь соблазнительном предложении. А насчет мыса Канаверал и Марса, — шутливо закончил Коллинз, — сошлюсь на тебя и внесу предложение по нашим «нехорошим» ребятам в сенат.

Поскольку журналист Анатолий Фальковский с рождения был чистым евреем, что по отцу Соломону Евгеньевичу, что по матери Кларе Семеновне, он не комплексовал, понимая, что принадлежность к своему народу не выбирают. Родился он в Черновцах. В школе, в армии, потом в институте, куда на журфак ему удалось поступить лишь со второго захода со льготами после демобилизации, бывали проблемы с пресловутым пятым пунктом. Непредсказуемо, подобно падению в грязную зловонную лужу, его пусть нечасто, но порой сопровождали обидные злые слова — «жид», «еврейчик», «пархатый», случались и иные варианты.

Однако, крепкий от природы, в старших классах, да и в армии занимавшийся борьбой, Анатолий мог постоять за себя. И неудивительно, что именно за годы службы в Горьком, где бок о бок с ним были украинцы, армяне, узбеки, ребята из Прибалтики, при большинстве, конечно же, русских, у него сформировалось обостренное чувство интернационализма. Фальковский душой, сердцем понимал, что среди любой нации есть достойные люди. Но равно встречаются подлецы и карьеристы, нелучшие представители рода человеческого, с которыми не стоит идти в разведку. С этим ретрочувством, в значительной степени ностальгическим, памятуя об ушедшем в историю Советском Союзе, он и жил.

Анатолию вспомнилось, как в день демобилизации, перед первым экзаменом на факультет журналистики в Горьком, он получал свой гражданский паспорт. Накануне их армейский старшина Мишулин поставил парня в суточный наряд начальником караула. Доводы о том, что завтра экзамен и ему писать сочинение по литературе, на упертого старшину, вставшего гранитным утесом перед умоляющими фразами Фальковского, действия не возымели.

— Отдежуришь и валяй, пиши сочинения, — отрезал Мишулин. — Дежурную машину, так и быть, тебе обеспечу. Вмиг домчит до места.

В отчаянии, понимая, что после бессонной ночи он ничего путного не напишет, Анатолий обратился к замполиту Марушину. Душевный Николай Александрович, в прошлом боевой офицер, Герой Советского Союза, получивший «Золотую Звезду» в Великую Отечественную за форсирование Днепра, понял солдата. После звонка в штаб начальству он распорядился:

— Поезжай в канцелярию полка, там на тебя уже готовят приказ о демобилизации. Оттуда иди в паспортный стол, получишь, если вспоминать Маяковского, краснокожую паспортину. Об исполнении доложить…

С приказом из штаба полка, стараясь не измять столь драгоценный документ, Анатолий, робко постучавшись, вошел в кабинет начальника паспортного стола. Им оказался уже в годах седоватый майор с усталым красноватым лицом.

— А, служивый, звонил о тебе Николай Александрович, мы с ним в одной дивизии с немцами воевали. Садись вон за тот столик, заполни анкету.

Анатолий в волнении, стараясь не торопиться, чтоб не наделать ошибок, взялся за перо.

— Подожди-ка, Толя, — вдруг по-отечески обратился к нему майор. — Вот у тебя отчество — Соломонович, стало быть, сын Соломона. А не лучше ли его заменить: скажем, Сергеевич или Семенович? И еще — этот пятый пункт. Можешь в графе «национальность» написать просто: русский. Ведь тебе, насколько мне известно, в университет поступать, да еще на журналистику. Опять же конкурс, то-се…

Оторвавшись от анкеты, Фальковский оторопел. «А что, если в самом деле послушаться майора? — прикинул он. — Тогда прощай, родной с рождения пятый пункт: ты становишься русским, полноправным представителем великого народа. А о бывшем еврействе тебе напомнят разве что папа с мамой, младший брат да черновицкая родня. И шансы поступить на журфак возрастают многократно, едва не в геометрической прогрессии». Время для Анатолия словно остановилось. Не без колебаний он все-таки решил:

— Спасибо за поддержку, товарищ майор, но оставим все, как есть.

— Как знаешь, солдат. Я ведь от чистого сердца, возможно, ты и прав.

Взяв анкету, заранее припасенные Анатолием фотографии, начальник паспортного стола добавил:

— Поздравляю с дембелем, посиди в коридоре, минут через двадцать тебе оформят документ. — Он протянул Фальковскому руку, задержав ее в ладони, добавил: — Желаю успеха, в университет, я думаю, ты все-таки поступишь…

Так оно и случилось, после окончания журфака в Горьковском университете он получил назначение в Тригорск. И работает в городской газете уже 27-й год, по сути, стал ее ветераном. Возможно, поэтому, во времена большой эмиграции, когда уехал в Израиль из Черновцов его младший брат, и десяток лет спустя, после того как туда же отправились отец с матерью, Фальковский так и остался в Тригорске. Хотя сомнения, колебания все же были.

И, как их отголосок, далекое эхо, звучали не раз при встречах со знакомыми вопросы: «Как, ты здесь, а говорят — уехал?» Или: «Что, Анатолий, в гости приехал? А я слышал, что еще прошлым летом…». Обычно Фальковский отшучивался, чаще вполне откровенно говорил:

— А я никуда уезжать и не собирался. Знаешь, Пашка (Николай, Петя, Иван Александрович…), люблю русскую культуру, обожаю блондинок и вас, собутыльников!

После заседания комиссии по помилованию, возвратившись к пяти на работу, редактор «Вечернего Тригорска» Калистратов попросил секретаршу принести чаю и вызвать заведующего отделом новостей Анатолия Фальковского.

Однако его в редакции не оказалось.

— Похоже, Фальковский запил, Илья Борисович, — сообщила Лида, ставя перед шефом поднос с двумя чашками «Гринфилда» и вазочкой с любимыми Калистратовым карамельками. — С утра был, а как узнал о моратории, исчез. В обед его у Домжура видели…

— В обед? — начал раздражаться редактор. — Срочный материал в завтрашний номер, а он… Разыскать, даю машину. И пусть Виталик ко мне зайдет.

Калистратов стал перетряхивать дипломат, отыскивая среди вороха бумаг и газет диктофон с аудиозаписью заседания комиссии по помилованию. Разжевывая холодяще-мятную «Взлетную», сделал пару глотков чая. Вызванный в кабинет главного, репортер отдела новостей Виталий Исаев от чая не отказался, сообщив любопытные подробности исчезновения Фальковского.

— Анатолий Соломонович, как о моратории на казнь из интернета узнал, сразу из редакции и ушел. Ругался, даже матерился, будто может что-то изменить. Велел мне просмотреть верстку завтрашнего номера и пропал.

— Мобильник у него с собой?

— Заблокирован, я пытался дозвониться…

— Машина, Виталий, у подъезда. Начни с Домжура, его там в обед засекли, — распорядился Калистратов. — Потом к нему домой съезди. Если разыщешь, скажи, что я жду его. Есть срочный материал на первую полосу, репортаж с комиссии по помилованию.

После ухода Исаева Калистратов взялся за пачку центральных газет. И везде — в «Российской», «Известиях», «Комсомолке» — на видных местах указ о моратории с откровенно слащавыми комментариями. Сплошь фразы о гуманизме, милосердии, всепрощении, воспитании молодежи в духе христианской морали. Лично для себя он уже на комиссии решил вопрос об отношении к смертной казни, и поэтому, сочувствуя, оправдывал поведение Фальковского.

Редактор вспомнил, что статья об отрезанной голове, столь эмоционально и жестко написанная Фальковским, подняла рейтинг газеты не только в городе, но и по всей области. А самого Анатолия Соломоновича по этой публикации заметили даже в центральной прессе, полностью перепечатав ее в столичном «Журналисте».

«А коль так, кому, как не ему, написать столь же полемическую статью о моратории, — размышлял Калистратов. — Тем более что у Анатолия, как ни у кого из журналистов, есть на то весьма веские основания, связанные с убийством его старшей дочери Анны».

…Это случилось три года назад, когда в Тригорске уже орудовал тогда еще неизвестный серийный маньяк, дожидавшийся исполнения приговора в городской тюрьме.

В тот летний день дочь Фальковского Аня после занятий в университете заехала за младшей сестрой в секцию фигурного катания, находившуюся в здании бывшей котельной на задах городского стадиона. Маши там не оказалось. Со слов уборщицы, пятнадцатью минутами раньше ее забрал отец, подъехавший на редакционной машине.

С тех пор Анны никто не видел. Вместе с ней пропали пятилетней давности «Жигули» зеленого цвета. Как установило следствие, последний раз эту машину видели на бензозаправке при выезде из Тригорска, за рулем находился неизвестный мужчина. А месяц спустя затопленные «Жигули» обнаружились под мостом у поселка Сосновка, в сорока километрах от города. Обезображенный труп Анны, не без помощи судмедэкспертов опознанный родными, нашли неподалеку в лесу, в четырех километрах от заправки, уже поздней осенью. Эксперты установили, что девушка была задушена своим же шарфом, имелись и следы изнасилования.

Когда Милославского поймали, наряду с другими женщинами в числе его жертв оказалась Анна. И с того времени, вплоть до вчерашнего дня, отмеченного указом президента, Анатолий Фальковский вместе с женой и родными с нетерпением ждали сообщения об исполнении смертного приговора. Возмездия ждали и в редакции, где Фальковский начинал когда-то молоденьким собкором. В «Вечернем Тригорске» его уважали за острое перо и прямоту. Поэтому в силу журналистской солидарности, сочувствуя товарищу, Калистратов время от времени звонил руководству УИНа и начальнику тюрьмы полковнику Папуше.

«Не дождался Толик приговора, а как узнал о моратории, не выдержал, запил с горя», — оправдывая Фальковского, размышлял Калистратов. Он отодвинул на край стола показавшиеся ненужными газеты с указом президента.

В ожидании вечерних новостей редактор включил телевизор. И вскоре увидел репортаж с комиссии по помилованию. Промелькнул уверенный Комиссаров, торжествующая адвокатесса Ларина, задумчивые прокурор Бережной и врач Северцева. Себя он так и не разглядел…

Дождавшись окончания выпуска, редактор в который раз набрал телефон Фальковского. Не услышав ответа, позвонил по мобильному Исаеву. Теперь, к вечеру, он обрел уверенность в том, что материалы по комиссии и мораторию с подробным комментарием должен подготовить Фальковский, и никто иной. Пусть отец, потерявший красавицу дочь, напишет откровенно и прямо, что он думает о президентском указе. И какой бы то ни было правке, его редакторским исправлениям эта публикация не подлежит.

Через два дня после расстрела Милославского секретарь Нина Бойко положила перед Папушей голубоватую пластиковую папку.

— Тут, Федор Ильич, откровения этого маньяка. Распечатала, как велели. Занятный дневничок получился, мог бы и на книгу ужасов потянуть. Этакий бестселлер с насилием, садизмом, сексом и убийствами, такие сейчас в моде.

— Почитаю при случае. И сама, Нинель, понимаешь, без распространения.

— Обижаешь, Федя. — Нередко Нина наедине с ним, на правах любовницы, переходила с начальником тюрьмы на «ты». — Все в компьютере, под паролем. Кроме меня, никто не прочтет.

— Так, говоришь, читала?

— По ходу, не особо вникая, — игриво взглянув Папуше в глаза, Нина усмехнулась. — А писать он умеет, даже очень ничего, местами зажигает.

— Чувствую, ты запала на него.

— Убийцы уж точно не в моем вкусе. Думаю, действуй он иначе, без насилия, бабы бы сами за ним табуном ходили.

— Не стоит вдаваться в подробности, — Папуша оборвал разговор. — Пока свободна и, будь любезна, принеси чаю.

Взяв поднос с чаем, нарезанным лимоном и сушками, Папуша прошел в находящуюся позади кабинета комнату для отдыха. Расположившись на удобном, черной кожи диване, он открыл папку с перепечатанным текстом, переложив на журнальный столик изрядно потрепанную тетрадь Милославского.

Сделав несколько глотков чая, похрустывая сушками, он перевернул страницу, разглядывая рисунок обнаженного парня с рельефной мускулатурой. Тот был изображен в полный рост, с крестиком на груди. Стоя вполоборота, он наблюдал за выглядывающей из-за дерева обнаженной девушкой, голову которой украшали спускающиеся до плеч волнистые волосы. Под рисунком значилась внушительная буква «Я», подразумевавшая самого Милославского, ниже — размашистая подпись владельца тетради. За рисунком пошел текст. Бегло просмотрев прочитанное ранее, Папуша продолжил чтение.

«…В Питере все продолжилось. У сестры матери, тети Лизы, одинокой стареющей вдовы, после смерти мужа на первом месте была работа. На Ленинградском радио она была самым опытным звукорежиссером, трудилась там с утра до позднего вечера. Бродить вдоль и поперек по городу, где многое было известно, включая знаменитые музеи, не хотелось, и теткина дача под Комаровом стала моей берлогой.

Просыпался я поздно, не раньше полудня. Что-то ел, потом уходил на пруд, где плавал, загорал и читал эротическую литературу. Вечером обходил местное кладбище с множеством старинных надгробий, потом шел к электричке. Было любопытно наблюдать за отъезжающими и приезжающими из Питера, особенно мое внимание привлекали девушки, молодые женщины. Однако подойти к ним, разговориться, познакомиться я не решался.

Через неделю, после житья в Комарове, я, как обычно, пошел к электричке. К вечеру небо покрылось тучами, дневная жара спала. Я понаблюдал за толпой людей, вывалившейся из вагонов. Ничего нового, будничный летний вечер, когда все, приехавшие из Питера, торопятся на дачи. Потом привычно свернул к кладбищу, и тут, метрах в сорока впереди себя, заметил мелькнувшую между деревьями женскую фигуру.

Что-то необъяснимое толкнуло меня вперед. Я ощутил прилив крови к голове, лицо покраснело, руки и ноги, казалось, налились сверхъестественной силой. Ускорив шаг, стараясь тише ступать, приблизился к незнакомке. Она уже шла среди могил, остановившись у выкрашенной светло-голубой краской железной оградки.

Открыв дверцу, с букетом цветов незнакомка склонилась над надгробием из темного мрамора. Через мгновение я сзади набросился на нее. Дальнейшее помню смутно. Развернув девушку к себе, сдавил шею, стал срывать с нее одежду. Она выпустила букет, вскрикнула, судорожно задышала. Я сдавил шею сильнее, сорванные трусы засунул ей в рот. Впился зубами ей в груди, одну, другую. Себя уже не контролировал, лишь овладев незнакомкой, увидел, что она мертва. Тогда я затащил тело под кусты за оградой и покинул кладбище с противоположной стороны…

Искупавшись в пруду, вернулся домой, что-то поел, выпил водки и сразу уснул. Прошло два дня. Я вновь почувствовал неодолимое желание овладеть женщиной, но на кладбище не пошел. Все это время по Комарову только и ходили разговоры об убитой и изнасилованной Анастасии Балязиной, в принесенной тетей Лизой городской газете я увидел ее фотографию…»

«Откровенно и волнующе этот маньяк пишет, — подумал Папуша. — Тут куда живописнее, чем в официальных протоколах его допросов, уголовном деле». Адреналин рванулся в кровь начальника централа, внезапно накатившее желание охватило его. Папуша открыл холодильник, достал початую бутылку коньяка, отрезал кусок грудинки. Залпом выпив почти полный стакан, жадно смакуя мясо, продолжил чтение.

«…На третий день, тоже вечером, я дошел пешком до соседней станции, находившейся в пяти километрах от Комарова. С собой у меня были лишь кошелек да четвертинка водки, которую хотел выпить по дороге, уже приближаясь к местному кладбищу. Дойдя до него, обошел, не встретив ни души. В разочаровании, все-таки желая вновь углядеть кого-то из женщин, побрел к электричке. Сидя на скамейке перрона, открыл бутылку, сделал несколько глотков. Тут мимо меня прошли три девушки, я сразу обратил на них внимание. Электричка уже показалась из-за поворота, девушки начали прощаться. Я загадал, если самая видная из них — невысокая стройная блондинка — останется, пойду за ней. Вот мелькнул последний вагон, перрон почти опустел. Я заметил, что моя избранница действительно провожала подруг. Вновь, как пару дней назад, ощутив прилив сил, пошел за девушкой, спросил закурить, потом предложил ей выпить. Она назвалась Таисией.

«Редкое, несовременное имя», — подумал я. Так, смеясь и болтая, мы дошли до какого-то строящегося здания, зашли внутрь, где и допили водку. Когда я захотел овладеть Таисией, она как-то легко согласилась. И тут вновь, одновременно с желанием, мною, клянусь, сверх моей воли овладело стремление к насилию, причинению боли. Я знал, вернее, читал, в том числе у Фрейда, что такое садизм в отношениях между мужчиной и женщиной, но не предполагал, что насилие уже прочно вошло в мою плоть и кровь.

…Уже овладев не оказавшей никакого сопротивления Таисией, я до боли и криков кусал ее, потом задушил, затолкал тело в бочку с каким-то раствором, прикрыл доской. Дома, перед сном, обдумывая случившееся, пришел к мысли, что поступил правильно, ибо все женщины, девушки, словом, весь слабый пол, изготовлены из одного теста, и ни одной нельзя верить.

Наверное, во мне заговорило, взбродило, как застоявшееся вино, чувство мщения всем женщинам за предательство Анни и Юльки Гречко. Подумав, что свершенное мной стало возможным в Комарове, где я был предоставлен самому себе, на следующий день после второго убийства решил уехать от тетки домой в Тригорск. Тетя Лиза даже обиделась, ей я объяснил свой скорый отъезд необходимостью отработать неделю в театре, отправлявшемся на гастроли…»

Чтение Папуши прервал звонок, настойчиво доносившийся из кабинета, мгновение спустя вошла Нинель.

— Федор Ильич, Москва на проводе, звонят из управления, похоже, кто-то из начальства. Велено тебя срочно отыскать.

Нехотя оторвавшись от записей Милославского, тяжело поднявшись и по ходу едва не упав, споткнувшись о порог, начальник централа заспешил к телефону.

Исаев отыскал Фальковского лишь вечером на спортивной базе «Труда». Редактор отдела новостей, не раздевшись, спал в комнате летнего корпуса на втором этаже. Вокруг на полу — смятые газеты, недопитая бутылка темной «Балтики».

«Прикончу для профилактики, — прикинул Исаев. — Так вернее будет, не выливать же добро». Он зажевал пиво хвостом от воблы, валявшейся рядом с бутылкой, собрал разбросанные газеты, затем потряс Фальковского за плечо, не без труда разбудил его. Редактор отдела приподнялся, привалясь к спинке кровати, хмуро взглянул на Исаева:

— Явился, не запылился! И кто, Виталька, тебя по мою душу прислал? Беги, готовь завтрашний номер, я на два дня в отгуле.

— За номером дело не станет, Анатолий Соломонович. Но вас шеф срочно требует, машина со мной.

— Сделаем так. Свези меня до дома, а редактору скажи, что не нашел пропавшего. — Фальковский хитровато прищурился.

— Да знает Калистратов, где вы. Не поедете в редакцию, сам сюда заявится. Он с Виктором, водителем, на мобильной связи.

— Обложили… Еб…е работнички, — Фальковский грязно выругался, покачнувшись, встал.

— Что ж, вези, помощничек. Дай закурить, а прессу верни. — Отобрав газеты, он сунул их в прислоненную к стене репортерскую сумку.

В редакции «Вечернего Тригорска» светились лишь окна кабинета Калистратова. Фальковский с Исаевым прошли полуосвещенным пустынным коридором, остановились у распахнутой двери кабинета главного.

— А, пропащий. — Редактор полуобнял Фальковского за плечи. — Понимаю, Толя, и сочувствую. Скажу прямо, как давнему товарищу. Мы переживаем вместе с тобой, надеялись, уберут, расстреляют убийцу, и тут этот гребаный указ. Посему нужен именно твой материал.

— Ничего я, Илья Борисович, писать не буду. — Из-под опухших век с подрагивающими рыжеватыми ресницами Фальковский взглянул на главного. — С сегодняшнего дня ухожу на больничный или отгулы использую. Кстати, Виталий здесь, ему и поручи.

— Ваши гражданские права, Анатолий Соломонович, мне известны, — переходя на официальный тон, заметил Калистратов. — Но вначале материал, место в завтрашнем номере оставлено.

— Достал! Но я даже не знаю, о чем писать…

— Другой разговор. — Калистратов придвинул к нему диктофон. — Тут записан репортаж с комиссии по помилованию, на которой обсуждался президентский указ. Дай факты, мнения присутствующих, с редакционным, вернее, твоим комментарием.

— Что, Илья, никого другого не сыскал? — с вызовом, грубовато спросил Фальковский.

— Погоди, не кипятись. Для начала прими журналистское снадобье, сосни и за дело.

Калистратов подошел к книжному шкафу. Отодвинув том «Энциклопедического словаря», достал бутылку сухого «Каберне», из микроволновки на подоконнике вытащил блюдо с пиццей.

— Еще не остыла, — удовлетворенно произнес он. — Что ж, по стакану, акулы пера. Закусь преотличная. Заодно и послушаем, кто из комиссии за мораторий, а кто против…

Откинувшись на спинку кресла, Калистратов включил диктофон.

Юрий Лаврик, старший следователь по особо важным делам, поправив галстук, вошел в кабинет начальника спецотдела ФСБ генерала Корчагина.

— Присаживайтесь, Юрий Романович, — предложил генерал. — Знаю, что вы отлично справились с заданием по террористической группировке на границе с Грузией, читал ваш отчет. Хотим поручить вам менее сложное, но ответственное дело. Поедете в Тригорск для проверки исполнения указа президента о моратории на смертную казнь. Там вчера расстреляли серийного маньяка Милославского. Есть неофициальные данные, что местные ребята поторопились, и ко времени исполнения приговора факс об указе уже поступил в централ. Заодно присмотритесь к тамошнему централу, его руководству. Наше чекистское око нигде не помешает.

Этой любимой фразой, ставшей почти афористичной среди подчиненных, генерал часто заканчивал разговор. Лаврик, наслышанный об этом, поинтересовался:

— Как долго, товарищ генерал, продлится моя командировка?

— Вопрос по мораторию уже на контроле в Администрации президента, думаю, управитесь за три-четыре дня. О результатах информируйте меня лично, мобильные номера для экстренной связи вам сообщат в приемной.

…Доехав до Тригорска на собственных «Жигулях» девятой модели, Лаврик остановился у гостиницы «Центральная». При желании подполковник ФСБ мог бы купить автомобиль и получше, но, полагая, что излишняя претенциозность вредит работе, остановился на скромной российской автомашине. К тому же, будучи по натуре офицером, отнюдь не излишне «светящимся», о приезде в Тригорск Лаврик никого не проинформировал, избрав привычную роль «свободного охотника». Разумеется, он мог созвониться, подключить к заданию местное отделение ФСБ. Но, зная, что силовые ведомства на местах связаны между собой, а то и дружат, как люди дружат семьями, предпочел действовать в одиночку.

Одноместный номер на третьем этаже, окнами выходивший в зеленый тенистый двор, вполне устроил Лаврика. Он включил телевизор — работает, проверил телефон — в порядке. Затем выложил из кармана пиджака и спрятал под ванной два запасных ключа от номера, изъятых после предъявления служебного удостоверения у директора гостиницы. Своим пристрастиям подполковник не изменял и, поскольку время близилось к вечеру, решил после ужина сыграть пару партий на бильярде, который приметил в пристройке к первому этажу.

Пока шло следствие, Милославского более года продержали в одиночной камере четвертого корпуса централа. После приговора, за несколько месяцев до расстрела, его перевели в камеру на двоих смертников — к террористу Дамзаеву.

Тем ранним утром, когда увели Милославского, Дамзаев еще спал. Проснувшись, поднялся с нар, по лучам солнца, ярко сквозь окошко освещавшим камеру, догадался, что время завтрака давно прошло. Однако, несмотря на чувство голода и спазмы в пустом желудке, не решился спросить о еде. Подойдя к умывальнику в углу камеры, зэк наполнил кружку водой, сделал несколько глотков. Тепловатая, со вкусом ржавчины жидкость чуть приглушила чувство голода. И тогда, сменяя его, на Дамзаева темной силой накатило чувство страха.

Он облизнул пересохшие губы, вытянув ноги, растянулся на нарах. Последние дни, в предчувствии развязки, они с Милославским, почти не переставая, разговаривали до темноты. Накануне вечером тот с упоением и подробностями рассказывал о своих сексуальных «подвигах», сегодня будет его черед откровениям. Но до вечера еще надо дотянуть, да и сокамерника куда-то увели.

Время словно остановилось. Милославский не появлялся, с завтраком тоже запаздывали. Подойдя к двери, он расслышал чьи-то шаги, неясный отзвук голосов. Дамзаев понял, что за стенами камеры что-то происходит. И куда пропал сокамерник? А может, высшая мера уже приведена в исполнение и его расстреляли?

Чувство страха усилилось. Дамзаев вновь лег на нары, судорожно подтянул ноги к животу. В сознании мелькнуло заслонившее небо пламя взрыва, он, словно это случилось вчера, увидел покореженный горящий автобус, из которого слышались людские крики. Ужас от содеянного словно жесткой петлей сдавил горло террориста; покрывшись холодным потом, он часто задышал. Парализуя сознание и волю, сдавило сердце.

Более всего запомнился надувной детский шар желтого цвета, мелькнувший перед глазами. Большой шар, зажатый в окровавленной ладошке лежащей на асфальте девочки….

Внезапно он ощутил прилив жара, в висках застучало, перед глазами возникла красная пелена. Чувство страха сменилось ощущением смерти. Издав хриплый звериный стон, зэк потерял сознание.

Очнулся Дамзаев от резкого запаха нашатыря. Едва открыл глаза, как увидел прямо перед собой лицо тюремного врача Пирожкова.

— Похоже на гипертонический криз. — Стоявший рядом с Пирожковым фельдшер ослабил манжету на левом плече. — Сейчас 190 на 120, с утра могло быть и повыше.

— Дай ему таблетку капотена, проколи магнезией с папаверином, налей валерьянки. В медчасть переводить не будем, пусть отлеживается в камере, — распорядился Пирожков.

— А пока поешь, давай вставай. — Надзиратель протянул Дамзаеву ложку, которую извлек из стоявшей на тумбочке миски. — Подъем, повезло тебе, завтрак и обед в одном флаконе.

Чувство страха, оказавшееся сильнее голода, вновь охватило террориста.

— А сосед мой где? — не дотронувшись до еды, выдавил он из себя. — Где мой сосед, начальник?

— Вот так забота… Твоего приятеля перевели в одиночную камеру. И вообще пора бы знать, что таким, как вы, смертникам положены одиночки. Будешь буянить, задавать вопросы, мигом надену наручники, — пригрозил надзиратель. — Ешь давай, чтоб через двадцать минут все было чисто, и посуду помой.

Уже в коридоре, заперев камеру, он сказал доктору:

— Заметьте, Григорий Александрович, он как волк флажками обложен, чует недоброе. И о Милославском неспроста спрашивает. Знать не знает, а нутром чует, что того уже нет на свете.

— Не грех было бы и этого отморозка заодно убрать. Но теперь уж поздно, жаль, впервые оплошал Пелипенко. Переживает, знаешь, и я заодно с ним. — Пирожков сунул в рот какую-то таблетку. — Поди знай, что у маньяка окажется толстый, как танковая броня, череп, и подоспеет этот, метеором свалившийся с неба, будь он неладен, мораторий…

За время, что звучала диктофонная запись заседания комиссии по помилованию, Фальковский старался слушать особенно внимательно. Но мысли о погибшей дочери отвлекали его. Порой перед глазами возникала Аня. Внешне ему казалось, что это не его родная дочь, которую он обожал с детства, а словно другая девушка, лишь похожая на нее, ушедшая из мира и как бы возникшая из небытия, под нежным светящимся флером, окутавшим стройную фигурку.

…Вот Аня — девочка, школьница с забавными палочками-косичками. Потом студентка, на практике в их редакции, наконец повзрослевшая, превратившаяся в видную черноволосую красавицу, выпускницу последнего курса филфака, уже подготовившая к защите дипломную работу «Советская журналистика в первые годы войны (1941–1942 гг.)» и опубликовавшая в «Вечернем Тригорске» несколько весьма примечательных статей.

Но Фальковский, как ни старался, не мог припомнить в деталях лицо дочери, хотя пытался это сделать неоднократно. И всегда перед ним возникали, казалось, в безмолвном немом укоре, ее большие, чуть раскосые, под широко распахнутыми ресницами, серые глаза…

Дрогнувшей рукой он выбил из пачки сигарету.

— Будь по-твоему, Илья, согласен на статью при одном условии. Она моя и редакционной правке не подлежит…

— Принимается. — Калистратов придвинул к Анатолию диктофон. — Дослушай до конца и за дело. Нам же пора и по домам, время позднее, машина ждет.

— Я, пожалуй, останусь тут, вздремну у себя пару часиков, с утра возьмусь за работу. — Фальковский полуобнял Калистратова. — Если Ира тебе позвонит, скажи, мол, срочное задание. Без подробностей, и не говори, о чем буду писать.

Захватив диктофон и пачку газет, он вышел из редакторского кабинета.

До конца прослушав диктофонную запись, сделанную Калистратовым, Анатолий Фальковский перебрался в свой кабинет, уснув на продавленном не одним поколением журналистов поскрипывающем диване. События минувшего дня сделали свое дело: Анатолий спал крепко, без сновидений. К шести утра он проснулся, сполоснув лицо водой из графина, сел к компьютеру. Несмотря на вчерашний напряженный день, голова почти не болела, ощущалась лишь небольшая вялость. Он включил чайник, нажал кнопку компьютера. Обжигаясь, выпил чашку горячего кофе с завалявшейся в ящике стола конфетой.

Глядя на мерцающий экран с заставкой вулкана Фудзияма, возвышающегося средь голубого простора и дымящегося, подобно заядлому курильщику, раскуривающему свою трубку, журналист ощутил накативший прилив сил. План статьи созрел, оставалось ее написать.

Через три часа черновой вариант с коротким, как выстрел, названием «Всегда ли надо миловать?» был готов. Оставалось написать редакционный комментарий, но прежде надо было сделать пару звонков. И первым, несмотря на ранний час, стал разговор с председателем областной комиссии по помилованию Алексеем Комиссаровым.

Юрий Лаврик, отлично выспавшись и позавтракав в гостиничном буфете, оставил машину за квартал от тюрьмы, пешком направившись к централу. Влажный от утреннего дождя асфальт дышал свежестью, встречные женщины бросали взгляды на атлетически сложенного мужчину, и, окрыленный заданием Корчагина, не исключено и самого президента, полный энергии подполковник ФСБ был готов к его исполнению.

В газетном киоске он купил местные и центральные газеты, свернул в узкий переулок и, пройдя вдоль мрачновато-серой бетонной ограды, оказался перед воротами централа. Нажав кнопку наружного звонка, Лаврик вошел в коридор контрольно-пропускного пункта. Какое-то время ушло на проверку документов, сообщение дежурного контролера КПП начальству. Лаврика провели в приемную начальника централа, где представившаяся Ниной Николаевной секретарь попросила его дождаться окончания утренней оперативки.

Подполковник взялся за газеты, тотчас углядев в номере «Вечернего Тригорска» материал с комментарием о моратории. Начав читать, он почти дошел до середины статьи, когда из кабинета стали выходить сотрудники централа. Оперативка закончилась.

Пройдя к начальнику централа, поздоровавшись и предъявив служебное удостоверение, Лаврик сел напротив Папуши, оглядел кабинет. Внешне все, как положено у руководителя режимного учреждения. На должной высоте портрет президента Кедрова над столом, справа на тумбочке бронзовый бюст Феликса Дзержинского с его по-чекистски полуприкрытыми глазами. Выше, за закрытой зеленоватой шторой, угадывался план тюрьмы. В шкафу за стеклом поблескивала внушительная коллекция спортивных кубков, на стене напротив — стенд с фотографиями, отражающими жизнь учреждения.

— Чай, кофе, может быть, легкий завтрак? — Папуша вопросительно взглянул на Лаврика.

— Я с утра перекусил, но от чашечки зеленого не откажусь.

— Айн момент. — Начальник централа нажал кнопку звонка. Едва вошла секретарша, он распорядился:

— Стопарь кофе и зеленого чайку, Нина Николаевна.

«Не лыком шит этот Папуша, — прикинул Лаврик. — Хитер, под бывалого чекиста играет. И выраженьица из затасканного ментовского арсенала — «айн момент», «стопарь». Так он и стакан водки предложить может…»

С лучезарной улыбкой на лице вошла секретарша с подносом. Перед Лавриком появилась голубая пиала с золотистым ободком. После паузы, сделав глоток, он произнес:

— По сведениям главка, Федор Ильич, в централе содержатся шесть заключенных, приговоренных к высшей мере. Мне поручено просмотреть их дела, теперь к смертникам будет применено пожизненное заключение, их надлежит отправить в соответствующие места лишения свободы.

— Будет сделано, — Папуша черкнул пометку в перекидном еженедельнике. — Дела для ознакомления вам сейчас предоставят, только у нас пятеро смертников осталось. Так сложилось, что серийного секс-маньяка Милославского расстреляли рано утром, накануне указа о моратории.

— Пусть подготовят все дела, на расстрелянного тоже. Сейчас мне хотелось бы пройти в спецотдел, дежурную часть и сверить документацию учреждения с той, которой располагает Москва.

Лаврик, конечно же, умолчал, что перед отъездом в Тригорск ему из отдела ФСБ по надзору за тюрьмами и колониями предоставили подробную информацию по централу. Если исходить из нее, серийного маньяка Милославского расстреляли позднее поступившего в тюрьму президентского указа. Эту версию тоже следовало проверить.

Расположившись в комнате второго этажа административного корпуса, Лаврик прошелся по временно обретенному кабинету. Цепким взглядом взглянул на зеленоватые казенные стены, встав на стул, привычно провел рукой за картиной с изображением среднерусского пейзажа.

«Впрочем, если «жучки» для прослушки здесь и установлены, — иронично прикинул он, — все равно их не удастся обнаружить. Ведь и тут есть спецы своего дела. А посему будем спокойно, без напряга обживать чужие стены».

Достав из дипломата плеер, с которым он не расставался в командировках, Лаврик поставил диск с музыкой Фаусто Папетти. Едва звуки ностальгического джаза заполнили комнату, он, оглядев стол, переложил с него на сейф в углу с десяток увесистых томов. Предложив начальнику централа предоставить дела на осужденных смертников, Лаврик схитрил: все они, за исключением двух, его не интересовали.

«Что толку читать материалы на тех приговоренных, кому по мораторию еще сидеть и сидеть. Теперь их в ближайшие годы точно не расстреляют, — прикинул Лаврик. — А вот с двумя — маньяком Милославским, отошедшим в мир иной, и уцелевшим террористом Дамзаевым, на которого не хватило пули из «ТТ», предстоит разобраться».

Бегло пролистав дело Милославского, он взялся за дежурный журнал. Вот записи, сделанные ответственным дежурным по централу подполковником Благовым. Их четыре. Первая — о вскрытии вен зэком Пестриковым, вторая — об изъятии переписки заключенных по долгам тюремного общака. Самая подробная, третья, — о расстреле Милославского. Указаны место, время — 7.40 утра, лица, присутствовавшие при исполнении приговора. Мелким почерком вписана фраза: «Поскольку после первого выстрела приговоренный к высшей мере Г.Н. Милославский остался жив, что подтверждено врачом учреждения Г. Пирожковым, исполнителем — старшиной И. Пелипенко, — произведен второй выстрел в затылок». Наконец последняя запись сообщает о получении президентского указа. Ниже проставлено время — 7.50, тогда как по факсам из Москвы и областного УИНа оно иное. Соответственно, 7.05 — отправление из столицы, 7.20 — получение факса в централе.

А Милославский расстрелян как раз в промежутке между 7.20 и 7.50, по журналу в 7.40. «Получается неувязочка, — прикинул Лаврик. — Надо бы допросить ответственного дежурного Благова…» Он сделал пометку в своем рабочем блокноте. К тому же подполковник ФСБ подметил, что записи в журнале сделаны не тотчас после происшедших событий, как положено по уставу и инструкции, а одномоментно, скорее всего, под утро, перед сдачей дежурства. Эту версию надо проверить, возможно, именно здесь скрыто расхождение во времени расстрела. Телефонный звонок прервал его мысли.

— Иван Геннадьевич, — раздался в трубке игривый женский голос, — после обеда, около двух, жду вас у себя.

— Иван Геннадьевич отошел, — Лаврик не повесил трубку, решив продолжить разговор.

— С кем имею честь? — поинтересовалась собеседница.

— Я в кабинете Ивана Геннадьевича по службе, — нашелся Лаврик. — Что-то передать?

— Перезвоню, дело не срочное. — Послышались короткие гудки, неизвестная положила трубку.

«Так кто же этот Иван Геннадьевич, и в чьем кабинете я нахожусь?» — подумал Лаврик. Открыв дверь, он увидел с наружной стороны лишь номер кабинета — 21. Заметив шедшую по коридору девушку в эффектном серо-голубом «мини» с погонами капитана, Лаврик поинтересовался:

— А кто тут у вас Иван Геннадьевич? Ему только что звонили…

— Иван Геннадьевич Стукашов у нас зам по режиму начальника централа, — почти официально доложила симпатичный капитан. — Он в отпуске, но с час назад я видела его на территории у первого корпуса.

«Ого, значит, меня определили прямиком к куму, — подумал Лаврик. — Неспроста это или просто посадили в свободный кабинет?»

В задумчивости он побарабанил пальцами в такт ностальгической мелодии джаза, доносившейся из плеера.

Когда Анатолий Фальковский принес готовую статью Калистратову, редактор в нетерпении метался по кабинету.

— Молоток, Толик! — выкрикнул он, едва увидев Фальковского. — Скачай все на флешку, и жмем в типографию. Там уже ждут, печать номера пока приостановлена.

Пока в машине Калистратов вычитывал материал, Анатолий задремал. Что и говорить, написанное далось ему нелегко. И в то время, что он провел за компьютером, перед его взором часто возникала Анна. Это незримое присутствие дочери отнюдь не мешало, а помогало ему. И, ощущая близость, родную поддержку, он понимал, что пишет от имени не только погибшей Ани, ушедшей в мир иной столь страшно и жестоко, но и сотен людей — матерей, отцов, братьев, сестер, любимых, потерявших от рук нелюдей, подобных Милославскому, своих близких.

Голос Калистратова вернул к действительности:

— Годится, нет слов, сработано в лучшем виде. Только единственный вопрос: даем материал от редакции или с твоей подписью?

— Ставь мою, Илья, мне не от кого таиться. Считай это реквиемом по Анечке, — Фальковский прикрыл рукой повлажневшие глаза, стараясь сдержать слезы, отвернулся и судорожно смял в потной ладони пачку от сигарет.

Этот номер «Вечернего Тригорска» вышел с опозданием на два часа. На первой странице под заголовком-вопросом «Всегда ли надо миловать?» начиналась статья Фальковского, ее продолжение заняло целый разворот еженедельника.

«Смертная казнь впредь до ее отмены может устанавливаться федеральным законом в качестве исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления против жизни».

Конституция РФ, статья 20. Мне, репортеру городской газеты, не раз приходилось писать об убийствах в нашем городе. Иногда сразу после леденящих душу сообщений я с утра ехал в судебно-медицинский морг. Еще год назад он был расположен на отшибе, в стороне от зданий больничного комплекса. Это мрачное вытянутое по фасаду одноэтажное строение с наглухо зарешеченными окнами и задним ходом, куда подвозят трупы. И случалось, что, в зависимости от времени года, на омытом дождем асфальте или свежевыпавшем снегу я замечал то ярко-алую, то темноватую цепочку капель, тянущуюся до самых дверей.

«Кровь, вероятно, из ран…» — сжимая сердце, мелькала тревожная мысль, что вскоре подтверждалось. Но случалось и так, что еще накануне, бывало, по ночам вместе с опергруппой мне доводилось в качестве журналиста горячей линии выезжать на криминальные происшествия.

Вот мнение судмедэксперта М., профессионала с более чем двадцатилетним стажем: «К убийству как таковому привыкнуть невозможно, оно вне нас и человеческой природы. Под этим подпишутся не только врачи, но и десятки людей. Однако политики, изрядная часть законодателей и ученых-юристов иначе смотрят на это извечное зло. У них отличная от народа, своя точка зрения».

Приведу некоторые из отложившихся в памяти жестоких преступлений прошлого, которые прошли через мою журналистскую биографию.

В 199… году особо опасный рецидивист Захаров, в прошлом отбывший срок за убийство собственной матери, сразу — в день выхода на свободу! — без всяких мотивов колом и различными предметами зверски убивает ученика 4-го класса одной из тригорских школ Сережу Т. Преступника задержали вдали от места преступления, в лесном поселке под Воркутой спустя две недели. В протоколе собрания коллектива школы, подписанном десятками учителей и ребят, все единодушно настаивали на применении к нему высшей меры наказания. Тогда прокуратура и суд согласились с их мнением.

Через пару лет поздним летним вечером в раздевалке машиностроительного завода была зверски убита девушка-студентка, приехавшая в Тригорск на практику. Сумедэксперты рассказали, что они той же ночью в райотделе милиции освидетельствовали подозреваемого — молодого парня в разорванной окровавленной рубашке, ранее неоднократно судимого. Когда осмотрели его туфли на модной высокой подошве, то сразу заметили множественные характерные брызги и пятна крови, сплошь покрывающие обувь и свидетельствующие о том, что удары своей жертве убийца-насильник наносил и ногами. Потом были длительное расследование и два процесса. Когда Верховный суд РФ не согласился с приговором областного суда о применении высшей меры, вернув обратно дело на доследование, новый состав суда пошел против мнения «верхов», и убийца был приговорен к расстрелу.

Другой случай произошел в Озерске. Там тоже зверское убийство женщины, с нанесением ей множественных ножевых ранений. Обвиняемый К. — опасный рецидивист, вся жизнь которого прошла в лагерях и тюрьмах. Решение первого суда предельно сурово, но объективно — высшая мера. Верховный суд отклоняет его, возвращая дело на доследование. Проходит несколько месяцев, и вот повторный процесс. Обвиняемый изменился на глазах. Еще недавно он не отрицал своей вины, теперь категорически заявляет, что в день убийства находился не в Озерске, а совсем в другом месте, где-то на Украине. Новый состав суда, фактически полностью игнорируя и отбрасывая результаты криминалистических и судебно-медицинских экспертиз, показания свидетелей, выносит неожиданное парадоксальное решение — снимает полностью обвинение с К. в умышленном убийстве. Ему инкриминируется лишь хулиганство по серии мелких эпизодов: то была известная уловка изворотливого и опытного преступника — «сесть по мелочам», дабы избежать суровой кары за убийство. И после третьего по счету процесса (!) приговор к высшей мере был приведен в исполнение.

А вот еще одна криминальная история. Началась она в день, когда водитель «Волги» И. Бочаров выехал из Нижнего Новгорода в сторону Москвы для перегонки машины в Смоленск. Однако до Смоленска Бочаров не доехал, пропал бесследно, словно испарился. Три недели спустя труп водителя был обнаружен в придорожном кювете на территории Тригорской области со сквозным огнестрельным ранением головы. А «Волга» желтого цвета с транзитным номером и знаком «Перегон» пропала…

Расследованием было установлено, что еще в Нижнем Бочаров взял в попутчики до Москвы двух пассажиров, заранее продумавших коварный план завладения «Волгой». Один из них и убил водителя, выстрелив в него сзади из пистолета Макарова почти в упор. Делом по убийству Ивана Бочарова занимался большой коллектив сотрудников милиции. Это их совместными усилиями преступление было раскрыто в весьма короткий срок после его совершения. Приговор коллегии Тригорского областного суда был суров: стрелявший А. Козуляев приговорен к исключительной мере наказания, его сообщник осужден на 15 лет лишения свободы.

Теперь возьмем такое страшное зло, как терроризм. В нашем местном централе содержится жестокий убийца, приговоренный к высшей мере, — террорист Ариф Дамзаев, год назад взорвавший автобус с людьми под Волгоградом. Ранее он тоже участвовал в подготовке терактов, прошел подготовку в секретных лагерях боевиков в Ливане и на территории Грузии. В его «боевом списке» — 32 погибших, из них 9 детей, и около 20 раненых.

Как-то незаметно для всего мира уже сейчас Россия вышла на печальный мировой рекорд: впервые за всю ее историю количество осужденных пожизненно достигло 1545 человек, среди них десятки террористов. Известно, что несколько лет назад был убит террорист Салман Радуев, организовавший взрыв на вокзале в Пятигорске и совершивший кровавый рейс на Кизляр. В средствах массовой информации в свое время было опубликовано интервью с Радуевым. Как следует из него, настроен он был даже весьма оптимистично: «Жить я намерен долго. И вовсе не в камере. Еще два-три года, и Россия с Чечней помирятся. Меня выпустят, и я возглавлю чеченское теневое правительство!» Сейчас от многих террористов отказываются родные, лишь государство кормит, поит и одевает, теперь уж гарантированно на всю оставшуюся жизнь, этих нелюдей. Во сколько это обходится нам, налогоплательщикам, подсчитать несложно. Впрочем, деньги не главное. Важен нравственный фактор: зачем государству дарить жизнь тем, для кого чужая жизнь ничего не значит?

Перечень страшных преступлений, подчеркну — только из собственной журналистской практики — можно продолжить. Важны итоги, справедливая расплата за посягательства на святая святых — человеческие жизни: все упомянутые убийцы в прошлом судами приговорены к смертной казни с исполнением приговоров.

Так было. И в связи с этим выскажу свою точку зрения, зная, что ее разделяют не только большинство россиян, моих товарищей и коллег-журналистов, но и такие профессионалы, как судмедэксперт С. Вот его мнение:

— Редко кто видит столько человеческих трагедий, мучений и боли, сколько их видят эксперты. Они одними из первых сталкиваются с жертвами убийц на местах происшествий. Они же, передавая труп родственникам и близким покойного, уже не только знают, отчего наступила смерть, но обязаны в подробностях и деталях отобразить, как преступник, совершивший гнусное деяние, издевался над беззащитным, фактически потеряв людской облик.

Вдумаемся в краткую фразу, сказанную еще юристами древности: «Бывают преступления и преступления». Смысл ее предельно прост и точен, применим к случаю, связанному с убийством человека. Действительно, одно деяние может совершаться в состоянии аффекта, случайных обстоятельств, необходимой обороны, другое — безжалостно и жестоко, из низменных и корыстных побуждений или же без всякой мотивации. И нет никакой уверенности в том, что убийца, совершивший тяжкие преступления и отсидевший срок, выйдя на свободу, не сотворит нечто более ужасное.

Согласен с тем, что ни один невинный не должен быть осужден. Но как быть с ситуациями, когда от справедливой кары теперь с принятием моратория уйдут заведомые насильники и убийцы? Еще один довод противников смертной казни: о какой борьбе с убийствами можно говорить, если государство, реализуя ее, само совершает умышленное убийство? Отсюда вывод, будто высшая мера — это зло, которое непременно порождает новое зло. В таком рассуждении нет никакой логики.

Большинство россиян понимают исключительную меру как ответ государства на действия опасных преступников. Так что же подобные защитные меры — зло или добро? Думается, что ныне, когда мы, наконец, заговорили о милосердии, которого в России действительно не хватает, его следует понимать вовсе не как всепрощение убийц, лишающих жизни людей безжалостно и жестоко из сексуальных, корыстных, политических, религиозных побуждений или без всякой мотивации.

И вот Госдума РФ принимает Федеральный закон о моратории на исполнение смертной казни, подписанный президентом Кедровым. Поясню, мораторий — слово латинского происхождения, от смысловых значений: замедлять, отсрочить на время, вплоть до определенных событий.

Ни для кого не секрет, что мораторий на исполнение смертной казни принят в России после политико-экономического давления на нее со стороны Совета Европы. И хотя она действительно отменена в ряде стран мира, но немало государств считают преждевременной такую отмену. По данным Всероссийского центра изучения общественного мнения, большинство россиян (72 процента) полагают, что в стране должна существовать смертная казнь, лишь 19 процентов выступают против такой меры наказания.

С мнениями граждан страны солидаризируется и такой далекий от жестких репрессивных мер человек, как Александр Солженицын. Вдумайтесь в слова великого писателя: «Бывают времена, когда для спасения общества, государства смертная казнь нужна, а сейчас вопрос стоит именно так».

Два года назад соросовский институт «Открытое общество» провел «Конкурс аналитической журналистики» на индивидуальные творческие проекты, с написанием статей по избранной теме. К тому времени у меня вышло несколько публикаций в тригорских газетах, две — в центральной прессе, которые я и представил на конкурс. Проект под названием «Экстремальная журналистика в средствах массовой информации: проблемы гуманизма и борьба с насилием» дошел до пятерки финалистов, но соросовского гранта я не получил. И поскольку среди материалов имелись такие, в которых автор отстаивал право на смертную казнь по отношению к серийным убийцам и террористам, координаторами конкурса высказано мнение о нецелесообразности утверждения «жесткого» по европейским меркам проекта.

Справедливости ради замечу, что вскоре этот же проект попал в число лучших в номинации Союза журналистов РФ, и мне довелось участвовать в Фестивале российской прессы в Москве. Там-то, в кулуарах, искушенный столичный коллега утешил меня мнением, что у российских организаторов Сороса «все было схвачено и предопределено заранее, разумеется, за деньги».

Между тем… В рождественские дни прошлого года «сладкая парочка», ранее неоднократно судимые А. Сенько и А. Каран, люди без определенных занятий, за неполный час лишили жизни шесть человек, практически половину и без того вымирающей деревни Погосово нашей области. Ножами, с помощью огнестрельного оружия, различными предметами немощным пенсионерам нанесли свыше сотни ранений. Море крови и страданий, показать бы их «в натуре» нашим законодателям! Убийцы надеялись скрыться в Чечне, где у них имелись покровители, но были задержаны по дороге — в Ставропольском крае. Расследование подходит к концу, но теперь высшая мера к нелюдям-убийцам будет неприменима.

Думается, нет смысла нагнетать страсти. Банально известная фраза «казнить нельзя помиловать», приобретающая в зависимости от расстановки единственной запятой тот или иной смысл, как никогда актуальна для России. А пока получается, как в незамысловатой детской песенке: «Точка, точка, запятая — вышла рожица кривая!»

Сейчас ходит немало слухов о так называемых комиссиях по помилованию, созданных при губернаторах в регионах РФ. К участию в них привлекаются, с одной стороны, опытные законодатели и юристы, с другой — общественно значимые известные люди. Наверняка такие комиссии нужны: нередко необходимо вовремя протянуть руку оступившемуся и осознавшему свою вину человеку. Но почему бы комиссиям, в которых заседают наделенные немалыми правами люди, хотя бы из чувства сострадания к родным, не вынести суровый справедливый вердикт тем, кто в массовом масштабе посягнул на многие человеческие жизни? Ведь до сих пор смертная казнь расценивалась не только как наказание, но и логический акт справедливости, торжества Закона, милосердия по отношению и к жертвам, и к близким убитых россиян.

Накануне принят мораторий на смертную казнь в России, он уже вступил в силу. В нашем городе его одобрила областная комиссия по помилованию, включая и председателя — в прошлом прокурора области Алексея Комиссарова. Ранее, в свои активные прокурорские годы, он занимал ряд высоких должностей. Государственный советник юстиции 2-го класса (звание, равное генеральскому) лично подписал свыше 20 смертных приговоров, которые и были исполнены. С чего бы у бывшего государственного обвинителя сказочно выросли крылья голубя-миротворца, сменив пылящиеся в гардеробе генеральские погоны?

И такой «революционно-гуманный» переворот охватил Россию. Его с восторгом и аплодисментами уже встретили на Западе. А пока «возрадуемся» за нашу многострадальную страну. С сегодняшнего дня мораторий в действии, и Россия начнет приобщаться к европейским принципам размазанного, исковерканного, по сути — замешанного на крови, гуманизма.

Вот мрачная статистика. В России совершается около 30 тысяч убийств в год, и число их постоянно растет. К ним следует добавить не менее 10–15 тысяч человек, которые исчезают бесследно, при неясных обстоятельствах и, вероятнее всего, тоже становятся жертвами криминала.

Вспоминаю, как однажды «АиФ» опубликовал сравнительные данные по убийствам в России и странах Запада (взят традиционный расчет на 100 тысяч населения). Комментатор захлебывался от восторга: Россия оказалась позади США (у тех — первое место) и ряда стран. Я сразу подметил, что не учитывался тот факт, что в Соединенных Штатах, как и во всем мире, к убийствам относят случаи, когда раненые умирают в больницах от различных повреждений и их осложнений в течение 30 дней, т. е. целого месяца. Сравните: по нашим законам, если потерпевший прожил после смертельных ранений, в том числе огнестрельных, ножевых и т. п., хотя бы два-четыре часа, он, по статистике, вычеркивается из числа убиенных, переходя в разряд лиц, которым был причинен тяжкий вред здоровью.

Как вам такая «ободряющая» статистика? Помнится, после чтения того «АиФа» я с помощью судмедэкспертов и криминалистов произвел нехитрые расчеты только по нашей Тригорской области, учтя тех несчастных, которые в течение месяца медленно умирали на больничных койках. Мы тут же перепрыгнули и США, и других «конкурентов», оказавшись по кровавым смертным показателям впереди планеты всей (соответственно, около 11 человек на 100 тыс. в России и немногим более 7 — в США). Эти данные опубликовала газета «Совершенно секретно», ничьих возражений мой материал, помнится, не вызвал.

«Ничто не одобряет так порока, как излишняя снисходительность», — сказал великий гуманист Вильям Шекспир. И, если высшая мера предусмотрена Конституцией государства, правосудию следует считаться с этим фактом. Вероятно, применять ее следует при особо жестоких повторных убийствах, в особенности совершаемых опасными рецидивистами, а также террористами. Смею утверждать, что когда нелюди становятся профессионалами в своей области, некими «ломброзианцами» (да не оскорбит это слово теоретиков-юристов), для них ничего святого в нашей Солнечной системе просто не существует.

У меня до сих пор перед глазами уголовное дело № 133 по обвинению уже упомянутого рецидивиста Захарова. Сразу же за картонным переплетом на лист белоснежной бумаги наклеена большая фотография убитого Сережи К. Со снимка на мир смотрит улыбающийся симпатичный мальчишка с озорными ясными глазами. От него невозможно отвести взгляд, и я, помнится, поскорее перевернул эту первую страницу. Как вы думаете, зачем все-таки следователь прокуратуры Егоров вклеил тогда эту фотографию в том уголовного дела?

Скорбный реквием. Да, Сережа трагически погиб, но его близкие знают, что и Захарова нет на свете. Вот признание матери одной из жертв — молодой девушки, над которой подробно и жестоко глумился убийца. Привить бы эти слова в качестве вакцины добра нашим «гуманным» законодателям и милователям: «По традиции дважды в год — в дни рождения и смерти моей девочки — мы собираемся всей семьей, приходят ее друзья. И поминая доченьку, нам легче оттого, что ее убийцы тоже нет на Земле. Суд над ним оказался справедливым и законным: после доказательств в совершении ряда убийств он был приговорен к смертной казни и расстрелян. Вскоре нам прислали соответствующий документ».

Я, ваш корреспондент Анатолий Фальковский, — несчастный отец. Два года назад маньяк Милославский, у которого в послужном списке шестнадцать жертв, убил мою дочь Анечку, жестоко и садистски надругавшись над ней. Областным и Верховным судами он был приговорен к высшей мере, и со дня на день наша семья и близкие погибших женщин, сочувствующие нам люди ждали исполнения приговора. Антинародный мораторий на смертную казнь даровал Милославскому жизнь, благодаря ему он избежит высшей меры, как и террорист Дамзаев, тоже находящийся в Тригорском централе, отправивший на тот свет свыше 30 человек, среди которых есть и дети. Как отец и гражданин своей утратившей гуманизм несправедливой страны, Я ПРОТЕСТУЮ.

Номер «Вечернего Тригорска» со статьей Фальковского «Всегда ли надо миловать?» Алексей Комиссаров решил прочесть наедине, в спокойной обстановке. Предчувствуя, что его фамилия, возможно, будет упомянута в статье, он разом купил три газеты, положив их на заднее сиденье «Вольво». Оставив машину на стоянке у обладминистрации и достав сигареты, Комиссаров поднялся на четвертый этаж, пустынным в выходной день коридором прошел в свой кабинет.

«А ведь рюмочка коньяку отнюдь не помешает», — прикинул Комиссаров, подойдя к холодильнику. — Конечно, я за рулем, но моя машина в городе известная, да и ехать до дома чуть более двух километров. Проскочим…».

Достав наполовину опустошенную бутылку «Арарата», пару засохших бутербродов — один с ветчиной, другой, странно уцелевший, с черной икрой, он плеснул коньяк в хрустальный стакан. Едва приятная теплота поползла вниз, ему вспомнился ранний утренний разговор с Фальковским. Заведующий отделом новостей начал его без предисловий:

— Алексей Поликарпович, по заданию главного редактора я готовлю материал о моратории. Хотелось бы узнать у вас, как председателя областной комиссии по помилованию, мнение относительно президентского указа.

— Ничего нового, Анатолий Соломонович, сообщить не могу. Мнения, понятно, сложились разные. Вам известны результаты нашего голосования по мораторию?

— Я в курсе. Шеф передал мне кассету с аудиозаписью.

— Вот из этого будем исходить. И, поскольку мораторий подписан президентом с одобрения правительства и Госдумы, его остается только исполнять. К слову, мы должны были рассмотреть вопрос по Бессонову из поселка Войново, зверски убившему семью Садовских из трех человек, но мораторий автоматически снял вопрос с повестки дня. На этом, кстати, мы и закончили.

— Это мне известно, как и то, что лично вы проголосовали за одобрение моратория.

— Что ж тут поделать, Анатолий Соломонович, — после паузы вздохнул Комиссаров. — Понимаю вас, как отца трагически погибшей дочери, но меня должность обязывает, все-таки президентский указ…

— Но в бытность прокурором вы не раз подписывали, говоря языком юридическим, санкционировали, смертные приговоры. Таких осведомленные люди насчитали не менее двадцати.

— У вас верная информация. Но то были иные времена, с иными государственными законами. Извините, звонят по мобильному. — Едва сдерживая себя, Комиссаров положил трубку.

Он налил себе еще коньяку, выпив, озорно подмигнул портрету Кедрова над рабочим столом. Ему вспомнилось теперь уже продолжение их разговора, когда десятью минутами спустя вновь позвонил Фальковский.

— Теперь серийный маньяк Милославский избежит высшей меры. Ведь именно вы, Алексей Поликарпович, его защищали. И шестнадцать жестоких доказанных убийств этого выродка позволяют бывшему прокурору спокойно спать?

— Повторю, я разделяю ваши чувства как отца погибшей дочери. Но закон есть закон. Я лишь его скромный исполнитель. Да, к слову…

— Что ж, возрадуйтесь президентской виктории. Теперь защищаемый вами Милославский останется живым, воскреснув, как феникс из пепла. Проиграв справедливый приговор суда, сейчас вы с помощью моратория расстреляли и закон.

— Но позвольте, Анатолий Соломонович, — возмущенно выкрикнул Комиссаров, — не я же принимал этот указ!

Журналист, перебив его, продолжил:

— Наверняка и дополнительное вознаграждение вам, как адвокату, прежде защищавшему Милославского, теперь вновь последует. Куш, надо полагать, господин прокурор, будет весьма солидным.

После этих слов Фальковский оборвал разговор и повесил трубку.

В кресле стоматолога Нины Печерской заместитель начальника централа по режиму Иван Геннадьевич Стукашов чувствовал себя вполне комфортно.

— Так-так, Иван Геннадьевич, все мои пломбочки у вас в порядке, — щебетала Печерская, — а у седьмого зубика снизу начинается кариес, придется подлечиться. Я вам, кстати, с утра звонила.

Скованный ватными тампонами во рту, Стукашов утвердительно покачал головой. Нажав ногой, обутой в изящную босоножку, на педаль бормашины, под визг сверла в раскрытом рту пациента Печерская не умолкала:

— Но вас я, Иван Геннадьевич, не застала. Ответил некто, назвавшийся посторонним. Тогда я вас отыскала по мобильному. Кто же этот незнакомец в кабинете кума? Голос у него приятный, доброжелательный. Как все женщины, я сгораю от любопытства…

После того, как Печерская закончила процедуру и удалила тампоны, прополоскав рот, Стукашов облегченно выдохнул:

— Из Москвы, Нина Александровна, к нам сей господин пожаловал. Я в отпуске, вот Папаша и посадил его в мой кабинет. А из отпуска срочно отозвал.

— Как я вам сочувствую, Ванечка Геннадьевич, — артистично, с состраданием пропела Печерская. — И к чему такая спешка?

— Вот и я думаю — к чему? Сейчас поеду сдавать билеты в Сочи, и прощай, забронированный номер в санатории МВД. Проверочка у нас, Ниночка, проверка. Похоже, всех поставят на уши. Ведь господин непростой, прислан к нам из столичной ФСБ насчет президентского указа о моратории.

— Да что проверять, ведь серийного маньяка наконец расстреляли.

— Так вы уже осведомлены? Вроде бы все по закону, но наверху сомневаются. Там считают, не ко времени с ним покончили, с нарушением моратория, вот и проверяют.

И уже с порога, вытирая носовым платком вспотевшее лицо, Стукашов, полуобняв Печерскую, шепотом произнес:

— За зубы спасибо, а Трофиму Валентиновичу вы все-таки сообщите о проверке. Мы ему по мобильному и домой названивали, но так и не отыскали. Конечно, он объявится, завтра ему дежурить. Но в его интересах, чтобы дал знать о себе как можно скорее. Скажем, не позднее сегодняшнего вечера.

Вряд ли стоило сомневаться, что о близких отношениях Благова со стоматологом централа знали все или почти все сотрудники учреждения. И, конечно, Стукашов, исходя из своей должности, был уверен, что быстрее всех отыщет подполковника его же любовница.

Едва ее пациент скрылся за дверью, как Печерская, опасаясь прослушивания, выбежала из кабинета во внутренний двор централа. Достав мобильник, она набрала номер своего домашнего телефона. Разыскивать Благова не пришлось: любовник Нины Александровны, пока ее супруг с дочкой укатили на юга к морю, отсыпался от тягот тюремной службы у нее дома.

— Слушаю, — осторожный Благов произнес единственное слово. Мало ли кто может звонить Печерской. И если то был кто-то из знакомых, включая близких подруг и столь далекого мужа, он должен был назваться мифическим сантехником, осуществляющим ремонт унитаза.

Узнав голос Нины, Благов бодро затараторил:

— Докладываю как старшей по должности. Картошка поджарена, вешенки томятся в горшочке, в магазин я тоже сбегал…

— Прервись, Трофим, — Печерская властно перебила любовника. — Дождись меня, закончу прием, сразу еду домой. — Она взглянула на циферблат, уточнив: — Подъеду не позже четырех. Есть срочный разговор, повторяю — срочный. Без меня никуда, если нечего делать — пропылесось ковры.

Не дожидаясь ответа, Печерская отключила мобильник и, закурив ментоловую «Монтану», вернулась в кабинет. После чего приготовила крепкий кофе, влив в него столовую ложку коньяка. «Кофе, курево, коньяк — три в одном, — не без удовольствия подумала Печерская. — Расслаблюсь минут на десять, а там созвонюсь с тезкой, секретаршей Папуши. Может, новости какие подкинет, заодно и поболтаем, лишняя информация не помешает».

Понимая, что просмотр документации централа — уголовных дел, дежурного журнала, разного рода сводок и объяснений — будет эффективным лишь в сочетании с присущей его ведомству оперативной работой, посланец президента, как себя без излишней скромности окрестил Лаврик, с помощью начальника Тригорской ФСБ разом поставил до сотни телефонов и мобильников сотрудников централа на прослушку. Среди прочих, тоже весьма полезных (ведь весть о проверке Федеральной службы безопасности уже разнеслась по централу), разговор Благова и Печерской оказался зафиксированным спецотделом столь осведомленного ведомства.

«Ничего особенного, обычный служебный роман, или, как говорят французы, адюльтер, — рассудил Лаврик. — Все-таки личные дела офицера Благова и стоматолога централа напрямую не касаются нашего ведомства. Однако на всякий случай стоит внести их в досье», — подумал подполковник, делая пометку в своем блокноте.

Дневная жара спала, когда вечером из ворот централа выехала крытая тентом светлая «Газель». В кабине, кроме водителя, находились двое — отозванный из отпуска Стукашов и габаритный, под два метра ростом, надзиратель четвертого корпуса Арсений Горбенко. Миновав центр города, сделав изрядный крюк, «Газель» сквозь тоннель под железнодорожными путями выехала на мост через реку и, проехав загородную зону, остановилась у ворот городского кладбища.

Машину здесь уже ждали. Из находившегося перед воротами красного кирпича двухэтажного здания вышли с лопатами двое мужчин в брезентовых робах и забрались в кузов. Свернув с центральной аллеи, асфальтированной тропой машина проехала в отдаленный участок кладбища до высокого каменного забора.

Здесь, в трех метрах от ограды, находилась свежевырытая могила. Пока мужчины и помогавший им Горбенко, вытащив из кузова гроб, готовились опустить его в могилу, Стукашов с водителем, переговариваясь, курили. Грубо сколоченный гроб из необработанных досок оживлял желтого цвета крест плотного картона, приколоченный в центре крышки.

— Поосторожней, ребята, — Иван Стукашов подошел к краю могилы. Отбросив недокуренную сигарету, он наблюдал, как могильщики подвели под гроб широкие, на лямках, брезентовые ремни и начали опускать его в могилу. — Туберкулезный бомж, он туберкулезник и есть. А гроб мы раствором на всякий случай обработали.

— Нам не привыкать, — отозвался худощавый жилистый мужчина, старший из двух. — Всяких хоронили — инфекционных, из ракового диспансера, да и туберкулезных тоже. Однако что-то давненько из тюрьмы никто не поступал.

Одновременно с его словами деревянный короб с небрежно подведенным снизу ремнем соскользнул наискосок по диагонали, с высоты грохнувшись в яму. Крышка отскочила, крест отлетел в сторону.

— Мать вашу ети! — рявкнул Стукашов, выругавшись, добавил в сердцах: — Е…..ые работнички, — при этом едва не столкнув в могилу Горбенко. — Давай, Арсений, спускайся. Крышку-то прибей, сделай все, как положено.

— Не ругайся, начальник. Всякое случается, у нас и не такое бывало. — Гробовщик, что помоложе, квадратного вида молодой парень, спрыгнул вниз.

— А ведь молод ваш туберкулезный, хоть и с бородкой. — Он подтянул под голову трупа сместившуюся подушку, но, ощутив что-то липкое, отдернул руку. Ладонь его оказалась в крови.

— Откуда кровь, начальник? — Парень из могилы зло взглянул на Стукашова. — Еще не хватает домой заразу принести. Брось, Иваныч, какую тряпку, — обратился он к напарнику. Вытерев руки и ловко подтянувшись на мускулистых руках, выпрыгнул из могилы.

Поскольку молотка не оказалось, Горбенко подали монтировку. Тот уложил крышку на гроб, несколькими сильными ударами приколотил ее на место. Когда все утряслось и над могилой возвысился аккуратный холм, Стукашов достал из дипломата две бутылки водки, покопавшись, вытащил смятый белый конверт.

— Помяните, ребятки, покойника, тут и на закуску хватит, — примирительно произнес он. — Ты, Сергей, прав — всякое бывает. Вас подвезти или сами дойдете?

— Езжай, начальник. Мы тут перекурим, на луну, что уже взошла, полюбуемся. Извини, если что не так.

Когда задние огни «Газели» исчезли за поворотом, старший из гробовщиков фонариком осветил деревянную дощечку над могилой.

— Гляди, фамилии нет, указан лишь номер — 73-А. И дата сегодняшняя.

— Странно все это, Игнат. Обычно они под фамилиями хоронили, хотя и номера тоже ставили. Давай, открывай голубушку, выпьем по глотку. Но прежде я все-таки продезинфицирую руки. Лей, не жалей, на сегодня нам горючего хватит.

— А мне, Сергей, кажется, что я где-то видел этого туберкулезного с бородой, — задумчиво отозвался напарник. — Но где, не вспомню. Давай подставляй руки. — Налив водку в пластмассовый стаканчик, Игнат тонкой струей вылил ее на ладони Сергея. Затем, ополоснув руки и сам, разлил остатки водки.

— Закуска в рублях не закуска, — шутливо заметил он, открыв конверт. — Однако не поскупились тюремщики, тут три тысячи на двоих. А закусим родимую сухариками да луком, я их не зря прихватил.

Начальник бюро судмедэкспертизы Михаил Литвинов, вскрывавший труп Милославского, откинувшись на спинку кресла, просматривал на компьютере свое заключение. Слева от Литвинова в пепельнице лежала смятая сигарета, рядом в чашке остывал недопитый зеленый чай.

«Внутреннее исследование, — прочел судмедэксперт. — От первой входной раны затылочной области свода черепа огнестрельный раневой канал сквозь мозжечок и левое полушарие мозга идет вправо, кпереди и чуть вверх, заканчиваясь в задней трети лобной доли. В конце канала обнаружена деформированная пуля от пистолета «ТТ»…»

Оторвавшись от экрана, Левитин бросил взгляд на пенициллиновый флакончик, в котором, напоминая раздавленных желтоватых насекомых, находились две сплющенные пули, затем продолжил чтение.

«…От второго входного огнестрельного отверстия, расположенного на сантиметр книзу и левее первой раны, раневой канал касательно проходит через основание мозжечка, идет слева направо, кпереди и вверх с разрушением полушария головного мозга. Концом канала является лобная кость, где в правую переднюю черепную ямку внедрена деформированная пуля от пистолета «ТТ»… Толщина костей во всех отделах мозгового черепа значительно превышает верхние границы нормы, составляя от двух до двух и трех десятых сантиметра (аномалия развития костей черепа с их значительным утолщением — болезнь Педжета)».

Взявшись за недокуренную сигарету и размяв ее, Левитин щелкнул зажигалкой. Удовлетворенно затянувшись, эксперт нажал кнопку звонка.

— У нас не курят, Михаил Петрович, — осуждающе заметила вошедшая лаборантка. — С улыбкой на лице блондинка в голубом халате, отобрав сигарету у судмедэксперта, бросила ее в пепельницу. — Сами же распорядились, сами и нарушаете. О, так у вас «Кэмел» с ментолом! Так и быть — составлю вам компанию.

— Извини, я работаю разве что в порядке исключения, — Левитин, оторвавшись от компьютера, протянул лаборантке флакон с пулями. — Леночка, сфотографируй их на цифровике с масштабом, потом проверь заключение. Приложи к нему цветную фототаблицу со всеми повреждениями на голове и черепе расстрелянного, которые мы обнаружили на вскрытии. После обеда за актом и фотографиями заедут из прокуратуры. А сейчас пошли, во дворе перекурим, так и быть, нарушим приказ нашего министра.

Когда утром бригадир могильщиков Игнат Брызгалов, выдернув из бумажной кипы в туалете попавшийся под руку номер «Вечернего Тригорска», собрался между делом привычно почитать газету, на первой полосе его внимание привлекла крупная фотография с заголовком «Город может спать спокойно. Серийный маньяк дает первые показания». Он вгляделся в фотографию убийцы: вытянутое худощавое лицо, усы, тощая рыжеватая бородка клинышком…

От неожиданности Брызгалов привстал с сиденья. Затем, торопливо ополоснув руки и прихватив газету, прошел на кухню. Вялость после выпитого накануне разом исчезла. Ощутив нечто похожее на прилив сил, Брызгалов набрал по мобильнику номер своего напарника.

— Я тоже не сплю, Иваныч, — сообщил Сергей. — Уже освежился, принял душ. Нам ведь сегодня с тобой две ямки надо осилить. Еще позавтракать осталось, успеем…

— Давай, Серега, по-быстрому перекуси, садись за баранку и мигом ко мне. Жду через полчаса, есть срочное дело.

Во дворе в ожидании товарища Брызгалов достал из пластикового пакета газету. Теперь уже более внимательно прочел подборку сообщений о задержании Милославского. Взглянул на дату: сентябрьский номер позапрошлого года. Стало быть, около двух лет прошло…

Солнце поднялось над крышей соседней пятиэтажки, уже припекало. Игнат встал, оглядываясь в поисках тени. Кто-то окликнул его, с ним поздоровались, он угостил подошедшего соседа сигаретой. Но мысли были не здесь, в знакомом с детства дворе спального района Тригорска, а там — на кладбище. Кого же они вчера похоронили? Заключенного-туберкулезника или убийцу, фото которого он случайно увидел в газете?

Рядом послышался скрип колес, открылась дверца подъехавшей автомашины. В резко затормозившей обшарпанной черной «Волге» он увидел Сергея и, сделав несколько шагов, опустился рядом с ним на переднее сиденье.

Едва Брызгалов сообщил о своей догадке относительно вчерашнего захоронения напарнику, тот быстро загорелся:

— Если ты, Игнат Иванович, уверен, поехали в централ — разбираться что к чему.

— И заметут нас туда или еще куда, по первое число. Что менты, что тюремщики такого выпендрежа нам не простят.

— Так давай молчать, ведь нас за язык никто не тянет.

— И это не дело. Хоть в народе нас считают людьми второго сорта — гробовщиками да алкоголиками, но, коль промолчу в тряпочку, меня совесть замучает.

— Наверное, ты прав, Иваныч, тут водка не поможет. Вдруг тот, которого они за туберкулезника выдали, нам по ночам являться станет? Я в души умерших с недавних пор верую.

— Давай, Сергей, кончаем разговоры и поворачиваем к березкам. Там на месте что-нибудь да придумаем.

«Березками» в Тригорске ласково, с оттенком печали, называли то же городское кладбище, к которому вела дивной красоты в несколько рядов деревьев березовая аллея. В молчании и раздумьях прошло несколько минут. Бригадир нещадно дымил, извлекая из пачки «Примы» сигарету за сигаретой. Вскоре в окно полетела пустая пачка.

— Ты бы, Иваныч, хоть перерыв сделал, — Сергей взглянул на напарника. — Никотин Никотиныч сосуды суживает, а нам предстоит и ямки копать, и мозгами поработать.

Некоторое время, пока машина стояла у последнего светофора к кладбищу, взгляд Сергея задержался на фотографии Милославского в газете, лежащей на коленях у бригадира.

— До чего схож, пид…..с. А что, Иваныч, если позвонить в редакцию, сообщить о вчерашнем захоронении? Журналюги быстрее нас разберутся, что к чему. Сенсации, скандальчики — это их хлеб.

— В редакцию, говоришь, позвонить? А ведь идейка стоящая. Только называть себя мы не будем, действуем инкогнито, есть такое мудреное слово.

Бригадир взял «Вечерний Тригорск», перевернул газету и, отыскав на последней странице телефоны редакции, потянулся за мобильником.

В каждом из тюремных учреждений есть свои большие и маленькие тайны. Растут они подобно траве за вскопанной запретной зоной, которая, если ее ко времени не скосить, шагнет и за колючую проволоку. Тогда может созреть такой чертополох, что поспособствует и побегу зэка. Эти тайны нечасто выходят за толстые крепостные стены. Оседают, растворяются в них, иногда на день, неделю, месяц, а то на десятилетия, становясь спутниками безмолвных каменных строений.

Но кроме секретов, присущего карательной системе стукачества, с древней как мир системой подслушивания и использованием в наш век прогресса самых современных электронных устройств, рядом существуют еще и люди. Разумеется, берутся (в этом нет сомнений) разного рода подписки о неразглашении у десятков сотрудников в погонах, равно и вольнонаемных граждан. Но именно среди людей, как в питательной среде от единственного микроба произрастают целые колонии, столь же стремительно распространяются и слухи. И тайна перестает быть таковой, как утверждал еще Шекспир: «Тогда лишь двое тайну сохраняют, когда один из них ее не знает».

Поэтому неудивительно, что одновременно с введением моратория на высшую меру в стране столь же быстро по централу разнеслась весть о проведении смертной акции и расстреле Милославского.

Одной из десятков женщин, работавших в тюрьме, оказалась бухгалтер Вера Сычугова, дочь которой Катя училась в одной группе с Аней Фальковской. Ей, дочери, вечером того же дня мать рассказала об исполнении смертного приговора. Катя, отличница и староста группы, была девушкой волевой и решительной. С разрешения матери она сразу позвонила Фальковскому.

Выслушав сбивчивый рассказ Кати, Фальковский какое-то время находился в полной прострации. Он попытался снять стресс от столь неожиданного известия обычным русским способом, но, даже выпив, так и не отошел от совершенно непредсказуемого события. Вчера — мораторий, его статья и вот — это известие! Наконец решив, что сообщение Кати надо завтра же проверить, приняв снотворное, журналист уснул.

Утром вся редакция сочувствовала заведующему отделом новостей, однако редко кто набирался смелости войти в его кабинет. Сам Анатолий Соломонович, с усталыми воспаленными глазами, всклокоченной шевелюрой, просматривал газеты, включал и выключал телевизор, листал какие-то книги, в беспорядке и вперемешку с ворохом прессы валявшиеся на столе. В целом он производил впечатление человека, ушедшего в себя, попросту убивающего время.

Калистратов, зашедший к товарищу, не застал его и неожиданно заметил на светящемся экране компьютера текст: «Уважаемый господин президент! К Вам обращается член Союза журналистов России Анатолий Фальковский, заведующий отделом газеты «Вечерний Тригорск». Три года назад у меня пропала дочь Анна, студентка 5-го курса филологического факультета нашего университета…»

Далее текст обрывался. Экран беспристрастно светился голубоватым светом в ожидании продолжения письма, однако, так и не дождавшись, угас, подобно недогоревшей до конца свече. Вместе с тем редактор подметил, что Анатолий пытается продолжить свое послание президенту. Рядом с компьютером валялись скомканные листы бумаги, пара авторучек.

Едва Калистратов вернулся в свой кабинет, как раздался телефонный звонок.

— Вас, Илья Борисович, какой-то мужчина уже второй раз домогается, — сообщила Лида. — Говорит, срочный разговор, требовал мобильный.

Калистратов взял трубку:

— Алло, я вас слушаю…

— Кто у телефона? — спросил неизвестный.

— Редактор газеты Калистратов. Представьтесь и вы, — предложил он незнакомцу.

— Мне это ни к чему. Есть для вашей газеты интересное сообщение. Вчера на городском кладбище захоронен заключенный, которого подвезли из централа. Их люди сказали, что это умерший туберкулезник, но, похоже, покойник убит. Лицом схож с маньяком, тем самым Милославским, о котором писала ваша газета и которого знает весь Тригорск. Могила номер 73-а, в самом конце ряда у южной стены.

— Назовитесь, — настойчиво попросил Калистратов. — Или лучше встретимся. В любом месте, хоть у нас в редакции.

— Мне это ни к чему, — повторил незнакомец. — А вы проверьте, товарищ редактор, повторяю, могила 73-а у южной стены. Все-таки сенсация, и не только для нашего города, коль там захоронен тот самый маньяк.

Калистратов хотел было продолжить разговор, уточнить детали, но на другом конце провода уже положили трубку.

Вновь вернувшись в сизый от дыма, прокуренный кабинет Фальковского, редактор застал его на месте, и, поскольку время близилось к обеду, Калистратов взял инициативу в свои руки.

— Вот что, Толик, — властно произнес он, — через двадцать минут едем обедать в Домжур, так что собирай бумаги, проветри помещение. Учти, из-за твоих сигарет все мухи в редакции уже отправились на тот свет.

— А нельзя ли без меня? Я только перекусил.

— Перекусил! Двадцатой по счету сигаретой. Давай-ка сосчитаю окурки, — редактор склонился над пепельницей.

Видя напор главного, Фальковский предложил:

— Пятьдесят на пятьдесят. Помещение я проветрю, давай, Илья, перекусим здесь. Пошли Лиду за закуской, а бутылка у меня найдется.

Но редактор уже принял решение:

— Ты предлагаешь пить в редакции! — возмутился он. — Чего-чего, а этого от тебя не ожидал. Ведь знаешь мою установку: напитки богов пить разрешено не раньше чем подписан завтрашний номер. Так что собирайся, стол уже заказан.

И, не слушая возражений Фальковского, Калистратов, уже обдумавший в связи со столь неожиданным сообщением детали предстоящего разговора, вышел, нарочито громко хлопнув дверью.

В ресторане Дома журналистов редактора «Вечернего Тригорска», впрочем, как и сотрудников газеты, хорошо знали. Регулярно, обычно дважды в месяц — в дни зарплаты, иной раз чаще, при левых гонорарах за заказные статьи, — небольшой зал оказывался переполненным сверх меры. А поскольку уйти журналисту из ресторана, ограничившись часом застолья, все равно что сбежать с финала кубка по футболу, где играет любимая команда, после первого тайма, или покинуть баню с единственным заходом в парную, то у входа в столь притягательное место нередко возникали внушительные очереди.

На сей раз зал оказался полупустым. Калистратов с Фальковским уединились за столиком в дальнем углу за массивной, времен послевоенного интерьера, мраморной колонной.

— Неси все разом, Михалыч, — обратился Калистратов к официанту. — Две солянки, две котлеты по-киевски, салатики из помидорчиков, пару хачапури, минералку без газа.

— Что-нибудь покрепче минеральной? — Михалыч, седоватый представительный мужчина в светлом костюме и при бабочке, на правах давнего приятеля подмигнул Калистратову.

— Разговор серьезный, вот я и прихватил лишь бутылочку сухого. Но по пятьдесят коньячку для затравки не помешают. И, бекицер («быстро» на идиш. — Авт.), время — деньги.

Едва Михалыч отошел от стола, редактор извлек из дипломата бутылку «Мерло», открыв ее штопором от перочинного ножа, разлил вино по бокалам. После столь странного звонка неизвестного ему было что сказать Фальковскому. Новость, если она подтвердится, что и говорить, — сенсационная. И как на нее среагирует Анатолий?

— Поздравляю, Толик! — Калистратов поднял бокал с вином. — Давай чокнемся, старик.

— За что? — вяло поинтересовался Фальковский. — Напрасно ты меня в этот оазис разврата затащил, выпить можно было и в редакции.

— А вот и не напрасно. Пей до дна, тогда узнаешь, что к чему. — И уже на волне охватившего его энтузиазма, схожего с эйфорией, редактор закончил: — Возрадуйся, дружище! По непроверенным пока данным, Милославского все-таки расстреляли.

— Я об этом знаю. Мне вчера вечером подруга Ани по университету позвонила. У Кати Сычуговой мать в централе работает… Согласись, Илья, с такими новостями не шутят…

Рука Фальковского дрогнула, из нее выскользнул недопитый бокал. По белой скатерти расползлось темно-красное, схожее с кровяным, пятно.

— Мне тоже не до шуток, поэтому и зазвал тебя сюда. Выйдем, перекурим, пока уберут и заменят скатерть. Есть у меня идея, надо бы все обсудить — и за дело.

Миновав кладбищенские ворота, черный джип «Чероки» выехал на главную аллею, проехав с полкилометра, свернул направо. В машине находились четверо: Калистратов с сыном Александром, Фальковский и грузный седой мужчина в спортивном костюме «Адидас». Дневная жара спала. Влажный после недавнего грибного дождика асфальт благодатно дышал свежестью. Край солнечного диска прощально мелькнул за стволами деревьев и пропал. Смеркалось…

Машина остановилась в нескольких метрах от бетонной стены. Калистратов, сидевший за рулем, выключил мотор:

— Это где-то здесь, мужики. Бери лопаты, Александр, и выходим.

Все четверо вышли из джипа. Мужчина в «Адидасе» закурил, присев на скамейку за резной чугунной оградкой. Рядом поставил потертой кожи фибровый чемоданчик.

Могилу, указанную незнакомцем, нашли быстро. На общем фоне надгробий и крестов выделялся невысокий холмик со свежевскопанной землей и грубо выструганной табличкой с обозначением «73-а».

— Бесфамильная, ни венков, ни цветов. И номер сходится, — заключил редактор. — Что ж, начнем. Ты у нас, Сашок, главная ударная сила, — обратился он к сыну.

Высокий, с короткой стрижкой, спортивного сложения парень, отбросив в сторону табличку, начал копать. Вторую лопату попытался взять Фальковский.

— Ты, Соломонович, пока с доктором перекури, а мы с сынком, как в деревне на грядках, повкалываем. Настанет и твой черед, посиди пока на скамеечке, отдохни.

Фальковский недовольно глянул исподлобья. Однако не ослушался, сел рядом с мужчиной, достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Его соседа, Сергея Карловича Гуреева, журналисты знали давно, с той поры, когда тот стал главным судмедэкспертом Тригорска. В прошлом фронтовик, рядовой санвзвода, после войны окончив мединститут, избрал редкую среди врачей профессию. Имя Сергея Гуреева, занимавшегося наиболее сложными делами — убийствами, изнасилованиями, смертью при неочевидных обстоятельствах — в Тригорске было на слуху. И, хотя вот уже лет пять, как он вышел на пенсию, поговаривали, даже начал писать мемуары, по старой памяти журналисты не раз обращались в чисто житейских ситуациях за консультациями к старому врачу. Однако на этот раз, не без колебаний, только после настойчивых просьб и как давний приятель Калистратова, Гуреев согласился участвовать в столь странной эксгумации.

Двумя часами ранее редактор отыскал эксперта на даче. Между ними состоялся откровенный разговор, и доктор был в немалой степени удивлен, что именно ему предложили опознать тело предполагаемого насильника-убийцы.

— А не обратиться ли тебе, Илья Борисович, в областное бюро судмедэкспертизы? Оформим все официально, давай я позвоню его начальнику Литвинову, он, кстати, мой ученик.

Вот тут Калистратов и растолковал врачу, что, поскольку предполагаемый Милославский захоронен тайно, под видом некоего туберкулезника, причина смерти его отнюдь не ясна. А вскрытие уже произведено, но нет официального заключения, и появится оно не скоро, — вот ему, как независимому судмедэксперту, и следует попытаться установить истину. Проще говоря, подтвердить факт и причину смерти того, кто захоронен в могиле 73-а, тогда и тайное станет явным. И установление правды больше всего интересует несчастного, не находящего себе места Фальковского, отца столь трагически погибшей Ани, доброго знакомого его же, Гуреева.

После того, как комья земли убрали с крышки, и Александр монтировкой вскрыл гроб, в могилу спустился Гуреев. Натянув на руки анатомические перчатки, бывший судмедэксперт склонился над телом покойного, откинул покрывавшую его простыню. Стоявший рядом редактор фонариком осветил лицо трупа.

Из деревянного короба в остывающее от дневного зноя ночное небо было устремлено в короткой желтоватой щетине худощавое лицо, с рыжеватой бородкой, блестевшими на бледном лбу капельками пота.

— Гляди, Сергей Карлович, покойник вспотел, — удивился Калистратов. — И ведь недаром в народе говорят, что у мертвых и щетина растет…

— Мало ли что, Илья, в народе говорят. Впрочем, есть действительно такой феномен, посмертная переживаемость тканей. — Судмедэксперт вытер лицо покойника краем простыни. — Отсюда и пот. Можно фотографировать, только не берите меня в кадр.

Ночную темень разрезали яркие вспышки. Александр, стоявший рядом, сверху заснял лицо трупа.

— Пойдем дальше, — Гуреев, закрыв блестевшие в темноте глаза, ощупал голову лежащего. — Давай-ка, Илья, перевернем его на левый бок. Сзади на затылке нечто прощупывается, надо бы взглянуть поближе. Ты берись за руки, я за ноги, и поворачиваем.

После того как тело повернули, голову осветили фонарем. Присевший на корточки Гуреев опустился на колени.

— Труп уже вскрывали, и совсем недавно. Имеем налицо две ушитые раны на затылке, обе рядом, в сантиметре друг от друга. Похожи на входные огнестрельные отверстия, а коль так, должны быть и выходные раны. Теперь светите сюда, прямо на мои пальцы.

Калистратов повернул фонарь, луч света упал на руку в синей перчатке.

— Может, раны заснимем, Сергей Карлович?

— Нелишне, фотографии в таких случаях обязательны. Странно, но выходных отверстий на голове нет. Стало быть, обе пули застряли в черепе, он у расстрелянного удивительно толстый. Что и говорить, профессионально стреляли. А теперь возьмусь-ка я за скальпель…

Еще с десяток минут ушло на исследование черепа. Не обнаружив там пуль, Гуреев высказал свое мнение:

— Пули изъяли при вскрытии. Череп у покойного оказался настолько толстым и прочным, что они застряли в кости, вот и входные отверстия заметны. Есть при такой патологии черепа даже специальный термин — болезнь Педжета.

Калистратов, ухватившись за протянутую руку сына, ловко выпрыгнул из могилы.

— Что и требовалось доказать! — удовлетворенно воскликнул он. — Хорош туберкулезничек, есть над чем поразмышлять. А теперь, Саша, помоги доктору.

Отбросив в сторону ненужные перчатки, судмедэксперт передал чемодан с инструментами Александру, протянул руку. И тут в темноте ночи раздался голос Фальковского:

— У Милославского на плече, кажется, правом, и на груди пониже соска есть татуировки. Парень, обнаженные девушки… Проверьте, Сергей Карлович, помню их по снимкам в газетах.

— Особые приметы? Это действительно крайне важно. — Гуреев приподнял простыню на груди. — Как же я проморгал, да здесь целая картинная галерея! Отлично, что вспомнил, Толя, татуировки тоже надо сфотографировать.

Эксгумацию заканчивали уже под высокими яркими звездами и первыми каплями собиравшегося дождя. Могилу быстро закопали, предусмотрительный Гуреев велел собрать все разбросанные окурки.

— Биология — наука точная, — пояснил судмедэксперт. — По ним, частицам слюны, мои коллеги, биологи да криминалисты, могут нас расписать поточнее паспорта, лишние улики ни к чему.

Где-то неподалеку подала голос одинокая кукушка. Все смолкли. Похоже, каждый про себя начал отсчет времени. Отнюдь не из суеверия, скорее ввиду необычности обстановки. Вдруг в тишине ночи послышались шорохи, треск веток. Мужчины насторожились, выключили фонарь.

И вновь тишина. Лишь птица, казалось, совсем рядом, продолжала куковать. Молчание прервал не раз бывавший на кладбище Гуреев:

— Напрасно, ребята, волнуетесь. Кошка или заблудшая собака на свет среагировала. А кукушка нам всем долгую жизнь сулит. Однако время позднее, пора кончать. В дороге и перекусим, выпьем по чуть-чуть. После эксгумации это у судмедэкспертов — традиционный ритуал.

Наступила полночь, когда джип Калистратова остановился у редакции. В Доме печати светились лишь окна охранника на первом этаже и секретариата на третьем, где верстался и готовился к печати завтрашний номер.

— Все в мой кабинет на товарищеский ужин. Готовьте стол, опустошите холодильник, там есть горячительное, какая-то закусь. Я заскочу в секретариат, надо просмотреть завтрашний номер. Если задержусь, начинайте без меня, — распорядился Калистратов.

Выпускающий редактор Ольга Стрелецкая была весьма удивлена появлением главного в столь поздний час.

— Не спится, шеф? Номер уже готов, сейчас повезем в редакцию. Хотите взглянуть на верстку?

— Задержитесь с отъездом на полчаса, врубаем важное сообщение.

Влетев в секретариат редакции, Калистратов нашел в телефонном справочнике нужный номер. Домашний телефон не отвечал, он набрал номер мобильного. В трубке послышались гудки, мобильник не был отключен. «Сейчас ответят, что абонент вне зоны обслуживания», — не без досады подумал редактор. И тут, когда он уже потерял надежду, в трубке послышался недовольный голос начальника централа.

Звонок редактора разбудил Папушу около часу ночи. Протянув руку к прикроватной тумбочке, он нащупал светящийся телефон и под щемящую мелодию песни «Не слышно шума городского, на Спасской башне тишина…», стараясь не разбудить разметавшуюся по кровати Нинель, прошел на кухню.

— Извините за беспокойство в столь поздний час, Федор Ильич, но требуется ваша справка.

— Кому и какая справка? Приходите ко мне утром на работу. Там разберемся, что к чему.

— Звонит главный редактор «Вечернего Тригорска» Илья Калистратов. Мы располагаем данными, что вчера расстрелян и тайно захоронен серийный маньяк Милославский. Вы их подтверждаете?

«Как разузнали? И до прессы дошло!» — в смятении подумал Папуша. После паузы полковник взял себя в руки:

— Повторяю, Илья, простите, запамятовал ваше отчество, заходите ко мне с утра, разберемся.

— Время не терпит, новость, согласитесь, сенсационная. Мы ставим ее в завтрашний, вернее, уже сегодняшний номер.

— Отложите вашу новость на денек! — грубо, едва ли не в приказном тоне потребовал Папуша.

— А вот этого вам обещать не могу. Нам известно, что Милославский, якобы как туберкулезный больной, захоронен в безымянной могиле на окраине кладбища под номером 73-а.

Начальник централа сменил тон:

— Илья, я вам по-дружески, доверительно скажу. Уже вступил в силу президентский указ о моратории, и дело по Милославскому на контроле у Москвы.

— Но вы же не отрицаете, что грешная душа серийного убийцы уже на небесах. И он отнюдь не супротив воли Господа расстрелян. Всевышний только возрадуется исполнению приговора.

— При чем тут Господь, и к чему такая спешка? Я, к примеру, верующий человек, но есть такое понятие, как служебная тайна. Да и вы рискуете, господин редактор.

— Я отнюдь не прошу раскрыть все тайны вашего централа, спрашиваю только о факте, конкретном человеке. Напомню, Федор Ильич, что пока, несмотря на мораторий, не отменен президентский указ о праве на информацию для СМИ, к которым относится и наша газета.

— О ваших правах на информацию я ох как наслышан. Мы ведем бесполезный разговор, я отключаюсь, — предупредил Папуша. — Такие дела, редактор, обговариваются лично, не по телефону. Кстати, откуда у вас столь секретные сведения?

— Вы уже косвенно подтвердили наши предположения, Федор Ильич. Спокойной ночи, не исключаю, что ваше приглашение посетить централ будет с благодарностью принято редакцией.

Не дожидаясь ответа Папуши, редактор положил трубку и включил компьютер. Теперь сообщение о расстреле Милославского, которое пойдет на первую полосу сегодняшнего номера «Вечернего Тригорска», оставалось только написать.

Едва сенсационный номер «Вечерки» был подписан к печати и его повезли в типографию, Калистратов отправился в свой кабинет.

— Вижу, застолье в полном разгаре, пора и мне приобщиться, — раскрепощенно выдохнул он, взяв рюмку. — Думаю, нынешний день с поездкой на кладбище каждому из нас запомнится надолго. Особая благодарность Сергею Карловичу, куда бы мы без него? Как профи со своей задачей он справился блестяще.

— Алаверды, спасибо за теплые слова, Илья, — смутился Гуреев. — Только попросил бы всех присутствующих о том, чтобы я остался за кадром. Все-таки наша профессия государственная и сугубо официальная.

Вскоре после пары торопливых тостов Калистратов распорядился:

— Что ж, на посошок, и заканчиваем. Время позднее, пора и по домам. А мы с Анатолием задержимся, дождемся сигнальных экземпляров номера.

Прощаясь, редактор посоветовал Фальковскому:

— Бери, Толик, такси и уезжай из города на дачу. Тут теперь такое начнется. Телевидение, опять же центральная пресса, я уж не говорю о руководстве УИНа.

— Надо заехать домой, рассказать обо всем Ирине, ведь справедливость все-таки восторжествовала. И Бог, русский ли, еврейский, нам помог. А там с утра пораньше послушаюсь твоего совета. Ты меня понимаешь?

— Поезжай, бекицер, ни о чем не думай. К вечеру и я к тебе на дачу подъеду.

— То, что ты, Илья, сделал для меня… для нас с Ирой, — поправился Фальковский, — никогда не забуду. Ты не только редактор, но и настоящий друг.

Анатолий обнял Калистратова, неуклюже, не сдержав слез, уткнулся в его плечо.

— Это еще как сказать, Толик. Вот отгуляешь тройку деньков, на освещение выборов переброшу. Тут всем, и тебе в первую очередь, как лучшему другу, придется попотеть. А свой мобильный отключи, будем держать связь через Ирину.

Едва дверь за редактором закрылась, Фальковский сунул в дипломат пачку только что подвезенных из типографии свежих номеров «Вечернего Тригорска», прихватил газету со своей статьей. Потом, отключив компьютер, выбил из пачки «Винстона» очередную сигарету и направился к выходу.

В этот жаркий летний день выпуск «Вечернего Тригорска» разошелся мгновенно. Газету буквально рвали из рук, ее читали везде: на улицах города, в троллейбусах и автобусах, на стенде у здания редакции, на железнодорожном вокзале, рядом со стадионом, где сегодня играло тригорское «Торпедо», в очереди у бани на Красноармейской…

Внимание людей задерживалось на набранном крупным шрифтом заголовке первой страницы: «СЕКСУАЛЬНЫЙ МАНЬЯК ГЕОРГИЙ МИЛОСЛАВСКИЙ РАССТРЕЛЯН И ЗАХОРОНЕН НА ГОРОДСКОМ КЛАДБИЩЕ».

Далее шел текст: «По имеющейся у редакции информации, сексуальный маньяк Георгий Милославский расстрелян в Тригорском централе и под видом скончавшегося туберкулезного больного захоронен на Северном городском кладбище в могиле под номером 73-а. Приговор суда приведен в исполнение рано утром в день провозглашения моратория на смертную казнь в России».

Ниже сообщения приводилось краткое досье на Милославского. «Георгий Николаевич Милославский родился в 1973 году в городе Тригорске, там же окончил среднюю школу и поступил на биофак университета. С четвертого курса был отчислен, работал грузчиком в магазинах, рабочим сцены в городском театре. Первой жертвой маньяка четыре года назад стала продавщица центрального универмага Зинаида К. С тех пор им совершено 16 доказанных следствием и судом убийств молодых женщин, из которых семь — в других областях России. По приговору Тригорского областного суда и последующим решением Верховного суда РФ Милославский был приговорен к высшей мере наказания — смертной казни».

Рядом со справкой были воспроизведены фотографии самого Милославского и безымянной могилы на кладбище с отчетливо видимым номером 73-а на белой деревянной дощечке.

Сенсационное сообщение в «Вечернем Тригорске» о расстреле Милославского вызвало у начальника централа вначале гнев, взрыв эмоций, перемежаемых как наедине, так и средь сослуживцев руганью и матом, затем сменилось отчаяньем, накатившей депрессией. Раздосадованный Папуша извлек из кипы бумаг докладную Благова. Согласно ей, факс из областного УИНа о моратории поступил в 7 часов 20 минут. Именно в расхождении во времени, когда Милославского расстреляли 15–20 минутами спустя, около 7 часов 50 минут, и крылось нарушение президентского указа о моратории, иначе серийный убийца остался бы в живых.

Как следовало из докладной Благова, в указанный временной промежуток он проверял наружную охрану централа в преддверии предстоящей акции. Выходило, что, уйдя для проверки постов, он не поставил в известность своего помощника по дежурству капитана Быховского. Поэтому факс, пришедший в помещение дежурной части централа, остался на полчаса в виртуальном пространстве. Фактически с указом о введении моратория никто не ознакомился.

Сам же Петр Быховский, высокий, с внушительным животом туповатый верзила, которого в централе звали за глаза не иначе как «африканский бегемот», а то и попросту «Африкой», утверждал, что наружку, заодно и всю зону, проверял под утро не Благов, а именно он, Быховский. Что подтверждалось часовыми и старшиной надзорсостава, утверждавшим, что он не видел Благова еще с вечера, когда вскрывший вены зэк Пестриков был отправлен в медчасть.

За чтением докладных и застал Папушу Лаврик, неожиданно вошедший в кабинет. «Проспала Нинель, — с досадой подумал Папуша. — Впрочем, не ее вина, углядеть за ребятами из ФСБ невозможно, возникают внезапно, как этот ливень за окном».

— Уже читали, Федор Ильич? — с места в карьер поинтересовался Лаврик. — Утечка служебной информации — и куда? Прямиком в городскую газету.

— Шила в мешке не утаишь, — нервно начал оправдываться Папуша. — У нас с десяток человек сразу узнали о расстреле. Тут кроме исполнителя и врача, надзорсостав, судмедэксперт с санитарами, девчата из спецотдела, шофер, перевозивший труп на кладбище, похоронная команда. К тому же среди наших журналюг отец одной из жертв маньяка — Фальковский. Именно этот еврей еще и статью против введения моратория накатал.

— Я в курсе, его статью читал. Кстати, ею и Москва заинтересовалась. Но как секретный материал, да еще с фотографиями, попал в газету, следует разобраться.

Открыв дверь привычным толчком ноги, в кабинет вошла Нина с подносом.

— Утренние чай и кофе, Федор Ильич. Для бодрости, наверное, не помешают.

— Спасибо, Нина Николаевна, в самый раз.

Мысленно Папуша поблагодарил проворную Нинель. Ведь ее приход, как в минувших схватках на борцовском ковре, клинче в боксе, какая-никакая, а все-таки передышка.

— Чай, кофе? — повторил Папуша слова секретарши.

— Ограничимся чаем, лучше зеленым. — Лаврик настаивал, дожимал, взяв инициативу в свои руки. — Как все-таки информация попала в газету?

— Буду откровенным, Юрий Романович, — доверительно начал Папуша. — Уже за полночь звонил мне редактор этой газетенки, Калистратов. Прямо сказал, что он в курсе расстрела Милославского, требовал официального подтверждения, ссылаясь на закон об информации для СМИ. Я, естественно, ничего не сказал, ответил неопределенно, пригласив его в централ для беседы…

— Это мне известно. — Лаврик опустил в чашку с чаем кусочек сахару. — Что же ответил позвонивший редактор?

— Я припугнул Калистратова, думал, не решится. Он же, паршивец, поступил по-своему, но у нас так и не появился.

— Докладные лиц, причастных к расстрелу, у вас?

— Вся информация собрана. Есть объяснительные дежурного наряда, заключения врача и судмедэксперта, ксерокопии из оперативного журнала за сутки.

— Годится, не хватает лишь одного документа.

— Какого? — Папуша вопросительно взглянул на Лаврика.

— Вашей докладной, Федор Ильич. И еще вопрос: почему лично вы, руководитель режимного учреждения, не присутствовали при расстреле Милославского? А ведь были обязаны в соответствии с уставом службы. Известно, что было произведено два выстрела, и для расстрела второго смертника — террориста Дамзаева, как это ни странно, патронов попросту не хватило. Постарайтесь все подробно изложить в вашей докладной, около четырех дня за всеми материалами заедет дежурная автомашина ФСБ.

— Куда, Анатолий Соломонович? — водитель вопросительно взглянул на Фальковского.

— Давай, Шурик, ко мне в Бекетово, и свободен. Приоткрой окно, перекурим.

Редакционная «Волга», миновав последний городской светофор, выехала за пределы Тригорска. Уже рассвело, желто-оранжевый диск утреннего солнца, цепляясь за верхушки деревьев, поднимался над лесом. За стеклом промелькнули пост ГАИ, авторынок, резная деревянная ограда ресторана «Русская слобода». Журналист устало откинулся на спинку сиденья.

Деревенский дом Фальковского, рубленый сосновый пятистенок, приобретенный с десяток лет назад, стоял на окраине села. Сразу за домом начиналось прежде радовавшее взор бывшее совхозное поле. Весной — молодой зеленью всходов, летом — колеблющимися от малейшего ветерка, напевно шелестящими колосьями ржи. Сейчас поле заросло блеклыми желтоватыми сорняками высотой с человеческий рост, репейником и чертополохом, поверх которых, на границе с горизонтом виднелась зеленоватая кромка леса.

Проводив взглядом отъехавшую «Волгу», Анатолий огляделся вокруг. И, если раньше ему хотелось побыть одному, теперь чувство столь желанного одиночества притупилось, сменившись безразличием ко всему окружающему и, как следствие, полной апатией и подавленностью. Он прикрыл калитку, запер ворота. Меньше всего Фальковскому сейчас хотелось, чтобы кто-то из соседей, тех же дачников-тригорцев, зашел к нему.

Уже парило. Окрест, от задыхающейся в жаре земли, до верхушек яблонь, густо обсыпанных наливающимися соком плодами, и поверх них в высоту струился невидимый тяжкий зной. Раздевшись до трусов и сбросив обувь, Анатолий, вяло шевеля пальцами ног, сорвал травинку и, выбрав место в тени, в стороне от щербатого пня, на котором рубил дрова, упал на землю. «Еще часа два побуду один, и надо бы поспать», — мелькнула спасительная мысль. Хотелось пить, но и встать тоже не было сил. Он пересилил жажду и задремал.

Когда Фальковский проснулся, солнечный диск, обогнув печную трубу и конек крыши, ослепил его. Ноги и низ живота жгло от прямых солнечных лучей, голова и грудь находились в тени. Прямо над ним расстилался безбрежный голубой простор, где-то сбоку, на грани взора и неба, вздыбилась грозовая туча.

Внезапно окружающий мир померк. Все отдалилось, растворилось в пространстве, и перед ним возникло лицо Анны. Она улыбалась ему той лукавой, чуть хитроватой улыбкой, которую он так любил. Словно бы спрашивала: «Папка, ты еще не забыл, помнишь меня? Мне ведь скоро сдавать зачет по драматургии Чехова, так что позаботься, обеспечь литературой…»

Он тяжело покачал головой, упершись ступнями в землю, сдвинул тело в тень. Согревающее душу видение дочери пропало. Теперь перед глазами возникли кладбищенская ограда, разрытая могила, гроб из грубо обструганных досок, в нем труп расстрелянного маньяка. Только сейчас один на один с собой, слившись с горячей от зноя землей, он осознал, что убийцы Анны нет на свете.

«Как хорошо и справедливо, что президентский указ о моратории запоздал!» В мыслях несчастного отца нарастала, ширилась охватившая его и все вокруг мстительная и одновременно безмерно счастливая мелодия. Сквозь пот на лице, сдерживая слезы, он впервые за три года отчаянья и боли радостно рассмеялся. Широко раскинув руки, Анатолий обратил ладони к небу.

И ощущая чудодейственную энергию свыше, накатившую столь неожиданно, бодро вскочив, он подошел к поленнице с дровами. Под ее краем, в укромном месте, рука нащупала топор. Установив белый в крапинку березовый кряж на пень-наковальню, Фальковский с одного удара расколол его пополам. Едва он примерился для второго удара, снаружи за забором послышались шум мотора, чьи-то голоса. Анатолий узнал голос жены, басок Калистратова. Вонзив топор носком в пень, он пошел отворять калитку.

Солнце поднялось над оградой, когда Фальковский, стряхивая остатки сна, вышел на крыльцо. Ирина с младшей дочерью Машей, заночевавший у них Калистратов еще спали. Сняв ведро с гвоздя на кухне, прихватив на веранде второе, он пошел к колодцу.

Вернувшись во двор с полными ведрами, жадно напившись из того, где вода показалась более прозрачной, Анатолий обнажился, повесив трусы на ветвь доживающей свой век сухой яблони. Теперь предстояла любимая еще с армейской юности процедура. Прежде чем окатить себя с головы до пят холодной колодезной водой, он постелил на влажную от утренней росы траву пару старых газет. Ступив босиком на мятые страницы и подняв ведро над головой, разглядел внизу под ногами свое давнее интервью с прокурором области о состоянии преступности. После чего, дивясь совпадению содержания той статьи с событиями последних дней, глубоко вздохнув, обрушил на себя двойной ледяной водопад, поочередно из каждого ведра.

Завершив водную процедуру, вновь наполнив ведра водой из колодца, Фальковский прошел в дом, сунул мокрые газеты в печь. Не пропадать же добру, пригодятся к осени для растопки. После чего растерся до красноты жестким махровым полотенцем.

Анатолий припомнил, что прежний прокурор области Анисин, переведенный в Москву и знавший о трагедии в их семье, когда речь зашла об арестованном Милославском и его жертвах, заметил, что вскоре следствие будет закончено и он лично подпишет обвинительное заключение о применении к маньяку высшей меры.

«Надо бы позвонить, поблагодарить Глеба Викторовича, — подумал Фальковский. — Ведь подписанное им заключение поспособствовало справедливости наказания и приговору суда о высшей мере. Нам еще повезло, — мысли его вновь сдвинулись к указу о моратории. — А сколько по матушке России таких несчастных, как мы с Ирой, ждут праведного суда над нелюдями и убийцами вопреки этому, будь он неладен, мораторию? Теперь уж не дождутся…»

Фальковский сорвал показавшееся спелее других крупное яблоко, вонзил зубы в желтоватый бочок. Плод, однако, оказался недозрелым, терпко-кислым, он отбросил яблоко в сторону. Закурив, припомнил вчерашний вечер.

…Понимая, что Анатолию с Ириной не до застолья и разносолов, редактор все привез сам. Когда охлажденную «Кедровку» разлили по рюмкам и даже предпочитающая сухое вино Ирина не отказалась от крепкого спиртного, редактор произнес тост:

— Сегодня, Толик и Ира, мы выпьем и чокнемся за то, что Всевышний внял вашим мольбам, правосудие свершилось. Милославский расстрелян, его нет, он исчез, и сам находится в той земле, в которой похоронены его жертвы. И пусть в верхах, вплоть до президентских инстанций, знают, что сегодня Господь с нами. А «Кедровку» я взял не случайно. Согласитесь, есть нечто символическое, что после столь неправедного указа о моратории мы пьем эту, именно эту, черт побери, — президентскую водку!

После первой и второй стопок, выпитых за расстрел маньяка, не чокаясь, молча, помянули Анну. Ее рюмку, прикрытую кусочком черного хлеба, оставили на кухне…

Уже глубокой ночью, когда все уснули, Ирина, тоже немало выпившая в этот вечер, отдаваясь мужу, стиснувшему ее в объятиях, прошептала сквозь слезы:

— Знаешь, Толик, впервые за эти два года, как не стало Анечки, я вновь чувствую себя чуточку счастливой. И если у кого-то, иных народов существует жестокий обычай — смерть убийцам за кровь близких, мы с тобой, евреи, понимаем их и будем на их стороне.

Весть о расстреле Милославского и его тайном захоронении, обнародованная городской газетой, буквально взорвала вялый, разомлевший от жары Тригорск. Утром следующего дня в город нагрянули две бригады центрального телевидения, редакционные телефоны раскалывались от звонков. События нарастали, родные жертв, погибших от рук маньяка, даже из соседних городов — Ярославля, Костромы, Северной столицы Санкт-Петербурга, — требуя информации, не переставая звонили в тригорский централ.

К полудню студенты университета, где училась Анна Фальковская, совместно с союзом «Молодые юристы» и обществом «Мемориал» тысячной колонной, прорезав центр Тригорска, провели митинги протеста против моратория вначале у обладминистрации, затем перед зданием УИНа. Над бурлящей толпой молодежи возвышались разной величины и исполнения фотопортреты Анны и других жертв маньяка, самого Милославского, спешно изготовленные в черно-белом и цветном вариантах. И если облики девушек предстали во всей их нежной девичьей красе, то фото маньяка уродовали кровавые кляксы и перекрещивающиеся черные полосы. Вместе с портретами студенты несли многочисленные лозунги: «Нет — указу о моратории!», «Студенты Тригорска за смертную казнь для убийц», «Память о жертвах убийц и террористов жива: мы протестуем!», «Казнить, нельзя помиловать!», «Смерть террористу Дамзаеву», «Президент, Вы неправы» и т. п.

Фальковский уже третий день не появлялся в редакции. В четверг, после обеда, осунувшийся, с запавшими усталыми глазами, он вошел в свой кабинет. Рабочий стол журналиста был завален бумагами, поверх них возвышалась стопка листов с номерами телефонов, фамилиями тех, кому следовало позвонить. Равнодушно перебрав бумаги и закурив, Анатолий подошел к окну. Взгляд его остановился на подъехавшей «Волге», из которой стремительно вышел Калистратов.

За ту минуту, что редактор поднимался на четвертый этаж, Фальковский в пару затяжек докурил сигарету, раскрыл папку с каким-то документом. В то же мгновение на пороге возник озабоченный редактор.

— Ну, ты даешь, Анатолий! Нельзя же так пропадать, с утра тебя разыскиваю. Давай вниз, подробности в машине.

— Что за спешка, Илья? Я только начал разбираться с бумагами…

— Вниз, вниз, к машине. У нас не более пятнадцати минут.

И в «Волге», стремительно рванувшей от редакции, Калистратов сообщил, что они едут в областной УИН на спешно созванную пресс-конференцию для журналистов в связи с последними событиями в Тригорске.

Со времени выхода указа о моратории на смертную казнь прошло несколько дней. И все это время мировая пресса, телевидение почти единодушно, в хвалебных тонах, писали и говорили о гуманно-демократической инициативе России. Редкие возражения и противоположные комментарии западных агентств во внимание почти не принимались.

Размявшись на тренажерах и проплыв в бассейне свой утренний километр, президент позавтракал в примыкавшем к спортзалу буфете. Традиционное яйцо всмятку, творог и ломтик сулугуни он запил йогуртом, после чего по подземному переходу прошел в кинозал, расположенный неподалеку от его рабочего кабинета.

Поздоровавшись с помощником Снегиревым, Кедров взял ежедневную папку с бумагами.

— С чего начнем, Саша?

— По нашему запросу, Николай Борисович, поступила видеозапись демонстрации протеста из Тригорска. К ней приложен пресс-релиз с конференции в тамошнем УИНе.

— Если можно, покороче. — Президент опустился в кресло второго ряда. — Минут на десять, нечто вроде видеодайджеста, — улыбнувшись, попросил он.

На экране возникли улицы Тригорска, здание обладминистрации. Толпа митингующих у входа, отделенная от уходящей вверх длинной лестницы цепочкой бойцов ОМОНа со щитами. Было заметно, что съемка велась с нескольких точек, крупным планом на экране возникли первые ряды митингующих, напряженные лица губернатора, начальника УВД, прокурора области.

Президент вслух прочел тройку лозунгов: «Нет — указу о моратории!», «Казнить, нельзя помиловать!», «Президент России, Вы неправы».

— Все понятно, — прокомментировал он. — Народ и власть во все времена редко шагали в едином строю. — Он оторвался от экрана: — Что еще, Саша?

— Теперь на очереди телерепортаж с пресс-конференции в тригорском УИНе, — доложил Снегирев. — Позвольте, Николай Борисович, небольшую справку перед этим сюжетом.

Раскрыв папку с документами, помощник коротко изложил хронику последних тригорских событий: расстрел маньяка-убийцы с осечкой при исполнении приговора, потребовавшей второго выстрела, отмену высшей меры по отношению к террористу Дамзаеву ввиду моратория, наконец, резкую статью в «Вечернем Тригорске», осуждающую президентский указ.

Узнав, что автором статьи стал журналист, дочь которого двумя годами ранее погибла от рук расстрелянного серийного убийцы, президент не смог сдержать эмоций:

— Несчастного отца вполне можно понять. Что ему указ о моратории, европейский, да весь мировой гуманизм? Говоришь, он еврей? У этой нации свое, я бы сказал, трепетное отношение к погибшим. Взять хотя бы Эйхмана, которого израильская разведка разыскивала по всему миру. И, чтобы казнить нациста-убийцу, страна даже ввела на один день смертную казнь, уже следующим утром отменив ее.

Покидая кинозал после просмотра, президент отдал два распоряжения: террориста этапом срочно выслать на вологодский «Пятак», на имя Фальковского подготовить письмо с его личным соболезнованием.

Самолетами «Аэрофлота», пусть нечасто, Фальковскому доводилось летать. Порой по командировкам и совещаниям в разные концы страны, раз в несколько лет в Израиль. И поскольку его поездки на «землю обетованную» к могилам родителей и брату Иосифу сочетались с журналистским интересом, он записывал впечатления от них в свой рабочий дневник.

За несколько месяцев до этих событий, улетая в Израиль из осенней дождливой Москвы, Анатолий, подобно другим пассажирам, прошел в Домодедово тщательную проверку багажа. И вообще всего того, что на нем находилось, включая карманы, с осмотром даже того бренного, что скрывалось одеждой. Зато в Тель-Авивском аэропорту, к его удивлению, эта процедура заняла каких-нибудь пару минут, и вскоре он шагнул в душный израильский сентябрь.

Двумя неделями позже, при отлете из аэропорта имени Бен-Гуриона, процедура повторилась с точностью до наоборот. Израильская служба безопасности в лице двух неулыбчивых девушек в синей униформе без всяких церемоний вытряхнула его тщательно уложенные вещи на металлические столы. Фальковский тревожился о сувенирном арабском кинжале, подаренном приятелем. Но особый интерес у девушек вызвал не он, а целебная грязь Мертвого моря в полиэтиленовом пакете и советского производства электрочайник, с хищно изогнутой спиралью внутри. Оба этих предмета куда-то унесли для дополнительных исследований. Вся процедура растянулась на добрый час, пока, наконец, Анатолий не услышал короткое энергичное слово «беседер» («порядок» на иврите. — Авт.). А в том же Домодедове багаж выдали стремительно, без каких-либо серьезных проверок.

Уже потом, в автобусе, уходящем из Домодедова в Москву, Фальковский осмыслил происшедшее. Вероятно, спецслужбы двух стран, опасаясь терактов, спланировали свои действия, предупреждая любые ситуации в воздухе. И подумалось: вот так бы и всему мировому сообществу скоординировать столь же четко свои силы в борьбе с международным терроризмом.

Первыми из друзей, с кем Анатолий увиделся в Израиле, были его одноклассники по Черновцам Люсьен Шифрин и Валя Барский. Классный архитектор-проектировщик Люсьен уехал из Буковины около десяти лет назад, Валентин, врач-травматолог, здесь уже почти двадцать лет. Барский, как старожил, успешно работает, в общем — прижился. Шифрин, как в юности, улыбчив, оптимистичен, тоже не без дела. Позднее, в курортном Эйлате, он даже повел Фальковского к внушительному забору, где в случае госпожи удачи, возможно, со временем появится спроектированный им отель.

Возвращаясь из Эйлата, Анатолий с Люсьеном заехали в поистине райский уголок. В этой стране, впрочем, как и везде, можно встретить немало чудаков и одержимых людей. Таких, как бывший десантник Куши, создавший в пустыне Негев некий оазис, типа ковбойского ранчо. С зоопарком, рестораном и магазинами, где, как в Ноевом ковчеге, соседствуют козы, овцы, лошади и птицы с довольно добродушным тигром, ручным питоном и верблюдами. Отсюда до границы с Египтом около ста километров, Анатолию же вспомнились российские «101-е» во все стороны окрест столицы. Вот бы туда эту библейскую идиллию…

Уже в свой первый приезд Фальковский убедился, что Израиль — это военизированная страна, постоянно находящаяся в обороне. Повсюду много солдат, почти все вооружены, не исключая и девушек в армейской форме. Оружие молодые люди носят с собой везде — на улице, в автобусах, поездах, общественных местах, включая кинотеатры и бары. По пятницам солдат на субботний день, согласно еврейской традиции, отпускают домой. Естественно, тех, кто свободен от службы и караульных нарядов. В разговоре с ним парень из России прямо заявил, что одним из лучших автоматов в мире является «калашников», но им вооружены только десантные части. У него лично — бельгийский, в армии много и американских стволов.

Когда Анатолий находился в гостях у видного журналиста из Иерусалима Якова Сусланда (кстати, в свое время бывшего, как советский диссидент, узником Тригорского централа), за окном послышались душераздирающие сирены «Скорой». Они выбежали на балкон, с высоты хорошо было видно, как внизу, в километре от них, приостановлено движение на мосту. Сияет яркое израильское солнце, но на душе тревожно, звуки сирен не прекращаются, безусловно, что-то случилось.

Яков включает телевизор, на экране возникает место происшествия. На переднем плане большой автобус с разбитыми стеклами, из которого выносят раненых и укладывают на носилки. Час спустя становятся известны и подробности теракта. Молодой араб, вооруженный автоматом (не исключается, что нападавших было двое), дождавшись, пока автобус остановился у светофора, расстрелял по нему всю обойму. Едва он отбросил ненужный автомат, как его застрелил подоспевший израильский солдат. В итоге трое убиты, до двух десятков тяжело раненных и около двадцати пострадавших, среди которых много детей. Оказалось, в автобусе находились ребята, направлявшиеся в школу.

С утра следующего дня вместе с Яковом и его товарищем Александром Бенем Анатолий совершил необычную экскурсию по Иерусалиму. Минуя исторические и святые места, они поехали в районы, где совершались теракты. Вот перекресток, где накануне был расстрелян автобус. Сейчас там относительно спокойно, по обе стороны дороги стоят джипы с солдатами, на парапете моста каплями крови алеют свежие цветы.

— Это особенный перекресток, — комментирует Бень. — Вчера здесь произошел пятый по счету теракт, его называют кровавым. Взрывы автомашин, стрельба снайперов. Дело в том, что сверху, буквально над ним, нависают арабские поселения, откуда ведется огонь. Теперь поедем в микрорайон Гило, одно из опасных мест в Иерусалиме.

Машина петляет по узким улочкам, поднимается в гору. И вот уже перед ними Гило — несколько кварталов белоснежных, утопающих в зелени зданий. В отличие от других мест здесь тихо и безлюдно, почти не видно прохожих.

— В одном из этих домов, — продолжает Александр, — живет мой приятель. В его квартиру уже три раза залетали пули. К счастью, без последствий. Пять лет назад он купил ее за 250 тысяч долларов, сейчас за нее и 100 тысяч едва ли дадут. По этому району террористы ведут огонь из деревни Бет-Джалла, что на горе напротив. Там всегда жили дружившие с нами арабы-христиане. Боевики приходят туда, наскоро стреляют и скрываются, а мы вынуждены вводить в Бет-Джаллу войска. Так террористы, провоцируя ответные действия, хотят поссорить нас с христианским миром. Была даже нота папы римского на этот счет. Но пока, кроме силовых методов, иного выхода нет.

— Любопытна экономическая сторона теракта и ответных акций, — рассуждает Сусланд. — На уничтожение террориста средней руки мы тратим одну или пару ракет стоимостью в десятки тысяч долларов. А «палестинцам» для коварного убийства легендарного героя Израиля министра Рехавама Зееви (народ его называл Ганди) понадобилось всего три пули ценой в несколько шекелей.

— Что скрывать, — высказал свое мнение Анатолий. — Америка и Западный мир рассматривают нашу на Северном Кавказе и вашу борьбу с террором как неправое дело России и Израиля. Только атака исламистов на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, когда в подземный гараж они загнали грузовик со взрывчаткой, открыла глаза американскому народу и его политикам. Но и после этого они мыслят двойными стандартами: террор против США — это действительно настоящий террор, а направленный на русских и евреев в их странах, — это справедливая освободительная борьба арабов и всего мусульманского мира.

А потом они подъехали к Стене Плача, страстной каменной молитвой устремленной к небу. Ощущая под ногами жар мостовой, Анатолий положил ладони на холодные, как лед, тысячелетние камни. Только что в щель между ними вложены две записки о его сокровенных желаниях. На одной просьба о здоровье для всей их семьи, на другой — мольба о расстреле маньяка-убийцы Милославского. Вновь, в который раз, перед ним возникло видение дочери. Улыбчивое лицо, широко открытые глаза под милой каштановой челкой. Анна словно ободряла отца. Фальковский знал, что желание, мечта или просьба, обретя некую ауру и магическую силу в центре Вселенной, возможно, и сбудутся.

Ему вспомнилось мудрое латинское изречение «placeat diis’» — «если будет угодно богам». Без веры жить нельзя. «Люди верят Великим, но хотели бы иметь от них и какие-то гарантии», — подумалось Анатолию…

Следующим днем он улетал из Израиля. Накрапывал мелкий стеснительный дождик, первый за все минувшее лето. Ну, а о том, как его по-крупному досматривали в аэропорту имени Бен-Гуриона, Фальковский в своем дневнике уже написал.

Пока дежурный надзиратель возился с замком, отстегивая закрепленные нары, Дамзаев в прострации прислонился к противоположной стене. Пошел третий день, как из камеры увели Милославского. Теперь Дамзаев осознал, что им было относительно сносно вдвоем. За разговорами время текло быстрее, каждый прошедший день не казался бесконечно длинным.

Наконец надзиратель отомкнул замок, грубо сколоченные нары с грохотом упали вниз. Террорист в изнеможении свалился на жесткие доски, свернув вдвое, подложил под голову свалявшуюся подушку. «И куда делся Георгий? — бился в голове вопрос. — Если его подвели под вышку, то по поведению охраны я мог об этом догадаться… Хоть бы подсадили кого в камеру, — размечтался Дамзаев. — С любым можно ужиться, перекинуться парой слов, о чем-то поговорить перед сном…» Неизвестность угнетала его не меньше, чем ожидание расстрела.

Дамзаев вспомнил, как в горах, в пещере Чатырмакского ущелья, готовили террористов-смертников. Всего в их группе было четырнадцать человек. Они рассаживались на холодном земляном полу, со скрещенными по-мусульмански ногами, на расстоянии нескольких метров друг от друга. Напротив боевиков стояли на возвышении три барабана — малый, средний, большой. После молитвы во имя Аллаха начиналась сама тренировка.

Вначале медленно, ритмично начинал звучать маленький барабан. Через несколько минут к нему подключался средний, удары становились все громче и чаще. Барабанщики-ударники были мастерами своего дела, ходили слухи, что их за большие деньги специально арендовали у какого-то африканского племени. Когда ритм ударов превращался в сплошную какофонию, подобную грохоту водопада или сходу горной лавины, подключался диаметром в добрый метр большой барабан. Гул нарастал, голова и уши раскалывались от разрушительных децибелов, лицо краснело, глаза наливались кровью. И тут, где-то минут через сорок такой ударной обработки, мозг переставал воспринимать происходящее, сознание почти отключалось.

Тогда к каждому подходили специально отобранные бойцы. Следовал град ударов в разные, однако отнюдь не шокогенные части тела — в грудь, спину, конечности, дозированные, в меру осторожные, в голову. И происходило удивительное: сознание постепенно возвращалось, но боль почти не воспринималась. После такого «наркоза», этот чисто медицинский термин употреблял их руководитель, опытный врач-психиатр из Ливана Аджид Ихаб, им показывали документальную кинохронику из мировых архивов террористов. Взрывы на улицах, в зданиях, машинах, перемежаемые кровью, видами изувеченных обезображенных тел, криками жертв, сиренами «Скорой помощи» и полицейских автомобилей. Среди отобранного материала встречались кадры, известные всему миру.

И так — около трех часов. После обеда, краткого отдыха и физической подготовки, где, избивая друг друга, они отрабатывали рукопашные приемы нападения и защиты, ближе к вечеру барабанная тренировка с избиениями повторялась.

…Так, отключаясь от дум, под грохот барабанов в сознании, Дамзаев задремал. Спал он недолго, вскоре надзиратель разбудил его грубым толчком в грудь, заставив встать, замкнул на запястьях наручники. Вслед за этим на его глазах оказалась повязка из плотной материи, завязанная сзади тугим узлом.

— Вперед, и на выход! — раздалась властная команда.

«Неспроста в ночь повели. Но Аллах со мной…» — мелькнула мысль у Дамзаева, успевшего разглядеть в темном зарешеченном оконце желтоватый лунный серп и одинокие звезды.

Вскоре после прилета Фальковского из Израиля в университете, по инициативе руководства вуза и еврейской общины Тригорска, состоялась научная конференция, посвященная истории холокоста, — одной из самых страшных страниц Второй мировой войны.

Открывая конференцию, президент российского фонда «Холокост» Алла Гербер сказала:

— Слово «холокост» греческого происхождения и означает «всесожжение» (т. е. форму жертвоприношения в древности, при которой животное полностью сжигалось). Впервые этот термин был использован в 1963 году в статье об Освенциме, затем он быстро вошел в употребление в странах мира со значением «катастрофа еврейского народа». Так стали называть уничтожение нацистами порядка 6 миллионов евреев в годы войны. Считается, что 3 миллиона из них приходится на граждан союзных республик СССР, оккупированных немцами. Именно эта кровавая цифра — 6 миллионов, основанная на показаниях как самих подсудимых, так и их ссылках на Гитлера и Эйхмана, впервые приводится в приговоре над главными военными преступниками на Нюрнбергском процессе.

История вопроса такова, что, хотя на Западе термин «холокост» стал общеизвестным, в СССР, вплоть до перестройки, говорить о нем было не принято. И не случайно пронзительная поэма Евгения Евтушенко «Бабий Яр» вызвала негодование и в Кремле, и у антисемитов во всем мире.

В качестве одного из докладчиков выступил на конференции и Анатолий Фальковский. Журналист рассказал об удивительной судьбе своей тети, потерявшей в годы войны любимого мужа и спасшейся от смерти благодаря офицеру-румыну из вражеской армии. Затем, освещая итоги конференции, Фальковский написал о благородстве человека, спасшего еврейскую девушку. Его очерк под названием «Автобус на Бухарест» был опубликован в «Вечернем Тригорске» и центральной прессе.

«Среди фотографий нашего семейного альбома, относящихся еще к довоенной поре, была одна из самых дорогих, — начал свою статью Анатолий. — Снимок, размером чуть больше почтовой открытки, исполнен мастером-фотографом, он отлично сохранился, разве что пообтерся у уголков. Он и она, жених и невеста, элегантная пара в свадебных туалетах той поры. Девушка с белой вуалью поверх головы, в облегающем платье, подчеркивающем стройную фигуру, и жених в темном смокинге, светлой бабочке и лайковых перчатках просто неотразимы! Эти молодожены — мой дядя Суля и его жена Ида в 1940-м, за год до начала войны.

Любовь их оказалась яркой и романтичной. Родной брат моего отца встретил красавицу из Бухареста на морском курорте, привез ее к себе в Черновцы, с тех пор Суля и Ида не разлучались. Начало войны застало нашу семью врасплох. В провинциальных Черновцах среди евреев даже ходили слухи о весьма лояльном отношении к ним немцев. Дед Анатолия Иосиф и его старший сын Даниил решили остаться в городе, но мой папа и Суля, которым знакомый полковник-танкист рассказал об истинном положении дел и зверствах фашистов, отправились с семьями в Одессу. Переубедить деда и Даниила им не удалось, и больше мы их никогда не видели. Их поныне свято хранимые имена ушли в никуда, канули в вечность.

Неподалеку от Одессы шли жестокие бои, там пути отца и дяди с тетей Идой разошлись. Последним эшелоном, под бомбежками, наша семья вырвалась из приморского города на восток, на платформе с углем мы доехали до Урала. О судьбе Сули и Иды ничего не было известно, и лишь спустя полвека, уже после перестройки, отыскались ее следы в Израиле. Недавно я встретился со своей тетей и услышал фантастическую историю о судьбе еврейской девушки, которую в первые дни войны сам Господь спас от неминуемой гибели.

Когда Сулю призвали в армию, отправив под Одессу в составе подразделения морской пехоты, Ида последовала за ним: они с самого начала решили не расставаться ни при каких обстоятельствах. Командование пошло навстречу, красивую молодую пару решили не разлучать. Ида трудилась на кухне, ухаживала за ранеными. Часть отступала, под Херсоном выброшенный немецко-румынский десант отсек горстку бойцов, они оказались в окружении.

— Тогда я видела Сулю в последний раз, — рассказывала тетя. — Пленных разделили: мужчин согнали в одну сторону, женщин в другую. Потом охрана с автоматами отвела нас в ближайшее село. Прошло несколько дней. Женщин держали взаперти, в здании сельской школы. Раза два в день кормили, но, в общем, не обращали на нас внимания. Видно, у немцев были более важные дела. Ходили слухи, что молодых отправят в Германию, а евреев — в концентрационные лагеря.

Я не особенно откровенничала с другими. «Выдам себя за румынку, ведь мои родные действительно живут в Бухаресте, пусть проверяют». Были, однако, обстоятельства, которые могли разрушить мои наивные планы. Когда немцы пленили нас, то сразу же отобрали все личные вещи. А в дорожной сумке среди разных вещей находились завернутые в клеенку наши с Сулей паспорта.

Несколько дней нас не трогали, потом в школе стали появляться солдаты с документами. Обычно выкрикивали фамилию, и женщину уводили. Тех, у кого никаких бумаг не было, оставляли для выяснения личности. Я старалась выглядеть похуже: не умывалась, почти не причесывалась, выбрав укромный уголок в небольшом классе. Но уловки оказались тщетными, когда на пороге возник грузный румынский полицейский. Держа паспорт, он назвал фамилию, сделав акцент на моем имени.

Я вышла из класса с ощущением безысходности и страха. Доставив к железнодорожной станции, меня отвели в какой-то сарай. Близлежащие здания тоже были переполнены, женщин держали в изоляции от мужчин, даже от собственных детей. По слухам, вскоре ожидался эшелон на запад. Измученных, потерявших веру и мужество людей объединяло одно — все они были евреи. Когда во второй половине дня нас вывели на короткую прогулку, рядом со мной внезапно остановился молодой румынский офицер. Щегольски одетый высокий парень с погонами лейтенанта пристально взглянул на меня, задержав взгляд, прошел несколько метров рядом. Мне показалось знакомым его лицо. Голодная и отупевшая, все время находившаяся в полудреме, некоем потустороннем мире, я так и не смогла ничего вспомнить. Ни на двадцатиминутной прогулке, ни в битком набитом сарае.

Я очнулась позднее, когда кто-то выкрикнул мои имя и фамилию. Их произнесли даже несколько раз. Очнувшись в поту и страхе, услышала: «Ида Фальковская! Следуй за мной!» Пошла вслед за солдатом к выходу. Он свернул за угол сарая, повел меня безлюдным двором. Запомнились свалка да бетонная серая стена, протянувшаяся вдоль полуразрушенного завода.

Казалось, мы идем бесконечно долго. Наконец я увидела того молодого лейтенанта, столь пристально разглядывавшего меня на станции. Он сказал несколько слов провожатому. Солдат отошел в сторону, присев на поваленное дерево, закурил. И вдруг я узнала этого парня. Он учился со мной в одной бухарестской школе, окончив ее годом раньше. А жил неподалеку от нас, на соседней улице.

— Ида, — негромко произнес лейтенант, — похоже, ты узнала меня. У нас нет времени на школьные воспоминания. Сегодня ночью всех евреев вывезут в Польшу. Но до этого, буквально через час, пойдет автомашина с ранеными на Бухарест. Я сопровождаю их, поэтому и для тебя найдется место. Если в дороге случится проверка, запомни — ты румынка, моя двоюродная сестра, сестра офицера. Это уже отмечено в сопроводительных документах. А сейчас переоденься, приведи себя в порядок. На все не более пятнадцати минут…

Не помню всех деталей, я машинально проделала то, что он велел сделать. Умыла лицо и руки в расположенном рядом ручье, надела чужое летнее платье и, собрав спутанные грязные волосы в пучок, спрятала их под модной широкополой шляпой. Хотя первое лето войны выдалось очень жарким, меня то и дело трясло от страха, тело покрывалось холодным потом.

Михай (так звали моего спасителя) усадил меня на переднее сиденье, у окна. Дорога была ужасной. Раненные на Восточном фронте румынские солдаты, напившись (вина было вдоволь), ругались, орали патриотические и фривольные песни. Я никак не могла прийти в себя, когда один из них обратил внимание на мое хмурое лицо, постоянное молчание.

— Не знаешь румынского? — подозрительно спросил он.

— Как я могу не знать родного языка? — нашла в себе силы ответить я. — Просто укачивает, устала от жары…

— Такой красавице надо петь с нами! Подними боевой дух парней, защищающих родину от коммунистов. — Пришлось включиться в нетрезвый хор, славить «великую Румынию», немецких друзей. Сама не знаю, как смогла все выдержать и улыбаться, когда хотелось расплакаться от страха. На всю жизнь запомнила я эту поездку.

Границу, которой уже фактически не существовало, мы пересекли после полудня. Вскоре въехали в шумный оживленный Бухарест. С хорошо одетыми людьми на улицах, знакомыми магазинами, столиками кафе на тротуарах. Родной город произвел на меня странное впечатление, я словно оказалась на другой планете. Не верилось, что в каких-нибудь трехстах километрах отсюда идет война, гибнут люди, и где-то там, под Херсоном, остался мой муж. Возможно, Суля погиб в окружении. Остановив машину на знакомом с детства перекрестке, Михай высадил меня, обняв как сестру, приветливо помахал рукой. Минутой спустя автобус скрылся за поворотом. До сих пор у меня перед глазами — дребезжащая голубовато-серая машина, в которой я добралась до дома.

После войны я искала уже двух мужчин — Сулю и Михая, моего спасителя. Но поиски, запросы ни к чему не привели, оба сгорели в пламени войны. А в 51-м я уехала из Румынии в Израиль, тут вновь вышла замуж. Так и прошла жизнь.

Когда Ида закончила свой рассказ, в комнате воцарилось молчание. Тогда я достал фотографию, запечатлевшую Иду с моим дядей в предвоенном 40-м году. Тетя надела очки, какое-то время пристально рассматривала ее.

— Такой у меня нет, — со слезами на глазах произнесла она. — Помнится, была, конечно, но затерялась. Там, под Херсоном, в окружении.

Благородство и истинно мужская доблесть молодого румынского офицера, с риском для себя спасшего еврейскую девушку, заслуживают того, чтобы о них знали все. Да, были Бабий Яр, Освенцим и Бухенвальд. Но тем и живо человечество, что на земле во все времена были и будут такие, как Михай».

— Теперь историю Иды в Израиле знают многие, — закончил Анатолий. — Вернувшись домой, я написал о ней в материале, посвященном Дню Победы над фашизмом. Позже статью напечатали в двух израильских газетах и представили в Музее холокоста Яд Вашем, что в Иерусалиме.

Начало светать. Над ровной гладью серебрящейся в ранних солнечных лучах реки появилась розоватая полоса, когда по улицам Тригорска промчались три автомашины. Две легковые — передняя и задняя, были автомобилями сопровождения с бойцами СОБРа, между ними в зарешеченном автобусе для перевозки заключенных находился Дамзаев. Он лежал в наручниках на полу, кисть террориста соединялась стальной цепочкой с карабином на поясе охранника, тяжелый ботинок которого, упираясь в спину меж лопаток, прижимал лежащего к полу.

Маршрут машин должен был завершиться в тупике станции Тригорск-Товарная, где Дамзаева дожидался спецвагон для перевозки особо опасных преступников. Сделав изрядный крюк и миновав пустынный в это раннее утро центр города, автомашины прошли сквозь туннель под железнодорожными путями и по узкой Вокзальной улице начали спускаться вниз. Головной автомобиль, миновав перекресток, круто свернул к станции, когда внезапно шедший за ним автобус сотряс мощный взрыв. На десятки метров вокруг разлетелись части автозака, столб пламени охватил его переднюю часть.

…С момента взрыва автобуса прошло около часа. Место происшествия оцепили ротой спецназа, после чего специалисты по взрывотехнике и криминалистике начали разбирать то, что осталось от автозака. Тела трех погибших собровцев отправили в морг, водитель автобуса скончался от ран по дороге в больницу.

Располагавшийся в задней части салона чудом уцелевший Дамзаев, по сути, отделался легким испугом. Доктор Пирожков и вызванный к тюремному вагону невропатолог централа, диагностировав у террориста легкое сотрясение мозга и пару поверхностных ран головы, решили, что без вреда для здоровья его можно транспортировать по железной дороге.

Уже через пару часов зарешеченный вагон под усиленной охраной подцепили к середине грузового состава. Пришедшего в себя Дамзаева заставили поесть, растворив в щах сильнодействующее снотворное. В специально оборудованном под камеру купе он вскоре уснул, напротив расположились вооруженные охранники.

— Ну и денек. — Озабоченный Папуша вытер пот со лба скомканным носовым платком. Провожая взглядом проносившиеся мимо тяжелые цистерны, взглянул на стоящего рядом Лаврика. — Может, перекусим, Юрий Романович? — предложил он. — В централе и обсудим, что к чему.

— Не время, Федор Ильич, — односложно отрезал Лаврик. — Фактически произошел теракт, хоть и местного значения. Боевики хотели устранить своего же Дамзаева. И, похоже, неспроста. Отвезите меня в ФСБ, о происшедшем надо срочно информировать Москву. И подготовьте в электронном виде подробную информацию о взрыве, желательно с фотографиями криминалистов. Через пару часов я перезвоню и заеду за документами.

Едва Лаврик прошел в отведенный ему кабинет местного отделения ФСБ, как по спецсвязи его соединили с Москвой.

— Не напрасно мы тебя, Юрий Романович, заслали в этот Тригорск, — он узнал чуть с картавинкой голос генерала Корчагина. — Чем дальше в лес, тем больше дров. Ведь не случайно взорвали автобус с Дамзаевым, как считаешь?

— Вполне с вами солидарен, товарищ генерал, — согласился Лаврик. — Похоже, операция по его устранению была спланирована и продумана боевиками до деталей.

— Вот ею и займись, — распорядился Корчагин. — Наверняка за терактом по устранению своего же боевика что-то скрывается. И коль Дамзаев благодаря мораторию избежал высшей меры, его попросту решили убрать.

— Надо бы его по полной допросить, но теперь он уже в пути. С час прошло, как спецвагон на Вологду отправился.

— Его разработкой займутся на месте. А тебе надлежит собрать всю возможную информацию по Тригорску. По нашим агентурным данным, у тамошнего начальника централа рыльце в пушку. Открой электронную почту на свой пароль и ознакомься с нашей информацией.

И, учитывая, что Корчагин был осведомлен обо всех последних событиях в Тригорске, включая публикации в прессе и студенческую демонстрацию, Лаврик решился спросить генерала о возможности извещения родственников погибших относительно применения к Милославскому смертной казни.

— Шила, Юра, в мешке не утаишь, — ответствовал Корчагин, постоянно употреблявший в разговорах народные пословицы и поговорки. — Уже и президент в курсе происходящего. А посему распорядись, чтобы в централе составили краткий официальный текст о применении к Милославскому высшей меры. Ознакомься с ним, после твоей редакции пусть разошлют родным потерпевших на места. Не забудь упомянуть о соболезновании, думаю, это будет верным шагом в сложившейся ситуации.

В информации спецотдела ФСБ, полученной Лавриком под грифом «Совершенно секретно», сообщалось следующее: «На основании анализа мобильной связи и электронной почты между начальником централа полковником внутренней службы Папушей Федором Ильичом и жителем города Москвы Левитиным Виктором Семеновичем установлено, что в течение длительного времени руководитель режимного учреждения УИНа передавал указанному Левитину дневники и записи осужденных за тяжкие уголовные преступления. После их получения и соответствующей обработки Левитин В.С., член Союза писателей РФ, использовал записи осужденных как основу для своих литературных произведений, выходивших массовыми тиражами в России, странах СНГ и государствах дальнего зарубежья. Часть последних дневниковых записей с иллюстрациями, исполненными приговоренным к высшей мере серийным убийцей Георгием Милославским, была передана Левитину около двух недель назад. В настоящее время за ним ведется оперативное наблюдение, подготовлено постановление о возбуждении уголовного дела и его задержании.

Краткая справка: Левитин Виктор Семенович, родился в Санкт-Петербурге, после окончания Литературного института проживает в Москве по адресу: Четвертый Малоярославский переулок, д. 6, кв. 31. Автор ряда книг: «Откровения неизвестного», «Киллер по заказу», «Тюремные истории», «Город страха», «Дневник палача», «Тихая ночь», «В лунном сиянии» и др. По сюжетам двух его произведений сняты многосерийные художественные телефильмы «Город страха» и «Тюремные истории».

После ознакомления с данным сообщением подполковнику Лаврику Ю.Р. надлежит связаться с подполковником Тригорского следственного управления ФСБ Горским Алексеем Васильевичем, ведущим расследование по Папуше — Левитину, для получения необходимой информации. Впредь до этого никаких действий не предпринимать».

После разговора с Корчагиным, ознакомившись с электронным сообщением из Москвы, Лаврик позвонил Папуше. Мысленно он одобрил себя за сугубо служебные взаимоотношения с начальником централа. Ведь Папуша не раз предлагал ему весьма соблазнительные мероприятия: отужинать в ресторане, проветриться на природе, попариться в загородной русской баньке. И поскольку в отношении вымазанного в дерьме начальника централа следовало ждать дальнейших указаний их ведомства, Лаврик дружелюбно произнес:

— В сложившейся ситуации наше руководство, Федор Ильич, решило сообщить родным погибших об исполнении высшей меры по отношению к Милославскому. Поднимите его документы, приговор суда и поручите спецчасти составить краткие сообщения. Часика через два я подъеду, подправим и разошлем по адресам. Там ведь, кроме Тригорска и области, фигурируют Комарово под Санкт-Петербургом, Ярославль, Кострома.

— Резонно, Юрий Романович, — одобрил предложение Папуша. — Ваше ведомство как в воду глядело. Мне ведь Фальковский уже дважды звонил, настырный журналист настаивает на подобной бумаге.

— Вот и ладненько, удовлетворим его просьбу, — подыграл Лаврик. — Насколько мне известно, у маньяка насчитывается 16 жертв.

— Совершенно верно, девять у нас в Тригорске, остальные семь за пределами области. Адреса родных у нас есть, как отредактируем, отправим по спецсвязи на места. Все будет исполнено в лучшем виде, — заверил Папуша. — Сложная выдалась неделька, тяжелый сегодняшний день. Дамзаев на Вологду мчит, нам можно расслабиться, заслужили. Так как насчет баньки, Юрий Романович? Попаримся у меня на даче, заодно и смоем все грехи, — с надеждой сострил он.

В который раз, одобрив себя за бдительность, Лаврик произнес:

— Как заеду, подумаю над вашим предложением. Я не прощаюсь, готовьте бумаги. Извините, Федор Ильич, уже звонок — Москва на проводе.

После того, как грузовой состав со спецвагоном отошел от Тригорска, конвой собрался в переоборудованном под тюремную камеру просторном купе, где за решеткой в нескольких метрах от охраны спал накачанный снотворным Дамзаев. Пятеро спецназовцев, включая начальника конвоя капитана Васильева, собрались помянуть погибших товарищей.

На откидном столике поверх расстеленных газет появился сухой паек: несколько банок тушенки, вскрытых ножом-штыком, плавленые сырки, хлеб. К ним из личных запасов добавили огурцы, зеленый лук, домашнее сало. Появились две бутылки водки, купленные у железнодорожной охраны состава, одну сразу разлили по стаканам.

— Давайте, не чокаясь, помянем ребят, — Васильев поднял стакан. — Пусть земля им будет пухом.

Конвоиры дружно выпили, стали закусывать. После второй бутылки пошли разговоры.

— Вот ведь как бывает. — Веснушчатый блондин сержант Баринов с силой ударил кулаком по решетке. — Мы с Саньком планировали, как вернемся из Вологды, на рыбалку сходить, а послезавтра Саню в морге будут отпевать…

— Теперь какая уж рыбалка… Как доставим смертника, предлагаю сразу рвануть на самолет, может, на похороны поспеем. Что начальство скажет? — Прапорщик Вьюн вопросительно взглянул на капитана.

— Дороговато выйдет, но попробовать можно. — Васильев, стоя у открытой форточки, закурил. — Как доедем и сдадим гада, позвоню в управление, авось начальство уважит. Если откажут в финансах, попросим разницу по авиабилету из своих доплатить.

За разговорами убрали остатки еды, двое конвоиров, включая капитана, ушли в соседнее купе отдыхать.

За пыльными зарешеченными окнами вагона летела зеленая стена окрестных лесов, мелькали полустанки и небольшие деревеньки, подернутые сероватым маревом. В жарком воздухе поверх деревьев тускло светило солнце, пахло гарью от горящих торфяников. Разморенные едой и спиртным охранники дремали, бросая сквозь отяжелевшие веки взгляды на спящего Дамзаева.

Террорист лежал, свернувшись калачиком, подтянув ноги к животу, из полуоткрытого рта вырывался клокочущий храп. Дамзаеву, одурманенному снотворным, еще с юности хроническому наркоману, снился тревожный, как прерывистая автоматная очередь, возвращающий в прошлое сон. Время от времени сознание являлось к нему, тогда он в который раз вспоминал об осуществленном им теракте под Волгоградом. В глубине сознания гремел взрыв, голову сжимало стальным обручем.

…Он вновь увидел себя, входящего в переполненный людьми рейсовый автобус из поселка Степной под Волгоградом. Водитель, мельком взглянув на темной кожи потертый чемодан на колесах, задвинул его вглубь товарного отсека. Внешне спокойный Дамзаев сел на свое место в начале переполненного сверх меры салона «Неоплана». Несмотря на работающий кондиционер, было жарко и душно. Впереди плакал ребенок, которого пыталась успокоить пожилая женщина, вероятно, бабушка, заняв все заднее сиденье, громко переговаривались и смеялись трое парней с девушками, а у окна справа с двумя по-девчоночьи заплетенными косичками блондинка, обнажив тугую, в голубоватых прожилках грудь, кормила сладко причмокивающего голубоглазого малыша.

Через час пути, когда автобус сделал остановку в большом казачьем селе, Дамзаев вместе с другими вышел из салона. Закурив, он отошел в сторону, взглянул на расположенный на задах автостанции бревенчатый туалет. Зайдя в него, сел на стульчак, достал мобильник, сконструированный под пульт для взрыва с часовым механизмом. Глядя на часы, установил нужное время, через две минуты должен прогреметь взрыв. Выйдя наружу, он, как бы запаздывая, неспешно застегивая брюки, двинулся к «Неоплану», водитель которого уже недовольно сигналил ему. Метров за сорок до автобуса, как бы споткнувшись и падая на асфальт, Дамзаев нажал кнопку. Краем глаза увидел, как мощный взрыв буквально подбросил автобус вверх, столб пламени взметнулся над крышей, закрыв небо.

Поднявшись с содрогнувшейся земли, террорист отбросил мобильник и рванул к находившемуся за автостанцией рынку, надеясь раствориться в толпе. Путь отхода Дамзаев наметил заранее. Наверное, ему бы удалось скрыться, но сидевший у входа чистильщик обуви, безногий инвалид, потерявший на войне в Чечне левую ногу, углядел в бежавшем чернявом парне нечто такое, что заставило его выбросить на пути беглеца свой костыль, вновь опрокинувший Дамзаева на грязный раскаленный асфальт…

Войдя в кабинет Папуши, Лаврик увидел два ряда конвертов, белые прямоугольники которых выделялись на зеленом казенном сукне. Папуша перехватил его взгляд:

— Ровно шестнадцать, по числу жертв, Юрий Романович. — Начальник централа взял крайний конверт. — Тексты везде одинаковые, их электронная версия в компьютере. В этом конверте соболезнования родным первой из жертв. Ознакомьтесь, сочтете нужным — внесем ваши поправки.

— Что ж, почитаем, — сев за стол, Лаврик просмотрел текст. Ниже грифа централа было отпечатано:

«Сенчаговой Е. А. г. Тригорск, ул. Космонавтов, 14, кв. 76. Уважаемые Евгений Леонидович и Елена Аркадьевна! Руководство Тригорского централа извещает вас, что по решению Областного суда Милославский Г.Н., убийца вашей дочери Сенчаговой Зинаиды Евгеньевны, в соответствии со статьей 102 УК Российской Федерации — «умышленное убийство с особой жестокостью» — был приговорен к высшей мере наказания. На этой неделе приговор приведен в исполнение.

Сообщая об этом, руководство учреждения выражает семье, родным и близким Зинаиды Евгеньевны глубокое соболезнование в связи с трагической утратой дорогого вам человека. Начальник Тригорского централа, полковник внутренней службы Ф. Папуша».

— В основном приемлемо, — одобрил текст Лаврик. — В конце, перед вашей подписью, полагаю, не помешала бы приблизительно такая фраза: «Суд и правоохранительные органы считают, что казнь убийцы хоть в малой мере будет способствовать торжеству справедливости над силами зла и произвола».

— Согласен, можно дополнить. Кашу маслом не испортишь, — неудачно сострил Папуша.

— Как будете отправлять, Федор Ильич?

— Мы все продумали. Родным, что живут в Тригорске и области, развезем, используя наш транспорт. Таких писем набирается девять. Остальные семь конвертов с пометкой «срочно» доставит служба ФАПСИ, я обговорил вопрос с начальником ее управления.

Памятуя о распоряжении Лаврика, начальник централа передал ему папку с докладными лиц, дежуривших по тюрьме в день объявления моратория. Таковых набралось 18 человек, считая ответственного дежурного по тюрьме Благова, его заместителя капитана Быховского, весь состав караула с часовыми, исполнителя казни Пелипенко, врача Пирожкова, надзорсостав по камерам смертников и центральному блоку, наконец, лично его — Папушу. И поскольку Лаврик сам составил список лиц, от которых требовались докладные, Федор Ильич с грустным юмором подумал, что подполковник не включил сюда разве что дюжину сторожевых псов, охранявших в ту ночь зону по периметру тюрьмы.

Уложив докладные в дипломат, не отказавшись от предложенного Папушей чая, Лаврик попрощался и, сославшись на неотложные дела, покинул централ. Разумеется, он подметил, что хозяин был разочарован его кратким визитом, как минимум, рассчитывая на совместную парную в баньке. Но после информации родного ведомства о Папуше и Левитине мероприятия подобного рода принципиально исключались. И в машине, отъезжающей от централа, Лаврик в который раз одобрил себя за предусмотрительность и осторожность в их взаимоотношениях.

Вернувшись в управление ФСБ, Лаврик пообедал в здешней столовой, после чего зашел к Горскому, с которым предстояло заняться совместной разработкой начальника централа. И тут, едва он начал знакомиться со всем досье по Папуше — Левитину, вновь раздался звонок Корчагина.

— Тебе, Юрий Романович, надлежит незамедлительно выехать на вологодский «Пятак». Там завтра с утра по распоряжению Совбеза и нашего министра начинается экстренная разработка Дамзаева. Она поручена медикам и фармакологам особо секретной лаборатории ФСБ во главе с профессором Сельцовым.

— Когда вылетать, товарищ генерал?

— Полетишь с Тригорского аэродрома военным вертолетом до Москвы, оттуда вместе с Сельцовым прямиком до Вологды. И с Богом, Юра. Это задание особой государственной важности, думаю, справишься, не подведешь. На тебя возлагается ее оперативная часть: установление контактов, связей, людей, с которыми был связан Дамзаев.

Весьма раздосадованный отказом Лаврика от предложения совместно попариться, дабы установить взаимное доверие и контакты, начальник централа привычно расслабился, осушив полный стакан водки. Наедине с собой крепкие напитки он пил из любимого граненого стакана еще советских времен, вмещавшего до верхней риски, как выражался Федор Ильич, «наркомовские двести грамм». Закусив спиртное бородинским хлебом и салом с чесноком, Папуша достал из сейфа машинопись дневников Милославского, прилег на диван и, отключившись от забот и событий сегодняшнего дня, не забыв помянуть Лаврика недобрым словом, начал читать.

«…В жарком пыльном Тригорске, куда я вернулся из Питера, делать было просто нечего. Предки прямо с дачи уезжали на работу, уговаривали и меня ехать с ними, просили помочь по саду-огороду. Однако чувства полного безразличия и апатии целиком властвовали надо мной. Проснувшись часам к двенадцати, что-то без особого аппетита ел, читал без разбора газеты, смотрел телевизор. Иногда лазил в интернет, но информация сильно утомляла меня. Близких друзей ни в школе, ни в институте я так и не завел, поэтому пойти в кино или ночной клуб было не с кем. И денег тоже не было. От всей неопределенности, гнусного бытия и бездельничанья настроение резко менялось. К тревоге за содеянное в Питере стало примешиваться чувство раскаяния, особенно усиливающееся после просмотра какого-нибудь слезливого кинофильма или мелодрамы.

Я не находил себе места, словно зверь в клетке слоняясь по квартире. Чтобы снять напряжение, шел в магазин, что рядом с домом, купив что-то из еды, возвращался обратно. Потом ел, пробовал пить отцовскую водку, но алкоголь только усиливал чувство вины, после него меня изматывала сильнейшая головная боль.

Внезапно на меня накатывало нечто схожее с осуждением, отторжением самого себя. На глаза наворачивались слезы, я плакал по нескольку раз в день. Просыпался и по ночам, тут же накатывало ощущение вины. В темноте пробовал пить валерьянку, мамин корвалол, но лекарства не действовали, после них засыпал лишь к утру.

Так продолжалось довольно долго, теперь мысли о сексе, прежние фантазии перестали тревожить. Из меня словно выпустили воздух: был парень, сексуальный маньяк, как я сам себя называл, взглядом не пропускавший ни одной юбки, а тут женский пол разом исчез, перестал существовать. Не скрою, я даже радовался этому, сознавая свою вину. Неожиданно, проходя мимо Успенской церкви, что неподалеку от нас, и услышав перезвон колоколов, прошел внутрь, купил и поставил две свечи в память об убиенных под Комаровом Анастасии и Таисии. Это слово — убиенных — я произнес про себя, потом шепотом. Оно казалось менее мучительным, с оттенком библейской торжественности.

То зверское, агрессивное, что скрывалось во мне, затаилось лишь на время. Прошел месяц, другой, как неожиданно сексуальное возбуждение вновь охватило меня. Чувства апатии и бездействия как не бывало. Женщины, их ноги, колени, грудь вновь волновали меня. Так, переполненный воспоминаниями, я вновь оказался у столь знакомого с детства бассейна.

Со скамейки, на которой сиживал еще мальчишкой, сквозь густую листву старой липы я наблюдал за хорошо просматриваемым отсюда входом в бассейн. Мое внимание в основном сосредоточивалось на девушках, которые поодиночке, иногда вдвоем или целой компанией входили в здание. Среди других я уже наметил невысокую, с хорошей фигурой, стильно одетую брюнетку в джинсовом костюме. Ее и решил дождаться до окончания тренировки.

И тут неожиданно из раскрытой настежь стеклянной двери вышла Лайзане. Моя бывшая любовь, фактически учитель, введшая меня в мир секса, была одета в светлую прозрачную кофточку с большим декольте, лишь наполовину прикрывавшую ее прежде столь соблазнительную, теперь несколько увядшую грудь. От неожиданности я отодвинулся к краю скамьи, пряча лицо за широким стволом липы.

Анни, не заметив меня, подошла к темно-синей, отнюдь не новой иномарке, открыв заднюю дверь, бросила на сиденье спортивную сумку. Однако машина не тронулась с места. Лайзане закурила, опершись на капот, докурив сигарету, скрылась в салоне. Я хотел уйти, но что-то удержало меня. Через полчаса к машине подошел лысоватый блондин. Обменявшись с Анни несколькими фразами, он сел рядом, машина тронулась с места.

Это видение первой учительницы по сексу сильно возбудило меня, буквально завело. Искурив подряд несколько сигарет, я с нетерпением дождался, когда из бассейна вышла та самая брюнетка, и пошел за ней.

Дальнейшее запомнилось мне не совсем отчетливо. Девушка села в автобус пригородного маршрута, я последовал за ней. Она долго разговаривала по мобильному телефону, прислушавшись, я расслышал пару фраз: «Нет, только не сегодня… С меня довольно… И потом, послезавтра соревнования…»

Сойдя на остановке «Поселок Сосновка», девушка перешла дорогу и, свернув на тропинку, быстрыми шагами, едва не бегом устремилась к видневшимся вдали домам. Кроме нас, никто из автобуса не вышел, что в значительной степени облегчало мои действия. В несколько рывков догнав незнакомку, я набросился на нее сзади, подножкой свалил на землю. Вначале сильно сдавил шею, чтобы отключить сознание, начал срывать одежду. И тут последовал резкий удар коленом в пах, нестерпимая боль буквально парализовала меня. На какое-то время я оказался полностью отключенным. Очнувшись, никого не увидел вокруг, лишь рядом валялся блеснувший в траве мобильник. Сунув его в карман, я устремился к лесу. Долго приходил в себя, потом дошел до станции и в целях безопасности вернулся в Тригорск электричкой…»

«Странно, — подумал Папуша, — ведь за Милославским, если исходить из приговора и обвинительного заключения, числилось два неудачных нападения на женщин. Выходит, это третье, о нем он умолчал, и оно, на удивление, прошло мимо расследования всей прокурорской бригады. Хотя тому есть причина, — несмотря на выпитое, логично рассудил начальник централа. — Получается, эта спортивная девица просто не заявила о нападении маньяка в милицию. Вот эпизод и выпал из поля зрения следаков».

После того как Папуша узнал о доселе неизвестном случае, связанном с Милославским, он испытал определенное чувство гордости, нечто схожее с собственной викторией. Раскрыв дневник насильника, Федор Ильич допил оставшуюся водку и вызвал Нинель. Заперев дверь на ключ, он рассказал ей о своем открытии, вдохновенно зачитал взволновавшие его строки Милославского, после чего на кураже начал прямо в кабинете раздевать секретаршу.

После того как вертолет с Лавриком и сидевшим рядом профессором Сельцовым, набрав высоту, ушел в свободный полет и, преодолев облачность, нависшую над землей, вырвался к солнцу, профессор протянул подполковнику пластиковую папку.

— Завтра нам предстоит нелегкий денек, — щурясь от ярких лучей, глядя в иллюминатор, сказал Сельцов. — Начнем с допроса Дамзаева, здесь собран дайджест об использовании психотропных препаратов спецслужбами Запада. Если интересно, можете ознакомиться, Юрий Романович.

— Любопытно, Дмитрий Сергеевич, — отозвался Лаврик. — Сейчас это куда полезнее, чем узнать в «Спорт-экспрессе» о вчерашнем поражении «Спартака» или размышлять о разного рода пустяках, когда так и тянет в сон.

Он раскрыл папку и начал читать: «Проект МК-ULTRA — кодовое название секретной программы американского ЦРУ, имевшей целью поиск и изучение средств манипулирования сознанием для вербовки агентов или извлечения сведений на допросах, с помощью использования психотропных веществ, оказывающих воздействие на сознание человека.

По имеющимся сведениям, программа существовала с начала 1950-х годов, продолжалась и позже. ЦРУ намеренно уничтожило ключевые файлы программы MK-ULTRA, что значительно затруднило расследование ее деятельности Конгрессом США в 1975 году. Затем в монреальском Allan Memorial Institute психиатр Дональд Камерон проводил эксперименты, применяя различные средства (вещества нервно-паралитического действия, ЛСД и психотропные препараты), электросудорожную терапию, разряд которой превышал терапевтический в 30–40 раз.

Участникам экспериментов непрерывно, в течение нескольких месяцев вводили химические средства или погружали их электрическими разрядами в коматозное состояние, при этом заставляя прослушивать записанные на магнитофонную ленту и многократно воспроизводимые звуки или простые повторяющиеся команды. Эксперименты обычно проводились на людях, обратившихся в Allan Memorial Institute с незначительными проблемами, такими как неврозы, тревоги или депрессия.

Масштаб MK-ULTRA можно оценить из того факта, что бюджет программы в 1953 году составлял 6 % общего бюджета ЦРУ, при этом средств контроля расходов не предусматривалось. Масштаб исследований и экспериментов также может быть оценен из тех фактов, что в них принимало участие 44 учебных и исследовательских учреждения: университеты и колледжи, 15 научно-исследовательских, химических и фармацевтических компаний, 12 госпиталей и клиник и 3 тюремных заведения.

— Выходит, профессор, мы на «Пятаке» после медикаментозного допроса Дамзаева в чем-то приблизимся к американцам. — Лаврик оторвался от чтения документа. — Понятно, что синтезированный вами препарат строго засекречен.

— Разница все-таки есть, — задумчиво пояснил Сельцов. — Они получали нужную информацию, тайно экспериментируя на людях, которые не были об этом осведомлены. Мы же использовали наш препарат после опытов на животных, и в редких случаях с особой осторожностью на добровольцах, частично молодых ученых-энтузиастах из своей же лаборатории.

— Конечно, Дамзаева, отправившего на тот свет десятки людей, можно тоже отнести к животным. Ведь террористы куда опаснее парочки львов или стаи хищников, допустим, тех же вологодских волков, к которым мы летим, — не без юмора рассудил Лаврик, возвращая Сельцову папку с фармакологическим досье.

Спустя полчаса после приземления вертолета, когда на сторожевом катере полусонного, еще не до конца пришедшего в себя Дамзаева доставили на вологодский «Пятак», из Москвы в адрес начальника тюрьмы для пожизненно осужденных под грифом «совершенно секретно» поступил факс. Впрочем, на «Пятаке» к этому привыкли, так как любое сообщение, как приходящее, так и исходящее, шло под подобной аббревиатурой. И по аналогии с еженедельником «Совершенно секретно», пользовавшимся здесь, благодаря названию, особой популярностью, такую корреспонденцию кто-то из местных остряков окрестил «еженедельником».

Начальник «Пятака» полковник Ярошенко, и без того озабоченный свалившимся столь неожиданно мораторием, вызвал начальника по режиму Андрея Рябко.

— Пришел «еженедельник» из столицы, ознакомься, Андрей, — коротко сказал он, положив перед «кумом» столичный факс. После грифа о секретности шел следующий текст: «Террориста Дамзаева по прибытии поместить в отдельное помещение, максимально исключив контакты с заключенными и надзорсоставом. Одновременно сообщаем, что к Вам прибывает медицинская спецкомиссия в составе шести человек для оперативной работы с террористом. Обеспечьте размещение, создание необходимых условий для ее работы в медчасти вверенного Вам учреждения».

— Одним смертником больше, одним меньше, какая разница, Игнат Ефимович? — философски заметил Рябко. — Подходящую камеру подыщем.

— Теперь с этим г……ым мораторием мы будем всегда в плюсе. Разом пойдут этапы пожизненных, куда при нашей-то тесноте всех селить? И это надо бы верхам учесть, ведь такое заселение будет без всяких надбавок к окладу за вредность. В общем, кончилась для нас относительно спокойная жизнь. Однако, Андрей, распорядись об отдельном «люксе» для Дамзаева. Шутка ли, целая медкомиссия едет по его душу. Во главе ее лица из ФСБ, наверняка и профессоров от медицины навезут.

В камере-одиночке, куда определили Дамзаева, его, покормив жидким супом и перловой кашей, отправили спать, отомкнув закрепленные к стене нары.

Террорист проснулся поздно, за полдень. Чувствовал себя сносно, головная боль прошла. Сказалось воздействие сильного снотворного, которое ему подмешали в пищу. Дамзаев сел, опустив ноги на влажный цементный пол. Поскольку колония находилась на острове, сырость стала постоянным спутником ее стен, вода снаружи годами пропитывала метровой толщины известняк.

Несмотря на солнечный день, камера была погружена в полумрак. Сквозь зарешеченное оконце виднелся клочок голубого неба. Дамзаев прислушался: полная тишина. Ощутив сильную жажду, прошелся по камере. Так и не найдя воды, решил помолиться Аллаху.

Обратив взор к голубому просвету под потолком, террорист опустился на колени. Но привычные, знакомые с детства слова молитвы отдалялись от него, не шли в голову. В сознании калейдоскопом возникал сапог омоновца, прижавший его к полу, пламя взрыва, полыхающий автобус. «Это мой второй автобус, — подумал он. — Ведь тот, под Волгоградом, взорвал я сам. Там и заряд был больше, и пламя выше. А теперь свои же хотели убить. Но почему? Меня же неверные и так приговорили к казни.

От долгой неподвижной позы у него онемела спина, судорогой свело ноги. Привыкший к боли, Дамзаев слегка расслабился, упрямо и фанатично, словно продираясь сквозь непроходимый колючий терновник, вспоминал слова молитвы.

— Встать! — Резкая команда надзирателя, сопровождаемая толчком в спину, вернула террориста к действительности. В наручниках его повели по тюремному коридору. Поднимаясь вверх с охранниками, он миновал три лестничных пролета, пока они не оказались перед белой дверью с табличкой «Медчасть».

Здесь Дамзаева уложили на коричневую дерматиновую кушетку, сняли наручники. Он попросил воды, ему не отказали. Выпил две кружки тепловатой жидкости, показавшейся ему слаще домашнего вина, к которому привык с детства.

Медсестра долго прокалывала его шприцем, пытаясь ввести раствор в спавшуюся от наркотиков узловатую вену. Когда ей это удалось, выбросив использованный шприц в стоявшее под кушеткой ведро, она приложила к его лицу пропитанную резко пахнущей жидкостью салфетку.

— Глубоко дышать! — раздалась команда. Прямо над собой Дамзаев увидел высокого, показавшегося ему гигантом врача в голубом халате с марлевой маской на лице. — Глубже дышать! — повторил врач.

Террорист старательно и послушно, словно напуганный ребенок, сделал несколько глубоких вдохов. Краем глаза он увидел слева от себя столик с каким-то прибором.

— Вот так и дыши, — удовлетворенно произнес доктор. — Можно подключать аппаратуру.

На голову лежащего террориста надели пластиковый шлем с прорезями для носа и рта, закрепив его эластичными шнурками на шее.

— Подключаем датчики, — Дамзаев услышал голос врача. — Минутная проверка.

Одновременно с этим на него навалилась неодолимая, словно идущая откуда-то снизу, от шеи к подбородку и глазам, сонливость. Веки его отяжелели, глаза закрылись…

Погруженный в сон Дамзаев, казалось, крепко спал. Однако методика, разработанная профессором Дмитрием Сельцовым в медицинской лаборатории ФСБ, была рассчитана на определенные фазы сна человека. Поначалу внутривенное введение синтетического препарата под кодовым названием «Форсаж-2» отключало мозговую подкорку. Затем следовало вдыхание смешанных растворов хлороформа и хлорэтила. Последняя смесь, сданная в утиль современной анестезиологией, прежде использовавшаяся для отключения болевой чувствительности при операциях, по исследованиям Сельцова, оказалась весьма эффективной после внутривенного введения седативного (успокаивающего. — Авт.) препарата. При подобном комбинированном воздействии человек превращался в послушного зомби, готового для оперативной разработки.

Такой пациент, если исходить из выводов закрытой докторской диссертации профессора, находясь на грани бодрствования и сна, мог отвечать где-то в течение получаса на задаваемые вопросы. После этого перевозбужденный мозг полностью отключался, как отключается электроприбор, если выдернуть штепсель из розетки, и испытуемый погружался в долгий, нередко суточный сон.

— Он готов. У вас не более 20–25 минут. Начинаем? — Сельцов, взглянув на стоящего рядом Лаврика, нажал кнопку на пульте прибора. И тотчас светящаяся на экране энцефалографа прямая зеленоватая линия сменилась скачкообразной амплитудой.

— Ариф Дамзаев, ты слышишь меня? — Лаврик задал первый вопрос.

— Да, хорошо слышу.

— Зачем ты взорвал автобус с людьми? Ведь они не сделали тебе ничего дурного.

— На то была воля Аллаха.

— От кого и где ты получил такой приказ?

— Человек, передавший мне взрывчатку, спустился с гор. Я не знаю его, на моем месте мог быть любой из нашего отряда.

— Где находится отряд?

— За горным хребтом, где-то на границе с Грузией, в глубоком Чатырмакском ущелье.

— Если бы тебя не задержали, как бы вернулся в отряд?

— За мной бы пришли.

— Ты знаешь, что тебя должны расстрелять за взрыв автобуса с людьми?

— Да, знаю, на то воля Аллаха.

— Позавчера тебя хотели взорвать твои же товарищи. Но Аллах оказался сильнее их и спас твою жизнь.

Сельцов, следящий за показаниями энцефалографа и других приборов, поднял руку с пятью разведенными пальцами, а в подтверждение — лист бумаги с надписью «остается пять-семь минут!».

— Если ты скажешь нечто важное, мы сохраним тебе жизнь.

— Я русским и неверным не верю. И за жизнь не держусь.

— Ты что-то скрываешь. Говори, и мы отпустим домой твою сестру, сохраним тебе жизнь. Я жду, говори, — Лаврик в волнении вытер вспотевший лоб.

— Мои товарищи по группе сейчас далеко, где-то в США и Израиле. Они должны отравить там большие города.

— Какие?

— Точно не знаю. Они на месте получат окончательное задание.

— Чем должны отравить? Как?

— Цианистым калием, через городской водопровод. У них достаточно этого порошка.

Внезапно прибор замигал. Зажглась красная лампочка, через пару секунд она погасла. Зеленая амплитуда стала медленнее, ее зигзаги опускались ниже, стремясь к прямой. Взволнованный Сельцов поднял руку с двумя пальцами, дав понять, что остается около двух минут.

— Как зовут твоих напарников? Имена, фамилии, клички?

— Один парень из моего же села. Мы жили по соседству, через два дома. Имени не помню… Высокий, повыше меня… Шрам на виске… Когда-то я его к Ашхед приревновал, камнем ударил… Другой студент, азер или араб, с ним я в лагере познакомился…

Речь Дамзаева стала нечленораздельной, голова качнулась вбок. Секунду спустя зеленоватая кривая сменилась на светящемся экране прямой линией, из стоящего рядом звукозаписывающего аппарата на стол легла стенограмма допроса.

— Все, сеанс окончен, — Сельцов, щелкнув тумблером, выключил прибор. — Теперь он проспит долго, возможно, часов двенадцать, а то и целые сутки. Предлагаю, Юрий Романович, чуток передохнуть, выпить по чашечке кофе.

— Принимается, я весь в напряжении, — Вспотевший Лаврик снял белый халат. — Что и говорить, Дмитрий Сергеевич, информацию он выдал наиважнейшую. Ваши прибор и препарат — чудо фармакологии, на расшифровку стенограммы допроса уйдет немного времени, и сразу связываемся с Москвой.

Президент Коллинз в первый выходной августа решил полностью отойти от государственных дел. Еще вчера вечером его личный «Боинг» приземлился в аэропорту Берлингтона, города в штате Вермонт на северо-востоке США. После ужина с губернатором штата Джорджем Палмером в его резиденции, разговора о пограничных, таможенных и рыболовных проблемах с соседней Канадой они обсудили планы на завтрашний день.

— И никакой политики, Джордж, — напомнил Коллинз вечером. — Утром бассейн, легкий завтрак. Потом полчаса на церковь, почтим память твоего предшественника Кеннета Брауна, большого друга моего отца, и играем в гольф до обеда.

— Реванш за твое поражение в Вегасе?

— Как получится. Конечно, мечтаю тебя обыграть… Но главное — игра, целебный воздух Вермонта и корт. Он ведь едва ли не лучший в США?

— Спасибо за комплимент. Выходит, играем до обеда.

— Стоит ли загадывать? Пусть все идет, как идет, и по воле Всевышнего.

Воскресный день выдался отличным. Лучи утреннего солнца, поднявшись над сосновым бором, легли на поле для гольфа, высветив идеально подстриженный изумрудный газон. С началом игры превосходно выспавшийся президент ощутил прилив спортивного азарта, предвкушая столь желанный реванш. Чтобы не мешали звонки, он отключил мобильные телефоны, целиком сосредоточившись на игре.

Прошло около двух часов. В легкой голубой тенниске, такого же цвета шортах и зеленоватой в тон траве бейсболке Коллинз не чувствовал усталости. Он прошел пятнадцать лунок из восемнадцати, уверенно идя к реваншу. Что и говорить, сказались тренировки двух последних недель, когда редким днем он не брал в руки клюшку. Его соперник Джордж Палмер, остановившийся уже на седьмой лунке, безнадежно отстал. Но внешне казался невозмутимым, ничем не выражая своей досады.

— Давай жми, Билли, как газонокосилка! Ведь наш Вермонт в зеленых горах — место для тебя счастливое, — губернатор сыпал комплиментами при каждом удачном ударе Коллинза. — Бьюсь об заклад, ты играешь так здорово, чтобы попасть на вечерний бейсбол.

— А то! И еще вопрос, сумеете ли вы выиграть у «Медведей» из Канзаса. Хотя бейсболом я сыт по горло, — заразительно рассмеялся Коллинз, выбрав клюшку с чуть укороченным крюком для очередного удара.

Тут надо заметить, что еще до начала игры оба партнера в качестве приза за победу предложили свои прямо противоположные варианты. И если Палмер склонялся к вечернему бейсболу, когда местные «Рыцари Вермонта» должны были сразиться с канзасскими «Медведями», то Коллинза, прибывшего в гости без супруги, вдали от очаровательных глаз ревнивой зеленоглазой Джейн потянуло на клубничку в закрытый для обычных посетителей элитный ночной клуб «Изумрудная лагуна». Там еще до своего президентства ему дважды доводилось бывать.

Клюшка молнией сверкнула в руках Коллинза. С высоты, значительно превышающей два метра, он нанес сильный удар. Мяч по эффектной дуге ушел в небо и, пролетев добрых сорок метров, приземлился на самом краю поля. Довольный Коллинз, опустив руки, с гордой улыбкой еще следил за его полетом, когда перед ним возник Ларни Хилл, черноволосый гигант из личной охраны.

— Шеф, на связи президент России Ник Кедров. Просит о срочном, неотложном разговоре.

— Давай, Лар, — Коллинз взял мобильник, одновременно включив встроенный в него диктофон.

— Хэлло, Билл, — начал Кедров, — уже с полчаса, как разыскиваю тебя.

— Я в Вермонте у Палмера, тамошнего губернатора. Решил в выходные отвлечься от всего, сейчас играю с ним в гольф. Матч принципиальный, думаю взять реванш за прошлогоднее поражение.

— Хочу пожелать тебе победы, но беспокою из-за дела государственной важности.

— Гольф подождет, слушаю внимательно.

— Итак, о деле. Сегодня утром мои ребята из службы безопасности допросили некоего Арифа Дамзаева, террориста, пару лет назад взорвавшего автобус с людьми. За ним свыше двух десятков жертв, несколько десятков раненых.

— У нас он пошел бы по высшей мере. Электрический стул, расстрел или яд в вену — меню на выбор.

— Российский суд тоже приговорил его к смертной казни. Но недавний мораторий на нее сохранил ему жизнь. На последнем допросе он рассказал следующее…

— Вот видишь, Ник, — перебил собеседника Коллинз, — иногда промедление в такого рода делах бывает полезно.

— Ты прав. Так считают и наши европейские оппоненты. Итак, на допросе Дамзаев заявил, что его товарищи по группе готовят два теракта — у вас в США и в Израиле. Они планируют отравить цианистым калием воду в больших городах через местные водопроводы.

— Только этого нам не хватало! — Коллинз переложил трубку в разом вспотевшую руку.

— Мы предприняли свои меры, — продолжил Кедров. — Сейчас на родине Дамзаева, это в горах Кавказа, допросят его родных, соседей. Один из предполагаемых исполнителей этого дьявольского плана, похоже, из его же села. Он сейчас у вас в США или в Израиле. Как установим его личность, немедленно сообщим.

— Да, в такого рода делах нам надо держаться вместе. Сейчас срочно свяжусь с президентом Израиля, или сделаешь это сам?

— Лучше, Билл, позвони ты. У него к Америке больше доверия. Предупреди, расскажи Вейцману, что к чему. И будем на связи. Возможно, к вечеру что-то прояснится, и поступят новые данные.

Передав стенограмму показаний террориста Дамзаева в Москву, Лаврик решил отдохнуть и поплавать в скрытой от посторонних глаз охраняемой бухте озера Новое, расположенной рядом с тюрьмой. Снимая в прохладной воде накопившуюся усталость, он переходил с кроля на баттерфляй, после минутного отдыха повторял все сначала. Плавал Лаврик отменно, по-спортивному. Еще в училище он выступал на соревнованиях за сборную ФСБ, к окончанию учебы выполнил норматив мастера спорта. Но служба требовала его без остатка, о большом спорте и успехах в плавании пришлось забыть.

Проплавав с полчаса, выйдя на пустынный каменистый берег, Лаврик с наслаждением растерся жестким махровым полотенцем. И тут, едва он ступил на шаткие деревянные мостки, ведущие в гостиницу, зазвонил его мобильный телефон.

— Значит, так, Юрий Романович, — он узнал голос генерала Корчагина. — С Дамзаевым, достоверностью его показаний и связями мы начнем разбираться здесь, на месте. Тебе же с ним, профессором Сельцовым и его командой надлежит вылететь в США. Как у нас принято говорить — прямо сейчас. Это распоряжение президента. Американцы выражают благодарность за сведения об отравлении и просят отправить Дамзаева в их лабораторию для последующих допросов. Готов подключиться и Израиль.

— Служу России…

— И неплохо, Юра, служишь. — Голос генерала потеплел, он продолжил разговор: — Теперь, после столь важного допроса Дамзаева, мы планируем поскорей добраться до его родины, аула Лачкау, и установить данные по названному им напарнику. Того неизвестного, который наверняка с сообщниками собирается отравить города в Америке и Израиле. Его внешность, имя и фамилию, связи. Горский туда уже вылетел, ему предстоит просеять все, как у нас принято говорить, сквозь мельчайшее сито. И учти, хотя Дамзаев говорил о США и Израиле, не исключены теракты у нас в России.

— Приступаю к исполнению, товарищ генерал.

— Ваш с Сельцовым рейс следует прямиком от Вологды до США, дальний военный бомбардировщик на местном аэродроме уже под парами. Дамзаеву в нем выделен отдельный, под усиленной охраной отсек. Отдохнете и поужинаете в полете, все-таки предстоит бросок через океан, до Америки часов пятнадцать-семнадцать лету. И держи, Юра, со мной постоянную связь, можешь звонить в любое время суток. О делах такого рода нам, чекистам, думать и беседовать следует, как в постели с любимой девушкой. Делу время, а на сон час, — шутливо закончил разговор Корчагин.

Когда, очнувшись от допроса и медикаментозного сна, Дамзаев открыл глаза, в палату вошли Сельцов и Лаврик. По разработкам профессора, сейчас Дамзаеву требовался отдых, чтобы мозговые структуры, подвергшиеся ударному воздействию сильнодействующих препаратов, вернулись к обычному функциональному состоянию. Но оба они понимали, что времени на полноценное восстановление Дамзаева у них нет. К тому же ход операции просили ускорить самые высокие лица трех государств — президенты России, США и Израиля.

Только что закончился прошедший в режиме прямой связи разговор между Сельцовым и его зарубежными коллегами из США и Израиля. Профессор знал, что учеными двух стран в их лабораториях тоже ведутся секретные разработки допросов, подобные тем, которым подвергся Дамзаев.

— Тут самый крутой детектор лжи отдыхает, — растолковал он Лаврику. — Если рассуждать упрощенно, мы спускаемся от коры больших полушарий мозга в подземелье человеческой психики — подкорку. Она, при соответствующем воздействии на нее, способна на сверхусилия, когда в дремлющей памяти пациента, подобно лучу мощного прожектора, освещаются самые глубинные участки мозга. Это отдаленно схоже с психологическими фокусами Мессинга, воспроизводимыми как тет-а-тет, так и при большом скоплении народа. И, что любопытно, израильтяне вот уже несколько лет ничего не публикуют о своих исследованиях, держат их в тайне, хотя, пожалуй, могли бы произвести подлинную революцию в психофармакологии.

— Думаю, профессор, им все-таки придется, пусть и частично, но раскрыть свои разработки и основательно потрясти Дамзаева, — предположил Лаврик. — Ведь на кону судьба мира, и спецслужбы всех трех стран заинтересованы в успехе операции.

Светало, солнце медленно поднималось из-за гор. В его лучах два пестро-зеленых вертолета «Черная акула», миновав поросший лесом горный хребет и глубокое ущелье, зависли над дальним аулом Лачкау.

Пилот головного вертолета взглянул на сидящего рядом подполковника ФСБ Горского.

— Мы на месте, идем на посадку?

Горский потер рукавом куртки запотевшее стекло.

— Ничего не видно, солнце слепит. Надо бы убедиться, что уже прибыл отряд наземного обеспечения.

— Тут они. — Пилот в темных очках взглянул вниз. — Шесть бронетранспортеров стоят по периметру, на двух российские флаги. Село в кольце, муха не пролетит.

— Что ж, с Богом. — Горский снял шлем, обернулся назад. — Приготовить оружие. Все в бронежилетах?

За его спиной на откидных креслах расположились бойцы десанта. Курение в салоне запрещалось, многие перекатывали во рту жевательную резинку.

— Готовность первая, — доложил квадратного вида крепыш, командир десанта. — Надеть каски, оружие на боевой взвод.

Колеса головного вертолета коснулись влажной от утренней росы травы, из двух люков на зеленую поляну друг за другом выпрыгивали в камуфляжной форме вооруженные бойцы. Следом приземлился и второй вертолет. Учитывая важность задания, в помощь и для совместных действий с Горским сюда был откомандирован начальник военной контрразведки Южного округа Муслим Магомедов.

Одетый в штатское — кожаную куртку, серые, хорошего сукна брюки, заправленные в черные сапоги мягкой кожи, Магомедов, невысокого роста кавказец с пышными усами над верхней губой, был схож скорее с местным учителем или бизнесменом, чем с представителем секретного силового ведомства.

Перекурив и обменявшись несколькими фразами со встретившим их старостой аула Саидом Сирхаевым, Магомедов и Горский на бронетранспортере поехали по узкой петляющей улочке вдоль зажатого меж гор селения. Сирхаев остановил машину метров через триста, в середине аула.

За двухметровой потрескавшейся кирпичной оградой виднелась красная черепичная крыша. Металлические ворота оказались закрытыми, со двора послышался злобный собачий лай.

— Убери пса, Заира, и принимай гостей, — крикнул Сирхаев. — Есть к тебе дело, надолго не задержим.

— Вот уж кого не ждала, так тебя, Саид, — послышался за воротами женский голос. — Больная я, но, коль пришел, да не один, придется принять. Погодите, собаку привяжу.

Калитку отворила моложавая женщина с густыми, без намека на седину, темными волосами, одетая в цветной, с пестрым рисунком халат. На вид ей можно было дать не больше пятидесяти, правая рука сжимала крупные янтарные четки.

Сирхаев, Горский и Магомедов вслед за хозяйкой прошли на летнюю веранду, бойцы охраны расположились во дворе.

— У людей к тебе дело, Заира, — начал Сирхаев. — Ты ведь здесь с дочерью живешь?

— Зейнаб сейчас в Грозном, в педучилище поступать надумала. И то дело, училась она хорошо, не век же ей коз да овец пасти.

— Это хорошо, уважаемая Заира, — дружелюбно вступил в разговор Магомедов. — Если надо, поможем. Предоставим дочке общежитие, стипендию дадим.

— Ничего не надо, пусть сама поступает. А не поступит, дома работа найдется. На все воля Аллаха.

— Твое право, госпожа, — Магомедов встал, пройдясь по веранде, сменил тон. — Не скажешь, Заира, где сейчас находится твой сын Ариф и его приятель Джавад?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Третий год пошел, как сын из дома ушел. Россия велика, наверное, где-то гастарбайтером подрабатывает. Денег не шлет, мог бы подумать о матери с сестрой. А что до Джавада, спросите у его бабушки, старухи Фатимы. Она от нас через два дома живет.

— Что ж, не хочешь говорить — твое право. Тогда мы сами попробуем узнать, что к чему.

Магомедов с Горским спустились во двор, Заире велели оставаться на веранде под присмотром одного из бойцов. Сирхаева, сославшегося на неотложные дела по полевым работам, отпустили восвояси. Все-таки он местный, староста аула, тут свой человек…

— Заира ничего не скажет, — уверенно произнес Магомедов. — Она сейчас как кремень, у нас на Кавказе все женщины такие. Остается, Алексей Васильевич, одно. Произвести тщательный, до мелочей, обыск, опросить местное население. Если повезет, на кого-нибудь выйдем, что-нибудь да найдем.

Узнав о возможном отравлении пока неизвестного города в США, президент страны прервал столь удачно начатый матч по гольфу. Вскоре его вертолет приземлился на поле для игры, а двумя часами спустя Коллинз вошел в свой кабинет в Белом доме.

Переодевшись в темный деловой костюм, он выпил на ходу чашку кофе со сливками и прошел в малый зал заседаний, куда непосредственно с борта вертолета были вызваны все силовые министры и помощник президента по национальной безопасности Гарри Грейс.

— Господа, нет, друзья, — голос Коллинза сорвался, усилием воли он взял себя в руки. — Америка в опасности, большой опасности, трагедия может произойти в любую минуту. Пару часов назад поступило сообщение от русского президента Кедрова. По оперативным данным Москвы, почти одновременно у нас и в Израиле готовится отравление водоснабжения двух больших городов.

— И каких городов? — Грейс, встав с кресла, подошел к большой, три на два метра, карте США, занимавшей почти треть стены справа от президента.

— Если бы я знал. Садись пока на место, Гарри, — задумчиво произнес Коллинз. — Знание географии нашей страны делает тебе честь, но стране это пока ничего не дает, — с грустью пошутил он. — Кедров сообщил, что эти сведения получены ими от террориста, приговоренного к смертной казни. Его допрашивали в медлаборатории ФСБ в состоянии гипнотического сна или под наркозом, вот он и проговорился. Но конкретные данные о городах, исполнителях им неизвестны.

— Я знаю, у русских существует такая секретная лаборатория, мои ребята уже докладывали о ней, — перебил Коллинза заместитель министра обороны Фолк. — Есть и у нас нечто подобное в Неваде. Фармакология и использование психотропных препаратов во всем мире развивается по восходящей, у медиков в ходу особые разработки, воздействующие на мозг.

— После сообщения Кедрова я с борта вертолета связался с президентом Израиля Вейцманом. Он кадровый военный, из бывших боевых пилотов. По его приказу поднята вся служба МОССАДа. Они тоже в тревоге, но круг их поисков куда у́же, чем у нас.

— Это понятно: пресная вода для израильтян подается лишь из озера Кинерет, находящегося в центре страны, — блеснул осведомленностью Грейс. — И организовать охрану Кинерета по его акватории — вполне осуществимая задача.

— Так-то оно так, — согласился Коллинз. — Но США не Израиль, и большинство наших штатов превосходят по площади территорию этой страны. Друзья, соотечественники, — голос президента дрогнул, — Америка в смертельной опасности. Мы уже в состоянии войны, и новейшее стратегическое оружие не в состоянии нам помочь. Кстати, распорядись, Гарри, об отмене послезавтрашнего космического старта с мыса Канаверал, пока на неопределенное время…

После эмоционального сообщения президента присутствующие поочередно высказали свои соображения. Мнения оказались самыми разными: от усиления охраны городов страны с использованием всех возможных агентурных связей и привлечения натренированных на химпрепараты собак до наблюдений из космоса и установления контактов с лидерами мусульманского мира.

И все же наиболее перспективное предложение поступило от того же Грейса.

— Билл, учитывая всю серьезность ситуации, — он пренебрег этикетом, назвав президента по имени, — я бы попросил вас позвонить Кедрову с просьбой о передаче нам этого террориста. Не исключено, что наши медики в Неваде с использованием своих препаратов вынудят его высказаться более конкретно, чем это удалось сделать русским. Надо связаться и с Израилем, там евреи тоже держат нос по ветру. Известно, что год назад два их химика из Хайфского техниона получили Нобелевскую премию за разработку новых, активирующих деятельность мозга фармпрепаратов при болезни Паркинсона. Не исключено, что эти видные ученые еще и работают на оборону своей страны.

Опрос нескольких десятков жителей Лачкау мало что прояснил. Весть о том, что ищут Арифа и Джавада, мгновенно разнеслась по аулу, большинство селян были немногословны, что, в общем, характерно для людей отдаленных горных селений. И если о Дамзаеве определенная информация имелась, то в целом внешность террориста Джавада сводилась к следующему: выше среднего роста, худощав, черняв, с короткой, «под ежик», стрижкой. Иногда отращивает небольшую бородку, из броских примет следует отметить татуировку на правом плече с изображением полумесяца, и шрам на виске, скрытый прической, о котором упомянул на допросе Дамзаев.

В доме бабушки Джавада, воспитывающей внука с юных лет после смерти родителей, среди фотографий на стенах, нескольких семейных альбомов, которые велись еще со времен СССР, обнаружить его изображения так и не удалось. На некоторых страницах альбомов фото отсутствовали, это позволяло предположить, что именно здесь могли быть снимки внука Фатимы.

Все же дотошный Магомедов догадался заглянуть в местную школу, где на одном из стендов обнаружилась фотография, запечатлевшая Джавада среди выпускников 10-го класса. Парень сидел крайним справа в первом ряду вместе с учителями. Изображение оказалось довольно четким, что с поправкой на возраст (сейчас потенциальному террористу было около 26–28 лет) могло стать определенной вехой в его возможной идентификации.

Фотографию сняли со стенда, поместив в целлофановый пакет. Там же в отдельной упаковке находились изъятые в доме Фатимы несколько использованных одноразовых шприцев и курительный деревянный мундштук с заметными щербинками от чьих-то передних зубов.

— При наличии подозреваемого эти вещдоки, после исследований криминалистов и биологов, могут стать звеньями в идентификации конкретного лица, — коротко резюмировал результаты поездки Горский.

— Хоть что-то, но обнаружить удалось. Следовательно, нашу поездку можно считать в чем-то и успешной, — согласился Магомедов. — Кстати, Алексей Васильевич, я успел переговорить с одним надежным парнем. Он местный, строго засекречен и поработает в нужном направлении. Так что будем на связи. Не исключено, что от него могут поступить и другие важные данные по Джаваду.

Едва вертолет, сделав круг над Лачкау, набрал высоту и, миновав поросшие лесами горы, взял курс на Махачкалу, Горский задремал. Он знал, что сегодня ему предстоит срочно вылететь в Москву, но не ведал, что Лаврик уже летит через океан в Америку.

Воскресный день августа выдался в Израиле весьма жарким. Уже с утра на пляж городка Кирьят Бер устремились отдыхающие. Пока это были в основном пенсионеры да туристы, приехавшие к родным гости из разных стран, в основном республик бывшего Союза. Местная молодежь, как и везде в мире, еще спала, не желая покидать притягательное царство Морфея.

На небе ни облачка, чуть зеленоватая гладь озера Кинерет, сквозь которую виднелось ровное песчаное дно, казалась идеально спокойной. У прибрежного кафе с ностальгическим названием «Новый Гамбринус» остановился двухэтажный «Мерседес». Послышалась русская речь. Около пятидесяти туристов из Одессы разделились на две неравные группы: большинство устремилось на пляж к морю, часть приезжих направилась к кафе с маняще родным названием. Благо рядом со стеклянной вращающейся дверью находился впечатляющий рекламный щит с изображением респектабельного господина в белом фраке и с алой гвоздикой в петлице. Ниже его модных узконосых штиблет шла призывная надпись: «Соотечественникам из России, стран СНГ и, конечно, Одессы на все гарантированная 15 %-ная скидка! Дамам и господам, рожденным в Одессе, скидка до 20 % и бесплатный горячий шоколад».

В этот утренний час в кафе находилось немного посетителей. Два пожилых еврея пили кофе со сливками, рядом за столом трое мужчин с пивными кружками разговаривали на иврите. Вошедшие туристы расположились на свободной половине кафе, где за крайним у окна столиком одиноко сидел араб. Перед ним на сероватом мраморе стоял бокал с кока-колой, рядом лежали зажигалка и пачка «Мальборо».

Дина Блан, актриса Одесского театра музыкальной комедии, приехавшая в гости к сестре, чувствовала себя, как никогда, раскованной и свободной. Остались позади недавний развод с мужем, тяжелый театральный сезон с гастролями по Украине. Еще вчера она толкалась на Привозе, а сегодня ее ждут роскошный пляж, озеро Кинерет и вполне заслуженный отдых. Перекрасившись из брюнетки в сексапильную блондинку (grand mercy Иосифу Шмулевичу, парикмахеру салона на Дерибасовской), она оставалась женщиной, которая везде на виду, и не столь важно, что Дине пошел уже пятьдесят первый год …

Пока Дина наслаждалась горячим шоколадом со сливками, за столик к арабу подошел высокий, средних лет мужчина в легкой зеленой тенниске, шортах и с сотовым телефоном в руке. Приглядевшись, Дина узнала его. Да ведь это Давид Алаев, приехавший в Одессу из Баку, когда-то работавший в их театре электриком-осветителем!

— Давид, Давидик! — радостно воскликнула женщина, направляясь к столику у окна.

— Не имею чести, похоже, вы, мадам, обознались, — на иврите ответил вошедший.

Услышав незнакомый язык, Дина растерялась. Однако продолжила:

— Но… Разве ты не помнишь наш театр музкомедии, самый прикольный в Одессе? — Она присела на свободный стул. — Софиты и прожектора, которыми ты управлял, меня на репетициях, почти всегда в темных очках, прячущую глаза от яркого света? И, что скрывать, ты, Давид, даже пытался ухаживать за мной, не счесть сколько раз угощал кофе по-турецки из термоса, который постоянно носил с собой. Потом ты уехал в Америку, и вот я встречаю тебя в Израиле…

— Повторяю, мадам, вы меня с кем-то путаете, — вновь на иврите ответил мужчина. — Пойдем, Эльвар, — кивнул он сидящему рядом мужчине, выкладывая на столик несколько шекелей.

Проводив их взглядом, Дина вернулась к своему столику, машинально допила остывший шоколад.

— Что ж, раз этот жлоб Давид не желает признаваться, что он из Одессы-мамы, пусть катится в ж…у!

В сердцах, с профессиональным артистизмом высказав это пожелание, Дина, подхватив пляжную сумку, направилась к выходу. За стеклянной дверью ее остановил невысокий парень в ермолке, шпилькой прикрепленной к волосам.

— Бетахон, израильская служба безопасности. Следуйте за мной, мадам, придется задать вам несколько вопросов.

Прилетев в Москву и передав изъятые в Лачкау вещественные доказательства в криминалистическую лабораторию ФСБ, Горский доехал до ведомственной гостиницы, где ему был забронирован отдельный номер. Переодевшись в спортивный костюм, он разложил вещи и, прихватив полотенце, прошел в спортзал при отеле, где, размявшись на тренажерах, стал на груше отрабатывать приемы рукопашного боя. Появившийся дежурный офицер прервал Горского в момент, когда, вращаясь на одной ноге, тот наносил удары воображаемому противнику.

— Вам только что дважды звонил из Махачкалы начальник военной контрразведки Магомедов. Срочно просил связаться с ним.

Пройдя в отдел спецсвязи при гостинице, подполковник набрал номер Магомедова.

— Здравствуй, дорогой, — узнал Горский знакомый с картавинкой голос. — Разыскиваю тебя, звонил в Тригорск, а ты оказался в Москве.

— Начал заниматься связями нашего с тобой Джавада. Школьная фотография с ним у криминалистов, шприцы отдал на исследование биологам. Мундштук со щербинкой пока отдыхает. Дальнейшие подробности обсудим при встрече, сам понимаешь, поле деятельности террористов — едва ли не вся планета. США, Франция, Турция, Израиль, наша матушка Россия. Что-нибудь слышно о сестре Дамзаева?

— Мои ребята начали ее розыск еще с тех пор, как боевики взорвали автобус с террористом. Она действительно поступила в Грозненское педучилище, экзамены сдала почти на все пятерки. Потом прописалась в общежитии, пожила там несколько месяцев, сдала в июне сессию за первый курс и пропала. Мы осмотрели чемодан, который находился под кроватью в ее комнате. Там ничего существенного: поношенные майки и трусики, какая-то косметика, древний ветхий Коран и мобильник без батареек.

— Предполагаешь, где она?

— Задай, Алексей Васильевич, вопрос полегче. Эта Зейнаб словно сквозь землю провалилась. Я уже и в Лачкау вновь на вертолете слетал. Заира, мать, наверное, помнишь ее, молчит. Где-нибудь работает или у моря загорает, а где, не знаю, говорит.

— Надо бы все-таки, Муслим, ее разыскать, — в раздумье произнес Горский. — Неспроста она из Грозного испарилась. Продолжай поиски, опроси девчат из ее группы. А мобильник переправь в Москву. Здесь связисты поработают с ним, пробьют по базе данных. Коль повезет, возможно, и установят его подлинный номер.

На следующий день после того, как Горский передал мобильник, доставленный Магомедовым, в управление связи ФСБ, его замначальника занес телефон в кабинет подполковника. Вместе с ним на отдельном листе был напечатан номер мобильника, номера звонков вызванных с него абонентов.

— Мобильник уже устаревшей конструкции, из дешевых Nokia, стоимостью не свыше одной — полутора тысяч рублей, — пояснил связист. — С помощью специалистов, где он был зарегистрирован, удалось установить его номер, входящие и исходящие звонки.

— Спасибо, Лев Михайлович, — поблагодарил связиста Горский, положив перед собой список. — А нельзя ли по этим номерам узнать их владельцев, населенные пункты, где они находятся? Желательно без предварительных звонков, чтобы не спугнуть тех, с кем связана эта девица.

— И такое возможно, подключу своих ребят. Кстати, не забудь, Алексей Васильевич, все сим-карты к мобильным выдают по предъявлении паспорта.

— Это по закону, а если за наличные? Для тех, кому эта дама звонила, закон не писан. И учти, что дело по владелице мобильного не только на контроле у Корчагина, но и повыше его, — подполковник поднял глаза вверх.

Час спустя Горский просмотрел новый список, составленный связистами. Мобильным Зейнаб пользовалась редко, за полгода сделав немногим более двадцати звонков. Он составил список городов: местных по Грозному — восемь, Москва — четыре звонка, Махачкала — два, по одному — Тула и Новосибирск, три звонка домой — матери и, что его насторожило, — три разговора с Тригорском. Он предположил, что, вероятно, это связано с нахождением брата Зейнаб в местном централе.

Еще Горский подметил, что последний звонок Зейнаб в Тригорск пришелся как раз на тот день, когда Дамзаева попытались устранить свои же боевики. К счастью, безуспешно. И то, что Дамзаев остался в живых, спасло жизни тысячам людей. Но, поди знай, что международные контакты Дамзаева окажутся весьма глобальными, тогда как его связи по России пока представлялись загадкой для российских спецслужб. Поэтому именно из соображений безопасности нужно срочно найти его сестру, эту скрывшуюся неведомо куда Зейнаб.

Правда, США уже располагают информацией о том, что Дамзаев имел отношение к теракту во Всемирном торговом центре в 1993 году. Следовательно, американцы будут настаивать на его предании их суду. И не исключено, что его расстрел из-за недостающего патрона, который не удалось совершить в Тригорске, состоится в далекой стране за океаном.

Когда служба разведки Израиля узнала о готовящемся отравлении воды в стране, в окрестностях озера Кинерет были предприняты беспрецедентные меры безопасности. И не без оснований: озеро и впадающая в него река Иордан являются единственными источниками пресной воды в Израиле.

«Кинерет, ты оазис, посланный нам Богом…» — поется в известной израильской песне, о значении озера для страны сложено множество легенд.

В энциклопедии Израиля о Кинерете сказано следующее: «Почти в центре страны находится озеро Кинерет, которое часто называют Галилейским морем. Побережье озера считается одним из самых низких участков суши на Земле — около 200 метров ниже уровня моря. Вода в озеро поступает в основном из реки Иордан, но стекает зимой и с окружающих гор. Длина Иордана около 250 километров, протянувшись с севера на юг, он впадает в Кинерет.

Озеро Кинерет — основной источник пресной воды в Израиле, река Иордан многократно упоминается в Библии. Согласно Ветхому Завету, еврейский народ прошел чудом меж расступившихся вод Иордана, завершив тем сорокалетнее скитание евреев по пустыне. Позднее в его водах, как следует из Евангелия, принял крещение Иисус Христос. Вокруг озера много пляжей, отелей, санаториев, берега его очень живописны.

На севере озера в Кинерет погружена труба всеизраильского водопровода, по которому пресная вода поступает в густонаселенные центральную и безводную южную части Израиля, в том числе и в пустыню Негев. Всеизраильский водопровод состоит из сложной системы, строящейся десятилетиями: насосных станций, резервуаров, каналов, труб и туннелей, общая длина его около 130 километров. Еще в шестидесятых годах шла так называемая война за воду между Сирией и Израилем, когда были сделаны не менее трех попыток отвести воды Иордана из Израиля. Но в ходе шестидневной войны 1967 года, после присоединения Голанских высот, угроза отвода вод Иордана исчезла. Тем не менее позднее боевики Египта, Сирии и Иордании пытались в ходе сложных диверсий как взорвать, так и отравить воды водопровода».

Получив информацию о возможной диверсии с попыткой отравления всеизраильского водопровода, насосные станции которого располагались на берегах Кинерета, начальник израильской службой безопасности генерал-лейтенант Авидан Шави ввел в действие план «Спасение» и на армейском вертолете вылетел в район Иордана.

Согласно плану, под наблюдение было взято все, что находилось в окрестностях Кинерета и вдоль течения Иордана. Одновременно сотни агентов службы безопасности МОССАДа буквально растворились среди отдыхающих в гостиницах, на пляжах, в кафе и ресторанах, прочих, как людных, так и скрытых от глаз местах. Обзор и патрулирование акватории осуществлялись и с использованием вертолетов.

В ходе такого наблюдения видеокамеры зафиксировали эмоциональный диалог Дины в кафе «Новый Гамбринус» с неким неизвестным, которого женщина назвала Давидом, репатриантом из Одессы.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов, мадам, — сказал Дине средних лет бритоголовый мужчина с аккуратно подстриженными темными бакенбардами. — Вы утверждаете, что действительно знаете Давида из Одессы, который, однако, отказался от знакомства с вами.

— Конечно, этот жлоб не кто иной, как Давид! — эмоционально воскликнула Дина. — Неужели, господин, не знаю вашего имени-отчества, вы можете думать, что я ошиблась? Ведь я отработала с ним в нашем музтеатре несколько лет, не раз сидела за одним столом, где-то с год он даже безуспешно кадрил меня, когда я уже была замужем.

— Разделяю ваше возмущение, мадам. Тогда почему же в столь романтичных условиях, как здесь, он не возобновил свои ухаживания, напротив, утверждает, что незнаком с вами?

— А вот этого я не знаю. Хотя можно предположить, что где-то неподалеку, как говорят в Одессе, за соседним углом, его ждет местная дамочка или, хуже того, — законная жена. Возможно, он просто не хочет светиться.

— Такая версия не исключена, но вряд ли достоверна. — Бритоголовый выключил диктофон. — Мы проследили за ним и тем арабом, с которым они уехали. Женщин рядом с ними не было.

— Нет так нет. Как у нас говорят: если суп оказался пересоленным, его все-таки лучше вылить, чем съесть, — Дина взглянула на часы. — Через двадцать минут наш автобус отправляется в гостиницу, а я так и не окунулась в манящие воды Кинерета.

— Не тревожьтесь, служба безопасности Израиля компенсирует свою назойливость. — С вежливой улыбкой собеседник протянул Дине пару стодолларовых купюр. — Поплавайте в бассейне отеля, сделайте массаж, вечером развлекитесь, сходите в ресторан. Сейчас вам остается лишь подписать протокол нашей беседы, и, разумеется, о ней никому ни слова.

Когда шасси военного бомбардировщика, совершившего дальний беспосадочный перелет из Вологды в США, коснулось посадочной полосы аэродрома в штате Невада, к самолету подъехали длинный темно-синий «Форд» с тонированными стеклами и армейские машины сопровождения. Дамзаева в наручниках посадили в задний отсек со стальной решеткой, профессора Сельцова и Лаврика препроводили в салон «Форда», и автомобили, набирая скорость, выехали на многополосное освещенное шоссе. По обе стороны дороги мелькали казарменные строения, сероватые ангары, вышки с прожекторами. На тридцатом километре автомашины свернули на узкую асфальтированную дорогу и вскоре оказались у цели.

За двумя контрольно-пропускными пунктами, обнесенная высоким металлическим забором, находилась особо секретная лаборатория ФБР. Казалось, все здесь создано для спокойной научной работы. Средь устремленных в небо корабельных сосен, аккуратно подстриженных лужаек, между которыми располагались корпуса лаборатории, находились жилые дома — коттеджи, административные здания, промелькнул голубой овал озера, несколько спортивных площадок.

— Городок в лесу чем-то напоминает наши Дубну и Обнинск, — задумчиво произнес Сельцов. — Великолепная природа, чистый воздух…

— Больше похоже на санаторий, чем на спрятанную от всего мира научную лабораторию, — поддержал профессора Лаврик.

Уже через полчаса после краткого знакомства трое ученых России, США и Израиля расположились за темного дерева круглым столом в кабинете начальника лаборатории Джозефа Роджерса. На столе бутылки с кока-колой, минеральная вода, чашечки с дымящимся кофе. Родом из чешских послевоенных эмигрантов, Роджерс, худощавый, средних лет лысеющий брюнет, сняв массивные роговые очки, расстегнул ворот рубашки, ослабил галстук.

— Надо браться за дело, коллеги. Времени у нас в обрез, счет пошел на часы, — произнес он на английском. — Вы у себя, — он взглянул на русского, — добились главного, цели террористов нам ясны. Но если в Израиле место диверсии подсказала география страны, то мы в полном неведении. И наши сотрудники готовы приступить к дальнейшей разработке террориста.

— Позвольте мне. — Лауреат Нобелевской премии за достижения в фармакологии, израильтянин Яков Шехтер, рыжеватый, с припухшими веками на усталом лице, склонный к полноте мужчина раскрыл лежащую перед ним папку. — Не столь давно мы закончили опытные испытания нового препарата. Назвали его условно RASPO, то есть «раскрепощенный поиск». Его внутривенное введение, подобно сильнодействующему антидепрессанту, на фоне гипнотического сна активирует глубокие мозговые структуры. И человек при конкретно поставленных вопросах начинает говорить о том, что было бы невозможным в условиях обычного допроса. Он может «пройти» сквозь десятилетия, вспомнить минувшее, вплоть до забытых деталей своего детства…

— Не находите, это схоже с фотографиями из старого альбома? Ведь подкорка мозга подобна новейшим цифровым фотоаппаратам, у каждого своя память и разрешающая способность, — предположил профессор Сельцов.

— Определенное сходство, конечно, есть, ваше сравнение вполне уместно, — продолжил Шехтер. — Но до введения RASPO необходима предварительная, скажем так, стрессовая подготовка пациента, направленная на активизацию его мозговых структур. Это нечто схожее с так называемой премедикацией в хирургии, вроде предварительного наркоза. Наши исследования показали, что просмотр видеоряда с пиковым насилием и соответствующим музыкальным сопровождением сказывается на психике и последующих показаниях самых отпетых насильников и бандитов. На это уйдет минут сорок, и Дамзаеву предстоит увидеть документальный фильм, своего рода жестокий дайджест со сценами насилия. После его просмотра последует введение препарата. Затем возможны несколько вариантов: можно подложить конкретному лицу мобильный телефон, спрятать звукозаписывающее устройство — они часто начинают разговаривать, рассказывать о происшедшем. Тогда можно приступить к самой процедуре допроса.

— И наступает подобие раскаянья? — иронично осведомился Сельцов.

— Такое тоже возможно. Эксперименты на приговоренных к длительному заключению и добровольцах из солдат и студентов свидетельствуют о весьма высокой эффективности такой методики. Пока же можно передохнуть, минут сорок еще есть в нашем распоряжении…

— У нас есть зона отдыха, оборудованный спортивный зал. Можете послушать музыку, сыграть в бильярд или настольный теннис, позаниматься на тренажерах, — предложил Роджерс. — Или побеседовать, выпить кофе, пока Дамзаеву покажут ваш, Яков, крутой фильм.

Дамзаева, одетого в свободного покроя голубоватую пижаму, провели в темный, с единственной лампочкой у входа, пустой зал с несколькими рядами кресел. Усадив его в центр второго ряда, двое рослых парней в камуфляже расположились по бокам, один за спиной.

Лампочка погасла. За раздвинувшимися шторами находился большой экран. Послышалась громкая, режущая слух отрывистая музыка. На экране трое подростков, двое мальчишек и девочка, одетые в разноцветные футболки мучили белой шерсти симпатичного котенка со связанными лапами. В такт музыке били его по голове и животу, кололи проволокой и шпильками, дергали за хвост. Животное жалобно мяукало, шипело, пытаясь сопротивляться. Но лапы у несчастного были крепко стянуты прочными темными шнурками.

Когда котенок окончательно обессилел, подросток с дурашливо-улыбчивым лицом ухватил его за хвост, раскрутил и ударил головой о стену. Брызнула кровь, измученное животное затихло. Бросив котенка на середину двора, вся троица, смеясь и подталкивая друг друга, скрылась за широко распахнутыми воротами…

Сразу за этими кадрами на экране возникла бескрайняя зеленая равнина. На берегу небольшого озера с десяток изящных антилоп мирно паслись у водопоя. Среди них трое малышей, небольшие вызывающие нежные чувства животные. Внезапно почти библейская идиллия нарушилась появлением нескольких львов. Антилопы обратились в бегство, львы бросились догонять стадо. Следуют прыжки хищников, удары лапами, и вот уже львы поедают добычу. Крупным планом на экране возникает окровавленная, со стекающей кровью, морда царя зверей…

Оглушительная музыка нарастала, Дамзаев судорожно вжался в кресло.

— Смотреть! — раздается команда сидящего рядом охранника. Музыка, режущая слух, все громче, фильм продолжается.

Морская, освещенная солнцем бескрайняя гладь. Двое купальщиков в ластах — парень и девушка, улыбаясь, радостно и нежно касаясь друг друга, плывут рядом. Внезапно силуэты их перекрывают сзади тени двух гигантских акул. Мгновение спустя обе жертвы истекают кровью, но все-таки пытаются помочь друг другу. Звук мотора, возникает быстроходный катер, теперь спасение возможно. Обе акулы скрываются в глубине моря…

Вновь вода, берег реки… Чернокожий рыбак вытаскивает из лодки сеть со свежим уловом. Он не замечает, как на прибрежный песок выползает почти трехметровой длины крокодил. Следуют кадры с обезумевшим, судорожно дергающимся рыбаком, которого аллигатор утаскивает в воду…

Фильм продолжается, насильник на темной безлюдной улице небольшого городка сзади нападает на девушку. Слышны сдавленные крики жертвы, ее тянут в заросли деревьев, среди которых одиноко светит фонарь. Эти кадры сменяются видом полуобнаженного женского тела на асфальте. За крышами домов алеет восход, теперь уже раннее утро. Рядом с лежащей девушкой — полицейские машины, «Скорая помощь». Труп убитой укладывают на носилки…

Вновь сцена изнасилования. В комнате разбросанные предметы женского туалета, полностью обнаженная стройная блондинка. Двое парней в черных кожаных куртках тушат о ее лицо, грудь, ноги горящие сигареты. Крик, стоны, кажется, жертва обречена. Внезапно в комнату врываются полицейские в камуфляже. Звучат выстрелы, почти в упор. Оба насильника убиты, полицейский склоняется над лежащей девушкой…

После этих сцен прокручиваются широко известные документальные эпизоды с участием террористов в разных странах мира. Египет, Турция, Париж, Москва, Брюссель, Сирия, Ливан… Акцент крупным планом делается на жертвах терактов, телах и лицах пострадавших. Трупы, носилки, машины «Скорой помощи». Заключительный эпизод — взрыв автобуса с детьми в Тель-Авиве. Вновь жертвы, сирены, трупы детей, кровь, кровь, кровь…

Дамзаев, тяжело дыша, вжимается в кресло, на лице его капли пота. «Это почти как в ущелье, когда под барабаны меня избивали свои, — мелькает в голове мысль. — Будут бить, бить и теперь…»

Экран гаснет, шторы перед ним сдвигаются. Вспыхивает лампочка у входа. Внезапно тишину зала нарушает мелодия «Маленькой ночной серенады» Моцарта. С ее окончанием звучит пронзительная «Аве, Мария», после которой весь в поту, пошатывающийся Дамзаев с охраной покидают кинозал.

Темно-синяя «Субару», набирая скорость, отъехала от «Нового Гамбринуса» и свернула на широкое прибрежное шоссе. Но за мгновенье до этого пожилой еврей в кипе и с метлой в руках, убиравший вокруг кафе территорию пляжа от мелкого мусора, прикрепил к багажнику машины малозаметный «жучок» — прослушку размером с обыкновенную канцелярскую кнопку.

— Вот так встреча! — Сидящий за рулем Адам вопросительно взглянул на Давида. — Совсем не ко времени появилась твоя одесская знакомая. Но ты держался молодцом. Знать не знаю, и все дела. Однако нам следует хотя бы на время изменить маршрут и уйти с главной дороги.

На ближайшем перекрестке Адам круто повернул вправо на проселочное шоссе. Впереди показалось арабское селение со ступенчато карабкающимися вверх белыми домами. Несколько минут прошли в молчании.

— Но завтра нам следует вновь быть в этом кафе. Есть такой популярный советский фильм «Место встречи изменить нельзя»…

— Не бери в голову, впереди целые сутки. Успеем связаться с шефом. Что касается фильма, наслышан, хотя посмотреть не довелось. И напрасно беспокоишься, вряд ли твоя землячка вновь появится в этом кафе. Туристы люди непоседливые, они, что облака над нами, с места на место кочуют.

— Мне пришла в голову здравая мысль, — Давид достал пачку сигарет, приоткрыл окно салона. — Разворачивайся, проследим за их автобусом, это двухэтажный синий «Мерседес». Похоже, они остановилась в «Кинерет-отеле», в каком-нибудь километре от кафе. В гостинице поищем нужного человека, узнаем о маршруте группы…

— Верный ход, как я сам не догадался! Возможно, сегодня вечером или завтра с утра они перекочуют куда-то, и «Новый Гамбринус» вовсе не входит в их планы.

— И все же, Давидка, надо подстраховаться, вдруг твоя Дина задержится здесь еще на сутки? Пришла мне в голову одна мысль …

До ужина оставалось менее часа, и Дина решила, что еще успеет окунуться в ласковые воды Кинерета. Конечно, женщина, почти всю жизнь прожившая в Одессе, с детства была с водой и морем на «ты». И где бы она ни оказалась вне родного города — на гастролях, на встречах с друзьями, на отдыхе — в ее чемодане всегда имелось несколько купальников разных расцветок и фасонов.

Шаловливо, с настроением напевая «Шаланды, полные кефали…», Дина предложила подружке по номеру Тане Кочубей пойти с ней искупаться, та, однако, отказалась на своем хохляцком наречии.

— Мне, Динок, еще причес надо сотворить. Такой, чтоб все мужики, что наши, что евреи, з восторгу попадали. Не забудь, после ужину нам на дискотеку иттить…

Выбрав бело-бирюзовый купальник, сунув его в пляжную сумку, Дина вышла из гостиницы, по тротуару справа, в тени от заходящего израильского солнца, направилась к озеру. Идти предстояло метров триста, тут она вновь вспомнила о Давиде.

«Надо же, — про себя рассуждала Дина, — и чего это он прикинулся субъектом, не знавшим меня? Жаль, конечно, мы могли с ним вспомнить былое, неплохо поразвлечься. Но не срослось, и это, возможно, к лучшему. После недавнего разговора с израильтянином из службы безопасности выходит, что от него лучше держаться подальше».

Переодеваясь в кабинке, Дина не без удовлетворения прикинула, что столь неожиданно свалившиеся на нее доллары она сумеет использовать не на массаж и ресторан, а куда более рациональным образом. Купит себе что-то из модной одежды, знаменитую израильскую косметику, кремы с солями Мертвого моря. Ступив на горячий песок, бросив сумку на ближайший шезлонг, она побежала к воде.

«Доплыву до буйков, поплаваю чуток и обратно, — прикинула она. — Займет это немного времени, как раз к ужину успею».

Вода показалась ей в меру теплой, более комфортной, чем днем. Размашистым кролем, достаточно эффектно обогнав пару неумелых купальщиков, Дина поплыла к буйкам. Здесь она чувствовала себя словно в родном Черном море. Заплыв за буйки, она перевернулась на спину, блаженно устремив взор в голубое безоблачное небо.

…Около восьми вечера Семен Коган, уборщик пляжа из русских репатриантов, наткнулся на сумку с небрежно сунутым в нее женским платьем, валявшимися рядом босоножками. В кармане платья оказался ключ от гостиницы: «Кинерет-отель», прочел он на брелоке. Уборщик в растерянности глянул на находку и пошел к воде.

Солнце почти зашло за горизонт, гладь озера розовела в его закатных лучах. Коган ожидал увидеть припозднившуюся купальщицу, но никого, ни в озере, ни вокруг так и не углядел. Тогда, отряхнув босоножки от песка, уборщик сунул их в сумку и не без досады за потерянное время покинул пляж, направившись к гостинице.

Когда получасом спустя Роджерс вернулся, Сельцов и израильтянин, допив кофе, разглядывали сквозь широкое зеркальное окно открывающийся взору вид. Просторный асфальтированный двор размером с футбольное поле, на высокой мачте звездно-полосатый американский флаг, вдали три многоэтажных корпуса из стекла и бетона при полном отсутствии людей. За голубыми елями, тянувшимися перед матово поблескивающим металлическим забором, виднелось безоблачное небо.

— Несколько мрачновато у вас, не находите, Джеф? — с легкой иронией заметил Сельцов.

— Это только так кажется, друзья, — скупо улыбнулся Роджерс. — Из приемной и канцелярии вы увидите совсем иную картину. Небольшой, скажем так, домашний стадион с трибунами, где ребята уже начали тренировку по бейсболу. Рядом два теннисных корта, бассейн, большая детская площадка с аттракционами…

Его слова прервал короткий мелодичный звонок.

— Что ж, господа, пора начинать, да поможет нам Бог. Аппаратура уже готова, сейчас ассистенты сделают этому нехорошему парню инъекцию вашего, Яков, RASPO.

Длинным коридором они прошли через несколько закодированных дверей, по эскалатору спустились вниз. Роджерс остановился у массивной стальной стены, набрал на электронной табличке несколько цифр. Дверь отошла в сторону, в открывшемся перед ними затемненном зале с разного рода аппаратурой они увидели покрытый белой простыней стол с лежащим на нем Дамзаевым.

В соответствии с инструкцией профессора Шехтера, после введения RASPO Дамзаева перевели в отдельную палату, оставив в полном одиночестве. Рядом с его кроватью на столике стояли бутылки с минеральной водой, в глубокой вазе — изюм, курага, чернослив, с десяток мандаринов и груш. Скрытые в стенах видеокамеры фиксировали малейшее движение террориста, их изображение проецировалось на экране в кабинете профессора Роджерса.

Некоторое время Дамзаев находился в неподвижности, но вот привстал, сев на кровати, опустил ноги на пол. Взгляд его остановился на столике с водой и фруктами. Налив стакан минералки, он залпом выпил его, потом начал жадно есть фрукты, запивая их водой.

— Обычная мозговая реакция, — коротко констатировал Шехтер, глядя на экран. — Так же вели себя наши добровольцы. Мы установили, что после столь стрессового фильма и инъекции препарата им требуются спокойствие и расслабление, на некоторых в умеренных дозах хорошо действовал алкоголь. Таким пациентам предлагалось сухое вино или пиво. Но правоверным мусульманам запрещено употребление спиртного. Поэтому мы ограничиваемся минералкой, привычной для них едой.

Съев пару мандаринов и груш, немного сухофруктов и утолив голод, Дамзаев встал с кровати, прошел в угол комнаты. Опустившись на колени, воздев руки вверх, начал молиться. За казавшиеся бесконечно долгими полчаса он не произнес ни слова, наконец, закончив молитву негромким возгласом «Аллах акбар!», поднялся с колен. Пройдясь по комнате, вновь направился к кровати и тут заметил лежавший на подоконнике у полуоткрытого окна сотовый телефон.

Схватив его, Дамзаев торопливо набрал номер. Тотчас на экране загорелись цифры, они услышали взволнованный голос террориста:

— Джавад, я у неверных. Сначала меня хотели взорвать, затем куда-то перевезли, вначале на самолете, потом на машине. Не бьют, обращаются хорошо, даже кормят изюмом и курагой. Правда, показали очень крутое злое кино, делают какие-то уколы. Я не знаю, где ты на задании, и хотел бы попросить тебя передать Салиму Бакрату…

Внезапно разговор прервался. Послышался щелчок, мобильная связь Дамзаева с Джавадом осталась без ответа.

Между тем Зейнаб, которую столь настойчиво разыскивала ФСБ, подключив антитеррористический отдел Интерпола, тайно, под покровом ночи, пробралась в Лачкау. Ночь выдалась светлой, полная луна освещала спящий аул, мириады звезд сияли на небосклоне. Задами пробравшись к дому, девушка отодвинула потайную доску в прочно подогнанной изгороди и, осторожно ступая по влажной от росы траве, двинулась ко входу. Чуткие уши пса Шайтана отреагировали на ее появление, признав Зейнаб, он лишь негромко тявкнул, потом смолк. Погладив вышедшую из конуры овчарку, девушка подошла к двери. Хотела легонько постучать, как вдруг неожиданно, словно ее ждали, дверь отворилась. На пороге стояла Заира.

— А я заждалась тебя, доченька, — обняв ее, произнесла мать, кутаясь в накинутый поверх сорочки шерстяной платок.

— Как ты догадалась?

— Знала, что ты появишься, видела тебя во сне. Да и Аллах во время вечерней молитвы подсказал.

— Разве что Аллах… Что-нибудь слышно об Арифе?

— Ничего, пока не дает о себе знать. Но им и Джавадом, внуком Фатимы, интересовались русские военные, даже обыски провели.

— Все ищут, мы для неверных всегда были врагами. Я думаю, может быть, и не казнили нашего Арифа, ведь на прошлой неделе в России смертную казнь отменили.

— Слышала об этом, будем надеяться на Аллаха. А сейчас перекуси, дочка, я мигом плов разогрею.

— Не до еды, мама. Посплю пару часов, с рассветом в горы уйду.

— Может, останешься? За тобой грехов нет. На неделе староста Сирхаев заходил, выпил стакан чачи, спрашивал о тебе.

— Что сказала?

— Знать не знаю где. Отучилась год, сейчас каникулы, видно, на заработки подалась, вот и весь сказ.

— Верно сказала, пойду к себе, — Зейнаб обняла мать. — Вздремну, ровно в полчетвертого разбуди меня.

Зейнаб прошла в свою комнату, раздевшись, легла на знакомый с детства диван. Она закрыла глаза, но сон, несмотря на усталость, не приходил. Так, лежа на привычном правом боку, сквозь полумрак она разглядела прямо напротив опустевшую кровать Арифа.

Мысленно она уже решила для себя: буду мстить за брата. Всем неверным и тем, кто держит его в тюрьме, приговорив к расстрелу.

Ослепительно-яркое солнце выглянуло из-за горного перевала, лучи его тронули поросшее мхом ущелье, по которому Зейнаб пробиралась к базе боевиков. Девушка взглянула на часы. Шел четвертый час похода, Лачкау остался далеко позади.

Она решила передохнуть, но кругом было зябко и сыро. Зейнаб сбросила с плеч рюкзак, достала подбитую козьим мехом куртку и еду, заботливо завернутую матерью в холщовую сумку. Бастурма, овечья брынза, свежие лепешки. Для завтрака вполне сойдет, благо и воды сколько угодно. По дну ущелья протекал, извиваясь меж камней, звенящий и упругий горный ручей.

Прислонившись к нагретой солнцем скале, Зейнаб поела, мысленно поблагодарив мать за вкусное мясо, взглянула вверх. Над уходящим ввысь горным пиком девушка разглядела темную запятую парящего в небе орла. «Похоже, высматривает добычу, как бы не спикировал на меня, — мелькнула мысль. — Орлы и с высоты чувствуют запах съестного. Правда, редко нападают на человека. И все же…»

Девушка достала из рюкзака прихваченный из дома острый охотничий нож брата, срезала с густого орешника толстую ветвь с еще не созревшими зелеными орешками. И вовремя. Мгновение спустя орел камнем ринулся вниз. Порыв могучих крыльев, шатром развернувшихся над головой, закрыл небо, сорвал с головы Зейнаб вязаную шапочку. Но за секунду до этого сработала ее реакция: опередив полет хищника, она устремила вверх руку с ножом, другой — левой, подняла над головой только что срезанную ветвь орешника.

Хищная птица, запутавшись в плотной листве и ветках, взмыла вверх на десяток метров, собираясь повторить атаку. Зейнаб, инстинктивно защищаясь, опустилась на колени, как вдруг рядом прогремел выстрел. Эхо его ударилось о склоны гор, одновременно уже обессиленные крылья орла и лапы с выпущенными наружу когтями оцарапали руку девушки.

— Скажи спасибо, красавица! — услышала она чей-то гортанный голос. — Досталось бы тебе от орлана. Куда путь держишь?

Отбросив в сторону ветвь орешника и застрявшее в ней тело убитой птицы, Зейнаб поднялась с колен. Рядом с собой она увидела двух всадников с автоматами Калашникова, у одного в руках, у другого за спиной.

— Вот иду, гуляю. Альпинистка я, тренируюсь в горах.

— Э, красавица, так дело не пойдет. — Тот, что постарше, с густыми усами на смуглом загорелом лице, соскочил с лошади. — Давай, альпинистка, документы, говори, куда путь держишь.

— Кажется, что ты не из местных, скорее русская разведчица, — уточнил низкорослый парень с наголо бритой головой. — Вот орел на тебя и напал…

— Это кого же ты считаешь разведчицей неверных? — На миг растерявшаяся Зейнаб поняла, что наткнулась на дозор боевиков. — А иду я из Лачкау к нашим, что неподалеку в горах. Дамзаева моя фамилия, хочу за брата, что сидит в тюрьме и приговорен к казни, русским отомстить. Арифом его зовут.

— Из Лачкау, говоришь? Были у нас оттуда двое, одного действительно Арифом звали, другой — Джавад. Оба по приказу на задания давно ушли. А коль идешь к нам, не тяни, назови пароль.

— Если Аллах закрывает одну дверь, он открывает тысячу других…

— Верно, красавица, — улыбнулся старший. — Садись за спину к Рустаму, он таких девушек, как ты, словно молодое вино обожает.

Той школьной фотографии, что была изъята в Лачкау, оказалось достаточно, чтобы с помощью программы компьютерной идентификации уже за несколько минут криминалисты ФСБ установили, что крайний справа парень в первом ряду — это Джавад, внук Фатимы, о котором упоминал Дамзаев.

— Выходит, он сейчас в Израиле, — задумчиво произнес генерал Корчагин, поддерживающий из Москвы постоянную связь с Авиданом Шави. — Не исключено, что этот Джавад, назвавшийся Эльваром, станет той ниточкой, которая ведет к террористам, планировавшим отравление вод Кинерета.

В их разговоре Шави заверил генерала, что с Джавада не спускают глаз, сейчас он с неким Давидом находится вблизи «Кинерет-отеля», в котором расположилась группа туристов из Одессы.

— С Израилем все более-менее ясно, Авидан, — заметил Корчагин. — У вас объекты диверсии — озеро Кинерет и река Иордан, а вот в Америке — белое пятно… Только что к нам поступило сообщение из Администрации президента Коллинза. Американцы выражают благодарность за отправку террориста Дамзаева из России в их лабораторию для последующих допросов. Отрадно, что подключился Израиль со своей медико-фармакологической лабораторией.

Когда Юрий Лаврик услышал это имя — Джавад, с которым Дамзаев связался по мобильному, он понял, что это его земляк из Лачкау, находящийся в Израиле под именем Адама, которого безуспешно разыскивают в России.

Последующий допрос Дамзаева мало что прояснил. После инъекции RASPO, вновь введенный в состояние гипнотического сна, он почти дословно повторил свои прежние показания. Все трое ученых и Лаврик, надеющиеся услышать нечто обнадеживающее, были разочарованы. Ни одного нового имени, фамилии они так и не услышали. Но многое мог прояснить звонок неизвестному Салиму.

На прямой вопрос о нем Дамзаев ответил, что не знает, о ком идет речь.

— Имя Салим у нас встречается столь же часто, как у русских Иван или Василий, — произнес террорист. — Я знаю с десяток Салимов. Так зовут и двух моих двоюродных братьев. Какой вам нужен?

Однако номер, набранный Дамзаевым, успели зарегистрировать. И уже через десяток минут в подробной распечатке федеральной службы связи США был указан владелец телефона, список его переговоров с абонентами.

— Номер мобильника израильский, его владелец Джавад Мелкумов является односельчанином Дамзаева. Совсем недавно, после звонка террориста, который считается погибшим при взрыве автобуса, он связался с Салимом Бакратом, сотрудником миссии ООН от государства Исламии, — сообщили из управления внешней разведки ФБР. — Кстати, одним из вызванных Бакратом абонентов значится и Адам Алаев из Израиля. Мы установили, что это тот самый Давид, репатриант из СССР, которого опознала туристка из Одессы. Похоже, настал час пик. Даем команду на их немедленный арест, как у нас в США, так и спецслужбами в Израиле, с которыми у нас постоянный контакт.

— Но сотрудники миссии ООН пользуются дипломатической неприкосновенностью, — осторожно заметил Лаврик.

— К чертям эту неприкосновенность, ведь на карте судьбы Америки, Израиля, возможно, и России, — подключился к разговору госсекретарь США Гарри Грейс. — Вопрос уже согласован с нашим президентом, получено согласие Вейцмана и Кедрова, отдан приказ о начале операции.

В этот жаркий августовский день очередная сессия ООН обсуждала вопрос о государственном перевороте, войне между правительственными войсками и террористическими организациями в Исламии. Дневное пленарное заседание начиналось ровно в десять утра, и за полчаса до его начала в кафе и барах огромного здания делегаты разных стран мира встряхивали себя ледяной колой, соками, кто-то, наоборот, вопреки зною — зеленым чаем и горячим кофе.

Комплекс зданий ООН расположен в Нью-Йорке в районе Манхэттена на берегу реки Ист-Ривер, занимает площадь около семидесяти квадратных километров и состоит из четырех корпусов. Основным является 39-этажный небоскреб, где размещается зал заседаний Генеральной Ассамблеи ООН, спроектированный великим французским архитектором Ле Корбюзье. Перед зданием внимание привлекает монументальная скульптура Виталия Вучетича «Перекуем мечи на орала», олицетворяющая мирную политику и идеалы ООН. Огромное помещение заседаний Генеральной Ассамблеи, высота которого превышает двадцать метров, полное воздуха и света, вмещает около двух тысяч человек. Украшением его являются цветные витражи с преобладанием синего кобальта, созданные Марком Шагалом на библейские мотивы с изображением летающих людей и животных. А всего в штаб-квартире ООН работает около 20 тысяч сотрудников этой организации.

Характер деятельности государственных учреждений высокого ранга в США ставит их в число уязвимых объектов с точки зрения безопасности. В стране действует единая система критериев и требований с оценкой потенциального риска для сотрудников и других лиц по шкале от 1 до 5. Самый высокий, 5-й уровень риска присвоен учреждениям со штатом свыше 450 сотрудников, выполняющим функции, важные для государственной безопасности. Сюда входят ООН, Белый дом, Пентагон, некоторые подобные учреждения.

Требования по таким объектам включают наблюдение по периметру с помощью заграждений и противотаранных систем, электронный контроль доступа с идентификацией человека по лицевым характеристикам и голосу, сканирование документов и другие меры, подобные тем, которые применяют в аэропортах. Широко используются средства панорамного видеонаблюдения с высоким разрешением, которые помогают четко видеть лица и номера автомобилей при расстоянии до 100 метров, а также взрывоустойчивые, особой прочности строительные материалы, пуленепробиваемые стекла и противопожарные устройства особых технологий.

До февраля 1993 года, когда не проводилось заседаний, двери зала ООН (Генеральной Ассамблеи) были открыты, и туристы могли свободно передвигаться по нему. Однако в начале того года была совершена атака арабских террористов на Всемирный торговый центр. Они загнали фургон с двумя тоннами взрывчатки в подземный гараж центра и взорвали его. Террористы рассчитывали, что башни по 110 этажей каждая рухнут, но просчитались. Здания устояли, при этом шесть человек погибли, около тысячи были ранены. Когда преступников арестовали, выяснилось, что они планировали взрывы во всех туннелях Нью-Йорка и зданиях ООН. После этого охрану значительно усилили, а двери Генеральной Ассамблеи закрыли для свободного доступа посетителей. Исполнители теракта — Рамзи Юзеф и другие четверо террористов — были приговорены судом США к пожизненному заключению.

…В баре 16-го этажа Салим Бакрат пил обжигающий капучино с двумя членами исламийской делегации. Вопрос на сессии ООН об Исламии непосредственно касался их страны и противостояния оппозиции действиям президента Абрада. Поэтому они заранее обговорили тактику своего участия в голосовании, поддерживаемую Западом, прямо противоположную той, которую собиралась предложить Россия.

До начала сессии оставалось десять минут. Настойчивый первый звонок прозвучал на всех этажах здания ООН, не только в офисах делегаций, но и в самых отдаленных уголках, включая курительные комнаты, туалеты, подсобные помещения. Одновременно со звонком Салим, дружески хлопнув по плечу одного из собеседников, направился к выходу. Мгновение спустя четверо спортивного вида мужчин в летних светло-серых костюмах заблокировали его у входа в крайний по коридору лифт.

Сняв табличку с надписью на английском «Elevator doesn’t work» («Лифт не работает»), они втолкнули исламийца в кабину, которая стремительно понеслась вниз. Еще на пороге Салим попытался освободиться, выкрикнув фразу о дипломатической неприкосновенности, но на его запястьях уже сомкнулись клешни стальных наручников.

Минуя просторный вестибюль ООН, лифт спустился в ярко освещенный цокольный этаж. Кругом ни души, лишь с десяток полицейских дежурили у служебных «Фордов». Салима втолкнули на заднее сиденье одного из автомобилей, двое сопровождавших заблокировали его по бокам, еще двое расположились на переднем сиденье. Сидевший рядом с водителем, по-видимому, старший из всех, провел платком по потному лицу.

— To search! To search! — Обыскать по высшему разряду! — раздалась команда, и одновременно с ней «Форд» с тремя машинами сопровождения устремился к распахнувшимся перед ними массивным стальным воротам.

Едва «Форд» с Салимом и машинами сопровождения покинули территорию ООН, служба безопасности США ввела в действие строго засекреченный план «Защита-1», действующий в экстремальных для страны ситуациях. Достаточно сказать, что до этого он вводился в Америке лишь дважды: во время отошедшего в историю Карибского кризиса и при атаке террористов на здание Всемирного торгового центра в 1993 году.

Согласно плану «Защита-1», около двухсот специально оснащенных машин с вооруженными сотрудниками разъехались во все концы огромного мегаполиса, на ближайших военных аэродромах в боевую готовность были приведены эскадрильи армейских вертолетов, обеспечивающие поддержку с воздуха. Одновременно все службы ФБР в штатах на местах были переведены на круглосуточное дежурство.

В большом кабинете военной контрразведки президент Коллинз, глава ФБР и несколько высших чинов службы безопасности собрались у экранов мониторов, через которые поддерживалась прямая связь с оперативными машинами на местах.

И в то же время в медико-фармакологической лаборатории ФБР трое ученых США, России и Израиля в сотнях километров от Нью-Йорка с нетерпением ожидали прибытия самолета с похищенным Салимом. Пока же террорист Дамзаев, еще не отошедший от допросов, отсыпался в изолированной от остальных помещений палате, рядом с кроватью лежал на столике возвращенный ему мобильный телефон.

— Вы, мадам, для нас подобны бесценному бриллианту, — произнес с улыбкой сидящий перед Диной Блан в еще мокром купальнике мужчина из службы безопасности Израиля, с которым она познакомилась час назад. — Натан Муллер, — представился он. — Сейчас вам принесут халат, доставят одежду из отеля. Кажется, свою вы оставили на пляже.

— Спасибо за заботу, но я должна уехать вместе с нашей группой после ужина, — обеспокоенно произнесла Дина. — Впереди ночь и день в Тель-Авиве, потом Иерусалим, Мертвое море и Эйлат.

— Прекрасное путешествие. Но особые обстоятельства вынуждают задержать вас на некоторое время. И не беспокойтесь, все неудобства будут щедро компенсированы. Как говорят у вас в Одессе, если не на миллион, но хотя бы на то, чтобы с большой авоськой сходить на Привоз. А пока успокойтесь, отдыхайте, перекусите всем, что есть на столе.

Когда Натан вышел, Дина подошла к столу. После того, что с ней произошло, есть не хотелось. Она взяла не очень крупный мандарин с сохранившимся на плодоножке зеленым листочком. Зажав блестящий листик в ладони на счастье, очистив плод и отломив мандариновую дольку, Дина прилегла на диван, припоминая события, случившиеся более получаса назад.

…Любуясь заходящим солнцем, оранжевый диск которого уже наполовину ушел за горизонт, она плыла к буйкам, когда сзади кто-то ухватил ее за левую ногу, навалившись, резко дернул вниз. Захлебнувшись, с леденящим чувством страха Дина с головой погрузилась в воду, но через мгновение ее вытолкнули на поверхность озера.

Рядом с собой она увидела мужчину в черном гидрокостюме, в нескольких метрах заметила, как трое пловцов, окружив высокого парня в маске и ластах, тащили его к берегу.

— Не волнуйтесь, мадам, — произнес ее спаситель. — Ложитесь на спину, отдышитесь, и поплывем вместе, с нами вы в полной безопасности.

Когда с его помощью они доплыли до пляжа, женщину провели к подъехавшему черному джипу. Дина было заикнулась об одежде, но ее попросили не беспокоиться и прямо в купальнике доставили туда, где она сейчас находилась.

В ходе допроса выяснилось, что задержанным по факту покушения на Дину оказался тот самый Джавад, которому звонил Дамзаев. Его односельчанин по Лачкау, по израильскому паспорту Эльвар Мелкумов, представился менеджером туристической фирмы «Маккаби — плюс», имел он и соответствующий документ. Что касается туристки из Одессы, он игриво и не без цинизма заявил:

— Ну что вы, господа! После трудового дня в эту тропическую жару решил искупаться, вижу — впереди плывет симпатичная блондинка. Хотел познакомиться, вот и ухватил ее за ножку.

Сидящий сбоку от следователя Муллера генерал Шави жестко произнес:

— Перестань рассказывать сказки. Уже задержан твой сообщник Адам Алаев, он же Давид, ранее живший в Одессе и знавший госпожу Блан. Не пройдет и десяти минут, как мы проведем очную ставку между тобой, Алаевым и этой женщиной. Напомню, что лишь чистосердечное признание облегчит твою участь. А пока, чтобы ты не питал иллюзий, ознакомлю тебя с нашим досье. — Генерал достал из голубоватой папки лист бумаги.

— По нашим данным, ты уже около десяти лет являешься членом ИГИЛ (запрещенная в России террористическая организация), ее наиболее агрессивного крыла — «Фонда спасения Исламии». Сам ты родом из аула Лачкау, что на Кавказе, в настоящем Эльвар Мелкумов, прошедший террористическую подготовку в лагерях боевиков. Под руководством вашего бывшего лидера Усамы бен Ладена с твоим, подчеркиваю, участием совершены теракты в России, США, Израиле. Ты, тогда совсем молодой, вместе с Дамзаевым был в списках группы, совершившей нападение на Всемирный торговый центр в 93-м году. После этого, сменив фамилию, внешность, национальную принадлежность, вернулся в Россию. Успел там совершить два теракта, один, к счастью, неудачный, когда не сработало взрывное устройство, последний с большими человеческими жертвами в московском метро. Теперь цель вашей террористической группы — диверсия с отравлением воды в Нью-Йорке и Кинерете. Для проведения этих терактов и завербован Алаев, бывший одессит, тоже родом с Кавказа.

И, наконец, самое главное. В твоей машине, кстати, с дипломатическими номерами, обнаружены две упаковки со смертоносным цианистым калием, который планировалось использовать для отравления священных вод Иордана.

В отеле Plaza на Манхэттене, где делегация Исламии занимала отдельный блок, Салим Бакрат проживал в трехкомнатном люксе 14-го этажа. Изолировав блок от посторонних, включая персонал гостиницы, сотрудники ФБР с криминалистами остановились у двери номера 1461, который занимал Салим.

Но прежде чем они вошли в апартаменты, срочным рейсом из Вашингтона на вертолете ВВС в отель доставили немецкую овчарку Долли, входящую, как особо одаренная едва ли не из всех служебных псов Америки, в охрану Белого дома.

За четырехгодовалой Долли, под ласковым прозвищем Королева, особо натренированной в поисках взрывчатки и наркотиков, числилось не менее двух десятков национальных подвигов в делах такого рода. Полтора года назад овчарка обрела благосклонность и самого президента США после того, как учуяла запах марихуаны в обыкновенной пачке «Мальборо», находившейся у одного из приближенных охранников Коллинза. Офицера, попавшегося на марихуане, тут же уволили со службы без пенсии, Долли перевели в отдельное помещение Белого дома, и президент во время вечерней прогулки часто навещал свою любимицу.

Возглавлявший оперативную группу полковник Джон Харгер, открыв запертую на кодовые замки дверь номера 1461, распорядился:

— Всем, кроме криминалиста Боба и Артура с Королевой, начать осмотр соседних номеров. Работаем тщательно и без спешки, фиксируем все отпечатки пальцев, малейшие подозрительные следы с обязательным фотографированием. В каждый номер входят двое. С богом, парни, начинаем…

— Look, Dolly, look[1], — скомандовал кинолог Артур, войдя в просторную прихожую и спустив пса с поводка. У входа по одну сторону прихожей располагался шкаф для верхней одежды, по другую — кухня, туалет и ванная. Далее по коридору за просторной гостиной с лоджией следовали спальня и небольшая угловая комната.

Создавалось впечатление, что хозяин номера будто ожидал гостей. Ничего лишнего, все на своих местах, в спальне аккуратно застеленная постель. Харгер знал, что дипломатические номера убирают только по вызову, в присутствии самого хозяина. И, поскольку Салим находился в Нью-Йорке лишь третий день, пока его номер, как видно, не убирался, что в определенной степени облегчало досмотр.

Между тем Долли, обнюхав прихожую и висевшую в шкафу одежду — несколько летних костюмов, пройдясь по туалету с ванной комнатой, потянула Артура на кухню. Привстав на задние лапы, овчарка постучала по холодильнику лапой, словно спрашивая разрешения войти. Вместительный белый шкаф оказался почти пустым. Несколько консервных банок, бутылки с минеральной водой и колой, вскрытая пачка восточных сладостей, блок сигарет и три упаковки с лекарствами. Проведя лапой по сигаретам и лекарствам, Долли, взглянув на Артура, негромко зарычала.

Тотчас криминалист Боб, надев тонкие белые перчатки, изъял сигареты и медикаменты.

— Не исключено, что в упаковках наркотики, а сигареты тоже с каким-то зельем, — предположил он.

Последующий осмотр двух комнат ничего существенного не дал, разве что под подушками просторной постели спальни обнаружилось два пакетика с белым порошком, здесь же находилась смятая бумажка от уже использованного пакетика. Все это криминалист отправил в новый целлофановый пакет.

— Пока негусто, Джон, — сказал он Харгеру. — Под подушкой у него, вероятно, какое-то снотворное или наркотик. Обычный набор азиатских дипломатов.

— Похоже, так, Боб. Что ж, остаются лоджия и балкон.

Однако дверь на лоджию, несмотря на жару, оказалась закрытой. К блестящей ручке ее как бы невзначай прилип крошечный обрывок липкой ленты.

Взгляд криминалиста остановился на прозрачном кусочке, блеснула вспышка фотоаппарата. Вновь надев перчатки, он, не касаясь ленты, повернув ручку, открыл дверь и отступил в сторону.

Впустив Долли в лоджию, Артур повторил команду:

— Look, Dolly, look!

Отсюда, с высоты 14-го этажа, открывался впечатляющий вид на огромный город. Внизу, в нескольких десятках метров от ярко-зеленых лужаек отеля, за деревьями простиралась широкая автострада, за ней уходили в синеву неба сероватые пики небоскребов. В залитой солнцем лоджии было прохладно, неслышно работал кондиционер.

Обойдя тройку кресел и стол из голубого пластика, Долли остановилась у небольшого белокожего дивана. Постучав по нему лапой, пес заворчал и взглянул на Артура.

Криминалист в который раз надел перчатки. Потянув кожаную ручку книзу, он открыл диван. Под цветной простыней и двумя подушками обнаружились два пистолета и автомат с обоймами патронов, рядом дорожная сумка «Чивас», в которой находились три пакета с мелкокристаллическим порошком, завернутых в целлофан и плотную бумагу.

— Шеф, зайдите в 152-й номер. Там обнаружилось нечто интересное, — оторвал Харгера от созерцания обнаруженных пакетов баскетбольного роста парень.

— Все описать, сфотографировать и доставить в токсикологический центр. Боб, за мной, — распорядился Харгер.

Несколько меньших размеров 152-й номер, в отличие от аккуратных апартаментов Салима, поражал своим беспорядком. В кухонной части гостиной на столе — неубранная грязная посуда, пачки сигарет, переполненная окурками пепельница. В спальне постель со скомканными простынями, парой мужских рубашек и носками. Под кроватью обнаружился смятый презерватив, свидетельствующий о бурно проведенной ночи, который дотошный Боб немедленно отправил в свой криминалистический архив.

Хозяином номера, если судить по списку, оказался тридцатипятилетний Серджо Кавани, американец итальянского происхождения, числящийся по штату переводчиком делегации. Харгера провели на лоджию, где точно в таком же кожаном диване обнаружились американский «кольт» с патронами и пара пакетов с порошком.

— Однако… — Харгер вытер вспотевший лоб. — Порошки и оружие доставить в лабораторию, блок изолируем и берем под охрану. Выхожу на связь с Администрацией президента, — вполголоса сообщил он криминалисту, уединившись в дальней из комнат номера.

После нескольких часов тщательный досмотр апартаментов исламийской делегации подошел к концу. Его результатов было вполне достаточно, чтобы Салима Бакрата, которого сейчас допрашивали на суперсовременном детекторе лжи, тотчас отправить за решетку. «Но его арест — лишь начало операции, — рассудил Харгер. — Ниточка ухвачена верно и вовремя, она лишь начало клубка. Ведь через час, максимум через полтора, закончится утреннее заседание ООН. Потом двухчасовой перерыв. И сразу же все делегации, как уже бывало в столь жаркое лето, ринутся для отдыха и спасительного душа в свои номера. Следовательно, утреннее заседание надо до перерыва как-то продлить, хотя бы на час. А то и больше».

Путь на базу боевиков оказался неблизким. Солнце то появлялось, то исчезало, словно играя в пятнашки с вершинами гор, когда всадники преодолевали по каменистой тропе дно ущелья. В пути их застал сильный ливень, который они переждали под карнизом одной из скал.

— Теперь ты уже не в России, а в другом государстве, Зейнаб, — просветил девушку усатый. — Вон за той горой, поросшей лесом, что осталась позади, начинается Грузия. Еще пару часов, и мы на месте.

Убежище боевиков находилось в пещере с входом, прикрытым густым кустарником. Сразу с порога начинался широкий, освещенный тусклым электрическим светом коридор. В полумраке Зейнаб разглядела, что в каменных отсеках, прикрытых коврами и плотной материей, находились люди. Слышались голоса, звуки радио, кто-то под негромкие звуки бубна пел протяжную, знакомую с детства песню.

Через сотню метров коридор стал еще шире, освещение ярче. Каменные своды раздвинулись, превратившись в просторный зал с несколькими рядами грубо сколоченных деревянных скамеек. Они остановились у большого темно-зеленого шатра вблизи гладкой, отполированной природой скалы. Спутники девушки вошли в шатер, ей было велено подождать. Зейнаб устало присела на скамью рядом, прислушалась. Сквозь стены шатра она услышала гортанные голоса, обрывки фраз, похоже, там о чем-то спорили. Вскоре из шатра вышел бритоголовый Рустам, чуть позднее Эльмир, старший из двух. Она проголодалась, хотелось есть, но прошло не менее часа, прежде чем ей разрешили войти.

Внутри шатер показался Зейнаб куда просторнее, чем снаружи. Прямо напротив входа она увидела трех мужчин в черкесках, сидевших со скрещенными ногами на покрытом ковром полу. Тот, что в центре, — худощавый седоватый горец с аккуратно подстриженной бородой, по-видимому, старший из всех, — впился в нее глазами.

— Салям алейкум. Добро пожаловать к своим, Зейнаб, — хрипло произнес он. — Что привело тебя к нам?

— Русские держат в тюрьме моего брата, более года назад он подорвал их автобус. Их суд приговорил Арифа к смерти. Мы с Арифом вместе росли с детства, брат защищал меня, был за отца, который разбился в горах. Он говорил мне о лагере сынов Аллаха в этом ущелье, назвал пароль и указал путь в ваш отряд. Я хочу отомстить.

— Таких, как ты, женщин у нас немало, со временем мы предоставим тебе эту возможность, — мягко произнес коренастый, спортивного вида мужчина, сидевший справа. — Но прежде ты пройдешь нужную подготовку, научишься обращаться с оружием. Арифа мы знаем, он верный сын своего народа, отважный воин в борьбе с неверными.

— Стрелять я умею, брат научил, — не без гордости заявила Зейнаб. — Мы часто вместе на охоту ходили.

— Это мы учтем. А сейчас отдохни, поешь, выспись с дороги.

В шатер вошла стройная женщина в черном брючном костюме.

— Принимай, Ханума, новенькую в свой отряд. Пусть напишет, как все, свою биографию и с завтрашнего дня начинает учебу.

Помещение для женщин, в которое Ханума привела Зейнаб, находилось метрах в ста от шатра. Вход в него был прикрыт плотным ворсистым ковром. В подобии комнаты, тускло освещенной подвешенной к потолку лампочкой, девушка увидела с десяток кроватей вдоль стен, застеленных одинаковыми темно-зелеными одеялами. На столе посреди комнаты — ведро, несколько мисок, доска с хлебом, прикрытая цветным полотенцем.

— Наши с тобой подруги на учениях, — просветила Зейнаб ее спутница. — Вернутся с сумерками. А сейчас поешь, отдохни. Если ночью будут шуметь, не обращай внимания, так положено. Подъем у нас ранний, в шесть утра, потом молитва и завтрак. После них учеба, тренировки в горах. Со всеми вопросами обращайся ко мне, я почти всегда рядом. Туалет с ванной вон в том углу.

Только теперь Зейнаб увидела, что в пещерном отсеке есть еще пара комнатенок. У Ханумы — старшей, как и положено по рангу, отдельная комната, вход в которую был прикрыт белой занавеской.

Суп харчо, который находился в ведре, оказался на удивление вкусным, баранины на дне, сочной и пряной, тоже было в избытке. Девушка с аппетитом съела миску супа, кусок мяса, остатки домашнего сыра и свалилась на указанную Ханумой кровать.

…Проснулась Зейнаб от прикосновения чьих-то грубых рук. Ее грудь мяла чужая ладонь, другая рука настойчиво раздвигала ноги у паха.

— Тише, не шуми, девушка, — произнес картавый голос. — Это я, Эльмир, который привел тебя сюда.

Зейнаб вспомнила старшего из двоих, седоватого, уже в годах горца, встретившегося ей накануне в приграничном ущелье. Она попыталась освободиться, но Эльмир прошептал:

— Разве ваша старшая не предупредила тебя?.. У нас здесь так заведено, мужчины выбирают себе девушку на ночь. Ты мне сразу понравилась, я очень хочу тебя, не нарушай горских обычаев и прислушайся к советам Ханумы.

Обессилев под навалившимся на нее тяжелым телом, в ночной тишине Зейнаб услышала на соседней кровати чей-то стон. Там тяжело дышали, деревянные нары поскрипывали в темноте. Теперь она поняла, о каком шуме ее с вечера предупреждала Ханума. Убедившись, что сопротивление бесполезно, после сладострастного рыка овладевшего ею Эльмира Зейнаб услышала:

— Все мы здесь не по своей воле, дочка. Любой из нас и ты тоже может завтра погибнуть от пули неверных. На все воля Аллаха. Он видит нас с тобой и, уверен, радуется, что мы вместе.

На этот раз начальник централа Федор Ильич Папуша подготовил для отправки литератору Левитину последние записи в дневнике Милославского с его рисунками. Уже по собственной инициативе он положил в папку фотографии маньяка, опубликованные в тригорских газетах, несколько снимков, сделанных в централе. В итоге получился весьма объемистый пакет. Начальник централа, особо не разбирающийся в беллетристике, полагал, что на этот раз он передает Виктору Семеновичу, возможно, наиболее ценное из того, что ему довелось раздобыть за несколько лет их сотрудничества.

Со слов психиатров и психологов, обследовавших Милославского, и их заключений Папуша знал, что по складу характера и интеллекта он отличается от других убийц, совершивших тяжкие преступления. Врачи отмечали его довольно высокое умственное развитие, достаточный словарный запас, умение поддерживать разговор со ссылками на науку, даже Фрейда, с уклоном в медицину и физиологию, фантазиями о тонкостях секса.

Безусловно, сказалось то, что родители Милославского были людьми с высшим образованием, а сам он окончил четыре курса биофака университета, хотя и был исключен из вуза за пропуски занятий и неуспеваемость. Все это повышало ценность его исповедальных записей, неординарность маньяка делала их поистине эксклюзивными.

Это малопонятное слово впервые Папуша услыхал от Левитина. Потом Нина расширила его кругозор, как-то в постели пояснив, что «эксклюзив» — слово замечательное и означает «редкий», «выдающийся». И в этом смысле добавила:

— Ты, Федя, не только эксклюзивный начальник, но и великолепный эксклюзивный мужик в моей жизни.

В итоге это слово так понравилось Федору Ильичу, что он стал употреблять его чаще обычного, вот и не далее как вчера он произнес его в разговоре с Левитиным. И, поскольку тот торопил с пересылкой материалов, весь вопрос состоял в том, каким путем дневники попадут в Москву. К тому же по просьбе Левитина он скопировал из уголовного дела акт судебно-психиатрической экспертизы Милославского, насчитывающий порядка пятнадцати страниц текста, что в определенной степени повышало сумму ожидаемого гонорара.

Обычно Папуша сам отвозил Левитину все написанное заключенными. Довольные друг другом, они радушно встречались, в застолье проводили вечер-другой, в общем, считали себя друзьями. Этому в немалой степени способствовали гонорары в рублях, а то и в валюте, которые щедрый писатель платил начальнику централа. Однако, учитывая события, связанные с мораторием, в Тригорске, приезд Лаврика и пристальное внимание журналистов к централу, он понимал, что уехать из города ему не удастся. Разве что по службе вызовет Москва…

Оставалась надежда на Нину, но даже ей на фоне последних событий он перестал доверять. Начальника централа беспокоило и то, что Лаврик неожиданно пропал. То появлялся по нескольку раз на день, но вот уже третьи сутки не звонит. Такая неизвестность тревожила больше всего.

Тут в голову Папуши и пришла созревшая накануне мысль: «Раз он сам не может уехать из Тригорска и приходится разбираться с событиями, словно холодный неуправляемый циклон, накатившими вслед за мораторием, то надо командировать в столицу Нинель. И кому довериться, как не ей — его любовнице, к тому же печатавшей и читавшей дневник Милославского?» В последнем разговоре по телефону он попросил Левитина отблагодарить ее: духи «Шанель», пара бутылок хорошего шампанского, что-то еще, чисто женское, на его вкус. Нинель — баба расчетливая, за эксклюзивом, как пчелка на нектар, полетит…

…Сидя в вагоне экспресса «Тригорск — Москва», Нина Бойко читала рукопись Милославского. До этого она просмотрела заключение психиатров, из которого следовало, что у него имелась извращенная сексуальная ориентация полового влечения к женщинам, связанная со значительной агрессивностью и применением грубой физической силы. Изнасилования стали основной формой его сексуальных потребностей, по типу, как в резюме написали психиатры, «наказания женщин, расплачивающихся за оскорбление его мужского достоинства». В итоге после серии убийств у него сформировался стереотип «сильного мужчины, могущего завоевать, победить и овладеть с помощью насилия любой женщиной».

Сразу за актом экспертизы Нина увидела лист бумаги с надписью большими печатными буквами: «ФРЕЙД!», после которой начинались записи в дневнике Милославского. Бойко вспомнила, что по просьбе маньяка ему передали несколько книг то ли немецкого, то ли австрийского ученого. Заинтересовавшись, она начала читать:

«…В человеческой психике нередко возникают труднообъяснимые мотивы осознания, даже раскаяния и оправдания совершенных ими преступлений. Я помню, что на втором курсе университета нам преподавали Фрейда, и мне захотелось перечитать труды великого австрийца. Хотя научных работ и книг Фрейда в библиотеке централа не оказалось, но мой адвокат Алексей Комиссаров, который в силу своей прежней должности областного прокурора был хорошо знаком с Папушей, попросил начальника централа разрешить передать мне, его подзащитному, требуемые книги. Так у меня оказались такие работы Фрейда, как «Я и Оно», «Недовольство культурой», «О происхождении сексуальных извращений», «По ту сторону принципа удовольствия», «Три очерка по теории сексуальности». Читая их, я делал выписки, которые мне понравились, они во многом оправдывали совершенные мной убийства: «Человеческие влечения бывают только двух родов. Либо те, что направлены на сохранение и объединение: мы их называем эротическими. Либо те, что направлены на разрушение и убийство: мы их сводим к инстинкту агрессии или деструктивности», — вот основной тезис Фрейда.

И далее, буквально захлебываясь в восторге от этих строк, убийца продолжает: «Великий Фрейд считал, что в психике человека происходит постоянная борьба между эросом и танатосом — инстинктом смерти. Эрос является нарушителем спокойствия и подчиняется принципу удовольствия. Но и Эрос проявляет свою активность, в результате противостояние между жизнью и смертью становится неотъемлемой частью человеческого существования… Уже в садизме и мазохизме наблюдается смесь эротики и деструктивности. Природный инстинкт агрессивности проявляется, в частности, в той враждебности, которая часто наблюдается среди людей по отношению друг к другу».

Затем он соотносит слова духовного учителя со своими преступлениями. Переписывает и цитирует Фрейда: «Суть в том, что практически везде, где возникает любовь, автоматически появляется очень мощная программа на саморазрушение или разрушение другого человека. Примеры таких программ:

1) самоубийство на почве неразделенной любви или разрыва отношений, или убийство другого человека (по принципу «не доставайся же ты никому»);

2) садизм и мазохизм, ощущение себя жертвой или, наоборот, каким-нибудь «завоевателем» на уровне инстинктов;

3) придание сверхвысокой важности даже самым незначительным противоречиям в отношениях полов, постановка любого вопроса на уровень жизни и смерти (преимущественно именно смерти);

4) выбор деструктивного образа жизни по отношению к себе на почве переживаний Эроса: это может быть как полная вседозволенность, так и полный запрет на отношения. Или постоянная психическая раскачка между двумя этими состояниями.

Танатос (переживание смерти) также может зацепить человека за малейшие негативные эмоции и при помощи их оборвать канал связи по анахате (то есть способности человека любить не только себя, но и других людей), или даже инициировать ненависть. Но здесь все зависит исключительно от осознанности самого человека».

Кстати, добавлю, что, по мнению Фрейда, вся активно продвигаемая европейская культура с трагедиями и мелодрамами на почве «любви» — как раз восходит к структуре Эрос — Танатос. Земным воплощением в своих пьесах Танатоса был, например, Фрэнсис Бэкон, пьесы которого подписаны именем Шекспира. Количество смертей на почве отношений между мужчиной и женщиной в его пьесах зашкаливает. И в принципе, многие из этих сюжетов («Отелло», «Ромео и Джульетта», «Гамлет» и т. д.) могут послужить отличной иллюстрацией к теме Эрос — Танатос.

Шекспира в театре Тригорска мне увидеть не удалось. Его трагедия «Отелло» планировалась к постановке лишь на следующий сезон, а вот пьесу Альбера Камю «Калигула» я с восхищением посмотрел не менее десяти раз, стараясь по возможности не пропустить ни один спектакль. Понятное дело, мешала работа: перед спектаклем или во время его, по делу и без дела, по указаниям помощника режиссера, приходилось убирать декорации, работать с освещением, быть на подхвате по мелочам. Со временем текст пьесы запомнился мне настолько, что я мог произнести его наизусть. Я воображал в мечтах, особенно перед сном, облик императора Калигулы, наверное, и сам мог бы сыграть роль своего кумира.

Тезис Калигулы, звучащий в его монологе о несовершенстве мира, несчастьях людей и поэтому их смерти, оказался мне близким и понятным. Ведь римский император считает себя превыше богов, сверхчеловеком, он даже возжелал невозможного — буквально достать Луну с неба, поэтому и убивает со смыслом, всех последовательно. В конце трагедии Калигула погибает сам. «Я еще жив!» — восклицает он, словно оправдывая себя и свои убийства».

Едва Нина вышла из купейного вагона скоростного экспресса «Тригорск — Москва», как к ней шагнул холеный мужчина в элегантном светлом костюме. Улыбка на полноватом привлекательном лице, небрежно повязанный пестрый шарф, в одной руке коричневый кейс, в другой — букет белых роз. Левитин галантно протянул цветы, поцеловал протянутую ему ручку.

— Нинель Николаевна, с прибытием в нашу Первопрестольную, — радушно произнес он. — Надеюсь, доехали удачно, от вас до нас всего-то три часа ходу. И коль время обеденное, безотлагательно ко мне. Отобедаем, там и поговорим.

— Мне надо отметить командировку в главке, к брату заехать, — попыталась возразить Бойко.

— Все успеется, успеется, успеется, — не выговорил — пропел Левитин. — Да и живу я рядом. К тому же Федор Ильич попросил встретить вас по высшему разряду. Опять же сувениры, разные мелочи приготовить наказал.

— Ну, разве что так… — неожиданно легко согласилась Нина, при этом улыбнувшись: — И какая женщина устоит перед мелочами и сувенирами?

Они прошли к машине Левитина, сверкающему на солнце изумрудом джипу, припаркованному рядом с вокзалом, выехали на Садовое кольцо. Вскоре машина остановилась у девятиэтажки, расположенной в глубине зеленого тенистого двора.

— Это один из уцелевших оазисов старой Москвы, — просвещал Левитин свою спутницу. — Заметьте, Москва плавится от жары, у нас же тут, будто за городом, и относительно прохладно.

Они поднялись на пятый этаж в квартиру Левитина, уже из прихожей Нина увидела в гостиной со вкусом сервированный стол.

— Давайте ваши вещи и материалы от Федора, — суетился хозяин, — моем руки и за стол.

Он взял тщательно упакованный Папушей пакет, прикинул его вес.

— Ого, килограмма на два потянет! Любопытно…

— Насколько мне известно, здесь дневники Милославского, сама для вас распечатывала. Тут же их подлинники, его рисунки. Думаю, на любого мужика они произведут впечатление, — несколько фривольно заметила Нина.

— Вы меня откровенно заинтриговали, — улыбнулся Левитин, разливая коньяк в невысокие изящные бокалы. — Что ж, выпьем, Ниночка, за встречу, перекусим, чем бог послал. Не возражаете, если включу негромкую музыку?

Нина не возражала. Как-то незаметно, впрочем, и без особых угрызений совести, она попала под обаяние этого, как она была наслышана, весьма популярного и до сих пор холостого столичного литератора. Вскоре, подогретые элитным итальянским коньяком, раскованные и довольные друг другом, они оказались в постели. Едва разгоряченный Левитин, отнюдь не чувствуя угрызений совести перед Папушей, приступил к активным действиям, обнимая нетерпеливое от желания тело Нинель, в прохожей прозвучал протяжный звонок.

Накинув парчовый, в желтых драконах халат, Левитин подошел к входной двери, глянул в окошко видеокамеры. На лестничной площадке он увидел трех мужчин в камуфляжной форме, у одного разглядел погоны полковника.

— Кто и по какому вопросу? — стараясь оставаться спокойным, спросил он.

— Откройте, господин Левитин, — в переговорном устройстве прозвучал приглушенный голос. — ФСБ, второй оперативный отдел.

Отворив обе двери, внутреннюю и наружную, Левитин впустил нежданных гостей. Полковник представился:

— Заместитель начальника оперативно-следственного отдела ФСБ Сергей Михайлович Колесников. — Показав Левитину служебное удостоверение, он достал бланк с санкцией прокурора на обыск.

— Я протестую, — взволновался Левитин. Капли пота выступили на одутловатом покрасневшем лице. — Позвольте вызвать моего адвоката.

— Ваше право, — согласился полковник. — Только после того, как будут проведены следственные действия и вы дадите свои показания. Приступайте, ребята — распорядился он подчиненным.

— Но я не один, — растерянно произнес Левитин. — У меня сослуживица по работе, мы только успели перекусить…

— Ее мы задерживать не станем, — заверил Колесников. — Пусть ваша знакомая предъявит документы.

Уже успевшая одеться Нина вышла из спальни в гостиную, нарочито раскованно, закинув ногу на ногу, села в кресло.

— Вы интересуетесь документами? — обратилась она к Колесникову и, открыв сумочку, достала паспорт.

— Анатолий, — распорядился Колесников, — перепиши все данные на гражданку Бойко. — Адрес, место работы, домашний и служебные телефоны.

— Пройдемте в мой кабинет, — предложил несколько успокоившийся Левитин. — Там и отвечу на ваши вопросы, но протокол подпишу в присутствии своего адвоката. По профессии я свободный художник, литератор, или, как в народе говорят, писатель.

И тут, когда они сели напротив друг друга, а Колесников достал из папки бланк протокола допроса, в кабинет вошел Анатолий с пакетом Папуши в руках.

Нинель, как все ее звали в централе, давно дружила со стоматологом Печерской. Так сложилось, что, поскольку зубы у Нинель с детства были «не очень», ей не раз доводилось бывать в стоматологическом кресле. Печерская — женщина общительная, без комплексов и, как принято говорить, дама раскованная, была рада их близким отношениям. Все-таки, как лицо, приближенное к «трону», секретарша начальника тюрьмы была в курсе всех событий, конфликтов, скандалов и сплетен столь грозного учреждения. Она первая узнавала о поощрениях и выговорах, премиях, повышении зарплаты, могла при случае, пользуясь своим статусом, ввернуть Папуше нужное словцо.

В беседах между собой подруги, уединившись в узкой комнатке-пенале стоматологического кабинета, иногда в «закулисье», примыкающем к кабинету Папуши, баловались кофе, который обожали, а то и почти всегда имевшимся в наличии коньяком, обменивались последними новостями.

И средь женской болтовни о нарядах, семейных делах, перемывания косточек всем и вся, посещений раз в неделю бассейна и сауны, часто велись разговоры и о мужчинах. В основном о двух любовниках, то есть Папуше и Благове. Обсуждались взаимоотношения с ними, увлечения мужиков, их друзья, подарки, которыми они их одаривали, вплоть до самого интимного — постели. Это придавало перцу дружбе двух Нин, еще более сближало между собой.

Выходило, что в сексуальном плане Благов лидировал, все-таки он был моложе Папуши на целых восемнадцать лет. С этим Нинель как-то мирилась, хотя в разговорах с Печерской тет-а-тет порой интересовалась стимуляторами мужской потенции. Ведь подружка, как врач, была в интимных делах осведомлена лучше ее, к тому же черпала полезную информацию от уролога централа Калюжного.

Лишь одно в разговорах Нин омрачало их взаимоотношения. Папуша и Благов весьма прохладно относились друг к другу, проще говоря, как кошка с собакой, не ладили между собой. И причиной взаимной неприязни было нежелание начальника централа продвигать молодого амбициозного офицера по служебной лестнице. Так и ходил подполковник в дежурных по тюрьме, тогда как более молодые, чем он, сотрудники уже поднялись до замов, начальников отрядов, а учившийся с ним в юринституте Аркадий Мельник уже с год как был переведен в Москву. Не помогали и просьбы Нинель, которая пыталась воздействовать на Папушу. Начальник централа всякий раз грубо обрывал ее, требовал не вмешиваться не в свои дела и «знать свой шесток».

Как-то год назад Нинель неожиданно предложила Печерской передать за большие деньги одному из заключенных упаковку сильнодействующего наркотика. После колебаний, двух дней раздумья, та согласилась. Заключенным, севшим в стоматологическое кресло Печерской, оказался террорист-смертник Дамзаев. Правда, и цена за десять таблеток, спрятанных за марлевой повязкой на лице, оказалась поистине царской — 15 тысяч долларов.

Когда она захотела поделиться с Нинель, та заметила:

— Свою долю, подруженька, я получила. Хватит слетать в теплые края, позагорать, подлечиться и стоящего мужика, если подвернется, за свой счет даже в ресторан сводить.

Поэтому, что скрывать, Печерская с нетерпением ждала исполнения смертного приговора по Дамзаеву. Расстреляют — и концы в воду… Но позавчера Благов сообщил ей, что маньяка расстреляли, а благодаря мораторию и отсутствию единственного патрона к пистолету у Пелипенко террорист уцелел. Потом его свои же хотели подорвать, впрочем, безуспешно, а дальше Дамзаева отправили не то на Соловки, не то на вологодский «Пятак».

Может, Нинель прояснит ситуацию? Ведь наверняка наркотики, переданные ему, он давно употребил, поэтому, наверное, и был записан к ней, стоматологу, на прием в начале следующей недели.

После роковой осечки, когда, осуществив акцию по Милославскому, Ивану Пелипенко не хватило патрона для расстрела террориста, приказом Папуши он был отстранен от службы. Уехав в деревню и снимая стресс традиционным русским способом, Иван Афанасьевич втайне надеялся, что начальство, памятуя о его прошлых заслугах, ограничится служебным несоответствием или строгачом. Но на следующий день его вызвали в централ, сообщив об увольнении в связи с выходом на пенсию.

Два полных дня с утра до вечера Пелипенко сдавал по списку вооружение централа — автоматы, пистолеты, патроны, гранаты, бронежилеты и прочий скарб — своему заместителю прапорщику Кириллу Терешкину. Всего стреляющих средств нападения и защиты насчитывалось в тюрьме на вооруженный до зубов армейский батальон. Только автоматов и пистолетов имелось свыше трехсот, фактически на каждого из офицеров, прапорщиков и даже вольнонаемных учреждения приходилось по стволу.

Каждый образец оружия сверялся с номером по журналу, в котором Пелипенко расписывался в его сдаче, Терешкин в приемке. Когда дошла очередь до сейфа Ивана, пистолета «ТТ» в нем не оказалось. На верхней полке лежали две початые пачки с чаем и банка кофе «Якобс», бережно хранимый, так и не сданный партийный билет, порядком изношенные рукавицы. На нижней полке одиноким монументом высилась початая бутылка «Старки».

— По глотку на посошок, Киря? — Пелипенко вопросительно взглянул на Терешкина.

Тот от водки отказался:

— День, Ваня, только начинается, а нам с тобой еще к начальству идти. Кстати, а где твой «тэтэшник»?

— Как маньяка в расход отправил, забрали на баллистическую экспертизу. — Тут Пелипенко словчил, ибо злосчастный «ТТ», дорогой для себя сувенир, отдавать не собирался. К тому же он знал, что еще несколько лет назад пистолет списали «по возрасту», хотя технически он был в идеальном состоянии.

— На экспертизу так на экспертизу, — согласился доверчивый Терешкин. — Если вернут, то в наличии он не числится, теперь этот ствол нам все равно ни к чему.

На третий день, покончив со всеми рабочими делами, они подписали акт передачи вооружения, сдав его начальству. После чего Пелипенко, уложив свой скарб в еще довоенный, потертой кожи фибровый чемодан, доставшийся ему от своего учителя Кондрата Виссарионовича, пригласил на отходное прощание Пирожкова.

Открыв початую бутылку «Старки», что лежала в сейфе, и крупно нарезав домашнее, им же приготовленное сало с чесноком, Пелипенко провозгласил тост:

— Давай, Гриша, опрокинем по стопке за нас с тобой. Мы верно служили России, отправив на тот свет не один десяток убийц. Я их отстреливал, ты оприходовал и бухгалтерил по медицинской части. И вот за единственную осечку, как старый списанный «тэтэшник», подлежащий уничтожению, меня отправили на пенсию.

Чокнулись, выпили, закусили.

— Наливаем по второй, — предложил Пирожков. — Ведь я, Ваня, тебе в чем-то завидую. Теперь переключишься, отдохнешь от централа, двинешь с внуком к себе на огород. Природа, землица нужны человеку, они получше лекарств греют душу. А как забудешь о тюряге и расстрелах, работенку подходящую сыщешь. Опять же, в охрану тебя точно возьмут. И помни, таких товарищей, как ты, Иван, у меня здесь нет и не будет.

— Да, Москва устроила нам шухер по-крупному. — Пелипенко разлил остатки водки. — Ведь все начальство во главе с Папушей полетит. Ну а я, как палач, заодно.

— Не казни себя, Ваня, на воле помалкивай, чем занимался. Ведь убийцы и террористы — те же сорняки, чертополох, только среди людей. И прошу тебя, как друга, забудь, выбрось на помойку это слово.

На том друзья и расстались. Терешкин отправился совершать дневной обход, а Иван Афанасьевич достал из кармана обходной лист. Начать он решил с библиотеки, поскольку книг за ним не числилось и читал он только газеты, которые брал в дежурной части централа.

Опубликовав статью в «Вечернем Тригорске» и придя в себя после столь неожиданного расстрела Милославского, Фальковский взял отпуск на три дня за свой счет и уехал в деревню. С утра он хотел поправить забор, две крайние доски которого были сорваны местными мальчишками, порой совершавшими набеги в сад за яблоками и особо сладкими в это знойное лето грушами. Но молоток так и остался лежать на земле рядом с рассыпанной кучкой гвоздей.

Вчера в запечатанном сургучной печатью конверте ему по спецсвязи доставили письмо от президента России. Лежа в тени на траве и покусывая кисловатый щавелевый листок, Фальковский в который раз перечитал его.

«Уважаемый Анатолий Соломонович! Ознакомившись с Вашей статьей в «Вечернем Тригорске», выражаю Вам, как отцу, потерявшему свою дочь Анну Анатольевну, глубокое сочувствие и полностью разделяю чувства Вашей семьи. К сожалению, как президенту страны, мне и Правительству порой приходится принимать отнюдь не популярные решения, каковым, в соответствии с международными принципами гуманизма, стал указ о введении моратория на высшую меру наказания в России. Примите мои искренние соболезнования и толерантное, вне зависимости от своей должности, отношение к Вашей гражданской и человеческой позиции. Президент РФ Николай Кедров». Ниже шла приписка: «Исполнитель: Александр Климов, Канцелярия Управления делами Президента России».

«Что мне, всем другим, потерявшим близких от рук убийц, подобные послания, — взяв свежий листик щавеля и надкусив его, размышлял Фальковский. — Да, Милославского, к счастью, расстреляли, только потому, что указ о моратории в централ запоздал. Но сам факт принятия такого указа… Ведь наша родина, нынешняя Россия — сплошь криминальная страна. Взять хотя бы Тригорскую область, где происходит до трехсот убийств в год. И помимо бытовухи, есть заказные, десятки на сексуальной почве, растет педофилия. Только за последние месяцы в области случились убийства троих детей. А такая напасть, как терроризм, когда число жертв по стране возрастает многократно? И теперь их — террористов, выходит, тоже будут миловать? Нонсенс, необъяснимый, страшный абсурд какой-то. Впрочем, нашему правительству, как никогда ранее, близка фраза, сказанная еще Лениным: «Страшно далеки они от народа…» И с каждым годом эта отдаленность, расстояние между ними и нами увеличивается. Понятно, мораторий — явление масштабное, сравнимое по значению разве что с метеоритом, летящим к матушке Земле, катастрофами на Чернобыльской и японской АЭС, природными катаклизмами.

Или возьмем вопросы, касающиеся не только криминала, жизни и смерти. Ведь в стране еще со времен Сталина и до нынешних реалий верховная власть стоит над народом, не советуясь с ним, принимает свои, прямо противоположные его интересам решения. В последние десятилетия начать можно с Горбачева, продолжателей его дела Чубайса и Гайдара, приватизация и экономическая политика которых взрастили пару сотен разжиревших олигархов, класс «новых русских» и бедное, вплоть до полной нищеты, население. И пошло-поехало… Анатолий вспомнил, что от главного идеолога по экономике он пострадал дважды. В начале девяностых, когда по России прокатилось сметавшее все и вся цунами приватизации, каждый из граждан получил фиговый листок ваучера, а страна за какие-то год-полтора разделилась на бедных и богатых. И не секрет, что Анатолий Борисович, ставший крестным отцом такого разделения, обогатился в тысячи раз больше любого из сограждан. Дальнейший карьерный взлет его (естественно, и обогащение) несравним по темпам с финансовыми успехами крупнейших миллиардеров Запада.

В 1996 году Чубайс неожиданно вошел в жизнь Фальковского при совершенно других обстоятельствах. Когда в конце того года в концертном зале «Россия» состоялось торжественное вручение высшей юридической премии «Фемида», среди более чем двух тысяч гостей оказалась и небольшая тригорская делегация. Билеты на «Фемиду» передала Анатолию редакция журнала «Российская юстиция», в котором недавно был напечатал его судебный очерк.

Церемония вручения премий была организована великолепно, ее вели популярные артисты Алексей Баталов и Ирина Алферова. Среди выступавших были Ю. Башмет, И. Понаровская, Н. Брегвадзе, И. Кобзон, В. Шалевич, Елена Ревич, исполнившая этюд Паганини на скрипке Страдивари, возвращенной ей сотрудником столичного МУРа Виктором Государевым после задержания группы грабителей, знатоков музыкальных раритетов.

Вернувшись в Тригорск, Анатолий подготовил статью о «Фемиде» для своей газеты, в которой были такие строки: «…На фоне торжества несколько подзатерялся Анатолий Чубайс, хотя речь его и сопровождалась вспышками блицев, направленностью телекамер. Снижению рейтинга первого вице-премьера способствовали недавние гонорарные успехи после выхода его с Гайдаром нашумевшей книги «История приватизации в России». Кстати, Фальковскому вспомнилась и меткая фраза, произнесенная по поводу ее издания: «Импрессионизм хорош в живописи, но ужасен в законодательстве». Когда Чубайс, так и не выступив, исчез из переполненного зала, немногие это и заметили».

После опубликования материала Анатолий переслал его в «Российскую юстицию», поскольку в нем упоминались и журнал, и его главный редактор. Когда через пару месяцев он появился в редакции журнала, редактор Рудаков встретил тригорского журналиста весьма недоброжелательно.

— Я удивлен вашей статьей, — сухо заметил он. — В частности, теми строками, которые относятся к Анатолию Борисовичу. Замечу, что финансированием «Фемиды» мы во многом обязаны ему.

Больше в «Российской юстиции», с которой Фальковский сотрудничал и ранее, его не печатали. Прошло более десяти лет, и вот он знакомится с недавно вышедшей книгой Е. Гайдара и А. Чубайса «Экономические записки». В ней его потрясли следующие строки: «Экономика во многом похожа на медицину. В обеих дисциплинах смысл научных изысканий — помощь в лечении человека, социальных болезней. В них велика роль опыта. Найдется мало пациентов, желающих, чтобы их оперировал хирург, для которого эта операция — первая».

Казалось бы, написано верно «Но ведь как “экономист”, именно Анатолий Борисович в девяностых прооперировал без всякого наркоза всю матушку Россию (каждый гражданин страны — его пациент!), — размышлял Фальковский. — Для него та операция приватизации тоже была — первой! Никто, однако, не остановил “выдающегося хирурга современности”».

В последующих раздумьях Анатолий посетовал о многих проблемах. В те же годы министр здравоохранения Зурабов подкосил на корню все российское здравоохранение, организация которого считалась одной из лучших в мире. Заодно он прошелся огнем и мечом по всем пенсионерам страны. Его монетизация, взамен пусть и небольших льгот, украла, как лиса Алиса и кот Базилио у Буратино, реальные деньги у народа. К тому же возвысила столичный пенсион со льготными на проезд «карточками москвичей» перед иными, равными им по возрасту и заслугам, пожилыми людьми всей страны. Это на фоне того, что пенсионеры во всех странах мира имеют абсолютно равные, установленные по законам государства, права. И так везде, куда взгляд ни кинь, — в экономике, здравоохранении, образовании, сельском хозяйстве, — всюду клин.

Или взять нашу культуру. Анатолий вспомнил, как не столь давно один из тригорских литераторов в своих мемуарах написал: «…Немногие знают, что Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию вовсе не за стихи, а за свои эссе».

Такое «открытие», верно, удивило многих, не только его. И, поскольку по ряду других публикаций, в том числе и в центральной прессе, этого тригорского писателя можно было отнести к упертым антисемитам, а еврей по национальности Бродский вошел в русскую и мировую литературу прежде всего как выдающийся поэт, поиск Фальковским точного основания для награды увенчался успехом. Как следует из резюме Нобелевского комитета, Иосиф Бродский был удостоен премии по литературе в 1987 году — «За всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтическим накалом». Об эссе ни слова. Зато четкие определения — «всеобъемлющее творчество» и «поэтический накал» — поставили все на свои места.

Возможно, он этим бы и ограничился, но в той же публикации писатель обращается к «заслугам» другого Иосифа, которого буквально возносит на пьедестал. Вот что он написал: «А теперь о другом Иосифе — Иосифе Сталине (Джугашвили). Стихи 16-летнего Иосифа высоко оценивались известными грузинскими поэтами, его современниками, а два или три стихотворения даже вошли в школьные хрестоматии по грузинской литературе после их публикации в газетах».

Каково? Сталин и Бродский — кощунственная попытка сопоставления творчества двух Иосифов — тирана и поэтического гения. И не случайно ниже писатель вновь обращается к Сталину: «Большая, почти безраздельная власть — тяжкий груз, обуза. Нормальному человеку хочется не только подчинять, но и подчиняться. И вот Иосиф Сталин начинает играть со своей дочкой Светланой в весьма любопытную игру. Дочка пишет отцу «приказы». Один из них: «21 октября 1934 г. Тов. Сталину И.В., секретарю № 1, приказ № 4. Приказываю тебе взять меня с собой». Сталин читает «приказы» своей дочки и оставляет короткие резолюции: «слушаюсь», «покоряюсь», «будет сделано». Если вдуматься, ситуация — прекрасный материал для короткого рассказа».

Писатель-антисемит называет Сталина «нормальным человеком». А как же его преступления перед народом, страной: массовые аресты и террор, лагеря ГУЛАГа, создание расстрельных «троек», «дело врачей», все прочее, вплоть до кровавых резолюций на сотнях приказов вождя? Кстати, вот общеизвестный факт: родители Гели Маркизовой, сидящей на руках у Сталина на знаменитом плакате «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!», были репрессированы. Нормально?

Позднее профессора медицины, врачи-психиатры расставят все по местам, поставив свой диагноз Сталину: «Маниакально-депрессивный психоз, шизофрения». И такой диагноз свидетельствует о том, что тирания, как кровавая форма правления, может сочетаться с интересом к искусству, стихам, классической музыке, даже детским играм. Кроме Сталина, другой яркий тому пример — Гитлер.

На какие-то мгновения невеселые мысли оставили Фальковского. Взгляд его ушел в безоблачное небо, где прямо над ним виднелась идеально ровная белая полоса. «Реактивный самолет, его и не видно, скорее всего — истребитель. Уж слишком высоко забрался, — прикинул он. — Летит себе пилот, ни о чем дурном не думает. Вокруг голубое небо, в сердце “Марш авиаторов”. А ведь и я хотел в летчики пойти, начитавшись Экзюпери, но родители восстали: “Пятый пункт, в летчики еврея не возьмут…”

Проследив теперь уже за распушенным, словно растрепанная девичья коса, следом в небе, Фальковский вновь вернулся на землю.

«Ну почему власть, правительство так не любит свой народ? — в который раз подумал он. — Ладно, вы без всяких границ и обоснований поднимаете зарплаты депутатам, министрам, армии чиновников, судьям, которые, жирея на народных харчах, превращаются в мини-олигархов. Но возьмем вопрос о времени, переводе стрелок…

И вот любящий сумрак и темноту молодой премьер-министр единолично, своей волей переводит стрелки часов на “летнее” время. Что ему плохое самочувствие, вялость и утомляемость миллионов, обострение заболеваний не только у молодых, но и пожилых людей? Он один, нас — миллионы. Его просят вернуть «зимнее» время, ссылаются на науку, медицину, выступают врачи, известные ученые, пишем мы — журналисты, но премьер-«сова» стоит на своем. Поистине — маразм крепчает…

А взять недавние события: проворовавшегося министра обороны и его любовницу, уголовное дело “вора в законе”, начальника УИНа России Реймера, Универсиаду и Олимпиаду в Сочи, проведенных с этаким купеческим размахом, на миллиарды народных денег? И это в стране, которая по экономическим показателям, зарплатам граждан, льготам для пенсионеров и инвалидов находится на уровне беднейших африканских стран. Вот и получается, что день ото дня властью принимаются разного рода жесткие и неправедные законы, фактически идет прямой террор против собственного народа.

И неожиданное принятие указа о моратории на смертную казнь, против которого выступает свыше двух третей россиян, — из той же печальной, в угоду США и Европе, государственной “рок-оперы”».

Покинув квартиру Левитина, Нинель на лифте спустилась вниз, присев в тени на скамейку во дворе, достала сигареты. Последние события не на шутку взволновали ее. Время близилось к вечеру, на электричку до Тригорска еще можно успеть. Едва фиолетовая струйка от «Парламента» устремилась вверх, как к ней подсел широкоплечий парень в зеленоватой футболке.

— Нина Николаевна, если не ошибаюсь? — вопросительно произнес он, достав красное удостоверение. — Шестой отдел ФСБ, капитан Бесконвойный. Только что полковник Колесников попросил меня подвезти вас к нам в ближайшее отделение. Как закончит дела с господином Левитиным, сразу и лично подъедет. Вам придется подождать не более получаса.

— Ну и фамилия у вас, капитан, — рассмеялась Нина, садясь в неприметную серую «Волгу». — Вы не из тюремного ведомства появились на свет?

— От отца досталась, — улыбнулся парень. — По молодости даже хотел сменить, сейчас, думаю, в самый раз.

Уже в машине Нина Бойко предалась невеселым размышлениям. Похоже, ее миссия подошла к концу. Неожиданно оборвалось знакомство с обаятельным Левитиным, закончилась связь с суровым любовником Папушей. Теперь он останется лишь в воспоминаниях, будет вычеркнут из ее жизни. Она предположила, что в централе ее ждет новый начальник, наверняка Папаша уже отстранен от должности… Вот только с писателем неувязочка вышла. Лучше бы он ее сначала трахнул, а потом эти ребята подошли. Хмель от коньяка у нее еще не прошел.

— Конечно, лучше бы… — вслух произнесла она, невесело улыбнувшись своим мыслям. Этот Виктор Семенович такой мягкий, пушистый, как бы взрослый Карлсон. Ведь всего-то десять-пятнадцать минут блаженства, что еще женщине нужно…

Пройдя сквозь сигнальную рамку и миновав дежурного, Бойко и ее спутник поднялись на второй этаж. В узкой комнате с казенным, зеленого сукна столом и парой стульев оказался черной кожи диван. Рядом, на журнальном столике, газеты, карманного формата детективы, в стену вделан небольшой телевизор.

— Вам чай или кофе? — радушно спросил Бесконвойный. — А может, к ним и бутерброды, у нас внизу буфет?

— Спасибо, молодой человек, я сыта, даже чуточку пьяна, — улыбнулась Нина. — Лучше прилягу вздремнуть на этом роскошном диване.

Капитан понимающе улыбнулся и вышел, тихо притворив дверь.

Войдя в приемную для посетителей управления ФСБ, полковник Колесников в раздумье остановился перед диваном со спящей Бойко.

«Еще довольно молода, внешне ничего, — развязно подумал он. — Ноги достаточно стройные, разве что полновата чуть, но ей это даже к лицу. Папуше можно в чем-то и позавидовать, а вот Левитин, в общем-то, он мужик ничего, даже симпатичен, остался на бобах…»

Колесников легонько дотронулся до плеча Бойко. Та не среагировала, лишь улыбнулась чему-то, продолжая сладко посапывать. Полковник включил телевизор, нашел канал «Муз-ТВ», и под клип Гарика Сукачева Нинель наконец проснулась.

— Нина Николаевна, попрошу к столу, — предложил Колесников. Затем представился: — Сергей Михайлович. Встряхнемся кофе, поговорим. Разговор предстоит срочный, времени у нас немного.

— Вы уж извините меня, Сергей Михайлович, — кокетливо произнесла Нинель. — Я с Левитиным чуток расслабилась, вот и задремала на вашем диванчике.

— Нет проблем. Это даже хорошо, что вам удалось вздремнуть, — понимающе произнес Колесников. — Нам есть что обсудить, без ваших советов, Нина Николаевна, не обойтись.

— Мне к утру на работу. Я успею на вечерний экспресс?

— О работе пока не думайте, с транспортом проблем не будет. Отправим вас в Тригорск нашей машиной.

— Я договорилась перезвонить Федору Ильичу…

— О нем поговорим чуть позже, он, как и Левитин, уже задержан. Завтра централ примет новый начальник, — неожиданно сообщил Колесников. — Вам ложечку кофе или больше?

— Две полных — моя норма. Круто вы, однако, завернули, будет о чем в Тригорске посудачить.

— А как иначе прикажете, Нина Николаевна? Ведь события развиваются стремительно. Сейчас я коротко введу вас в курс дела, особых секретов нет, ведь вы наш человек.

Произнеся последнюю фразу, Колесников был недалек от истины. Более года назад секретарша Папуши стала негласным осведомителем ФСБ. Началось это, как иногда принято говорить, с мелочей. После того как Нина несколько раз передала фельдшеру тюремной больницы из заключенных Аркадию Первушину несколько пачек чая, пару бутылок водки и пачку фенобарбитала, ее застукала служба собственной безопасности централа. Усилиями Папуши и «кума» Стукашова дело спустили на тормозах. Федор Ильич круто, не без рукоприкладства еще до постели «побеседовал» с любовницей, но осведомленное обо всем могущественное силовое ведомство подобрало Бойко, как случайно выпавшую из руки перчатку, взяв под свое крыло. Так она и стала Камелией, агентом номер семнадцать…

После этого обычно пару раз в месяц Бойко приезжала на снятую ФСБ городскую квартиру, где информировала сотрудника безопасности о делах в централе, выбалтывала и кое-какие тайны своего любовника. О его взаимовыгодных отношениях с Левитиным, рукописном дневнике смертника Милославского ФСБ узнала именно от Нинель.

И, когда прозвучала команда «Фас!», ее застали с дневниками маньяка у Левитина в нужный, ею же сообщенный момент. Правда, немного поторопились. Хотя как знать? Не проколись Папуша с расстрелом Милославского, возможно, еще какое-то время все шло бы своим чередом.

Но главной акцией Камелии стала передача наркотиков Дамзаеву с помощью своей подруги, стоматолога Печерской. Деньги на это дал богатый человек с Кавказа, один из тайных спонсоров ФСБ. Разработка террориста стала необходимой в преддверии ожидаемого для него смертного приговора и была проведена в целях получения максимально возможной информации о планах боевиков на Кавказе.

— Так вот, — продолжил Колесников, — Дамзаев не погиб. Он дал ценнейшие показания, позволившие предотвратить ряд терактов и за пределами России. Мы полагаем, что он сможет еще многое рассказать. Вам, наша милая Камелия, — он улыбнулся, стараясь снять напряжение, — надо сегодня же вечером связаться со своей подругой, переговорить с ней о Дамзаеве. Любые ее сведения о поведении, характере, привычках террориста, возможности использования им наркотиков в наших целях могут иметь важнейшее государственное значение. Деньги на сегодняшний ужин в ресторане с Печерской, любые прочие расходы получите от меня прямо сейчас. Наше начальство, лично генерал Корчагин поручают вам завербовать доктора Печерскую в наши ряды. Уверен, возражать она не станет. Уж слишком глубоко увязли зубки у очаровательной стоматологини.

— Задача ясна, Сергей Михайлович, — игриво ответила Нинель. — Так и быть, вытащу подруженьку в столь злачное заведение. Деньги дадите под расписку или так?

— Мы доверяем вам, Нина Николаевна, никаких расписок. — Колесников открыл ящик стола, достал небольшой белый конверт. — Здесь тридцать тысяч, думаю, на скромный ужин двух подруг вполне хватит.

Стараниями Магомедова удалось найти единственную фотографию Зейнаб Дамзаевой, необходимую для ее розыска. Ее мать, суровая непреклонная Заира, оказалась хитрой лисой. Когда местный участковый попросил у нее фото дочери, она, как и старуха Фатима, выложила перед ним несколько семейных альбомов.

— Ищи, — коротко отрезала она. Ни в одном из них фото Зейнаб не то что в юности, даже в детстве не оказалось.

Однако Магомедов, вспомнив, как он отыскал фото Джавада в школе Лачкау, обнаружил фотографию Зейнаб в ее личном деле, хранящемся в педтехникуме Грозного. На четком снимке паспортного образца темноволосая брюнетка даже улыбалась. По нему и с помощью куратора курса удалось составить довольно подробный словесный портрет Зейнаб.

С коротким энергичным сопровождением и прилагаемой фотографией он был разослан во все региональные отделения полиции и ФСБ России: «Разыскивается среднего роста, 162–166 см, кавказской внешности худощавая стройная брюнетка, в возрасте 19–22 лет. Волосы густые, черные, длиной до плеч (но могут быть подстрижены), лицо несколько удлиненное, глаза темные с длинными ресницами, брови густые. Нос с чуть заметной горбинкой, линия рта удлиненная. Все видимые зубы целы, нижняя челюсть слегка выступает вперед. Особые приметы: малозаметный тонкий шрам на животе справа после аппендэктомии».

Справка о разыскиваемой: «Зейнаб Дамзаева, уроженка села Лачкау, Республика Дагестан, 19 лет. Студентка первого курса педагогического техникума Грозного. Пропала в июне после сданной экзаменационной сессии. Ее брат Ариф Дамзаев осуществил крупный теракт два года назад с многочисленными человеческими жертвами и пострадавшими (взрыв автобуса). Судом приговорен к высшей мере наказания. Зейнаб Дамзаева социально опасна, решительна, склонна к терроризму».

После бессонной ночи Зейнаб разбудил громкий до рези в ушах звук сирены. Она взглянула на ручные часики, ровно шесть утра. Встав и пройдя босиком по холодному земляному полу, девушка увидела около туалета очередь, в которой оказалась последней.

— Новенькая? — К ней подошла невысокая брюнетка, по виду совсем девчонка, не старше 15–16 лет. — Где-то я тебя видела…

— Я из Лачкау, — ответила Зейнаб. — Это километров тридцать-сорок отсюда.

— Теперь понятно, выходит, мы из одного аула. Лейлой меня зовут, давай потом поговорим, боюсь свою очередь пропустить.

Когда Зейнаб вошла в туалет, то увидела в углу наполненную водой большую ванну. Похоже, из-за нехватки воды все женщины подмывались поочередно в этой грязной, с пятнами ржавчины, посудине. Девушка брезгливо поморщилась. Но выхода не было, резь в паху и зуд после минувшей ночи были нестерпимыми. Подмывшись, ополоснув лицо водой из жестяного умывальника, Зейнаб направилась к столу. Села рядом с Лейлой, перед ней оказалась миска с гречневой кашей и куском мяса.

— Ешь скорей, — просветила ее новая подруга. — Здесь все по часам, через десять минут идем на стрельбище, потом в учебные классы.

Первый день пребывания в лагере показался ей бесконечно длинным и тяжелым. На стрельбище, когда по мишеням стреляли одиночными из автомата, своей меткостью девушка поразила и Хануму, и их инструктора по стрельбе, худого, с желтоватыми зубами, прыщавого парня.

— Сорок семь из пятидесяти, стреляешь, как снайпер, — похвалил он Зейнаб. — Затем, наклонившись к ней и дыша неприятным табачно-чесночным перегаром, негромко произнес: — Сегодня ночью приду к тебе в гости, там и отметим это событие. Будешь у нас в группе снайперов, охотников за неверными. Кроме тебя в ней из женщин только ваша старшая — Ханума. И где ты научилась так метко стрелять?

— Отец с братом меня всегда на охоту брали, — моментально отозвалась Зейнаб. — Любого ухажера могу подстрелить, — не без угрозы в голосе добавила она, инструктор ей явно не понравился.

Чернявый промолчал, как-то по-недоброму, зло глянув на девушку, отобрал у нее автомат. После стрельбы под палящим солнцем в одной из пещер начались занятия по взрывной подготовке. Зейнаб надели поочередно один пояс шахидки, другой, третий. Были они разной конструкции, ей подобрали нужный размер, показали, как прятать пояса со взрывчаткой под одеждой.

— Ты девушка стройная, настоящая горская женщина, — сделал комплимент специалист по взрывотехнике Мурад, поправив пояс на ее талии. — Значит, будешь незаметной в толпе. Вот как созреешь, пойдешь на дело. Но прежде перекрасим тебя в блондинку или шатенку. Немного косметики, и станешь похожа на русскую женщину.

Для Зейнаб удивительным оказалось, что после обеда им полагался двухчасовой сон.

— Это чтобы мы отоспались и были в форме, — просветила ее Лейла. — Мужиков здесь человек семьдесят, вот и выстраивают их к нам на ночь в очередь. Есть и свой мулла. Он утверждает, что траханье с мужчиной-воином — дело, угодное Аллаху.

— А если я устала, заболела или просто откажусь?

— Тут, подружка, это не принято. В отряде свой врач, но освобождение девушкам он дает крайне редко. Если уж действительно тяжело заболеешь, тогда …Бывает, простудишься или месячные пришли, а свое отрабатывать надо. Сам он тоже в доле, сполна пользуется своими медицинскими привилегиями, — усмехнулась Лейла.

Вторая ночь оказалась не менее беспокойной. Пришедший к Зейнаб инструктор по стрельбе оказался в постели куда менее способным, чем в обращении с оружием. В мужской силе он явно уступал ее вчерашнему, хоть и в годах, партнеру. Лишь под утро Зейнаб удалось отключиться и уснуть на пару часов.

Когда серая «Волга» пересекла столичную объездную дорогу, Нина Бойко позвонила Печерской:

— Срочный разговор, тезка, жду тебя к восьми в «Ассамблее».

— Что за срочность, Нинель, давай отложим на завтра. К тому же вечером у меня свидание с Трофимом, ведь на днях мои из Сочей приезжают.

— Перебьется твой Благов. Свидание отмени, советовать, подруга, не стану, сама найди причину. И учти, обстоятельства чрезвычайные, изменились на все триста шестьдесят, наша встреча просто необходима. Итак, до восьми, — Бойко отключила мобильник.

Около четырех часов почти всю дорогу до Тригорска пока «Волга» преодолевала бесконечные пробки, Нина дремала, время от времени утоляя жажду глотком «Спрайта». За десять минут до назначенного срока пыльная, прогретая солнцем машина остановилась у ресторана. Раскрасневшаяся от жары Нина тотчас прошла в туалетную комнату. Вымыв руки и ополоснув лицо, она подкрасила помадой губы, поправила прическу. Еще в дороге предстоящий разговор был ею продуман до мелочей.

Печерская заняла дальний столик у открытого окна, отгороженный крапчатой, под мрамор, колонной. На нем чашечка кофе, вскрытая пачка «Парламента», зажигалка. Подруги обнялись.

— Давно ждешь? — поинтересовалась Нинель.

— Только подошла, успела выпить кофе. Волнуюсь, Ниночка. Так что за спешка?

— Погоди, скоро узнаешь. А пока поужинаем, заказывай все, что твоей душеньке угодно. Сегодня я угощаю, если не возражаешь, начнем с коньячка…

Дождавшись, пока официант, приняв заказ, отошел от стола, Бойко поинтересовалась:

— Что нового у нас в тюряге?

— Новости немалые. Пока ты по столицам ездишь, Папашу от дел отстранили, Ваню Стукашова заодно. С утра особисты в их кабинетах возились, увезли документы и бумаги, двери опечатали. Потом сопроводили обоих в закрытый автобус, куда-то увезли. Жалеешь Федора? — Она погладила ладонью руку подруги.

— Что жалеть, Нинок, — весело, едва ли не восторженно откликнулась Бойко. — Давно хотела дать ему вольную, вот другие и позаботились о бедной секретарше. Давай-ка выпьем по рюмке-другой «Хеннесси», перекусим, там и поговорим.

— От «Хеннесси» не откажусь, хотя в такую жару наша водочка лучше идет. Но учти, подруженька, ты с Федором поступай как знаешь, а я своего Благова бросать не намерена. Как друг и мужик он меня вполне устраивает.

— Это уж твое дело, Нинок. Тут ты права, как там в песне поется: «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу…» А теперь слушай, разговор предстоит серьезный. Помнишь, как мы с тобой наркоту Дамзаеву передали? — огорошила она Печерскую.

Покраснев от неожиданности и покрывшись капельками пота, та шепотом спросила:

— И это известно?

— Как оказалось, то была заранее продуманная акция, хотя соответствующие органы подключили к ней и лиц, которые за все заплатили. Но нет худа без добра. Наркота развязала террористу язык, он о многом рассказал. А теперь непосредственно о деле…

— Но ты же, б…дь, сказала, что наркоту для Дамзаева тайно передали его родные, — злобно вскрикнула Печерская. — Вот уж не думала, что ты способна на обман подруги, такую подлость.

— Погоди, не горячись, сейчас все объясню. Ведь это ФСБ поначалу вошла в контакт с его родными. Я тогда ни о чем не знала, мы обе стали лишь передаточным звеном. И как мне сегодня сообщили, благодаря нам и тебе тоже удалось предотвратить новые теракты, спасти жизнь сотням людей.

Заметив, что пыл Печерской несколько угас, Бойко продолжила:

— Они предлагают нам сотрудничество, в нынешней ситуации — грех отказываться. Иначе, как сама понимаешь, церемониться с нами не станут. Пособничество в передаче наркотиков, да еще террористу-смертнику, карается ну по очень крутой статье. Или ты хочешь сменить свой уютный стоматкабинет на женскую колонию строгого режима?

— Ладно, сотрудничество так сотрудничество, — неожиданно легко согласилась Печерская. — И что ты предлагаешь?

— Завтра в десять тебе надо позвонить по этому телефону, — Бойко достала из косметички аккуратно сложенную бумажку с номером. — Тебя примут, наверняка предложат кофе или чай, поговорят. Причем вежливо, без всякого нажима, это их проверенный метод. И не трусь, подружка. Как я поняла, их интересуют те более чем годичной давности подробности твоего общения с Дамзаевым в вашем кабинете. Ведь разработка террориста продолжается. И еще запомни: наш разговор строго конфиденциальный, даже столь любимому тобой Благову — ни слова.

Утром следующего дня ровно в назначенное время Нина Печерская подошла к зданию Тригорского управления ФСБ. Последовали обычные формальности, как и в любом учреждении: паспорт, досмотр сумочки, проход через рамку, — закончившиеся выпиской пропуска. Дежурный проводил ее в кабинет на втором этаже, где за тонированными окнами и кондиционером, гнавшим живительную прохладу, навстречу ей встал благоухающий хорошим парфюмом моложавый мужчина.

— Доброе утро, Нина Анатольевна. — Он доброжелательно улыбнулся, протянул руку. — Алексей Васильевич Горский, кстати, мы знакомы, как-то виделись в централе. Чай, кофе для бодрости в жару не помешают?

Нина отказалась:

— Утренний кофе для меня, что молитва для верующих. Недавно пила, без него и день не день…

— Тогда начнем без предисловий. Вы ведь знаете, что именно по нашей инициативе с помощью вас и Бойко состоялась передача наркотиков террористу Дамзаеву?

Печерская, кивнув головой, не без легкого кокетства взглянула на Горского:

— Да, взяла грех на душу, уж очень Бойко просила. Деньги оказались огромными для скромного врача, к тому же она утверждала, что все останется в тайне. Я оказалась слабой, не лучшего поведения женщиной.

— Не стоит ворошить прошлое. Замечу, однако, что, расслабившись после приема наркотиков, Дамзаев дал нам очень ценные сведения, и мы должны вас скорее благодарить, чем осуждать. Но продолжим, соберитесь с мыслями и расскажите в мельчайших подробностях, о чем вы говорили с Дамзаевым. Ваши показания будут записаны на диктофон, они могут оказаться весьма важными в предотвращении возможных терактов.

Горский положил перед Печерской маленький портативный диктофон, нажал кнопку. Тотчас загорелся зеленоватый огонек.

— Соберитесь с мыслями и начинайте.

— Даже не знаю с чего начать… Попробую… Как только Дамзаев сел в стоматологическое кресло, два его конвоира расположились в углу на кушетке. Наручники с него так и не сняли, хотя для удобства лечения я попросила об этом. Сразу включила бормашину на высокие обороты, велела Дамзаеву раскрыть рот. Несмотря на молодость, зубы у него оказались крайне запущенными — черные, гнилые, с глубоким кариесом, выпавшими пломбами. Но меня они мало интересовали. Основательно покопавшись во рту, я наклонилась над ним и под шум бормашины шепнула:

— Таблетки в вате с бинтом. После укола я наложу тебе бинт.

Затем я сознательно ввела сверло в черный инфицированный зуб. Дамзаев дернулся, вскрикнул от боли, но успел шепотом спросить:

— Кто?

— Сестра, — ответила я, — приехала с этим из дома. — Так мне велели говорить. — На этом наш разговор и закончился.

Потом я сделала ему два обезболивающих укола пантопона — в нижнюю челюсть и в руку, больше для отвода глаз. Взяв ватный тампон с таблетками, плотно укрепила его пластырем, наложила круговой бинт на голову. Через два дня его вновь привели ко мне. Я сняла бинт, покопалась у него во рту. Он лишь благодарно кивнул, при этом мы не проронили ни слова.

Горский выключил диктофон, в задумчивости произнес:

— Наркотики, переданные вам, медики приобрели сами. Тут поработали наши люди, асы фармакологии. Значит, в разговоре с Дамзаевым была упомянута его сестра?

— Он произнес только одно слово: «Кто?» Я ответила, что таблетки передала его сестра. Ее имя упомянуто не было.

— Мне, Нина Анатольевна, только остается поблагодарить вас за беседу, — заключил Горский. — Давайте ваш пропуск, подпишу. И не прощаюсь, возможно, вы нам еще понадобитесь.

После успешных операций по предотвращению терактов в Нью-Йорке и Израиле напряжение несколько спало. Но службы безопасности двух стран уже после задержаний террористов из Исламии продолжили расследование.

— Круги по воде, круги по воде, — произнес Авидан Шави, идя в плавках по пляжу и бросая мелкую прибрежную гальку в воды Кинерета.

Генерал понимал, что задержание главных исполнителей предполагаемого теракта — это лишь начало операции, и за ними стоят близкие к верхам международного терроризма силы. Короткий заплыв освежил его, но за те минуты, что он находился в воде, на его мобильнике уже высветилось два новых сообщения.

В первом по очередности коротком SMS американцы от имени президента США поздравляли израильских коллег из службы безопасности с благополучным завершением операции. Второе сообщение оказалось из России. Шави просил выйти на связь генерал Кочергин, начальник израильской службы безопасности набрал высветившийся на экране номер.

— Приветствую, Авидан, и разделяю вашу радость в связи с успешным завершением операции, — услышал он голос русского на неуверенном английском. — Оказалось, что наш волей Господа и случая уцелевший смертник Дамзаев стал для Израиля и Америки поистине курочкой, снесшей золотые яйца.

— Приятно, что и Россия, и Израиль сработали столь синхронно и дружно, как принято у крепких профи.

— Благодарю за комплименты, вы в Израиле оказались на высоте. Стоит отметить ваши разработки в использовании новых психотропных препаратов. Ведь с их помощью удалось получить столь важную информацию от Дамзаева. Однако будем смотреть вперед. Меня не оставляет ощущение, что и для России этими плохими парнями мог быть заготовлен неприятный сюрприз. При допросах и разработке связей задержанных террористов я бы просил обратить на это особое внимание.

— Само собой разумеется, я отдал соответствующие распоряжения. Подлинники протоколов их допросов уже сегодня будут по спецсвязи отправлены в Россию, — заверил Шави своего собеседника.

Буквально через пять минут после разговора с Корчагиным раздался звонок из США.

— Поздравляю вас, генерал, — энергично, на подъеме произнес президент Коллинз. — Главную задачу — обезопасить население наших стран от отравления питьевой воды — можно считать выполненной. При обысках у боевиков из делегации Исламии изъято более двух килограммов цианистого калия, целый арсенал огнестрельного оружия, несколько взрывных устройств. Сейчас мы отслеживаем связи задержанных, но операция продолжается, все силы брошены на зачистку возможных пособников террористов.

— Как поживает тот нехороший парень, которого к нам переправили из России? — поинтересовался Шави. — Мы должны быть благодарны русским, ведь с него все и началось.

— Да, следует признать, что совместные усилия ученых по воздействию на его психику оказались весьма плодотворными. Начали русские, весьма эффективным оказался ваш израильский препарат, подключились мы. В принципе медики и фармакологи предопределили наш успех. Сейчас этот парень приходит в себя, отсыпается после психофармакологической бомбежки и вновь молчит.

— С полчаса назад мне звонил Кедров, — прибавил Коллинз. — Естественно, поздравляет, рад, что его люди сумели помочь нам и Израилю. Наговорил немало теплых слов, но обеспокоен за Россию. К вечеру с этим Дамзаевым должен встретиться представитель их службы безопасности. Он тоже в США, Лаврик его фамилия. Весьма запоминающаяся, схожа с древом благородного лавра. Мы создали ему все необходимые условия. Как сказал русский президент: лимон нарезан, теперь следует выжать из него сок до конца…

Юрий Лаврик проснулся, как обычно, около шести утра, взглянув на часы, несколько минут пролежал с закрытыми глазами. Мысли его сместились к вечернему разговору с Корчагиным. Генерал, высказав удовлетворение их совместными с Сельцовым действиями, попросил продолжить разработку Дамзаева.

— Не забывайте о России, Юра, — напутствовал Корчагин. — Хотя Америка и Израиль рассыпаются в комплиментах, но родная рубашка ближе к телу. По нашим данным, активизировались боевики из отряда Дамзаева в Чатырмакском ущелье на границе с Грузией. До сих пор не можем установить, куда подевалась его родная сестра.

Сделав короткую десятиминутную зарядку и приняв контрастный душ, наскоро перекусив, Лаврик вышел из гостиницы и направился к зданию лаборатории. Войдя в просторный вестибюль и пройдя необходимую проверку, он увидел у раскрытого окна ожидавшего его Сельцова. Профессор в голубом адидасовском костюме искренне обрадовался его появлению.

— Хоть я и в курсе происходящего, но чувствую, Юра, себя неуютно. Условия здесь великолепные, ты словно в санатории, на курорте или даже в раю, как Абрам из того еврейского анекдота. Еда и выпивка на любой вкус, спортзал, целых три бассейна, бильярд, кинозал, разве что женщин не хватает. Казалось бы, бери все разом, наслаждайся жизнью. Но события последних дней… У меня не проходит ощущение постоянной тревоги. И, если признаться, уже скучаю по дому… Я только что переговорил с Роджерсом. Как показывают камеры видеонаблюдения, наш подопечный молчит, спит, а бодрствуя, молится Аллаху по нескольку раз в день. Ест исключительно изюм, мандарины и бананы, к другой пище не притрагивается. Телевизор не смотрит, мобильный не использует. Как видно, у него сильнейшая депрессия.

— Есть мысль вновь посадить его на наркотики, вы ведь знаете, что в свое время они сработали, — ответил Лаврик. — Конечно, Дмитрий Сергеевич, нужен ваш совет, ведь времени у нас в обрез, всякое может случиться. Кто знает, что еще замышляют террористы. Его сестра уже месяца два как пропала. Наверняка она тоже связана с боевиками.

— Наркотики? Да, в создавшейся ситуации можно попробовать. Как у нас в медицине говорят, надо лечить не болезнь, а больного. Возможно, это пойдет нам на пользу. Не исключено, что наркота расслабит Дамзаева, и он заговорит, сообщит нечто новое. Но, прежде чем предложить ему столь любимое блюдо, надо посоветоваться с коллегами. Собрать своего рода фармакологический консилиум.

Роджерс с Шехтером тоже не возражали. Все четверо поднялись на восьмой этаж, где находилась палата Дамзаева. Взглянув на пульт, на котором с помощью телекамер просматривалось помещение, они увидели, что террорист спит. Датчики показывали: пульс 58 ударов, дыхание 16 в минуту, давление 130/80.

— Сон крепкий, достаточно глубокий, давление в норме, — констатировал Сельцов. — Молодость, она и у террористов молодость. Ну, с Богом! — Он взял блистер с таблетками и вошел в палату.

С той минуты, когда новейший синтетический наркотик «морфелон плюс» оказался на тумбочке Дамзаева, за палатой было установлено усиленное видеонаблюдение. Террорист проснулся через два часа после того, как ему подложили таблетки. Вслед за получасовой молитвой на коленях, с взглядом, обращенным на восток, он какое-то время, находясь в полной прострации, неподвижно лежал на полу. Затем встал, подошел к тумбочке, очистил и съел мандарин. Тут взгляд Дамзаева задержался на блистере с морфелоном.

После минутного раздумья Джавад схватил его, бросив в угол комнаты. Серебристая пластинка, подобно нелюбимой игрушке, отвергнутой капризным ребенком, блестела на полу.

— Аллах не велит, Аллах против! — выкрикнул Дамзаев.

Он подошел к кровати, опустился на нее поверх одеяла. Потом вскочил, неожиданно сделал стойку на руках. Медленно, крепко упираясь ладонями в пол, почти невесомо он перемещал по комнате тощее мускулистое тело. Дойдя до блистера, выпрямился, встав на ноги, схватил его. Выдавив поочередно таблетки на ладонь, он разом отправил их рот, отбросив ненужную упаковку в сторону. Затем подошел к кровати и лег на нее, с головой накрывшись одеялом.

И почти одновременно с действиями Дамзаева, зафиксированными видеомониторами, была поднята реанимационная бригада. Судороги начали сотрясать тело террориста, когда анестезиологи, сковав его жгутами, дважды проведя промывание желудка и введя антидоты, перевели его на аппаратное дыхание. Последовали инъекции, внутривенное введение через капельницы специальных дезинтоксикационных растворов.

— Ну кто мог предположить, что он разом примет все десять таблеток морфелона? По сути, лошадиную, почти смертельную дозу, — произнес доктор Шехтер, взглянув на стоящих рядом Сельцова и Роджерса.

— Сейчас пульс у него за двести, как у бегуна после марафона, выдержит ли сердце? К тому же сильнейшая интоксикация, может наступить острая почечно-печеночная недостаточность, — в раздумье добавил Сельцов.

— Коль наступит, купируем и остановим интоксикацию, — заметил Роджерс. — Проведем диализ крови на аппарате искусственной почки. Он у нас всегда готов к действию, но будем надеяться, что все-таки не понадобится.

Лишь к ночи состояние Дамзаева стало более стабильным: сказались молодость и, возможно, привыкание к наркотикам. После переливания крови и внутривенного введения препаратов, купирующих действие наркотиков, давление снизилось, пульс почти пришел в норму. Ритмично и глубоко задышав, террорист погрузился в глубокий сон.

Получив письмо с соболезнованием от президента, к вечеру того же дня Фальковский написал ответ. Его текст, доставленный помощником Александром, лежал перед Кедровым.

«Глубокоуважаемый Николай Борисович! Признателен Вам за теплые слова по поводу постигшей нашу семью тяжелой утраты. И хотя боль по Ане останется с нами — ее мамой, младшей сестрой, со мной и родными навсегда, но пусть и в малой мере она стихает, когда мы знаем, что кровавого убийцы Милославского тоже нет на свете. И это не торжество мести, а кара как бы самого Господа, ниспосланная с небес. Наши чувства, уверен, разделяют родные и близкие всех шестнадцати жертв, погибших от рук маньяка-убийцы. Вместе с тем я думаю и о тех россиянах, которые не испытали удовлетворения от той справедливости Закона, что испытали мы. Ведь в тот же день по приговору суда собирались расстрелять террориста Дамзаева, который благодаря мораторию сумел избежать высшей меры. За осуществленным им взрывом — десятки человеческих жизней, мертвые дети, которые никогда не станут взрослыми. Неужели он и ему подобные заслуживают снисхождения? Как гражданин России, я протестую. Убийцам — садистам и террористам — не место в нашей России и на всей планете. С уважением, Анатолий Фальковский».

— Саша, зарегистрируй это письмо и положи в архивные документы, — распорядился Кедров. — То ли еще будет… Вот и получается: государством приняты непопулярные в народе меры, а виноват президент. И запиши: на следующей неделе, скажем, в среду, во второй половине дня провести брифинг для журналистов по мораторию. Всю информацию по смертникам, докладные от силовиков и УИНа подготовить к субботе. Мне надо за выходные все просмотреть и подготовиться.

— Будет исполнено. — Помощник Снегирев взял письмо Фальковского, вложил его в папку. — Через два часа, в одиннадцать, у вас назначена встреча с президентом ФИФА Блаттером, — напомнил он. — Он и еще два вице-президента прибыли к нам по вопросу подготовки чемпионата мира по футболу. Хотят начать с Москвы и Санкт-Петербурга.

— Не ко времени приехали, но придется принять. Пригласи к трем часам премьера, министра спорта и пресс-секретаря РФС. Вместе будем защищать свои ворота.

Слова президента прервал звонок полосатого, в цвет американского флага, телефона. Александр, стоявший у стола с аппаратами, взял трубку.

— Президент Коллинз на проводе, — вполголоса доложил он.

— Хэллоу, Ник! — поздоровался Коллинз. — Хочу поблагодарить тебя и твоих ребят за отличную работу. Если бы мы совместно не раскололи, как орех, с одного удара вашего Дамзаева, Америку и Израиль, возможно, ждали бы ужасные катастрофы. Как ты знаешь, он сейчас у нас в Неваде. Утверждают, что помог счастливый случай — твой мораторий на смертную казнь, и его просто не успели расстрелять.

— У тебя, Билл, верная информация. Счет решили минуты. Еще каких-нибудь полчаса, и Дамзаев отправился бы на небеса.

Кедров хотел в шутливом тоне рассказать Коллинзу, что в тюрьме, где должны были расстрелять Дамзаева, попросту не хватило единственного патрона, как взгляд его упал на эффектную фотографию стартующего с Байконура космического корабля.

«Еще подумает, что если у нас не хватает патронов для пистолета, то и с баллистическими ракетами полный дефицит», — не без иронии прикинул Кедров и продолжил:

— Да, Билл, потрясите с моими ребятами еще раз этого Дамзаева. По нашей информации, его родная сестра стала шахидкой и мотается где-то по стране. Возможен этакий семейный теракт.

— Принято, Ник, — Коллинз усмехнулся. — Этот Дамзаев предельно опасен, еще тот фрукт. Вчера мне доложили, что он входил в состав «Аль-Каиды» и находился в резерве при атаке террористов на Торговый центр в 1993 году. А мне казалось, что всех выявленных бандитов той акции мы давно упрятали за решетку. Если факты насчет него подтвердятся, можем оказать дружескую услугу и подкорректировать ваш мораторий. С учетом теракта в России предложим ему меню на выбор: электрический стул, повешение, расстрел или инъекцию. С этим у нас полная демократия, как у вас в России говорят, хозяин — барин…

— Знаю, тут вы впереди всей Европы, заодно и России, истинные гуманисты, — шутливо подыграл Кедров. — Вы ему и последний ужин организуете, и муфтия с психологом позовете, и право выбора на способ казни предоставите. Но пока обождем. А со временем не исключаю, что примем твой вариант…

Чувство глубокого удовлетворения, да что говорить — поистине национальной гордости, от предотвращенных его людьми, им, главой России, терактов в США и Израиле, овладело Кедровым.

«Ну, разве не следует отметить, Николай Борисович? — в раздумье спросил он себя. — Удачно-то как сложилось: я — им, они — мне. Нет, не мне — России. Для нее же стараюсь, — самокритично подумал президент. — Хотя не все это понимают».

Пройдя в «райский уголок» (так для себя и приглашенных Кедров называл примыкающие к кабинету апартаменты), он достал из холодильника бутылку выдержанного шотландского виски, пару кусочков льда, бутерброд с любимой с детства докторской колбасой. И, пока кубики льда растворялись в заполненном на две трети широком, с гербом России, хрустальном стакане, Кедров прикинул, что именно виски, этим интернациональным, как и русская водка, напитком следует отметить столь значимые в международном аспекте события.

Святой для мусульман день, праздник жертвоприношения Курбан-байрам начался с утренней молитвы. Продолжалась она дольше обычного, в ходе ее, с аккуратно расчесанной пышной бородой, мулла Алим в расшитом парчой праздничном халате призывал от имени Аллаха земные и небесные ураганы, смерчи, громы и молнии на головы русских шайтанов и неверных всего земного шара.

— Они, русские, и другие, те, что в Европе, Америке, не уважают наших чувств и любви к Аллаху, — возвещал мулла, обратив руки вверх к воображаемым небесам. — В этот день мусульмане всего мира приносят в жертву животных — барана, верблюда, корову, овцу. Наш ислам — самая правильная религия на земле, мы сильны, когда мы приносим в жертву неверных, убиваем их. Они знают об этом и боятся нас, пусть же убедятся в суровости сыновей и дочерей Аллаха.

В честь праздника все учения и тренировки были отменены. Многие боевики, не соблюдающие религиозных традиций, крепко выпили, благо спиртного в лагере имелось в достатке, другие занялись мужскими забавами: игрой в нарды, борьбой, армрестлингом, а кое-кто просто отправился спать. Девушкам разрешили выйти из пещеры на прогулку. Зейнаб и Лейла, подобно детям, взявшись за руки, рванулись наружу.

День выдался поистине великолепным. Было в меру тепло, от протекавшей по дну ущелья горной речушки веяло прохладой. Уединившись за скалой, находившейся неподалеку от входа в пещеру, девушки разделись, решив позагорать.

Минуты текли в молчаливом блаженстве, каждая думала о своем. Зейнаб вдыхала терпкий запах лавандового куста, невесть откуда выросшего рядом со скалой, подумала было дойти до реки, хорошенько умыться, как голос подруги оторвал ее от раздумий.

— А у меня для тебя не очень хорошая новость, — произнесла Лейла. — Думала сказать тебе об этом или промолчать, но решила сказать. Позапрошлой ночью со мной был тот высокий красавчик, что преподает нам философию ислама. Говорят, он из студентов, раньше в университете учился. Так вот, расслабившись после траханья, он мне под большим секретом сказал, что брата твоего Арифа расстреляли не неверные, а взорвали свои же, те, что готовили теракт в русском городе Тригорске…

При этих словах Зейнаб оцепенела, долгое время не могла прийти в себя. Яркий солнечный день, природа вокруг, даже ниспосланный самим Аллахом праздник перестали для нее существовать. Она вдруг почувствовала, как сильный озноб сотряс, прошил ее тело. Девушка поспешно оделась, однако дрожь унять не могла. Словно в полудреме, она свернула к пещере.

Лейла, не ожидавшая столь горестной реакции на ее сообщение, двинулась за подругой, подойдя сзади, обняла за плечи.

— Лучше бы я промолчала… Ведь Ариф все равно был обречен. Ты же знаешь, что русские приговорили его к казни.

— Ты поступила честно, но Ариф мог и уцелеть. По слухам, и об этом сказал мне прошлой ночью сам командир, в России с неделю назад отменили смертную казнь даже за самые тяжкие преступления и убийства неверных тоже. Это Европа русских заставила. Ариф как раз и подпадал под их приказ, точно забыла название этого слова. Ну, указ их главного — президента.

— Раз командир знает про такой указ, он наверняка осведомлен и о том, как и когда погиб твой брат. Ведь и наш преподаватель, и я могли ошибиться, как выдастся момент, спроси его. Сама видишь, он к тебе неравнодушен.

— Твой совет, Лейлочка, как всегда, верный. Другого пути узнать правду у меня действительно нет.

— И еще учти, лучше это сделать сразу, как он кончит на тебе. В такие мгновения мужчина полностью расслабляется, становится послушным, как ребенок.

— Да ты настоящий сексуальный психолог, — смутилась Зейнаб. — Кстати, эту науку нам в колледже преподавали. Что ж, учту, воспользуюсь твоим советом.

Жаркое южное солнце стояло в самом зените, когда девушки вернулись в пещеру. Молча, уклоняясь от заигрывания и объятий изрядно выпивших боевиков, они прошли в свою комнату. Сняв одежду, решили вздремнуть. Лейла подошла к кровати Зейнаб, ласково поцеловала ее в губы. Поцелуй подруги подействовал на девушку лучше любого снотворного, чуть успокоившись, она мгновенно уснула.

…Зейнаб проснулась от шума и разговоров вокруг. Отдохнувшие девушки разбрелись по комнате. Лишь двое сидели за столом, остальные лежали на кроватях. А посредине помещения Фирза, еще недавно солистка театра оперы и балета, кружилась и делала замысловатые па под негромкую ритмичную мелодию. Лейла подошла к Зейнаб.

— Выспалась? — спросила участливо. — Иди поешь, ведь еще и ночь впереди, нам свой отдых отработать предстоит. Эх, мне бы моего джигитика бог послал, но, видно, не судьба…

Два дня прошли для Зейнаб в постоянных думах о брате. На занятиях по стрельбе она машинально, особо не целясь, палила по мишеням. Былая меткость вдруг пропала, пятью выстрелами она выбивала не более сорока очков, чем вызвала недоумение у их прыщавого инструктора. Потом изучала взрывные устройства, в который раз примеряла и затягивала пояс шахидки.

В эту ночь Зейнаб с нетерпением ждала командира боевиков, он пришел, когда она уже спала. Разбудил поцелуем, но, прежде чем раздеть, сунул девушке небольшой сверток.

— Прежде поешь. Здесь твоя любимая пахлава и гранатовый сок.

Сегодня она была готова выполнить его любые желания. Заставила себя съесть приторное, хотя и желанное лакомство, выпила почти литровую бутылку сока. Еда подкрепила ее, осталось главное — узнать правду о смерти брата. Как видно, командир готовился к свиданию. От него исходил тонкий аромат мужской туалетной воды, показавшийся ей прохладным, как дуновение ветерка в духоте ночи. В отличие от рядовых боевиков, Гурам мог позволить себе такую мужскую роскошь, как французский парфюм. Да и одевался командир более стильно, чем остальные бойцы, часто появлялся в футболках «Адидас», а однажды Зейнаб увидела его в светлом легком костюме с галстуком, видно, собирался на какую-то важную встречу.

«Сейчас или никогда», — решительно подумала она. И в ответ на нетерпение командира, снимавшего с нее легкую прозрачную сорочку, сама стала раздевать его, буквально срывая одежду с мускулистого тела. Эти действия еще больше воспламенили Гурама. Страстным поцелуем он впился в губы Зейнаб, оторвавшись, стал целовать грудь, соски, все тело и, через показавшиеся ей бесконечно длинными мгновения, овладел ею.

Пока Зейнаб, собиравшаяся спросить командира о брате, ласкала его, расслабленный Гурам неожиданно произнес:

— После сегодняшней ночи к тебе, моя ханум, никто приходить не будет. Я оставлю только для себя такую, как ты, красавицу. А если будет угодно Аллаху, и женюсь на тебе.

— Но я слышала, ты уже дважды женат…

— Наша вера, об этом сказано в Коране, разрешает иметь до четырех жен. Те две далеко от меня, а ты — самая молодая и красивая, вот тут — рядом. И с тобой я чувствую себя молодым, по-настоящему счастливым.

Обескураженная столь откровенным признанием командира в любви, Зейнаб растерялась, но решила довести дело до конца.

— Я, милый Гурам, тронута твоим отношением ко мне и постараюсь быть тебе верной женой. А теперь скажи, правда ли, что моего брата Арифа подорвали в русском городе Тригорске наши же люди? Ходят такие слухи. Только скажи правду. — Прижавшись всем телом к командиру, Зейнаб ждала ответа.

— Врать не буду, — после короткой паузы произнес командир. — Действительно, в Тригорске наши взорвали автобус, в котором находился Ариф. Говорят, произошла ошибка, там посчитали, что в автобусе перевозили местных заключенных, а твоего брата накануне должны были расстрелять в местной тюрьме. Но его спас мораторий, запрет на смертную казнь их президента.

Значит, Лейла сказала правду. Уткнувшись лицом в подушку, Зейнаб не смогла сдержать слез. И сквозь рыдания услышала голос командира:

— Не плачь, любимая, я постараюсь быть тебе не только мужем, но и братом. А сейчас иди ко мне.

Разметав по подушке влажные от слез волосы Зейнаб и целуя ее, Гурам вновь овладел ею.

Покинув централ, Иван Пелипенко уехал в родную деревню под Тригорском, в ней ему принадлежал доставшийся от родителей дом. Здесь, в Солнцеве, обычно по выходным, он занимался, подобно другим дачникам, сельскими делами и свой сад-огород содержал в достойном порядке. Весь набор овощей: ранний редис, лук, чеснок, огурцы — у Ивана были свежайшие, с грядки. Он выращивал на пяти сотках картошку, к осени поспевали в теплице помидоры. Нечасто, раз в месяц, к отцу наезжала дочь Таня с внуком Павлушей, увозившая на машине изрядную часть того, что выращивал Иван.

В Тригорске Пелипенко куковал один. После смерти супруги от рака груди так и оставался бобылем. Друзьями в городе он не обзавелся, из сослуживцев чаще всего встречался с доктором Пирожковым, бывало, Григорий наезжал к нему в деревню.

В такие приезды им на вечер хватало бутылки водки по «ноль семь». Пирожков, родом с Украины, привозил с собой самолично приготовленное сало с перцем и чесноком, иногда казенный спирт. Иван готовил сносную закуску.

В застолье говорили о разном. С ностальгией вспоминали советские времена, когда оба были еще молодыми, а централом командовал бывший фронтовой офицер, жесткий, но справедливый полковник Родченко. Папушу за грубость и чванство оба не любили, в разговорах часто осуждали, это сближало двух разных по характеру и профессиям людей.

Пирожков не раз советовал Ивану жениться, обзавестись семьей, пару раз знакомил его с женщинами. Пелипенко обычно не возражал, но чаще уклонялся от разговоров о спутнице жизни. Провозглашал свой любимый тост: «За нас с тобой, Пирожок, что мы вне зоны…», после чего оба нередко заводили русскую «Песнь узника». Григорий, обладавший неплохим высоким голосом, начинал первым:

— Не слышно шуму городского, за Невской башней тишина…

— …И на штыке у часового горит полночная луна, — подхватывал Иван.

— Это же, Гриша, про нас с тобой песня. И я был часовым на Магадане, как тот парнишка в песне, — с ностальгией вспоминал Пелипенко. — Бывало, в стужу да мороз стоишь на вышке часов по восемь, при полной луне над тобой, ждешь смены и кажется, она никогда не придет.

— Да и я до Тригорска в лесном лагере Буреполома, что за Кировом, после медицинского зэков лечил, — откликался Пирожков. — Так наш централ, в сравнении с тем лагпунктом, что санаторий в Сочах.

После «Узника» друзья нередко расширяли репертуар. Тогда хором исполняли «По диким степям Забайкалья», «Это было давно …», с особым энтузиазмом — «Варяга» и «Жило двенадцать разбойников, жил Кудеяр-атаман…».

…Наступил пятый день, как Пелипенко ушел из централа в отставку. Дочь с Павлушей уехали на юга к морю, Пирожков отправился к родным на Украину, под Мариуполь. С утра без особого удовольствия Иван заставил себя потрудиться на огороде, прополол картошку. За обедом в одиночестве с тоски выпил стакан водки, собирался поспать, как раздался звонок.

Сняв трубку, он узнал голос Терешкина, его прежнего зама по вооружению.

— Дело есть, Иван Афанасьевич, — начал Терешкин. — Ты ведь свой «ТТ» на экспертизу вовсе не сдавал, как говорил, теперь он срочно потребовался начальству.

— Но пистолет лично мой, он и по списку, Кирюша, не проходит. Так что сдавать его я не стану, да и достался мне он по наследству от учителя, светлой памяти Кондрата Виссарионовича, во времена, когда ты со своим начальством еще под стол ходил. Так начальству и скажи.

— Сказать-то, Иван, скажу, да пистолет у тебя все равно отберут, — настаивал Терешкин. — У маньяка при вскрытии две пули изъяли, теперь криминалисты должны сравнить их с нарезами твоего «ТТ». Дело на контроле в самых верхах, у нас комиссия из Москвы всех поголовно проверяет. Так что готовь туляка — не я, так другие отберут. Как дежурка из управы подъедет, мне велено сразу на ней к тебе за пистолетом ехать.

Раздосадованный неожиданным известием, Пелипенко допил оставшуюся водку и пошел за «ТТ», который хранил на антресоли в прихожей, за разного рода домашним хламом. Достав коробку из-под обуви, развернул газету и промасленную тряпку, в которой находился пистолет.

— Ровно сотню из твоего ствола, дружок, я отправил на тот свет, — произнес Иван, — а вот сто первый, террорист Дамзаев, уцелел, всего-то патрона не хватило. Стар я стал, уверовал, что любого приговоренного с одного выстрела в расход пущу. Нет бы подстраховаться, запастись боеприпасом. Ведь его у меня дома — воз и маленькая тележка…

Пелипенко достал из той же коробки двойной полиэтиленовый пакет, взвесив его на руке, вытряхнул на ладонь несколько желтоватых патронов.

«Вот они, родимые… Пистолет придется отдать, а их оставлю. Еще прицепятся за то, что храню боеприпасы. Да, ровно сотню убийц я расстрелял из тебя, дружок, ты навечно, с первого раза сроднился со мной. И ни о ком не сожалею, убийцы, они убийцы и есть: сорная трава, чертополох среди людей, нет им пощады. Хоть и зовут меня палачом, а Пашка, внучок, считает добрым дедом.

Нет, тульский Токарева ни Терешкину, ни самому высокому начальству не отдам, — решил уже порядком захмелевший Иван. — Туль-ский То-ка-ре-ва — нараспев выговорил он, — мне как брат родной. И я, который не расстрелял террориста, виноват перед всеми теми, кого он на тот свет отправил. Вот сам и стану сто первым, смою свою вину кровью… Только куда стрелять — в сердце или в висок? В голову все-таки надежнее…».

Привычно передернув затвор, Иван Афанасьевич Пелипенко поднес «ТТ» к правому виску, ощутил холодное прикосновение ствола и нажал на курок…

Отстраненный от службы Папуша находился под домашним арестом, но прежде у него в кабинете и дома были проведены обыски с участием Следственного управления и ФСБ. Из кабинета изъяли всю документацию, жесткие диски с компьютеров, хранящееся в сейфе оружие. Дома, кроме записных книжек и дневниковых записей, как смертников, так и других заключенных, множества дисков с порнофильмами, прочей подобной мишурой, ничего существенного обнаружить не удалось.

Допрос Папуши, начатый около полудня, затянулся до вечера. На вопрос Горского об отношениях с Левитиным начальник централа ответил кратко и немногословно.

— Я познакомился с этим писателем в Доме журналистов. Он произвел на меня впечатление человека, чьи произведения — книги, кинофильмы — помогают бороться с преступностью. Вот и передал ему в чисто профилактических целях дневники Милославского. Этот серийный маньяк писал до того впечатлительно, что после обработки текста Левитиным читалось так, что, казалось, и другим убийцам будет неповадно совершать подобные преступления.

— Вознаграждение, если перейти к коммерческой стороне вопроса, вы от Левитина получали?

— Вот этого не было! — возмущенно выкрикнул Папуша. — Ну, раза два были мы с ним в ресторане, немного выпили. Да и не напрасно я старался. Одна из последних книг этого писателя даже удостоена второй премии МВД России. Левитин лично показывал мне и хвастался дипломом за подписью министра.

— Все сказанное вами, Федор Ильич, противоречит тем фактам, которыми мы располагаем, — возразил Горский. — И не лукавьте, в ваших же интересах дать нам правдивые показания. К тому же замечу, если бы вы передали эти дневники не Левитину, а следователям прокуратуры, бригада которых около полутора лет фактически ежедневно, не жалея сил, занималась расследованием страшных преступлений Милославского, ваш вклад в борьбу с преступностью можно было бы и понять, и оценить.

К концу рабочего дня, закончив допрос начальника централа, Горский, вслед за подписанным протоколом, взял у Папуши подписку о невыезде и дал указание начальнику полиции установить за его домом наружное наблюдение.

Еще находясь под впечатлением допроса, так и не получивший никаких сведений от Нинель, уехавшей в Москву, Федор Ильич решил снять стресс обычным способом. Опустошив в пару приемов бутылку водки и плотно закусив, он позвонил Левитину. Его домашний и мобильный телефоны молчали. Папуша набрал номер Бойко. И этот звонок остался без ответа.

Поскольку все телефоны сотрудников централа были поставлены на прослушку, Александр Горский тотчас узнал о звонках Папуши. После них он связался с Бойко.

— Вот вам, Нина Николаевна, и наше задание, — начал он разговор. — Следует подъехать к Папуше, он сейчас под домашним арестом, утешить, по возможности разговорить его. Женщины — наша опора и проверенное оружие. Не исключено, он что-то скрывает и, узнав об аресте Левитина, о котором вы ему сообщите, раскроется, станет более откровенным. После этого свяжитесь с нами, да и не мне вас учить…

Но пьяный Папуша отнюдь не оказался склонным к сентиментальным разговорам. Едва выслушав слезливо-драматичный рассказ Нинель о задержании Левитина, обыске в его квартире, он набросился на секретаршу и, сорвав одежду, грубо овладел ею.

Зная крутой, порой жестокий нрав своего любовника, та не сопротивлялась. «Теперь, надеюсь, уж в последний раз, — подумала она. — А там прощай, Федор Ильич, найду себе мужика поласковей. Не напрасно же у меня сложилась дружба со столь влиятельным ведомством».

Как и следовало ожидать, окончательно так и не протрезвевший Папуша, лежа рядом, ударился в откровения, признания в любви и неожиданно попросил:

— Съезди ко мне на дачу, Нинок, взгляни, не побывали ли там менты? Если не считать дружбанов в Москве, ты одна у меня из надежных людей осталась.

Он передал Бойко связку ключей.

— Мы ведь с тобой там не раз бывали. Проверь запоры, гараж, баню, подвал, сходи на участок. А как поедешь обратно, позвони. Буду ждать к вечеру, и ужин с чем-нибудь эксклюзивным сообразим.

Выйдя от Папуши, Нина немедленно позвонила Горскому.

— То, что ключи от дачи в Красном у вас, превосходно, — констатировал подполковник. — Ждите нас на площади Ленина, присядьте на скамеечку у памятника вождю. Мы с криминалистами уже выезжаем.

После обыска территории дачи оказалось, что начальник централа беспокоился не случайно. В тайнике под полом просторного подвала добротного особняка-пятистенка, сработанного из сибирской лиственницы, обнаружились крупная сумма в валюте — евро и долларах, около тридцати миллионов рублей и два пистолета — наш «макаров» и немецкий «вальтер», оба с изрядным запасом патронов.

В отличие от своей подруги, Нина Печерская, даже став внештатным сотрудником ФСБ, не собиралась расставаться с подполковником Благовым. «Трофим искренне любит, внимателен, восхищается мной. К тому же он великолепный любовник, страстный и ненасытный самец», — размышляла она. — Работа в централе меня вполне устраивает, а в ФСБ люди, понимающие, что к чему. Пусть заодно завербуют и Трофима. При новом начальнике с их помощью ему наверняка найдется куда более теплое местечко. А там пойдет на повышение, хватит ему в вечных дежурных ходить».

Решившись, она позвонила Горскому. Тот, осведомленный об амурных связях Печерской и Благова, не возражал.

— Примем во внимание вашу просьбу, Нина Георгиевна. Несмотря на его прокол с мораторием и расстрелом Милославского, полагаю, что в принципе возражений не будет. Так что подготовьте Трофима Валентиновича к беседе с нами. При согласии начальника управления с ним состоится отдельный разговор.

…У себя дома, прижавшись к Благову, страстно целующему ее, Печерская, обожающая женские любовные романы и сентиментальные сериалы, шептала:

— Теперь я твоя Мата Хари и Сонька Золотая Ручка в одном лице. Трофимушка, подполковник, ты уж доверься мне, не прогадаешь. Кстати, сегодня мне Нина Бойко звонила. Рассказала об обысках у Папуши, о трагическом случае с Пелипенко. Кого-кого, а Ивана Афанасьевича искренне жаль. Ведь стольких убийц на тот свет отправил да себя не уберег.

Узнав об истинных обстоятельствах гибели брата, Зейнаб почувствовала себя глубоко несчастной. Она вставала утром вместе со всеми, без аппетита ела, на занятиях машинально выполняла все команды, вечером столь же быстро засыпала, пока ночью ее не будил командир. Желание быть вместе с мужчиной у нее пропало, теперь она отдавалась без прежней страсти, которая запомнилась, стала сладостной для командира, как в ту памятную ночь. Из нее, как из лопнувшего детского шарика, словно выпустили воздух, и девушка впала в глубокую депрессию.

Лишь с Лейлой она делилась своими мыслями. Подруга, чувствуя ее настроение, старалась быть рядом, как-то пыталась отвлечь Зейнаб.

— Вот уж не думала, что ты впадешь в ту болезнь, что в народе называют депрессией. Знаю, на себе испытала ее, когда тот прыщавый, что учит нас стрелять, еще зимой превратил меня из девочки в женщину. Целый месяц не могла прийти в себя, готова была его убить. Но смирилась, глядя на других. Да, не надо было ничего говорить тебе…

Она легла рядом с отвернувшейся к стене Зейнаб, прижалась к ней.

— Ну же, моя ласточка, облегчи душу, поговори со мной. Хочешь, я расскажу тебе сказку, как мама, или как мы с девчонками воровали орехи и персики из сада старой Софико, что жила на краю Лачкау.

— Не до сказок мне, подружка, хотя я тоже лазила в тот сад… Все думаю, как нелепо все произошло. Ведь я была в этом проклятом Тригорске, когда за большие деньги передала через нужного человека и русскую врачиху наркотики для Арифа. Получается, не будь этого взрыва своими же, может, кем-то и из нашего отряда, по указу русских он бы мог остаться в живых. Почему, почему они его взорвали?

Как ни старалась Зейнаб, командир тоже почувствовал перемену в ее настроении. Теперь он приходил к ней каждую ночь, постоянно говорил о любви, надеялся, что она станет его женой. Как женщина, Зейнаб чувствовала искренность в его словах. Порой он до трех раз за ночь овладевал ею, хотя она отдавалась ему без прежней страсти и желания.

Влюбленный в Зейнаб Гурам шептал ей:

— Я знаю, что ты горюешь об Арифе. Но постараюсь заменить тебе брата. Как наступит осень и желтые листья лягут на землю, мы с тобой уедем отсюда. Улетим далеко-далеко в заморскую страну, где живут мои друзья. И хорошо живут. Там уже и дом нас ждет, настоящий дворец для тебя, моя царица, с видом на просторы самого большого на земле океана.

После расстрела Милославского, когда в газетах Тригорска, по телевидению появились сообщения об исполнении приговора, жертвах маньяка и деталях расследования, Анатолий Фальковский вошел в здание областной библиотеки. Журналиста городской «Вечерки» здесь хорошо знали. Особенно часто он посещал отдел периодики, когда при подготовке аналитических материалов необходимо было просмотреть центральные газеты. На этот раз, миновав знакомый отдел, Фальковский остановился у каталога читального зала.

Накануне вечером Анатолий Соломонович погрузился в интернет, где отыскал обширную информацию по вопросу смертной казни в России и за рубежом. Отдав библиографу контрольный листок со списком книг и, ожидая, пока ему подберут литературу, Фальковский, нарушая правила, курил в туалете, выдыхая сизый терпковатый дымок в распахнутое окно.

Дневная жара не спадала, но небо закрыла темная грозовая туча. Прямо перед ним, за зеленью городского парка, высились стены древнего собора. Он заметил, как по лестнице между колоннами на колокольню поднимается человек в темной рясе, вероятно, звонарь. Непроизвольно взгляд журналиста скользнул вниз, где во дворе соседнего дома ребятишки — белоголовая девочка и смуглый от загара мальчик — азартно копались в куче песка.

«А ведь эта нелюдь и за детьми охотилась, — подумал Фальковский. — Он же вел восьмилетнюю девчушку от качелей на детской площадке к киоску с мороженым, когда бабушка, словно чуя беду, хватилась внучки. Заметила, как сворачивали за угол, успела догнать, вырвать ручку из ладони незнакомца. И, пока ругала Леночку за самовольный уход, звонила в милицию, Милославский успел скрыться…»

И одновременно с этими мыслями голова у Фальковского закружилась, перед глазами возникла туманная пелена, из-под набухших век скатилась слеза. Наверняка поднялось давление. Взяв себя в руки, Анатолий глубоко вздохнул. И в тот же миг, возвращая его к реалиям происходящего, протяжный гул разорвал тишину. Пелена перед глазами исчезла, Фальковский увидел, как наверху, где-то на границе неба и золотого купола качнулась отливающая солнцем глыба главного колокола. Протяжный чистый звон стоном отозвался в груди.

Лично для себя, постоянно, едва ли не ежедневно скорбя о дочери, он уже решил вопрос: таким, как Милославский, не должно быть места на Земле. И все же ему хотелось копнуть глубже, вникнуть в суть философии смертной казни, существование которой столетиями шло бок о бок с историей и трагедиями человечества.

Получив заказанные книги, Фальковский прошел на привычное место в читальном зале — столик справа у окна, над которым висела акварель с изображением тригорского храма Преображения Господня.

«Вот она, жизнь, — подумал он. — У меня над головой чистая, как слеза ребенка, голубизна небес над церковью, рядом звонят колокола, дети играют в песочнице, а я собираюсь читать о казнях». Фальковский и раньше, до расстрела Милославского, надеялся, что насильника в конце концов казнят. Но как еврей, отнюдь не из чистого любопытства, а чтя законы и традиции своей нации, журналист хотел узнать, как происходило отмщение за зло и убийство у разных народов.

Вначале он перелистал Библию в ярко-желтом с золотым тиснением переплете. В этой священной книге смертная казнь отнюдь не отрицалась, более того, признавалась возможной за тяжкие преступления, как в Ветхом, так и в Новом Завете. Когда фарисеи привели к Иисусу женщину, которую должны были побить камнями за прелюбодеяние, он сказал: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень». Этот случай не означает, что Иисус навсегда отменил смертные приговоры. Здесь он показал лицемерие фарисеев. Но Господь же и сказал в Библии: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека, ибо человек создан по образу Божию». Новый Завет говорит о том, что христиане не должны ликовать по поводу принятия смертной кары, но в то же время и не должны выступать против государственного права выносить такие приговоры самым жестоким преступникам.

А как к смертным приговорам относились евреи? Фальковский открыл «Энциклопедию иудаизма» и углубился в чтение. Согласно решению Верховного суда Израиля — синедриона, к казненному по его приговору, называемому гаругей бейт-дин, применялось четыре вида смертной казни: побиение камнями, сожжение, обезглавливание и удушение. Смертная казнь тогда применялась в редких случаях, закон был дан для устрашения, дабы подчеркнуть, как велик совершенный грех. Однако, по определению Рамбама, одного из величайших еврейских мыслителей XII века, врача по образованию, до 36 видов преступлений заслуживают смерти.

Эта цифра буквально потрясла Фальковского. «Многовато, — прикинул он. — И за что евреи в древности были столь жестоки? По мне, да и ныне в мире считают, что высшую меру следует применять только к террористам, серийным убийцам и педофилам. И нелюдь Милославский под это подпадает».

Далее он узнал, что наиболее жестоким видом было побиение камнями, когда осужденного сталкивали в неглубокую яму и народ забрасывал его булыжниками. Такой вид казни, как удушение, исполнялся двумя палачами, тянущими в разные стороны за веревку, накинутую на шею. Сожжение предусматривало как смерть на костре, так и вливание в рот расплавленного свинца, сжигавшего все внутренности. Обезглавливание совершалось остро заточенным мечом.

Еще из священной израильской книги Торы следовало, что закон запрещает миловать за вину человека, заслужившего казнь: «И не берите выкуп за душу убийцы, который повинен в смерти, да будет смертью казнен. И весь народ услышит и устрашится, и не будут больше злоумышлять. И не оскверняйте землю, на которой вы живете, среди которой Я обитаю, ибо Я — Господь, обитаю среди сынов Израилевых».

«Да, у нас, евреев, и в древности отношение к убийцам было достаточно суровое, — подумал Фальковский. — Православная вера тоже не отрицает ее. А что у мусульман?»

Наконец настала очередь увесистого, в зеленом переплете, Корана. Там смертная казнь тоже признавалась возможной. Прямо говорилось о том, чтобы верующие страшились Аллаха, который в наказаниях очень строг. Согласно закону шариата, лица, совершившие умышленное убийство, педофилы, мужчины и женщины, совершившие прелюбодеяние в браке, должны быть казнены. Однако родственники могут простить убийцу взамен материальной компенсации, а суд — заменить смертную казнь иным видом наказания.

«Вот как в жизни бывает, — подумал журналист. — Коран — за смертную казнь, а мусульманин-террорист Дамзаев, отправивший на тот свет десятки человек, уцелел благодаря мораторию».

Сдав книги, Анатолий Соломонович, уединившись, вновь закурил у открытого окна библиотеки. Колокола теперь молчали, золотой купол древнего собора, омытый летним грозовым ливнем, празднично сиял, а мальчик с девочкой по-прежнему увлеченно копались в песке.

«Верно, переждали грозу, вернулись обратно, — подумал Фальковский. — Они — эти дети, словно торжество жизни, олицетворяющей силу добра. Играют и уже счастливы». Глядя на них, он почувствовал облегчение и отключился от мрачных мыслей, которые в последнее время тревожили его душу.

Отношения командира и Зейнаб не остались без внимания пещерного люда. Вскоре о них узнали все, находившиеся в отряде, от немногих уцелевших боевиков, с которыми Гурам начинал войну с Россией десять лет назад, до молодых бойцов и тех девушек, которые находились рядом со столь неожиданно появившейся в отряде фавориткой командира.

— Тебе наши завидуют, — сообщила подруге Лейла. — Хотя Гурам с нами всеми переспал и со мной тоже, но, в общем, делал это не столь часто. Сексом он занимался не более двух раз в неделю. Похоже, не хотел отличаться от других, либо заботился о собственном мужском здоровье. А вот на тебя он крепко запал…

— И ты завидуешь? — Зейнаб погладила сидящую рядом с ней на кровати Лейлу по щеке. — А я, знаешь, никакой любви к нему не испытываю. Приходит и пусть приходит. Но лучше бы не приходил, ведь наверняка знал о том, что произошло в Тригорске. Я все думаю об Арифе. Как, ну как его свои же могли взорвать?

Она заплакала, уткнувшись головой в подушку.

— Брат мне был вместо отца, который погиб вскоре после моего рождения. Папа с Арифом пошли на охоту, их было четверо из нашего аула. Отец поотстал метров на двадцать, вот его, крайнего, лавина и накрыла. Остальные чудом уцелели.

— Понимаю тебя, — Лейла легла рядом с Зейнаб, обняла ее. — Но брата ты не вернешь, подумай о себе, о матери, что осталась в нашем Лачкау. Нет, я не завидую тебе, подружка. И вот мой совет — будь поласковее с командиром, пусть хоть тебе повезет больше, чем остальным. Верю, с ним ты со временем сможешь вырваться отсюда.

К концу второго месяца пребывания Зейнаб в лагере боевиков ее отстранили от занятий по стрельбе и обращению со взрывустройствами, переведя на дежурства по кухне. Все, да и сама Зейнаб понимали, что этому переводу она обязана командиру, который настолько привязался к ней, что даже его приближенные осуждали влюбленного Гурама. Но отряд боевиков, базировавшийся в глухом ущелье, подчинялся верховному исламистскому командованию, по слухам, находившемуся под Дамаском. Командир был назначен оттуда, и пришлось смириться.

Готовить Зейнаб умела. Она была с детства приучена к труду, все спорилось в ее руках. Особенно удавались ей традиционные горские блюда: король среди супов — харчо, тушеная баранина, плов, хачапури. Вскоре это было подмечено и самими боевиками, их одобрительные возгласы слышались со всех сторон, что в какой-то мере примиряло их с любовницей командира, благо продуктов на базе хватало. В пещере на случай длительной осады или окружения запасы вооружения и продовольствия были созданы солидные, имелась своя пекарня.

За работой на кухне, а готовить надо было на отряд почти в полсотни человек, время летело быстро. Кроме Зейнаб, в их команде были еще три девушки и один получивший тяжелое ранение парень, так что приходилось трудиться с раннего утра до вечера. И между чисткой картошки и жаркой мяса, которое Зейнаб удавалось особенно хорошо, ее то и дело одолевали невеселые мысли. Главная из них тревожила девушку почти постоянно, подобно глубоко засевшей занозе: как могли свои же товарищи по войне с неверными нарушить горские законы и предательски взорвать Арифа? Ведь после принятого в России моратория на смертную казнь (она узнала о значении этого слова), эхо которого, преодолев горные перевалы, дошло и до их пещеры, Ариф мог уцелеть. И в краткие минуты отдыха, даже ночью, в объятиях Гурама, Зейнаб молила Аллаха, чтобы он, всемогущий, дал ответ на ее вопрос.

Гарри Грейс, госсекретарь США, человек, ведающий вопросами национальной безопасности, после окончания летного училища начинал свой путь пилотом ВВС, его эскадрилья базировалась на Аляске. Однажды 24-летний лейтенант в составе звена истребителей преследовал русский «МиГ», невесть откуда появившийся в воздушном пространстве США. На какие-то мгновенья три «нортропа» взяли русского в кольцо, пытаясь посадить его на свой аэродром. Но «МиГом» управлял опытный летчик. Они летели над океаном почти крыло в крыло, как вдруг русский истребитель, которому, казалось, некуда было деваться, ракетой стремительно взмыл вверх, скрывшись в облаках.

С тех пор Грейс начал интересоваться Советами, читать об СССР, а после того, как карьера пошла в гору и он стал военным атташе посольства США в Москве, ему постоянно приходилось встречаться с русскими. И нередко он вспоминал о том «МиГе», бывало, с досадой охотника, упустившего добычу, а иной раз и с восхищением, хотя его дипломатический пилотаж существенно отличался от службы в авиации.

После легкого завтрака госсекретарь прошел в свой кабинет. Несмотря на задержание дипломатов-террористов из Исламии, служба безопасности и ФБР продолжили поиски по всем направлениям, используя как официальную, так и агентурную сеть. Перед Грейсом лежал список из восемнадцати человек, за которыми было установлено наблюдение. Одна из фамилий — Ариф Дамзаев — была подчеркнута красным фломастером. Нажав кнопку, госсекретарь вызвал своего помощника.

В кабинет вошел Боб Тейлор, коренастый, спортивного сложения лысеющий блондин, переведенный в службу госсекретаря из военной контрразведки.

— Что за человек, Боб? — указав на фамилию Дамзаева, спросил Грейс. — Подчеркнуто красным, фамилия, как мне кажется, знакомая.

— Так и есть, шеф, он из русских террористов. Задержан за взрыв автобуса более двух лет назад. Сейчас находится в нашей невадской лаборатории, крупная и хищная птица. Именно после его допросов с использованием новейших достижений фармакологии удалось предотвратить теракты с отравлением воды у нас и в Израиле. Хотели вернуть его русским, но тут возникли новые обстоятельства. По данным контрразведки, он входил в резерв «Аль-Каиды», совершившей нападение на Всемирный торговый центр еще в 1993 году. Но успел скрыться из США и вернулся в Россию. Не далее как сегодня утром Москва сообщила, что они разыскивают его родную сестру, тоже подозреваемую в терроризме. Их президент Кедров лично звонил президенту Коллинзу, попросил продолжить усилия медиков по разработке Дамзаева. Русские не исключают, что между ним и его сестрой, потенциальной смертницей-шахидкой, существует скрытая от спецслужб связь.

Спустя двое суток после предотвращения терактов в Штатах и Израиле Совет национальной безопасности США собрался на заседание в примыкающем к апартаментам президента кабинете Белого дома. Коллинз, отоспавшись после двух бессонных ночей, чувствовал себя вполне сносно. Вопреки этикету, сменив официальный строгий костюм на светлую рубашку с цветными, в тон национальному флагу, широкими подтяжками, он с легкой улыбкой обратился к госсекретарю:

— Начнем с тебя, Гарри. Доложи об обстановке в стране на сегодняшний день.

— Все наши силовые структуры, включая службу контрразведки и полицию, сработали синхронно и оперативно. Пожалуй, впервые в международной практике ООН почти весь состав официальной делегации Исламии оказался сплошь состоящим из террористов. Сейчас их делегация полностью изолирована и размещена в камерах-одиночках. Ведутся допросы ее членов, устанавливаются их связи, как у нас в стране, так и за ее пределами. Подробный отчет обо всем происшедшем будет представлен завтра к концу дня.

Кивком головы поблагодарив госсекретаря, сцепив руки за головой и потянувшись всем телом, президент негромко произнес:

— Друзья, ситуация у нас сложилась, пожалуй, даже сложнее, чем в 93-м при нападении на Всемирный торговый центр. При атаке террористов и у нас, и в Израиле оказались бы в опасности тысячи людей, население больших городов. К счастью, усилиями медиков и благодаря бдительности русских, чудовищные, масштабные теракты удалось предотвратить. Представляете, что могло случиться, если бы такой смертоносный яд, как цианистый калий, попал в водопроводную сеть? Сейчас необходимо сконцентрировать свои усилия на оперативной работе всех вверенных вам подразделений. Предстоит то, что на общепонятном профессиональном языке называется зачисткой. Попрошу держать связь со мной и администрацией президента.

К очередному заседанию комиссии по помилованию, состоявшемуся через неделю после расстрела Милославского, Комиссаров готовился с особой тщательностью. Он понимал, что применение к маньяку высшей меры одобрено в душе большинством членов комиссии, сочувствующих родным и близким жертв, тогда как мораторий явился для них, как и для всей страны, совершенной неожиданностью. К тому же из столицы поступило указание о разъяснении народу необходимости введения президентского указа на местах.

Укладывая в портфель нужные бумаги, Алексей Поликарпович не забыл местную и центральную прессу, обсуждающую указ, и, бреясь в ванной, между делом прослушивал по диктофону стенограмму предыдущего заседания. В свете последних событий, обрушившихся, подобно смерчу, на плавящийся от жары город, он подумал, что заседание комиссии может сложиться непредсказуемо и ему, ее председателю, предстоит пара нелегких часов.

Когда после полудня Комиссаров вошел в малый зал обладминистрации, почти вся комиссия уже собралась, отсутствовал лишь редактор «Вечернего Тригорска».

— Алексей Поликарпович, Калистратов задерживается, просил начать без него, — предупредила его заместитель Северцева, врач областной больницы. — Идет срочное сообщение в номер газеты.

— Господа коллеги, — как обычно, начал Комиссаров, уравнивая этим обращением всех присутствующих в их правах, — сегодня нам предстоит рассмотреть вопрос о снижении наказания Василию Брусникину, а также обсудить и высказать коллективное мнение по правительственному мораторию на высшую меру. Начнем с государственного вопроса, имеющего и важное международное значение. Москва предложила всем регионам Российской Федерации представить протоколы с результатами голосования по президентскому указу с указанием должности каждого из членов комиссии. Напомню, что на предыдущем заседании, пусть и предварительно, но не все проголосовали за введение отсрочки смертной казни в России.

Тут искушенный в кулуарных интригах Комиссаров дважды схитрил. «Коль нет Калистратова, следует начать именно с обсуждения президентского указа, хотя в предварительной повестке дня первым пунктом шел вопрос именно о Брусникине. К тому же, — рассудил он, — при открытом голосовании вряд ли кто из присутствующих решится открыто высказать несогласное мнение по мораторию. Ведь с итогами голосования членов комиссии еще до Москвы будет ознакомлен губернатор области».

Так и оказалось. Если неделей назад против моратория проголосовало четверо присутствующих при одном воздержавшемся, то на этот раз все одобрили президентский указ.

— Полагаю, что и отсутствующий Илья Борисович возражать не станет по столь единодушному диагнозу, — отталкиваясь от своей медицинской профессии, предположила Северцева. — Переходим ко второму вопросу.

— По делу осужденного Брусникина есть ходатайство его адвоката, — начал Комиссаров. — С ним ознакомилась уважаемая Ирина Александровна. Прошу вас, сообщите суть дела.

Встав и надев очки в тонкой изящной оправе, заместитель председателя коллегии адвокатов Ларина склонилась над бумагами.

— Анатолий Брусникин был осужден на пять лет лишения свободы после того, как во время ссоры и распития спиртных напитков нанес на работе потерпевшему Ермоленко удар ножом в грудь, причинив ему тяжкий вред здоровью. Поводом для ссоры стала подмена Ермоленко нового колеса старым на автомашине Брусникина, оба работают в городском таксомоторном парке водителями. Сам Брусникин имеет на иждивении двух несовершеннолетних детей, у него престарелая мать, инвалид второй группы. Два с половиной года он уже отсидел, администрацией колонии характеризуется положительно. Ранее Брусникин служил в армии в качестве водителя, участвовал в боевых действиях в Чечне. За проявленное мужество награжден медалью «За боевые заслуги», имеет благодарности от командования. С учетом изложенного, полагаю, что наша комиссия может ходатайствовать о досрочном освобождении Брусникина, тем более что потерпевший Ермоленко в настоящее время каких-либо претензий к нему не предъявляет, а, наоборот, считает их ссору недоразумением, а себя отчасти виноватым.

Поблагодарив Ларину за сообщение, Комиссаров вынес вопрос о досрочном освобождении Брусникина на голосование. По-видимому, проникшись симпатией к водителю такси, у которого тайно подменили колесо, с учетом его семейного положения и боевых заслуг, все члены комиссии единодушно проголосовали за удовлетворение ходатайства Брусникина.

— Сообщите адвокату Брусникина о нашем решении и будьте любезны составить соответствующий протокол комиссии, — попросил Комиссаров Ларину. — Спасибо от нас всех, Ирина Александровна, за четкое изложение сути дела. Думается, господа коллеги, мы поступили правильно, по велению сердца, не нарушив при этом и буквы закона.

Почти одновременно со словами Комиссарова в зал, осторожно прикрыв за собой дверь, вошел Калистратов.

— Извините за опоздание, — вполголоса произнес редактор, пройдя на свободное место.

— Уважаемая пресса — наша четвертая власть, — пафосно заметил Комиссаров. — Утром на свете, вечером в газете. Рассказать все, рассказать быстро! Вы, Илья Борисович, как раз ко времени подоспели.

Пошептавшись с сидящим рядом деканом юрфака, Калистратов открыл дипломат, достал какие-то бумаги. Вытерев потное лицо платком, он привстал со стула, подняв руку, подобно школьнику, собравшемуся что-то сказать.

Между тем Комиссаров вторично, как бы для сведения опоздавшего редактора, поблагодарив Северцеву, резюмировал:

— Что ж, господа коллеги, повестка дня исчерпана. Вы, Илья Борисович, как раз ко времени подошли, и ваши извинения с пониманием принимаются. Мы уже проголосовали по правительственному мораторию, единогласно его одобрив. Осталось и вам поставить подпись под протоколом комиссии.

— А вот этого я делать не буду. — Калистратов встал, лицо его от волнения покрылось красноватыми пятнами. Одной рукой он ослабил галстук, другой нервно побарабанил пальцами по столу. — Помнится, на прежнем заседании, Алексей Поликарпович, не я один голосовал против моратория. Даже если ситуация изменилась, мое мнение остается прежним.

— Разумеется, это ваше право, Илья Борисович, — сухо, не повышая голоса, отреагировал Комиссаров. — Но уже сегодня протокол с решением комиссии и подписями ее членов ляжет на стол губернатора.

— Можете также единогласно вывести меня из состава комиссии, — красноречиво взмахнув рукой, воскликнул редактор. — Но вчера наш журналист, отец Ани, погибшей от рук маньяка Милославского, Толя Фальковский получил по правительственной почте письмо с соболезнованием президента России. И после этого, Алексей Поликарпович, вы продолжаете настаивать, чтобы я подписал протокол об одобрении моратория?

Ошеломленный столь неожиданным известием, Комиссаров осторожно заметил:

— Мы, Илья, отнюдь не настаиваем, просто советуем. Впрочем, ваше право. — После паузы, сделав глоток воды из стоявшего перед ним стакана, он опустился на свое место.

Калистратов встал, медленно, не торопясь, собрал бумаги, уложил их в дипломат и под гробовое молчание присутствующих вышел из зала.

До обеда, который у боевиков начинался довольно поздно, оставалось чуть больше часа. Сегодня Зейнаб готовила, казалось бы, обычный плов. Но пока рис с мясом тушился на медленном огне, она решила поэкспериментировать. Девушка нарезала мелкими дольками чеснок, добавила туда немного тертого имбиря и корицы, обжарила все на смазанной кукурузным маслом сковороде. Пряный аромат наполнил небольшое помещение кухни. Зейнаб взглянула на песочные часы. Еще через пару минут она отправит эту смесь в чугунный котел с пловом, который томился на дышащей жаром плите.

Целиком занятая приготовлением плова, Зейнаб не заметила, как неслышно вошла Лейла, встала у нее за спиной.

— Вкус-но-ти-ща! — нараспев произнесла она. — Аромат лучше тех французских духов, которые тебе подарил командир.

— Хочешь попробовать? — Зейнаб улыбнулась подруге. Тревожные мысли, подобно вспугнутым птицам, на мгновение оставили ее.

— Дождусь обеда, подружка. Давай отойдем в сторонку, — сказала Лейла и шепотом добавила: — Завтра с рассветом меня и еще трех наших переправляют в Россию через границу для боевого задания. Уже выдали пояса со взрывчаткой, сухой паек на несколько суток.

— Вот это новость! — Зейнаб сняла сковородку с огня, отодвинула в сторону. — Значит, боевое задание. И вас парами в самое пекло пошлют? Кого поближе, в Россию, кого подальше, за кордон, может, и в саму Европу. Скажи честно, ты готова?

— Об этом ты у командира поинтересуйся, когда он ночью придет.

— Спросить-то спрошу, только вряд ли он скажет, — пожала плечами Зейнаб. — Скорее промолчит или сошлется на самого Аллаха.

Светало, небо на востоке едва окрасилось в розоватый цвет. Наступил новый день. Приготовив завтрак, Зейнаб вышла из пещеры. Свежий воздух опьянил ее, проведя рукой по влажному от росы камню, она поднесла мокрую ладонь к губам. Вернувшись в пещеру, девушка увидела, что на каменистом плацу в середине зала боевики собрались для утренней молитвы. По знаку муллы Алима, который, воздев руки вверх, обратился к Аллаху, все опустились на колени. Люди уходили в себя и, отключаясь от окружающего мира, находясь в состоянии религиозного экстаза, ничего не замечали вокруг.

— Мы становимся сильнее, когда убиваем, — вещал Алим. — Кто боится, того и бьют. Среди нас четверо избранных девушек, скоро они станут сестрами Аллаха. Ваши братья будут молиться за вас! — все более распалялся мулла. — Считают, что первой из женщин примерила святой пояс шахидки Вафа Идрис в Иерусалиме, ранив 100 и убив одного израильтянина. Но еще двумя годами ранее, в 2002 году, волю Аллаха в России исполнила Хава Бараева, племянница боевого командира Арби Бараева. Их примеры и других, угодных нашей вере, должны воодушевить вас. В исламе не бывает плохих женщин, бывает мало динамита. Аллах благословляет вас и поможет совершить подвиги во имя ислама.

С последними словами муллы первым с колен поднялся командир.

— Господь наш и всевышний Аллах, мусульманская вера призывают вас удвоить, утроить священный джихад против неверных, — обратился он к девушкам. — Вот радостные и вдохновенные события. За последние двое суток наши товарищи взорвали русский пассажирский лайнер над Синаем, в нем погибли свыше двухсот неугодных Аллаху, а на улицах Парижа наши братья расстреляли и взорвали в разных местах — барах, на стадионе, просто на улицах — свыше 120 неверных. Сотни из них ранены и находятся в больницах. По приказу верховного командования в его распоряжение мы направляем четверых наиболее отважных девушек с боевым снаряжением. Все они готовы к выполнению заданий. Остальным бойцам следует находиться в состоянии полной готовности, к концу этой недели нашему отряду предстоит марш-бросок при поддержке вертолетного десанта в один из приграничных густонаселенных пунктов России. Девушкам, нашим будущим героиням, разобрать свое снаряжение и выйти вперед для прощания со своими братьями по оружию.

С последней фразой командира четверо шахидок направились к выходу из пещеры, где метрах в пятидесяти от собравшихся в специальном отсеке хранилось оружие боевиков. Около десятка минут прошли в молчании и томительном ожидании. Когда девушки в боевом снаряжении, со смертоносными поясами выстроились перед боевиками, командир, поочередно обняв каждую, произнес:

— Вперед, наши сестры, к священному полумесяцу и Аллаху, который молится за вас. Да будут его воля и поддержка всем в помощь, провожающие и лошади уже ждут, остальных прошу оставаться на местах.

Одновременно с его последними словами Зейнаб, находившаяся рядом с другими женщинами, боком касаясь холодной стены, протиснулась вперед. Лишь убедившись, что фигурка Лейлы скрылась за дальним уступом пещеры и выходом из нее, она сунула руку под плотную кофту маминой вязки из овечьей шерсти. Перед этим девушка вновь, в который раз подумала об Арифе. В памяти уже не принадлежавшей себе Зейнаб возникло лицо брата, загорелое, с короткой светло-рыжеватой бородкой и усами, столь схожее с обликом их погибшего отца. И еще она подумала, что, возможно, Лейла, ставшая ей не только подругой, но и сестрой, останется жива. Ариф улыбался ей, словно ободрял Зейнаб. В то же мгновение, решительно и с силой дернув за шнур, она привела в действие спрятанное под одеждой взрывное устройство. Страшной силы взрыв потряс погрузившуюся во мрак пещеру.

Когда в пещере прогремел взрыв, Лейла с тремя девушками уже успела покинуть пещеру. Теперь вход в нее преграждал гигантский, высотой до пятнадцати метров осколок обвалившейся скалы, у верхнего края которого в лучах солнца на изумрудном мху поблескивали капельки утренней росы.

Какое-то время девушки пребывали в оцепенении, возвращение назад стало невозможным. Взгляды их цеплялись за неровную бугристую поверхность каменной глыбы, из пещеры не доносилось ни звука. Неужели все погибли? Придя в себя после первого потрясения, кандидатки в шахидки решили выбираться из ущелья, ставшего столь внезапно могилой для всего отряда боевиков. Благо предназначенные для них лошади с запасом продовольствия и необходимыми документами заранее были привязаны к осыпанным зрелыми плодами ветвистым кустам орешника.

Вслед за прошедшим оцепенением между девушками возник спор: брать ли с собой пояса со взрывчаткой? В конце концов они решили не рисковать и спрятали их неподалеку от пещеры в расщелинах скал, прикрыв ветвями и обломками камней. И тут Лейла обнаружила, что два ее пояса хранили в себе не пластины тротила со стандартным набором металлических шариков и гвоздей, а наспех засунутые внутрь куски угля и толстого картона, предназначавшиеся для разжигания костров в пещере.

Тайное неожиданно стало явным. Стало ясно, что взрыв в пещере могла осуществить только Зейнаб, взявшая предназначенные для подруги пояса и отомстившая как боевикам, так и влюбленному в нее командиру за смерть брата.

«Теперь мне один путь — в Лачкау, — подумала Лейла. — Коль доберусь, расскажу Заире о героической смерти дочери. Своим безрассудством она и мне, и остальным девушкам спасла жизнь». Образ подруги возник перед глазами, Лейла не смогла сдержать слез и разрыдалась. Но трое других уже торопили сообщницу, и, отвязав предназначавшегося ей белого в яблоках жеребца, она, как и подобает горянке, легко вскочила в седло.

…Тремя часами позже, когда несостоявшиеся шахидки, покинув ущелье, расположились у текущей меж скал речушки и, расседлав лошадей, начали готовить поздний обед, их засек летевший вдоль границы патрульный вертолет. А еще через час, едва четверка вышла с территории Грузии, российский дозор окружил беглянок, доставив их на ближайшую пограничную заставу.

Президент России и генерал Корчагин сидели лицом к лицу за небольшим, темного ореха, столом. До этого генералу доводилось видеть Кедрова только на разного рода совещаниях с участием ФСБ и силовых ведомств, наедине они оказались впервые, и нечто, схожее с волнением, довлело над генералом.

— А ведь погодка-то сегодня шепчет, — как-то по-обыденному произнес Кедров. — Ночью дождик с грозой прошел, жара спала.

— Да, сегодня, Николай Борисович, куда комфортнее, чем всю прошлую неделю, — с готовностью поддержал разговор Корчагин. — И работается как-то бодрее и успешнее.

Президент неспроста вызвал генерала ФСБ. Он знал, что его отдел осуществлял связи с силовыми ведомствами США и Израиля по предотвращению терактов, и именно его людям удалось через Дамзаева их предотвратить. Осведомившись о местонахождении террориста, его состоянии, Кедров с удовлетворением в голосе сказал:

— Выходит, вовремя созрел наш мораторий. Столь критикуемый плод оказался весьма съедобным. Ведь расстреляй мы Дамзаева, вряд ли спецслужбы США и Израиля узнали бы о готовящихся терактах. Они, если перейти на великий русский язык, нам по гроб жизни обязаны. Даже по-джентльменски Штатам следовало бы вести себя по отношению к России куда лояльнее.

— Все так, Николай Борисович, — откликнулся Корчагин, — но политика двойных стандартов давно взята на вооружение Америкой и их союзниками в Европе. Горячая обстановка на Кавказе, в приграничных территориях на юге еще до перестройки и до сих пор поддерживается их усилиями. Напряженное положение на Украине, в Сирии — уже сегодняшние реалии. Кстати, вчера поступило сообщение, что в Чатырмакском ущелье, это на территории Грузии, в двадцати километрах от границы, смертница-шахидка взорвала целую банду боевиков. Нашей пограничной службой задержаны четыре шахидки, которых хотели забросить на территорию России взорванные боевики. Сейчас они уже дают показания.

— Любопытная новость, — встав, Кедров прошелся по кабинету, подошел к окну. — Чем можно объяснить взрыв этой девушкой своих же соплеменников?

Корчагин, соблюдая этикет, тоже поднялся.

— Если исходить из наших агентурных данных и допросов задержанных, взрыв осуществила сестра Арифа Дамзаева. Ее подруги считают, что она действовала сознательно. По показаниям одной из девушек, задержанных пограничниками, не исключено, что так она хотела отомстить за смерть брата, погибшего, по ее мнению, при взрыве боевиками автобуса в Тригорске.

— Хорошая новость, Дмитрий Тимофеевич. Получается, по старинному кавказскому обычаю — кровь за кровь, когда мстят врагам за смерть близкого человека? — предположил президент.

— Да, известие доброе, в особенности на фоне той обстановки, что сейчас складывается на Кавказе. Однако в связи со столь неожиданным взрывом есть, Николай Борисович, и проблемы. На допросах шахидки показали, что после взрыва огромный осколок скалы полностью перекрыл вход в пещеру, где находилось до полусотни боевиков. Без посторонней помощи они вряд ли сумеют выбраться из каменной ловушки. Кстати, по нашим агентурным данным, именно негодяев из этого отряда специально готовили для заброски и осуществления терактов в России.

— Вы упомянули, что пещера с боевиками находится на территории Грузии, наверняка там есть убитые и раненые. Если исходить из этого, Дмитрий Тимофеевич, мы не будем нарушать границу соседней страны. Пусть крысы остаются в мышеловке, о взрыве никому не сообщать. Отнесем столь приятное событие к происшествию особой секретности.

— Полагаю, Николай Борисович, что задержанных шахидок следует полностью изолировать в надежном месте до окончания следствия и суда. Есть женская тюрьма особого типа под Ростовом.

— Целиком с вами согласен, Дмитрий Тимофеевич. Утечка столь важной информации должна быть исключена, даже для американцев и израильтян, сейчас находящихся с нами в контакте. Предупредите об этом службы ФСБ и ваших людей, имеющих к этому непосредственное отношение.

На девятый день после расстрела маньяка Фальковский раньше обычного вернулся из редакции. Дома никого не было, под щемящий «Реквием» Моцарта он укладывал во вместительный саквояж необходимые, на его взгляд, вещи. Четыре литровых бутылки водки «Расстрельная русская», купленные в ближайшем супермаркете среди прочего спиртного, как бы в протест мораторию президента, с десяток бутылок сухого вина — красного «Каберне» и светлого «Шардоне», перочинный нож со штопором, салфетки. Поверх этого набора Фальковский положил более двух десятков газет с сообщением о расстреле Милославского.

Из шкафа Анатолий извлек темный выходной костюм и черную водолазку, потом сел за телефон. Несколькими днями раньше по своим каналам и с помощью Калистратова ему удалось установить контакты с семьями, родные которых стали жертвами маньяка в Тригорске и других городах. На звонки родным погибших ушло около двух часов.

Близкие убитых женщин воспринимали звонки по-разному. Подавляющее большинство, особенно тригорцы, с чувством глубокой признательности журналисту. Два сообщения он оставил на автоответчиках молчащих телефонов. И, когда жена Ирина неслышно вошла в комнату, он заканчивал свой последний разговор.

Уже с полудня на массивной, темного дуба, двери местного ресторана «Ассамблея» появилась табличка «Закрыто на спецобслуживание». Официанты, сдвинув столы, приступили к сервировке, готовя застолье на сорок человек. Лишь двое из администрации ресторана — его директор Олег Крылов и старший администратор Людмила Стрелкова — знали о цели предстоящего ужина, заказанного редакцией «Вечернего Тригорска».

— То будет, Олег, необычный ужин, — предупредил директора Калистратов. — Фальковский решил созвать на девятый день после расстрела маньяка родных тех, кто погиб от его рук. В общем, он хочет вместе с близкими людьми помянуть жертв Милославского, отметив справедливость смертного приговора, как бы в противовес недавнему правительственному мораторию об отмене смертной казни.

Крылов, знавший Калистратова еще с детства, закончивший с ним одну школу, тем не менее уточнил:

— А городские власти или те же органы, я имею в виду прокуратуру и суд, поставлены в известность?

— Это будет сугубо частное мероприятие, старик. Ты должен понять, прежде всего, Анатолия, ну и меня заодно. Допустим, наша редакция заказывает банкет, и я за своей подписью предоставлю тебе официальное отношение.

— Разве что так… — в раздумье согласился Крылов. — Значит, обычный банкет на сорок персон. А повод?

— Тут без дураков. Допустим, я отмечаю свой день рождения, ровно неделю назад мне пятьдесят четвертый пошел.

— Что ж, поздравляю. Мог бы и заглянуть по такому случаю, ведь давненько не виделись. Посидели бы, поговорили, вспомнили свои пацанские годы. А оркестр, музыка?

— Этого не надо. Все с собой захватим. А твое неофициальное приглашение принимается на будущее. Как-никак одноклассники…

К шести вечера вестибюль ресторана был переполнен. Почти все присутствующие пришли в строгой, без излишеств, одежде, с преобладанием черных и темно-серых тонов. Большинство мужчин, несколько женщин толпились в вестибюле у курительной комнаты, кое-кто с усталыми, красноватыми от слез глазами. В тон негромким разговорам звучала «Аве, Мария» Шуберта.

Калистратов, разговаривая по мобильному, подошел к Фальковскому, обнял за плечи.

— Питерские только что прибыли скоростным экспрессом. Едут еще одиннадцать человек, встречаем и сразу за столы.

Рассаживались семьями, знакомые жались друг к другу. На отдельном столике у раскрытого окна солнце дробилось о хрусталь шестнадцати бокалов со светлым вином, покрытых квадратиками ржаного хлеба. Рядом, вдоль стены, — шестнадцать фотографий жертв маньяка в темных траурных рамках. Дивно красивые молодые лица, некоторые с улыбками…

Первым с рюмкой в руке поднялся Калистратов.

— На этих снимках они еще живут… — Редактор обратил взор к фотографиям. — Друзья, вы знаете, по какому поводу мы сегодня собрались. И пусть каждый скажет свое слово. Начнем с инициатора встречи — Толи Фальковского.

Анатолий, отодвинув стул, медленно поднялся.

— Все, кто здесь присутствует, — начал он, — близкие по несчастью. Потеряв самых дорогих людей — дочерей, жен, подруг, — мы словно породнились между собой. И вот правосудие свершилось. Мне кажется, Господь услышал наши молитвы. Ведь в Библии сказано: «Кто прольет кровь человека, того кровь прольется рукой человека, ибо человек создан по образу Божию». Мы все знаем: недочеловек, совершивший страшное зло, кровожадный убийца и маньяк Милославский расстрелян. Ровно девять дней назад и, к счастью, вопреки принятому в тот же день несправедливому мораторию на исполнение высшей меры в России. Чокнемся и возрадуемся его смерти, возмездие все-таки свершилось, прошу выпить за это. Пусть день его казни станет памятным для всех, кто присутствует за этим столом, и для тех, которые не смогли приехать.

В волнении Фальковский взмахнул дрожащей рукой, Ирина протянула ему рюмку с водкой.

Потом, по предложению Калистратова, пытавшегося, впрочем, безуспешно, как-то руководить застольем, стихийно брали слово родные погибших. Одни, взяв себя в руки, говорили без слез, других, в большинстве женщин — душили рыдания. Не чокаясь, поминая девушек поименно, почти не пьянея, пили часто и помногу в основном мужчины, многие женщины тоже не составляли исключения.

Когда Маргарита Никольская, приехавшая из Санкт-Петербурга, вдруг покачнулась и, опрокинув стул, упала в обморок, потребовался врач. Таковой нашелся как раз среди питерцев, — уже в годах, седой как лунь невропатолог Кулешов. Доктор, потерявший дочь, привычно захватил в поездку медицинский кейс с лекарствами. Полагая, что драматичная музыка «Реквиема» слишком сильно действует на присутствующих, кто-то сменил траурную мелодию великого австрийца на диск с песнями Окуджавы.

После одиннадцати вечера начали расходиться. Незнакомые, породненные общим горем и разом ставшие близкими друг другу люди, обменивались телефонами и адресами. Слез почти не было. Уходя, родные уносили с поминального стола фотографии погибших. Шестнадцать бокалов, прикрытых кусочками хлеба, решили оставить нетронутыми…

— Такого у нас еще не было и дай-то бог, чтобы никогда не повторилось, — произнес, прощаясь с Фальковским, директор «Ассамблеи» Крылов.

Ранним утром, неделей спустя после предотвращения терактов в США и Израиле, профессор Сельцов и подполковник Лаврик на том же бомбардировщике стратегического назначения возвращались в Россию. Было душно, парило, время от времени накрапывал мелкий дождик. Автомашина лаборатории с провожавшим их профессором Роджерсом доставила отъезжающих прямо к трапу самолета. Кроме них на борту находилось четверо охранников спецотряда ФСБ, ранее сопровождавших Дамзаева, и несколько сотрудников российского посольства, летевших в Москву по служебным делам.

После того как самолет набрал высоту, Сельцов и Лаврик, уединившись в хвостовой части лайнера, собрались позавтракать и обсудить в спокойной обстановке итоги своего пребывания в Америке. Оглядев стол после того, как открыли пакеты с едой, Сельцов достал из саквояжа дорожную металлическую фляжку.

— Не откажите присоединиться, Юрий Романович?

— Ваше предложение, профессор, принимается, — охотно кивнул Лаврик. — Нам еще лететь и лететь, к тому же приказы старших товарищей принято исполнять.

— Насчет приказа вы слишком, — улыбнулся Сельцов, приподняв рюмку. — Считайте это деловым предложением. Нам же еще отчеты для своих ведомств писать, надо прикинуть, что к чему.

— Я еще вчера с утра, до прощального приема в Администрации их президента, кое-что на диктофон наговорил, — заметил Лаврик. — Ведь прямо с аэродрома мне к генералу Корчагину на рандеву ехать.

— Давайте, Юра, как принято в армии: чокнулись, выпили, закусили. Виски-то превосходный, к тому же на халяву. Мне вчера после приема второй секретарь посольства эту фляжку на дорожку вручил. Не кажется ли вам, что мы столь скромное застолье заслужили?

— На высоте в двенадцать тысяч метров можно действительно переключиться на нечто покрепче чая или кофе. Позвольте, однако, Дмитрий Сергеевич, деловой вопрос: открыли вам или американцам евреи состав или химическую составляющую своего препарата?

— Наивный вы человек, Юра, — покачал головой Сельцов. — Давайте по второй, заодно и просвещу вас. Фармпрепараты, подобные их RASPO, относятся к особо секретным, представляя такую же государственную тайну, как сверхдальняя стратегическая ракета или боевой истребитель нового поколения.

— Думаю, и американцам, хоть они им ближе и по политическим мотивам, и по группе крови, израильтяне ничего не сказали, — пригубив виски, рассудил Лаврик.

— Уверен, американцы знают не больше нас, — подхватил мысль Сельцов. — Мы продолжим свои разработки, а зацепочка, Юра, у меня все-таки есть.

— А в этом я, Дмитрий Сергеевич, не сомневаюсь. — Лаврик трижды постучал пальцами по стеклу иллюминатора. — Это на счастье, профессор. Хоть за стеклом сплошная облачность, но среди этих близких к космосу туч проглядывает и солнце. Наверное, так и в науке?

— Насчет науки вы правы… — Сельцов сделал паузу. — Так и быть, раскрою вам секрет, но строго между нами. Когда Дамзаеву делали инъекцию израильского препарата, потом брали у него на анализы кровь из вены, я сумел незаметно утаить два ватных тампона, которые медсестра выбросила в урну. И, если теперь прогнать с этих тампонов через чувствительный хроматограф, возможно, оставшуюся на них мельчайшую капельку крови террориста, кое-что может оказаться для нас и полезным.

— Ого! — воскликнул Лаврик. — Похоже, профессор, вы не только ас фармакологии, но и криминалист похлеще Шерлока Холмса, Пуаро, Мегрэ и даже майора Пронина в одном флаконе.

— Вы преувеличиваете, — рассмеялся Сельцов, — я не заслужил столь лестных сравнений. Пока тампоны — лишь клочки ваты, и даже после их исследований результат может оказаться нулевым. Это как в лесу при тихой охоте: снаружи грибок кажется красавцем, а внутри — весь червивый. Когда все утрясется и через пару месяцев осень накатит, приглашаю вас, Юра, к себе на дачу. Это рядом со станцией Луговой, сходим вместе по грибы, вспомним Америку. Кстати, в Израиль меня Шехтер уже пригласил.

Когда фляжка с виски опустела, Сельцов расслабленно откинулся на спинку кресла.

— Признаться, неделя в Штатах показалась мне бесконечно длинной. Я, Юрий Романович, уже скучаю по Москве, своей лаборатории…

Не услышав ответа, профессор взглянул на своего соседа. Лаврик спал, зажав в правой руке черного цвета кистевой эспандер, с которым не расставался в любой из своих командировок.

«Вот она, молодость, — не без зависти подумал Сельцов. — Дела делами, а сон наступает в один момент. Как солнце, пробив облачность, вдруг появляется в иллюминаторе. Что ж, приглашение по грибы, видимо, придется повторить».

Со времени принятия в России моратория на высшую меру наказания и событий, описанных в этой книге, прошло свыше двух десятилетий. За эти годы в стране непредсказуемо и постоянно происходили кровавые убийства, многие на сексуальной почве с уничтожением женщин и детей, порой целых семей, осуществленные серийными маньяками, десятки терактов, унесшие сотни человеческих жизней. Все эти преступления в совокупности тянут на непрекращающуюся войну или массовую гибель людей при страшных катаклизмах природы — землетрясениях, извержениях вулканов, смерчах, сокрушительных океанских цунами. Однако мораторий на смертную казнь в стране до сих пор не отменен.

Да, к удовлетворению всех, чьи близкие стали жертвами серийного сексуального маньяка Георгия Милославского, тот был казнен всего за считаные минуты до известия о введении моратория на высшую меру наказания в России.

Не избежал год спустя справедливой кары и террорист Дамзаев. В ходе разработок его связей американское ФБР установило, что еще в 1993 году Дамзаева использовали в качестве одного из подручных, перевозивших взрывчатку для ликвидации Всемирного торгового центра. По запросу президента США его передали органам юстиции Америки и, с учетом взрыва автобуса под Волгоградом, приговорили к высшей мере наказания. Так, по приговору американского суда и, заметим, к удовлетворению президента России Кедрова, высказавшего свою признательность Коллинзу, свершилось правосудие над террористом, которое не успел осуществить штатный палач Тригорского централа Иван Пелипенко.

В дальнейшем по-разному сложились судьбы героев этого романа. Четыре девушки-шахидки, задержанные российскими пограничниками, были осуждены каждая на два года лишения свободы. После их освобождения из лагерей и возвращения на родину они находятся под пристальным наблюдением органов безопасности и полиции на местах.

Вернувшись в родное село Лачкау, несостоявшаяся шахидка Лейла рассказала матери Зейнаб о героической смерти ее дочери. Обе женщины стали близкими людьми и часто вспоминают родного им человека. Оставшиеся в живых после взрыва боевики (уцелело менее половины отряда) сумели по мобильной связи установить контакты со своим начальством в Исламии. Вскоре в Чатырмакское ущелье прибыла группа спасателей, которая с помощью двух направленных взрывов освободила их из каменной ловушки. После чего «правоверных воинов Аллаха» переправили в один из исламийских боевых отрядов, где их, скорее всего, будут готовить к осуществлению новых терактов в любой точке мира.

Серьезные изменения произошли в Тригорском централе. Федор Папуша за связь и передачу дневников Милославского литератору Левитину, хищение государственного имущества в крупных размерах и хранение оружия был осужден на семь лет лишения свободы, превратившись из охранника преступников в одного из охраняемых. Сам же Левитин, пережив коснувшиеся его неприятности, отдохнув на Кубе, продолжает кропать детективы во благо «желтой», с криминальным налетом, отечественной литературы.

Не без участия Нины Печерской, поддержанной влиятельным государственным органом, «недооцененный» подполковник Благов стал начальником Тригорской тюрьмы с присвоением ему звания полковника внутренней службы.

Нина Бойко, близкая подруга стоматолога централа Печерской и сотрудница того же влиятельного органа, по-прежнему работает секретарем начальника централа. Время от времени подруги приятно проводят время, порой Нина Николаевна наезжает в Москву в гости к Виктору Левитину. Там она рассказывает писателю о разного рода тяжких преступлениях заключенных, заменив в определенной мере своего бывшего начальника и любовника Папушу.

Самоубийство Ивана Пелипенко стало большим потрясением для Григория Пирожкова. Врач централа порой навещает могилу своего покойного друга. Рядом со скромной гранитной плитой появились сработанные им скамейка и небольшой столик. В каждый поминальный приезд Пирожков прихватывает с собой четвертинку казенного спирта и нехитрую закуску. Иван Афанасьевич, собственноручно отправивший на тот свет сотню убийц, стал для доктора централа поистине святым человеком.

Когда генерал Корчагин с почетом ушел на пенсию, получив орден «За заслуги перед Отечеством» первой степени, по его представлению особо секретный отдел ФСБ возглавил полковник Юрий Лаврик. После проведения двух деликатных операций в Европе и участия в сирийских событиях его представили к званию генерала.

Совместная поездка в Америку сдружила профессора Сельцова с молодым генералом. Они часто встречаются во внеслужебной обстановке, особенно осенью, когда в разгаре тихая грибная охота в подмосковных лесах. Дмитрию Сергеевичу на основе мельчайшей капельки крови, оставшейся на клочке ваты после инъекции террористу Дамзаеву дозы израильского RASPO, удалось в своей лаборатории синтезировать новый психотропный препарат. Он уже прошел испытания как на добровольцах, так и на десятке преступников — убийцах и террористах, показав куда более высокую эффективность в сравнении с его аналогами и новейшими детекторами лжи.

С ликвидацией комиссии по помилованию при Президенте РФ председатель тригорской комиссии региона Алексей Комиссаров и при новом губернаторе остался на прежней должности. Этот поистине непотопляемый чиновник успешно совмещает престижную общественную обязанность с адвокатской практикой. Ведь случается, что госслужащий, получив новое назначение, начинает практиковать нечто противоположное тому, чем занимался раньше. Это выгодно и удобно. Сейчас юридическая деятельность Комиссарова прямо противоположна прежним прокурорским обязанностям. Клиентов Алексей Поликарпович подбирает особо, оценивая их финансовые возможности, словно опытный ювелир при покупке раритета, нередко выигрывая сложные уголовные и гражданские дела.

Друзья по жизни и журналистике Илья Калистратов и Анатолий Фальковский по-прежнему трудятся в любимой профессии. Их газета «Вечерний Тригорск» пользуется заслуженным авторитетом не только в области, но и в России, как одно из лучших региональных изданий. Журналисты газеты за острые статьи и публикации не раз становились лауреатами многих профессиональных конкурсов. Время от времени Анатолий Соломонович навещает родственников в Израиле, но из России уезжать не собирается.

Трагически сложилась судьба актрисы из самого веселого города на свете Дины Блан. Став заслуженной артисткой Украины, популярным человеком в Одессе, 2 мая 2014 года она заехала в Дом профсоюзов за турпутевкой в часто посещаемый ею Израиль. Дина оказалась в числе 48 жертв того рокового дня, живым факелом выпрыгнув из горящего здания на серый одесский асфальт…

Вскоре после поминального ужина в тригорском ресторане Президент России познакомился с его полной версией, снятой скрытой камерой местным телеоператором по просьбе Калистратова. Трехчасовая лента произвела на Николая Борисовича сильное впечатление. Вначале он думал прокрутить ее в быстром режиме нон-стопа, но незаметно, исподволь, кадры со скорбными выступлениями и тостами захватили Кедрова. Он, не отрываясь, просмотрел весь видеофильм, порой к глазам его подступали слезы. Потом наедине с собой, в раздумьях и тиши кремлевского кабинета, после рюмки-другой ядреной русской водки, Президент России даже подумывал об отмене моратория, но в связи с грядущими через год выборами главы государства так и не решился на столь радикальную меру.

Проблема высшей меры наказания и отмены моратория на нее по-прежнему актуальна для России. По данным Следственного комитета РФ, только за три последних года в стране зарегистрировано свыше 500 убийств, подпадающих под признаки «серийности». Особенно устрашают факты, касающиеся детей. За это же время более 1,5 тысячи детей и подростков стали жертвами преступников, из них нераскрытыми остались более 320 случаев жестокого насилия. Статистика свидетельствует, что при этом несовершеннолетние составляют почти половину жертв преступлений сексуального характера.

Жестокие убийства вызывают справедливое возмущение и гнев не только у родных погибших детей. В подобных случаях уже имели место массовые самосуды. Так, в 2005 году в Дагестане, в селе Башлыкент были убиты две девочки. Жители села обнаружили их тела на участке, принадлежавшем некоему Омарову, ранее уже осужденному за изнасилование. После столь страшной находки более двухсот односельчан блокировали дом убийцы и сожгли его заживо. В Кабанском районе Бурятии местные жители убили бывшего директора подросткового клуба, который освободился из тюрьмы, где отбывал срок за педофилию. Пятеро мужчин пришли в дом освободившегося зэка и, припомнив хозяину старые грехи, избивали до тех пор, пока он не перестал подавать признаков жизни. После жестокого убийства во владимирской деревне мальчика Богдана П. летом 2012 года местные жители целой группой вышли на поиски его убийцы, при этом все вооружились, многие сказали, что собираются убить преступника. Самосуд в России в последнее время становится обсуждаемой и волнующей темой у правоохранительных органов.

Если перейти к сексуальным маньякам, то в 1997 году Владимир Ретунский из Воронежской области был осужден за убийства восьми девушек, которые осуществил с 1990 по 1996 год. Любопытно, что во время обысков у него дома была обнаружена целая коллекция порнофильмов и несколько тетрадей с написанными им стихами о сексе и любви. Это в определенной мере сходно со склонностью к «литературному творчеству» Георгия Милославского.

Когда проходил судебный процесс над Ретунским, в зале суда приходилось держать усиленную охрану, чтобы избежать самосуда со стороны возмущенных односельчан. Тогда в силу уже вступил мораторий на смертную казнь. Серийный убийца был приговорен к 15 годам лишения свободы, поскольку в то время еще не назначали пожизненного заключения. Отсидев 15 лет, в 2012 году Ретунский вернулся на родину, поселившись у сестры. Атмосфера в деревне стала весьма накаленной. Мнения родных жертв совпадали. Владимир Б. признался, что, будь у него пистолет, он бы застрелил освободившегося за убийство его дочери. Лариса Т. была настроена столь же решительно, а Анатолий К. заявил, что у него все было готово, чтобы убить Ретунского, лишившего жизни его дочь, прямо в здании суда, но в последний момент он отказался, думая о своей семье.

Другой серийный маньяк, москвич Александр Пичужкин, проживающий в районе Битцевского парка столицы, за 2001–2006 годы совершил 49 доказанных убийств и три покушения на убийства! После задержания Пичужкин заявил, что собирался убить не менее 64 человек, чтобы число жертв было равным количеству клеток на шахматной доске. Нелюдь, обожавший эту игру, вслед за каждым убийством наклеивал номер и закрывал клеточку каким-либо предметом (пробкой, шашкой и т. д.). На одном из допросов он прямо заявил, что после заполнения всех клеток купил бы доску классических «русских» шашек, на которой 100 клеток! Поначалу Пичужкин старался «ликвидировать» алкоголиков, бомжей и прочих асоциальных личностей, по его мнению, не имевших права на жизнь. Войдя во вкус, убийца вскоре переключился на своих знакомых, утверждая, что «убивать того, кого знаешь, особенно приятно»…

Возвращаясь к общемировой проблеме терроризма, важно отметить, что после описанных в «Моратории на крови» событий не только в России произошли кровавые теракты. Так, через восемь лет после попытки группой исламистов взорвать Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, в 2001 году была совершена необыкновенно дерзкая и успешная воздушная террористическая атака на небоскребы-близнецы того же центра, в результате которой погибли 2750 человек.

К этому можно добавить, что в России с 2000 года произошло более 40 терактов, при которых погибло свыше 1600 человек. По сути, террористы — те же серийные убийцы. Разница лишь в том, что убийцы часто действуют длительное время, порой годами, а террористы осуществляют свои коварные планы практически мгновенно. Взрывы, стрельба, иные акты экстремизма — и сразу десятки, сотни жертв, множество раненых людей.

В России среди наиболее крупных по числу жертв и раненых терактов надо отметить следующие. Захват заложников в Беслане: погиб 331 человек, более 700 ранено. Взрыв на борту самолета, летевшего из Египта в Санкт-Петербург, — 224 погибших. Трагедия в Московском культурном центре на Дубровке — 122 погибших. Взрывы грузовиков в Грозном: 83 погибших, около 200 раненых. Взрыв «КамАЗа» в Северной Осетии: 52 погибших, 78 раненых. Взрывы самолетов в Туле и Ростове — 89 погибших. Нападения в Ингушетии на здания МВД и другие учреждения: 78 погибших, 114 раненых. Часть виновных в перечисленных акциях террористов — свыше 120 человек — уничтожена, 19 находятся в федеральном розыске, к пожизненному заключению осуждено около 30.

Однако при таком числе жертв и пострадавших от террористов значительная часть их отбывает пожизненное заключение, тогда как смертная казнь была бы для них наиболее адекватным наказанием. Для сравнения: в период с 1985 по 1990 год, то есть всего за шесть лет до введения моратория на высшую меру наказания, в России было казнено 2383 человека. Надо отметить, что с мнением выдающегося русского писателя Александра Солженицына о необходимости при нынешнем разгуле преступности ввести высшую меру наказания в стране, солидарны свыше 70 процентов россиян, среди которых немало известных людей.

Министр МВД России Владимир Колокольцев в программе телеканала НТВ прямо заявил: «Боюсь навлечь на себя гнев противников смертной казни, но, если не как министр, а как простой гражданин, я не видел бы ничего предосудительного для подобного рода преступников. Если посмотреть примеры разных стран, в Евросоюзе — один подход, в США — другой подход. У каждого государства есть свои особенности, и эти особенности нужно учитывать». Таким образом, В. Колокольцев прокомментировал случаи убийств девочек в Татарстане и Иркутской области и высказывание ведущего программы о том, что в обществе все чаще говорят о необходимости возвращения смертной казни в качестве высшей меры наказания.

Бывший Уполномоченный при Президенте РФ по правам ребенка юрист Павел Астахов также высказался за смертную казнь, комментируя смерть пятилетней девочки от рук насильника и рецидивиста в Пятигорске. «Убийца Анечки Прокопенко должен ответить за ее мучения и гибель своей жизнью. Извергов не остановить, если не лишать их жизни», — написал Астахов в интернете. Точно так же он прокомментировал убийство девятимесячной девочки в Брянске: «За убийство с особой жестокостью малышки Ани Шкапцовой ее палач должен расплатиться своей жизнью, хотя высшая мера по УК — пожизненное заключение». Глава комитета Госдумы по безопасности и противодействию коррупции Ирина Яровая также поддерживает введение высшей меры наказания: «Моя личная точка зрения — она высказывалась уже давно и неоднократно — заключается в том, что за такие преступления как терроризм, преднамеренное убийство детей, серийные убийства, никакого снисхождения быть не может. Сомневаюсь, что те, кто совершил подобные преступления, смогут чистосердечно раскаяться и измениться», — подчеркнула она.

Такую же позицию занимают известные деятели нашей культуры: кинорежиссер Станислав Говорухин, писатели Михаил Веллер и Эдуард Тополь. Последний в своем интервью прямо заявил: «Убийцу типа Чикатило, который убивает детей, щадить не надо. Я знакомился с делами серийных убийц в институте Сербского: это людоеды, ну просто животные. Общество не должно кормить людоедов, действительно людоедов. Оно не должно их воспитывать, их невозможно воспитать». В заключение приведу показательный криминальный эпизод. Пару лет назад, летом и осенью, в Московской и соседних областях неизвестный монстр из охотничьего ружья и пистолета отстрелял в целях грабежа десять человек. Это лишь доказанные убийства, считает следствие, число их может быть и больше. К счастью, при совершении последнего по счету убийства так и не установленный до сих пор преступник был убит выстрелом из пистолета преследовавшим его милиционером. По сути, сержант Иван Бороденко исполнил смертный приговор серийному убийце, на который со дня принятия моратория не пошел бы российский суд… Надеюсь, что «Мораторий на крови», этот роман-реквием, пройдет сквозь сердца большинства россиян, затронет их мысли и чувства. С одной стороны, в книге — сострадание, боль и скорбь по погибшим, с другой — попранное свыше, вопреки Конституции страны, право человека на жизнь, снисхождение к убийцам и террористам. Согласитесь, с введением моратория на смертную казнь Закон и Справедливость находятся как бы в отставке, они отправлены на пожизненную пенсию, вопреки высоким идеалам подлинного, а не настоянного на крови, гуманизма. И в наших с вами силах, граждане России, совместно, возможно, и путем всенародного референдума, положить этому конец.

Ищи — англ.