Я, Зевс, долго спал. Но вот какой-то шум в облаках, вероятно порожденный вашими людскими затеями, разбудил меня. Глаза мои открылись, и я взглянул на Землю, но увидел там мало нового.

За две тысячи лет моей ночи ни одна гора не исчезла; реки по-прежнему текут к тем же морям, все так же добавляя чуть больше изгибов к своим руслам, разве что некоторые устья забились. Чернила, которые выбрасывает атакованная каракатица, все того же цвета; у бабочек на крыльях все та же пыльца, что напылил когда-то еще мой дед; у быка все то же утолщение на холке, над седьмым шейным позвонком, и асфодель качает своими метельчатыми соцветиями на том же склоне.

В самом деле, люди, нельзя же считать новизной вечные уловки вашей неуемной изобретательности, губительные вспышки воинственности или вашу отвратительную склонность к пиромании. Уж я-то слишком хорошо знаю — увы! — от кого вы все это унаследовали.

Ваши самые недавние победы над пространством, над силой тяжести и временем могут показаться вам огромными и наполнить вас гордыней, но, если взирать на них оттуда, откуда смотрю я, они изрядно мельчают.

Вы по-прежнему не способны сами превратиться в богов. Никто из вас не сумел вдохнуть жизнь в мрамор, и, когда вы предполагаете, что соорудили какой-либо водоем, вам приходится день и ночь следить за плотиной, чтобы не утонуть в нем.

Поле, на котором вы расширили свою деятельность, — скорее поле блужданий, нежели свободы, и вы скорее умножили ваши страхи, чем сократили неизбежности.

Зато, кажется, многое забыли.

Смертные, вы, к кому я обращаю свою речь! Когда вам приходит в голову вообразить себе богов, вы представляете их либо восседающими на престолах славы, либо томно возлежащими на изукрашенных ложах, где они рассеянно вдыхают фимиам восхвалений и растягивают в своем убаюкивающем блаженстве негу замедленного времени.

Смертные, дорогие смертные, знайте же, что вы заблуждаетесь, и не путайте тех, кем сами хотели бы стать, с теми, кто мы есть на самом деле.

Богу живется не легче, чем простому прохожему.

Я, Зевс, царь богов, бог царей, поведаю вам свою историю.

Я принадлежу к третьему божественному поколению. Основателем нашего рода был мой дед Уран, царь атлантов. До него упоминают отдаленного предка по имени Хаос, который совокупился с Пустотой, ночной утробой, маткой миров, и, рассеяв в ней свое семя, породил первоначальные элементы Вселенной, равно как и главные звезды нашей Галактики. Потом, возложив на самого деятельного из своих сыновей, Эроса, заботу продолжать дело и руководить дальнейшим сочетанием первоэлементов, Хаос якобы удалился в эфир, чьим именем сам стал называться, и с тех пор дремлет там или же в медленной, гигантской эрекции готовит заселение какой-нибудь новой межзвездной полости. Но все это весьма смутно и туманно.

О рождении самого Урана я не располагаю достоверными сведениями.

Моя бабка Гея, Земля, долго утверждала, что сама породила его, без вмешательства какого-либо мужского начала, просто желая создать себе супруга. Но в том, что касается зачатия и материнства, моя бабка всегда была немного помешанной. Она первая, но отнюдь не единственная в длинном женском ряду мечтала о том, чтобы гордо порождать самой по себе, и бредила о существах, которые были бы плодом исключительно ее материнских недр. Эти богини обрекают себя на любовные утехи амазонок или, как моя дочь Артемида, на яростное целомудрие либо же на влюбленность — чрезмерную, ревнивую и мучительную — в своего собственного первенца. Некоторые мстят, нарочито относясь к своему необходимому супругу как к ребенку. Что касается смертных женщин такого рода, то у них, по крайней мере, есть возможность возвыситься в своей ненавистной доле, оскорбительной и унизительной, вызвав желание какого-нибудь бога или притворившись, будто испытали его на себе. Скольким я помог и скольким позволил лгать! А мои сыновья Арес, Аполлон, Геракл, Дионис? Сколько они потратили сил, чтобы умерить вздорное сожаление этих красоток, а порой и дурнушек о том, что они не двуполы!

Ах, дочери мои, не завидуйте уделу устрицы. Если б вы знали, какая это тоска — не привлекать никого, кроме самой себя! Если б вы знали, как ее брак бесконечно одинок и печален!

Но вернемся к Урану.

Он называл себя сыном Дня и Ночи, что было всего лишь способом умолчания.

Можно задаться вопросом: а не был ли он пришельцем? Я хочу сказать, не прибыл ли он из какой-то другой, отдаленной области космоса, где способности богов гораздо более развиты?

То ли из-за собственной непоседливости, то ли из-за размолвки с сородичами, то ли отправившись на разведку и не сумев вернуться, он овладел еще девственной Землей и сделал ее плодоносной. Мы, его внуки, так и не смогли разгадать туманную тайну, окружавшую его происхождение, которая, однако, лишь способствовала его авторитету и величию.

Уран был богом восхитительным, просто превосходным, занимавшимся всем на свете, искусным, деятельным, беспрестанно изливавшим свою энергию на все вокруг, властным, конечно, но заботившимся о справедливости и распределении блага.

Моя тетушка Память часто меня уверяла, что многими своими чертами я напоминаю ей отца. Если я и унаследовал некоторые из достоинств Урана, то наверняка именно они поспособствовали тому, что я стал царем богов.

Уран Небесный породил с Геей-Землей сорок пять детей. В первую очередь надо упомянуть шестерых титанов, из которых мой дядя Океан был старшим, а мой отец Крон — младшим, и шестерых титанид, включая мою мать Рею и тетушку Память. Уран породил также трех больших циклопов, или одноглазых, и трех гекатонхейров, или сторуких. К его потомству относятся еще и нимфы первого поколения, различные боги, богини и гиганты, о которых я сейчас расскажу.

Титаны и титаниды обладали способностью размножаться, а одноглазые и сторукие — нет. Зато у каждого сторукого было пятьдесят голов. Только вообразите быстроту и пытливость этих пятидесяти объединенных мозгов, работающих заодно; вообразите множество разнообразных действий, чудесную силу или изощренность, которые эти головы сообщали своим пятистам пальцам. Что касается одноглазых, направлявших на порученную им работу свое единственное око, а потому не отвлекавшихся ни на что иное, то им доверялась переноска огненных тиглей, а также резка и плавка с помощью молний.

Вы, смертные, конечно, думаете о своих новейших машинах, порожденных хитроумной наукой, которые восхищают вас тем, что быстрее вас самих отвечают на заданные вами же вопросы, или воспроизводят ваши движения, делая их производительнее во сто крат, или сосредоточивают для вас незримые энергии. Остерегайтесь слишком поспешных отождествлений! Между этими роботами и божественными исполинами почти такая же разница, как между мной и вами. И не забывайте также, что титаны, циклопы, гекатонхейры — бессмертны; я сковал их дремой в глубинах мира, но они могут быть разбужены, и даже сон их таит в себе угрозу.

С помощью своих сыновей Уран воздвиг горы и ледники; тут пустил потоки раскаленной лавы, чтобы утвердить их основание, там заложил толстые слои суглинка. Он повсюду кристаллизовал неосязаемое, придал твердость вязкому, распределил запасы металлов. Именно Уран навязал Понту, Первобытному Морю, отпрыску Хаоса, закон гармонии.

Из всех этих трудов меня всегда особенно восхищала великая система круговорота воды, такая простая и совершенная, бесконечно изливающая сама по себе плодоносные дожди.

Она была передана моему дяде Океану, отцу рек.

Помимо всего прочего, Уран обладал настоящей страстью творить. Секрет ли это, перенесенный им через громадные расстояния, или же гениальное наитие, но в любом случае дар Судеб — Уран владел Числом органической жизни и создавал всевозможные ее виды.

Все, что зеленеет, цветет, плавает, ползает, летает, ходит или бегает, все, что населяет воды, взмывает в воздух, коренится в скале или перегное, все, что ест, дышит, выделяет соки, все, что поет, щебечет, кричит или рычит, выражает звуком свое желание, страх или радость, все, что дает яйцо, зародыш, зерно, сперму, все, что разделяется надвое, воссоздавая в каждой части тождество исходному целому, все, что способно заключить в одной бесконечно малой частице своей субстанции собственную форму и свойства, чтобы передать их хоть и новому, но подобному существу, все это — его творение.

Стоило мне сказать «Число жизни», как вы, дорогие смертные, уже и размечтались. Ведь так давно вы пытаетесь его узнать!

Число есть речение, но при этом не слово; оно и волна, и свет, хотя и невидимо; оно и ритм, и музыка, хотя и не слышимо. Его вариации безграничны, однако само оно неизменно. Всякая форма жизни есть особое выражение Числа. Так что, дети мои, придется вам еще какое-то время помечтать…

Уран проявил сдержанность в своих первых опытах, ведь Числом надо пользоваться осторожно.

Конечно, мелодия амебы могла показаться несколько монотонной, а кантата первого лишайника — слабоватой. Но зато потом — какая фуга! Какое буйство фантазии, какая стремительность исполнения, какая отвага, какое неисчерпаемое богатство контрапункта, какой размах и щедрость в этой симфонии видов!

Мне случалось, предаваясь любви с какой-нибудь смертной на лугу, забывать и ее, и наше занятие — так меня вдруг восхищало разнообразие трав перед глазами.

Пучок травы… Вроде бы пустяк, на него и внимания-то не обращаешь. Но приглядитесь к нему, и вас, как и меня, заворожит количество всевозможных растений, составляющих этот единственный пучок. Какое многообразие стеблей: один квадратный и мохнатый, другой круглый, состоящий из концентрических трубочек, этот полый, этот нет, а тот и вовсе треугольный. О Число, бесконечно изменчивое Число! И вы залюбуетесь ловкостью корней, независимостью семян и попробуете пересчитать цвета, все оттенки зеленого, которые составляют именно эту неповторимую зелень, что видна с расстояния, запахи которой вы будете с наслаждением перебирать.

Если и вам выпадет подобное развлечение в подобных же обстоятельствах, приобщите к нему свою подругу — пусть она тоже понаблюдает за полетом пташек или задумается над рисунком укрывающей вас листвы, и восхищайтесь вместе. Сами увидите, насколько полнее станет ваша любовь!

Поскольку Уран заслуженно гордился своими трудами, а я, как его преемник и наследник, горжусь им самим, то нам совсем не нравится, что вы проходите через богатейшую галерею его творений, словно тупицы, ничего не замечая, не ценя и не понимая. Но если вы хоть изредка позволите себе забыться, пристально вглядевшись в его сосновую шишку, в его гранатовое яблоко с розовой сердцевиной, в его радужную стрекозу над трепетом ручья, в его змейку-медяницу, что дремлет на солнце меж камнями, свернувшись подобно виткам времени, то наградой вам будет счастье. Ибо вы приобщитесь к вибрациям Числа и движению Вселенной.

Для этого незачем быть напыщенным, отягощенным знаниями оратором или богачом, владельцем обширных земель. Какой-нибудь простой пастух нередко превосходит вас в таких делах.

Итак, Уран населил землю всем, что на ней живет. Но не бывает великих творений без многочисленных проб и частых поправок. Сколько видов, от которых остался лишь окаменелый отпечаток в известняке, и сколько других, которые все еще прозябают, были лишь черновыми набросками более совершенных тварей! Сколько было изорвано крыльев, едва изобретенных и приделанных к рептилии или рыбе еще до превращения чешуи в перья, до окончательного крыла, до орла и голубки!

Кроме того, случилось так, что титаны, обуянные безумной гордыней, вместо того чтобы и дальше помогать своему отцу, затеяли с ним соперничество, вообразив, что способны превзойти его труды.

Им казалось, творить так легко! Зачем Уран беспрестанно возится с ничтожными мелочами? Зачем тратит целые века на кольца червя или рожки улитки, когда из одного комка размятой почвы можно за мгновение прорастить кедр?

Их тайно подстрекала мать Земля.

Но Уран, хоть и доверил своим отпрыскам, приучая их к труду, некоторые производные от Числа, само Число им не открыл, равно как и все секреты его применения.

Титанам удалось сотворить лишь гигантских и несоразмерных тварей: чудищ с крохотным мозгом, еле влачивших свое безобразное, липкое тело, отвратительных гидр с бесчисленными огромными щупальцами, яростных драконов, которые раздирали когтями природу, валили целые леса ударом хвоста и одним своим дыханием губили всякую жизнь вокруг.

Такое же безумие титаны учинили среди растений. Осклизлые грибы, настолько большие, что закрывали солнце, необъятные папоротники, бесконечные лианы, зловещие, слишком грузные, и широколистные цветы, что источали какую-то клейкую влагу и грозили все удушить.

Плоды пагубного тщеславия! Титаны уже не могли остановить рост этих созданий. Тогда они привлекли своих могучих и бесплодных братьев, одноглазых и сторуких, но, не сумев с ними управиться, добились только бессмысленного и опасного беспорядка.

Урану, заметившему угрозу, пришлось решительно вмешаться. Он повсеместно изменил климат, воздвиг несколько горных цепей, осушил многие моря, затопил различные долины. Водой, льдом или огнем он уничтожил чудовищ, произведенных своими детьми. Не исключено даже, что Уран потряс весь земной шар, немного сместив ось его вращения и слегка изменив траекторию его орбиты в пространстве.

Потом, пристыдив титанов за глупую самонадеянность, Уран запер их в чреве Земли, навсегда запретив браться за прежнее. И так же поступил с поддавшимися на уговоры старших братьев циклопами и гекатонхейрами, в коих ему уже не было большой нужды.

Исключение он сделал только для Океана, который, если не считать создания нескольких гидр, вел себя довольно сдержанно и по-настоящему в безумии братьев не участвовал.

А для помощи своим трудам по созданию жизни Уран оставил также нимф и титанид, и в первую очередь свою самую любящую и преданную дочь Память, которая всегда была при нем, чтобы ничто не было упущено.

Быть может, смертные сыны мои, вы удивлены или смущены, слыша, как я говорю о Земле: то как о существе, то как о предмете, то как о супруге моего деда, то как о поле его трудов.

Чтобы лучше понять меня, вам следует вспомнить о ваших собственных телах, о флоре, устилающей ваши внутренности, о мириадах ферментов, которые развиваются в вас, множась и укореняясь, о бациллах, воюющих там друг с другом. Вам следует вспомнить обо всех тех микроорганизмах, которые обитают в ваших порах, тканях, жидкостях и для которых вы — непостижимая и необъятная Вселенная. Что они знают о вас, кроме мрака ваших пилорических[1] желез и зыбей желудочного океана? Когда вы проникаете в лоно ваших жен, могут ли эти крохи видеть или сознавать, что вы делаете, понимать причину или цель сотрясающей вас дрожи?

Так и вы, бесконечно ничтожные бациллы в гигантском теле Вселенной, видите очень мало. Ибо то, что вы полагаете слепящим светом, — всего лишь тусклая коптилка или свечной огарок, с которыми вы на ощупь обследуете ваш уголок темноты.

Так и мы, да, и мы, боги, тоже лишь частицы Судеб.

Над всеми — Судьбы, о которых вам давно не говорили. Однако никакой силе, никакой жизни их не избежать. Решения Судеб редко постижимы; их природа остается нам неведомой. Но без них ни вы, ни я не существовали бы. Они дают первоначальный толчок и отмечают предел любой траектории, которую каждый волен пройти хорошо или дурно, однако свернуть с которой не может. Таковы Судьбы, помещенные и вокруг, и над механизмами наших миров, столь таинственные, что довольно лишь упоминания — и сказано о них будет почти все.

Порой можно вступить с ними в сношение, но лик их всегда сокрыт.

И еще кое о чем мне следует вам сообщить. Мы, боги, располагаем в своем языке тремя модуляциями для каждого слова, с помощью которых можем обозначать суть всякой вещи, ее проявление или же отсутствие. Попытайтесь согласно этому придать истинный смысл моим словам.

А теперь можем продолжать.

Итак, Уран, супруг сути Земли, приведя в порядок проявление Земли и заключив титанов, сторуких и одноглазых в отсутствие Земли, избрал местом своего пребывания континент Атлантиду.

Ступени его дворца были из чистого золота, колонны из горного хрусталя, стены из самых драгоценных камней, составлявших — от аметиста до рубина, через сапфир и изумруд — гамму семи цветов света. Кровля была алмазной.

Вокруг росли деревья самых прекрасных пород, порхали дивные птицы. Да и вся Атлантида была подобна огромному парку, устеленному благоуханными цветами.

Именно там, сидя на золотых ступенях, Уран создал человека, которого считал своим шедевром. Он долго размышлял, долго искал Число вида, который был бы выше всех прочих.

Если умы, столь же убогие, сколь и малосведущие, внушают вам, дорогие смертные, что вы происходите от обезьян, то не верьте им. Обезьяны не более чем проба, наметка, черновой набросок человека. Чтобы утешить их в этом неопределенном состоянии, а заодно избавиться от их воплей, мой дед отправил всю ораву играть на прекрасных деревьях парка. Но они не ваши предки.

Вы, обычно столь гордые самими собой и собственными возможностями, порой даже чересчур, не уничижайтесь до такой степени, чтобы считать себя усовершенствованными обезьянами. Посмотрите, какой ловкостью те наделены. Если бы вы были сверхобезьянами, вы обладали бы еще большей. Но Уран, наоборот, сократил вашу ловкость, чтобы вам пришлось возместить ее недостаток смекалкой. Он намеревался одарить вас некоторыми божественными свойствами, так что вы не просто выпрямившиеся четвероногие.

Число человека — особое число, рассчитанное для человека, и только для него. И, найдя его, Уран тотчас же придал этому Числу множество вариаций, создав типы людей различной окраски, от янтаря до меди, от молока до эбена. Затем он расселил их, и пигмеев, и великанов, по всему свету. Но из всех этих рас самой завершенной, самой совершенной была раса атлантов, пережившая золотой век.

Этот век я не застал. Он завершился вместе с гибелью Атлантиды, а я родился позже.

Так что отметьте, смертные: ваш род древнее большинства богов.

Я знаю от своей тетушки Памяти, что люди, жившие в садах Атлантиды, были на две-три пяди выше вас. Даже самые восхитительные статуи, созданные вами, дают весьма слабое представление о том, какой была их живая красота.

Они не знали ни горя, ни нужды, ни забот. В их домах не было дверей, и все принадлежало всем. Блага вокруг существовали в неиссякаемом изобилии, война была неведома; никто не желал обладать большим, чем другой, и не имел повода возвыситься. Они были избавлены также от ревности; мужчины и женщины соединялись свободно, следуя ритму и позывам природной гармонии. Животные не боялись человека, поскольку тот и не помышлял убивать их. Атланты питались только злаками, яйцами, плодами, так как были научены, что вправе брать для поддержки своего существования лишь суть жизни — ее первооснову или возможность, — но никогда не пресекать жизнь проявившуюся.

Хотя Судьбы, позволив Урану творить, поставили условие, что его создания должны быть смертны, по крайней мере, от старости и недугов, сопровождающих кончину, люди золотого века были избавлены. Вплоть до самого своего последнего вечера они не лишались ни сил, ни способностей, ни удовольствий; и только когда их срок, около тысячи лет, подходил к концу, некая блаженная истома внушала им усталость от жизни, и они спокойно засыпали вечным сном.

Атланты пользовались лишь очень немногими словами, зная, что каждое из них, будучи изречено, порождает активные вибрации, как благоприятные, так и неблагоприятные, а потому надо соизмерять их употребление. Но они имели возможность непосредственно обмениваться мыслями, а это совсем не то жалкое и отрывочное общение, которое с тех пор, за неимением лучшего, происходит у вас с помощью языка. Они целиком использовали чудеснейшее из всех клеточных устройств, придуманных Ураном, которое он поместил за их прекрасным лбом. Они могли беззвучно переговариваться на больших расстояниях и даже видеть друг друга, настроившись на любую из доступных волн. Наконец, они слышали возвышенную музыку сфер — симфонию миров, кружащихся во Вселенной, — которая поддерживала их в состоянии ни с чем не сравнимого счастья и превращала жизнь в нескончаемый праздник.

Уран глубоко любил атлантов, гордился ими и радовался, видя их вокруг себя, столь совершенно счастливых.

Сам же он продолжал творить, творить и творить и не мог остановиться. Осуществив высшее достижение, он возвращался к поделкам своей юности, желая улучшить их и усовершенствовать. Подправлял жесткие крылья насекомому, прорисовывал более четкой линией завитки или бороздки на раковине моллюска. Видели, как он мечтательно любуется красками какого-нибудь особенно красивого заката с порога своего дворца? На следующий день среди цветов уже порхает бабочка, пестрея теми же переливами, теми же роскошными красками. А несколько крупинок ее пыльцы, прилипших к ногтю, наводят Урана на мысль украсить пятнышками божью коровку.

Как иные из вас, неведомым путем унаследовавшие от него ту же страсть, пишут красками по холсту или по картону, так он писал по перепонке, перу или меху, писал по дораде, писал по аисту, писал по пантере и по зебре. Ткал одновременно и рисунок, и его основу. Лепил из самой жизни. Он был верховным гончаром, и каждое творение, едва выйдя из его рук, получало дар воспроизводить себя в тысячах экземпляров, таким образом сохраняясь для будущего бесконечно долго.

Сквозь какие мутные очки смотрят на природу те, кто заставляет вас верить небылице, будто разные виды образовались в борьбе за выживание друг с другом или с окружающей средой? Если это так, то почему же тогда на одном клочке земли бок о бок растут дерево с шипами и другое, гладкоствольное? Почему у их цветков неравное количество лепестков и почему на одних и тех же ветвях живут одновременно столь разные птицы: одни толстоклювые, другие с клювом тонким, как игла, птицы пурпурные, крапчатые или черные, хохлатые, с воротником, с нагрудником? Почему одни свистят, другие трещат?

Кого хочет испугать хрупкая синица своей размалеванной, как маска колдуна, мордашкой и хищной позой, если в ее миниатюрной лапке едва умещается крошка пищи? И зеленое горло селезня, и розовый мазок на крыле фламинго — призыв к любви, а не боевое оружие.

Какой защитой, по-вашему, служит павлину веер его хвоста? И не кажется ли вам, что от простых, толстых и острых рогов оленю было бы больше проку, чем от тех ветвистых, которыми он украшен? Если только прожорливость заставила муравьеда отрастить себе такой язык, то какой же была бы длина вашего! И если хамелеон так сильно желает исчезнуть с глаз, почему бы ему просто не юркнуть под первый же попавшийся камень, как любой другой ящерице?

Труд художника — вот что все это такое, сознательный, обдуманный труд великого художника, каждая фантазия, каждая причуда которого имела значение, поскольку он хотел исчерпать все возможности, выделяя и сочетая разные сути, чтобы проявились рептилия-свет, жвачное-лес и птица-взгляд!

Как садовник первоэлементов и пространства, Уран занимался прививками. Порой, приобщая к второстепенным работам своих любимцев атлантов, он доверял им свой прививочный нож.

Достигнутые результаты он использовал как математик. Если ваш зародыш имеет вид головастика и даже сохраняет некоторое время рыбьи жабры, то это следствие предварительных, скрытых расчетов при вычислении человека. В ваших генах есть и более ранние, и намного более тайные цифры.

Похоже, что Уран знал, частично, по крайней мере, решения Судеб, касающиеся его шедевра, а потому позаботился подготовить род человеческий и к столкновению с худшим, и к ожиданию лучшего.

В предвидении худшего Уран, преобразовав уже существующие виды, создал лошадь, чтобы носить человека, корову и козу, чтобы его питать, собаку, чтобы любить и охранять. В них осталась первоначальная непринужденность, существовавшая прежде между человеком и животными; они являются вашими слугами и товарищами на протяжении всех черных веков, из которых вы еще не вышли, хотя порой вам удается смутно разглядеть выход.

Равным же образом Уран на глазах человека выковал первый серп, имея в виду те времена, когда труд станет для вас необходимостью. Но, делая своим чадам этот спасительный дар, знал ли мой дед, что изостряет орудие собственной беды? Предначертанное Судьбами должно исполняться и для богов.

И еще: поскольку Уран был сведущ в ритмах, которые упорядочивают движение небесных тел (это и заставляет меня думать, что он прибыл из других мест и, летя сквозь пространства, мог наблюдать устройство миров), он дал атлантам календарь, а главное, научил их читать знаки зодиака — великого циферблата, где отмечаются не только земные месяцы и годы, но также эры и эпохи Вселенной, что в человеческом масштабе позволяет различать смысл предначертаний и согласовывать с ними жизнь.

С давних веков вы задаетесь вопросом: откуда и от кого вам достался этот гениальный часовой механизм? Он достался вам от Урана, дети мои, от Атлантиды. Это ваше самое древнее наследие.

Итак, вы были почти вооружены. С коровой, серпом и зодиаком можно многое сделать.

Но Уран имел на вас другие виды. Метя гораздо выше, он вписал кое-что в комбинации вашего Числа и уже трудился, чтобы проявить это, когда случилась драма.

Моя бабка Гея, Земля, возненавидела своего супруга. Она, некогда утверждавшая, что сама породила его, теперь желала только его погибели, обвиняла в том, что он плохой отец, так как заключил в ее чреве титанов. При этом она упрекала его за излишний творческий пыл и жаловалась, что уже изнемогает от частоты их соитий. Когда женщины говорят, что устали от любви, это чаще всего означает, что они устали лишь от любовника и уже заглядываются на кого-то другого. Этим другим для Геи оказался буйный Понт, отпрыск Хаоса; что она и доказала, отдавшись ему при первой же возможности.

Быть может, Уран был неправ, проявив слишком большую верность. Ведь он был богом одной только Земли. Не будь он так постоянен, он бы крепче привязал к себе жену, заняв ее ум заботой о том, как бы его удержать.

На самом деле Гея ставила Урану в упрек лишь саму его природу и небесное происхождение. Когда на смену желанию приходит ненависть, любые претензии не более чем выдумки, и один злится на другого только за то, что тот такой, какой есть.

Гея слишком долго терпела Урана, в итоге заскучала и захотела перемен.

Смертные сыны мои, остерегайтесь нашей праматери Земли. Она раздражительна, сварлива, легко превращается в мегеру. Ей никогда не нравились труды Урана. У Геи случаются глухие и внезапные вспышки ярости, от которых покровы ее содрогаются, разрушая ваши красивые города вместе с посвященными ей же храмами. Она поглощает вас, низвергая в свои расщелины. А в нечистые дни ее вулканические фурункулы набухают и прорываются огненными извержениями. Когда Гея отдается Понту — неистовой морской стихии, гигантские волны накатывают на ваши берега. Она принуждает вас к тяжкому труду с плугом или заступом, а потом вдруг злобно вымораживает посевы или гноит жатву. Никогда не доверяйте ей полностью, будьте с ней тверже и суровее!

Решив избавиться от Урана, Гея обратилась к титанам, заключенным в глубинах ее утробы. Она подстрекала их к бунту и мести, призывала освободиться, а заодно освободить и ее. Все титаны уклонились, не осмеливаясь оставить узилище, назначенное им Ураном, и опасаясь худших кар, если заговор раскроется; все, кроме одного, самого младшего, Крона, моего будущего отца. Только он согласился попытать удачу в этом отвратительном деле, при условии, что ему будет обещано владычество над миром.

И вот как-то вечером он, при материнском содействии, ускользнул из своей темницы — Тартара. Гея похитила у мужа золотой серп, выкованный для атлантов, и дала его сыну. Крон расположился в засаде и стал ждать.

Таким образом, когда Уран, целиком поглощенный творческими желаниями, что предшествуют сну, возвращался с облета континентов и уже спускался к Средиземноморью…

Но достаточно ли вы задумывались над контуром Средиземного моря, его формой, изгибами, его плодотворной широтой? Почему оно вечный источник творчества и родина цивилизаций? Отделившись от индийской грозди, зародышевая клетка скользит по персидским долинам и проливам Ближнего Востока… Думаю, вы меня поняли.

Итак, с наступлением ночи, когда Уран стал опускаться на Средиземное море, Крон, его сын, вооруженный серпом, вскочил и одним ударом отсек своему отцу член и мошонку.

Рев, который испустил оскопленный Уран, наполнил ужасом Вселенную.

Кровь, хлынувшая из раны, окропила все окрестные воды и земли. Из нее родились Эриннии — жуткие божества, впитавшие ярость бога-отца, а также великий Пан, и Силен, и сатиры — вечные носители мужского буйства и разнузданности. Вдруг возник род гигантов, таких как Алкионей, Офион и Красный Порфирион, — раса могучих, скотски грубых и ограниченных колоссов, порожденных изначальными, примитивными силами, вырвавшимися из жил Урана. Им предстояло доставить мне в будущем массу забот. Все происходило так, словно различные энергии, наполнявшие кровь родоначальника, вдруг разделились, рассеялись, чтобы порознь воплотиться.

Одна капля упала на спящего коня. Проснулся он уже первым кентавром. Это показывает, какие замыслы питал Уран в миг своего несчастья.

Не думайте, что млечно-белая семенная жидкость, исторгнутая из раны, пропала зря. Ее струя ударила так далеко, что вспенила море у Кипра, и новая заря увидела, как на этом месте из волн вышла Афродита с янтарными руками, точеными пальцами и совершенной грудью — самая прекрасная, если судить по внешнему виду, самая обольстительная и самая вожделенная из богинь. Но Афродита жестока и холодна даже в своих страстях. Она любит только саму себя и наслаждается лишь страданиями влюбленных в нее. Отмеченная отцовской скорбью как проклятием, она неутомимо и беспрестанно, вечно надеясь и вечно разочаровываясь, гонится за счастьем, к которому постоянно приближается и в итоге никогда не достигает.

Уран, видя, какой удар ему нанесен, объявил Крону ужасающим голосом, что того постигнет соразмерная кара: он тоже будет свергнут одним из собственных сыновей. Это пророчество было его последним словом. Затем Уран удалился в высоты неба, в свою суть, где и пребывает, распростертый, безучастный, неподвластный силам тяготения, бессмертный и вечно немой.

Если же вам хочется знать, почему, получив увечье, Уран-демиург забросил начатые расчеты, наброски и привои, отказался совершенствовать свое творение и даже наблюдать за ним, предоставив жизнь в некотором смысле самой себе, спросите об этом моего сына Гермеса, который изобрел ваш язык и образовал из одного корня слова «ген», «генератор» и «гений».

Смертные, вы теперь разделяете с нами возможность перемещаться по воздуху (я был неправ вначале, отрицая у вас всякое новшество; мы об этом еще поговорим), поэтому, когда вам случится пролетать над островом Корфу, присмотритесь к его форме, к распределению растительности на нем. Вы поймете тогда, почему его также называют Керкира, что значит «член». Мы, боги и люди Средиземноморья, бываем невоздержанны на язык…

Утверждают еще, что, когда Крон бросил злополучный серп, тот упал в море и его рукоятка стала мысом Дрепанон, а великолепный изгиб Навплийского залива обязан своей красотой частицам божественной плоти, приставшим к золотому лезвию. Это огромное лезвие искрится летними вечерами, когда солнце озаряет его своим последним светом.

Едва сделавшись властелином мира, Крон освободил братьев. В жены он взял свою сестру, прекрасноволосую Рею.

Остальные же титаны соединились с титанидами или с нимфами. В это царствование родилось множество второстепенных богов, немало детей и внуков, двоюродных, троюродных братьев и сестер, а также прочих родственников.

Гея-Земля в пылу своей новой страсти неоднократно отдавалась порывам Понта. Да и Ночь, еще одна дочка Хаоса, сочла, что ей тоже дозволено познать исступление, и бросилась в объятия Эреба, своего брата, бога кромешного мрака.

Эрос вполне равнодушно взирал на все эти союзы. Его ролью было толкать одни силы к другим, вовсе не беспокоясь о последствиях. Наш мир, впрочем, не единственный, которым ведает Эрос, и соития Земли отнюдь не единственная его забота.

От стольких совокуплений без всякой меры и порядка произошли (упомяну для примера лишь немногих) Горгоны, в том числе и зловещая Медуза, а также две гарпии, неумолимая Немесида, Ложь и Распря, Голод и Боль, Старость и Убийство, Беззаконие и Бедствие…

Царем не становятся по случаю, и одного властолюбия недостаточно, чтобы оправдать власть. Правление моего отца было гнусно во всем. Впрочем, разве одна из модуляций его имени не звучит как Хронос — всеразрушающее время?

Золотой век разбился вдребезги.

Хотя Океан со своей супругой, прекрасной Тефидой, держался в стороне от всех этих безумств, презрительно наблюдая за утехами своей матери с Понтом; хотя моя дражайшая тетушка Память воздерживалась от любого союза, храня себя для будущей любви; хотя ее сестра Фемида, Закон, заняла сходную позицию — остальные титаны продолжали творить глупости. Желая вознаградить себя за долгое заточение, они буйно веселились в Атлантиде, все там разворотив и притесняя атлантов. Те же, в отчаянии, что потеряли своего царя, начали уставать и уменьшаться в росте, стали бояться смерти.

Одноглазые и сторукие тоже были освобождены. Крон, лелея коварные замыслы, полагал, что сможет их использовать для вящего успеха. Но, не умея направить их силу на полезные работы, добился лишь еще больших разрушений. Сколько лесов погибло в пожарищах оттого, что Аргу, молниеносцу, приказали разжечь костер из веточек!

Так часто бывает с богами и людьми второго поколения, которым не терпится завладеть властью отцов; они воображают, будто способны улучшить отцовские творения, но им удается лишь испортить их.

Крон никогда не был счастлив. Со времени своего далекого детства он, подстрекаемый матерью, всегда ревновал к Урану. Но даже оскопив и свергнув его, не почувствовал себя спокойно. Крон остался мрачным, злобным и подозрительным. Он пытался оправдать свое преступление, хотел доказать — и другим, и самому себе, — что превосходит родоначальника, или, по крайней мере, равен ему. Но этого так и не удалось добиться. Время не Небо.

Пораженный появлением кентавра, Крон додумался до идеи (гениальной, как ему казалось) смешать суть человека с сутью некоторых животных, чтобы получились более мощные и способные существа. Похоже, ему удалось предъявить человекольва, человекобыка, человеко-барана, о которых атланты, впоследствии перебравшиеся в Египет и Ассирию, сохранили воспоминания. Однако моя тетушка Память уверяет, что Крон солгал и, не желая признаться в своем провале, всего лишь напялил на некоторых гигантов маски животных. В любом случае, ни одно из его хваленых «творений» не имело возможности размножаться.

А все потому, что Крон не понял намерений Урана относительно кентавра. Речь шла вовсе не о том, чтобы привить человека к животным; дед хотел «привить» его к звездам, согласно различным часам и эрам зодиака. Расы небесных людей — вот о чем помышлял Уран. И атланты, понявшие это, промолчали.

Однажды, быть может, если Судьбами так решено, человек в высшей точке своего подъема достигнет созвездий, чтобы присоединиться к мечтам творца.

О слишком приземленный, слишком тяжеловесный, слишком незадачливый Крон! Ему удалось лишь намесить свинец и неблагородные металлы.

Иногда, запрокинув голову, он гневно кричал тучам:

— Отец, отец, как же ты это делал? Куда ты спрятал Число?

Но Уран по-прежнему безмолвствовал.

Крон, в ярости от бессильной злобы, вбил себе в голову, что Число должно быть сокрыто в одной из частей отцова дворца. Призвав гекатонхейров, он велел им разворотить золотые плиты пола, снести изумрудные и опаловые стены. Титаны и циклопы тоже в этом участвовали. Испуганные атланты отступили в глубь сада.

Если Числа не оказалось в фундаменте дворца, значит, оно в кровле. Быть может, чтобы обнаружить Число, которое искал Крон, стоило поразмыслить над формой этой кровли, а не рушить ее? Но нет; сторукие стали разламывать алмазную пирамиду на куски, дробить эти куски в крошки, крошки перемалывать в пыль. Дворца не стало, а Число так и не нашлось. Крону принесли остаток навершия — молекулу легче росинки, крайнюю точку, которой здание некогда касалось неба. Крон приказал циклопам-молниеносцам расщепить эту молекулу.

Злосчастный отец! Разве вам не ведомо, что в творении Урана все взаимосвязано, что бесконечно большое содержится в бесконечно малом, что, если уничтожить точку схождения бесконечности, рухнет все?

Над Землей взметнулся огромный огненный цветок с винноцветной сердцевиной и мертвенно-бледными лепестками и раскрылся, чудовищно полыхнув. Потом все накрыла густая туча из испарившихся камней и металлов, испарившейся жизни. Земля скрылась от взора других светил, и Хаосу на какой-то миг почудилось, что его дочери не стало.

Так погибла Атлантида.

Многие окрестные моря испарились, среди них большое Африканское море, выпавшее затем в другом месте многодневным, проливным, беспрестанным, все затопляющим дождем. Не стало видно ни лугов, ни листвы деревьев, ни склонов холмов. А вода все поднималась и поднималась.

Земля, словно все еще желая отомстить Урану, на его глазах отдавалась Понту, тот покрыл ее и полностью овладел. Никогда еще они не предавались своей пагубной похоти с большим бесстыдством, раскинувшись во всю ширь. Место неба занял морской прилив.

Это был первый потоп.

Крон смотрел на гигантский провал, куда рухнули обломки погибшего континента, так, будто ему нанесено личное оскорбление! Сквозь трещины уже различались бездны Тартара. Думаете, мой отец оценил размах своей глупости, своего самомнения и ошибок? Думаете, понял, что суть вещей должна быть использована только для проявления вещей, или, говоря другими, более человеческими словами, что никакую энергию никогда нельзя высвобождать, кроме как для созидания или творения, иначе она послужит лишь уничтожению и проявится в отсутствии вещей?

Мой отец обратил свою досаду на одноглазых и сторуких, которых обвинил в неуклюжести и измене. Он снова вверг их в глубинную тюрьму, куда в первый раз их заключило благоразумие Урана. Бедные исполины, бедные боги-силы на службе богов-мыслей, была ли их вина в том, что ими дурно распорядились?

Это почти все, что моя тетушка Память сохранила о той катастрофе. Сама она испытала сильнейшее потрясение, после которого слезы долго застилали ее взор. Она, обычно столь точная и ясная, об этой драме говорить не любит, а если и рассказывает, то кратко и словно нарочито туманно и смутно. Можно подумать, что она опасается, как бы подобная трагедия не повторилась еще раз.

Мой дядя Океан, благоразумно собрав все выпавшие дождем воды, воспользовался ими, чтобы накрыть обломки Атлантиды, сглаживая тем самым ущерб от безумства брата и позволяя выжившим творениям Урана существовать дальше.

Те из атлантов, которые бежали на окраины большого парка или прежде обитали там, сумели спастись, рассеявшись во все стороны от провала: кто к Андам и еще далее, кто к берегам залива, образованного Британией и Иберией, кто в Этрурию, кто к реке Нил и ее истокам, кто к Тигру, кто к пяти рекам Индии и плоскогорьям Тибета. Там они смешались с другими человеческими расами всех тех оттенков кожи, что создал мой дед. Но тучи, вырвавшиеся из огненного цветка, поразили атлантов недугами, закрепившимися в их генах, от которых и вы еще страдаете. Длительность их жизни сократилась в десять раз, рост уменьшился и стал таким же, как ваш. Помимо этого взрыв повредил им слух, навсегда лишив способности слышать музыку сфер.

Повсюду, куда бы ни приходили атланты, они воздвигали обращенные к Урану обелиски, либо грубые, либо великолепно обтесанные, скромные или грандиозные, в зависимости от средств, которыми располагали на месте. Они хотели выразить создателю свою скорбь о его увечье и сохранить образ того, что у него было отнято. Еще они строили пирамиды в память о его дворце.

Если атлантам и удалось возвести столь высокие, столь массивные и столь замысловатые сооружения, имея под рукой одни только камни, то лишь потому, что они сохранили секреты, которые им передал Уран в счастливые дни Атлантиды. Также они повсюду воспроизводили великий небесный циферблат зодиака с его двенадцатью чудесными знаками.

В те времена я и родился.

Вопреки распространенному мнению начало моей жизни было ужасным. Мой отец пожирал своих детей. Смертные чада мои, вы приходите в этот мир лишь для того, чтобы исчезнуть; вас неумолимо забирает та же сила, что и создала; вы обречены с первого своего крика; для вас любая радость бытия — построение планов, действия, любовь — постоянно омрачена неотвязной мыслью о том мгновении, когда на вас сомкнутся челюсти времени, — вот что нас сближает и помогает понять друг друга.

А потому не удивляйтесь, что я никогда не любил отца и неизменно судил о нем без снисхождения и симпатии.

Он помнил предсказание Урана и, наученный опытом своего преступления, не доверял никакой другой тюрьме, кроме собственной утробы; туда и решил он заключить потомство, которому было суждено свергнуть его с престола.

Едва у моей матери заканчивались роды и появлялся плод, Крон тут же хватал новорожденного, розового младенца, и проглатывал.

Так пятеро моих братьев и сестер — Аид, Посейдон, Гестия, Деметра, Гера — были проглочены один за другим, даже не успев увидеть свет.

Но в таком случае, скажете вы, зачем же Крон продолжал отягощать бременем свою супругу? Не благоразумнее ли было обойтись без жестокости и просто сдержать свои позывы к оплодотворению?

Смертные, дорогие смертные, вам ли спрашивать об этом? Разве мало среди вас таких мужчин и женщин, которые, не противясь желанию, отрекаются от его плодов еще до того, как те появились на свет, словно видят в них проклятие или предел, положенный их собственному существованию! Есть в них что-то от Крона-Сатурна.

Любой момент, который касается сущности жизни, естественным образом трагичен, потому что все во Вселенной рождается из взаимного, неудержимого притяжения двух сил, которые, соединившись, воспламеняют друг друга, создают третью силу и сгорают в ней. Но в то же время нет ни настоящей страсти, ни радости жизни, кроме как в подобном горении и ради него.

В этом и Число, и Судьбы; в этом они изначально и проявились.

Однако Крон, подобно вам, жаждал лишь беспрестанных радостей горения, но сам не желал сгорать при этом.

Ваши самые вдохновенные мудрецы говорили: «Того, кто принимает веления Судеб, боги ведут; того, кто отказывается, — тащат».

Моя мать, прекрасноволосая Рея, не одну эру прожила в страхе. Постоянно беременная, постоянно оплакивающая предыдущего ребенка и трепещущая за того, которого ей предстояло родить, она терпела объятия своего брата с ужасом и отвращением. И то, что она является владычицей мира, было ей тогда слабым утешением.

Вынашивая меня, мать обратилась за советом к Земле, и та соблаговолила узнать в жалобах своей дочери те же претензии, что предъявляла к собственному супругу.

Следует уточнить, что Гея значительно изменила свое отношение к Крону с тех пор, как он воцарился. Она упрекала сына за то, что тот плохо распоряжается властью, к которой она его вознесла, называла неблагодарным, потому что он, дескать, не всегда проявляет достаточное почтение к ней, хотя многим обязан. О тиранические матери, любящие в своих детях только самих себя, готовые на все, вплоть до преступления, лишь бы через них обеспечить свое превосходство, вы пытаетесь навредить своим детям, как только они ускользают из-под вашей власти! Сколько же агриппин в вашем роду!

Тем, что мне посчастливилось увидеть свет, я обязан ненависти матери к сыну.

Уловка, что подсказала Земля своей дочери Рее, может показаться не самой хитроумной; было дерзостью вообразить, будто столь грубый прием удастся.

Почувствовав, что роды близко, моя мать, закутавшись в покровы ночи, перенеслась на остров Крит и родила меня в глубине пещеры. Потом, утром, она отломила от горы огромный камень, обмотала его пеленками и, вернувшись домой, протянула сверток своему супругу, изобразив безутешную покорность. В тот момент мой отец, рассеянный из-за своих неудач, в который раз поносил циклопов. Он схватил спеленутый камень и одним духом проглотил, не заметив подлога.

Чтобы скрыть меня от глаз Крона, если у того вдруг возникнут подозрения, мать подарила мне возможность родиться в человеческом теле, которое ближе всего природе богов и которое позволяет раскрыться нашим дарованиям. Издали меня вполне можно было спутать с человечьим детенышем.

Итак, я был спасен. Велениям Судеб предстояло свершиться.

Позже, уже проявившимся богом, я никогда не забывал своего первого воплощения, всегда был отмечен им. Владыка богов, вольный явиться в любом обличье по своему усмотрению, я охотнее всего выбирал ваше, чтобы исполнить свои задачи, испытать свои горести и радости. Я бог человека, не забывайте об этом.

То, что я буду рожден на Крите, было предначертано. Мое изображение, видимое далеко с моря, существует там издавна, с начала времен, возвышаясь над островом. Моряки вам его покажут, оно прямо по курсу, если, подплывая с севера, вы собираетесь пристать в Ираклионе. Вы также увидите его, если, высадившись на южном берегу, двинетесь дорогой, что поднимается к Ахарнам. Никогда ни с бога, ни с человека не создавалось более грандиозного изображения, нежели это, воплотившее мое будущее. Это гора, и называется она Юхтас.

Моего тела не видно; оно не извлечено из толщи камня и времени. Только голова вырисовывается на фоне неба — огромный, словно спящий профиль. Мои глаза закрыты. Нос не уныло загнут книзу, но с округлым кончиком, чувственный и поднятый к небесам. Окладистая, ухоженная борода обрамляет губы и мягко стелется по пологому склону к ближайшим горам.

Это Уран велел сторуким высечь изображение, чтобы любоваться ликом своего еще не рожденного внука, грядущего повелителя богов, и чтобы он однажды был узнан людьми. Вот почему с начала моего правления эта гора называется также Зевсовой Головой.

Я люблю Крит и по-прежнему благодарен ему. Его золотистая земля, покрытая мехом диких трав, долгие месяцы томящаяся от зноя, напоминает мне своим оттенком лоно рыжеволосой красавицы, лежащей на солнце.

В эпоху Тельца я одарил этот остров сотней процветающих городов и наставил на путь знания; я сделал его царей могущественными властителями и поселил их в удивительных дворцах; я наделил его художников гением создавать образы, что до сих пор остаются неиссякаемым источником для размышлений. Крит — звено между вашими воспоминаниями и вашими надеждами. Я привел туда превосходного зодчего Дедала, изобретательного Дедала — и плавщика меди, и скульптора, и прилежного инженера. Именно там он соорудил для себя и своего сына крылья. Именно там, на моем родном Крите, ваш род обрел возможность летать.

Пещера, где я родился, прячется на крутолобых высотах горы Дикта, над селением Психро. Богам легко туда спуститься, а вот человек взбирается с трудом, сквозь колючие заросли, по едва проходимым тропинкам, где камни срываются из-под копыт мулов. Лето источает там запах диких трав, а воздух всегда немного дрожит, будто колеблемая ветерком завеса.

Это мое первое святилище, но приходят к нему лишь редкие паломники.

В пещере царит липкая сырость. Камень слезится, оплакивая время, застывающее в длинных, словно гигантские клепсидры,[2] сталактитах, известняковых колоннах этого вечного, сотворенного природой храма. Проникая через расщелину, солнечный луч проливает рассеянный свет на зеленоватый свод. Надо спускаться, спускаться и спускаться — на две тысячи пядей — в непроглядную ночь земли.

Кто возьмет в руку восковой огарок и с дрожащим огоньком ступит на эти глыбы, служившие опорой моей колыбели, тот пройдет по миру более твердым шагом.

Кто углубится в этот мрак, тот по возвращении различит в свете новую ясность.

Кто погрузится в это абсолютное безмолвие, тот отныне в любом шуме сумеет расслышать мой голос.

Кто омоет лицо в темной, таинственной, маточной воде из глубины пещеры, тот обнаружит, возрождаясь в себе самом, новые и верные желания и будет наставлен на путь истинный.

И если он действительно мой сын, потомок моего рода, то на выходе из пещеры ему явится нимфа Амалфея, которая переплетет его пальцы со своими и склонит к его устам свой поцелуй.

Было первое утро моей жизни. Едва одетая, коротковолосая и босоногая, Амалфея легким шагом поднималась в гору на восходе солнца. Услышав детский плач и двигаясь на звук, она обнаружила в пещере младенца. Именно Амалфея выкормила меня.

Не сама, конечно, хотя и поговаривали, что сама. Дорогая моя малышка! Нимфа-подросток — какое молоко она могла извлечь из своих едва округлившихся розовых грудок? Она сходила за козой в селение Психро и, ведя животное за рог, привела к пещере. Позже, когда я начал лепетать, я называл одним и тем же именем и нимфу, и козу, полагая, что есть только одно название для того, что мне приятно. Так недоразумение и сохранилось в веках. Было это во времена Козерога.

На следующую ночь моя мать Рея украдкой вернулась, беспрестанно оборачиваясь из страха, что Крон пустился вдогонку. Она обнаружила меня сытым, спящим, с капелькой молока на губах. Сквозь расщелину в пещеру проникал свет луны, находившейся в первой четверти. В углу лежала коза. Подле меня сидела на страже неусыпная нимфа.

Видя хранительницу, которую послали мне Судьбы, Рея поведала ей шепотом свой секрет, сообщив все, что меня касалось. Мать засыпала Амалфею множеством советов и наставлений, потом, вся в слезах, завернулась в первое проплывавшее мимо облако и вновь исчезла.

Амалфея заботилась обо мне днем и ночью. Нимфа была подобна самой юности, склонившейся над детством. Она вдруг обнаружила в себе потребность защищать, умилившись маленьким богом, что дремал в пухлом, беззащитном тельце младенца.

Мои глаза открылись, и я увидел стройные, мускулистые, почти мальчишеские бедра юной горной нимфы. И если я так любил потом белокурых женщин, то, быть может, в память о лоне Амалфеи, простодушно открытом моим первым взорам. Но я любил и стольких других…

Амалфея опасалась, как бы мой ужасный отец не узнал вдруг о существовании сына. Она стала прибегать к наивным хитростям. Например, когда ей приходилось оставлять меня ненадолго, подвешивала плетенку из ремешков, в которой я лежал, к дереву, чтобы Крон, затеяв поиски, не мог меня найти ни на земле, ни в море, ни в небе.

Второстепенные природные божества втайне всегда заодно; а потому Амалфея обратилась к своим кузенам Куретам — отпрыскам Океана, молодым демонам, которые были изгнаны с острова Эвбея за то, что слишком уж там шумели.

Покуролесив на многих островах, они обосновались на Крите, неподалеку от города Кносс. Амалфея попросила их заглушить мои крики, которые своей мощью вполне доказывали, что я отнюдь не заурядный ребенок. И всякий раз, когда мне охота было поорать, Куреты затевали дикую пляску, грохоча копьями по большим бронзовым щитам, которые им подарила мать, Комбе, дочь речного бога Асопа. Они это проделывали постоянно, пока у меня резались зубы.

У Амалфеи была сестра Мелисса — нимфа пчел. Она умела говорить с пчелами, ухаживала за ними, брала на руки, направляла к самым душистым цветам. Она и ходила-то не иначе как в сопровождении пчел, и ее поступь всегда окружало золотистое облако. Один рой она поселила у входа в пещеру, и мед, который источали пчелиные соты, стал моей второй пищей.

Начав ходить, я какое-то время не понимал, почему Амалфея окружила меня столькими запретами. Мне не позволялось отдаляться от пещеры или приближаться к обрывам. Если солнце припекало слишком сильно, следовало держаться в тени листвы, а если появлялось угрожающего вида облако — немедленно возвращаться назад. В грозовые и туманные дни Амалфея стояла под навесом скалы и с тревогой вглядывалась в завесу дождя или пелену тумана.

Дорогая моя Амалфея! Она не знала, что злодеев легче всего обманывает отсутствие сомнений в собственной жестокости. Камень, отягчавший желудок Крона вместе с моими братьями и сестрами, внушал ему уверенность.

Поскольку я был рожден в человеческом обличье, то и рос как человек. Однако уже выказывал незаурядную силу. Как-то раз, когда я играл с козой, один из ее длинных и винтообразных, как у островных коз, рогов вдруг остался у меня в руках — я нечаянно его отломал. Улыбаясь, я протянул рог Амалфее. Это был первый дар, который я ей преподнес, а потому и не понял, отчего нимфа приняла его с таким волнением, осыпала поцелуями, прижала к груди. Но, видя ее радость, я открыл для себя божественную радость дарения.

Амалфея пользовалась пустотелым рогом, собирая в него ягоды с кустов и плоды с диких деревьев. Она всегда набирала доверху, а по возвращении вытряхивала свою добычу, и та грудой вырастала в траве. Каким лакомством, каким пиром была кисловатая или медовая мякоть в погожие дни, у входа в пещеру!

Рог изобилия, о котором вы так мечтаете, по-прежнему в руках Амалфеи. Нимфе достаточно опрокинуть его и встряхнуть, чтобы оттуда посыпались плоды счастья. Но Амалфея расточает их только тем, в ком распознает моих сыновей — по какому-нибудь дару, который они непроизвольно делают ей, повинуясь душевному порыву, совершенно бескорыстно, даже бесцельно.

Амалфея — царская дочка. Она сообщила об этом, когда мне было семь лет, пояснив заодно, что такое царь. Да уж! Ну и сюрпризы порой преподносит нам жизнь! Ведь царская порода не всегда украшена венцом, порой она скрывается и под кургузым крестьянским платьем. По поступкам и по сердцу надо узнавать государей, а не по их убору, если не хочешь наделать ошибок.

Отца Амалфеи звали Мелиссеем, это он тогда правил на Крите. Его супруга, принадлежащая к первому поколению нимф, происходила от моего деда Урана. Из-за этого сыновья Мелиссея были смертными, а дочери нет. Амалфея и ее сестра Мелисса скучным дворцовым обязанностям предпочли простую сельскую жизнь. Мудрый царь-отец не стал их неволить и даже поздравил себя с этим, когда позже узнал, чему они посвятили свою свободу.

Этот Мелиссей был также первым человеком, который позаботился о жертвоприношении богам, обращая в дым (поскольку это единственный способ доставить подношения на небеса) несколько голов скота из своих стад и что-нибудь из прочего имущества.

Быть может, это повод напомнить вам, смертные, что жертвовать не значит обязательно убивать, как вы в конце концов решили. Жертвовать — значит с признательностью поделиться тем, что имеешь; не лишать себя всего, а лишь отделить часть и безвозмездно раздать в благодарность за то, что было тебе даровано.

Долгие годы мудрецы, которым сама мудрость мешала владеть чем-либо, и бедняки, лишенные Судьбами средств к существованию, питались мясом баранов и быков, которых приносили в жертву богам. И ни мудрец, ни бедняк не испытывали унижения от этих даров, да и царь не пыжился от гордыни, ведь вертела крутились в нашу честь. Это было отнюдь не милостыней, но всеобщим благодарением, где и государь, и жрец, и богатый, и убогий объединялись, чтобы почтить божественные даяния.

Если первые жертвы выбирались из домашнего скота, то лишь потому, что Мелиссей был царем-пастухом, а его богатство щипало полевую траву. Вы вполне можете следовать его примеру и не будучи владельцами стад. Благочестие ведь не в баране, а в самом подношении и его разделе.

В том и проявилось величие царя Мелиссея. Да будет чтимо его имя, избегнув забвения.

Когда Амалфея сочла, что мой разум уже достаточно развит, она открыла мне, кто я такой, какое будущее мне уготовано и от каких опасностей я должен себя уберечь. Так начались годы ожидания, тревожные годы, соединившие конец моего детства с началом отрочества.

Я знал, что я бог, но пока не имел божественных возможностей. А потому направлял свое бесплодное нетерпение на то, чтобы ломать деревья, крушить камни или просто мечтать. Бесконечными часами сидел я в горах и, обхватив руками колени, глядел на сверкающее вдали море, воображая себе день, когда смогу наконец доказать миру, что я Зевс. Если только этот день когда-нибудь настанет…

В то же время я терзался страхами из-за угрозы, которую представлял для меня отец.

Ладно еще быть проглоченным во младенческой дреме. Но исчезнуть уже сформировавшимся, мыслящим, полным сил, воли, надежд… Ужасная перспектива. Никогда страх вернуться в небытие не бывает таким мучительным и навязчивым, как в этом переходном возрасте, когда существо, уже сознавая скрытые в нем силы, еще не может ими полностью распоряжаться.

Ночи стали моей пыткой. Изводивший меня страх не давал уснуть. Иногда я внезапно просыпался, задыхаясь, и чувствовал себя совершенно разбитым.

Амалфея видела, как я мучаюсь, и сама страдала оттого, что ничем не может помочь.

Забывчивые взрослые, не говорите, что отрочество — чудесная пора. А если оно вам и впрямь кажется таким, значит, вы мало что сделали в зрелости.

Все в моей судьбе казалось мне несправедливым. Я не знал своей матери. Чтобы не подвергать опасности ни меня, ни себя, она больше не возвращалась. Я был ребенком, оставленным на попечение природы, и чувствовал себя обездоленным и одиноким. У меня не было друзей; я и не мог их иметь, и не хотел. Остров казался мне тюрьмой, я только и ждал, когда смогу вырваться оттуда.

В какой-то миг я вдруг возненавидел Амалфею. Ее советы, наставления, заботы, ее старания меня расшевелить, даже сама ее преданность стали мне невыносимы.

А потом, вскоре, я возжелал ее.

Мы почти сравнялись в возрасте. Она все еще была старше меня, но не на много лет.

Это началось как-то днем, когда она разогревала листья тимьяна в своих ладошках и давала мне дышать их запахом. Вдруг я увидел ее так, как никогда раньше не видел: прелестный выпуклый лобик, быстрые взмахи ресниц над голубыми глазами, нежный рисунок чуть капризных и чувственных губ, изящная линия затылка, в золотистом невесомом пушке которого словно запутался свет…

Мне показалось, что я никогда прежде не видел и не знал Амалфею. Я почувствовал, как меня накрыла странная волна, всколыхнув сердце неведомой силой, одновременно тревожной и радостной.

Что в этот миг делал на Крите предок Эрос? Где таился? В веточках тимьяна, в ритмичном и вкрадчивом шуршании змеи или просто в солнечных бликах?

Амалфея тоже смотрела на меня и, казалось, тоже была удивлена. Ее взгляд медленно скользнул с моих глаз на мою грудь, которую оживляло участившееся дыхание, потом еще ниже, ее лицо внезапно залилось румянцем. Она быстро вскочила, помахала ладошками, словно хотела стряхнуть с них запах; потом, подобрав рог изобилия, Амалфея побежала к зарослям, чтобы нарвать нам плодов и ягод.

И так было всякий раз, когда она замечала в моих глазах тот же взгляд или другие признаки желания: она тут же придумывала какую-нибудь причину отлучиться.

Стоило мне произнести ее имя чуть хрипловатым голосом, как Амалфея спешила закрыть мой рот рукой, словно я отвлекал ее мысли от какой-то важной заботы.

Вечерами она занимала мой ум, расписывая мои грядущие божественные свершения.

Одно время я думал, что у нее любовь с каким-нибудь сатиром или другим природным божеством мужского пола. Стал выслеживать, но никого не обнаружил.

Наши первые порывы удивляли нас самих и, признаться, нуждались в поощрении. Но поскольку мои чувства так и не получили подкрепления, я в конце концов убедил себя, что Амалфея — чуждая любви нимфа и то, чего я желал, ей непонятно или неприятно.

Мы пережили тогда странные месяцы, когда за каждым невольным касанием следовало поспешное отступление, когда в каждом из моих слов подразумевался второй смысл, который Амалфея упорно не желала слышать.

Чтобы израсходовать обжигавшие нас силы, мы как сумасшедшие бегали наперегонки через весь остров. Я был юным мускулистым богом, хотя уже тогда немного тяжеловатым. В беге на скорость я никогда не был особенно силен. Так что нимфа легко держалась вровень со мной, а порой даже обгоняла. Мне удавалось побеждать ее только на больших дистанциях.

Мы немного утратили нашу былую осторожность, и если Крон не заметил нас, когда мы гонялись друг за дружкой по холмам или, запыхавшись, со смехом падали в траву, то лишь потому, что он вообще не смотрел на людей, не опасаясь ничего, что могло бы предстать в их облике.

Мы спускались к побережью, к пляжам, устланным песком или гладкой галькой, которая крутилась под ногами, словно каменные яички, и бросались в море, теплое, как наши тела.

Солнце спускалось на отроги из резной меди.

О Амалфея, как же ты была прекрасна, лежа навзничь в воде: лоб увенчан золотом, лоно окутано прозрачным, отливающим синью муаром, плавно движущиеся ноги искрятся звездной пылью!

Я злился, глупец, думая, что Амалфея отдается морским стихиям, и, ревнуя, кричал, чтобы она вернулась.

То, что ни в один из таких дней она не поддалась, доказывает скорее ее мужество, нежели мою проницательность.

Как видите, история моей влюбленности начинается с сожаления. Но с сожаления столь благотворного!

Отрочество легко принимает любовь за некий подвиг и быстро привыкает им удовлетворяться. Совершенный слишком рано, он отвращает и от дела, и от власти, подменяя их собой, вместо того чтобы стать наградой и знаком отличия.

Амалфея знала решение Судеб на мой счет и уважала бога, которого взрастила. Уступи она моим и своим желаниям, я бы так и остался прикован к человеческой оболочке и челюсти времени сомкнулись бы на мне.

Сыны мои, не входите слишком юными в пещеру Психро. Созрев немного, вы извлечете там больше уроков.

Нимфа Амалфея, все такая же девушка-подросток, по-прежнему блуждает в тех местах. Если она увлечет вас за скалы или прильнет к вам на песчаном берегу, не составляйте слишком низкого мнения о ней и слишком высокого о себе; просто примите божественный дар, который достался вам по доверенности. Ведь это меня она ищет в ваших объятиях — вечно.

И вот выкормившая меня добрая коза умерла, в возрасте, которого заурядные козы не достигают. Нас это опечалило, Амалфею даже больше, чем меня, поскольку она увидела в этом знак, указывающий на скорые перемены.

На циферблате эпох, который вращается в противоположную земным годам сторону, Козерог уступал свое место Стрельцу — времени битв.

С помощью острого камня Амалфея-нимфа освежевала Амалфею-козу.

Это был мучительный и отталкивающий труд, но Амалфея заявила, что он должен быть исполнен. Отказавшись от моей помощи, она сняла шкуру и вымочила ее в некоем определенном источнике, затем оттерла избранными травами и повесила сушить в горах, в особом месте, где встречались ветры четырех сторон света. Потом нимфа натянула шкуру на две скрещенные ветви, которые срезала с гибких и крепких деревьев, и оставила на семь ночей размягчаться от росы и на семь дней твердеть на солнце.

Утром восьмого дня, блестя глазами от слез и гордости, Амалфея вручила мне щит из козьей шкуры, сделанный ее руками.

Это была Эгида.

Едва зажав в левом кулаке перекрестье ветвей, я почувствовал, как расту, увеличиваюсь, ширюсь, вздымаюсь, растягиваюсь — безмерно, как случается порой во сне, но только с теми, кто происходит от меня. Я вернул себе свою божественную природу. Мои ноги упирались в корни мира, голова касалась высочайших облаков. Предо мной по поверхности моря расстилались все острова Греции — столбовая дорога для поступи грядущих цивилизаций.

Я видел Амалфею, стоявшую у входа в пещеру с рогом изобилия в руках. Ее поднятый вверх взгляд искал меня повсюду, но уже не находил.

И я зашагал, ведомый тем безошибочным чутьем, которым наделены боги и перелетные птицы. В несколько шагов, оттолкнувшись от мыса Сидерос, я покинул Крит — родину моего детства, — ступил на Касос и Карпатос, коснулся ногой Родоса, пролетев над округлым заливом у Линдоса, и, двигаясь дальше по великому островному тракту, продолжил свой путь на север.

Первое встреченное мною божество сидело на небольшом островке и так хорошо сливалось с ним в свете уже клонящегося к закату солнца, что я чуть не прошел мимо. Это была богиня. Вытянув одну ногу, богиня касалась кромки моря, волны ласкали ее ступню. На другой, подобранной ноге покоилась рука богини. Спиной она опиралась о гряду холмов, ее темные волосы можно было принять за сосновый лес. Ей довольно было бросить взгляд поверх вершины островка, чтобы обозреть все пространство за горизонтом.

Я назвал свое имя. Она долго смотрела на меня миндалевидными глазами, такими же темными, как и волосы. Кожа у нее была смуглой, а груди чуть тяжеловаты. Богиня задала мне множество вопросов, следя за моим голосом и обдумывая мои ответы, прежде чем сообщить, что она — моя двоюродная сестра, Метида, или, если предпочитаете, Осторожность, дочь Океана и Тефиды. Выяснилось, что богиня как раз поджидает меня.

Я поведал Метиде, что отправляюсь на завоевание мира, попросил оказать мне помощь и дать хороший совет. Но она велела мне умолкнуть и дождаться ночи.

Чтобы как-то занять время, я спросил, есть ли у нее дети.

Она ответила:

— Я Осторожность.

Потом я поинтересовался, видя, что ей по меркам богов лет около тридцати, не желает ли она обзавестись супругом. Она дала тот же ответ и добавила:

— Я многим отказала.

Затем, увидев, что я сел и отложил Эгиду в сторону, заметила строго:

— Держи ее при себе.

Лишь когда совсем стемнело, Метида стала расспрашивать меня, как я собираюсь свергнуть своего отца. Вскоре она поняла и заставила понять меня, что, несмотря на множество честолюбивых замыслов о переустройстве мира после победы, у меня нет ни малейшего плана насчет самой битвы.

— Отвага и мужество ничему не послужат, если ты как следует не подготовишься. Как бы ты ни был силен, войну без союзников не выигрывают. А лучшие твои союзники заключены в утробе твоего врага.

Все это она сказала очень тихо, при этом будоража море ногой, чтобы шум волн заглушил наш шепот.

Запустив руку в расселину меж скал, она вытащила оттуда большую раковину с какой-то темной жидкостью, наверняка выделенной животными или морскими растениями.

— Возьми это зелье, — произнесла Метида, — и дай проглотить его Крону, чтобы он извергнул твоих братьев. И поторопись: сделать это надо до утра.

Я встал и немного поколебался, не зная, в какую сторону двинуться. Метида омочила палец в море, как с тех пор делают все моряки, и определила направление ветра.

— Всегда скрывай свое приближение, — добавила моя кузина Осторожность. — Скользи вместе с ветром.

Мой отец спал среди густых облаков. Лежал он под поясом зодиака, но неудачно: коленями к Тельцу, а головой вровень со Скорпионом. Он вовсе не показался мне ужасным и чудовищным, каким я его до этого себе представлял. Он был даже красив; на какое-то время это сбило меня с толку.

Я, бог светлый и розовокожий, уже тогда знавший, что расположен к полноте, позавидовал его поджарому, жилистому телу, таинственному челу, надменному носу с горбинкой, длинным, смуглым, красивым и таким властным рукам, мускулистой груди, животу без складок… Если слишком внимательно вглядываться в своего спящего соперника — рискуешь размякнуть. Я растерянно стоял и думал: может, поладить с отцом и разделить с ним власть?

Но тут, видимо почувствовав мое скрытое присутствие, он задвигал челюстями во сне.

Я более не колебался и, улучив момент, когда он снова приоткрыл рот, вылил ему в глотку рвотное снадобье, врученное Осторожностью.

Мир в то утро содрогнулся шесть раз подряд, можно было подумать, что гибнет еще одна Атлантида. Сначала Крон выблевал камень, которым меня подменили, и тот вонзился в землю у подножия Парнаса. Только теперь отец увидел подлог, но его бешенство лишь усилило последующие спазмы. Нагнувшись к земле, всякий раз сотрясаясь от боли, раздирающей его внутренности, он изверг одного за другим всех моих братьев и сестер. А поскольку они были бессмертны и их суть за время черного заточения продолжала развиваться, то, едва вернувшись на землю, они немедленно приобрели свой окончательный рост и всю свою взрослую мощь.

Ваша история, дети мои, дает вам схожие примеры. Свобода никогда не умирает в глубине темниц.

Обезумев от гнева и страха, Крон весь день носился по земному шару, пытаясь покарать свою супругу, обманувшую его доверие, и уничтожить ускользнувших детей, в первую очередь меня — главную, как он теперь знал, угрозу своему владычеству.

Бабка Гея предоставила моей матери и сестрам убежище в недрах гор. Брат Аид спрятался в какой-то пропасти, другой мой брат, Посейдон, нашел приют у нашего дяди Океана. Что касается меня, рисковавшего больше других, то я вернулся к Метиде на ее скалу. Она укрыла меня своей тенью. В какой-то миг мимо пронесся Крон. Он был очень близко, и я испугался, решив, что отец меня обнаружил. Но Метида показала ему рукой в сторону слепившего глаза солнца, и он продолжил свой яростный бег, втоптав пятками несколько островов и выбив на поверхность несколько новых.

Потом на нас снова спустился благодатный вечер.

Проводя вторую ночь друг подле друга, мы с Метидой вдруг ощутили великое желание соединиться. Будучи самой Осторожностью, Метида тем не менее не утратила свое женское естество. Богиню влекла ко мне оказанная ею помощь, а меня к ней — мой первый подвиг, совершенный по ее совету. Она так же хотела стать моей первой любовницей, как я дерзал стать ее первым любовником.

Однако сначала Метида попыталась ускользнуть — не только от меня, но и от себя самой. Жадно желая любви, она оставалась такой недоверчивой! Богиня пряталась в пенной бахроме волн, в прибрежном песке, в дуновении ветра; но я разгадал все ее уловки. Когда любишь, нет на свете ничего, в чем бы ты не узнал свою любовь. Видя, что я тоже способен превратиться во что угодно, лишь бы настичь ее, Метида уступила, с удовольствием признав поражение.

Но ее природа брала свое, и она сказала мне:

— Думай о том, что делаешь. Я рожу от тебя ребенка. Надо, чтобы он помогал тебе, а не завидовал, поддерживал, а не вытеснял. Ты должен зачать дочь. Думай о дочери, которую хочешь сотворить.

Тогда я постарался представить себе эту дочь: сильную, наделенную и мужеством, и благоразумием, способную сопровождать меня в моих грядущих битвах, преданную моей славе и моим трудам. Что до осмотрительности, то это добро она сполна должна унаследовать от своей матери. Мое воображение рисовало дочь в золотом шлеме, опирающуюся о древко копья, чтобы держаться прямее.

Так из моей головы Афина попала во чрево Метиды. Мозг был настолько полон этими мыслями, что о наслаждении я практически не позаботился и испытал скорее удивление, нежели блаженство.

Некоторые утверждали (или путая меня с моим отцом, или чтобы опорочить перед вами, наделяя жестокостью), будто я проглотил Метиду, когда та была беременна. Это ложь. Ложь также, будто я велел своему сыну Гефесту расколоть мне череп, чтобы выпустить оттуда Афину, — по той единственной и простой причине, что славному Гефесту, двадцать пятому из моих детей, было тогда весьма далеко до рождения.

Я задумал Афину, зачиная ее, и тем самым по-настоящему породил; именно так следует понимать высказывание, что она появилась из моей головы в полном вооружении.

Раз уж я решил быть до конца откровенным с вами, слушайте, что было дальше.

Той же ночью, когда я захотел с тем пылом, с которым юность расточает силы, снова почтить свою кузину и уже приступил к делу, находя в нем гораздо больше отрады, чем в первый раз, Метида внезапно высвободилась.

— Остерегайся нечаянно породить сына, — сказала она. — Появившись слишком рано, он будет тебе обузой. Его нетерпеливые поступки могут опорочить твою власть, которую тебе еще предстоит завоевать. Если не хочешь, чтобы тебя свергли, обзаводись сыновьями только тогда, когда твоя власть надежно утвердится.

Богиня заметила мою досаду и поняла, что я не готов удовлетвориться словами. Тогда она решила утолить мое желание, склонившись к нему, как нимфа склоняется к роднику.

Прежде чем заснуть, я услышал, как она в последний раз шепнула:

— Я Осторожность.

Наши первые возлюбленные оставляют в нас глубокий отпечаток. Потом мы сами метим других.

Смесь влечения и сдержанности, которую мне всегда внушала ранняя юность, у меня от Амалфеи; а тем, что вопреки множеству легкомысленных поступков меня называют осторожным, я обязан Метиде.

В положенный богам срок родилась Афина, точно такая, какой я замыслил ее.

Моя дочь Афина красива, высока, но чуть грузновата телом, надо это признать. Свои гордые и сильные черты она в изрядной степени унаследовала от меня. От матери у нее внимательность и спокойствие. Прежде всего, она богиня Разума. Благодаря таким ее качествам, как рассудительность, верность суждений и решений, а также столь естественная склонность к руководству, я порой поручаю ей улаживать от моего имени людские споры. Поскольку она храбрая воительница, я часто вручаю ей Эгиду, которая делает своего носителя неодолимым. Афине неведомы чувственные увлечения, что нисколько не удивляет, если вспомнить об обстоятельствах ее зачатия. Она восхищается мною столь безмерно, что даже не захотела обзавестись супругом, ведь никто из предлагавших ей руку и сердце не был похож на меня. Афина ведет себя так, будто осталась девственной, она и была бы таковою на самом деле, если бы не злополучное приключение, случившееся у нее с одним из братьев, о чем я поведаю в другой раз.

Борьбе, которую я начал против Крона, предстояло продлиться, как в приготовлениях, так и в битвах, десять лет — десять вселенских лет, поймите правильно, каждый год из которых, исполняя полный оборот Великого Циферблата, длится чуть более двадцати четырех тысяч ваших лет.

Подсчитайте сами: не столько ли прошло между тем временем, когда у вас в руках не было других орудий, кроме расколотых камней, и тем, когда при моем правлении у вас появились прекрасное бронзовое оружие, золотые украшения, флейты, ткани и законы для ваших городов?

А в течение всего правления Крона вы словно блуждали в ночи.

Я знаю, вас удивляет, что ваш род сумел скатиться от золотого века к этой убогой темноте. К существованию счастливых времен Атлантиды вы относитесь недоверчиво, поскольку от нее ничего не осталось; и если бы не зодиак и таинственные приемы строительства, о которых свидетельствуют ваши древнейшие монументы, даже сама мысль об этом была бы для вас недопустима.

Задайтесь вопросом, что могло бы сохраниться через двести сорок тысяч лет от ваших нынешних методов, возможностей и трудов, если бы сейчас вдруг стряслась другая гигантская катастрофа? Какие следы остались бы от ваших искусств, жилищ, машин, завоеваний? Как бы ваши далекие потомки узнали, что вы были способны строить жилые башни высотой в тысячу пядей, освещать их без пламени и дыма, спускаться в водные глубины, летать по воздуху и, наконец, сосредоточить в своих руках такие энергии, высвободив которые можно разнести в пыль и свои творения, и самих себя? Где бы они нашли ваши расчеты? Где бы смогли прочитать вашу историю? Через сто тысяч лет даже самый твердый из металлов, выплавленный вашей промышленностью, снова станет минералом. Будет ли возможность хотя бы поверить в то, что вы существовали? Поостерегитесь, повторяю вам, поостерегитесь!.. Вы отнюдь не первая человеческая раса, населяющая планету; вы пятая. О четырех других, что были до вас, помнит только история богов. Вот почему она близко вас касается.

Но вернемся к нашему предмету. Итак, я десять лет готовил войну против моего отца.

Десять лет бога или десять лет человека — в любом случае это время, необходимое юности, чтобы заявить о себе, завоевать свое место, утвердить свои права. Тот, кто позволяет этим десяти годам пройти без отваги, бунта или тяжелого труда, готовит себе унылую зрелость. Его жизнь, бедная свершениями, весьма похожа на небытие.

Думая сейчас о том, чем был мир, когда я ринулся его освобождать, я говорю себе, что неопытность — порой необходимое условие успеха. Не старики устраивают перевороты; а если они вдруг и возглавляют их, значит, мечтали об этом в свои двадцать лет.

Моя затея на первый взгляд могла показаться безумной. Какие союзники у меня были? Два моих брата — юные боги, такие же новички, как и я, нимфа, оставленная в горах Крита, да моя кузина Осторожность на своем островке, думавшая только о том, чтобы утаить оказанную мне поддержку. Таково было мое воинство.

Зато Крон и его братья титаны располагали абсолютно всеми силами и божествами Вселенной. Жизнь и смерть, огонь и мороз, ветер, великие усилия земли, производившей плоды и богатые урожаи, — все им принадлежало, все было им подчинено. Гиганты, родившиеся из раны Урана и ставшие наемниками своих старших братьев, повсюду сеяли ужас, поддерживая тиранию, которая была выгодна только им. О человеке даже не будем и говорить; он был так закабален и запуган, так тяжко трудился, чтобы выжить, что ощущал себя рабом всей природы.

Но властитель по-настоящему является властителем только при согласии тех, кем правит. Уже то, что Крон нуждался в таких приспешниках, как гиганты и фурии, навязывая свой закон, вполне доказывает, что он отнюдь не всеми был принят с удовлетворением.

Как только стало известно о моем существовании, тайная, но живучая надежда разнеслась по всему мирозданию. И едва появилась робкая мечта об избавлении от ига, этот гнет тотчас же показался всем, кто его терпел, еще более ненавистным.

Первая хорошая новость пришла от моего дядюшки Океана, который дал понять, что если начнется борьба между моим отцом и мной, то он воздержится от участия. Так он меня поддерживал. Доказывая свое доброе расположение, он согласился, чтобы его супруга Тефида приняла к себе мою сестру Геру; а одна из их дочерей, Кефира, предложила моему брату Посейдону убежище на острове Родос.

Итак, одну из четырех стихий я к себе привлек. Все, что имело в своей сути жидкость — моря, реки, озера, ручьи, а также божества, которые ведают водами и населяющими их существами, — было готово перейти на мою сторону. О моем приходе шептали все родники.

Но мне была нужна и другая помощь. Ее предоставили главным образом богини.

Все видели, как жестоко Крон обращался с моей матерью, Реей. Титаны, за исключением Океана, обходились со своими супругами точно так же; а гиганты наемники старались им подражать. С помощью этого насилия мужское начало хотело возобладать, стать абсолютом, и все, что присуще женской природе — грация, мягкость, нежность, вдумчивость, — презиралось или осмеивалось.

Богини жили в полной зависимости, и только страх перебивал их тоску. Мою влюбленную в свободу юность богини встретили благосклонно. Я любил их, и они не оставались в долгу. Они даже не сердились на то, что я не был верен ни одной. Меня хватало на всех, а дело было общим.

В то время мои порывы влекли меня по преимуществу к тем из бессмертных, кто более всего мог помочь в борьбе и предложить самый полезный союз. Пусть меня не осуждают и не делают выводов, будто я лишь изображал любовь ради выгоды. Это было бы весьма узким и весьма ложным взглядом. Любую богиню, которая предоставляла мне знание, оружие или поддержку, я искренне любил.

Вы сами в итоге жалуете титул великой любви одним лишь всепожирающим страстям, которые опустошают тех, кто их испытывает, и ведут к бездействию или расстройству, самоотречению и прочим видам отчужденности. Вы прилагаете к любви все обозначения огня, говорите о ее тлении, об искре, пламени, горении, даже о золе.

Однако любовь не только пламя, это еще и кузнечный горн. Любовь обжигает, конечно; но любить — значит гореть друг в друге для того, чтобы вместе созидать.

Когда мы расставались, Осторожность сказала мне:

— Советую тебе для начала повидаться с нашей теткой Фемидой.

Ради этого я достиг берега, который вы называете Аттикой, перешагнул перешеек и двинулся по берегу Коринфского залива. Титаны, должно быть, разыскивали меня в других частях света, поскольку вода в этом заливе была прозрачной и спокойной и все вокруг наводило на мысль о счастье. Поднявшись в горы, я достиг длинной, таинственной и трагической расселины: долины в виде уст, но искривленных, словно готовых исторгнуть стон. Это место называлось Дельфы.

Фемида, недвижная и нагая, стояла между двумя скалами Федриадами, Рыжей и Пламенеющей, отвесные стены которых отбрасывали на нее, словно гигантские зеркала, лучи солнца.

Ее волосы, разделенные на прямой пробор, симметрично обрамляли правильное лицо. Брови были одинаковыми, ноздри — тоже; меж сосцами ее грудей можно было провести идеальную горизонталь. В каждой из раскрытых ладоней богини лежало по камешку. Они были одинаковыми по весу, и Фемида старалась держать их на одном уровне.

— Видишь, — произнесла она печально, — больше мне нечем занять себя.

Покинув свои гнезда, с карниза красной скалы взлетели орлы. Птицы стали кружить над моей головой, осеняя своим парением, словно великолепным подвижным венцом.

— Они тоже тебя узнали, — заметила Фемида. — Ты мой племянник Зевс. А я Закон. — Потом она добавила, показывая на местность перед собой: — Здесь моя мать Гея изрекала свои прорицания. Здесь и мне назначено изрекать свои. Но кому они сегодня нужны, кто захочет внимать им?

— Я хочу, — ответил я. — Хочу выслушать тебя и набраться мудрости.

Я узнал от Фемиды общие законы Вселенной, из которых вытекают все остальные. Узнал, что справедливость, хранительницей которой она является, должна поддерживать равновесие между противодействующими силами, должна двигать каждым поступком, каждым творением. Я узнал, что порядок, основывающийся на принуждении, — всего-навсего лжепорядок.

— Нельзя властвовать лишь ради того, чтобы властвовать, — говорила Фемида. — Власть не самоцель. Взгляни на ошибки своего отца и на несчастья, в которые он вверг Вселенную. Навязывать себя, а не предлагать — лишь пагубная гордыня; и даже освобождение не послужит ничему, если не помышлять о справедливых мерах, которые должны за ним последовать. Умей подготовить то, что ты предложишь миру.

И мы подготовили.

Моя тетушка Фемида и любви упорно предавалась стоя. Более того, она не хотела выпускать из рук два круглых камешка, даже во время наших соитий стараясь сохранять равновесие.

Когда я попытался ее уложить, она, подкрепив отказ сопротивлением упругой груди и прекрасных гладких плеч, ответила:

— Закон принимает скипетр, но никогда не ложится под него.

Фемида отнюдь не была строптивой, равно как и робкой. Она отдавалась просто, но сохраняла неподвижность; была ничуть не холодна, но внимательна и уж менее всего бесчувственна. Думаю даже, она, наоборот, наслаждалась вдвойне, бесстрастно наблюдая за расцветом собственного сладострастия. Так она мне доказывала, что любовь тоже умственный процесс и что трезвость ничуть не умаляет экстаза.

Не такой молодой бог, как я, быть может, и устал бы совершать в одиночку эти вертикальные усилия. Но для меня они были лишь вторым боевым опытом; и эта высокая, прямая, златобедрая богиня, застывшая изваянием, лишь на первый взгляд пассивная, только ради полного обладания собой и партнером, и согласная на все, лишь бы остаться неколебимой, еще больше обостряла мое желание.

Три раза в день: на заре, в полдень и на закате; и три дня подряд орлы, царственно паря над самыми нашими головами, увенчивали наше гигантское сопряжение.

Я по-прежнему хранил в памяти совет Метиды-Осторожности: «Дочери, одни только дочери, пока ты не царь».

Итак, в первый день мы с Фемидой за три световых часа зачали трех Гор. Они — Времена Года — зовутся Эвномия, Дике, Эйрена, то есть Благозаконие, Справедливость и Мир. Афиняне также называют их Расцвет, Рост и Плод, что тоже верно.

Первенцы от союза Закона и Власти, Горы, с одной стороны, следят за размеренностью растительного цикла, а с другой — за упорядоченностью людских сообществ. Эти сдвоенные обязанности ничуть не противоречат друг другу.

Природа для человека — школа мудрости, и тот, кто заботится об урожае, знает цену всему.

Мои дочери Горы, Времена Года, идут по полям и улицам, каждая держит цветок в руке. Смертные, что же вы не следуете их примеру?

Хоть простой полевой, хоть редкий, цветок всегда тайна, красота и уже сожаление. Он зовет к восхищению, следовательно, и к благодарности; побуждает к мысли, а стало быть, к терпимости. Он краткий миг счастья, хрупкое совершенство и потому внушает умеренность в движениях и взвешенность в поступках. Я довольно часто вижу, смертные мои чада, как вы с гордостью сжимаете оружие или кошелек, но слишком редко замечаю цветы в ваших руках.

На второй день мы с Фемидой зачали трех других дочерей: Клото, Лахесис, Атропос. Вам они хорошо известны. Вы называете их Мойрами или Парками. Среди вас они имеют мрачную репутацию, из-за последней дочери, Атропос, которую вы проклинаете, так как ей поручено перерезать нити ваших жизней.

Но приходит ли вам когда-нибудь в голову поблагодарить Клото за то, что она вытянула из огромного сероватого клубка предвечной кудели первый клочок вашей неповторимой судьбы? Не хочется ли вам облобызать ей за это руку?

Не считаете ли вы чудом, что в великой лотерее жизни, среди многих миллиардов чисел выпало ваше? Родиться, дети мои, — значит быть избранником!

А Лахесис, самая деятельная, самая хлопотливая из всех божеств, дорогая, вечно усталая Лахесис, которая не знает ни отдыха ни сна, — о ней вы когда-нибудь подумали? Ведь это она сучит нить, накручивая ее на свое веретено. Легко сказать! Вам невдомек, каково это — беспрерывно следить за нитью жизни, добавлять волокна, когда нить истончается, свивать потуже, когда вы изо всех сил пытаетесь ее растрепать, и проворно схватывать узелком, чтобы не позволить ей оборваться. Кто не дает вашей повозке врезаться в роковое дерево, посылает нежданного спасателя, когда вы тонете, отклоняет метательный снаряд от вашей артерии? Лахесис, все та же Лахесис.

Если вам и случается думать о ней, вы способны представить себе только одну нить меж ее пальцев — вашу собственную. Однако у нее таких более двух миллиардов — и то лишь пока, ведь Клото беспрестанно подбрасывает ей все больше работы.

Два миллиарда нитей, два миллиарда веретен! Если вы представите себе этот непомерный труд, который Лахесис взвалила на себя, тогда поймете, почему я не советую вам бездумно плодиться, а советую быть внимательнее к своим затеям, питанию, к малейшему из ваших шагов, призываю не угрожать друг другу своим оружием.

Быть может, для столь обширной задачи я должен был породить больше Мойр. Но в начале моего царствования их число казалось мне достаточным; я еще не знал, что вы так размножитесь, стремясь жить. Увы, нельзя все предусмотреть; да и сама Фемида, заботившаяся лишь о троичности сил порядка, не предвидела этого.

Смертные дети мои, не обвиняйте Мойр. Они не Судьбы, они всего лишь смотрительницы. Они, словно неусыпные таможенницы, стоят на границе той области, где кончаются ваше понимание и моя воля.

Тем не менее на третье утро (предвидя вопросы, которые такие упрямцы, как вы, не преминут задать) я спросил у Фемиды:

— Что ты знаешь о природе Судеб? Они случайность или преднамеренность?

Богиня долго молчала, устремив золотые глаза на зарю, которая показалась над горами, затем тоном оракула возвестила:

— Судьбы — неизбежность в беспрерывном творении мира.

Даю вам мгновение подумать… Готово? Ладно. Те из вас, дети мои, кто понял, могут расспросить о своем пути у Гесперид.

В тот день мы с Фемидой зачали трех Гесперид: Эглу, Эрифию и Аретусу Вечернюю — еще трех нимф-таможенниц, но будущего.

Местом их жительства я избрал разрозненные остатки садов Урана. Там они заботятся о деревьях с золотыми яблоками, которые мой дед вырастил для атлантов.

Вершина, часто заснеженная, что возвышается над главной оранжереей Гесперид, называется Атлас. Надо увидеть эту южную оранжерею в серебряном свете зимней ночи, чтобы понять, что такое сад. Но есть и другие оранжереи, почти столь же дивные. Они рассеяны на западе Африки и дальше, вплоть до островов Океана.

Эгла возделывает яркие лимоны, желтые, как солнце в утреннем небе. Эрифия следит за толстощекими и золотистыми, словно южные звезды, грейпфрутами. Аретуса срывает апельсины цвета заката.

Разломите эти плоды, своей округлостью напоминающие миры. Их мякоть искусно поделена на дольки, как дневные часы и земные месяцы; их сок — основная суть силы.

Больше всего Геспериды известны благодаря тому, что их посетил мой сын Геракл.

Их обязанность — направлять путника в его движении к будущему, будь то человек или бог; они нимфы открытия, которое расширяет знания о Вселенной и о законах, что ею правят. Они не сидят подолгу на одном месте и спешат туда, где зарождаются великие мысли. Видели, как они прогуливались вдоль Нила, когда Пифагор, Геродот, Платон — цвет вашей расы — один за другим направлялись к храмам верхнего Египта. Видели, как Геспериды купались на пляжах Сицилии, когда Архимед, другой потомок моего сына Гермеса, предавался там размышлениям. Прослушав отчет о вашей истории за время моего сна, который я повелел сделать, я стал догадываться, что Геспериды частенько наведывались даже в окрестности Палоса, Кадикса или Тахе во времена Колумба, этого внучатого племянника Посейдона.

Каждый вечер, держа по золотому плоду, три Геспериды оказываются в какой-нибудь точке западного побережья и, достигнув оттуда берега погибшей Атлантиды, смотрят, как медленно опускается солнце. Они принимают решения на завтрашний день.

Этот час — самый удобный для желающих воззвать к Гесперидам.

Надеяться — значит задумывать на пороге ночи труды предстоящего дня. И преуспевают в жизненном приключении лишь те, кто каждое утро готов претворить свои вчерашние замыслы в поступки.

Может, мы с Фемидой немного устали к третьему дню? Должен признать, что у Гесперид нет ни силы, ни точности движений, которыми отличаются их старшие сестры: Горы и Мойры. Даже сами их черты прорисованы не так четко. В своей деятельности они проявляют некоторую вялость, и часто приходится переспрашивать по нескольку раз, чтобы добиться ответа. Не ждите, что Геспериды четко проложат ваш путь, и еще менее надейтесь, что они замостят его. Геспериды лишь укажут направление, а это не убережет вас от блужданий в песках.

Я покинул Дельфы в час, когда засыпают орлы. Фемида попросила меня вернуться, когда мне самому будет что прорицать. Я искренне пообещал исполнить эту просьбу.

Я достаточно охотно представлял себе, как проведу свою божественную жизнь рядом с Фемидой. Ее прекрасная неподвижность, спокойная уверенность давали ощущение защищенности, равновесия и безмятежности. Чего еще желать?

Так нам случается, особенно в юности, давать обеты, которые со временем перерастают в сожаление о том, что мы их дали или что нарушили их. Такие обещания — знаки мимолетной усталости, которая ослабляет наше воображение. В этот миг мы соглашаемся видеть другого таким, каким он видит себя сам, то есть единственным во Вселенной. Он становится средоточием, сутью, убежищем. И мы грезим об отдохновении в тех самых объятиях, которые вызвали нашу усталость.

То, что верно для существ, верно также для дел, которые мы выбираем. Усилия, посвященные им, силы, которые мы на них тратим, ограничивают наш кругозор и вынуждают видеть только их…

Углубившись в извилистое ущелье, чтобы выйти из долины, я вдруг услышал голос, низкий и мрачный, который произнес:

— Вижу, тут обращаются ко всем, кроме меня.

Вздрогнув, я стал тщетно вглядываться в окружавшую меня тень. На какой-то миг я даже испугался, не отец ли это притаился за какой-нибудь горой. Но голос был женский, и он продолжал:

— А я ведь старше этих малявок, что учат тебя уму-разуму. И тоже изрекаю предсказания, да подольше, чем они.

— Кто ты? Где ты? — вопросил я, озираясь.

— Неблагодарны те, кто не узнает меня! — гремел голос. — Если бы не я и не мой совет твоей матери скрыть твое рождение, ты не был бы сейчас таким большим и сильным и не забавлялся бы, хоть лежа, хоть стоя, с девчонками из моего потомства.

Тут до меня дошло, и я вскричал:

— Бабушка?! Так это ты, бабушка? Но где же ты?

— Под твоими ногами.

Я бросился на землю, восклицая:

— Спасибо тебе, дорогая бабушка Гея! Не знаю, как выразить свою благодарность!

— О! Я не ради тебя старалась. Я сделала это наперекор другим.

— Прости мое удивление, — продолжал я. — Если я не сразу обратился к тебе, то лишь потому, что Фемида мне сказала, будто ты уже не занимаешься прорицаниями.

— Моя дочь Закон вечно корчит из себя всезнайку…

Тут я услышал долгое ехидное клохтанье в глубинах Земли.

— Впрочем, все мое семейство только и желает, чтобы я молчала, — добавила Гея.

— Но не я, бабушка, не я!

Последовала довольно долгая пауза. Я прижал ухо к камням. Был ли этот доносившийся снизу глухой гул дыханием Земли? Или то были ее тайные размышления? Наконец голос снова долетел до меня:

— Ты сможешь одолеть своего отца, только если освободишь сторуких и одноглазых.

В то время я совершенно ничего не знал о сторуких и одноглазых, даже слова эти мне были неизвестны. Не знал я также, что прародительница Гея, ревнуя к собственному потомству и пребывая в скверном настроении, натравливала одних своих отпрысков на других и всегда была готова ненавидеть того, которому прежде помогала одержать победу.

— Бабушка, а кто такие сторукие и одноглазые и где мне их отыскать? — спросил я.

— Это уж твоя забота, мой мальчик. Я и так поведала тебе достаточно.

Я настаивал, ждал, но тщетно; больше ничего не смог от нее добиться. Наверняка Гея уже злилась на меня. Я встал и, озадаченный, снова двинулся в путь.

Больше мне не довелось непосредственно общаться с праматерью Землей. Но какие бы трудности впоследствии ни доставлял мне ее непостоянный нрав, я не могу недооценивать главную услугу, которую она мне тогда оказала.

Я шел вперед сквозь ночь, ища укромное место, чтобы поразмыслить и выспаться. Двигался я в сторону Востока, думая, что, быть может, восходящее солнце сделает яснее темное прорицание Земли. И в самом деле, как раз на этом пути в голове моей просветлело, но не от солнца. Вразумило меня другое. То, чего мы желаем по-настоящему и ради чего готовы сделать усилие, рано или поздно приходит к нам, но всегда не так, как мы себе представляли.

Пройдя около двухсот ваших стадий, я попал в ущелье гораздо более узкое, чем Дельфийское. Со всех сторон там шумели, журчали, лепетали и перешептывались ручьи. Казалось, там сошлись все голоса вод. Дивно прозрачный воздух был напоен несравненной сладостью. Млечный Путь над скалами был так густо насыщен звездами, что можно было обрисовать его контур: длинную богиню, томно вытянувшуюся в своем искрящемся сне.

«Какое прекрасное место — Земля, — думал я. — Спасибо, бабушка!»

Однако при этом я испытывал грусть, какое-то чувство удрученного одиночества. Блаженство вполне может окрашиваться смутной тоской, оттого что нам не с кем его разделить. Я подумал о Фемиде. Почему я не попросил ее сопровождать меня, зачем оставил ждать меж двумя утесами?

Когда я лег, ко мне вернулись некоторые из детских страхов. Я уже не был так уверен в своих будущих победах.

Запахи травы, в которой я вытянулся, напомнили мне об Амалфее.

Дорогая малышка Амалфея! А что, если я когда-нибудь разыщу тебя на родном острове и оставлю при себе?

Вытянув руку, я удостоверился, что Эгида рядом. Осторожность…

Да, в ту ночь я испытывал некоторую усталость.

Придвинувшись к ближайшему ручью, я низко склонил голову к воде и позволил ей струиться по моему лицу. Словно божественно легкая и прохладная рука коснулась моего чела. Я припал к ручью и стал пить долгими глотками. Никакая другая влага никогда не казалась мне столь сладостной. Я тотчас же заснул.

Не имею понятия, как долго я проспал. Одну ночь богов — семьсот тысяч ваших? Или только время одной человеческой жизни? Не знаю. Когда я проснулся, солнце прошло уже добрую часть своего пути. Все вокруг отливало голубизной. Прозрачный купол неба — голубой; узкий поток, пробивающийся водопадами меж серо-голубых камней, — голубой; голубые ключи, бьющие в голубой тени деревьев; сине-голубая листва, водоросли и кресс-салат; голубоватое серебро голышей под мерцающей водой; голубая светящаяся дымка, рисующая очертания далеких гор; и голубые, еще более голубые, чем все остальное, склонившиеся надо мной глаза.

Я сел.

— Где я? И кто я?

Великая тревога охватила меня, поскольку я совершенно не помнил ни как, ни когда я сюда попал. Не помнил больше ни одного своего поступка, ни одного лица, ни одного места. Не помнил больше ничего, даже как меня зовут. Осталось только туманное впечатление, что я жил, — как вы смутно осознаете, проснувшись, что видели какой-то сон.

Голубые глаза, продолжавшие смотреть на меня, сощурились с выражением ироничной нежности, и богиня, которой эти глаза принадлежали, сказала мне:

— Ты утолил жажду из источника забвения. Его вода вытекает из Леты, ее пьют души умерших, чтобы забыть о земной жизни, и души тех, кто возвращается на землю, опять получив тело, чтобы забыть о загробном мире. Так каждое существо может верить, что у него новая душа, хотя ее почерпнули из общих запасов его вида и Вселенной. Однако каждый прав, веря, будто у него особая душа, потому что на какое-то время он и впрямь уникален.

Я слушал, но не совсем понимал. Прежде всего, я пытался вспомнить свое имя.

— Этот источник полностью стирает прошлое как живых, так и бессмертных. За время сна ты отсутствовал в себе самом. Ошибки, страхи, сожаления, которые препятствуют знанию и действию, растворились. А теперь попей из другого источника, вот из этого. Он мой.

Я подчинился. И тотчас же ощутил, как меня наполняет безбрежная ясность, некий абсолютный свет, который исходит не от солнца, а от меня самого. У меня возникло впечатление, будто я располагаю огромным хрустальным устройством, способным полностью отражать мир во всем его протяжении и движении, мир, тысячи прозрачных колесиков которого только и ждут, чтобы заработать.

— Я твоя тетка Память, — произнесла богиня.

Она говорила девять дней подряд…

Старшая дочь моего деда Урана, Мнемосина-Память, была так же красива, как ее сестра Фемида, но более раскованна и непринужденна. Сквозь прозрачную кожу на сгибе ее руки проступал рисунок вен, похожий на сеть рек и ручьев. А когда она встряхивала своими белокурыми волосами, казалось, что вздымается звездная пыль. Ее голос был песнью, речь — музыкой.

Она говорила девять дней. Я никогда не встречал ни богини, ни смертной, которая была бы способна говорить так долго, ни разу не упомянув о себе. Этим она научила меня, что важность, которую мы себе придаем, создает внутри нас преграду для знания и что мы были бы лучшими зеркалами в мире, если бы поменьше любовались собственным отражением.

Однако Память носила в себе и тайную боль. Не могла ли забыть случившиеся при ней драмы, тосковала ли по своей прекрасной погибшей Атлантиде или страдала от долгого одиночества меж двух источников?

Все, что я знаю о происхождении нашего рода и что поведал вам в начале этого рассказа, я слышал от Памяти.

Она говорила девять дней; и девять дней я завороженно внимал ей. Надо ли напоминать вам еще раз, что эти дни исчисляются для вас тысячелетиями?

Девять ночей мы любили друг друга. Казалось, моя белокурая тетушка сжимает в объятиях сожаление о своем исчезнувшем отце.

Мы породили девять дочерей.

Хотя вы, смертные, часто не можете назвать дочерей Мнемосины по именам, однако числите их среди божеств, с которыми, как вам кажется, вы ближе всего знакомы, вернее, вы думаете, будто они ближе всего знакомы с вами. Я мало вижу среди вас тех, кто, взяв несколько уроков танца или игры на кифаре, или единожды встав на котурны на школьной сцене, или продекламировав в отрочестве несколько строф, не считал бы себя отмеченным какой-нибудь из Муз. То же самое с каждым, кто, если его послушать, лишь из-за нехватки времени еще не написал захватывающую драму, каковой представляется ему собственная жизнь, или фарс, который он видит в жизни остальных.

Это совершеннейшее заблуждение. Да, Музы смотрели на всех вас, на одного за другим, но отнюдь не глазами любовниц. Они смотрели на вас так, как хорошие хозяйки выбирают птицу на рынке: «Не эта, не эта…» Или как былой управляющий покупал новых рабов для имения: «Покажи-ка глаза, теперь руки. Если будешь хорошо работать, отпустят на волю». Они вас изучают с заботой сержанта, набирающего рекрутов, и тех, кого считают годными для исступления и одиночества, соблазняют обещанием: «Вас будут превозносить как богов». Беда в том, что эти избранные не боги, но всего лишь люди, видящие сны богов. Отсюда, из разлада этих двух натур, и рождаются их произведения, а также их муки…

Вы поймете, какого рода беседы вели мы с моей тетушкой Памятью в первый день, если я вам скажу, что старшей из наших девяти дочерей стала дивноголосая Каллиопа, Муза эпической поэзии. Каллиопа ведает легендами, традициями, берущими свои истоки в самых давних воспоминаниях как вашего, так и моего рода. Она хранительница мифов, в которых содержатся основы и символы всего, что по существу и по праву наследства вас касается. Она вдохновляет на песни и назидательные рассказы, которые помогают вам понять свое место во Вселенной. Каллиопа — мать Орфея, которого она родила от своего сводного брата, моего сына Аполлона.

Клио, Муза истории, была зачата во вторую ночь. Ей надлежало быть помощницей своей матери и вести учет всего, что осуществится на земле во время моего правления. Но Клио я не совсем доволен. В юности она была достаточно строптивой и пряталась за спиной своей старшей сестры, перекладывая на нее свои обязанности. Сколько великих деяний, свершенных на заре разных народов, было сочтено выдумками, поскольку о них вам сообщила Каллиопа, а не Клио! Подозреваю, что Клио была увлечена моим сыном Аресом (или Марсом, как вам нравится его называть), поскольку долго обращала внимание лишь на грохот сражений. Она сохранила имена военачальников, осаждавших Фивы, но проглядела, кто изобрел лебедку или блок, лестницу, наугольник, кирпич и цемент, замок свода, папирус. Конечно, эти люди были божественными посланцами, но ведь с человеческими руками!

Лишь когда мой сын Гермес доставил письменность, Клио немного оживилась в своей работе. Но, с самого детства зараженная высокомерием, она интересовалась больше государями, чем народом. Какой-нибудь ткач заслуживал ее внимания, если только убивал царя. Ревнуя к почестям, которые оказывали Каллиопе, Клио желала блистать, нравиться, а потому старалась польстить сильным мира сего и заворожить толпы. Тем не менее с возрастом она стала замечать свои ошибки и, словно раскаиваясь в былом легкомыслии, захотела их исправить. Пересмотрев все свои заметки, она ужаснулась при виде множества пропусков, заполненных более воображением, нежели проверенными фактами. Теперь ее не остановишь. Она отмечает все, как грандиозное, так и бесконечно малое, проверяет, сравнивает, делает выводы, вторгается в любую область, включая область Фемиды. Клио охотно выдала бы себя за нечто более значительное, чем даже я сам.

Бедняжка Клио! Не стоит слишком ее порицать. У нее редко были любовники, которых она желала, и это не улучшило ее нрав. Арес предпочел ей Полигимнию, ее сестру.

Третьей ночью, когда мы зачали Полигимнию, Музу священных песнопений, Память как раз просветила меня насчет власти, которую приобретают звуки, если модулировать их согласно некоторым ритмам. Есть такие, что пробуждают храбрость, стирают страх боли и даже ужас смерти; одни подкрепляют усилия, другие исцеляют недуги души, усыпляя страдания тела; есть такие, что подавляют сознание, но есть также и те, что расширяют его, готовя дух к экстазам созерцания. Полигимния ведает чарами, которые пробуждают божественное начало.

На четвертый день моя тетушка Память до того расчувствовалась от воспоминаний об Атлантиде, что глаза ее при виде всего живого — летающего, бегающего, растущего или цветущего вокруг нас — постоянно затуманивались слезами.

— Так и вижу Урана в тот день, когда он вдохнул воздух в некоторые водоросли, чтобы они могли плавать, — рассказывала она. — Взгляни на этого скарабея, ползущего в пыли; он был первым наброском человеческого черепа.

Когда спустился вечер, Память произнесла:

— Послушай звезды. Атланты слышали, как они вращаются.

В ту ночь была зачата Эвтерпа, флейтистка. Она Муза ветра, что дует сквозь свирель, Муза воздуха, что дрожит под тронутой струной. Она располагает числовыми вариациями, напоминающими те, что использовались при творении видов, и предоставляет земным ушам некое подобие музыки сфер. Да она и есть сама Музыка.

Пятый день, которому предстояло отметить середину нашего союза, стал также его апогеем. Мнемосина казалась совершенно счастливой; она любила и чувствовала себя любимой. Мы достаточно познали друг друга, чтобы начать понимать, но нам еще было что открыть друг в друге. Мнемосине хватало позы, жеста, движения пальцев, направления взгляда, чтобы сообщить мне то, чему она хотела меня научить. Мы воспринимали все природные гармонии, и это наполняло нас ликованием. Мы кружили вокруг себя и вокруг друг друга. Она была землей, а я солнцем. Я восхищался, что Память осталась столь живой, столь юной и столь легкомысленной. Я опрокидывал ее на мое колено, и ее волосы почти касались земли: она была водопадом, а я утесом. Я поднимал ее на вытянутых руках к свету: я был деревом, она соком и листвой. Ее раскрытая чашей ладонь изображала цветок, а сжатый кулак становился образом плода. Наша дочь Терпсихора — Муза танца. Ее имя означает полноту бытия.

После стольких прыжков и скачков следующий день стал днем праздности и некоторой истомы. Мы по-прежнему любили друг друга, но уже не с таким неистовством. Раза два-три я заметил, что Память начинает повторяться, и догадался: оставаясь с ней слишком долго, я заскучаю. Когда мы прогуливались в голубой долине, переплетя пальцы, я сказал:

— Когда стану царем, в память о нашей любви велю основать неподалеку отсюда город. Его назовут Ливадия — город у источников. Твои паломники смогут там останавливаться.

Я выразил эту мысль, чтобы сделать ей приятное и засвидетельствовать свою благодарность. Но Память поняла, что я скоро уйду, и ее печаль вернулась. Каждый из нас думал о себе.

В ту ночь на ее теплом плече я искал скорее нежности, чем сладострастия. Но Память сама научила меня, что слова обладают властью пробуждать желание, поддерживать и продлять наслаждение. Так была зачата Эрато, Муза, которая ведает лирическими и элегическими произведениями, выражающими счастье и несчастье жизни, сладость и боль любви, сожаление о скоротечности бытия — чувство каждого перед Вселенной. Также Эрато вдохновляет и направляет эротическое воображение. Она навсегда отказалась от какой-либо одежды; нагота кажется ей более удобной.

На седьмой день я спросил у Мнемосины, как лучше добраться до сторуких и одноглазых, чтобы освободить их. Поскольку мои личные воспоминания вернулись, я мог определить место этих существ в летописи мира. Больше не нужно было ломать голову: «Почему то-то и то-то пришло мне на ум? Что означает такая-то встреча или такое-то событие?» Благодаря Памяти я стал воспринимать связи и сцепления, то есть научился распознавать их, а стало быть, делать выводы, рассуждать, мыслить…

Услышав мой вопрос, Память испугалась.

— Тебе в самом деле необходимо их освобождать? — поинтересовалась она в тревоге.

Я повторил ей прорицание Геи.

— Знаю, все знаю, — сказала моя тетушка. — Но неужели мне опять придется запоминать драмы, падения, опустошения и катастрофы?

— Не ты ли сама учила меня, что все создается из столкновения двух сил? Мир несчастен под игом моего отца…

— …и дело дошло до того, что только насилие может избавить его от несчастья. Знай же, что циклопы и гекатонхейры заключены в Тартаре. Тартар же — полая сердцевина мира, отсутствие проявленных вещей, безнебесность, антижизнь, впадина, содержащая лишь пустоту. Тебе будет страшно, когда ты попадешь туда. Дверь, за которой содержатся сторукие, заперта на девяносто семь запоров, а ключ находится в бесконечно малом.

Поразмыслив какое-то время, я шепнул:

— Понял.

— Тогда никому не открывай того, что ты понял. — Память задумалась и добавила: — Только бы твой переворот пощадил мою голубую долину. Если погибнет ее содержимое, ни ты, ни любой другой бог не в силах будут его восстановить.

Плодом той ночи стала Мельпомена, Муза трагедии, в которой предстает столкновение противоборствующих неизбежностей.

А утром восьмого дня Память решила смеяться над всем. Не для того ли, чтобы подбодрить меня перед грядущим испытанием? Ведь стоит чуть-чуть изменить ход наших мыслей, и то, что составляло драму, уже кажется нам смехотворным.

Смех, как и страх, рождается из необычного: из прерывания ритма, из ошибки в расположении чисел природы или мысли. Если вы чувствуете исходящую от этой ошибки угрозу, к вам приходит страх. Напусти на вас львиноголового человека, и вы уже дрожите, потому что боитесь льва. Но при виде человека с ослиным хвостом затрясетесь от хохота, ведь ослиный зад вас не пугает, и эта необычность — в вашу пользу.

То же самое с ошибками вам подобных, с их причудами и слабостями, которые им же доставляют неприятности. Вот почему в театре вы так цените комедию. Смех для вас — привычный способ утвердиться в собственном превосходстве; хотя истинное превосходство состоит в том, чтобы уметь посмеяться над самим собой. Трезвая и насмешливая Талия была зачата в восьмую ночь.

На девятое утро Память проснулась более серьезной, чем когда-либо. Весь день она говорила со мной только о человеке.

— Присматривай за ним; это шедевр моего отца, незаконченный шедевр. Он не успел довершить его. Мечтал, что человек будет его другом; однако друг — всегда равный. Уран унес свою мечту на небо; но комбинации человеческого Числа еще не исчерпаны. Постарайся, чтобы человек возвысился до этой мечты.

Я обещал Памяти позаботиться об этом. Наша последняя дочь была названа Уранией, в память о прародителе. Она Муза математики, астрономии, физики, биологии. Урания — упорная, любознательная, многоученая и пунктуальная исследовательница, чей взор проникает в невидимое, измеряя и галактику, и атом, рассчитывая пути бесконечности. Великолепно разбираясь в алхимии, она беспрестанно комбинирует результаты своих открытий; и она же поэзия, потому что, обнаруживая незамеченные прежде связи, изъясняется символами и беспрестанно изобретает собственный язык. Своим циркулем Урания вычерчивает круги прогресса.

В эту последнюю ночь, после зачатия Урании, сон бежал от нас. Тогда Память в первый и единственный раз стыдливо заговорила о себе.

— Существовать только ради того, чтобы помнить, — грустное счастье, — сказала она. — Память годится лишь для созидания. Вот мы и создали. Теперь я буду помнить…

Она поцеловала меня в лоб, но скорее как мать, а не как любовница.

«Если я предложу Памяти взять ее в жены? Если пообещаю вернуться и хранить ей верность?» — подумал я в одном из тех лживых порывов великодушия, пустота которых заранее известна.

Она, должно быть, угадала мою мысль, поскольку добавила:

— Я слишком стара для тебя. Я удержала тебя, насколько возможно, дав все, что только смогла. Твоя судьба ведет тебя к другим.

В серый рассветный час, когда мысль засыпает, подобно самой Памяти, которая казалась заснувшей, я раздвинул пушистые белокурые волосы, чтобы в последний раз полюбоваться ее лицом. В свете занимающегося дня стали заметны тонкие звездообразные морщинки, прочерченные у ее виска. Там высыхала слеза. Я бесшумно удалился.

Ах, Память, наилучшая воспитательница! Я пришел к тебе еще подростком, а ушел взрослым. Осознав это, я был тронут.

Дети мои, когда в поисках обломков минувших веков вы отправитесь из Афин в Дельфы, остановитесь в голубой Ливадийской долине и испейте из обоих источников.

По соседству гора Геликон, которую я подарил девяти сестрам; они относятся к ней как к дому своего детства и любят там встречаться. Одна дочь что-то изучает в тени сосен, другая декламирует, обратившись к горизонту, третья пишет. Среди кустов под флейту Евтерпы танцует Терпсихора. Сестры позволяют смотреть на себя. Но ни одна не выберет вас, чтобы разделить труд и честь творчества, если вы изначально не были вразумлены их матерью. То, что вы называете изучением гуманитарных, то бишь человеческих наук, это в первую очередь — изучение божественного.

Не бойтесь найти Память постаревшей. Морщинки Памяти по сравнению с протяженностью времен — веков моего царствования — совсем тонкие; они ее почти не тронули.

Скажите Памяти, скажите ей, что я ее помню.

«А теперь в путь, к Тартару!» — говорил я себе, спускаясь по склонам. Я шел широким шагом и полной грудью вдыхал воздух, пытаясь справиться с волнением из-за ухода и побороть тревогу о том, что меня ожидает. Вскоре я достиг побережья, сплошь изрезанного мысами и уютными бухточками, где воды особенно спокойны. Этому побережью еще предстояло называться Алкионским морем.[3] Итак, я шагал, вонзая пятки в песок, когда услышал оклик:

— Зевс! Братец Зевс!

Голос доносился с моря. Я заметил какую-то богиню, стоявшую по пояс в воде. Она махала мне руками.

Я приложил палец к губам, поскольку не пришла еще пора так громко произносить мое имя, но беспечная богиня продолжала звать меня. Жестом я пригласил ее присоединиться ко мне на берегу.

— Не могу! — крикнула она мне. — Не могу выйти из воды. Ты должен мне помочь. Зевс! Зевс! Двоюродный братец!

Издали она выглядела очень красивой, вдвойне красивой. Я хочу сказать, что ее обращенные к свету живот и грудь отражались в волнах, создавая еще один образ, перевернутый и словно колеблемый содроганиями любви.

Посмотрев на солнце, я определил час. Чтобы до вечера достичь Тартара, времени было достаточно. Мое любопытство находило вполне оправданное извинение: требовалось срочно утихомирить эту крикунью и не дать ей переполошить титанов.

Поэтому я вошел в море и приблизился к богине. Разочарован я не был. Трудно найти тело столь же прекрасное, как у нее. Скрученные мокрые волосы богини были переброшены через плечо, словно медная коса, капли воды мерцали на груди подвижными жемчужинами.

— Я Эвринома, Щедрая Доля, сестра Метиды, — представилась она.

У нее были большие, широко распахнутые глаза, а взгляд одновременно умоляющий и испуганный.

— Смотри.

Богиня легла на воду. Ниже бедер ее тело было рыбьим.

Эвринома снова выпрямилась и пояснила:

— Я дочь Океана, когда-то была женой гиганта Офиона, одного из этих гадких прислужников Крона. Мы поселились на Олимпе. Как прекрасно нам жилось! Так прекрасно, что Крону самому захотелось там обосноваться. Офион пыжился от гордыни, видя, что его господин перебрался к нему. И Олимп стал логовом жестокости и тупого зверства. Офион в своем угодливом тщеславии во всем подражал Крону. А тот не любит своего брата Океана. И этого оказалось достаточно, чтобы Офион решил от меня отделаться. Меня обманывали, обижали, издевались, истязали. Оба лютых зверя только смеялись, помыкая мной хуже, чем последней служанкой. В конце концов они прогнали меня пинками и камнями. Я укрылась у своих родителей и, не помня себя от горя, умолила их сделать меня такой, чтобы навсегда остаться в морской стихии. Как ты думаешь, еще можно меня любить — такую?

Эвринома повисла у меня на шее, обхватив мокрыми руками; я чувствовал, как ее плавники обвивают мои ноги. У ее губ был странный вкус, свежий и солоноватый. Ах, благоразумие! Ах, обещания! Ах, верность! Я повернул голову, и мне показалось, что я различаю над гребнем гор голубой взор Памяти. И трех часов не прошло, как мы с ней расстались. Что ж, пора ей привыкать, раз предназначение Памяти — все видеть…

Морская стихия — отъявленная сводня. Поддерживая ваше тело, она подпускает ласку к самым чувствительным местам; ее волны навязывают ритм желания. Разгоряченное туловище, холодные плавники — я не слишком сопротивлялся. В конце концов, я ведь шел на войну…

— Что за гигант этот Офион? — спросил я Эвриному через некоторое время.

— Жуткая скотина, — ответила она. — Ненавижу себя за то, что сносила его. Никогда не испытывала с ним того, что испытала в твоих объятиях; никогда, клянусь тебе.

Неужели она воображала меня уже столь пылко влюбленным, что старалась успокоить мою ревность? Мне было вполне безразлично, что она принадлежала другому. Просто я собирал сведения об одном из тех врагов, с кем собирался сражаться.

— У тебя были от него дети? — поинтересовался я.

— Трое. Но чтобы больше походить на Крона, Офион их сожрал.

— Это кстати, — вырвалось у меня.

Неосторожно было высказывать эту мысль вслух, поскольку Эвринома тут же воскликнула:

— Хочу других!

— Что ж, девочка у тебя наверняка уже есть, — отозвался я, чтобы она успокоилась.

— Еще одну, хочу еще одну. Я была бы так счастлива!

Ее мягкие плавники снова обвились вокруг моих бедер. Я посмотрел, как далеко солнце продвинулось по небу.

Уткнувшись головой в мое плечо, Эвринома прошептала:

— Потом мы будем жить на Олимпе. Ты прогонишь оттуда Офиона и заберешь туда меня. Мы будем наслаждаться счастьем. Обещай, что мы будем жить на Олимпе!

— Ну да, ну да, — поддакивал я.

— Будем прогуливаться среди кипарисов.

— На Олимпе есть кипарисы?

— Нет, но внизу есть. Мы будем спускаться туда вечером. Ты будешь носить меня на руках. Кипарисы — это так красиво!

— Очень, очень красиво; это самое красивое дерево.

Бедняжка Эвринома! Несчастья помутили ее рассудок. Что ей делать на горных вершинах? Бить по облакам своим рыбьим хвостом? Но быть может, она вовсе не обманывала себя, а просто отдавалась грустной отраде заведомых иллюзий.

Все же ей удалось достаточно меня тронуть, а морю — достаточно укачать, чтобы я во второй раз откликнулся на ее желание.

Но как только я подумал, что можно уже и улизнуть, она тотчас снова заголосила:

— Зевс, братец Зевс, ненаглядная моя любовь, не покидай меня! Не покидай меня!

На какой-то миг я почувствовал симпатию к ужасному Офиону.

Эвринома извивалась, вздымая водяную пыль и брызжа слезами солонее самого моря. Я по-прежнему опасался, как бы титаны не услышали мое имя. К чему только не вынуждает нас чужой страх!

Пришлось в третий раз успокаивать это буйство. Мой порыв к наслаждению уже изрядно ослаб, и Эвринома могла прочесть в моих глазах разве что мысли об убийстве. Это и положило конец ее пылким домогательствам.

— Ты не понимаешь меня, — вздохнула она плаксиво. — Ведь я Щедрая Доля. Я хочу лишь отдать тебе всю себя и все остальное без остатка.

— Лучшее из того, чем ты могла бы меня одарить, — заметил я, — это твое молчание и моя свобода.

— Ты пожалеешь обо мне. Никогда ты не встретишь другую богиню, способную излить на тебя столько любви.

— Ты меня успокоила, Эвринома. Чуть меньше — в самый раз.

Тут она уткнулась лицом в подушку волн, чтобы заглушить свои рыдания.

Сознаюсь, Эвринома была лишней любовницей. Я бы не много потерял, обойдясь без нее. Даже не могу сказать, что благодаря ей я научился остерегаться других сирен, поскольку осторожность этого рода наименее бдительна и многообразие обличий этих женщин усыпляет. Женщины-рыбы, женщины-птицы, женщины-змеи, женщины-насекомые… Как вы заметили, иную свою природу они всегда проявляют ниже пояса.

Меня тревожили дети, которых Эвринома должна была произвести на свет. К счастью, все три дочери ногами пошли в отца. Когда потребовалось дать им имена, мне немного не хватило воображения. Я назвал их Аглая, Евфросина и Талия — имена, похожие на те, что уже были даны другим дочерям.

Аглая, Евфросина и Талия всегда неразлучны, всегда обнимают друг дружку за плечи, причем одна всегда обращена в противоположную от двух остальных сторону — это вполне доказывает их малую пригодность для какой-либо деятельности. Они три Хариты, иначе Грации; их красота может сравниться только с их ленью.

Я пытался пристроить сестричек к какому-нибудь делу. Порой они помогают Временам Года и Гесперидам в работе по озеленению. Одно время ткали под руководством Муз платье для Гармонии, но со страшной медлительностью. Если сильно рассердиться, можно добиться от них некоторой помощи по дому. Букеты они составляют довольно неплохо.

При столь слабом участии в трудах мира у них тем не менее впечатляющее количество льстецов. Натуры, которые полагают себя великими творцами, но лишь предаются пустым мечтам о том, что могли бы создать; женщины, чье наиглавнейшее занятие — любоваться собственным телом в зеркале; бездельники, почитающие важным делом оценивать и судить чужую работу, — все они питают к Харитам-Грациям особое почтение.

Бедная кузина Эвринома! Хочу покончить с ее историей, рассказав, как гораздо позже она решила добраться до меня. Покинув море, она поднялась по рекам, выбралась на берег и, влача в пыли свои плавники, затеяла невообразимое восхождение на Олимп. При этом несчастная дурочка ошиблась горой и вместо Олимпа стала карабкаться на Ликей. Обдирая локти в кровь, оставляя чешую в колючих кустах, кузина добралась до Фигалии и дальше не полезла. Там в кипарисовой роще ей поставили храм.

Однако ни одна встреча не бывает совершенно никчемной. Именно Эвринома первой надоумила меня обосноваться на Олимпе. Что я и сделал, но только не с ней.

Путь, который я избрал, чтобы спуститься в Тартар, описывать не буду; вы, с вашими глазами, не способны его себе представить. Чтобы там ориентироваться, нужен божественный взгляд, и то, что там видишь, невозможно описать словами.

Однако я наблюдал за вами, пока вел свой рассказ, и, по-моему, вы недавно смастерили какое-то устройство, способное компенсировать вам слепоту, а также придумали систему счисления, в цифрах передающую знания о том, что нельзя увидеть. Неужели вы уже добрались до… Неужели это то, о чем я догадываюсь, неужели некоторые из вас так хорошо следовали наставлениям Урании, что подвели человека к тому самому пределу?

Тогда я рад, но встревожен не менее. Только бы вы невзначай не вторглись в вотчину чернокрылого Танатоса! Берега жизни и смерти, мира и антимира прочерчены совсем не так, как русла ваших рек…

Для начала мне предстояло пройти через Преисподнюю.

Именно первая часть путешествия — переход от жизни к смерти — является областью наибольшего ужаса. Хоть я и знал о своем бессмертии, но, не скрою, испытывал жуткий страх. Это долгое, казавшееся бесконечным соскальзывание куда-то вниз; эти руки, которые нельзя ухватить, бесплотные или разлагающиеся, когда их сжимаешь; эти железные скобы, за которые нельзя удержаться, потому что они рассыпаются в пыль; этот меркнущий свет, обжигающий холод, леденящий огонь… Мне жаль, дети мои, что всем вам придется переступить через порог и пройти по этому туннелю. Мысль о нем часто делает меня снисходительным к вашим ошибкам.

Потом все становится спокойнее. Ум обращается в забвение и безмолвие. Сознание стирается, и уже невозможно определить ни длительность, ни протяженность пребывания в этой бездне, где всякая жизнь разрушается, распадается и возвращается в огромную изначальную массу, ожидающую, когда Судьбы замесят и вылепят из нее что-то другое.

Тартар же еще ниже, вовсе не во чреве Земли, но во чреве сути Земли. Там даже понятия верха и низа не имеют своего первоначального смысла.

Я вам не открою, как раздобыл ключ от замков Тартара. Боюсь, как бы вы не отыскали его сами; этот разбудивший меня гул в облаках заставляет опасаться того, какое применение этому ключу вы способны найти. Конечно, ускорение роста знаний отныне неотделимо от вашего существования. Но остерегайтесь самого этого ускорения. Неполная власть — самая опасная. Заклинаю вас, следуйте моему примеру: прежде чем браться за незримое, вспомните наставления Памяти и воспользуйтесь советами Осторожности.

Наконец я оказался у решетчатой двери, закрывающей узилище одноглазых и сторуких. Я с тревогой ожидал увидеть ужасных, ревущих чудовищ, яростно сплетенных в непрерывной и неистовой схватке. Каково же было мое удивление! Они спали, подобно настоящим чурбанам. Лишь тишайшее сопение, различимое только божественным ухом, позволяло угадать некую энергию, дремлющую в этих колодах. Циклоп с закрытым глазом — все равно что бревно или валун. Гекатонхейр со сложенными руками похож на комель старого пня или кусок жильной породы с проросшими минералами. К тому же, находясь в самой глубине Тартара, издалека, из-за решетки, они казались крохотными корешками, мелкими камешками, кучкой песка или опилок, ничем. Если бы я не знал, что ищу, то и внимания бы не обратил на эту ничтожную горстку пыли.

Придав как можно больше звучности своему голосу, я в самых торжественных выражениях обратился к ним:

— Лучезарные потомки прародителя Хаоса, могучие сыны Земли и Неба, вас подло обвинили в проступках, в которых вы неповинны! Вы верно служили своим старшим братьям, но те предали вас, толкнув к оплошности, и заточили в этой темнице. Я пришел освободить вас. Но вы, в обмен на свободу, которую я принес, отныне будете подчиняться только мне. Даже ваша безутешная мать, скорбя о том, что постигло и вас, и ее, велит вам это. Мы вместе нападем на титанов и их главаря, вероломного и жестокого Крона, который изувечил вашего любимого отца, похитил у него власть и уже на протяжении долгих, слишком долгих эр держит мир в рабстве. Но вы должны действовать только по моему приказу, применять свою силу только под моим руководством. Я же буду использовать вас лишь для уничтожения зла и восстановления добра. Нас ждут суровые испытания, но вместе мы победим! Мир и процветание увенчают нашу победу.

Эта речь, которой я весьма горжусь, кому-то может показаться не слишком оригинальной. А все потому, что позже Клио списала с нее множество других речей, и теперь они кажутся отлитыми из одной формы. Соблаговолите признать, мое воззвание было все-таки первым в своем роде, а значит, не лишенным остроумия.

Однако ни циклопы, ни гекатонхейры даже не шелохнулись. Не моргнули, не почесались. Настоящие колоды, тупые колоды. Я решил, что лучше проявить смекалку, чем оскорбиться. И понял: у этих поверженных колоссов отсутствует собственная воля. Привести их в действие может лишь воля того, кто ими управляет.

Называя их по именам, я выкликнул:

— Арг, Бронт, Стероп!

Три светящихся глаза раскрылись в глубине бездны.

Я продолжил:

— Котт, Бриарей, Гиг!

Три сотни рук расправились. Шесть исполинов, которые еще мгновение назад были ничем, восстали во весь свой невероятный рост. Тогда я образовал в голосе модуляцию, которая означала:

— Воля Урана!

Три сотни рук гекатонхейров начали упорядоченно двигаться, будто месили тесто мира или крутили водяное колесо; сто пятьдесят их голов сблизились, готовые выслушать и обдумать мои приказы. Глаза троих циклопов — голубой, желтый и красный — осветили мрак, разливая тепло.

Затем я крикнул:

— Воля Урана!

Руки стали лупить пустоту в ужасающем беспорядке; глаза метали молнии во все стороны; отвратительно запахло серой, жара стала нестерпимой, а грохот — оглушительным даже для бога. Стены антимира затряслись, словно готовясь обрушиться.

Я поспешил приказать:

— Воля Зевса!

И испытал большое облегчение, видя, как гекатонхейры тотчас же скрестили руки, циклопы опустили веки, и все застыли в абсолютной неподвижности.

Итак, я стал их хозяином, они были в моей власти. Теперь я мог повелевать их силами, направлять на созидание, разрушение или просто держать в готовности.

Осторожно просунув руку сквозь прутья решетки, я коснулся колоссов, даже подтолкнул их. Они не шелохнулись, оставаясь безобидными, как дубины. Хочу сказать, что сама по себе дубина никогда не опасна. Положите ее хоть на стол, она не пошевелится. Опасна лишь воля того, кто дубиной орудует, или неловкость, если он уронит сей предмет вам на ногу.

Так что мне следовало быть осмотрительным.

Я стал открывать запоры. Но не все девяносто семь. Действуя с великими предосторожностями, я ограничился шестью первыми, самыми верхними. Этого было достаточно.

Неистовый удар вдребезги разнес часть двери. Одноглазые и сторукие ринулись в пролом. Одной молниеносной вспышкой меня вынесло на поверхность мира. Я снова крикнул: «Воля Зевса!» — чтобы остановить этот разгул, и мои колоссы послушно встали рядком там, где я указал: у входа в одну из пещер на берегу моря.

Я осмотрелся и определил, что мы вынырнули на Сицилии.

Прекрасный треугольный остров еще сотрясался до самых основ. Там, где сторукие взломали его, пробивая выход, образовалась высокая гора. С ее зияющей вершины, окутанной багровыми парами, стекала раскаленная мякоть земли, воспламеняя деревья и поглощая все на своем пути.

Я поздравил себя с тем, что коснулся только шести замков. Если бы я открыл их все, яйцо Земли наверняка лопнуло бы целиком.

Пытаясь лучше узнать возможности моих новых слуг, я отделил кусок скалы и передал его циклопу с голубым глазом — камень расплавился и превратился в свинец. Взяв этот свинец, я положил его перед желтоглазым — тусклый свинец превратился в блестящие серебристые жемчужины, покатившиеся в разные стороны. Я зачерпнул пригоршню этого живого серебра и поднес под луч красного глаза — ртуть изменила цвет, отвердела и стала золотом.

Потом я приказал сторуким взбивать морскую воду вдоль берега, причем каждый должен был действовать только одной рукой. Вскоре на поверхности образовалась зеленая ряска — какая-то мелкая, похожая на водоросли чечевица. Я остановил свои опыты. В конце концов, мир уже создан; незачем терять время на то, чтобы его переделывать, особенно если есть риск его уничтожить.

Тогда я начал собирать свои войска и готовить их к битве. Проходя недавно через Преисподнюю, я повидался со своим братом Аидом, который прятался там с тех пор, как был извергнут из утробы Крона. Я призвал его, и мы скрепили наш договор. Темный Аид появился из жерла вулкана Этна, воспользовавшись тем же выходом, что и я.

Я призвал своего второго брата. Вздулись волны, и из обиталища Океана вышел Посейдон.

Я призвал своих сестер Гестию, Деметру и Геру. Все явились на зов, каждая из своего убежища. Деметру я лично попросил, пока будут идти бои, присмотреть за природой, сберечь растительность, позаботиться о плодовитости живых существ. Я пообещал, что на помощь скоро придут Времена Года, Геспериды и даже Грации.

Я заключил договор со своим дядей Океаном, который теперь уже не удовлетворялся благожелательным ко мне нейтралитетом, но открыто объявил себя моим союзником. Он пообещал свою поддержку, если я окажусь в затруднении, и разрешил извлекать из него любые ресурсы, в которых я буду нуждаться.

— Ручаюсь, что смогу удержать Понта и фурий волн, — сказал Океан. — Более того, думаю, что смогу убедить их служить тебе. Я не предоставлю никакого убежища твоим врагам, а если только они прижмут тебя к моим берегам, утоплю их, наслав ужасающие валы. — И добавил, как бы невзначай, но веско: — Я знаю, мои дочери очень благосклонны к тебе…

Затем у меня было много тайных переговоров с кузиной Осторожностью. Я не преминул засвидетельствовать ей свою дружбу и благодарность и дал понять, что по-прежнему храню о ней самые волнующие воспоминания. Она тоже была мила со мной, на свой лад доказав нежность, которую ко мне питала. И так было со всеми. Счастливы те, кто своих первых возлюбленных сумел перевести в ранг неизменных союзниц!

От речных нимф мы знали, что титаны и гиганты засели за высокими горными цепями от Альп до Кавказа и теперь укрепляются там. Из-за вершин доносился шум их суеты, слышно было, как они перекатывают огромные глыбы, наваливают груды метательных снарядов. А когда они упражнялись между собой в борьбе, их ревущее дыхание пригибало к земле целые леса.

Будучи осведомлен о приготовлениях Крона, я велел одному из одноглазых выковать шлем из черных туч, который его носителя делал бы невидимым. Этот шлем я вручил своему брату Аиду, чтобы тот смог незаметно окружить противника и начать внезапную атаку с тыла.

Еще я велел одноглазым, чтобы они втроем изготовили трезубец, достаточно прочный для того, чтобы им можно было раскалывать или поднимать горы. Этим трезубцем я вооружил Посейдона.

Наконец я велел выковать самому себе пучок перунов — молний-дротиков.

Потом определил порядок нашего наступления. Впереди — гекатонхейры, шеренгой, растопырив руки для схватки, держа головы таким образом, чтобы сообщать мне о расположении противника. За ними я сам, вооруженный молниями. Рядом дочь Афина, готовая меня прикрыть, с Эгидой в руках. Чуть сзади Посейдон, что, оказывая нам поддержку, расчистит путь для второстепенных божеств, которые к нам примкнули. И последними — тяжеловесные циклопы, издали направляющие свои губительные лучи в указанную мною цель.

Построив таким образом свое войско и отдав приказы, я велел предупредить Фемиду, чтобы она была готова вынести свои приговоры сразу же после победы — если добьемся победы, и Память, чтобы она хорошенько запомнила это отважное выступление против тирании.

Для передачи своих приказов я выбрал внучку Океана, прекрасную Ириду, стремительную путешественницу, которая оставляет за собой переливчатый след, пути которой — радуги. Радуга — прохождение света сквозь влажные облака — всегда предвестие. Ирида так и осталась вестницей богов.

Я подождал еще одну мировую ночь, чтобы Аид успел обогнуть укрепления титанов и затаиться на туманных северных равнинах.

Когда наконец солнечная колесница достигла предусмотренного Судьбами знака зодиака, я воздел свою пламенеющую десницу и бросил клич: «Вперед!»

Да уж! Это была ужасная битва. Завывала бескрайняя морская пучина, содрогалась земля, воздух полнился криками бойцов, и на долгие (для вас неисчислимые) дни свет померк в дыму, а ночи осветились пламенем пожарищ. Стихии так яростно сталкивались меж собой, что всполохи сражения видны были, наверное, со всех планет.

Гекатонхейры первыми пошли на приступ, явив всю свою силу. Три сотни рук срывали вершины с гор, и три сотни огромных глыб падали дождем на врага. Но гиганты отвечали равной мощью, брошенные в нас глыбы тоже сыпались со всех сторон.

Трезубец Посейдона, вспарывая питательную оболочку земли, пробивал в ней огромные бреши, в которые с грохотом низвергались водопады. Но титан Кой, гиганты Алкионей и Красный Порфирион тотчас же засыпали эти расселины лавинами камней. Доблестный Посейдон! Он не сдавался, и горы продолжали менять свои очертания. В какой-то момент Алкионей, самый могучий, рослый и дерзкий из всех гигантов, попытался вырвать у него трезубец.

Они закрутились в яростной рукопашной схватке, сплетясь в один клубок, давя все вокруг своей тяжестью.

Я тем временем взобрался на громаду Олимпа, куда отступил Крон. Опираясь одной ногой о Скалион, другой о Сераи и чувствуя, как эти шаткие подпорки ходят подо мной ходуном, я потряс молнией и выкрикнул приказ, отправляя сторуких в атаку, сам же, как только замечал в просвете пылевых туч плечо какого-нибудь титана, метал в него свои пламенные дротики. Похоже, я был прекрасен.

Я и не думал прикрываться, но меня защищала моя дорогая Афина. Сколько брошенных в меня скал отбила она, выставив Эгиду! Сколько натисков и приступов опрокинула своим копьем!

Внизу Океан и его дочери дали не менее ужасную битву морским чудовищам и фуриям — порождениям Понта. Пена этой борьбы долетала до нас.

Заметив, что Посейдон отбивается от огромного Алкионея, который пытается его задушить, я поразил гиганта молнией. Его космы вспыхнули, он, ослепленный на какой-миг, ослабил хватку и бежал, зажимая глаза руками. Посейдон вернул себе свой трезубец.

— Отец! — предостерегающе крикнула Афина.

Сзади, перешагнув через Пинд, ко мне подобрались Порфирион и грозный Офион, прежний супруг Эвриномы. Оба чрезмерно широкогрудые и волосатые, с мощными ногами, мышцы которых походили на клубки змей. Я обратил против них свои перуны. Их волосы — от пальцев ног до макушки — затрещали. Порфирион полиловел, а Офион, которому ожогов досталось не меньше, с ужасным ревом катался по земле. Оба навсегда оплешивели, как и вершины Пинда, пылавшие не одну неделю.

Тут землю и воздух сотряс гром, почти столь же оглушительный, сколь и мои грозы. «Неужели у Крона тоже есть молнии?» — подумал я с тревогой, слыша приближение этого циклона.

То была не буря, это первый кентавр и все произошедшее от него племя неслись на нас во весь опор; их копыта вздымали вихри песка, руки с корнем вырывали дубы и бросали в нас. Я остановил атаку кентавров своими пламенными дротиками; одни из нападавших взвились на дыбы, другие рухнули наземь. Каждый, неуклюжий, ошалевший, пытался встать, молотя по воздуху всеми шестью конечностями. Потом весь табун вихрем умчался прочь с тем же громовым топотом, сея хаос и панику в рядах собственных союзников.

Но назавтра, перестроившись, они вернулись, и в этот раз мне бы, конечно, не удалось отбить их натиск без сторуких, построенных в ряд позади огромных рвов, выкопанных ими ночью.

И так продолжалось долгие дни, и черные Эриннии, распустив крылья и омочив волосы в крови, носились над полем битвы. В сумерках порывы ветра доносили до нас терпкий запах пота гигантов.

Тем не менее многие нимфы, сатиры и даже некоторые из сыновей или прямых потомков титанов беспрерывно приходили под покровом темноты в наш лагерь и вливались в наши ряды, не желая терпеть притеснения Крона. Их становилось все больше.

— Но откуда же тогда, — спросил я как-то утром, — вопреки поражениям, которые мы каждый день наносим нашим врагам, они беспрестанно пополняют свои силы и вновь появляются на заре, чтобы атаковать нас с той же яростью?

— Это потому, — сообщили мне новые союзники, — что поток Ахерон, сын Земли, предал вас и каждую ночь поит гигантов и кентавров, позволяя им снять усталость.

Тогда, хоть и испытывая некоторое беспокойство, я решил привлечь циклопов и дать волю их ужасным силам, понимая, что без этого войне не будет конца.

— Сосредоточьте вашу огненную мощь на титанах, — приказал я им. — В первую очередь следует повергнуть их и Крона. Не возитесь с гигантами. Они сдадутся, как только увидят, что их хозяева разбиты. Вам достаточно вскипятить воды Ахерона.

В самом деле, этого оказалось достаточно. Но какой ценой! А ведь Память меня предупреждала. Закипела не только вода, закипело все.

Циклопы встали. Легкое, едва заметное гудение, исходившее от них в бездействии, перешло в чудовищный вой, накрывший все прочие звуки. Они взвились в воздух, оставляя позади себя огненный след. Потом каждый стал открывать и закрывать свое ужасное око; и все, чего касалась сила, бившая из их круглых зрачков, тотчас же исчезало в нестерпимом накале. Казалось, будто Земля порождает новые солнца, которые вспыхивают на миг и превращаются в странные облака, сначала винноцветные, потом розовые, потом мутно-желтоватые, потом голубовато-белесые, которые поднимаются вверх, лопаются, вытягиваются, колышутся в потоках эфира — невесомые трупы всякой жизни.

Вскипали леса; вскипал перегной; песчаник и кремень текли, словно масло; мрамор испарялся.

Хоть и опаленные дыханием этого пекла, хоть и ослепленные вспышками огня, Крон и его союзники продолжали сопротивляться. Титаны Криос и Гиперион в отчаянном усилии пытались опрокинуть на нас целые горные цепи: на какое-то мгновение закачались Балканы и дрогнул Кавказ. Тем временем уже совершенно обессилевшие Иапет и его сын Атлас, ухватившись за небо, пробовали отломать от него куски и обрушить на нас. При этом они запоздало кричали, призывая на помощь Урана:

— Отец, защити нас!

Но изувеченный Уран оставался недвижим, безучастен и нем. Он не мешал Судьбам отомстить за него.

И тогда воззвал сам Крон:

— Танатос! Танатос!

Этот безумец хотел, раз ему суждено быть побежденным, чтобы все погибло вместе с ним. Он призывал бога смерти против самих бессмертных, против стихий, против Вселенной. Должно быть, Крон решил, что его мольбе вняли, ибо сзади вдруг возникла, словно явившись из глубин мира, некая незримая сила, сокрытая неосязаемой пеленой цвета ночи. Сила столь же разрушительная, как и огонь циклопов: все леденело и каменело пред ней. Деревья обращались в камень, металлы сжимались, застывала ртуть, и сам воздух в этой бездне холода приобретал твердость клинка.

То был не бог смерти, но бог, которому смерть подвластна: мой брат Аид, скрываясь под черным шлемом, шел на последний приступ.

Атакованные с тыла, растерянные, силясь вырваться из ледяных объятий безликой, бесформенной, незримой силы, титаны пали наконец и, натыкаясь друг на друга, увлекая Крона в своем падении, подкатились к моим ногам.

По моему приказу сторукие тотчас же бросились на них и опутали цепями.

Тогда я остановил циклопов, испепелявших землю, и крикнул гигантам:

— Ваши хозяева побеждены и взяты в плен! Вам нечего более ждать от них. Прекратите борьбу, если хотите, чтобы вас пощадили.

Гиганты были истерзаны и изнурены; поражение окончательно лишило их сил. Они поколебались немного, потом Алкионей, Красный Порфирион, Офион и все прочие выпустили каменные глыбы из рук и уныло поникли головами. Афина своим копьем вынудила их опуститься на колени.

Великая тишина снизошла на мир, ошеломляющая тишина, где каждый, еще не веря в окончание боев, слышал только звук собственного дыхания. Но вскоре грянули ликующие возгласы. Победившие боги обнимались и целовались. Вокруг них запрыгали, заплясали нимфы и сатиры. Со всех сторон сбегались большие и малые божества, кричавшие от радости. Все мироздание, хоть и изнуренное, хоть и покрытое глубокими ранами, вновь обретало силы, чтобы отпраздновать свое освобождение.

Да, мы победили; да, мы были счастливы! Крон корчился в оковах, которые пришлось удвоить. Стенал и умолял меня, вероломный:

— Не забывай, я твой отец!

— Я не забуду, — ответил я, — как ты поступил со своим собственным отцом. Вспомни-ка серп.

— Неужели ты подвергнешь меня тому же?

— Учитывая, как ты обычно поступал со своим потомством, — продолжал я, — потеря была бы невелика.

— Куда ты собираешься меня упрятать?

— Узнаешь.

Я собрал одноглазых и сторуких.

— Крон и его дурные братья отправятся в ту темницу, куда мудрость Урана уже заключала их и где вы сами так долго томились. Дверь будет закрыта. Вы встанете перед ней и будете там вечными тюремщиками.

И я повторил модуляцию:

— Воля Зевса!

Тогда, со своим великолепным и ужасающим послушанием, сторукие, не прося никакого вознаграждения, подхватили пленников и повлекли их в бездну. Котт тащил на плечах Криоса и Гипериона; Гиг — Коя и Иапета; Бриарей взвалил на свои пятьдесят затылков самого Крона. Циклопы, приглушив яркость лучей, направленных в глубины мира, открывали и замыкали шествие. Я в последний раз взглянул на своего отца и увидел полные ненависти глаза и злобный оскал. Прежде чем скрыться, он попытался укусить своего брата Океана и мать Землю.

Я велел выйти вперед Атласу, сыну Иапета.

— Ты хотел обрушить небо, — сказал я ему. — Отныне будешь держать его на своих плечах.

Потом вызвал Ахерона.

— Сын Земли, ты поил врагов света; отныне будешь нести свои воды под землей и питать ими топи Преисподней.

Гигантов я помиловал, решив, что силы этих наемников еще пригодятся; они могли бы послужить моему царствованию, как служили царствованию моего отца. Что же до кентавров, то они сбежали и исчезли в небе Азии.

Тут моя кузина Осторожность (Но где же она была во время битвы? Я ее что-то не видел!) приблизилась и сказала мне:

— Ты ошибся, пощадив гигантов.

— Отнюдь, — возразил я. — Взгляни, как они теперь присмирели. Их нельзя винить, они просто подчинялись тому, кто отдавал приказы. Не хочу лишаться их мускулов, нам ведь предстоит исправлять разрушения.

— Они способны доставить тебе еще больше хлопот.

Однако я упрямился. Это была моя единственная ошибка, но она дорого мне обошлась. Из-за нее десять лет спустя мне пришлось выдержать еще одну войну.

— Зато, — продолжала Осторожность, — с Кроном и его братьями ты поступил благоразумно. Силы циклопов и гекатонхейров будут сдерживать силы титанов. Таким образом, и те и другие никуда не денутся из бездны.

— Ради нашей безопасности я бы предпочел не столь хрупкую вещь, как равновесие. Тот, кто говорит «равновесие», уже предполагает, что оно может быть нарушено. Но лучшего я придумать не смог.

— Любая устойчивость — лишь равновесие, — ответила Осторожность. — Тебе поддерживать его. Пока мы ничем не рискуем, поскольку Вселенная устала.

Опустился вечер, спокойный вечер, без ужаса. Сколько лет, сколько эр Земля не знала этой вечерней прохлады, этой кротости мира? Умолкали последние радостные песни освобожденных божеств; вновь блистали звезды. Природа, живые существа вновь могли мечтать и строить планы на будущее.

«Я победитель, я счастлив!» — твердил я себе. Но усталость мешала мне вволю насладиться победой. Я заснул, отложив на завтра, на свежую голову все проблемы, которые уже вставали предо мной.

Какое же уныние охватило меня, когда я проснулся! Хоть ни один континент в этот раз и не погиб, но края, где свирепствовала битва, являли взору удручающее зрелище. Многие реки, перегороженные укреплениями титанов, сменили русло. Их воды скопились в огромных озерах на вершинах новых гор, а прежние пики скатились в море. Горная растительность завяла; внизу все было выжжено, остался только пепел. Обширные равнины, некогда щедро засеянные рукой Урана, обратились в пустыню. Целым не осталось ни одно живое существо. Люди, те, что сумели спастись, боязливо выходили из пещер, но в каком состоянии! Растерянные, нагие, ошеломленные, они с дрожью смотрели, как белесые тучи, набухшие от испарений битвы, медленно растворялись в небе.

— Я уже видела все это, я уже видела все это, — бормотала Память.

На Олимп стали стекаться и те, кто участвовал в войне, и многие другие боги, которых я пока не знал. Они казались ничуть не менее подавленными, чем люди. Но говорили все одновременно, поздравляя себя с успехом, и каждый рассказывал о своих деяниях. Вновь прибывшие толпились вокруг меня и моих братьев, выражая искреннюю или притворную благодарность и стараясь объяснить причины, помешавшие им присоединиться к нам раньше. Некоторые хвастались какими-то тайными подвигами, которые, если им верить, существенно способствовали низвержению моего отца. Но все проявляли великое беспокойство о будущем и великое замешательство в настоящем.

Как же будет осуществляться власть при новом поколении богов и как будет преобразован мир? Где обоснуется каждый и какова будет его доля трудов и радости?

Я уклонился от ответов на вопросы, а тем паче от приказаний.

Фемида, как мы и договаривались, потребовала тишины. Боги расселись в большом амфитеатре, образованном горами, в котором еще ощущался сильный запах гари. Когда все расположились и умолкли, Фемида произнесла речь:

— Первое, что нужно сделать, — это вручить одному из нас верховную власть. Действительно, все наши будущие поступки обречены на тщетность и бесплодность, если не будут взаимно дополнять друг друга и если каждый из нас не станет действовать, поддерживая усилия соседа. Однако чтобы наши действия взаимно дополняли друг друга, они должны вписываться в согласованное целое, в общий порядок. Чтобы такой порядок стал возможен, мы должны признать власть, которая его определит и заставит уважать; надо, чтобы каждый отказался от частицы своей собственной власти, которая останется бесплодной, если мы захотим сохранить ее целиком. Надо утвердить всеобщую направляющую власть. А потому мы должны выбрать вождя, который будет оглашать указы, следить за их исполнением, распределять задачи, предотвращать нарушения прав, разрешать споры, наказывать проступки, вознаграждать усилия и подвиги, одним словом, мы должны избрать такую власть, которая, содержа в себе все остальные, будет править нами и миром.

Фемида умолкла.

Многие из богов обратили взоры ко мне. Они подчинялись мне во время битвы и, казалось, были удивлены, что я не продолжаю ими командовать. Я молчал.

— Выберем самого сильного! — крикнули одни.

— Самого мудрого! — сказали другие.

— Самого старшего! — предложили сыновья Океана.

Тут среди собрания явилось некое новое божество. Ее поступь, равно как и красота, отвлекли всех от обсуждения. Она шла со спокойной уверенностью, держа в руке веточку коралла, как держат цветок, и словно любовалась собственным отражением в глазах каждого.

— Это твоя тетка Афродита, последняя дочь Урана, — шепнула мне Память.

Афродита села, приняв гармоничную позу. Она, бесспорно, обладала поразительной красотой. Ее шелковые волосы были волнисты, как море; ногти отливали перламутром. Ухоженная с головы до пят, надушенная, она прибыла с Кипра, и ее вид резко отличался от вида прочих божеств, еще запыленных недавними боями. Афродита улыбнулась мне, моим братьям, улыбнулась всем богам мужского пола. Богини тотчас же взревновали.

Сыновья Океана, тут же передумав, предложили:

— Выберем самую красивую.

Фемида опять взяла слово:

— С удовлетворением отмечаю, — сказала она, — что все согласны.

Сколь бы серьезным ни было обсуждаемое дело, многие не смогли удержаться от смеха.

— Я не шучу, — спокойно продолжала Фемида. — Вы все, по сути, согласны с тем, что потребность во власти назрела, и никто не оспаривает необходимость учредить ее, особенно в нашем положении. Если и есть колебания или разногласия, то лишь насчет того, кому доверить эту власть.

Тогда побежденные гиганты, собранные в загоне у подножия Олимпа, заволновались и загалдели:

— Надо выбрать самого богатого!

Я в гневе встал:

— Эй, вы там, угомонитесь! — прикрикнул я на них. — Хватит уже того, что я вас пощадил. Вашего мнения никто не спрашивает. А то ведь могу вам показать, какое богатство в моей руке.

Я поднял правую руку с молнией в кулаке, потом снова сел, призвав Фемиду говорить.

— Самым богатым, — произнесла она, — становятся за счет чужой бедности, а самым могущественным — за счет чужого унижения. Мой брат, ненавистный Крон, хотел быть самым богатым; вспомните, как он правил, какие беды на вас навлек, какую ненависть к себе возбудил! Самый красивый не обязательно самый умный, он слишком занят самим собой и плохо подготовлен к тому, чтобы думать о других, оценивая их в зависимости от лести, которой его окружают. Самому мудрому может не хватать решимости навязать другим свою волю, потому что он слишком хорошо понимает мнение каждого. Самый сильный склонен слишком полагаться на свою силу и править только принуждением, не слыша ничьих возражений.

Озадаченные боги в замешательстве переглядывались. Вот тут-то и появился ловкий Прометей, за ним следом — неловкий Эпиметей. Оба — сыновья Иапета, одного из поверженных титанов, и братья осужденного Атласа. Эпиметей неуклюже топал, ломая себе пальцы. Но Прометей держался с благородной уверенностью. У него было вдумчивое, не лишенное красоты лицо; в глазах читались пыл, мечтательность и честолюбие. Он пришел изъявить покорность, но с таким величием, что его можно было принять за одного из победителей. Я тотчас же угадал в этом двоюродном брате возможного соперника. Мы были одного возраста и во многом схожи. Я испытывал к Прометею одновременно недоверие и симпатию. Эти чувства вполне способны уживаться.

— Я пришел от имени людей, — объявил он. — Они в величайшей нужде и полны тревоги за будущее. Я слышал ваши прения, а потому задаюсь вопросом: кому же я должен подчиниться? Может, самой красноречивой?

Он повернулся к Фемиде.

Маневр был ловким: Прометей воспользовался своим поверженным положением, чтобы принять участие в обсуждении, и уже опирался на своих сторонников. Его братец-увалень одобрительно кивал.

— Если он склоняется перед самой красноречивой, — сказала мне Память, — значит, и в самом деле пришел от имени людей.

Фемида ответила Прометею:

— Самая красноречивая все свое время тратит на то, чтобы взвешивать слова. Она может предлагать, излагать, но не осуществлять; ее задача не в том, чтобы действовать.

— А самый старший, — добавил мой дядюшка Океан, — желает только покоя. Однако состояние мира таково, что ему требуется не покой, а заботы и труды.

Океан говорил сидя, покачивая большой пенной бородой.

Он продолжил:

— Но самый старший, много повидав, передумав и сравнив на своем веку, способен дать совет. И я советую богам, собравшимся здесь, чтобы они выбрали царем моего племянника Зевса. Он показал свою силу во время битвы, доказал осторожность, подготовив войну, и властность, руководя ею. А сейчас доказывает свое благоразумие, воздерживаясь от приказов. Он вполне взрослый, чтобы обдумывать свои решения, и при этом обладает пылом юности. Каждое из этих достоинств само по себе не редкость. Редко встречается их соединение, а оно-то и есть главное достоинство царя. Предлагаю, чтобы нашим царем стал благородный Зевс.

Все второстепенные божества, теснившиеся на высоких склонах, уже разразились одобрительными возгласами. Я встал и призвал всех к тишине. Мою речь боги не забыли.

— Твердая рука вождя, — начал я, — по-настоящему желанна только в смутные времена. Затем она многим становится в тягость. Все то, что мы получили в наследство, надо приводить в порядок. Прежде чем вы примете решение, узнайте, как я буду править, если вы меня изберете. Я намереваюсь часто вас собирать, как сейчас, чтобы обсуждать с вами дела мира и чтобы вы высказывали свои заботы, проблемы и пожелания. Фемида, выслушав ваши прения, вынесет по ним свой приговор, который каждый должен будет уважать. Самые деятельные из вас образуют вокруг меня совет. Мои повеления никогда не придутся по вкусу всем. Я не пользовался молнией, чтобы навязать себя вам; но, уверяю вас, став царем, я воспользуюсь ею, чтобы принудить или покарать любого, кем бы он ни был, кто захочет воспротивиться принятым решениям; в этом случае мой гнев будет ужасен. В Тартаре еще остались свободные места. Взвесьте все это хорошенько, прежде чем сделать свой выбор. Фемида вам уже сказала: власть вождя состоит из отказа каждого от частицы собственной власти. Чтобы этот отказ имел ценность, он должен быть осмысленным и свободным. Истинна только та власть, что осуществляется с общего согласия; любая другая случайна. Нет ни величия, ни спокойствия в том, чтобы править рабами. А потому я хочу, чтобы вы выразили свое согласие. Тот, кто желает, чтобы я царствовал, пусть подберет белый камешек и опустит его в шлем Афины, богини Разума. Тот же, кому не я, а кто-то другой кажется более приемлемым, или он сам себя считает таковым, пусть опустит камешек другого цвета. И если большая часть камешков укажет на другого, я обязуюсь передать ему молнию и повиноваться.

Никто из богов себя не предложил. Хотя я видел искру зависти, промелькнувшую в глазах Афродиты и Прометея. Но у первой не было ничего, что приготовило бы ее к власти, а второй был не в том положении, чтобы на власть притязать. Они поняли, что не получили бы иных голосов, кроме своих собственных. Афина прошла по рядам, протягивая золотой шлем, потом высыпала камешки к ногам Фемиды. Все они оказались белыми. Так были изобретены выборы путем голосования — с тех пор этот способ получил некоторое распространение.

Тотчас же все боги встали и поприветствовали меня криками, добавляя к моему имени Зевс, которое означает «день», или «свет», все те эпитеты, которыми меня чествовали с тех пор: справедливо Карающий; Избавитель от зол; Прибежище слабых, бедняков, беглецов, молящих; Защитник дружбы; Попечитель городов; Покровитель народных собраний.

Вот так, дорогие дети мои, сами видите, я стал царем не по наследственному праву и не благодаря заговору или силе. Я даже не захотел извлекать свою власть из положения, которое мне подарили война и победа.

Он ведь был из Греции и знал историю богов, тот из ваших поэтов, который сказал: «Спаситель города не обязательно должен стать его владыкой».

Так что, как мне и хотелось, я — избранный правитель, первый среди равных.

Я решил немедленно наладить управление своей державой, доверив часть власти тем из богов, кого считал наиболее способными и надежными. Моему брату Аиду я поручил управление Преисподней, наказав присматривать за расположенным под ней Тартаром и предупреждать меня о малейшем движении, которое он там заметит. Аиду предстояло также принимать мертвых и ведать долгими и таинственными преобразованиями их энергий. В помощники ему были выделены Стикс, сын Океана и Тефиды, бог одноименной реки, чьи извилистые рукава огибают всю потустороннюю область, и осужденный Ахерон — для грязной работы; а старый демон Харон, уже сосланный в Преисподнюю Ураном в наказание за некоторую зловредность, должен был обеспечивать умершим переправу.

Стикс ужасает своим безмолвием и мраком. Даже лодка Харона не может всколыхнуть волну или оставить подвижный след в его густых водах. А берега Ахерона состоят сплошь из черного зловонного ила, где беспрестанно лопаются пузыри от гниющих тел. Подступы к нему скрывает густой тростник, и тот, кто отважился забрести туда, увязает в тине и бесследно исчезает.

Унылый удел, наверняка думаете вы. Не заблуждайтесь, дети мои. Ни одна часть мира не плоха для того, кому она подходит. Аид ведь почти слеп. Он таким родился. Дневной свет ему невыносим, видеть он способен только ночью. Шлем-невидимка, который я велел циклопам выковать для него, был предназначен не только для того, чтобы скрыть его от врага, но и для того, чтобы его самого защитить от лучей солнца. И если моя кузина Осторожность исчезла с поля битвы, то лишь потому (как я узнал впоследствии), что ей пришлось вести Аида за руку. Только представьте себе, какие муки испытывал бы мой брат, если бы я поручил ему заведовать восходом солнца!

Для вас и для меня, детей света, Преисподняя — жуткое место. Но только не для него. У каждого своя преисподняя.

Поскольку все дела во Вселенной должен кто-то исполнять, Судьбы, направляя руку Клото, заставляют ее вытягивать числа, иные из которых кажутся вам несчастливыми и безотрадными. Вас восхищает, что могут быть на свете счастливые могильщики. И все же они есть. Вас удивляет, как можно сделать своим ремеслом рассечение трупов, а затем проявлять себя отменным едоком в застолье или неутомимым любовником в постели. Вам кажется, что выполнение таких необходимых городу работ требует от их исполнителей некоторой душевной неполноценности. Но ведь и гениальность, если хорошенько присмотреться, всегда сопровождается неким изъяном. Вы завидуете месту, которое избранник Муз занимает на пределе или на верхней ступени вашего рода; но задумывались ли вы о том, что ваше восхищение и одобрение доходит до него всегда через ограду одиночества? Это одиночество и составляет его изъян, но без него он не был бы тем, кем является.

Главное — это пораньше распознать свое призвание, наиболее соответствующее личной природе, и постараться в нем преуспеть. Повторяю вам: «Того, кто принимает веления Судеб, боги ведут; того, кто отказывается, — тащат». Прямо идти, хоть и немного в тени, гораздо предпочтительнее, чем хромать на свету. Можно стать превосходным башмачником и отвратительным банкиром, корифеем или архонтом.[4] И уж лучше быть превосходным и, следовательно, счастливым могильщиком, чем неуклюжим скульптором или неспособным министром.

Среди царских трудов отнюдь не наименьший — вводить такие учреждения, которые позволяют каждому реализовывать себя в наиболее подходящем деле.

Так что не жалейте Аида и не считайте его принесенным в жертву. Впрочем, он управляет не только обиталищем мертвых. В его ведении также запасы минералов и металлов, что залегают в подземных областях. Вот почему его гораздо чаще называют Плутоном, то есть Богатым. Разве для многих из вас владение драгоценными металлами не является удовольствием и страстью, которая затмевает все остальное? Плутон царит над этими потаенными сокровищами и ревниво их оберегает. За каждую похищенную у него частицу он требует равную по весу долю жизни и таким образом возмещает в одном своем владении то, что у него забирают в другом. Несчастные рудокопы, гибнущие под обрушившейся горой или в шахте, затопленной каким-нибудь рукавом Стикса; золотоискатели, чьи кости белеют в песке пустынь; слишком амбициозные финансисты, подорвавшие себе сердце или обреченные броситься в пропасть из-за разорения, — все они вольные или невольные жертвы Аида Богатого. И если бы из-за несчастного случая, бунта или неосторожности разгул циклопов, отданных под его надзор, грозил уничтожить его богатства, не сомневайтесь, Плутон истребил бы всякую жизнь.

Итак, один из моих братьев был устроен.

Поскольку мой дядя Океан стремился к покою, я избрал второго своего брата, Посейдона, чтобы он сменил дядю в трудах и взял на себя управление морями.

Учитывая обширность морских владений, сил и богатств, которые в них содержатся, никак нельзя сказать, что Посейдон обделен. Но мой братец, носитель трезубца, беспокоен по своей природе; оставь я его на земле, она бы беспрестанно тряслась. Довольно посмотреть, что он творит на границах своей вотчины! Берега и взморья беспрестанно страдают от его непостоянства. Какая-нибудь гавань, выкопанная с превеликим трудом, которой он еще вчера благоволил, направляя туда торговые флоты вместе с изобилием, завтра будет им же осушена или затоплена. То он тысячу лет обустраивает скалистый берег, заложив там процветающий город, то вдруг, решив ни с того ни с сего, что город раздражает взор, подтачивает его или обрушивает, не пощадив даже храма, который ему посвятили. Мало найдется островов, которые не содрогались от его неожиданных выходок, мало найдется пляжей, которые не опустошала внезапная атака его бешеных приливов. Я сдерживаю брата, как могу.

Похоже, Посейдону на роду написано быть вечно недовольным, подобно мореплавателю, которому вечно не сидится на земле и которого тянет бороздить волны. Но ничто не обновляется, не создается, не открывается иначе, нежели при посредстве этого вечного, как море, двигателя — неудовлетворенности.

В супруги себе Посейдон выбрал одну из Нереид. Расскажем немного и о Нереидах; ведь поэты часто упоминают их за красоту волос, почти не уточняя, кто они такие.

Их отец, старый Нерей, очень древний бог, будучи отпрыском буйного Понта, тем не менее всегда проявлял благожелательность к морякам. По линии матери, прелестной Дориды, сестры Метиды и Эвриномы, Нереиды восходят также и к Океану.

Преклонные лета не помешали Нерею быть обильным на потомство: Нереид насчитывается семьдесят семь. Порой они чинно сидят на золотых тронах в отцовском дворце, в глубинах моря, и тогда стихия спокойна, как озеро. Но они любят также порезвиться, попеть, пошалить на поверхности, со смехом играют в догонялки, катаются друг на дружке, озорничают, поднимая и раскачивая своими упругими спинами корпуса кораблей. Это их распущенные волосы блестят под луной.

Ну так вот, из этих семидесяти семи Посейдон выбрал именно Амфитриту, которая его не хотела! Он заметил ее, когда она плясала вместе с сестрами у берегов острова Наксос. Амфитрита не была ни красивее, ни смешливее остальных; просто прелестная волна, которой нравится прыгать, плескаться и накатывать на берег, чтобы разбиться брызгами, взять разбег и нахлынуть снова. В общем, именно она ему понравилась, такая, какая есть.

Он приблизился с трезубцем в руке, сделавшись неловким от любви. Остальные Нереиды вовсю потешались. Это всегда нелегко — ухаживать за девушкой, окруженной подружками. Посейдон попытался заключить Амфитриту в объятия, но та из-за притворной или подлинной стыдливости либо просто из баловства отстранилась. Он в раздражении попытался насильно обнять ее — она ужаснулась, и с этого момента Посейдон стал ей отвратителен. Он попытался взять Амфитриту силой — она ускользнула; он ее преследовал — она убегала все дальше и дальше, то ныряя, то выныривая, и, уже вконец растрепанная, исчезла где-то на Западе. Посейдон велел ее найти. Течения, приливы, отливы, ветры, чайки, бакланы, барабульки, тунцы, угри — он всех бросил на поиски, весь морской мир. Не осталось ни одного безобидного морского петушка, ни одной мирной губки, которых бы не потревожили. Когда чего-то хочется по-настоящему и когда все пускаешь в ход, удается отыскать и волну в море. Но много ли проку от такого упрямства? Кортеж дельфинов доставил Амфитриту из Саргассова моря, измученную и навсегда затаившую враждебность. Посейдон соединился с ней, но ребенка зачать не смог.

Неудовлетворенность, неудовлетворенность! Этот провал отнюдь не сделал его сдержаннее, просто побудил к другим увлечениям, и уж эти-то — увы! — стали плодоносными. Все порождения Посейдона оказались существами странными, порой даже зловредными. Некоторые, что родила ему Тооса, кузина Амфитриты, появились на свет с единственным глазом во лбу или с несколькими руками на каждом плече. То ли это было обдуманным, то ли нечаянным воспроизведением опытов Урана.

По счастью, циклопы Посейдона не обладали, даже в малой степени, ни мощью, ни послушной понятливостью своих предшественников. Хоть и огромные, скотски-грубые и злые, они отличались таким тупоумием, что сладить с ними было довольно легко, и даже поручить полезные задачи. «У тебя нога чешется? Ну так прихлопни ее скалой в наказание». Благодаря подобным рассуждениям я и уверился в том, что они мне не опасны. Кроме того, они не были бессмертны.

На некоторое время я предоставил их, под руководством Прометея, в распоряжение людям, чтобы помочь заложить основания городов. Люди воспользовались этими колоссами, чтобы возвести (согласно рецептам, сохраненным со времен Атлантиды) те самые стены и здания, которые вы до сих пор называете циклопическими.

Потом, один за другим, Посейдоновы циклопы угасли. Отважный и смекалистый Одиссей, любимчик моей дочери Афины, о приключениях которого вы немало наслышаны, одержал верх над последним из них, чудовищным Полифемом.

Что за необычная страсть толкнула в какой-то момент моего брата Посейдона к Горгоне Медузе? Медуза породила Пегаса, крылатого коня, чьи копыта, касаясь земли, выбивали родники; он, конечно, был хорош собой, но плохо управляем и, признаем это, мало на что годился.

От этого же союза родился Хрисаор — великан с золотым мечом. Хрисаор верхом на Пегасе — какие ужасные скачки они могли бы вместе устраивать, если бы поладили друг с другом! Но Пегас отказался носить на себе Хрисаора; оседлал его другой сын Посейдона — Беллерофонт, — отправляясь по моему приказу убить Химеру. После этого Пегас захотел взлететь так высоко, что достиг звезд; я упросил его там и остаться.

Что касается Хрисаора, весьма неспособного самого по себе, то он породил Гериона, великана с тремя туловищами выше бедер; моему сыну Гераклу пришлось трижды его убивать.

Вечно какие-то невообразимые комбинации, вечно какие-то бредовые причуды, слишком напоминающие безумства титанов, когда те вбили себе в голову, что им следует заниматься творчеством! Нет, я и в самом деле не могу понять этих наваждений.

С нашей сестрой Деметрой, которую Посейдон любил после меня (мне вскоре представится повод к этому вернуться), брат породил против воли несчастной и в самое неподходящее время еще одного сына, странного коня Арейона, и дочь, которой я навсегда запретил давать имя.

Однажды смертная красавица Ифимедия из рода Прометея прогуливалась нагой по пляжу и (несколько вызывающе, признаю) забавлялась тем, что плескала на себя горстями воду, чтобы та, струясь, стекала по груди… То-то воображение моего братца Посейдона взыграло! Ах, купальщицы, берегитесь!

С Ифимедией Посейдон сделал двух сыновей, и те, негодяи эдакие, каждый год вымахивали на локоть в высоту и на сажень в ширину. Оба молодца, От и Эфиальт, непомерно громадные, шумливые, самодовольные забияки, присоединились в девятилетнем возрасте к побежденным гигантам и участвовали в их восстании. Это они пытались взгромоздить Пелион на Оссу.[5] Но их злые выходки этим не ограничились: они затолкали моего сына Ареса в бронзовый горшок, где тот просидел тринадцать месяцев. Они приставали к олимпийским богиням с самыми непристойными предложениями. Когда на буянов обрушилась кара, мой гнев их не пощадил.

Но думаете, перечень закончен? Нет, конечно.

Керкион и Скирон, два ужасных разбойника, долго наводившие ужас, один близ города Элевсин, другой близ Мегары, — тоже отродья моего братца. И лишь Тесей, другой побочный сын Посейдона, рожденный одной трезенской царевной, избавил край от этой двойной напасти. Тесей был несомненно одарен по части подвигов, мореплавания, хитрости, правления, но только не счастья. Все его близкие — Эгей, приемный отец, Ариадна, Федра, сын Ипполит — кончили трагически и по его вине.

Стоит ли напоминать о злополучной связи моего морского брата с Тельхиной Халией? Тельхины, любезные демоны волн, которые часто посещают окрестности Родоса, подобрали и приютили Посейдона во времена нашей полной опасностей юности, подобно тому, как Куреты оберегали меня на Крите. А их сестра, прекрасная Халия, божество морской соли, сыграла при моем брате примерно ту же роль, что и Амалфея при мне. Какая смутная ностальгия, какие воспоминания о неутоленных желаниях отрочества толкнули Посейдона вновь увидеть Халию? Другие удовлетворились бы просто разговором о былом. Но у Халии от этих разговоров родились шестеро сыновей, шестеро шалопаев, которые, достигнув половой зрелости, сговорились по очереди насиловать свою мать. Гораздо менее снисходительный к чужому распутству, чем к своему собственному, Посейдон сначала долго гнал своих шестерых сыновей ударами трезубца, а потом, пробив землю среди волн, вверг их туда. Халия не требовала подобного мщения. Под бременем стольких незаслуженных несчастий она ушла в глубины вод и более не появлялась.

Из всего потомства Посейдона единственным по-настоящему привлекательным был Орион-охотник, юный великан, ходивший по волнам, такой красавец, что сама Заря пленилась им. Каждое утро она ласкала его своими лучами, когда он проходил между островами Делос и Миконос с луком на плече, гордо задрав подбородок. Но Орион, как его отец и все сводные братья, был склонен к злосчастным желаниям. Его жизненное поприще оказалось коротким.

Перед ним не устояла бы практически любая богиня, но он возжелал мою дочь Артемиду, самую нетерпимую к любви. Не слишком обольщаясь, я смотрел на дело благосклонно; к тому же у обоих была общая страсть к охоте. Но вместо того чтобы следовать за Артемидой, восхищаться и служить, Орион бросил ей вызов, что было весьма неуклюже. Еще менее ловкой оказалась попытка принудить Артемиду силой. Горделивая богиня пришла от этого в столь великую ярость, что напустила на Ориона скорпиона, и тот укусил беднягу в пятку. Потом она забросила их обоих на небо, в гущу других созвездий. Нет ни одного созвездия прекраснее Ориона; три звезды сияют на его золотом поясе. Но Орион убегает с летнего неба, как только там появляется Скорпион, оберегая приход Девы.

Да уж, мой брат Посейдон доставляет мне не одни только радости. Но зыбкое царство, которое я ему доверил, лучше всего подходит его непостоянной и противоречивой натуре; в любом другом месте он прибавил бы мне еще больше забот.

За собой я оставил непосредственное управление землей и небом. Вскоре я сполна познал, каково это — быть царем. Со всех сторон меня обступали боги земли, животных и растений, они требовали распоряжений, законов, указаний. Но в первую очередь все ждали рецептов счастья, словно сама смена правления должна была сразу же предоставить лекарство от прежних недугов, а мое вмешательство — немедленно наделить каждого подлинным блаженством.

Мой кузен Прометей беспрестанно донимал меня прошениями. Этот запоздалый союзник был как-то особенно надоедлив.

— Человек. Думай о человеке, — твердил он. — Нынешнее состояние человека недостойно ни его, ни нас. Надо немедленно действовать на благо человека.

Какие же обещания успел раздать Прометей, чтобы вкладывать столько настойчивости в свои ходатайства?

— Никто, — отвечал я ему, — не заботится о состоянии человека больше меня. Но что толку наделять его возможностями, которых ты требуешь, пока не залечены раны земли и кругом царит разорение? Какую отраду, по-твоему, найдет человек в отравленных лесах и сожженных равнинах? Серпы, серпы! Конечно, ему дадут серпы. Но надо сначала, чтобы было что жать. А для жатвы нужен посев. Иначе люди только покалечат друг друга этими серпами. Пусть сперва моя сестра Деметра научит их распознавать пригодные семена.

Я не жалел сил, мотался из края в край, торопил Времена Года, богов рек и полевых нимф. Довольно скоро земля вновь стала большой гудящей стройкой, какой была, наверное, при Уране. Все природные силы участвовали в работе; даже нетерпеливому Прометею пришлось признать улучшения.

Но по мере того как дело продвигалось, я открывал для себя всю его необъятность и порой сомневался, что когда-нибудь доведу его до конца. Боги и прочие существа видели меня полным решимости и уверенности в себе; они верили в неисчерпаемость моей энергии. Но никто, кроме трех моих сестер, не мог и представить себе, какая тревога меня порой одолевала. Каждый вечер, намаявшись за день, я приходил к своим сестрам — единственным тогда богиням, близ которых мне хотелось скинуть бремя забот, признаться в своих страхах и не скрывать усталости. Их присутствие давало мне ощущение семейной безопасности, которой я был лишен в детстве.

А как же моя мать, наверняка спросите вы, что стало с моей матерью, прекрасноволосой Реей? Виделся ли я с ней и почему ее не было подле меня?

Конечно, я познакомился со своей матерью, это было моим первейшим желанием. Сразу после своего избрания я отправил к ней свиту из нимф, чтобы те доставили Рею на Олимп. Наконец-то я смог любоваться ее несравненным, отмеченным печалью лицом и пышными, теперь уже посеребренными волосами. Мы долго беседовали, но не поняли друг друга.

Моя мать жила тройной гордостью и тройным несчастьем. Ее гордостью было то, что она дочь царя богов, супруга царя богов и мать царя богов. А несчастьем, что на ее глазах был изувечен отец, заключен в оковы супруг и сожраны дети.

— Но ведь я уцелел благодаря твоей уловке, а теперь и все остальные твои дети вернулись к свету, так что радуйся, — сказал я ей.

— Прошлое ничем не стирается, — возразила Рея. — И ничто не заменит мне вашего детства. Я не могла воспитывать тебя и остальных своих детей, не видела ваших первых улыбок.

— Но мы же снова обрели друг друга!

— А разве это не боль — обрести друг друга так поздно, ведь мы и не должны были расставаться?

Я понял, что она богиня сожалений.

Она сожалела обо всем. Тосковала по чудесному детству в садах Атлантиды; охотно вздыхала о безумствах своей юности; сетовала о своем роковом браке; стенала о своей горькой участи супруги и матери. И вот теперь что-то в ней начинало сожалеть даже о Кроне; вернее, она сожалела, что Крон был не таким, каким мог бы быть.

Я не заметил, чтобы она слишком уж гордилась моей победой, разве только перед другими божествами. «Видите, — казалось, говорила она, — какого могучего бога я родила!» Мне же она сказала:

— Как я могу радоваться тому, что мой сын был вынужден ради спасения мира поднять руку на собственного отца?

Рея хотела, чтобы никто никогда не забывал: ее судьба была долгой чередой образцовых страданий.

— Матушка, — спросил я, — где бы ты хотела жить?

— На Крите, — ответила она.

Я был удивлен ее выбором, она казалась раздраженной моим удивлением.

— Разве это не то место, где я дала тебе жизнь, определив тем самым и твое будущее царство? Разве не там я исполнила важнейший труд ради будущего Вселенной?

— Значит, ты будешь проживать на Крите, матушка, и будешь там почитаема.

Перед расставанием Рея вспомнила, что у нее есть внуки, и пожелала с ними познакомиться. Я тотчас же позвал Муз, Мойр, Граций, прочее свое потомство женского пола и всех ей представил.

— Это Афина, моя старшая дочь, от Метиды; а это дочери от Памяти…

Рея грустно улыбнулась каждой.

— Думаю, — произнесла она, — что эти дети никогда не навестят меня. Оно и понятно: у всех своя работа. Но разве это не горько — жить в одиночестве, когда у меня такое многочисленное потомство?

Я не стал напоминать ей, что она сама выбрала себе место жительства; но и не побуждал переменить решение, о котором она уже сожалела. Прежде чем показывать себя хорошим сыном, мне надлежало быть хорошим царем. Ведь моя мать, злоупотребляя уважением к своей персоне, наверняка парализовала бы работу совета богов, говоря там только о самой себе.

Нимфы, к которым присоединились дельфины и тритоны, вновь составили кортеж, чтобы сопроводить Рею на Крит. С тех пор она безвыездно проводит там все свои дни. Она общается преимущественно с Амалфеей, и воспоминания составляют главную основу их разговоров. Воспоминания похожи на мясо, которое можно приготовить двадцатью разными способами: плоть все та же, но меняются ее вид, приправы и вкус.

Путешественникам моя мать долго рассказывает о своем одиночестве и о моих свершениях. Набожные люди воздвигли ей много храмов, а женщины повсюду чтили ее культ.

Однажды я сам удивился, неожиданно сказав:

— В сущности, я сожалею, что у моей матери такая натура, а не…

И тотчас же осекся, а потом попросил дочерей предупредить меня, если когда-нибудь начну походить на свою мать Рею.

Заботу о моем домашнем очаге взяла на себя моя сестра Гестия. Старшая из нас шестерых, она терпеть не может перемен и опасается приключений, даже любовных. Она привержена постоянству, и завтрашний день нравится ей только в том случае, если похож на вчерашний. Когда наш брат Посейдон, который и счесть не мог своих разочарований в любви, вдруг затеял ухаживать за ней, Гестия, в совершеннейшем ужасе при мысли об изменении своей особы, умолила меня сохранить ей вечную девственность. Я согласился тем более охотно, что такая, какая есть, она оказывает мне весьма важные услуги, но не будит желания.

Не то чтобы она уродина, совсем наоборот, Гестия красива, но красотой спокойной и правильной, которая не привлекает взгляд. Ее совершенство лишено блеска.

Жена строит очаг; любовница разрушает; а девушка, когда настает ее черед стать матерью, очаг покидает. Каждая, зажигая один огонь, гасит другой; и все, став прабабками, дрожат от холода у остывшей золы. Только девственница поддерживает пламя.

Счастлив дом, где лишенная воображения девственница, рожденная для преданности, следит за порядком и соблюдением обычаев и каждый вечер одним и тем же жестом кладет полено в огонь. Тогда поколения остаются вокруг очага.

Именно потому, что огонь не угасает, ветреный супруг возвращается домой; перед этим огнем, осветившим столько прожитых вместе дней, прощают виновную супругу; у этого тепла садятся зятья, к нему в молчании приходят и блудный сын, и молодая вдова, держа за руки своих детей.

Девственница-хранительница живет в своем нетронутом теле отнюдь не для себя самой; ее чувства питаются только горестями и радостями других. Она наперсница нетерпеливого гнева подростка; и старику не стыдно признаться ей, что в глубине души он чувствует себя похожим на ребенка, которым был когда-то.

Поскольку сама она не рожала, время вокруг такой девы-хранительницы словно останавливается, и она излучает иллюзию, будто умершие всего лишь ненадолго отлучились.

Я часто напоминаю моим собственным сыновьям и дочерям, чем они обязаны моей старшей сестре. Гестия распределяет обязанности среди дежурных нимф, следит за распорядком кортежей и пиров, по утрам торопит трех Гор, когда те мешкают, запрягая колесницу Солнца. Без нее, без тетушки Гестии, как ее все зовут, Олимп, конечно, был бы не большим, полным шумливых домочадцев домом, но всего лишь судилищем, где я восседал бы на холодном троне.

Я повелел, чтобы культ Гестии чтили во всех людских жилищах и чтобы ее статуи были поставлены во всех храмах всех богов. Но эти статуи подобны самой Гестии: перед ними часто проходишь, не замечая.

Если Гестии нравится оставаться у очага и никогда не выходить за порог дворца, то совсем другое дело — моя сестра Деметра, которая только и любит, что бегать по садам и полям. Сколько раз вечером, не видя ее возвращения и беспокоясь, я отправлялся на поиски и обнаруживал ее, одетую одним лишь лунным светом, у какого-нибудь дерева, которое она обнимала руками, к которому прижималась ухом.

— Слушаю соки, — поясняла она.

Запах скошенного сена всегда приводит Деметру в экстаз, ее пьянит даже сладковатый, приторный дух гниющих листьев. Я не раз видел, как она погружала свои большие светлые руки в черный перегной и разминала его, вдыхая испарения месива.

— Это жизнь для завтрашнего дня, — говорила она при этом.

Ей достаточно взять плод в свои ладони, чтобы от него пошли плоды более крупные.

Деметра сочла, что щиток рябины-арии слишком плотный и слишком частый. «Столько надежд, скученных на одном черешке, принесут хилые плоды», — рассудила она и произвела от рябины-арии черешню, еще кисловатую, но уже гораздо более мясистую, а затем — прекрасную толстощекую вишню с роскошной сладкой мякотью и кожицей цвета крови — все те крупные, сочные ягоды, которые уплетают ваши дети, идя в школу.

А тыквы! Деметра была страстно увлечена тыквами. Помню ее смех и радость в тот летний день, когда она шла к столу богов, неся свою первую круглую тыкву так, будто сорвала солнце. Ах, до чего же она хороша, внучка Урана! И до чего же ярко в ней проявились, как и в каждом из нас, черты демиурга-основателя! Посейдону досталось неуемное и буйное воображение; Аиду — терпение во время медленных преобразований… А мне — способность уравновешивать и согласовывать эти различные силы, быть их верховным объединителем и руководителем.

На первых порах моего царствования, когда я больше занимался переустройством, чем творчеством, и когда моей основной задачей было привести в порядок природу, именно Деметра стала моей главной соратницей, спутницей и работницей. Мы вместе трудились на божественных стройках. Террасы Тосканы и фруктовые сады Умбрии, уэрты Иберии, пальмовые рощи Ифрикии, зеленые долины Ливана — эти земли до сих пор хранят память о наших трудах.

Вот послушайте, хочу задержаться на одном счастливом моменте. Мы в то время гостили у нашего родственника, бога реки Сены. Равнины этого края своими обильными урожаями словно подтверждают, что мы там побывали. Позже местные жители воздвигли в мою честь колонну на острове Лютеция и посвятили мне храм, который возвышался неподалеку, на левобережном холме.

Храм и колонна исчезли в основаниях других базилик. Однако мое имя осталось в названии холма, где некогда возвышался храм: это «mont Jovis» — гора Юпитера. Позже оно превратилось в слово «монжуа» и долго служило боевым кличем, собирая храбрецов вокруг королей.

Итак, пока мы трудились в этих садах на Сене, я все удивлялся, что Деметра встает еще до рассвета.

— Смотрю, как распускаются цветы, — объяснила она. — Они ведь не все раскрываются в одно время, и я пропустила бы самые ранние, если бы не приходила засветло. Первым просыпается, еще в ночной темноте, повой — белый вьюнок. Затем в серых предрассветных сумерках разворачивает свои лепестки мак. За ним спешит голубоглазый лен, потом наступает черед звездчатки, очецвета и рыжеватых ноготков. И так цветок за цветком, до вечера. Не думай, что ночная красавица, мирабилис, идет последней. Когда все засыпают, под лунным светом раскрывается красный вьюнок, замыкая циферблат. Цветы этого края, братец, — настоящие часы.

Вам, сходным со мной мужчинам, небезызвестно, что существуют две разновидности сестер. Те, что похожи на Гестию, не вызывают совершенно никакого желания, и даже сама мысль соединиться с ними возмущает нас своим кощунством. Но есть и другие, любовь с которыми нам, наоборот, представляется чем-то самым естественным, самым успокоительным, самым необходимым, почти священным.

Ни одна любовница не может быть нам ближе, чем любовница-сестра. Никакая ложная стыдливость, то есть никакая боязнь, что тебя не примут таким, какой ты есть, не отделяет нас от нее, а ее от нас. Не нужно никакой борьбы, чтобы раскрыть ее или дать ей познать тебя; в ее объятиях обретаешь самого себя, соединяешься с самим собой. Сестра, обвивающая руками стан брата, ищет силу отца, которая их породила. Брат на груди сестры хочет вновь обрести таинственную ночь материнской утробы. Вместе они возвращаются к своим истокам и чают воссоздать родительскую чету.

Ну же, сыны мои, будьте искренни! Кто из вас ни разу не грезил об этой чистоте, об этом возврате к мгновению своего собственного зачатия? Сколько мужчин постоянно чувствуют некоторую неудовлетворенность жизнью из-за того, что у них нет сестры, вернее, сестры, которую они могли бы желать? Не оскорбляйтесь и не бойтесь себе признаться.

Кровосмеситель — это сын, который соединяется со своей матерью, поскольку крадет место своего отца и вносит беспорядок в закон продолжения рода. Не забывайте кару, наложенную на Эдипа, с которым это несчастье случилось против его воли, пусть она всегда служит вам лучшим предостережением! Но братские союзы я отнюдь не осуждаю; вы сами сделали из них преступление. Лучше вспомните, что мои жрецы часто благословляли династии Филадельфов, и попытайтесь понять, почему такие большие роли были отведены в вашей истории Птолемеям, Клеопатре, Беренике…

Однако все это открылось мне лишь в тот день, когда Деметра тем же точно движением, каким обнимала деревья, обвила меня руками и приложила ухо к моей груди.

Для того, кто любит пышную красоту, Деметра, конечно, прекраснейшая из богинь. У нее гордые бедра, сильные ноги. Когда она идет, ямочки в углублении ее гибкого крестца словно смеются. Выпуклый живот мраморно гладок, щедрая грудь упруга, зубы блестят, глаза сияют голубизной. Ее щеки свежи, словно розы, а когда Деметра приподнимает обеими руками свои густые золотистые волосы, кажется, будто она несет над головой тяжелый сноп первой жатвы. По крайней мере, раньше, до своих несчастий, она была такой круглый год.

Но наши радости длились недолго. Деметра не только любовница, прежде всего она мать.

У нас родилась дочь. Деметра, чей ум не любит слишком мудрить, назвала ее Корой, что означает попросту «дева», «девушка». Однако Коре предстояло вскоре сменить имя и назваться Персефоной. Всем вам известно, что Персефона была похищена. Но как, почему? Если кто-то из вас и знал это, бьюсь об заклад, что уже забыл. Так что самое время правдиво поведать эту историю, увы, не самую счастливую из тех, что случились в мое царствование.

Глядя на выносившую ее мать, можно было подумать, что Кора станет самой крепкой и веселой из всех моих дочерей. Она же, напротив, выросла бледной богиней, лишенной пыла, желаний и жизнерадостности. Ребенком она не играла, не кричала, не смеялась и смотрела на все вокруг взглядом печального взрослого, внушавшим тревогу. Потом вытянулась, превратившись в томную отроковицу с полупрозрачными щеками и шелковыми волосами, медленно гуляющую среди цветочных полей. Казалось, что слишком пышная грудь — единственная черта, унаследованная от Деметры, — тяготит ее белые плечи.

Я попросил Афину заняться обучением дочери, но Кора проявила больше склонности к туманным мечтаниям, чем к учебе. Я приставил к ней многих нимф для свиты и развлечений, но она подружилась только с Кианеей, так как они были похожи. Коре нравилось на Сицилии, точнее, там ей не нравилось меньше, чем в других местах.

Как-то ночью мой брат Аид увидел ее спящей под кипарисом. Ах, девушки, порой испытывающие презрение к жизни, знайте, что ночные часы опасны, это время, когда Аид, поднявшись на землю из своих черных владений, выходит подышать свежим воздухом.

Едва увидев лежащую Кору, неподвижную и словно лишенную жизни, Аид понял, что никогда не сможет забыть это видение. Он немедленно побежал ко мне просить мою дочь в жены. Ну разве пристают с такими просьбами среди ночи? Конечно, он меня разбудил, треклятый братец!

Я ответил слишком поспешно и легкомысленно, должен это признать. Но голова моя в тот момент была переполнена заботами, которые донимали меня даже во сне. Многие реки на севере Африканского континента, русла которых я велел гигантам углубить, недавно исчезли, поглощенные песками, да так, что и следов не осталось. Моя кузина Осторожность подозревала гигантов во вредительстве, уверяла, что они нарочно работали абы как, обмениваясь при этом таинственными посланиями. Тревожили меня также требования и поступки Прометея.

Да и сама Кора была для меня головной болью. Это ведь всегда тягостно для семьи, когда дочка не имеет склонности ни к чему, ничего не хочет, ничего не делает. А тут вдруг для нее появилось занятие, супруг и царство в придачу.

Болезненная томность девочек-подростков часто вызвана чрезмерным самолюбием: не имея возможности быть царицами, они не хотят быть никем. Может, Кора, не знающая, чем себя занять на земле, обретет свое счастье, став владычицей Преисподней?

К тому же я не хотел в это трудное время отталкивать от себя брата, который оказал мне решающую помощь в войне и проявлял теперь в своем мрачном нетерпении все признаки неистовой страсти.

— Желаешь Кору? — спросил я его. — Ну так бери!

И я снова заснул. Тяжкая это была ошибка — не предупредить Деметру. На следующий день, на заходе солнца, когда Кора собирала дикие лилии на кручах Энны…

Но знаете ли вы Энну — городок в самом сердце Сицилии? Случалось ли вам когда-нибудь в синеватых сумерках проходить ее крутыми извилистыми улочками среди распряженных, грузно плетущихся быков и длиннорогих коз, которых гонят в хлев? Это час, когда женщины, закутанные в длинные черные покрывала, входят в храмы, чтобы целовать ноги статуй. Слышали ли вы когда-нибудь, как эти женщины монотонно поют перед алтарями свою вечную жалобу: о тяготах жизни и страхе смерти? В общем, Кора рвала лилии.

Аид, который провел день, забившись в какую-то расселину Этны в трех божественных шагах оттуда, набросился на нее и похитил. На нем был шлем-невидимка, скрывавший его от мира.

Мне и в голову не могло прийти, что, поняв мой ответ буквально, он возьмется за дело с такой неуклюжестью. Несколько хвалебных песен и благозвучных клятв сработали бы ничуть не хуже этого насилия.

Кора, схваченная невидимыми руками, испустила крик ужаса, которому горы долго вторили эхом.

Нимфа Кианея, видя, что ее подругу влечет какая-то неведомая сила, бросилась по склонам ей на помощь. Но кто в силах бороться с богом смерти, когда тот сжимает в объятиях избранную им добычу?

Аид в бешенстве ударил нимфу и обратил ее в источник — на том самом месте близ Сиракуз, где разверзлась пропасть, через которую он увлек Кору во чрево земли.

Источник Кианея не похож ни на один другой. Это обширный, совершенно круглый водоем, наполненный черной ледяной водой. Я не советую вам, смертные, купаться там. Взгляд не способен достать до его дна; вы различите лишь ваше собственное отражение, но затемненное, дрожащее и словно наполовину стертое из жизни. Не склоняйтесь надолго над этим зеркалом; это один из выходов Стикса, и вполне понятно, что именно тут Аид спустился под землю.

Слившаяся с этим колодцем, в водах которого наполовину теряется ее тело, прекрасная, навеки безутешная Кианея рыдает, припав к берегу. Ее длинные, густые и мягкие волосы стелются водорослями до самого моря, а текучие руки обнимают тенистые острова, куда сиракузские влюбленные приходят обменяться первыми поцелуями.

Таинственная река, вечно следящая за ястребом, неподвижно застывшим в небе. Высокий папирус, растущий только на ее берегах и нигде более в этом краю, свидетельствует о некой тайной связи с богом Нила, равно как и напоминающее гранат дерево, которое стояло тут в давние времена. Прежде чем исчезнуть, Аид сорвал с него плод.

Деметра находилась в Египте и как раз смешивала с илом тамошнюю почву, чтобы та давала несколько урожаев в год, когда услышала крик своей дочери. Тревога тотчас же заледенила ей сердце.

Она вскочила, бросила свою работу, помчалась на Сицилию и, не найдя там свое дитя, поспешно поднялась на Олимп. Задыхаясь, стискивая мне руки, Деметра спросила, где Кора.

И я, как трус, ответил, что не имею понятия.

Тогда, набросив на плечи покрывало черного облака, она полетела наугад, словно большая обезумевшая птица. И вот, целых девять дней и девять ночей, не умываясь, не украшая себя и не причесываясь, без пищи и отдыха, Деметра обыскивала все стороны света и носилась над волнами, беспрестанно окликая свою дочь, требуя свою драгоценную Кору у каждой горы, у каждой реки, у каждого встреченного божества.

Она держала в руках зажженные факелы и пребывала в таком смятении, что днем забывала гасить их.

Мой брат Посейдон, как я уже говорил, домогался Деметры с тех пор, как узнал, что она меня любит. Слыша, как она стенает вдоль берегов, Посейдон решил, что настал его час.

Он приблизился к нашей сестре, притворяясь, будто хочет ее утешить, и на первом же подвернувшемся пляже попытался воспользоваться ее смятением.

Не такого утешения ждала Деметра. Она с возмущением вырвалась, оттолкнула его и, вся в песке, обливаясь слезами, встала, чтобы продолжить свои неистовые поиски. Но Посейдон пустился вдогонку; оба бегом неслись по свету, одна подгоняемая горем, другой желанием. Они перескакивали через проливы, устья рек и полуострова; мысы и береговые утесы дрожали под их ногами.

В Аркадии пасся табун лошадей. Деметра, из последних сил пытаясь скрыться, превратилась в кобылицу и смешалась с табуном. Но Посейдон, не отстававший от нее, заметил эту белую кобылицу с широким крупом, более высокую, более красивую, чем остальные, у которой из ноздрей вырывался пар, а ноги дрожали, словно после долгого бега. Он разгадал хитрость и сам тотчас же оборотился конем.

В облике богини Деметра устояла перед домогательствами бога; но, став лошадью, была вынуждена уступить натиску жеребца.

От этого соития без любви, случившегося из-за усталости и неистовства животного желания, родились два странных существа; одно несчастно само, второе приносит несчастье другим.

Несчастный плод — это Арейон, говорящий конь, чьи ноги с правой стороны человечьи. Кони чураются его, а люди, которым он оказал некоторые услуги благодаря своей быстроте и ловкости, продолжают относиться к нему как к коню.

Зловредное же существо — та самая дочь, которой я запретил давать имя, чтобы ее нельзя было призвать. Называют ее просто Госпожой, или Хозяйкой, или же Той, Которую Не Называют. Она приближается к вам, не видя вас, поскольку слепа. Там, где она прошла, вянут цветы, плоды сохнут на ветвях, дети умирают в материнской утробе. Так Госпожа мстит за свое несчастливое рождение и за то, что ее оставила мать.

Деметра, едва родив посреди табуна, приобрела свой изначальный облик, подобрала факелы и опять бросилась на поиски Коры.

На десятый день она повстречала Гекату и расспросила ее.

Я еще не рассказывал вам о Гекате. Дочь Персия и Астерии, детей титанов, она выполняла важные функции задолго до моего воцарения, которое сама когда-то предрекла. Геката не только не противилась моему восшествию на престол, но и всячески ему способствовала, став одной из тех безвестных союзниц, что подготовили мир к моей победе. Я утвердил за ней полномочия, которыми она располагает с очень древних времен, и даже увеличил их.

У богини Гекаты три тела. Она идет, держа сама себя за руки, и они образуют вокруг нее своего рода гирлянду. Когда она садится на верстовой камень, его окружают шесть ног; она постоянно смотрит в три разные стороны, и никогда нельзя увидеть ее со спины.

Вы ведь сообразительны, а потому наверняка думаете, что благодаря трем телам Геката обладает способностью видеть одновременно прошлое, настоящее и будущее. Правильно догадались, но не спешите раздуваться от гордости. Вспомните лучше, что любое первое объяснение не исчерпывающее и что всякое очевидное значение заключает в себе и другое, потаенное.

Геката — божество, наделенное тройным восприятием одного и того же предмета: его сути, его проявления и его отсутствия.

Она богиня магии.

Встретить ее чаще всего можно на перекрестках, потому что именно на пересечении путей, когда мысль колеблется, какую дорогу избрать, более всего необходим ее совет. Маги, волшебники и колдуны, которые сродни Гекате, сходятся ночью, чтобы поднести ей дары, и окружают ее, чтобы набраться у нее знаний. Она связана как с Преисподней, так и с Несотворенным. Геката не меняет решений Судеб, но может предвидеть их и помочь в их осуществлении. У меня самого сохранились кое-какие воспоминания о красотке Кирке, которая поставила искусство магии на службу любви.

Геката, что бы вы там ни думали, божество благое. Она будет вдохновлять оратора на трибуне и полководца на поле брани, если им хватило ума к ней обратиться, она сделает тучным скот пастуха, наполнит золотом сундук купца или рыбой — сеть самого убогого рыболова.

Можно, правда, удивляться, что она предоставляет покровительство всем без разбору, самым различным существам и поступкам.

Это потому, что магия — искусство совершить правильный поступок в правильное время и в правильном месте.

Повторяю: магия — искусство совершить правильный поступок в правильное время и в правильном месте.

Повторю еще раз: магия — искусство совершить правильный поступок в правильное время и в правильном месте.

Ну что ж! Вы поняли с первого раза. И все же поблагодарите, что я сказал это трижды.

Геката равнодушна к вашим иерархиям; она знает, что у каждого поступка одинаковый вес, одинаковая важность относительно судьбы человека, кем бы он ни был, и что для рыбака направить свое суденышко к благоприятным водам в благоприятный час не менее важно, чем для трибуна вовремя произнести речь, которая изменит историю его народа.

Однако тот, кто должен совершить этот поступок, крайне редко умеет чувствовать нужное время, поскольку это умение требует отрешенного взгляда, который видит одновременно и прошлое, и будущее. Сколько было проиграно сражений из-за слишком поспешной или слишком запоздалой атаки; сколько трудов пошло прахом из-за нетерпения или медлительности! А сколько было побед или удач, которыми так и не воспользовались, потому что не знали, как с ними быть!

Определение места, возможно, еще труднее, поскольку требует знания скрытых взаимосвязей между человеческими темпераментами и составом почвы под ногами, между предстоящим действием и особыми ритмами расширения и сокращения, которые присущи каждой области, от обширнейшей державы до мельчайшего клочка земли.

Как раз во всем этом Геката, великая наблюдательница за космическим циферблатом, может вас просветить и помочь вам.

И хотя порой вы проклинаете ее ворожбу, потому что она связывает ваши силы и вашу волю, она часто спасительна, поскольку насильно, против вашего желания удерживает вас от действия в неудачный момент и вынуждает дожидаться благоприятного часа.

Итак, Деметра обратилась к Гекате. А поскольку Геката, когда ее о чем-либо просят, поднимает два факела теми своими руками, которые повернуты к настоящему, то Деметре сначала почудилось, будто перед ней зеркало.

Геката, которая знала, где находится Кора, не сказала этого Деметре; но посоветовала задать такой вопрос Гелиосу, Солнцу.

Так поступают хорошие маги: вместо того чтобы дать готовый ответ, они предпочитают наставить вас на тот путь, где вы найдете его сами.

Деметра тотчас же поднялась в облака и побежала к жаркому Солнцу. Гелиос, узнав в ней великую богиню, пригласил ее в свою колесницу, из которой все видно, и там, правя своими пламенеющими конями, открыл ей, где находится Кора и кем была похищена. Он сообщил ей также, что Кора, спускаясь в Преисподнюю, потеряла свое имя.

— Но как же Зевс, ее отец, царь богов, не воспрепятствовал похищению и даже не был о нем извещен? — спросила Деметра.

— Твой брат Зевс солгал тебе, — ответило Солнце. — Он знал все, они с Аидом сообщники; Зевс сам отдал ему в жены вашу дочь.

Ах, смертные! Я ведь уже сказал вам: этот эпизод отнюдь не добавляет мне славы. Пусть он хотя бы послужит вам уроком и научит вас, что никто никогда не застрахован от трусости. Лгать — значит бояться; ложь — проявление слабости. Почти всегда последствия лжи тяжелее, чем последствия откровенности.

Слова Солнца довели боль Деметры до предела, окончательно разрушив ее рассудок. Она бросилась с лучезарной колесницы и вернулась на землю, но отказалась занять место среди олимпийских богов. Тщетно я посылал к ней Ириду-вестницу. Несмотря на самые прекрасные радуги, Деметра лишь качала головой и ничего не отвечала. Тогда я сам отправился к ней, чтобы попробовать оправдаться и вернуть ее. Деметра словно не узнавала меня, да и я почти усомнился, что это она, настолько горе и безумие ее изменили.

Неужели высокая, жизнерадостная, деятельная Деметра, моя дорогая сестра, такая круглощекая и улыбчивая, превратилась в эту старуху, едва прикрытую лохмотьями, сидящую перед Элевсином на каменной тумбе, которую называют с тех пор Горестным камнем? Где ее сильные руки, пышная грудь? Потускневшие и слипшиеся волосы Деметры висели клочьями; слезы прочертили борозды на лице; груди, как пустые бурдюки, болтались на выпиравших, будто плетень, худых ребрах. Она уже не помнила себя, не хотела помнить детей, которых родила от Посейдона.

Только стенала: «Кора, Кора!» А поскольку это имя, как я вам уже говорил, означает «дева», то перед ней останавливались девственницы. Остановились и три дочери царя Келея, проходившие той дорогой. Деметра, видя, какие они молодые и красивые, видя букеты полевых лилий в их руках, разразилась рыданиями. Дочери царя сжалились над нищенкой, которая, казалось, не знала, откуда и куда идет, и только невразумительно бормотала в ответ на расспросы:

— Упала с солнечной колесницы… Моя дочь потеряла имя… Ищу пристанища. Хочу быть самой последней служанкой.

Девушки решили ее подобрать. Но когда Деметра вошла в жилище царя Келея, присутствующие с изумлением увидели, что ее голова коснулась потолочных балок, а закрывшаяся за ней дверь засверкала золотым блеском. Тогда все начали думать, что она — сверхъестественное существо.

Деметра отказалась сесть и прикоснуться к пище, которую ей предложили, и тогда одна притулившаяся у очага беззубая старуха по имени Ямба крикнула ей:

— Будь ты хоть нищенка, хоть богиня, а только если похлебка, которую тут едят, твоему рту не по вкусу, можешь попотчевать ею свою задницу!

И она сопроводила свои слова непристойным жестом, который неожиданно рассмешил Деметру. Боги, как и цари, не привыкли, чтобы к ним обращались в таком тоне, поэтому крепкое словцо их порой забавляет.

В общем, Деметра стала прихлебывать кикеон — варево из ячменной крупы, молока, меда, укропа, мяты и тмина, которое с тех пор подают новопосвященным во время мистерий. Я назвал его состав, но не скажу, как готовить. Это вам не простая еда, которую каждый может сварить в своей печи.

Возможно, те, кто рассказывал вам историю Деметры, добавляли, что царь Келей на самом деле был бедным козопасом, а его дворец — жалкой лачугой.

Это потому, что десять коз, один очаг, одна крыша составляли тогда завидную участь царей. Три балки на потолке — да это же настоящий дворец! По таким вот признакам и узнавали тогда государей.

Сегодня каждый из вас обладает кожаной обувью, шерстяной и льняной одеждой, часами, чтобы узнавать время, шкафом, сохраняющим напитки холодными, печью, делающей мясо горячим; из специального источника каждый может черпать воду то кипящей, то ледяной; для передвижения вы садитесь в стремительную колесницу… И каждый из вас во сто крат богаче былых царей. Но и вы, надеюсь, будете выглядеть бедняками в глазах завтрашнего дня.

Тем не менее Деметра упрямо хотела быть служанкой, и когда Метанира, жена Келея, родила сына, Деметра упросила, чтобы ребенка доверили ей.

Но она была странной нянькой. Вместо того чтобы кормить ребенка, она дула на него, а когда все домочадцы засыпали, укладывала его в огонь, посреди языков пламени и краснеющих головней. Как-то ночью царица Метанира застала ее за этим занятием и завопила от ужаса. Тогда Деметра вынула ребенка из огня и сказала:

— Жаль, что ты мне помешала, я ведь пыталась сделать твоего сына бессмертным. Теперь же ему придется познать удел каждого человека. — Затем она с грустью добавила: — Увы, я так и не сотворила ничего, что не было бы обречено на гибель.

Теперь, поскольку вам так нравится ловить меня на слове, вы наверняка спросите: «Почему же, отец Зевс, ты так ужасно покарал нашего кузена Прометея за известный проступок, если, как сам теперь говоришь, в доме элевсинского царя уже был огонь?» На это я вам отвечу, что вы — тщеславные глупцы и все время спешите прервать чужую речь, вместо того чтобы дослушать до конца. Такое с вами частенько бывает: думаете, что блещете умом, а на самом деле выставляете лишь собственное легкомыслие и тупость.

Кто вам сказал, что у людей не было огня до Прометея? Откуда вы это взяли?

С самого начала моего правления в людских жилищах был огонь. Но то был огонь, зажженный молнией, ударившей в дерево, или же потоком раскаленной лавы, вытекшей по моему повелению. Это был мой огонь, данный в пользование, частицу которого люди приносили в свои пещеры, в хижины из ветвей и земли или в первые дворцы, сложенные из камней. Этот огонь надо было оберегать и беспрестанно поддерживать; ведь если я хотел по какой-либо причине, чтобы он угас в таком-то жилище или краю, мне достаточно было поразить хранительниц забывчивостью, или выпустить реку из берегов, или наслать обильный дождь. Для чего, по-вашему, предназначены тяжкие ливни, которыми завершаются мои грозы, если не для того, чтобы гасить разбушевавшиеся пожары, за которыми я не уследил? Я ведь контролировал огонь. Прометей, ваш герой, тоже был к нему допущен, я не мешал ему пользоваться стихией огня. Но он искал способ добывать его самостоятельно.

Прометей собирал кремни и пробовал бить ими по другим камням, гладил кошек по спине, чтобы почувствовать, как в их шерстке потрескивают искры, ходил вокруг вулканов. Он хотел найти саму суть огня. И только когда он этого добился — вероломством, о котором расскажу в свое время, — я был вынужден строго его покарать.

Так что сами видите: прервали вы меня попусту и рассудительности у вас маловато.

Но вернемся к моей бедной сестре.

Потерпев неудачу в попытке обессмертить дитя своих благодетелей, она решила преподнести этому чаду хоть какой-нибудь исключительный дар. И в продуваемой ветрами Элевсинской теснине смастерила собственными руками первую ветряную мельницу. Увидев, как завертелись белые крылья, восхищенный ребенок захлопал в ладоши и с тех пор каждый день приходил любоваться чудесной игрушкой. Позже Деметра показала ему, как использовать силу крыльев для вращения мельничного жернова.

Триптос — так называется древний хлеб, употреблять который советовал один мой подопечный, Гиппократ с острова Кос. Триптерос — это человек, который дробит зерно. Триптолем — имя царственного ребенка, которому Деметра подарила мельницу.

Но молоть на этой мельнице было пока нечего. За тот год, что Деметра провела у царя Келея, заброшенная ею природа перестала что-либо порождать. Не было ни жатвы, ни урожая. В сухой и бесплодной земле семена не взошли. И Та, Которую Не Называют, пользуясь отсутствием своей матери, повсюду рассыпала антисемена, отрицание зародыша и проростка. Поля и сады превратились в пустыню. Я видел, что роду человеческому грозит голодная смерть, даже подаренная Ураном корова не находила себе травы, и ее молоко иссякло.

Тщетно отправлял я к своей сестре новых посланцев, причем отнюдь не ничтожных, чтобы они умолили ее отказаться от своего пагубного упрямства. Просители принимали разные обличья: то ледяного ветра, что дует в щель под дверью, то голодной птицы, что садится на край окна, то ребенка, дрожащего от холода и тянущего руку к прохожему. Они испробовали все возможные языки, чтобы тронуть сердце Деметры. Но она никого не желала слышать.

Тогда я призвал своего брата Аида для тягостного разговора.

Разговор был долгим; я описал ему, как изменилось состояние Деметры и природы со времени похищения Коры.

— В твоем царстве, — сказал я ему в заключение, — скоро случится внезапный и удивительный наплыв новых подданных, но зато потом не явится ни одного, и уже навсегда. Всякая жизнь угаснет из-за отсутствия пищи. Следовательно, смерти некого будет к тебе посылать. Получится так, что вместо спасения и продолжения дела Урана мы его попросту уничтожим. Разве этого мы хотели, подняв оружие против нашего отца? Твоя женитьба — тяжкая ошибка, ответственность за которую мы несем оба. И как бы ни мучительно мне было отрекаться от своего слова, а тебе еще мучительнее приносить такую жертву, я вынужден просить, даже умолять тебя отказаться от Коры и вернуть ее на свет.

Аид выслушал эту речь со спокойствием, которое меня немало удивило. Я был готов предложить ему любое возмещение; собирался требовать, бороться, метать громы и молнии, если он откажется; в качестве последнего средства не исключал даже отречения от трона в его пользу и передачи ему власти над всеми богами — лишь бы спасти жизнь на земле.

Но к этим крайностям прибегать не пришлось. Аид ответил мне, что согласен с доводами и подчиняется моему требованию. Завтра же утром Кора будет возвращена матери.

Такая сговорчивость лишь усугубила мое беспокойство. Я ожидал столкнуться с упрямым супругом, а встретил понимание и учтивость. Как же на смену прежней, столь требовательной страсти могла прийти подобная отрешенность? Неужели Аид, удовлетворив свои желания, пресытился уже через год? Неужели он познал в своем браке некое тайное разочарование? Неужели Кора устроила ему в Преисподней то, что вы называете адской жизнью? Хотя он никоим образом не производил впечатления бога, чей союз несчастен.

Если нам подчиняются слишком охотно, это всегда тревожит, и я ломал голову, пытаясь понять, в чем тут подвох.

Но на следующее утро меня ожидал еще один сюрприз. Покинув бездну, Кора прикрывала глаза руками и, казалось, говорила: «До чего же резок и груб этот дневной свет! Чего от меня хотят? Зачем потревожили, заставив бросить мое царство, где меня ждет обожание моих подданных? Ах, понимаю, здесь без меня тоже не могут обойтись!»

Как же она изменилась! Прямо расцвела в браке. Ее бледность приобрела перламутровую прелесть, плечи словно развернулись, посадка головы стала гордой. Прежняя вялая походка превратилась в надменную поступь, а былая медлительность наполнилась царственным величием. Все говорило о том, что она нашла свое счастье, полностью гармонирующее с ее природой. Кора решительно высказывалась о пустоте жизни и о глупой земной суете, доказывая великое довольство собой. Стало быть, я все-таки не ошибся, соединив ее с повелителем Преисподней. Поступок-то был правильный, но — увы! — в неподходящее время.

Кора тщательно сосчитала количество нимф и смертных просительниц, которых я назначил ей для сопровождения, и, решив, что ее почтили достаточно, не спеша отправилась в Элевсин.

Деметра обезумела от радости, увидев появление своей дочери у царя Келея; но Кора сначала оттолкнула ее. Когда же она узнала свою мать в обличье оборванной старухи, то не смогла сдержать слезы. Все присутствующие пали ниц, трепеща при виде божественных объятий.

— Мой дом слишком мал, чтобы принять столь высоких и благородных гостей! — вздохнул царь Келей. — Мое жилище недостойно их.

— Как же мы приготовим пир, чтобы почтить их? — стенала царица Метанира.

— Да-да! Увы! — вторили хором служанки. — Как же мы приготовим пир, как подадим кикеон, если ничего не осталось ни в кладовых, ни в амбарах, ни на кухне?

И даже старая Ямба разохалась, бормоча по привычке всякие грубости.

Но Кора жестом остановила эти причитания.

— Пусть о трапезе не беспокоятся, — произнесла она, — потому что я не голодна.

Эти слова, похоже, встревожили Деметру.

— Кора, Кора, моя дорогая доченька, ты ела что-нибудь в Преисподней? — спросила она.

— Да, плод, который дал мне мой супруг. И знай, что теперь я зовусь уже не Корой, а Персефоной.

— Увы, горе мне! — вскричала Деметра. — Неужели ты вернулась только для того, чтобы сообщить столь ужасные новости? Твое новое имя Персефона? Тогда все пропало! Твой брак нерасторжим!

Рыдания снова сотрясли ее грудь. Деметра посыпала пеплом волосы и, раздирая свои лохмотья, снова уселась на Горестный камень.

Когда вам рассказывают о приключении Персефоны, всегда упоминают гранат. На самом же деле плод, который Аид сорвал в момент похищения, и впрямь похож на гранат, но красивее, вкуснее и тяжелее. А называется он персейон. Дерево, которое приносит эти плоды, — персея — очень редко встречалось, и только в Малой Азии и Египте. Места, где росла персея, считались божественными садами.

Вы ведь наверняка разламывали гранат, извлекали зернышки и знаете, как тесно мужское ядро соединяется в них с розовой женской мякотью, так что, лакомясь ими, нельзя одно отделить от другого. Вот почему гранат — священный плод бракосочетаний, и союз, который он символизирует и освящает, невозможно расторгнуть.

Вкусив персейон в царстве мертвых, Кора разрушила обе сути плода и тем самым навсегда связала себя с хозяином мрачного обиталища. Это ее новое имя, Персефона, означало «убийство персеи».

Вы понимаете теперь то, что я тогда понял: почему мой брат Аид проявил такое спокойствие? Он знал, что ему нечего опасаться и что даже мои приказы не в силах преодолеть решения Судеб.

Я созвал всех богов на Олимп. Это было одно из наших первых пленарных заседаний. Я попросил также присутствовать нашу родительницу Рею, чтобы придать больше торжественности собранию. Все испытали стыд, когда появилась Деметра в рубище. Сидя рядом со своей матерью, она казалась ее бабкой.

— Дорогая моя дочь, — сказала ей Рея, — разве лишиться детей не наша общая с тобой участь? Ведь я сама…

Я попросил внимания богов, изложил дело, затем обратился к Фемиде.

— Что гласит закон? — спросил я ее.

— Закон гласит, что супруга должна оставаться с супругом, — ответила Фемида.

— Это все, что гласит закон? — допытывался я.

— Закон гласит, что семя должно прорастать, а земля цвести.

Тогда я повернулся к осторожной Метиде.

— А что скажет благоразумие, если закон противоречит закону?

Метида совсем не любит говорить публично. Она посмотрела на Аида, потом на Деметру, потом на Фемиду, потом на меня. Наконец заявила:

— Если закон противоречит закону, благоразумие скажет, что их надо примирить.

Потом я попросил каждую сторону изложить свои доводы. Речь Аида представляла собой долгую аргументацию, речь Деметры — череду рыданий.

Персефона тем временем смотрела на собрание спокойным взглядом, улыбалась Аиду, улыбалась своей матери и казалась весьма довольной тем, что стала предметом столь серьезных прений.

Наконец я изложил суть компромисса, до которого додумался.

Знаю, один из ваших царей приобрел большую славу, предложив поделить пополам ребенка, на которого притязали сразу две матери. Хороший же вид имел бы перед историей ваш Соломон, если бы обе женщины согласились!

В любом случае подобный фокус с бессмертными не прошел бы.

Решение, которое я предложил, было ничуть не хуже: Персефоне отныне следовало делить свое время между супругом и матерью, две трети проводя на земле, а остальное — в Преисподней.

— У тебя жизнь получила преимущество за счет смерти, — сказал мой брат Аид.

— Это потому, что Деметре нужно больше шести месяцев на полевые работы. Есть ранние семена и поздние плоды. А твоя жатва не требует никаких усилий, и Мойра Атропос работает на тебя круглый год. Если ты захочешь закрывать каждый год врата своего царства и проводить здесь, наверху, несколько праздных месяцев подле супруги, уверен, что многие будут этому только рады.

Слепой Аид — домосед; мысль оставить свой чертог мрака привела его в ужас. Видя, что все боги одобряют мое решение, он смирился. Приятно сознавать, что Прометей в этом случае оказал мне полную поддержку.

Итак, каждый год с приближением весны Персефона поднимается на землю. Ее встречают все нимфы растительности и сводные сестры, Горы, представляющие три времени года. При виде дочери Деметра вновь обретает свой изначальный облик. Снова ее певучий голос звенит в долинах, а прекрасная улыбка блестит сквозь весенние дожди. По ее зову на деревьях лопаются нежные почки, из борозд пашни появляются зеленые ростки, и вскоре вся земля покрывается листьями и цветами. Случалось ли вам видеть, как Деметра во время сенокоса откидывает со лба, окропленного каплями пота от счастливых усилий, свои прекрасные волосы, пересыпанные пахучими былинками? Или как таинственная дрожь вдруг пробегает по спелым хлебам и мчится волной до самого горизонта? Это Деметра обходит поля.

Но как только урожай убран в амбары и сняты последние плоды осени, Персефона готовится к уходу. Торопитесь тогда, смертные, с вашей озимой вспашкой, чтобы Деметра, используя свои последние силы, успела укрыть семена, которые проспят в земле четыре месяца.

Едва Персефона спускается под землю, как Деметра ссыхается, горбится и вновь становится старой нищенкой, сидящей на Горестном камне. Стонущий ветер, что слетает с ее уст, гонит облетевшие листья по дорогам, размокшим от ее слез; оголившиеся деревья до бесконечности повторяют мольбу ее бесплотных рук; горы покрываются снегом, подобно ее волосам; почва промерзает и становится бесчувственной, как ее сердце. Все эти месяцы природа должна делить с богиней ее скорбь.

Вот, дорогие дети мои, большего я сделать не смог.

Потому-то вы и привыкли насчитывать четыре времени года, хотя я создал всего три; последнее время года — мертвое, оно посвящено отсутствующей Персефоне.

Покидая жилище царя Келея, чтобы вновь занять свое место на Олимпе, Деметра осыпала многочисленными дарами юного Триптолема. Она дала воспитаннику пшеничное зернышко, которое весь бесплодный год хранила в складках своего рубища; она научила Триптолема искусству запрягать быков и вытесывать сошник для плуга; она избрала его, чтобы он учил народы сеять пшеницу, молоть из нее белую муку и печь хлеба.

Воспитанник Деметры жил очень долго, почти как атланты. А когда пришел час смерти, от которой Деметра не смогла его оградить, она добилась от Персефоны, чтобы ему предоставили в царстве теней почетное место. Триптолем судья в Преисподней. Он делит эту обязанность с моими сыновьями: Эаком, родившимся от нимфы Эгины, а также Радамантом и Миносом, которые произошли от Европы.

Вместе с ними он сортирует пришедших и взвешивает их души. Праведным и посвященным он предоставляет покой и то таинственное блаженство, которое состоит в приобщении к божественной сущности; остальным же приходится во тьме черпать воду решетом.

Аид и Персефона вопреки всему по-прежнему счастливая чета. При восьми месяцах ожидания и всего четырех любви, каждая их встреча после разлуки — словно новый брак. Многие супружеские пары выиграли бы, последовав их примеру.

Хотя Персефона вполне свободна во время своего ежегодного пребывания на земле, она остается верной супругой; я хочу сказать, она вернее большинства жен. Вечно пыжась от своего царского достоинства и вообще обладая не слишком увлекающейся натурой, она обескуражила немало воздыхателей. У нее была всего одна страсть на стороне, много позже, к прекрасному Адонису, чья кровь, когда он поранил себя, окрасила розы и анемоны. Из-за этого красавца Персефона даже повздорила с возжелавшей его Афродитой. И, как это случается со всеми, и с богами, и со смертными (в том и состоит сходство смертных и богов, что их характеры приводят к сходным ситуациям), опять пришлось решать спор разделом. Каждую зиму Адонис сопровождает Персефону в Преисподнюю. Аид приспособился к его присутствию, и в их сумеречном трио отнюдь не Адонис самый неудовлетворенный.

Знайте напоследок, что персея больше не существует.

В память о стольких значительных событиях, произошедших под его кровом, и чтобы впредь Деметра с Персефоной могли встречаться в достойном их жилище, царь Келей велел построить в Элевсине храм, который с веками стал еще краше. Этот храм долго служил местом проведения больших празднеств, учрежденных Триптолемом для услаждения богов.

В конце октября уход Персефоны сопровождался трехдневными церемониями, в которых участвовали только замужние женщины. В феврале девственницы отмечали возвращение Коры, оживляющее угасшие силы земли и плодотворную радость Деметры.

А еще каждые пять лет те из вас, смертные, кто этого достоин, совершали очищение в море и шли длинными процессиями из Афин и всех прочих городов Греции, чтобы быть посвященными в мистерии вечного круговорота жизни и смерти.

Элевсинские мистерии отнюдь не являются, как вы часто думаете, тайным учением, равно как и посвящение в них отнюдь не прием в некое закрытое общество, члены которого действуют сообща и исподтишка.

Мистерии — действа, вводящие души в состояние просветления и знания. Это состояние невозможно передать средствами обычного языка, потому что оно состоит в слушании и восприятии языка богов. Само посвящение заключается в совершении определенных жестов, которые подготавливают к постижению этого действа.

Что бы я открыл, рассказав всю его последовательность? Внимайте же:

«Неофит после обряда очищения сначала пьет кикеон. Потом берет из корзины. Работает и кладет в короб. Забирает из короба, возвращает в корзину. В корзине он коснулся зерен, комка земли и шерсти; в коробе — мужских и женских органов размножения».

Вот и все. Однако ничего больше нельзя сказать, да и незачем. Самый прекрасный объект для созерцания — молча срезанный хлебный колос. Еще надо научиться созерцать.

Знайте же: мистерии подготавливают человека к смерти. Тот, кто прошел церемонию, познает, спускаясь под землю, конец жизни, но познает и ее начало; и самые сладкие упования обеспечены ему на все времена.

Элевсин, Элевсин! Я вижу, как другие колонны, не храмовые, вздымаются в небо. Я вижу, смертные дети мои, как там выстраиваются рядами трубы ваших фабрик и отнюдь не дым жертвоприношений исходит из них. Я вижу, как некоторые из вас терпеливо копают священную землю и переворачивают древние камни, ища там те секреты, которые вы позволили себе потерять.

Спросите Гекату; с ней по-прежнему можно встретиться на перепутьях ваших дорог, бывает она также у руин и могил. Возможно, она осветит своими факелами путь, который вы ищете между прошлым и будущим.

Когда драма с Персефоной, потребовавшая больше года моих забот и хлопот, наконец разрешилась, думаете, я почувствовал облегчение? Совсем наоборот: меня словно тяжким недугом поразило пагубное влечение, темная страсть к другой дочери Деметры, слепой и бесплодной, к Той, Которую Не Называют.

Судьбы весьма показательно восстановили равновесие в потомстве плодоносной Деметры: сначала Аид неудержимо возжелал дитя, рожденное от меня, теперь же мою собственную душу пожирал другой ребенок Деметры, которого она родила от вечно неудовлетворенного Посейдона.

Но можно ли называть влечением горькое безразличие ко всему, можно ли называть страстью неспособность испытывать какое-либо желание, называть любовью нелюбовь, полнейшую неспособность любить?

Наваждение — вот слово, лучше всего обозначающее то удрученное состояние, в котором я пребывал, находясь под властью безотрадной любовницы-госпожи.

Быть может, вы думаете, что эта неназываемая богиня — смерть? Ну нет; у смерти есть и имя, и свой бог Танатос, брат Сна; есть у нее и своя Мойра-поставщица, и свое царство, которым заведует Аид. Она делает свое дело тихо, в вашей тени и до последнего часа не мешает вам наслаждаться жизнью. Если вы легкомысленны нравом, то можете забыть эту терпеливую невесту; если принадлежите к племени мудрецов, можете подготовиться к встрече с ней посредством размышлений или посвящения, чтобы безмятежно познать неизбежные объятия; вы можете дразнить ее и чувствовать себя сильным и счастливым, ускользая из ее рук. Самый страх, внушаемый ею, побуждает вас творить и лучше использовать мгновения света.

Безымянная Госпожа — совсем другое дело. Ее суть — отрицание; она смерть в жизни и жизнь в смерти.

Вы уже заметили, что большинство божеств имеют две задачи; одна исполняется в космическом или природном порядке, а другая, что является лишь частицей, отражающей божественный космос, — подле вас. И вы наверняка поняли, что обе эти задачи не различны по существу и являются лишь двумя применениями одного и того же принципа.

Однако Госпожа, как я вам уже сказал, иссушает цветок и гноит плод на дереве.

Точно так же она иссушает мысль и гноит радость, желание и волю на древе души.

Это она внезапно заволакивает мглой пути, которые связывают вас с другими людьми и с миром; это она ломает в вас всякую волю предпринимать что-либо, действовать, общаться, отнимает у вас желания, не уменьшая при этом страха небытия. Она очерчивает вокруг вас некий круг, который вам кажется непреодолимым; словно отрицает вас, уничтожает в вас силы, которые вы привносите в мир, чтобы созидать его и утверждать себя в нем. Она является и стенами, и надзирательницей незримой тюрьмы, где ваша душа способна лишь кружить на месте, созерцая собственное несчастье.

Эта пустыня души, вполне вам знакомая, которой, однако, вы не можете дать точного определения, называя ее то черной тоской, то меланхолией, и есть царство безымянной Госпожи.

Зевс унылый, Зевс подавленный, Зевс отчаявшийся, Зевс, лишенный творческих порывов и радости правления, — это даже в голове не укладывается.

Я больше не сопровождал Деметру в ее путешествиях по зазеленевшей земле. У меня больше не находилось для Гестии слова благодарности, хотя ее хлопоты у очага этого заслуживали. Веселость Нереид, со смехом гонявшихся друг за дружкой в волнах, раздражала меня и казалась глупой. Дочери Горы и Музы больше не были предметом моей гордости. Я не отвечал Памяти, поскольку даже воспоминания причиняли мне боль. Антилюбовница отдалила меня от всех богинь, и многие страдали из-за этого необъяснимого безразличия.

Угрюмая серьезность, с которой я изрекал свои решения, выдавая ее за сосредоточенность, была лишь криво сидевшей маской, за которой зияло мое одиночество.

Но меланхолия всегда коренится в нашем недовольстве самими собой, причину которого нам надо отыскать, и упрек, который мы обращаем к самим себе, открывает ей дверь.

До похищения Персефоны мне приходилось сражаться лишь против сил, которые были вне меня самого. Теперь же впервые пришлось столкнуться с последствиями собственных поступков. Ведь Персефона была моим порождением, и ее брак был заключен по моему решению. Я вполне мог бы обвинить Деметру в чрезмерной материнской любви, а Аида — в неуклюжести или плутовстве; но я не мог отрицать, что главный груз ответственности лежит на мне. Так я заметил, что всякий поступок, который нам казался благоприятным или спасительным, когда мы его совершали, содержит зародыш боли или пагубных последствий.

Цепь радостей и горестей бесконечна, столь же прочна и равномерна, как цепь жизни и смерти. Я даже начал сожалеть, что являюсь царем богов, то есть вечным движителем этой цепи. «Какое безумие, — изводил я себя, — надоумило меня согласиться на царство?»

Никогда я не был несчастнее, чем в то время. А ведь я был победителем, внушал трепет, покорность, зависть, любовь — казалось, Вселенная замыслила даровать мне все условия для счастья.

Однако я часто тосковал о временах страха, риска и надежды, когда готовил свою войну, но еще не выиграл ее.

Иногда ночами, лишенными и любви, и сна, я бесшумно приближался к берегам, не позволяя себе увидеться ни с матерью, ни с Амалфеей; долго смотрел на свой родной остров Крит и его горные хребты, где я бегал, играл, ждал, где я был еще человеком, а не богом. Смотрел я и на свое изображение, высеченное на вершине горы. Я вопрошал этот массивный неизменный профиль, который ждал меня с начала времен и на который я уже начинал походить. Я испытывал искушение лечь под этой скалой и заснуть навсегда, оставив управление миром любому, кто пожелает. Любой не хуже меня может тянуть эту унылую цепь, а если будет тянуть хуже — что ж, какая разница!

Однажды ночью я увидел, как море неожиданно вздулось предо мной. Волны расступились — и появился мой Дядюшка Океан, качая кудрявой белопенной головой. Он вышел на песчаный берег и сел рядом.

— Зевс, племянник, — сказал он, — я уже не первый день вижу тебя несчастным. Что у тебя за горе?

— Неужели мои терзания так заметны? — спросил я.

— О них можно догадаться, если прожил дольше, чем ты.

— Думаю, что зря породил Персефону, — произнес я.

— Ошибка, если это было ошибкой, теперь исправлена, — ответил Океан. — Так что тебе больше незачем изводить себя. Персефона — лишь видимая причина, за которую цепляется твой рассудок, чтобы скрыть причину более глубокую.

— Тогда, быть может, я страдаю оттого, что любил многих богинь, но не смог остаться ни с одной?

Я произнес это несколько сокрушенным тоном, потому что среди оставленных мною были и две дочери самого Океана. Но у Океана широкая натура, он охватывает вещи во всей их протяженности и полноте; и, разумеется, при таком взгляде на Вселенную моя судьба казалась ему более важной, чем судьба собственных дочерей. Он возразил:

— Ты можешь иметь еще больше любовниц, и они у тебя будут. А можешь, если заблагорассудится, вернуться к тем, кого оставил. Твое одиночество зависит не от твоих подруг.

— Значит, дело в Той, Которую Не Называют?

— Вовсе нет. Черная Госпожа — следствие, но не причина. Ты мог помешать ее рождению. И вполне мог помешать ей даже близко к тебе подойти — она же слепая. Ты сам отдался ей. Она — что-то вроде наказания, которое ты сам на себя наложил.

— Но в чем же тогда, глубокомысленный дядюшка, истинная причина? Скажи, если это может помочь мне!

Океан наморщил чело и подул на поверхность вод. Потом заключил:

— Ты страдаешь оттого, что у тебя больше нет отца, и наказываешь себя за то, что заключил его в Тартаре.

Вот еще! Как я могу сожалеть об отце, который хотел меня сожрать и с которым я познакомился лишь для того, чтобы сразиться? Какую боль могло мне причинить его исчезновение?

— Потише, потише, — продолжал Океан. — Миру незачем знать обо всем этом. Конечно, твой отец ненавидел тебя, и ты тоже его ненавидел. Но любовь или ненависть сути дела не меняют. Над тобой больше никого нет. Любящий отец — защита. Ненавидящий отец — препятствие; но препятствие — это ведь еще и опора. Пока правил твой отец, ты считал, что он в ответе за все; теперь ты сам должен отвечать перед другими и за других, но главное — перед самим собой и за себя самого; и ты не можешь переложить свои обязанности ни на кого другого. Ты, еще молодой, стал старым Зевсом, потому что в тот день, когда перестаешь быть сыном, стареешь. Ты окружен чужими ожиданиями, ты их либо исполняешь, либо кто-то в тебе разочаровывается; к тебе взывают, но к кому можешь воззвать ты? Я любил Урана, а мои братья его ненавидели, но я помню, чем обернулось его исчезновение для всех нас. Мы все были одинаково подавлены; и если Крон уничтожил потом самую прекрасную часть наследства, которого так страстно домогался, то лишь для того, чтобы наказать самого себя. Ты не разрушил наследство, но оно тебя тяготит.

— Дядюшка, дядюшка, — воскликнул я, — ты мудрее и осведомленнее меня. Так почему же ты не взял на себя управление миром, вместо того чтобы меня к нему толкать?

— Как раз потому, что я мудр. Потому что у тебя были и желание, и способности к этому. Потому что я тоже познал уныние, даже большее, чем твое, — оказаться одновременно самым первым и самым старым. Я хотел, чтобы ты, будучи царем, имел старшего товарища, который поговорит с тобой в такие вот горькие моменты, как сейчас, и поймет.

Светало. Я знал, что мне нужно вернуться на Олимп и появиться на пороге в тот час, когда дневные божества уходят на свои работы.

— Дядюшка, — спросил я напоследок, — есть ли лекарство от недуга, который ты мне открыл?

— Делай сыновей, — ответил Океан. — Обзаведись подругой, одной или несколькими, и делай сыновей. Хватит дочерей; теперь нужны сыновья. Чувствовать, как в тебе поднимаются молодые силы, видеть, как растут юные боги, остерегаться, чтобы они тебя не вытеснили, стараться, чтобы они тобой восхищались, постоянно следить, чтобы любили, — это, кстати, самая изощренная форма борьбы за сохранение власти, — вот единственный для тебя способ разбить чары черного одиночества. И желание удовольствий к тебе вернется.

На этих словах Океан погрузился в воды, а я вернулся на свой престол, облачное подножие которого начало розоветь.

Смертные, вы изображаете меня то задумчивым богом, то веселым, и вы не ошибаетесь. Но никто никогда не говорил вам, что я — счастливый бог.

Меланхолия для души то же самое, что зима для полей. Она иссушает, поглощает, убивает, но лишь для того, чтобы дать подняться новым росткам. Она — вспашка и зарождение.

Когда я достаточно поразмыслил над словами Океана и смог оторвать свой взгляд от созерцания самого себя, то увидел двух высоких богинь, сидящих неподалеку от моего престола, одна на краю небес, другая на вершине Земли. Первой была моя тетка Афродита, она небрежно поигрывала своим поясом из света, обвивавшим талию. Второй — моя сестра Гера, она ласкала павлина. Обе делали вид, будто поглощены собственными мыслями, но при этом исподтишка наблюдали за мной, а заодно и друг за другом.

Поймав на себе мой взгляд, Афродита улыбнулась и встала, чтобы удалиться. Одежды, сотканные из прозрачного голубого облака, ничуть не скрывали ее совершенных форм. Ее окаймленный солнцем световой пояс подчеркивал изгиб бедра, и было невозможно не испытать желания, видя, как бахрома этого пояса колышется на животе богини. Афродита и в самом деле была последним ночным светилом на утреннем небе. Казалось, она говорила своей улыбкой: «Самые прекрасные твои грезы, ласкающие ум в ночные часы, могут осуществиться в моих объятиях на заре. Достаточно осмелиться».

Я уже готов был последовать за ней, когда поверх раскрытого павлиньего хвоста заметил прекрасное чело и темный, внимательный, волнующий взор моей сестры Геры. Я отложил свой визит к Афродите, но весь этот день вкладывал гораздо больше пыла в труды; я и от мира требовал оживления и деятельности, так что божества шептались: «Похоже, к Зевсу вернулась радость жизни».

Покой и вечерняя прохлада уже начинали спускаться на землю, но свет еще был ясным, когда Афродита вновь появилась на другом конце неба. Теперь на ней были розовые одежды, еще более прозрачные, чем утренние, а пояс был расшит искрящимися блестками. Я не утверждаю, что Афродита неизменно одевается со вкусом, а хочу всего лишь сказать, что разнообразие, дерзость, роскошь ее туалетов никогда не дают ей остаться незамеченной. Но самая большая роскошь, да и самая большая дерзость тоже, — это когда она предстает без всего, что она почти и сделала на своем вечернем ложе. Обратив нагие груди к небу, она улыбалась мне. Еще ни одна звезда не окружала ее. Мы опять общались друг с другом взглядами.

«Не я ли, — говорила она мне глазами, — та надежда, за которой ты гонялся каждый день? Не я ли награда, обещанная твоим исполненным трудам?»

«Тогда приди ко мне, — отвечал я движением век, — и озари мою ночь».

«Нет, только не при этой надоедливой Гере, которая упрямо не отходит от твоего престола и подглядывает за нами из-за своего павлиньего веера. Лучше сам приходи на мое ложе. Мы укроемся завесой тени, и я дарую тебе упоение и отдых…»

Отдых? Ну да, как же! Прекрасное обещание! За всю мою любовную жизнь я не знал более изнурительной ночи. И поверьте, отнюдь не сладострастием утомила меня Афродита. Она говорила о себе без остановки до самой зари. Солнце уже взошло, а она все говорила.

А чего вы хотите? Она проспала весь день, чтобы быть красивой, свежей, во всеоружии своих прелестей, чтобы обольстить меня, развлечь, завоевать — по ее утверждению. И собиралась проспать весь следующий день. Можно было подумать, что отдых у нее — предмет забот и усилий и что она себя к нему принуждает, как другие к работе. То же самое и с ее прикрасами. Сколько нужно забот и тяжкого труда, чтобы довести свою наружность до совершенства! И ради кого эта великая усталость? Да ради меня, конечно, — чтобы достойно ублажить мой взор.

В тот вечер она была шатенкой. Но на следующий день могла бы стать рыжеволосой или белокурой. Она умеет менять цвет волос. Окунет волосы в море, натрет соком известных ей растений, разложит их на облаке и будет часами неподвижно терпеть жар солнца. «Разве ты сам не желал вновь видеть меня белокурой?» Я ничего такого не говорил, но дело уже было решено. На следующий день она совершит этот великий подвиг — станет Афродитой белокурой. Ах! Найдет ли когда-нибудь царь богов более покорную рабыню?

В какой-то миг она, казалось, заинтересовалась моими делами.

— Что ты свершил сегодня такого, — спросила она, — чтобы я могла гордиться тобой?

Это прозвучало так, будто я уже принадлежал ей. Впрочем, моих ответов она не слушала. Она и без того прекрасно знала, в чем я нуждаюсь, чтобы быть счастливым. Ведь любовь не ошибается, а она и есть сама любовь! Мне нужно иметь подле себя богиню, чье великолепие укрепит мою власть над подданными. Молния, которой я владею, внушает им страх, а улыбка Афродиты обеспечит мне их обожание. Разве мы не созданы друг для друга — я, сильнейший из богов, и она, прекраснейшая из богинь? Она решила принадлежать только мне.

Мне показалось, что пора удовлетворить столь прелестное желание. Прижавшись к ее боку, я весьма красноречиво доказывал, что ей уже незачем стараться, доводя меня до нужной точки. Глядя на ее опущенные ресницы и восторженную улыбку, освещенную луной, я заключил, что Афродита готова отдаться, и уже начал распускать ее пояс, как вдруг она заговорила о своем отце.

Я уже упоминал, из какой пены родилась Афродита и при каких обстоятельствах. Это отчасти объясняет крайнюю важность, с которой она относилась к собственной персоне; сознавая, что произошла из чресел самого Неба, она всегда смотрела на мир так, словно он создан лишь для того, чтобы вертеться вокруг нее. Но вполне ли подходил момент, чтобы вспоминать об этих вещах? Ладно бы еще ради того, чтобы мы растрогались, воскресив в памяти наше трагическое рождение, наши сиротские судьбы, и почувствовали друг к другу еще большую близость, — так ведь нет. Речь шла о наследстве.

Тефида располагает бесконечными сокровищами своего супруга Океана, и ее глубоководный дворец ломится от исконных богатств; Амфитрита делит с Посейдоном морское царство; у Памяти есть воспоминания и долина с двумя источниками; у Деметры — природа, цветы и обильные урожаи. Всем богиням что-то досталось, и только она, Афродита, по ее словам, ничего не получила в долю.

— Разве обладать высшей красотой и непреходящей возможностью внушать желание значит быть обездоленной? — воскликнул я. — Да все бессмертные и смертные завидуют такой участи и ревнуют!

— Зависть — угроза, а не богатство, — возразила Афродита. — Красоте постоянно требуется дань, которая доказывает ее превосходство.

Она знала, что разрушенное ныне жилище ее отца Урана было построено из разноцветных прозрачных каменьев, дивно сверкавших на свету. Она слышала также, что такие каменья, произведения одноглазых и сторуких, еще таятся в недрах гор. Правда ли, что от изумрудов, сапфиров, рубинов исходят первоначальные силы и каждый драгоценный камень содержит благотворную энергию? Ах! Как же Урану удалось закрепить в этих каменьях все оттенки цветов, составляющих свет, от аметиста до хризолита, от лазурита до топаза, а в алмазе кристаллизовать сам свет? Разве каждое небесное тело не представлено на земле одним из этих камней?

— Они ведь малая толика творений Отца, — сказала Афродита голосом столь волнующим, что вызвала бы у вас слезу.

В общем, она просила себе не что иное, как эти разноцветные камешки, на память. Они, дескать, послужат ей защитой от угроз зависти. Это ведь такая скромная просьба, и неужели я буду настолько черств, что не соглашусь с ней? Афродита намеревалась расшить каменьями тот самый пояс, застежку которого, раздражавшую мои пальцы, я уже начинал находить слишком замысловатой.

Простите мне, смертные, данное мною обещание. Оно вам дорого обошлось.

Но я был пылок (тогда), я был наивен (как вы до сих пор) и думал, что Афродита, ублаженная таким образом, не будет желать уже ничего, кроме любви. Она сама на мгновение внушила мне эту иллюзию, поскольку распустила свой пояс с великолепной непринужденностью и явным удовольствием.

— Вот такой, — сказала она, роняя свой наряд, — я вышла из моря. Я Анадиомена.

Она не позволила мне даже выразить восхищение. Ведь это же так естественно, чтобы ею восхищались! Ее уже посетила другая мысль, и возникла другая просьба, как раз насчет моря, которое было ее колыбелью. Афродита захотела, чтобы я подарил ей что-нибудь, напоминающее о море. О! Самую мелочь, почти ничто — жемчужницу.

Я уже дал алмаз, так что вполне мог пожертвовать безобидным моллюском.

Ах! Бедные мои дети, сколькие из вас надорвали себе сердце, вылавливая для нее этих пресловутых жемчужниц или добывая их содержимое!

— Жемчуг ведь так похож на мои зубы, — проворковала Афродита, нежно склонившись к моему плечу, — а перламутр — на мои ногти. Так остальные богини никогда не смогут со мной сравниться.

И тут эта неиссякаемая болтунья взялась за остальных богинь, дескать, они все, а в первую очередь мои возлюбленные, поражены каким-нибудь несовершенством, которое их безобразит. Деметра ведь и в самом деле не слишком ухожена. Особенно руки, я замечал ее руки? А правда ли, что у Эвриномы жалкие рыбьи плавники вместо бедер? И как только Фемида, умница, конечно, но такая неповоротливая, такая холодная, сумела внушить мне какое-то желание?

— Не знаю точно, как она мне его внушила, но отлично знаю, что удовлетворить смогла.

Ах, и дернуло же меня за язык сказать это! Афродита тут же засыпала меня вопросами о том, как каждая из завоеванных мною богинь изощрялась в любви, но ответы давала сама. Впрочем, можно ли вообще говорить о каких-то завоеваниях? Это ведь я сам, такой дурачок при всем своем могуществе, каждый раз позволял завоевать себя. Ни одна из них не была по-настоящему меня достойна. И Афродита утверждала с ожесточенной уверенностью, что на самом деле я никогда не достигал наивысших восторгов в их объятиях. Ревнует, она? К кому? Как можно ревновать к тем, кто так явно ниже?

Да, сыны мои, знаю! Мне бы надо было схватить какое-нибудь подходящее облако и заткнуть ей рот или же удалиться, оставив ее нести этот бред в одиночестве.

Но на исходе второй трети ночи воля слабеет, а желание еще сильно. Все еще надеешься наверстать за оставшееся время потерянные часы. А глаза Афродиты постоянно обещают. К тому же она так красива: одна нога вытянута, другая подогнута, и совершенное колено вырисовывает угол на звездном небе. Она обнажена, она согласна, все понятно. Ее речи раздражают, зато голос так пленителен. Надо только дождаться полного согласия. Доверчивая богиня ищет вашу руку, сплетает свои хрупкие пальцы с вашими. Как тут осмелишься показать себя грубым и разрушить это столь близкое согласие?

Вы не удивитесь, узнав, что злосчастный Приап — сын Афродиты. Но не я его родитель.

Коснувшись меня устами в невесомом поцелуе, скорее надежде на поцелуй, она тотчас же вскричала:

— Отныне я хочу быть единственной. Поклянись мне, что я буду единственной!

Обременительная просьба! Но Афродита опять сама на нее ответила. Она не нуждалась в клятвах. Она знала, что отныне я уже не смогу принадлежать никому, кроме нее; мои смехотворные воспоминания сотрутся, и никакая новая богиня не сможет внушить мне искушение.

— Я буду единственной, потому что стану всеми ими! Я буду Афродитой Пандемос, богиней вульгарной и заурядной любви. Мы будем спариваться среди полей, как какой-нибудь неотесанный козопас и пастушка, или как вернувшийся в гавань моряк совокупляется с первой же встречной служанкой.

— Ладно, будь по-твоему, — сказал я. — С этого и начнем.

Она удержала меня пальчиками.

— Я буду сопровождать тебя во всех битвах; я буду Афродитой Никефорой, носительницей твоих побед.

— Каким же оружием ты поможешь мне?

— Своей любовью. Я буду поддерживать в тебе вечное желание меня завоевать… А еще я стану ради тебя матерью; я позволю своему прекрасному чреву отяжелеть, претерплю муки деторождения. Меня назовут Венерой Генитрикс, и девственницы, вдовы, бесплодные жены будут молить меня, чтобы я наделила их этим тяжеловесным счастьем.

Тут я с некоторым беспокойством призадумался об отпрысках, которых мог бы породить с этой вдохновенной прорицательницей.

— Я никогда не позволю тебе пресытиться мною, — продолжала она. — Еще я буду похотливой и бесстыжей Афродитой Гетерой, Афродитой Аносией. Я буду отдаваться тебе в животном обличье, сделаюсь телкой, ослицей или козой. Или же, сохраняя женский облик, тебя самого заставлю принять для скотской случки вид козла, быка, онагра.

Однако! Каким странным образом проявились последние опыты Урана-прививальщика!

— А потом, вернув себе величайшее великолепие, мы соединимся на виду у прочих богов, принуждая их к соитию вокруг нас, чтобы они стали нашим собственным отражением, многократно умноженным сотнями зеркал — до бесконечности. Изощренность наших любовных игр восхитит нас самих.

Ночь близилась к концу, на востоке появилась заря; Афродита упорно продолжала выдумывать.

— Я стану Афродитой Порнэ, которая отдаст тебе свое тело как товар; ты будешь обращаться со мной без всякого почтения и сможешь потребовать самых унизительных для меня ласк.

«Другие смогли бы предоставить их мне и за более умеренную цену».

— Но при этом я всегда останусь Афродитой Уранической, богиней возвышенной, чистой, идеальной, небесной любви…

Тут я рассудил, что для одной ночи вкусил такой любви вполне достаточно. Я встал, столь же вымотанный, сколь и неудовлетворенный, чувствуя, что всякое желание убито. Но покинуть ее оказалось не так-то просто. Мне еще предстояло познать Афродиту встревоженную, неоцененную и стенающую, Афродиту — пожирательницу раннего утра.

— Останься, — стонала она, обнимая мои колени. — Мир вполне может подождать. Я дам тебе больше, чем целая Вселенная. Ах! И это теперь, когда я собиралась стать счастливой!

Наконец, поскольку я упорно рвался уйти, она вскричала, став Афродитой оскорбленной:

— Выходит, за целую ночь царь богов меня даже не изнасиловал!

Спускаясь по облачной лестнице, я бросил ей через плечо:

— Сразу двое не могут быть первыми.

Так мы и расстались, каждый недовольный другим и самим собой.

С тех пор Афродита часто утверждала, что все зависело только от нее, и если бы она захотела… Я тоже могу притязать на это. В собрании богов мы взаимно учтивы, но сдержанны и полны недоверия.

Часто удивляются, что Афродита не была в числе моих увлечений. Некоторые даже не понимают, почему я не выбрал ее супругой и не пригласил разделить со мной престол. Говорят, что, на их взгляд, мы просто созданы друг для друга.

Ну что ж, спросите у честного и трудолюбивого Гефеста, старшего из моих сыновей, который позволил ей обольстить себя, бедняга, и женился на ней, спросите, спросите у бессчетных любовников, которые у нее были: для кого создана Афродита?

Ах нет! Поверьте мне, смертные, лучше уж уродина (такие у меня тоже были, за долгую любовную карьеру случаются и издержки), лучше уж дура, неумеха, плакса, сварливица, прилипала, кто угодно, но только не эта влюбленная в саму себя красота!

Восхищайтесь, когда она принимает человеческий облик, ее волосами, грудью или лодыжками, яркостью лица, прелестью движений, мелодичностью голоса; любуйтесь ею на сцене, где она творит чудеса, каждый день представая иной и всегда оставаясь собою.

Но если вы похожи на меня, оставьте между нею и вами невидимую дистанцию. Ведь когда сценой ей служит сама жизнь, она становится Еленой, Федрой или Пасифаей.

Она считает, что достойна быть любимой только царями, но хочет, чтобы они признавали себя ее рабами; однако если они покажут себя рабами, то как же смогут заслужить ее любовь? Верно, Менелай? Верно, Тесей? Верно, Марк Антоний? Верно, Юстиниан?

Разочарованная, она предлагает себя военачальнику, поэту, оратору, писцу, гладиатору, возничему, погонщику быков, стараясь убедить каждого, что он будет царем в ее объятиях. Она отдается даже самому быку; верно, Минос? Ни один самец не должен от нее ускользнуть.

Бедняжка Афродита, обреченная вечно сжимать в объятиях лишь собственное одиночество, в крайностях своего желания требует от любовников, которых обнимает, чтобы те признавали: они — ничто!

Есть два коротких мига, на закате и восходе дня, когда Афродита-Венера может вообразить себя единственной на небе и попытается убедить нас в этом. Но от ее одинокого блеска, поклонения которому она требует, нам никакого проку, потому что в мире либо уже, либо еще светло.

Когда в то утро я вернулся на Олимп, у меня был помятый вид и усталые глаза. Видевшая мое возвращение сестра Гера так никогда и не захотела поверить правде.

Если я вам еще ничего не рассказывал о своей сестре Гере, которую вы называете также Юноной, то лишь потому, что пока о ней мало что можно было рассказать.

Вы уже знаете, что, будучи извергнутой Кроном, она сначала нашла приют у нашей бабки Геи, а потом попала к Океану и Фетиде, которые ее и воспитали.

С тех пор она ничего не совершила, по крайней мере, ничего замечательного. В собрании богов всегда помалкивала, удовлетворяясь тем, что внимательно слушала каждого. При дележе мира Гера ничего себе не потребовала, не проявила вкуса ни к какому особому делу; никому не предлагала также свою помощь в трудах, предоставив Гестии заботиться об очаге, а Деметре — упорно работать в саду. Однако впечатления ленивицы не производила и всегда вставала рано.

У Геры тяжелые, густые, пышные, спадающие волнами черные волосы, которые она тщательно расчесывает и собирает в узел; когда она их распускает и, откинув голову назад, позволяет рассыпаться до самой поясницы, получается очень красиво. Несколько раз по вечерам я видел это и был взволнован. Может, Гера делала это нарочно, лишь в те моменты, когда я мог ее застать?

Под совершенно ровными дугами бровей у Геры большие, миндалевидные, ясные глаза, цвет которых колеблется между зеленым и серым; нельзя не залюбоваться ими, когда они на вас смотрят.

Ее туника, всегда в аккуратных складках, целиком открывает великолепные руки и гармонично драпирует довольно широкие и тяжелые бедра.

Итак, в то утро, возвращаясь несолоно хлебавши от Афродиты, я обнаружил Геру на пороге Олимпа. Не меня ли она ждала? Во всяком случае, виду не подала и казалась поглощенной созерцанием мира.

Я нуждался в обществе, чтобы отвлечься.

— Идем со мной, — сказал я, — прогуляемся внизу, среди людей.

Гера не отставала от меня; это важно. Она не из тех богинь, что семенят сзади, ротозейничают, останавливаются, запыхавшись, вынуждают вас замедлять шаг или же виснут, словно упрек, на вашей руке. Мы с Герой шли вровень друг с другом, так что могли смотреть на окружающую природу и разговаривать.

Греция тогда была не совсем такой, как сегодня; некоторым потрясениям, учиненным, в частности, зловредными гигантами, предстояло изменить ее рельеф. И человек еще не был таким, каким стал после стольких драм, усилий и многочисленных даров, которыми с тех пор я и мои дети осыпали его.

Греция была в самом начале своего пути. Но уже тогда в ней было это смешение мягкости и патетики, это соседство трагических гор и спокойных равнин, наслоение бесплодных отрогов и зеленеющих долин, вечно обновляющийся узор побережья, повсеместное взаимопроникновение земли и воды, агрессивного камня и зыбкого моря, бесконечная изменчивость света и эти горизонты, которые не просто граница меж видимым и невидимым, но состоят из целой череды все более и более туманных горизонтов, подобных задним планам сознания, — в общем, все то, что делает эту страну как раз такой, чтобы человек мог познавать себя, творить себя и воодушевляться.

Греция невелика; но ваша рука тоже невелика, однако ею отмечено все: долины вашего будущего, горы ваших способностей, слияния ваших влюбленностей и перекрестья ваших опасностей; именно ваша ладонь сосредотачивает и реализует все ваши силы, и ваши крохотные пальцы ощупывают, сжимают, копают, чертят, лепят и строят все ваши творения.

Если смотреть на Грецию с высоты, откуда на нее взирают боги, то она похожа на руку. Греция — рука человечества, его деятельная кисть, где все образовалось или преобразовалось в промежутке между смутными воспоминаниями об утраченном золотом веке и надеждой на новый золотой век, над которым еще предстоит потрудиться.

Греция — страна, созданная по мере человека, точнее, она сама — мера человека. Природная угроза здесь не превосходит того, что человек может преодолеть, трагедия стихий не превосходит того, что человек может вынести, пребывая в сознании. Горы высоки, круты, тяжелы для восхождения, но преодолимы. Пустынные плато никогда не бывают настолько обширны, чтобы усталый путник не дошел до источника или тени. Привычное море, которое без яростных бурунов окаймляет сосновую рощу или просто продолжает поле, так и манит доплыть до ближайшей бухточки, мыса или виднеющегося острова с его золотистой дымкой, обещая приключение.

В других краях, более влажных или слишком угнетенных солнцем, человек словно растворяется в своем настоящем, сливается с густой массой растительности или распыляется подобно песку. На более обширных пространствах или же в суровых широтах люди могут существовать, что-то предпринимать или завоевывать, лишь собираясь сотнями или миллионами, чтобы преодолеть расстояния, крайности климата, гигантизм природы. Человек уже не человек; он сливается с человеческой массой, множеством бесчисленных шагов и переплетением поступков. В Греции же человеческий жест остается отдельным и никогда не утрачивает свою собственную значимость. Каждый виноградарь, что давит ногами черные гроздья в просмоленном чане, — это Виноградарь; каждая пряха, что крутит свое веретено на краю дороги, — это Пряха; рыдающий ребенок — Сирота; проходящий мимо с копьем на плече солдат — Воин.

Именно этот характер единичности, которым в Греции облекается человеческий поступок, предназначил ее к тому, чтобы стать землей мифов, то есть чтобы дать на все времена образцы отношений человека с себе подобными и с целой Вселенной. В том и состоит судьба Греции.

Однако никогда это не представало предо мной столь ясно, как в тот предвесенний день, когда я прогуливался с моей сестрой Герой. Конечно, надо быть вдвоем, чтобы лучше видеть и оценивать, при условии, что спутница тоже умеет смотреть и понимать и ее мысль согласуется с вашей мыслью, как ее шаг — с вашим шагом. Тогда мимолетное впечатление, будучи выраженным, приобретает плотность и длительность; тогда от наблюдения к замечанию, от замечания к ответу ткется шелковое полотно, запечатлевающее краски мира, основу которого держит один, а уток — другой.

Я был удивлен познаниями Геры и тем, как хорошо она их использует. Моя сестра была осведомлена обо всем. Я спросил, откуда она столько знает, и обнаружил, что с самого начала моего правления она методично училась, собирала сведения у Памяти и Фемиды, завоевывала доверие и дружбу моих первых любовниц, даже Метиды-Осторожности. Гера говорила об этих богинях с уважением и довольно верно их оценивала. Но к чему такие старания в знаниях, если она, по крайней мере на первый взгляд, ничего не делает?

— Чтобы подготовить себя, — сказала она с некоторой отстраненностью.

Я недоумевал: «К чему подготовить?». Эх, временами я слишком прост.

Гера сошлась также с моими дочерьми — Музами, Горами и Мойрами — и уверяла, что привязалась к ним. Определенную сдержанность она проявляла лишь в отношении могучей Афины.

Она не упускала ни одного из моих поступков со времени избрания, понимала их причины и восхищалась множеством дел, что я вел одновременно.

— О! В последнее время, — говорил я ей, — мой задор изрядно поостыл.

Но ей так не казалось. Я был даже сильнее, чем она думала, поскольку сумел скрыть упадок сил…

Гера видела, как я орудовал молниями во время битвы с титанами, восхищалась мной и, думаю, была искренна. Иначе разве потратила бы она столько усилий, чтобы мне понравиться?

Я не замедлил счесть ее самой умной и превосходной из всех богинь нового поколения. И выносливой к тому же! Ее красивая, величавая поступь ничуть не замедлялась.

Ах, какой удачный день! Я чувствовал, что вновь примирился с самим собой и Вселенной. Мне было отрадно все — от насекомого до солнца, — и все легко занимало место в гармоничной симфонии.

И какое удовольствие задумывать обширные планы, когда их так внимательно слушают, когда уместные и столь же заинтересованные вопросы воодушевляют их осуществить!

— Станет ли Олимп твоим окончательным жилищем? — поинтересовалась Гера.

— До настоящего момента я колебался, — ответил я. — Но сегодня, увидев Грецию такой, какой она предстает перед моим взором, думаю, что моей резиденцией должен остаться ее высочайший горный массив.

Гера одобрила мой выбор. Все это время Олимп мне благоприятствовал. Ей и самой он нравился. Его широкий амфитеатр, образованный вершинами, превосходно подходил для божественных собраний.

— А если, как ты говоришь, — сказала она, — твои величайшие замыслы касаются человека, то нет места лучше, чтобы наблюдать за шедевром Урана и продолжать его усовершенствование.

Правда, Олимп виделся Гере более пышно устроенным, и она предполагала, что меня там должен окружать более многочисленный, исполнительный и гораздо лучше упорядоченный двор. Похоже, она одарена и организаторскими способностями.

Вот так, сыны мои, некоторые женщины, усложняя вашу жизнь, делаются необходимы. Они ставят ваш дом на такую широкую ногу, что без них вы уже не можете обойтись.

— Мы могли бы иногда устраивать богам празднества, которые свидетельствовали бы о твоем всемогуществе и служили бы образцом для людей.

Упоенный ходьбой, я не обратил внимания на это первое «мы» — так естественно оно прозвучало. Мы с Герой, приближаясь к берегу моря, приметили пляж, где какой-то рыбак жарил на костре свой недавний улов.

Костер, разведенный на берегу, — это четыре элемента, которые вместе занимаются любовью. Признаюсь вам, никакое другое зрелище не может быть приятнее взору богов.

Я уже говорил, что все создается из агрессивного притяжения двух конкретных сил, которые сочетаются и взаимно уничтожаются в третьей и новой реальности. Так вы решили, что Число является триадой.

Но теперь я должен вам открыть, что для сохранения и продолжения жизни нужны четыре силы, чьи взаимодополняющие противоречия без конца разрушаются и заново сочетаются.

Третий элемент триады был бы лишь отсутствием притяжения, абстракцией, застывшей в конечном одиночестве, если бы в свою очередь сам не являлся агрессором и не испытывал агрессию, не был бы пожирающим и пожираемым магнитом — силой, противоречащей себе самой.

Итак, если три — число любого творения, то четыре — число незримых основ всякой жизни.

Не забывайте этого, когда, вперяя глаза в свои увеличительные стекла, вы силитесь исследовать бесконечно малое или бесконечно большое по отношению к вам и даже проникнуть в тайну собственных генов.

Но не забывайте также, что каждый как из трех, так и из четырех элементов тройствен, то есть представлен в своей сути, своем проявлении и отсутствии. Таким образом, три — это девять, а четыре — двенадцать…

Я знаю среди вас таких, кто не схватится за голову, но немедленно почувствует оправдание своей потребности еще в одной женщине помимо жены. Им не возбраняется также понять и потребность собственных жен, заставляющую их порой загораться другой страстью в объятиях любовника…

Вот что (и еще многое другое) видят боги в пламени горящего на берегу моря простого костерка из веток виноградной лозы.

В тот день взаимопонимание между мной и Герой было столь полным, что нам было достаточно обменяться взглядами. Мы уменьшились до человеческих размеров и пошли, держась за руки, к рыбаку и его костру.

Рыбак пригласил нас сесть и угостил своей рыбой. Он сделал это с тем благородством и простотой, что встречаются лишь у тех, у кого либо нет ничего, либо есть все: у настоящих бедняков и настоящих царей.

Этот рыбак располагал, подобно монарху, сказочными сокровищами, которые не ограничивались смехотворными пределами его крошечного имущества. Он располагал песком, куда пригласил нас сесть, неисчерпаемым морем, откуда его ловкие руки вытащили рыбу, жаром угольев, принесенных в ладонях из соседского очага, ветерком, оживлявшим пламя. В этом месте и в этот краткий миг он был абсолютным владыкой четырех стихий.

Он не задал нам никаких вопросов и отнесся с бесконечным уважением. Для уроженца Греции в любом путнике может таиться бог. И грек прав; это вы, насмешники, ошибаетесь.

Никогда, ни в одном из своих похождений, которые я совершил, укрывшись плащом человеческого обличья, я не пробовал более вкусного яства, чем эта рыба, только что вытащенная из воды, приготовленная в собственном соку, посоленная морем и благоухающая травами. Мы уплетали за обе щеки, слегка обжигая себе губы и пальцы. Когда мы покончили с угощением, рыбак поблагодарил нас.

— За что ты нас благодаришь? — спросил я. — Ведь это мы обязаны тебе благодарностью.

— За то, что я мог любоваться двумя молодыми созданиями, красивыми, веселыми и любящими друг друга. И еще за то, что теперь я никогда уже не почувствую себя бедняком, ведь я — неимущий и одинокий — смог дать тем, кто так щедро одарен.

Мы с Герой переглянулись, наши руки потянулись друг к другу, пальцы сами собой переплелись — наши почерневшие от обгорелой чешуи пальцы.

Что я вам недавно говорил о числе четыре? Была прекраснорукая Гера; был я, Зевс; была любовь. Требовался еще этот рыбак, четвертый элемент, чтобы любовь стала для нас реальностью и чтобы пришли в движение силы жизни.

Вы, счастливые пары, путешествующие по Греции, никогда не забывайте, что мы, боги, не всегда выдумываем себе обличье. Часто, чтобы в нужный момент был совершен нужный поступок, мы проникаем в вас без вашего ведома. И тогда на каком-нибудь пляже, подобном сотням других, или же в разбросанной белой деревушке, или за столом, накрытом у обочины пыльной дороги самым непритязательным угощением, или просто перед кипарисами, чьи заостренные верхушки вонзаются в небосвод, вы вдруг почувствуете, что вас наполняет невыразимая, неизъяснимая радость, которая одновременно и в вас, и вокруг вас; которая и пламень, и покой. Время становится легким; все для вас наполняется счастьем, и вам хочется, чтобы это состояние длилось вечно.

Это блаженство вызвано нашим присутствием. Сами вы не можете заметить окутавшую вас ауру, но внимательные взгляды ее узнают. Так что детская, взрослая или старческая рука, протягивающая вам розу или тяжелую гроздь темно-лилового винограда, обращена к прохожим богам, богам, которыми вы в этот миг являетесь.

От вас ожидают вовсе не денег, но взгляда, который коснется крыши, щеки ребенка, свиньи, хрюкающей у своего корыта; ибо присутствие счастья — всегда благословение.

Рыбаку, который потчевал нас, я сделал величайший дар, которым смог его наделить. Это не внезапное богатство, не почести, не высокие чины, даже не имя в легенде. Чтобы обессмертить нашу встречу, я сделал его Счастливым рыбаком, который живет в гармонии со стихиями, радуется свету, песку, колыханию вечного моря, радуется тому, что отлично исполнил свой рыбацкий труд. Я одарил его тем добрым здоровьем тела и души, которое позволяет человеку, каким бы ни было его место в царстве земном, чувствовать себя царем; я хотел, чтобы ему до скончания дней доставляло радость быть — не Кем-то или Чем-то, но просто Быть, — а потом угаснуть и телом, и духом одновременно, без чрезмерного страха, как угли костра, затухающего и умирающего на песчаном берегу.

Хочу сказать, что Счастливый рыбак, конечно, не движет мир, ваш, человеческий мир; и все же он необходим для движения, поскольку он не двигатель, но равновесие. Он по-прежнему здесь, чтобы открывать любящим их любовь и показывать завоевателям другую сторону истины.

И как раз в ту ночь я преподнес в дар Гере звезды, то есть предложил ей разделить со мной мою небесную державу.

Как такое произошло? Э! Во-первых, потому что мы полюбили друг друга и сразу же честно друг другу об этом сказали. Это главная и необходимая причина. А еще потому, что друг в друге мы взаимно поддерживали иллюзию, необходимую для важных любовных решений: будто все наши предстоящие дни будут похожими на тот, который мы только что пережили.

Остальное не более чем побочные обстоятельства.

Не верьте россказням, будто мне не удалось взять Геру силой и она уступила мне лишь в обмен на обещание сделать ее владычицей Вселенной. Те, кто сочинил подобную басню, наверняка хотели добыть оправдание для своих собственных слабостей.

В любви случается, что нам отказывают в том, чего мы просим; но нас никогда не обязывают давать то, что мы желаем подарить сами. И я не выбрал бы супругой богиню, которая предложила бы мне столь грубую сделку.

Конечно, какое-то время мы исполняли естественный балет, где обе взаимно притягивающиеся силы, прежде чем раствориться друг в друге, восхищаются друг другом, чтобы придать больше достоинства и блеска самому растворению.

Расставшись с рыбаком, мы прилегли в сосновой роще, где бил теплый ключ. Гера пожелала в нем искупаться. Не означало ли это, что она хотела очиститься перед любовью и в то же время явить себя целиком моему взору? Между водой и женским началом существует явное сообщничество, как между мужским началом и огнем.

Опустившись на колени, Гера поднесла ладони к самому истоку, позволяя текучему хрусталю воды струиться по ее лилейным рукам. Я залюбовался ее дивными формами, сулившими и наслаждение, и крепких детей. И вдруг мне захотелось понаблюдать за ней тайно, чтобы она этого не знала. Я исчез.

Сначала Гера искала меня глазами. Потом, дрожа, отошла от источника, и ее обеспокоенный взгляд обратился к небу. То был час, когда свет уже начинал угасать; колесо солнечной колесницы опускалось за горизонт, на небесах только что появилась Афродита, украшенная холодными каменьями, которые я подарил ей предыдущей ночью.

Афродита! Вот оно, обстоятельство. Если бы не Гера, я, быть может, опять отправился бы к вздорной богине ради еще одной изнурительной бессонной ночи. Но если бы не Афродита, смог бы я воздать должное надежным достоинствам Геры?

Она же, не видя моего возвращения, встревожилась и обратилась к соснам. Сосна — говорящее дерево. При малейшем дуновении ветерка иглы начинают трепетать, перешептываться, словно тысяча языков. Надо лишь уметь слушать сосны.

— Где Зевс? — спросила Гера. — Куда он делся?

Но сосны стали моими сообщницами.

— Мы не знаем, мы не видели, — лепетали они. — Жди его, растрогай его своим терпением.

Тогда Гера в задумчивости села на ковер сухой хвои, зная, что ее судьба богини решается в этот час.

Но тут перед ней опустилась, встопорщив серые перышки, зябкая весенняя птица: несчастная, дрожащая от холода кукушка. Она неуклюже подскакивала на желтых лапках и издавала свой монотонный призыв.

Гера улыбнулась.

— Совсем замерзла, бедняжка! Из какого гнезда ты выпала, несчастная птичка? — произнесла она, растрогавшись.

Гера взяла кукушку, не проявившую никакого испуга, и прижала ее к своей груди, чтобы согреть. Едва почувствовав себя в таком хорошем месте, я снова принял свой наиболее мужественный божественный вид. Но Гера, сжав ладони, удержала мое желание в плену — там, где оно и находилось.

— Так ты полагаешь, братец-насмешник, что я тебя не узнала? — воскликнула она. — Превращение разыграно было неплохо, но слишком уж ты дрожал от холода для этого времени года. И почему, кстати, ты принял обличье самой неверной птицы во всем мироздании? Неужели ты считаешь, что я настолько невежественна и не знаю, кто такая кукушка? Ведь самец кукушки проявляет упорство лишь для того, чтобы завлечь самку; но стоит им спариться, как он ее бросает, не оставляя ей другого выхода, кроме как подбросить в чужие гнезда маленьких сироток, которым уготовано стать такими же бессердечными, как и их отец.

— Гера, Гера, речистая моя сестричка, — ответил я, — если я и нацепил на себя этот наряд, то только чтобы показать: ветреная птица сама хочет попасться в ловушку.

Гера вновь стала серьезной.

— Зевс, Зевс, я знаю, что с того мгновения, как стану твоей, я уже никогда не смогу обойтись без тебя.

Никто во Вселенной из принадлежащих к мужскому роду не остается безразличным к таким заявлениям. Ах! Как же Гера была не похожа на Афродиту, утверждавшую, что это я никогда не смогу обойтись без нее!

— Я знаю, — продолжала Гера, — что другие богини захотят тебя обольстить и им это удастся. С этим я смиряюсь, какие бы страдания мне это ни принесло. Ты владыка дня и света, так что твоего блеска будут домогаться со всех сторон. Но прошу тебя, уделяй другим лишь дневные часы и оставь мне ночи.

— Если ты щедро заполнишь мои ночи, прекрасная Гера, зачем мне искать днем других наслаждений или другой любви?

Да, все это говорят, говорят… до. Так и должно быть.

— Но знай также, — сказал я, — что для тебя у меня не осталось ни одной части мира, я все раздал. Мои братья получили море, металлы и мертвых. У Памяти воспоминания, у Афины разум. Искусства отданы Музам, а драгоценные камни я оставил в руках Афродиты…

— Я не прошу у тебя ничего, — возразила Гера, — только останься со мной навсегда.

Ишь! Мне всерьез надо было решить, чего я хочу. «Обзаведись подругой», — советовал мудрый Океан. Настал момент выбора между обязательством и вечным поиском, между цепью и пустыней.

И я радостно надел на себя цепь, повторив:

— Навсегда.

Такие обязательства, сыны мои, надо брать на себя только в радости, в уверенности и в радости. Слишком уж рано приходит сожаление! И если оно коснулось вас в тот самый миг, когда вы связали себя, то лучше предпочтите пустыню. Она предлагает гораздо больше возможностей, чем думают; там сходятся тропы и встречаются странники, идущие к какому-нибудь труду или единственному завоеванию. Порой можно даже пройти один из отрезков вдвоем, как два одиночества-близнеца.

Но это не то состояние, что годится царям, да и никому другому, кто должен управлять каким-либо сообществом. Остерегайтесь одиноких правителей; именно из них выходят тираны.

Итак, Гере предстояло стать моей супругой. У нее не было ничего, кроме себя самой, стало быть, ей предстояло получить все. Царствуя над сном бога Дня, она становилась владычицей Ночи на вечные времена.

Никогда прежде первые объятия божественной четы не были случаем для особого празднества.

Еще затемно я призвал Ириду; стремительная вестница умчалась с моим посланием, и с наступлением дня ее пути в небе оплели землю, подобно радужной сетке.

Ирида сказала богам: «Зевс приглашает вас на свою свадьбу. Было собрание власти, было собрание голода; сегодня будет собрание счастья».

С помощью легких ветров я разогнал облака над Олимпом, чтобы люди внизу могли смотреть на нас, и повелел, чтобы рядом с моим престолом был воздвигнут еще один.

Божества длинными вереницами прибывали со всех сторон света. Сбегались, танцуя и подпрыгивая, сатиры, дриады и наяды, покинувшие свои леса, реки и озера. Чинно выступая, шли Океан и прекрасная Тефида, спокойные, улыбающиеся; каждый миг к ним присоединялось их бесчисленное потомство. Также выйдя из моря, приближались Нерей и прелестная Дорида, и за ними — семьдесят шесть Нереид; а семьдесят седьмая, Амфитрита, шла об руку с Посейдоном, у которого была собственная многочисленная свита морских гениев. Даже мой брат Аид согласился подняться из царства Преисподней, и Персефона, которая как раз начала свой земной год, служила поводырем слепому супругу. Наша мать Рея тоже, конечно, явилась; но почему даже по такому случаю она упрямо не захотела расстаться со своим траурным убором?

Когда боги заполнили просторный амфитеатр гор и солнечная колесница поднялась в весеннее небо, мы с Герой вышли вперед, и Музы слили воедино свои голоса, образовав сладчайший хор.

Облаченная в белое Гера держала в одной руке свадебный розовый гранат, а в другой — скипетр из слоновой кости, увенчанный кукушкой, давая понять, что приручила эту ветреную птицу. Неизменный павлин Геры шел с ней рядом, горделиво распуская хвост.

Гера, до этого весьма сдержанная, если не скромная, держалась столь надменно, а ее глаза блистали таким торжеством, что у меня зародились некоторые опасения по поводу будущего. Но в конце концов, от меня самого зависело, останусь ли я господином. Я надел свой золотой венец и зажал в руке пучок молний; на моем плече сидел царственный орел. Кое-кто из насмешников утверждал, что мы выступали, будто посреди птичьего двора. Но я вас заверяю: мы были прекрасны.

Времена Года и Грации составляли нам кортеж; нимфы устилали нам путь свежими цветами; Геспериды, явившиеся из своего далекого сада, преподнесли новобрачной полную корзину золотых яблок.

Как видите, мои дочери не проявляли к Гере никакой враждебности и, ничуть не раздражаясь из-за нового статуса своей тетки, делили с ней ее радости. Это было доказательством ума Геры, которая смогла снискать расположение моих детей, рожденных от прежних любовниц. Хорошая супруга так и поступает, принимая своего избранника целиком, вместе с его прошлым.

Собравшиеся боги на миг выразили удивление, поняв, что у них появилась царица — ведь речь шла именно об этом. Гера, еще вчера не располагавшая никакой особой властью, вдруг оказалась на первом месте. Она была так прекрасна, так величава, так естественно царственна! Ее счастье было столь лучезарным, что в восторге, сменившем удивление, все боги как один вскочили и приветствовали новобрачную ликующими криками. Ну что ж! Я сделал удачный выбор.

Держа копье и Эгиду, я велел Афине встать на свое обычное место по другую сторону моего престола, чтобы показать: я намерен сохранить разум. Тут ко мне приблизилась Фемида и спросила:

— Правда ли, что ты обещал Гере всегда быть ее супругом?

— Да, — ответил я. И добавил: — Закон препятствует этому?

— В этом деле закон — твое обязательство.

Потом Фемида обратилась к Гере:

— Обещала ли ты Зевсу всегда быть ему супругой?

— Да, — кивнула головой Гера.

— Тогда, — заключила Фемида, — боги свидетели, вы соединены браком.

Будучи моей второй любовью, она не проявила ни одобрения, ни хулы, ни сожаления. Фемида лишь бесстрастно удостоверяла.

Но Метида, Деметра и Мнемосина владели собой не так хорошо.

«Я была слишком осторожна», — упрекала себя первая. «Я слишком проста и непосредственна», — думала вторая.

«Я слишком стара для него», — говорила себе моя кроткая тетушка Память.

Многие взгляды, которыми обменивались и другие богини, выдавали сожаление, зависть или досаду.

Это взаимное обязательство, будучи публичным, приобретало законную силу, и отныне любая богиня, которая попыталась бы добиться моей любви, похитила бы что-то у Геры и, даже преуспев, оказалась бы, пусть и неявно, в низшем положении, как и всякий похититель по отношению к обладателю. В том и состоял триумф Геры.

Пускай те из вас, сыны мои, кому институт брака не всегда благоприятствовал, соблаговолят простить меня: это мы его изобрели.

Афродита, с ног до головы осыпанная звездами, улыбалась всем по кругу, желая доказать, что никто не может отнять у нее превосходство красоты, но все догадывались, что она уязвлена в самое сердце.

Откуда донеслось это рыдание, из каких далеких долин памяти достигло на миг моего слуха? Я наклонился. Ах, это бедняжка Эвринома с ее рыбьими плавниками смотрела на Олимп и видела, как осуществлялись ее напрасные мечты — но не с ней.

А этот легкий силуэт, что обрисовался на фоне гор и проскользнул меж рядами богов, держа в руках кривой рог, из которого сыпались тысячи плодов? Амалфея, дорогая малышка, вечная девушка-подросток, ты тоже была здесь.

На земле потомки царя Мелиссея и царя Келея и многие другие государи, взявшие с них пример, принесли в нашу честь обильные и пышные жертвы. Скольких тучных тельцов с рогами, увитыми листвой, скольких густорунных овнов заклали на очищенных камнях алтарей; сколько вертелов закрутилось, и благоухание, облегченное тимьяном, лавром и розмарином, порадовало наши ноздри и наполнило предвкушением! А золотистые цыплята и нежные голуби, а горячие лепешки из тонко смолотой пшеницы, а сыры с острым запахом — и хранившиеся всю зиму, и свежеприготовленные, еще совсем молочные, которые смешивают с медом! Ах! Дети мои, какое изобилие и какая вкуснятина!

В этом смешении запахов я без труда узнал аромат рыбы, которую нам посвятил Счастливый рыбак, приготовив ее с укропом на костре, один на кромке своего взморья; его подношение среди множества прочих доставило мне ничуть не меньшее удовольствие.

Но шум пиров, устроенных внизу, стал почти заглушать звуки нашего, поскольку пьянящий мед, достигая нас, лился рекой в первые глиняные кубки и его летучие силы кружили головы и людям, и богам.

Я смотрел на свою прекрасную Геру и думал о детях, которые у нас будут. Смотрел со своего престола на большое олимпийское застолье и на неисчислимые людские празднества, до бесконечности отражавшие пир богов. Я видел сатиров, улыбающихся нимфам вод; видел смертных девушек, ищущих взгляды своих будущих спутников и мечтающих о свадьбе, подобной нашей. Сколько поцелуев этим вечером будет укрыто кустами и сколько ручьев услышат обмен клятвами!

Я был счастлив, ведь мое счастье, смертные, питается вашими мечтами.

— Гера, — сказал я, склонившись к супруге, — у нас будут сыновья. Я бы хотел, чтобы наш первенец был крепким, изобретательным и работящим и чтобы он помогал мне в огненных делах, выковывая людям многочисленные дары, которые я замыслил сделать.

Это во мне прояснялся образ Гефеста, божественного труженика, бога работы.

Но Гера тоже мечтала, и тоже о сыне — красивом, властном завоевателе, чьи победы переполнят ее гордостью. Может, она слишком погорячилась со своей мечтой, которой предстояло воплотиться в Аресе, боге сражений?

— Еще я хочу, — продолжал я, — чтобы мы породили, в память об этом дне, дочку, которая станет распорядительницей будущих празднеств и будет разливать божественное питье тем, кто расположен к любви. Я желаю, чтобы она оставалась вечной девушкой и навсегда запечатлела тебя такой, какая ты сейчас. Мы назовем ее Гебой.

— Ты думаешь о богах и о мужчинах, — отозвалась Гера, — а я хочу подумать о богинях и женщинах. Я уже давно слышу, как они стонут от родовых мук. Наш союз станет для них вечным благодеянием, если мы произведем на свет богиню, покровительницу рожениц, которая облегчит боль и поможет счастливому разрешению от бремени. Илифия — вот как мы ее назовем. Благодаря этой богине и смертным, и бессмертным продолжение рода будет обеспечено более надежно…

Рождение, Праздник, Труд и Война; не в этих ли четырех словах заключался весь удел моего ближайшего потомства — ваш удел, дети мои, вечно кружащийся вокруг этих четырех столпов?

Я представлял себе бесконечную вереницу ваших поколений. Да, я был счастлив, как может быть счастлив царь.

Спускался вечер. Я поискал глазами тройной взгляд Гекаты и увидел, что она одобряет мой выбор.

На вашей земле продолжались возлияния, песни и пляски. И боги на Олимпе тоже пели. Мы с Герой, снова в сопровождении кортежа Граций, Времен Года и Муз, удалились к широкому золотому ложу, которое было нам приготовлено. И ночь, укрывая нас, развернулась, подобно павлиньему хвосту, сверкая мириадами звезд, владычицей которых отныне стала Гера.

Расстанемся же, смертные дети мои, на этих счастливых воспоминаниях. Я заметил, что говорю долго, дольше, чем вы привыкли слушать. Солнечная колесница углубилась в море; настал час, когда надо идти к Гере. Я делаю это на протяжении стольких тысячелетий! Увы, не все ночи свадебные.

Тому из потомков моего рода, кто узнал мой голос, я предоставляю возможность перевести мои слова на ваш язык. Если его рассказ покажется вам неуклюжим, тяжеловесным, порой непонятным или противоречивым, не браните его за это и не вините меня. Ущербный человеческий язык не обладает всеми модуляциями языка богов. Только в самих себе, размышляя или грезя над священными словами, вы, может быть, иногда сумеете уловить аккорд музыки сфер.

В какой-нибудь другой день, в Дельфийской долине с ее пламенеющими скалами или под чуткими соснами Олимпа, среди обломков ваших прекраснейших творений или же на пляже золотого Навплийского залива, я, Зевс, вернувшийся царь богов, бог людей, снова сяду и продолжу, в том же времени, что и ваше, свою историю.

Итак, я, Зевс, царь людей, царь богов, рассказал вам о начале мира и о моем собственном происхождении. Я поведал о царствовании моего деда Урана Небесного, создателя жизни, и моего отца, Крона-пожирателя, разрушителя счастья. Я вам рассказал о моем тайном рождении, о моем сокрытом детстве, о моей войне с отцом и его братьями титанами. Рассказал о первых эрах моего царствования, о моих первых трудах, первых любовных увлечениях и их плодах. Я говорил о Гее-Земле, Великой богине-матери, моей и вашей прародительнице, столь часто будоражившей наши судьбы, и еще о многих других вещах и о многих других богах, которые, находясь под моей властью, способствуют сохранению Вселенной в том виде, в котором она существует.

Таким образом, спустя две тысячи ваших лет некоторые из вас вновь услышали мой голос и вновь узнали, что мое имя значит «свет» и значит «жизнь».

Я не день; я его свет. Я управляющая суть всего, что блестит, освещает, излучает, искрится — как в небесах, так и в душах. Я повелеваю блеском молнии и блеском всякого творения. Я присутствую в самом слабом свечении, исходящем от звезд; в каждом из вас я — та зона сознания, которая позволяет вам нащупывать путь в ваших собственных потемках. Я игла света, что оплодотворяет яйцо ночи.

Растения обращаются к свету, чтобы расти. Когда их стебли и венчики тянутся ко мне, вы не говорите, что они поклоняются мне; вы говорите, что они живут.

Свет — зародыш огня; тень — питающее яйцо.

Я вам рассказал, как я взял в супруги свою сестру, темноволосую, крутобедрую Геру, богиню ночи, и как наше бракосочетание было отпраздновано на Олимпе.

Тут-то, дети мои, я вас и оставил. Возобновляю свой рассказ.

Вечером, после свадебного пира, в котором участвовали все бессмертные и тогдашние смертные, мы с Герой отправились в долгое путешествие через все края нашей земной державы.

Дочери от моих первых союзов были нашей торжественной свитой. Каждый вечер на новом месте нимфы готовили для нас огромное золотое ложе. Я удалялся туда со своей супругой, и за нами закрывали расшитый звездами полог.

Поутру люди видели, как поднимается большое золотистое облако, откуда выскальзывают блестящие капли росы: это перевозили наше ложе. Там, где мы любили друг друга, тотчас же вырастали пышные травы и благоуханные цветы: изнеженный гиацинт, шафран, а порой влажный лотос.

Народы благословляли наше прибытие. Мы, повелители черных туч и белой молнии, повсюду приносили с собой оплодотворяющие дожди.

Так мы посетили зеленую Эвбею, чьи леса склоняются к морю, и оставили ее навсегда богатой плодами, щедрыми жатвами и высокими подсолнухами, а также настоящими людьми, которые любого человека воспринимают как брата и как равного.

Мы были в Аттике, были в Арголиде, окрасив ее глубокие охристые лощины зеленью. Мы останавливались на многих островах, которые, растянувшись от Греции до Азии, составляют путь богов…

Первое разочарование нас ожидало на Самосе. Там Гера произвела на свет Гефеста. Мы-то воображали, что плодом наших совершенных ночей будут только совершенные боги. Однако тот, кого мы породили, оказался уродлив. У него было курносое личико, слишком большая голова, слишком широкие плечи и короткие вывернутые ноги, обрекавшие его на вечную хромоту. Я не смог скрыть досаду. Неужели это тот самый задуманный мною сын? Я сравнивал его с великолепными богинями, которые рождались от меня прежде: с Музами, Горами, Грациями. Все мои дочери были красивы, даже Мойры, даже трагическая Персефона. Прекрасные и легкие, как Геспериды, прекрасные и сильные, как Афина. Все, кто меня окружал, смотрели на жалкого уродца и уныло переглядывались. Я искал причину неудачи. В чем была ошибка и кто виноват? Неужели этот колченогий малыш был намеком на то, что дети, рожденные в браке, удаются хуже, чем дети свободной любви?

Гера легко догадалась о моих мыслях, ее страдания усилились. Обычно столь спокойная, столь хорошо умевшая напускать на себя величественность, она вдруг показала, на какие внезапные вспышки ярости способна, когда житейские неурядицы задевают ее гордость.

— Не хочу такое чудовище! — вскричала она. — Я рожу тебе других детей, гораздо красивее!

И, схватив младенца за кривые ножки, она швырнула его с Самоса как можно дальше, на север.

Признаюсь, я не сделал ничего, чтобы остановить ее.

Бедный Гефест, дрыгая в воздухе своими розовыми вывернутыми ножками, описал длинную дугу над Хиосом и Лесбосом и бултыхнулся головой в море близ Лемноса. Волны поглотили его.

Я испытал одновременно успокоение и стыд.

— Это наш дядюшка Океан посоветовал мне завести сына. Ну что ж! Пусть его и получит! — сказал я, чтобы скрыть угрызения совести.

Хоть я и не дошел до пожирания своего ребенка, но разве не повел себя как мой отец Крон, истреблявший собственное потомство?

Мы продолжили наш путь, сделали много остановок на берегах ближней Азии, коснулись Родоса, потом Крита. Я старался выглядеть оживленным, но на сердце было тяжело. Я усердствовал в своих царских делах, определяя будущее областей, через которые мы проходили. Отправлял Ириду-посланницу с повелениями богам: «Тут хочу цивилизаций, там хочу храмов…» Так можно свершать большие дела, имея при этом тайную рану в душе. Я носил в себе тень, омрачавшую дни; даже залитые светом берега порой заволакиваются туманом. Наваждение, о котором мы с Герой не осмеливались говорить, и ночью не покидало нас.

Я вновь с волнением увидел родной Крит, где мое изображение, появившееся задолго до меня самого, по-прежнему возвышалось на горе. Вместе с Герой мы навестили нашу мать Рею, и та приняла нас печально и напыщенно, по-прежнему кутаясь в свои вдовьи покрывала. Я не заметил большой искренности в пожеланиях счастья, которыми она приветствовала нас. Теперь Рея наравне с прародительницей Геей почиталась Великой богиней-матерью и в этом качестве также давала прорицания. Отсутствующий взгляд, напряженное лицо с выражением изнеможения и муки, рука, прижатая к увядшей груди… Рея изрекла следующее:

Мы поблагодарили Рею и удалились.

— Что она хотела этим сказать? — спросила меня Гера.

— Думаю, прорицала по поводу наших детей.

— Мы же ни о чем не спрашивали.

— Нет, но думали об этом.

Мы оба успокоились, лишь когда в Кампании, что у италийских берегов, Гера родила нашу дочь Илифию. Мы склонились над малышкой, едва она появилась на свет. Уж она-то была, благодарение Судьбам, вполне нормальной. Мы осмотрели ее со всех сторон: ручки-ножки прямые, тельце вылеплено хорошо, голова и шея пропорциональны. Я радостно вскричал:

— Храмы, храмы, чтобы навсегда отметить это счастливое событие!

Мой голос достиг Пестума, где в будущем предстояло воздвигнуть святилища в честь олимпийцев, одновременно гигантские и соразмерные, столь явно внушенные гению человека гением богов, что еще и сегодня, когда вы приближаетесь к их руинам, вас наполняет, возвышает, возвеличивает чувство восторга и счастья.

Кто не видел, как свет и тень чередуются под этими золотистыми колоннадами, тот не созерцал поступь богов. Но камни фронтонов разошлись, кровли обрушились.

Вы, смертные дети мои, больше не поклоняетесь нам. Однако вас сменили животные и растения. Акант и смоковница тянут к нашим алтарям свои резные листья; мята и чабрец источают запахи среди мраморных плит; вороны ютятся во фризах; голубка воркует на капители. Жизнь продолжает почитать нас.

Илифия быстро выросла в богиню и стала такой, какой и остается: крепкой, но без изящества, с мясистыми, проворными руками и чуть хрипловатым голосом. Она скорее энергична, чем соблазнительна. Но в том деле, для которого она предназначена, красота ни к чему. Илифия — божество, покровительствующее деторождению. Ее задача — помогать богиням и смертным в этих трудах. Присев на корточки перед тужащейся роженицей и воткнув рядом с собой факел, чтобы выманить ребенка на свет, она облегчает роженице муки; ни одно разрешение от бремени не может обойтись без Илифии.

Так прояснилась первая часть пророчества Реи. Ведь Илифия, богиня рождений, сама родилась близ города Кум — древнего оракула, то есть в одном из мест, где Великая мать и ее прапраправнучки объявляют решения Судеб, впрочем не понимая их.

Мы продолжили наше путешествие. Двигаясь вдоль берегов Лация, Этрурии, Прованса, останавливаясь на какое-то время у наших родственников — бога реки Тибр, богини реки Роны, — мы обогнули широкий голубой бассейн, вкруг которого предстояло возникнуть вашим городам, искусствам и торговле.

Однако, двигаясь вдоль берегов Иберии, мы вдруг увидели, как из воды вышла Тефида, супруга Океана, явившаяся поприветствовать наш свадебный кортеж. На ее груди, удерживая складки волн, красовалась большая брошь восхитительной резьбы, где тысячами огней искрились драгоценные морские каменья. Ни одна из богинь, даже Афродита, не владела подобным сокровищем, и пока ни один бог не мог такое сотворить.

— Кто преподнес тебе этот восхитительный дар? — спросила Гера, чьи глаза блеснули вожделением.

— Один божественный хромец, упавший в море возле Лемноса.

Мы с Герой переглянулись, оценивая наш промах. Гефест! Гефест, от которого мы трусливо, постыдно хотели избавиться, бросив в волны! Это он тот мастер, что изготовил драгоценность. Разве не подобает нам гордиться сыном, который может создавать такие вещи, несмотря даже на его уродство?

Я поблагодарил Тефиду за то, что она приютила Гефеста, что заботилась и растила его в своих глубоководных дворцах на западе области Гесперид.

— Но кто обучил его искусству и вдохновил на создание этой драгоценности?

— Никто. Хотя, скорее, нет: его благодарность. И желание быть любимым, — ответила Тефида. — Тот, кто не привлекает к себе любовь сам по себе, старается снискать ее своими делами.

— Как ты думаешь, простит ли он когда-нибудь своих родителей?

— Он только и ждет, когда вы раскроете ему свои объятия.

Дивная Тефида, самая младшая из титанид, достойная сестра Памяти, безупречная супруга Океана; плодовитая Тефида, мать трех тысяч рек, что орошают материки, и все еще достаточно богатая любовью и добротой, чтобы спасать и питать брошенных детей! И при этом ни слова упрека или порицания. Каждое из ее слов усугубляло мое замешательство.

Гера была смущена не меньше меня. Могла ли она забыть, что и сама когда-то была подобрана Тефидой и избежала богоубийственной ярости нашего отца Крона благодаря этой богине?

Но не в характере Геры признавать свои ошибки и показывать угрызения совести.

— Я знала, — сказала она Тефиде непринужденно, — что ты воспитаешь его лучше меня.

Именно на Сицилии, где вечно пересекаются дороги людей и богов, Гефест занял свое место среди нас. Я созвал на высоты, что позже получат название Агригент, множество бессмертных, желая придать торжеству больше блеска. Даже мой почти слепой брат Аид поднялся из своего загробного царства, опираясь на руку Персефоны.

Увидев, как рыжий косматый Гефест с превеликим трудом поднимается к нашему собранию, втянув голову в плечи, спотыкаясь и хромая, я понял, что истинный виновник его уродства я сам. Если он родился безобразным, то лишь потому, что я таким его и задумал: сильным, чтобы служить мне, но достаточно уродливым, чтобы он никогда не смог сравняться со мной или меня оттеснить.

Для того, кто впервые ступал по твердой земле, равнина была бы удобнее, да и гостей могло бы быть поменьше. Гефест тогда еще не смастерил себе пару золотых костылей в виде нимф, которые появились у него позже и в конце концов придали его поступи странное и тяжеловесное достоинство. Пока же он, как мог, взбирался по склонам, ковыляя на своих вывернутых ногах. И на его сплющенное лицо смотреть было ничуть не приятнее, чем на ноги. Среди собравшихся раздались смешки, но я пресек их гневным взглядом, показывая, что сочту личным оскорблением любую обиду, нанесенную моему сыну. Маленькое искупление вины, которое мне ничего не стоило. Но уже стало понятно, что Гефест всегда будет вызывать насмешки богов, ведь боги не менее жестоки, чем люди.

Я был уверен, что мне нечего опасаться Гефеста, и постарался добиться у него прощения за столь незавидную долю. Сжал в объятиях, усадил рядом с собой и объявил во всеуслышание, что назначаю его хранителем божественного огня. Как лучше доказать свою любовь и доверие? Я отдал в руки своему первенцу божественный огонь, без которого ничто не может быть создано, но который также способен все уничтожить. Я отдал изначальную силу, которая на самом деле исходит от меня и за которой ко мне надо обращаться и ради жизни, и ради разрушения. Это все равно что разделить с сыном верховную власть. Также я подчинил Гефесту циклопов и сторуких, сторожащих титанов в бездне Тартара. Ему надлежало быть огнем деятельным, огнем рабочим.

Слишком любимые дети, вырастая, ведут себя так, словно любовь им полагается. И наоборот, не слишком любимые восторгаются полученными подарками и считают, что обязаны их оправдать. Мой дорогой Гефест беспрестанно работал, чтобы удостоиться моих похвал и заслужить мою ласку. Он осыпал и меня, и мои народы гораздо большим количеством даров, чем я сам ему преподнес. Он — второй владыка огненной стихии; я распоряжаюсь небесным огнем, а он земным. Его обитель — подземное царство, где Аид Богатый снабжает его минералами. Его кузницы — вулканы, как свидетельствует об этом другое имя, которым вы его называете: Вулкан. И самая большая мастерская Гефеста расположена под Этной, где сторукие в его горнах раздувают огонь. На самом деле только это место ему по нраву; обнаженный по пояс, волосатый и потный, он ковыляет среди своих тиглей и приглядывает за плавкой, проверяет готовое литье, выдумывает новые сплавы, плющит золото, разливает бронзу, закаляет железо. Из его искусных и неутомимых рук выходят инструменты, оружие, статуи, драгоценные украшения. Среди созданных им шедевров называют обычно мои престол и скипетр, стрелы Аполлона, доспехи Геракла, шит Ахилла. А разве пустяки колесный обод, ножницы, пила, гвоздь, иголка? Сколько часов, веков, эр пришлось провести моему сыну Гефесту в темных подземных галереях и у раскаленных докрасна печей, прежде чем он выковал вам этот великолепный дар — иглу! Почитайте его, дети мои, Гефест — бог-труженик.

Так исполнилось второе пророчество Реи: об огне, брошенном в волны.

Когда вы, дети мои, прекрасным летним утром подниметесь к залитым светом агригентским храмам, к храму Геры или к моему собственному, когда прогуляетесь среди этих поверженных, но возвышенных камней, где наше вечное присутствие заслоняет руины вашего века, не премините зайти на поклон в храм Гефеста. Ни одно божество не заслужило вашей признательности больше, чем он. Этот кривоногий умелец с бугристыми плечами, этот трудолюбивый хромец — ваша заря. И не спрашивайте никого, откуда исходит это великое, невиданное спокойствие, что наполнит вас на вершине священного холма — оно исходит из храма Согласия, который однажды был построен рядом с храмом Усилия, когда боги были счастливы.

С Сицилии мы перебрались в соседнюю Африку.

Мы добрались до самых садов Гесперид — края вечной весны, где под охраной змей зреют золотые яблоки.

Как-то вечером мы остановились на протяженных пляжах, которые окаймляют владения Океана. Пурпурная солнечная колесница погружалась в винноцветную, с перламутровыми отблесками воду. Мои дочери Геспериды, рожденные Фемидой-Законом, подали мне знак не переходить границу затонувшего континента. Я обернулся и увидел Атласа — сына титана Иапета, — неподвижно державшего небо на плечах, согласно моему приговору. Есть равновесия, которые не стоит нарушать.

Мы вернулись северным побережьем Африки, неоднократно сворачивая в пески, более отдаленные от воды; оазисы — островки плодородия в бесплодном море пустыни — отмечают места наших привалов.

Так мы пришли в Египет, в область нашего родственника Нила, который несет свои густые, упругие, словно кровь, и регулярно пульсирующие паводками воды в темно-зеленой долине. Там хорошо заметно, что труды моей сестры Деметры были прерваны похищением Персефоны, поскольку растительность ограничивается узкой полосой по обе стороны реки; но зато какой богатой и плодоносной!

Геба, лучезарная Юность, ты стала третьим ребенком этого путешествия и родилась, как и предрекла наша мать Рея, в ливийской пустыне, по соседству с Египтом, близ других уст оракула. Ты должна была стать навсегда запечатленным образом Геры-девственницы; ты стала также образом всех моих первых желаний, всех моих первых волнений: плечом Метиды, взором Мнемосины, грудью Фемиды, бедрами Деметры — всем, чем они были, всем, чем я уже не был.

Гера вскоре заметила, что я слишком люблю эту девочку, и решила скрыть ее от меня, приставив к домашним делам. Когда я звал Гебу, мне отвечали, что она занята, что выполняет какое-нибудь поручение Геры. То она готовила ванну для своей матери, наливая туда благовонные эссенции, то раскладывала по сундукам постельное белье, то следила за запряжкой колесницы. Я сердился. Служанка? Ладно! Но пусть тогда будет служанкой при мне. Она ведь моя юность. Желая видеть Гебу каждый вечер, я потребовал, чтобы она являлась к столу богов, молчаливо ходила туда-сюда меж гостей и, касаясь их прохладными руками, наклоняя свою легкую грудь, наливала в кубки амброзию — божественный, божественно-пьянящий напиток, который дает нам ощущение, будто мы остались такими же, как прежде, и будем такими всегда.

Позже, гораздо позже, любование Гебой стало для меня мучительным, и я воспользовался случаем выдать ее замуж. Расскажу об этом, когда придет время…

Я обещал Гере показать все наши земные владения и продемонстрировать ее во всей славе. Однако прогулка затягивалась, работы хватало. Я удлинил прогоны. Пройдя через то, что потом станет Сирией, Вавилоном, Дрангианой, мы достигли берегов божественного Инда, где другие золотые яблоки зрели в другом саду, тоже под охраной змея. И опять однажды утром мои дочери Геспериды, подняв палец, дали понять, что дальше идти не стоит.

Ни один из богов, которых я породил, ни Дионис, ни Геракл, ни впоследствии Александр не переступали этот порог. Дороги их подвигов, их тягот и побед остановились на отмеченных Гесперидами рубежах как на севере, так и на западе. Народы по ту сторону Пятиречья почитают меня под другими именами и знают в других обличьях. То, что здесь рассказано, касается на самом деле сознания только тех народов, что живут меж двумя садами.

Во Фригии, на обратном пути, был зачат наш сын Арес, бог войны; родился же он во Фракии, в краю суровых зим и непокорных коней. А вслед за тем и сама война подоспела.

Вернувшись на Олимп, я узнал, что гиганты исчезли.

Вы ведь помните, кто они такие? Негодные братья Афродиты, порожденные увечьем Урана, сгусток примитивных, неупорядоченных энергий, вырвавшихся из-под контроля разума. Гиганты были всего лишь грубой силой, упрямой алчностью, жаждой насилия. В количестве двадцати четырех они составляли гвардию моего отца Крона и при нем держали весь мир под своей пятой.

Наемники, скучавшие по исчезнувшему порядку, точнее, беспорядку, где единственным законом была их необузданность, гиганты сожалели о моем отце. Притворившись, будто покоряются моей победе, но по-настоящему меня так и не признав, они приносили мне разочарования во всем, что бы я им ни поручал. Выкопанные ими реки терялись в песках. В горах от их шагов срывались лавины. Они преследовали дочерей человеческих и совокуплялись с ними. Некоторые дурные примеси, что загрязняют вашу кровь, толкая к неистовым, глупым выходкам, унаследованы как раз из этого источника.

Когда мне все это вконец надоело, я выдворил их за Кавказ, и там, томясь от безделья, собравшись в кучу, они шептались, ворошили воспоминания и упорствовали в нелепых надеждах. Я не придавал этому большого значения. Что они могли без своего прежнего владыки? Ведь мне были подвластны все боги. Это было ошибкой с моей стороны. Заговоры не становятся менее опасными оттого, что подготовлены глупцами, а власть не подвергается меньшей угрозе, если желающие захватить ее не знают, что с ней делать.

Однако гиганты, воспользовавшись моим отсутствием, ускользнули из своих загонов. Я тотчас же организовал погоню и узнал, что они рассеялись по всей земле в поисках травы, дающей неуязвимость.

— Это растение и впрямь существует, — объяснила мне моя тетушка Память. — Уран создал его и сокрыл в каком-то тайном месте; оно предназначалось для совершенной расы, расы человекобогов, которых Уран задумал создать. С помощью этого растения Уран хотел защитить их от любого посягательства. Эта трава все еще где-то растет. Если гиганты ее обнаружат, никакие удары не причинят им вреда, и твое царство окажется в великой опасности.

Я немедля запретил светить Солнцу и Луне, нагромоздил черные тучи, чтобы скрыть даже свет звезд, и велел Эос, богине зари, не появляться без моего разрешения.

Затем, взяв с собой только Память, Афину и трехтелую богиню Гекату, сведущую во всяком волшебстве, отправился на поиски таинственной травы.

Тогда мир познал ночь, которая длилась гораздо дольше обычной. При свете одних лишь факелов Гекаты мы обошли многие равнины, взобрались на многие склоны. Мы искали в лесах, у корней мертвых деревьев, вдоль ручьев, в иле прудов и даже в снегах, что покрывают широкие и плоские пространства Севера. Мы обшарили глубокие долины меж великими горами Востока. И наконец нашли.

— Вот оно, — сказала Геката, ощупывая растение тремя парами своих рук.

— Узнаю его, — произнесла Память.

— Это может быть только оно, — подтвердила Афина, рассмотрев растение как следует.

Тогда я вырвал кустик со всеми его корнями и тоже спрятал, но в этот раз на небе, чтобы уже никто не смог им завладеть. Собственно, я возвратил его Урану. Вот там, дети мои, если когда-нибудь от вас народится совершенная раса, ваши потомки и смогут найти эту траву, — на далеком небесном теле.

И заре снова было позволено сиять.

Между тем мой сын Арес за ночь моего отсутствия изрядно вырос, и по возвращении я обнаружил уже подростка с мечом в руке, который расхаживал туда-сюда по вершинам Олимпа и Пинда.

— Где они, эти гиганты, вот я с ними разделаюсь! — кричал он. — Давайте покажитесь, мерзавцы, и поскорее убирайтесь в ваш кавказский загон, если не хотите на собственной шкуре испытать, какого бога я сын. Ах, отец, почему ты не прикажешь покарать их?

Арес гневно тряс черными кудрями, низко падавшими ему на лоб, и рассекал воздух над горами широкими взмахами меча.

Он был красив, наш Арес, которого вы зовете также Марсом; его мать, глядя на него, могла гордиться. Высокий, широкоплечий, узкобедрый, под кожей перекатываются мускулы, круглый подбородок напряжен, взор сверкает темным бешенством — само олицетворение нетерпения и вызова. Арес хотел драться, но прежде всего хотел побеждать, брать верх, одолевать, видеть, как противники гнут хребет перед его волей. Однако, слишком угрожая злоумышленникам, порой подталкиваешь их к действию.

Гиганты напали на Олимп. Опять мы увидели, как из-за Карпат на нас хлынула их чудовищная, вопящая орда; ее вел Алкионей, чья косматая голова почти касалась неба. Снова выскочили из-за Балкан Офион и Красный Порфирион, оба плешивые и в длинных шрамах, что остались от моей молнии с предыдущей войны. Вокруг них, перешагивая через горы, теснились: Клитий-драчун, вопивший о победе еще до вступления в схватку, Мимант, Тоон, Паллант, свиреггый Агрий, широкий, ужасающий, волосатый Энкелад, Полибот — истребитель стад, и другие… Их надувшиеся икры напоминали клубки змей. Они вырывали целые дубы, превращая их в дротики или палицы. Снова задрожали горы; воздух, наполненный грохотом, зловонием и пылью, вздымался вихрями, и в этих вихрях мы узнавали гигантов. Опять на нас посыпались скалы и горящие деревья. Двадцать четыре бедствия, которые могут удручить мир: лавины, землетрясения, циклоны, лесные пожары, град, падеж скота… в общем, все, от чего стонут люди, было направлено против богов.

К нашим прежним врагам присоединились Алоады: Эфиальт и От, иначе говоря, Кошмар и Глупость, двое сыновей моего вечно недовольного брата Посейдона, два шалопая, каждый год выраставшие на локоть в высоту и в ширину, чей рост, казалось, ничто не может остановить. Мимант, Тоон, Клитий и другие заморочили им голову россказнями о временах Крона.

Каждое из ваших поколений также производит своих Алоадов, которые путают суету с действием, лелеют прошлое, в котором не жили, и мечтают вернуть какого-нибудь Крона. От и Эфиальт орали, что горы побросают в море, а сушу зальют водой, то есть перекроят мир в конечном счете. Схватившись за Пелион, они уже начали громоздить его на Оссу, сооружая себе лестницу, чтобы взобраться на Олимп.

Каким бы остервенелым ни был натиск, я все же не вызвал из Тартара одноглазых и сторуких, которые сторожили закованных титанов. Надо верно оценивать силы противника и в зависимости от этого решать, какие средства против него использовать. Для отражения атаки гигантов отнюдь не требовалось рисковать будущим Вселенной. Так что силы уничтожения остались там, где были: в своем подземном равновесии; я решил, что мы обойдемся нашим привычным оружием.

Боги сплотились вокруг меня, и каждый выбрал себе противника. Посейдон совершил свой первый подвиг. Отколов трезубцем оконечность острова Кос, он поднял в воздух эту огромную каменную глыбу и метнул в Полибота — пожирателя стад. Тот исчез в глубине моря, а расплющившая его скала, под которой он навсегда упокоился, стала островом Нисиросом.

Не переставая орудовать молнией, я присматривал за своими сыновьями, ведь это была их первая битва. Особенно я опасался за Гефеста, который из-за своих увечных ног был в невыгодном положении. Но я изумился, видя, какие чудеса он творит. О! Он и не думал никуда бежать. Надежно опираясь о вулкан, он выуживал из кратера спекшуюся массу раскаленных минералов и верной рукой бросал в осаждавших. Так он попал прямо в лицо Клитию-бахвалу — и снес ему голову. Следующим рухнул Мимант, получивший огненным ядром в грудь. У Гефеста было уже две победы, но он ничуть не кичился этим, а, склонившись к своему кратеру, выуживал новые метательные снаряды.

Зато Арес слишком много кричал, слишком суетился, слишком часто менял противника и забывал прикрываться. Его удары были мощными, но беспорядочными. Бросаясь то на один край битвы, то на другой, Арес тем самым мешал мне. Я выкрикнул несколько советов, но он, оглушенный собственным криком, похоже, их не услышал.

Афина, как прежде, стояла подле меня и, держа драгоценную Эгиду, прикрывала нас обоих. Ах, какую успешную боевую пару составляли мы с моей дочерью! Все наши движения были согласованы и дополняли друг друга. Афина отбивала удары, предназначенные мне; я довершал то, что начинала Афина.

Когда гигант Энкелад, бросившись из Эпира, напал на меня со спины, чтобы схватить за плечи, именно Афина остановила его своим копьем, опрокинула на Италию и искромсала на скалистых сицилийских мысах. Однако едва она выпрямилась, как на нее набросился гигант Паллант и попытался изнасиловать. Но я предупредил это оскорбление, поразив Палланта молнией в живот. Он рухнул на плато Македонии, раздавив его судорогами своей боли и вспугнув больших бледнокрылых грифов, которые разлетелись в разные стороны. Афина тотчас же целиком содрала кожу с гиганта и соорудила из нее панцирь, который отныне надевает на всякую битву. Вместе с кожей моя дочь содрала со своего противника и само имя и тоже вооружилась им, словно звучащим доспехом; с тех пор моя дочь зовется Афиной Палладой, напоминая всем, что ее девственность неприкосновенна.

Тем временем мой кузен Прометей метался по всем континентам, пытаясь уберечь людей.

— Бегите врассыпную! Прячьтесь и не высовывайтесь! Вы должны уцелеть! — кричал он им. — Хватит стенать над загубленным урожаем и снесенными крышами. Ну же! Спасайтесь!

Увы! Люди, не умеющие, в отличие от животных, предчувствовать катастрофы, мириадами гибли в наших схватках. Прятались в каком-нибудь лесу? Именно его в следующее мгновение валил Алкионей, а дерево, под которым, как казалось людям, они надежно укрылись, оказывалось тем самым, в которое попадала моя молния. Забивались в какую-нибудь пещеру на склоне горы? Тоон упирался ногой в этот склон и давил его с оглушительным треском костей и камней. А бросившись к побережью, беглецы натыкались на коней Посейдона, спешившего нам на подмогу, и кони топтали людей своим пенным галопом. Род человеческий, с таким трудом, с таким усердием возрожденный после войны с титанами, снова оказался на грани уничтожения.

Был один момент крайней сумятицы, когда Алоады благодаря ступеням из нагроможденных гор смогли взобраться на Олимп. В упоении, что оказались там, оба негодяя, уже считавшие себя хозяевами мира, стали гоняться за богинями, выставляя напоказ свой срам — под стать их росту. Музы, Хариты и нимфы в ужасе разбегались. Арес порывисто кинулся их защищать, но, по-прежнему нанося бестолковые удары, споткнулся. Кошмар и Глупость сцепились с богом войны в неописуемой схватке, и вскоре я увидел, что Алоады одержали в ней верх. Поставив Ареса на колени, они дубасили его в свое удовольствие.

Я хотел прийти на помощь сыну, но Офион и Алкионей оттеснили меня от него. В то же время я услышал крики Геры, которую душил Красный Порфирион. В выборе между супругой и сыном я, признаться, не колебался.

Я придавил Офиона горой, ослепил Алкионея двумя вспышками молний и сквозь дым, пламя, каменную пыль, грохот, жар бросился на Порфириона. Геката, моя добрая союзница, ударом скалы поразила гиганта в печень, и его жажда убийства тотчас же обратилась в жажду изнасилования. Гера в разодранных одеждах уже брыкалась под чреслами чудовища. Я схватил Порфириона за шкирку, перевернул, стукнул пару раз о свой престол, а потом метнул в него столько молний, сколько помешалось в руке. Я поразил его в двадцати местах, но не отпускал, пока все его тело не затрещало, как раскаленное масло.

Этот момент стал поворотным в битве, словно провал попытки осквернить богинь означал для гигантов поражение.

Как раз это, смертные, нисколько не должно вас удивлять. Вспомните-ка ваши собственные войны. Разве страны и партии не принимают в ваших головах образ женщины-матери, когда вы говорите о вашей собственной нации, и девицы, которой надо овладеть, когда речь идет о чужой? А что, как не тайные мечты об изнасиловании, уравновешивает страх, который вы испытываете душными ночами перед битвой? И, произнося слово «завоевание», о чем вы на самом деле думаете?

Неожиданно все те гиганты, которые еще не были погребены, ободраны, обезглавлены или зажарены заживо, бросили поле битвы и бежали. Вместе с ними и Алоады. Остатки орды кинулась врассыпную, срывая свою злость и досаду на всем, что попадалось на пути. Наконец их бешенство угасло где-то на окраинах океанов и вблизи полюсов.

Грохот сменился тишиной. Слышно было только тяжелое дыхание богов, переводивших дух. Они медленно и устало возвращались ко мне. Посейдон опирался о свой трезубец; Гефест, черный от сажи вулканов, медленно ковылял на костылях. Я молчал, взирая на царившие вокруг разгром и разорение.

Подошел Прометей с потемневшим лицом и взглядом, полным недовольства. Я предвидел его упреки.

— Да, знаю, знаю, — опередил я его. — Я был не прав, пощадив гигантов. Теперь мы платим за эту снисходительность. Ну что ж, если еще кто-нибудь подвергнет опасности миропорядок, он будет наказан мною без всякой жалости.

Поскольку Прометей не отставал, я добавил:

— Да, люди! Это о них ты хочешь поговорить со мной. Они обычно больше других страдают в столкновении стихий. А как может быть иначе, если они единственные из всех живых существ, кто создан, чтобы стать сознанием мира? Не думай, будто они мне менее дороги, чем тебе. Я знаю, их род почти полностью уничтожен. Мы постараемся его возродить, насколько возможно, сделав лучше и сильнее.

Меня прервал чей-то гневный и одновременно придушенный голос, вопивший:

— Хочу драться, хочу отомстить! Вытащите меня отсюда!

Я узнал голос Ареса. Мы начали искать его среди нас, но потом заметили, что звуки доносятся из большого котла, в котором обычно варятся наши похлебки. Бог войны в первой же своей битве позволил засунуть себя в бронзовый горшок — это постарались его скверные родственнички — Алоады.

Посейдон выразил мне свои сожаления о том, что породил эту буйную парочку.

— Их мать Ифимедия прохаживалась вдоль моих волн и плескала водой себе на грудь. Она была такая красивая… — сказал он, словно извиняясь.

— Будет тебе! Каждый из нас совершает ошибки, — ответил я.

От и Эфиальт так крепко заклинили крышку котла, что никто не мог открыть. Хотя нет… я бы мог. Но притворился, будто не способен на это. В тот момент мы нуждались в мире, а не в воинственных затеях. И меня вполне устраивало, что Арес какое-то время проведет в бездействии. Я решил про себя: пусть вояка посидит в котле тринадцать мировых месяцев, может, поднаберется мозгов за время заточения.

Мы как раз возились с котлом, когда появилась сияющая, накрашенная и, казалось, совершенно незатронутая мерзостями войны Афродита. Она была облачена в незапятнанные белые одежды, схваченные на талии золотым поясом, и держала венок в надушенных пальчиках. Где, в каком небесном краю она укрывалась, пока мы все тут сражались? Где продолжала умащать свое тело, расчесывать волосы, полировать ногти? Сейчас она была Афродитой Никефорой, дождавшейся окончания битвы, чтобы явить себя победителю как награду. Приняв соответствующую случаю осанку, она осторожно ступала среди обломков. Ее взгляд, ее улыбка обводили всех богов по кругу, словно она искала того, кому надлежит вручить трофей. В итоге возложила венок на грязную от пота и дыма гриву Гефеста.

Недурной выбор. Из всех молодых богов Гефест показал себя самым ловким, превзошел даже многих ветеранов. Но я-то понимал, какую цель преследовала богиня любви, вручая ему награду. Когда-то ей не удалось обольстить отца; теперь она не хотела упустить старшего сына. Я заметил, как мой честный, отважный Гефест, восхищенный тем, что его выбрала богиня желания, вздрогнул от восторга.

«Ну, — подумал я, — этот создан для труда, а не для счастья…»

Не появление ли Афродиты вывело Геру из оцепенения, в котором она пребывала после покушения Красного Порфириона? Она внезапно поднялась, все еще растрепанная, и, прижимая к груди разорванную ночь, неожиданно стала пророчествовать тоном Великой праматери:

— Они повержены, но не погибли. Они бегут, но не уничтожены. Бессмертные не могут истребить рожденных из раны Урана. Только те, кто порожден мечтой Урана, смогут покончить с ними. Чтобы гиганты исчезли, к богам должны примкнуть знакомые со смертью. Богам надлежит соединиться со смертными женщинами.

Я ошеломленно слушал. Невозмутимейшая из жен преподнесла нам сюрприз! Я медленно повторял за ней слова, сказанные в трансе. И понял. Мечта Урана… это же человек, будущий человек, тот сверхчеловек, которого Демиург не успел сотворить.

Значит, с помощью людей, их труда, их воли к спасению я, быть может, сумею избавить мир от бедствий и катастроф.

«Боги должны соединиться со смертными женщинами…» Позже Гера пожалеет об этом моменте истины.

Думаю, пора подробнее рассказать вам о Гере. Ведь вы, в конце концов, непосредственно зависите от этой Юноны. Всем вашим женам досталась какая-нибудь ее черта, в противном случае они не настоящие жены.

Моя, такая послушная, сговорчивая и обычно согласная со мной, пока мы были обручены, такая сияющая в день нашей свадьбы, такая счастливая и влюбленная во время нашего путешествия, вдруг утратила все эти качества.

Она была образована и часто высказывала превосходные суждения, но довольно скоро решила, что разбирается абсолютно во всем. Помимо усердия и дельности в ней вдруг обнаружились непомерная гордыня и досадное властолюбие.

На приведенном в порядок Олимпе, преобразованном и похорошевшем ее заботами, Гера установила слишком строгую, на мой взгляд, иерархию. Она упрекала меня в панибратстве с мелкими природными божествами или простыми смертными; ей были подозрительны любые новые влияния. Часто я был вынужден рассердиться, чтобы получить возможность пригласить в мое жилище и в мой совет товарищей, которых выбрал сам.

Гера стала категоричной и глухой к доводам; любое возражение быстро выводило ее из себя. Для примера расскажу о ее размолвке с Тиресием и о том, какие несчастья эта ссора на него навлекла.

Произошел этот случай многие эры спустя после тех событий, о которых я повествую, почти на рубеже вашей истории; но я хочу поделиться им, поскольку он довольно хорошо показывает нрав Геры.

Как-то вечером на Олимпе мы спокойно беседовали (я, по крайней мере) об усладах любви, пытаясь определить, кто же, мужчина или женщина, получает большее наслаждение. Я утверждал, что преимущество у женщины и что в любовных утехах она испытывает гораздо более сильные и длительные ощущения. Гера утверждала обратное.

Чтобы нас рассудить, я предложил — дернула же нелегкая! — обратиться к смертному Тиресию, чья известность добралась и до нас.

Дело в том, что когда-то этот Тиресий был подростком с плохо выраженным полом. Как-то раз, прогуливаясь по склонам горы Киферон, где живут Музы, он увидел на своем пути двух совокупляющихся змей. Это зрелище привело его в раздражение. Он ударил по змеям палкой и убил самца. На следующий день Тиресий стал женщиной и оставался ею в течение семи лет. Когда семь лет истекли, он пришел на то же самое место и снова увидел двух переплетенных змей. Тиресий поступил точно так же, но на сей раз убил самку. В ту же ночь произошло превращение, и наутро он проснулся с мужскими органами.

Неплохую пишу для размышлений я вам дал, верно? Все, что касается змеи, ее колец, ее сворачивания в клубок, ее двойного движения, — повод призадуматься. Змея вообще существо магическое, поскольку все двойственно в этом создании, способном порой вытянуться как палка и стать олицетворением единицы.

Итак, поскольку Тиресий был единственным из людей, кто располагал опытом обоих полов, ему мы и задали спорный вопрос. Он без малейшего колебания ответил:

— Если предположить, что любовное наслаждение состоит из десяти долей, то женщина получает девять, а мужчина всего одну.

В бешенстве оттого, что смертный дерзнул объявить ее неправой, Гера тут же ослепила Тиресия. Таковы внезапные вспышки ее гнева и жестокости.

Я наказал супругу, и довольно основательно. То был не первый и не последний раз, когда небо оглашалось криками Геры, получившей от меня взбучку. Но это все же не вернуло Тиресию зрения. Мы, главные божества, не можем отменять приговоры друг друга; бог сам должен пересмотреть свое решение, а Гера от этого отказалась, проявив упрямство.

Ища средство исправить несправедливое несчастье, постигшее Тиресия, я даровал ему жизнь длиною в семь человеческих и вдобавок наделил его даром провидения. От провидца, как и от поэта, требуется глубокое знание обеих природ, мужской и женской. Что касается слепоты, то она вынуждает к более чуткому восприятию всех незримых знаков, которыми окружен человек и которыми его леность обычно пренебрегает.

Таково было злоключение, сделавшее Тиресия самым знаменитым прорицателем Греции. На протяжении почти семи веков он был причастен ко всем драмам этой страны. У него были многочисленные потомки, все слепцы, которые тоже провидели будущее и носили его имя.

Так что порой нужны исключительные обстоятельства, чтобы человек исполнил свое исключительное предназначение. Вот почему всякий приговор бога, будь он с виду хоть самым глупым, самым нелепым, самым жестоким, должен быть уважен даже царем богов.

Ожесточенность, с которой Гера утверждала, что женщины испытывают меньше удовольствия, чем мужчины, меня несколько озадачила. Пыталась ли она скрыть преимущество, дарованное ее полу, или же, зная о нем, страдала оттого, что сама его лишена?

По мере того как мои любовные приключения предоставляли мне все более многочисленные случаи для сравнения, я склонялся к мысли, что Гера стала богиней-покровительницей фригидных жен. Не сомневаюсь в том, что она меня искренне любила. Но то, что называют в любви искренностью — часто всего лишь выражение ослепления или иллюзии. По сути, Гера в первую очередь была влюблена во власть, но не имела возможности осуществлять ее самостоятельно.

Гера была мне, несомненно, верна, но пользовалась своей образцовой добродетелью как броней. Признаюсь, я желал порой, чтобы у Геры завелся скромный любовник, поскольку наше ложе довольно быстро стало скорее ложем сна, нежели наслаждения, а то и ложем упреков.

Гера не столько жаждала моих объятий, сколько впадала в ярость оттого, что я расточаю их другим. Она часто преследовала неумолимой ненавистью и моих любовниц, и детей, которых те мне дарили. Она хотела обладать, через меня, верховной властью и, отчаянно стремясь к этому высшему превосходству, в конце концов начинала злиться, что нуждается в ком-то другом, чтобы чувствовать себя единственной. Опять мечта Великой праматери, вечно возобновляемая и вечно упирающаяся в одно и то же нелепое противоречие.

Что касается меня, то я тоже частенько ненавидел Геру. Я призывал богов и людей в свидетели ее омерзительного нрава, колотил ее, в какой-то момент хотел даже сослать ее на небо. И все же, и все же… Могу ли я отрицать, что ее неослабная ревность мне льстила, что ее изобретательность в мести порой вызывала мое невольное восхищение?

Более кроткая супруга мне, без сомнения, подошла бы меньше. Во всяком случае, я прилагал бы меньше упорства и получал бы меньше удовольствия, обманывая ее. Наши ссоры меня только раззадоривали.

Свадьбу Гефеста и Афродиты сыграли вскоре после окончания войны с гигантами. Прекрасная была свадьба, образцом которой, конечно, послужила моя собственная. Гефест пожелал, чтобы празднество состоялось на Лемносе. В волны у этих берегов бросила его мать; там Тефида подобрала его; Гефест хотел вернуться туда счастливым и торжествующим.

Афродита, сияющая, розовая, восхитительная, прибыла в колеснице, влекомой шестью тысячами голубей. Это и для нее был день реванша. Меня она в сети своих чар поймать не смогла, зато теперь выходила замуж за моего сына-златокузнеца. Уж он-то сможет искусно оправить драгоценные каменья, которые я по слабости даровал ей во время той безрадостной ночи. Ее крайне прозрачные одежды, скроенные из полотнища зари, совсем не подходили для свадебного наряда. Но простодушный Гефест был крайне горд, выставляя на всеобщее обозрение прелести Афродиты. Он восхищался самим ее бесстыдством. «Смотрите, смотрите, — казалось, говорил он, — какое великолепие я буду сжимать в объятиях, оцените мою удачу».

Наведя относительный порядок в рыжих зарослях своих волос, Гефест украсил их победным венком. Выковырял, как смог, кузнечную копоть из-под ногтей, оттер ладони мелким песком. На свадьбе он опирался на золотые костыли, но со своей курносостью и хромотой ничего поделать не мог, и его безобразие еще больше бросалось в глаза радом с красавицей, на которой он женился.

Весьма часто, дети мои, я видел среди вас такие же точно пары, состоящие из уродливого, но гениально трудолюбивого, ловкого в обогащении мужчины и праздной красотки, влюбленной в самое себя, вечно неудовлетворенной, возбуждающей желание, выпрашивающей подарки. Такая красотка ни одного мужчину не считает по-настоящему достойной этого дара — позволения любить ее.

Я не ждал ничего хорошего от этого союза. Гефест будет тачать супруге украшения, пока она тачает ему рога и при этом сама ревнует! Превосходство, которое Афродита присваивает себе, оправдывает в ее глазах собственную неверность; но она не смогла бы стерпеть, если бы кто-либо, супруг или даже любовник, оскорбил изменой ее.

Поскольку женщины Лемноса почитали Гефеста, Афродита, желая помешать какой-нибудь из них соблазнить ее мужа, наслала на них на всех тошнотворный запах. В результате это отвратило от лемниоток их мужей, которые предпочли им чужестранок, проституток или фракийских пленниц. В ярости женщины Лемноса поубивали всех мужчин острова и организовались в женское сообщество. И так продолжалось до прибытия аргонавтов, которые, отправившись в плавание, сделали на острове первую остановку. Либо полсотни гребцов были туговаты на нос, либо же вонь местных женщин уже поутихла, но герои не побрезговали возлечь с ними и подарили им сыновей. Вот вам одна из выходок Афродиты, ничуть не уступающая по злобности выходкам Геры и совершенная даже с меньшими основаниями.

Я был угрюм на этой свадьбе. Тщетно дорогая Геба наполняла мой кубок амброзией: я не находил в ней никакой радости. Должен ли я признаться, что испытывал смутное сожаление? Вы ведь сами хорошо знаете, сыны мои, что можно не хотеть женщину и все же испытывать укол ревности, видя ее в объятиях другого.

Да, я был угрюм и раздражен. Мне хотелось заставить Муз умолкнуть. Не только о Гефесте и его неудачном браке я думал, но и о себе самом.

Мой первенец женился — я стал старым Зевсом; моя собственная молодость кончилась.

Удивительная штука эта молодость, раз десять считаешь, что она кончилась, и раз десять обнаруживаешь, что нам еще остается частичка, забытый клочок, которым мы и не пользуемся по-настоящему, но который еще достаточно живуч, чтобы мы страдали, чувствуя его потерю.

Я смотрел на Геру, озабоченную своим царским величием и уже готовую возненавидеть Афродиту. Гера тоже страдала, из-за себя самой; ее вид меня ничуть не утешил. Я смотрел на своих прежних любовниц. Вернуться к одной из них было бы признанием провала. Мне нужна была новая радость.

Ища, по своему обыкновению, согласия между любовными увлечениями и делами, я находил оправдание для своих будущих измен. Гера родила мне кузнеца, повитуху, служанку и вояку (этот последний так и сидел в бронзовом горшке). Это неплохо, но недостаточно, чтобы построить счастье смертных.

«Мне нужно, — подумал я, — породить для людей других богов».

Мои глаза остановились на Лето, которая тоже смотрела на меня.

Лето — дочь титана Коя, нимфа холода, была узкобедрой, светловолосой северянкой с длинными ногами и горделивой грудью. Она происходила из краев, где мой брат Аид еще до того, как я разделил царства и доверил ему управление Преисподней, сражался в туманном шлеме-невидимке. С тех пор там блуждают смутная смертная тоска и мечты о солнце.

Глаза у Лето были голубые, но голубизной беспрестанно изменчивой, от светлой лазури безоблачного утра до минеральной, глубокой синевы озер, что блестят среди елей; то они подергивались сероватой дымкой, как морские горизонты вдоль балтийских берегов, то внезапно бледнели, приобретая голубоватый блеск снега в звездную ночь. Все оттенки ожидания, надежды, робости мерцали в этом взоре. Я прочел в нем зов, мольбу, требование, обещание.

Свадьба моего сына была сыграна, пир богов подходил к концу. Я увлек Лето в сторонку под тем предлогом, что хочу расспросить ее о предполагаемом убежище гигантов, скрывшихся где-то на Севере. Монархи унаследовали от меня этот обычай и пользуются им, желая приударить за женщиной: делают вид, будто им надо побеседовать с ней о каком-нибудь государственном деле.

И мы удалились на остров Тасос, расположенный всего в трех моих шагах от Лемноса.

Дети мои, знаком ли вам остров Тасос? Никто, похоже, никогда не рассказывал вам, что там боги любили друг друга. Побывайте на нем, и сами поймете. В очень отдаленные века там был оракул. Во времена греческой славы на острове процветал город, который почти стерся, но в красоте его обломков и в непреходящем великолепии места вы узнаете мой след и мое благословение. Отправляйтесь на этот остров; пристаньте к этому берегу, где подводные переливы обрисовывают причалы древнего порта, словно от них осталось лишь отражение; остановитесь под сводом одной из трех увитых виноградной лозой беседок, чтобы выпить в тени прохладного розового вина; войдите в город через ворота с резными колоннами — врата Зевса, мои врата; пересеките обширную и хорошо расположенную агору; ступите ногой на широкие плиты дороги процессий; пройдите по склону вдоль массивной мраморной стены, сквозь камни которой прорастают летние цветы; взберитесь по этой пахнущей мятой и смолой тропинке, которая усыпана черепками, оставшимися от былых гончаров; поднимитесь к театру, построенному заботами моего дорогого Гиппократа; расслабьтесь на выщербленных и разобщенных мраморных скамьях, меж которых снова растут сосны, как и в те времена, когда я побывал здесь с Лето; останьтесь и предайтесь грезам.

Зеркало моря словно продолжает сцену, на которой ваши величайшие поэты воспевали драмы богов. Синева волн дрожит и искрится меж зеленых деревьев. Солнце проникает сквозь ветви и устилает орхестру золотыми пятнами. Зной неподвижен, время застыло. Поэты умолкли; но хор цикад, словно в начале мира, разливает в углублении этой раковины песнь своих крылышек. Неужели, дети мои, вы не почувствуете, что вогнутость этого холма — отпечаток божественных объятий?

— Мест, где столько полноты и покоя, — сказала Лето, — в моих северных краях не найти.

— Такие места, — ответил я, — редки даже на наших солнечных землях.

— Здесь у мгновений вкус вечности, — заметила она.

— К чему тебе думать о времени? Ведь ты же бессмертная нимфа.

Лето вздохнула.

— Даже боги могут умереть, если мир умрет.

До нее ни у одного бога не появлялось подобной мысли, или он не умел ее выразить. Слова Лето поразили меня, словно камнем в лоб.

Мы предались любви. Свет солнца раздробился и померк. Я снова обвил Лето, чтобы ее успокоить — чтобы нас успокоить. И ночь была тепла для наших объятий.

Нет, дети мои, никто вам этого не рассказывал, но если вы побываете на Тасосе, то поймете, что мой сын Аполлон мог быть зачат только там. На острове сохранилась одна из самых древних статуй, посвященных Аполлону, — гигантская, массивная и вместе с тем стройная. Она не завершена, лицо едва обозначено квадратным резцом ваятеля; это образ Аполлона, Куроса, идущего юноши, который несет на руках свое будущее, изображенное в виде барашка.

Мой сын Гефест спал после своей первой брачной ночи, а я поднимался на Олимп после своей первой ночной измены. Бессонная Афродита, единственное светило на утреннем небе, с презрением взирала на тяжелое забытье своего супруга. Она меня заметила; я притворился, будто не вижу ее.

Слова Лето не шли у меня из головы: «Даже боги могут умереть, если мир умрет». И все же у меня было ощущение победы. Мою бороду ласкал ветерок, я чувствовал легкость на сердце. Моя сестра Гестия, вставшая спозаранок и уже чистившая очаги, удивилась, слыша, как я напеваю.

Гера прождала меня всю ночь.

— Были дела, — сказал я ей.

И пошел освежиться росой; потом отправился в совет.

Но на Олимпе обо всем узнают быстро, да и Лето не делала великой тайны из своего приключения. Она не скрывала, что в ней заключены плоды нашей страсти.

Огласка доставляет нашим любовницам единственную возможность отыграться на наших законных женах. Лето разболтала свой секрет стольким богиням, что вскоре он достиг ушей Геры. Ярость моей супруги боги еще не скоро забудут, и первый из них — я.

Куда подевалась величавая, гордая царица — предо мной неистовствовала вопящая баба, неисчерпаемая в ругательствах, неиссякаемая в попреках, поносившая мою неверность, мою низость, мою похотливость. Но еще больше доставалось Лето.

— Клянусь Стиксом, — кричала она, — я запрещаю твердой земле, где бы ни светило над ней солнце, давать Лето убежище на время родов!

Можете представить, с каким удовольствием Гея, Великая праматерь, откликнулась на такое проклятие. О ней вспомнили, к ней воззвали, да еще и ради мести. Она охотно согласилась предоставить моей супруге змея Пифона, обычно сторожившего Дельфийский оракул, чтобы он повсюду следовал за соперницей и следил за ней.

Гера надеялась с помощью назидательной жестокости и священного ужаса запугать прочих нимф, которые готовы были уступить моим домогательствам. На самом деле она не отвратила их от желания нравиться мне, лишь внушила еще большую осторожность.

Когда подошел срок, несчастная, напуганная Лето заметалась со своим тяжелым чревом от равнины к равнине, из пустыни в долину, ища приюта, в котором ей всюду было отказано. Люди видели, как она проходила — заплаканная, жалкая; а если какое-нибудь местное божество, состоящее при источнике или роще, протягивало ей руки или же какая-нибудь бедная смертная, растрогавшись, была готова нарушить запрет и открывала ей дверь своей лачуги — за спиной Лето вздымался ужасный, толстый и липкий Пифон, вперяя в ослушников свой жуткий взгляд. И бедняжка Лето шла дальше, спотыкаясь, отчаянно стеная и поддерживая живот руками. А за ней с шипением скользила в траве и меж камней упорная ненависть Геры.

Однако в те времена, когда война с гигантами исказила весь рельеф побережья, один кусочек суши откололся от материка и медленно поплыл по морю. Этот плавучий остров, Ортигия, позже названный Делосом, служил пристанищем только для перепелов, отдыхавших там во время своих перелетов. Я велел Временам Года сказать Лето, чтобы она следовала за перепелами, летевшими с севера в поисках теплой африканской зимы. Так нимфа добралась до Делоса, который тогда вовсе не был твердой землей, и смогла там остановиться.

Оставалось отвратить вторую часть проклятия, ту, что касалась солнечного света. Для этого я попросил своего брата Посейдона приподнять море и подержать его над перепелиным островом, чтобы образовался жидкий свод, водяная пещера, укрывшись в которой Лето могла бы разрешиться от бремени.

Видя, что ее обошли, Гера в бешенстве запретила нашей дочери Илифии, богине-повитухе, помогать Лето.

Девять дней белокурая северянка корчилась в муках, грозивших никогда не кончиться. Она стонала и жаловалась, что не смертна. Ее жалобы привлекли всех богинь, и они обступили пальму — единственное дерево на плавучем острове; под ней и лежала Лето. Одна богиня вытирала ей лоб, другие приподнимали ее под мышки всякий раз, когда думали, что наступает конец ее мучениям. Тусклые волосы Лето взмокли от пота, расширенные глаза стали темно-синими, приобрели оттенок моря перед грозой. Песням Муз не удавалось заглушить крики Лето; питье из собранных Деметрой трав, которое давала нимфе Гестия, не помогало; даже моя дочь Афина, опираясь на свое копье, острие которого касалось водяного свода, ничего не могла поделать и только смотрела на это отчаяние.

Наконец неподвижная Фемида заявила:

— Никто не вправе препятствовать появлению на свет детей царя богов.

Тогда богини, объединив свои мольбы, отправили Ириду-посланницу к Гере, чтобы убедить мою супругу отпустить Илифию, посулив в подарок от меня янтарное ожерелье девяти локтей. Поняв, что, если она откажется, я приму самые суровые меры, Гера согласилась.

О жены, сколькие из вас, подобно Гере, пополнили свою шкатулку изменами мужей? Ваши груди, ваши уши украшаются и отягчаются дарами, предназначавшимися отнюдь не вам. О Гера! Как тяжелы твои сундуки!

Итак, Илифия спустилась на Делос, воткнула свой факел под пальмой и приняла у Лето сначала мою дочь Артемиду, потом, сразу же после нее, моего сына Аполлона.

Когда водяной свод раздвинулся и тучей радужных брызг упал в море, клин диких лебедей появился в небе и семь раз облетел остров. Седьмой день месяца посвящен Аполлону; лебедь — его птица, а пальма — его дерево.

Позже, выражая свою благодарность плавучему перепелиному острову, где он увидел свет, Аполлон попросил моего брата Аида закрепить блестящий Делос четырьмя каменными столпами в центре эллинского мира.

Надо ли мне описывать красоту Артемиды? Тысячи и тысячи раз ваши ваятели хотели запечатлеть в мраморе ее порыв, ее летящую поступь. Похоже, стремительное совершенство Артемиды было их наваждением. Гордая, мускулистая, с безупречной грудью, непревзойденная бегунья, чьи ноги едва касаются земли, — некоторые считают ее такой же красивой, как сама Афродита, причем обладающей гораздо более естественной красотой. Но, увы, никто из мужского пола не смог заключить эту красоту в объятия.

Артемида — неприступная девственница. Она отказалась от любой близости, от любого соприкосновения и объятия с кем-либо, кроме нескольких избранных нимф, поскольку страшится и брезгует оказаться оплодотворенной. Боится ли она познать муки своей матери, которые та претерпела, производя ее на свет? Полагаю, что да, но замечаю в этом упрямом целомудрии еще одну причину.

В отличие от Афины, которая не вышла замуж из-за того, что слишком меня любила и потому не нашла во всей Вселенной ни одного бога, способного сравниться со мной, Артемида, почти уверен, отказалась от супружества из ненависти ко мне, ненависти тайной, но стойкой и живущей в ней с юных лет, ненависти, в которой она не признается. Артемида видела, как ее мать, оставленная мною, вернулась на туманный Север, питая свое одиночество воспоминаниями о ночи на Тасосе, единственной ее счастливой ночи, и о своих трагических родах, в то время как Гера продолжала восседать на престоле подле меня.

Страх страдания и унижения привел к тому, что Артемида ненавидит само мужское начало, оплодотворяющее, а потом оставляющее, а заодно и тех, кто ему покоряется. Она отвергает богов и мужчин, потому что они похожи на меня. Она презирает влюбленных женщин за их слабость и неспособность к одиночеству, за то, что они похожи на ее мать. Даже то, что у нее есть брат-близнец, тяготит Артемиду и вызывает у нее досаду.

Однажды, когда Артемида была еще совсем маленькой, я взял ее на колени; она вырывалась, отбрыкивалась, пыталась меня оцарапать, но запуталась пальчиками в моей бороде. Я спросил со смехом, что ей подарить. Она в ярости ответила:

— Хочу лук и колчан со стрелами, как у моего брата Аполлона!

Я исполнил ее желание, не сказав, конечно, что оно значит на самом деле; ведь оружие, которое она собиралась носить на плече, было всего лишь олицетворением того, что ей от рождения хотелось бы носить в паху. Эта богиня так никогда и не смирилась с тем, что она не бог.

Неудержимая и одинокая, Артемида убегает ночами в горы, ее путь на скалистых гребнях можно проследить по движению полумесяца, венчающего ее прическу. Силы, которые она не использует в любви, Артемида тратит на охоту. Не желая давать жизнь, она сеет своими стрелами смерть, ей нужна борьба и победа. Она настигает ланей на бегу, покоряет диких зверей, выходит на арену. Отказываясь быть любовницей, Артемида становится укротительницей.

Это она, помимо прочих своих подвигов, разделалась с Алоадами: Отом и Эфиальтом. Парочка негодяев, так и не переставших расти, стала наведываться в наши края и творить злодеяния. Боги отчаялись когда-либо поймать их.

Однако случилось так, что на острове Наксос Алоады наткнулись на Артемиду. Красота моей дочери немедленно их восхитила и прельстила, возбудив желание. По своему обыкновению, они, не особо церемонясь, попросту предъявили богине чудовищные знаки своей похоти. Вряд ли было умно выставлять напоказ в столь монументальном виде то, об отсутствии чего у себя Артемида всегда сожалела. Это лишь усилило ее мужененавистничество. Когда Алоады погнались за ней, она превратилась на их глазах в лань, потом в женщину, потом снова в лань. Пробегая меж ними туда-сюда, она так раззадорила их, что Кошмар с Глупостью совсем потеряли голову и, торопясь схватить ее, да еще в потемках, укокошили друг друга. Торжествующая Артемида побежала ко мне с вестью, что злодеи лежат бездыханными там, где упали. Я передал обоих моему брату Аиду, и тот змеями привязал их к столпу в глубинах Преисподней. Алоады по-прежнему там. Но иногда ночью воспоминания об Эфиальте посещают женщин во сне, и тогда слышно, как они стонут или кричат.

Было у Артемиды немало и других жертв, которые заслуживали гораздо меньшей кары, чем получили. Я вам рассказывал, как Орион, прекрасный рассветный охотник, по приказу моей дочери был укушен скорпионом за то, что вызвал ее на состязание по бегу. Упомяну также своего правнука Актеона, который как-то раз, проходя мимо со своими собаками, остановился посмотреть сквозь листву на купание Артемиды в ручье; она превратила его в оленя — и юношу растерзала собственная свора.

Артемида не выносит ни соперничества, ни насмешек; можно подумать, она обязалась постоянно и повсеместно преследовать виновных. Она не только убивает зверей или отдает им на растерзание своих отвергнутых воздыхателей; умирающие при родах женщины — тоже жертвы ее стрел. Ее ненависть ко всему мужскому, к парам, оплодотворению, потомству распространяется и на семьи, один вид которых ее ранит и раздражает. Именно ею было наложено долгое проклятие, тяготившее Атридов. Но ведь ненависть весьма часто выражает сожаление или боль от отсутствия чего-либо. И тогда стремятся уничтожить тот образ жизни, что сами хотели бы иметь, и тех, кем хотели бы быть.

Эта девственница, такая цельная на первый взгляд, наименее простая из богинь. Предоставляю вам возможность самим поразмышлять над комплексом Артемиды.

Еще одно слово по поводу моей охотницы. Я вам упоминал недавно о ее бесчисленных статуях; надо сказать, есть одна, которую вы уже не первое тысячелетие упрямо называете Артемидой (или Дианой) Эфесской, хотя она никогда не изображала Артемиду. Какие невежественные завоеватели, какие близорукие или самодовольные книгочеи решили объединить лесную бегунью, бесплодную укротительницу с этим тяжеловесным, неподвижным божеством в тиаре и узком платье, расшитом знаками зодиака, которое предлагает взору то, что вы принимаете за гроздья женских грудей? Полно вам! Позвольте мне наставить вас на путь истинный по поводу таинственной эфесянки. Подойдите поближе, присмотритесь. Эти продолговатые мешочки, что теснятся на ее животе, вовсе не многочисленные груди, а яйца. В ее плетеной тиаре проделана дверца, похожая на городские ворота, но также на леток в улье. Подойдите еще ближе, и вы различите на ее платье и мантии пчел, чередующихся с животными зодиака. А там, где появляется пчела, и я неподалеку. Пчела — мое насекомое, как орел — моя птица, а дуб — мое дерево. Пчелы и коза выкормили меня на Крите, когда я был слабым, скрываемым ребенком.

Эфесская статуя — олицетворение пчелы-царицы, плодовитой и полновластной правительницы улья, и одновременно олицетворение царствующей женщины, правительницы городов во времена матриархата, что предшествовали моему воцарению. Это не моя дочь, это — моя мать.

Той ночью, когда родился Александр, мой последний из известных вам сыновей, великий храм в Эфесе рухнул, объятый пламенем. Этого довольно, чтобы показать, насколько древняя Великая богиня оскорбилась, увидев появление еще одного мужского божества: нового мужчины-владыки, которому покорятся все народы.

Когда Аполлону исполнилось три дня, он взял подаренные мною лук и стрелы, отправился в Дельфы и убил Пифона — змея, который преследовал его беременную мать.

«Ишь ты, — подумал я с удовлетворением, — а в мире кое-что изменилось».

Тем не менее, опасаясь гнева Великой праматери, чьим слугой и стражем ее оракула был Пифон, я велел Аполлону построить в Дельфах храм и учредить игры, чтобы успокоить воспоминания о чудовище. Ведь бег вокруг стадиона воспроизводит кольца змеи; разбег прыгуна следует ее извилистому движению; копьеметатель мечет свой снаряд, как змея выбрасывает жало; борцы, переплетаясь в схватке, напоминают свившихся в клубок змей.

Однако Аполлон немедленно проявил непослушание, поскольку уже совсем не выносил приказов, и в первую очередь тех, что исходили от меня. Он направил лебедей, влекущих его колесницу, в северные страны, на родину своей матери. Там его узнали и стали почитать. Народам того края давний приход Аида внушил страх смерти; приход же Аполлона оставил некую исступленную жажду жизни. Души этих народов по-прежнему несколько разрываются между тем и этим.

Через год Аполлон вернулся в Дельфы, все-таки подчинившись мне, но промешкал достаточно долго, стараясь показать, будто действует исключительно по собственной воле. Мальчишеское тщеславие, скажете вы. Дети мои, в каком возрасте вы проходите через это ребячество и сколькие из вас, даже стариками, теряют драгоценные часы, делая вид, будто принимают решение, которое им предписано распоряжением начальства?

Итак, в Дельфах Аполлон приступил к основанию храма и учредил ежегодные игры. Но вместе с тем он присвоил себе это место и завладел оракулом. Храму он преподнес в дар золотой треножник. Подарок поставили над расселиной, через которую из недр Земли поднимаются зловонные испарения, исходящие от гниющего Пифона. Потому-то жриц, в чьем ведении был треножник, и назвали пифиями.

Таким образом, женщины там остались, но изрекали свои прорицания уже не от имени какого-либо женского божества. Пророчества теперь исходили от бога, который окутывал и пьянил их терпким запахом своей победы. Они корчились и стонали, словно роженицы, но оплодотворены были Глаголом. Слова, которые они изрекали, но не понимали, приходилось истолковывать жрецам.

Прибытие Аполлона в Дельфы ознаменовало конец женского господства в оглашении велений Судеб.

Казалось, праматерь Гея смирилась с этим; впрочем, она давно уже не использовала это место и велела охранять его лишь благодаря инстинкту собственницы. Что касается Фемиды, замещавшей ее, то богиня правосудия не выразила досады. Во времена Крона, когда Фемида не могла иначе заставить власть выслушать себя, она пользовалась Дельфами и изрекала там свои собственные предсказания. Я пообещал ей, когда мы любили друг друга, что вернусь туда; так что я некоторым образом сдержал обещание, явившись в образе своего сына.

Слово «Дельфы» означает «матка»; отныне место оракула стало именоваться «омфалос», «пуп» — точка, через которую ребенок сначала получает пищу, а потом отделяется от матери.

Аполлон — освободитель. Но разве сам он освобожден по-настоящему? Его натура не менее запутана и не более удовлетворена, чем натура его сестры Артемиды; он не менее горд и не менее жесток, чем она. И не менее красив.

Обнаженный по пояс, Аполлон словно облачен в броню; кудри облегают голову, будто шлем; его шея стройна, как молодое дерево весной; лицо словно высечено из света. Когда Аполлон проходит, не найдется никого — ни смертного, ни бога, ни ребенка, ни старика, ни девственницы, ни прабабки, — кто не смотрел бы на него с восхищением, завистью, желанием, ревностью или сожалением. Никто из бессмертных не сравнится с ним в блеске, и даже я, его отец, вынужден согласиться, что рядом с ним выгляжу мужланом.

Но этой высшей красоты Аполлону недостаточно, чтобы чувствовать себя удовлетворенным, как и недостаточно быть сыном царя. Ведь его мать не царица.

Можно подумать, будто Аполлон упрекает меня в том, что я его породил, и тайно презирает свою мать, которая соблазнилась мною. Но стоит кому-то посмеяться над Лето, как он впадает в ярость и ожесточенно преследует виновника. Не истребил ли он с помощью Артемиды двенадцать детей своей кузины Ниобы лишь за то, что та осмелилась насмехаться над его матерью?

Аполлон и Артемида — первые незаконнорожденные дети. Их проблемы не вставали перед моими дочерьми, рожденными еще до учреждения брака, целью которого было спасти что-нибудь от былого женского превосходства. Ради этого и была установлена иерархия в любви.

Аполлону хотелось бы, чтобы я вел себя по-другому, или чтобы его мать была другой, или же чтобы я отрекся от Геры, поскольку он не забыл, как моя супруга изо всех сил препятствовала его рождению. Наконец, Аполлону хотелось бы, чтобы сам мир был иным. Он оказался тем новым богом, который был мне нужен.

Ведь этот герой с родовой травмой в душе не может удовлетвориться просто существованием; ему нужно утверждать себя, добиваться признания. Ему кажется, что место, которое я предоставил ему среди главных олимпийцев, он завоевал себе сам.

Юность у Аполлона была недоверчивая и отстраненная. Чем смешиваться с другими богами, он предпочитал пасти стада. Пастухи были его первыми друзьями. Для них он изобрел флейту.

Аполлон — бог искусств, ритмов и каденций, прекрасных поющихся слов, вдохновенных повествований; он — бог поэтов и всех неудовлетворенных миром или собой, что тешат себя иллюзией, будто творят мир заново, воспроизводя его в звуках и образах согласно собственной воле. И тем самым действительно отчасти изменяют. Дать определение Вселенной — значит уже расширить ее!

С флейтой у губ, прислонившись к дереву, Аполлон грезит о мире и, грезя о нем, ощущает себя одновременно Ураном, Кроном и мною. Я могу угадать по звучанию его флейты, когда он выдумывает новые виды существ, когда направляет ход светил, когда сам увечит или его увечат, когда бьется с титанами. Иногда его песнь становится до странности пронзительной и дробится в рваных ритмах, словно он хочет смешаться с предком всех предков, изначальным Хаосом. Потом Аполлон возвращается к более простым мелодиям, к лепету ручьев, колыханию трав, полету пыльцы от цветка к цветку, дуновению ночи, проносящемуся над прудами.

Но чтобы отобразить явность вещей, надо слиться с их тайной. От провидца до поэта расстояние ничтожно. У этих двух голосов одно дыхание. И нет настоящего стиха, если в нем не содержится что-то от оракула. Аполлон ведает как искусством гадания, так и искусством поэзии.

Он совершенно невыносим, когда уступает в чем-либо другим богам: обидчив, высокомерен, гневлив, непокорен, порой даже безумен. А как ему не быть таким, если он взялся за безрассудную затею быть всем сразу? Я люблю Аполлона больше, чем он меня. Терплю от него то, чего ни от кого другого не потерпел бы; думаю даже, что предпочитаю его всем прочим. Он мне не только необходим, он меня пленяет; мне нравится слушать, как он поет, и часто, слушая его, я учусь лучше воспринимать мир, которым управляю.

Я дал Аполлону славу, то есть венец без скипетра, что обязывает других признавать его, но отнюдь не повиноваться.

Желая высшего превосходства, Аполлон, как бы его ни окружали почетом, превозносили, восхваляли, любили, обрекает себя вечно видеть лишь собственное одиночество. Он перестал бы походить на себя, если бы перестал чувствовать свою единственность.

Таков, дети мои, лучший удел ваших прославленных гениев. Судите теперь, что выпадает на долю несчастных талантов, или лучше послушайте историю Марсия.

Итак, Аполлон изобрел флейту, и каждый восхищался звуками, которые тот извлекал из этого срезанного тростника. Многие боги пытались подражать ему и просили научить их играть. Даже мудрая Афина в какой-то момент страстно увлеклась музыкой, думая разнообразить ею холодные доводы рассудка. Будучи изобретательной, она смастерила из двух оленьих костей двойную флейту. Но, попробовав играть на ней, заметила в воде источника собственное отражение с некрасиво надутыми щеками. Испугавшись, что навлечет на себя насмешки богов, Афина бросила двойную флейту в траву. Проходивший мимо сатир Марсий подобрал инструмент и, гордый своей находкой, воспользовался им, чтобы подыгрывать окрестным крестьянам в плясках. Ему удавалось извлекать всего несколько нот, всегда одних и тех же, но дудел он громко. Крестьяне, чей слух не отличался тонкостью, закричали, что сам Аполлон не смог бы сыграть лучше. Пустые слова; доводилось ли им когда-нибудь слышать Аполлона? Марсий совершил ошибку, поверив им.

Он поскакал на своих козлиных ногах по полянам и лужайкам, по долинам и холмам, созывая сатиров и дриад, жниц и пастухов и повсюду объявляя, что играет лучше самого Аполлона.

Внезапно перед ним появился Аполлон.

— Это ты бахвалишься, что превосходишь меня?

— Каждый, кто меня слышал, так говорит, — ответил сатир.

— Тогда пойдем к Музам, пусть они нас рассудят. Но если проиграешь, я буду вправе сделать с тобой, что захочу, и наказать по своему усмотрению.

Вместо того чтобы смирить гордыню, Марсий принял вызов.

— А если ты проиграешь? — спросил он.

— Что ж, тогда я буду в твоей власти, — заключил, улыбаясь, Аполлон.

Они направились к горе Киферон. Бедняга Марсий! Аполлон превзошел перед Музами самого себя. Девять сестер сидели кружком, покачивая головами в такт, или же вдруг застывали, словно пытаясь рассмотреть неведомую птицу, что льет над ними столь чудесные трели. Флейта в руках кудесника то наполняла им сердце ликованием, то исторгала слезы из глаз.

— А так можешь? — интересовался Аполлон у Марсия.

Воркование голубей на сочных ветвях, смех девушек, гоняющихся друг за другом по сияющим светом полям подсолнечника, ритм цепа, молотящего зерно на току, заунывная жалоба ветра в камышах…

— Я, сестры мои, — произнес Аполлон, — сыграл вам четыре времени года. А теперь послушайте моего соперника.

Долго слушать не пришлось. Кроме нескольких нот, которые Марсий знал, годных лишь для плясок на деревенской свадьбе, он смог извлечь из своей флейты лишь пронзительные взвизгивания. Хуже всего было то, что он продолжал считать себя восхитительным музыкантом и не слышал того, чем его игра отличалась от игры бога. Знай себе дудел, переваливаясь на своих козлиных ногах, раздувая щеки и напрягая толстые, как веревки, жилы на лбу. Вскоре Муз разобрал смех, и они прогнали Марсия шиканьем и возгласами неодобрения.

В несколько широких шагов Аполлон догнал сатира.

— Дай сюда флейту и свои руки, — приказал он.

Бог привязал сатира к стволу молодой сосны, подняв ему запястья выше головы, и в траву перед его стреноженными копытами бросил двойную флейту.

Так в вечной неподвижности и застыл Марсий: руки вытянуты вверх, подбородок опущен вниз, к флейте у ног, которую невозможно достать. Слезы, прочертившие на его щеках две борозды, зимой замерзают в бороде.

Разве мог мой сын Аполлон, одаренный такой привлекательностью, не быть щедро любим? Однако любил ли он сам? Это более сомнительно. Артемида заменила любовь охотой и победами. Для Аполлона сама любовь стала охотничьим угодьем, еще одним способом обнаруживать и утверждать свою силу, а стало быть, еще больше замыкаться в идее собственного одиночества.

Любовниц у него было без счета, почти столько же, сколько у меня самого, поскольку он старался сравняться со мной. Но из всех своих завоеваний он так и не выбрал себе супругу. Все его дети были внебрачными; ни одному из этих божественных бастардов Аполлон не захотел предоставить иное положение, нежели было у него самого.

Три Музы не устояли перед его напором: Каллиопа, Талия, Урания; их сыновья — певцы и музыканты — присоединились впоследствии к свите Диониса.

В Ливии Аполлон был любим нимфой Киреной, в Фессалии — нимфой Фтией, а в Малой Азии — Арией. Они родили от него царей и пастухов.

Он был любовником прорицательницы Манто, дочери великого Тиресия, от которой пошел целый род прославленных вещунов; был любовником Гекубы, супруги троянского царя Приама. Список можно продолжать еще долго. Стоит мне назвать среди Аполлоновых сыновей премудрого Пифагора, как вы поймете, насколько эта ветвь моего потомства близка вам.

Тем не менее эгоистичная манера любить стоила Аполлону нескольких болезненных неудач. Грациозная Марпесса, внучка Ареса, слишком уверенная, что Аполлон бросит ее, и слишком боявшаяся, что будет страдать от этого, не уступила ему, хотя он ее и похитил, и предпочла вернуться к своему смертному супругу — Идасу из Мессены. Дело дошло до моего суда. Но никто, если только Судьбы не принуждают его к этому, не обязан жертвовать своей безопасностью ради того, чтобы познать несколько часов любви с богом. Марпесса не имела склонности к героической любви. Я отказал своему сыну.

Кассандра, дочь Гекубы, воспользовалась тем, что Аполлон пытался ее соблазнить, и научилась у него искусству предсказания. Потом, достаточно узнав, она ускользнула из божественных объятий, отказавшись стать преемницей своей матери. Так что троянский дуплет моему славному охотнику не удался. В гневе, что его провели, Аполлон отомстил Кассандре, сделав так, чтобы ее предсказаниям никто никогда не верил.

Но еще больше он был уязвлен предательством гордячки Корониды, дочери царя лапифов: она превзошла его в неверности, изменив ему, когда была беременна его стараниями. Стоит ли обвинять Корониду? Ведь она, как и все, надеялась стать супругой Аполлона, и ее, как и всех, постигло разочарование. Тогда она решила обеспечить своему ребенку хотя бы смертного отца. Я бы на месте Аполлона был вполне доволен. Но он и слушать ничего не стал. Ослепленный гневом, он пронзил грудь Корониды стрелой, правда, догадался все-таки в последний момент, когда красотка уже испускала дух, спасти ребенка.

Этот ребенок стал не кем иным, как божественным Асклепием, отцом всякой медицины, неутомимым путешественником, Имхотепом фараона Джосера, его верховным визирем и советником, первым зодчим великих каменных сооружений, но главное — родоначальником династии жрецов-целителей, которые очень долго занимались врачеванием в храмах. Асклепийоны — одновременно святилища, лечебницы и школы — всегда строились близ источников. Все ваши медицинские учебные заведения с их наукой и способами лечения вытекли из тех родников. Помните, что Асклепиады ведут свое начало от Аполлона, помните, что медицина изначально была искусством и останется им, если не отречется от своей природы и не забудет о своей сущности.

Иногда, словно утомленный женской сутью, яйцом и его ночью, Аполлон исчезает вместе с каким-нибудь юношей, чье восхищение щедро его вознаграждает, чья жажда слушать и постигать отгоняет мысли о тщетности собственных усилий. Аполлон находит наконец зеркало, которое не искажает его черты, эхо, которое не извращает его голос; он может любить другого, не теряя самого себя. Но зато этот другой довольно часто бывает потерян. Тот, кто отражает свет Аполлона, не может долго этот свет выдерживать: ожог слишком силен. Какое гибельное отчаяние из-за того, что они не Аполлоны, внушил мой сын юношам, которых любил? Или же он любил только обреченных на отчаяние?

Хрупкий Гиацинт умер от томления. Когда Аполлон вдыхает аромат гиацинта, он ищет дыхание потерянного друга. Кипарис убил себя. Вечером, когда Аполлон приходит играть на флейте под этим погребальным деревом, он оплакивает потерянного друга.

Все неизбежно его утомляет или оставляет; во всем он вынужден познать оборотную сторону, рыдание после успеха, траур после желания.

Аполлон, дети мои, бог для человека. Я таким и хотел его видеть. Ни один из его даров, ни один из его поступков не интересен ни одному виду, кроме вашего. Буйвол или воробей, мурена, спящая ящерица, пяденица на сирени, яблоня и ее лишайник обходятся без Аполлона и могут не обращать на него внимания. Но не вы.

Он бог гордости, бог потребности осуществлять и быть непревзойденным, бог, уже похожий на полубога. Он ненасытен, вечно гоняется за неуловимым, его руки всегда протянуты к недоступной Дафне… Вы ведь знаете: нимфа Дафна, бежавшая от него. В этой истории — весь Аполлон, этот случай иллюстрирует и резюмирует моего сына.

Много дней он преследовал нимфу, и та, сколь бы проворной ни была, почувствовала, что слабеет. Тогда она умолила своего отца, фессалийского речного бога, превратить ее в дерево, чтобы иметь возможность избежать божественных объятий. И в тот самый миг, когда Аполлон думал, что схватил нимфу, руки прекрасной Дафны вдруг превратились в ветви, волосы и пальцы — в блестящую листву, легкие белые ноги — в черные корни; и вместо возлюбленной мой сын увидел перед собой лавровое дерево.

Лавр — растение, символизирующее и пророчество, и славу; предсказатели жуют его листья, ими же увенчивают поэтов. Пальчики Дафны избирают лишь одиночество.

Не слишком завидуйте, сыны мои, тем из вас, кто отмечен славой Аполлона. Щедро увенчанное лаврами чело скрывает больше разбитых грез, чем осуществленных желаний.

И город Дельфы, в отличие от прочих святилищ Греции, не навевает покой; это место трагическое.

О Дельфы, святилище моего дорогого Аполлона! Мне захотелось вновь увидеть этот город после долгого сна.

Храм обрушился, треножник исчез, оракул мертв. Сокровищницы греческих городов пусты. Любопытные невежды запросто топчут места, куда жрецы не осмеливались ступить без обряда очищения. Сколько стершейся красоты, разрушенных трудов, пропавшего знания!

Внезапно на повороте священной дороги перед посетителем вырастает статуя сидящей богини: массивный, тяжеловесный силуэт на горизонте долины. Из всех изображений людей и богов, что теснились здесь, она единственная уцелела среди обширных руин. Века уничтожили ее лицо и руки, сгладили плечи и даже груди. Она — отсутствие мысли и выражения, набросок туловища.

Время — второй скульптор, оно подправило статую, чтобы придать ей истинный смысл.

Это первоначальное божество места, богиня-мать, богиня-чрево. Время пощадило только ее живот; мраморные складки драпируют широкие недра, подобно бороздам на поле.

Источенная, но крепкая нога, проступающая из-под складок, уверенно упирается в почву и утверждает свое вечное притязание на эту землю.

— Когда я женился на тебе, прекрасная Гера, я сказал, что ты будешь первой, но не обещал, что будешь единственной.

— Однако именно так я тебя поняла, — отвечала она, — иначе бы не согласилась.

— Ты забываешь свои же собственные слова, сказанные перед свадьбой, иначе бы я тоже не связал себя.

Таким был ежевечерний предмет наших размолвок. Мне сдается, дети мои, когда я слышу голоса, доносящиеся из супружеских опочивален, что причины ваших ссор с тех пор не изменились. Беспрестанно возвращаясь к измене мужа, жена лишь внушает ему желание совершить другую.

Моей следующей любовницей стала нимфа Майя.

Она была дочерью Атласа — титана, осужденного поддерживать небо, и племянницей Прометея. Майя жила в Аркадии бедно и достойно, довольствуясь тем, что получала со своего птичьего двора и немногочисленного стада. Она не жаловалась. Пелопоннесская Аркадия — земля, прекрасная видом, но не слишком щедрая, кроме тех мест, где струится плодотворная вода. Каждое зерно, каждый плод требуют для своего созревания упорного труда. Аркадия воспитала народы умеренные, крепкие и гордые. Суровые условия научили их ценить жизнь и в полной мере наслаждаться малейшим даром богов. Они мало просят и, обязанные почти всеми благами усилию собственных рук, чувствуют себя свободными. Они по-настоящему благородны и могут смотреть на любого человека, хоть нищего, хоть царя, как на равного.

Смуглая Майя была нимфой этого племени, и полюбить ее означало стать ближе к смертным. Она ничуть не оробела, увидев, что к ней снизошел царь богов. Став моей избранницей, Майя держалась как достойная меня.

Жила она на горе, называвшейся Киллена или Киллени, в простой пещере с побеленными стенами. И вовсе не просила, подобно многим, извинить скромность ее жилища; в таких извинениях всегда чувствуется упрек или корысть. Майя не воспользовалась моим присутствием, чтобы выпросить себе драгоценности, домашнюю утварь или богатство. Краснеть за то, что имеешь, и требовать большего — значит отрекаться от того, что ты есть. Чего Майе было стыдиться? Разве я сам не родился в пещере?.. А украшения у нее были свои: волосы темного шелка и жаркие глаза. Перед жилищем, с порога которого виднелось море, росли тимьян, базилик и дикий жасмин; и там было больше счастья, чем в каком-нибудь лишенном запахов дворце. Вокруг бушевала греческая весна. Поля до самой Олимпии были затканы анемонами и гладиолусами.

Ах, напыщенная Гера, если бы ты могла видеть, как я смакую ячменную похлебку, с каким наслаждением пью воду из родника! Пол у Майи был покрыт овчинами. Мягчайшими овчинами!

Однако, наученный своим недавним опытом, я повел себя с большей осторожностью. Да и Майя была не из тех, кто не может наслаждаться счастьем без огласки. И боги, и люди давно забыли, что эти дивные мгновения должны оставаться только нашими.

Даже Илифия не знала, кто отец ребенка, которому она помогала родиться в пещере на горе Киллена. Просто спеленала его и положила в ивовую колыбельку. Этим новорожденным был Гермес.

Почти все мои сыновья, едва появившись на свет, совершали какой-нибудь подвиг, в котором проявляли свою божественную природу.

В первую свою ночь на земле, пока Майя дремала, Гермес выпутался из пеленок, выбрался из колыбели и подполз к выходу из пещеры. Тотчас же он приобрел свой божественный рост и добежал с Килленского полуострова, который расположен напротив острова Занте, до Фессалии, что на другом конце Греции.

Как раз в это время там находился Аполлон, в очередной раз удалившийся с Олимпа в сельскую глушь, где пас стада царя Адмета. Он был тогда увлечен прелестным, как юная девушка, красавцем Гименеем, который неизменно носил венок из цветов.

Пока Аполлон спал со своим дружком, Гермес, обходя луга, увидел дюжину коров, сотню телок и быка. Скорый на проделки, он связал животных жгутами из травы, привязал им ветки к хвостам и, потянув одновременно за все ветки, потащил стадо задом наперед, чтобы направление следов сбило поиски с толку.

Из Фессалии Гермес двинулся вдоль побережья в Аттику, вынуждая стадо довольно долго идти по воде. Потом, когда все следы были стерты морем, развязал стадо, перевел его по перешейку и, прогнав перед собой через Пелопоннес, укрыл свою воровскую добычу в Пилосской пещере с выходом в просторную бухту, которую вы называете Наваринской. День только-только начался.

Перед пещерой Гермес принес в жертву двух телок и нажарил мяса, разделив его на двенадцать равных частей.

Он уже заканчивал жертвоприношение, когда заметил крупную черепаху, выброшенную морем.

«Эта черепаха тут неспроста, — подумал Гермес. — Что бы с ней такое сделать?»

Мысли в его голове сочетаются быстро. С помощью камня он вскрыл черепаху и выпотрошил, полностью освобождая панцирь. Потом выбрал из внутренностей телки подходящие кишки, скрутил их, вытянул, высушил и прикрепил к черепашьему панцирю, натянув довольно сильно над отверстием. Так он смастерил первую лиру. Покончив с этим, Гермес вернулся на гору Киллену, опять сделался крохой и заполз в свою колыбель.

Тем временем Аполлон заметил исчезновение своего скота. Все небо Фессалии наполнилось гневом моего сына.

— Да что же это за великое надувательство такое? Судя по следам, стадо вышло из моря и направилось сюда! Однако у меня не хватает лучших животных: моих белых телок и гордого быка. Во что бы то ни стало надо найти мошенника, который учинил эту проделку.

Он допросил сатиров и силенов, понаблюдал за полетом птиц и отправил соколов и воронов на разведку. Вскоре гадание вывело Аполлона на верный путь. Он ворвался в пещеру Майи и потребовал назад свое добро.

— Вор здесь; знаки мне это сообщили.

— Этого не может быть, прекрасный Аполлон, — ответила Майя. — Я тут одна со своим новорожденным ребенком.

— Значит, это он.

— Горечь тебя ослепляет, божественный певец. Как можно обвинять в таком преступлении крохотного младенца в колыбели? Взгляни на него.

И действительно, туго спеленутый Гермес притворялся, будто дремлет, и даже шевелил губами, словно сосал молоко.

Тут Аполлон заметил в люльке черепаший панцирь, выглядывающий из-под тряпья.

— А это что?

— Игрушка. Я сам смастерил, — пискнул Гермес тонюсеньким голоском.

Аполлон аж подпрыгнул.

— Ему всего один день, а он уже говорит! Вот уж чудо, так чудо. И как же он сделал эту игрушку? — спросил Аполлон, рассматривая лиру. — Да я вижу тут телячьи кишки! Он и есть вор!

Тогда Майя, дрожа, шепнула ему:

— Он сын Зевса.

— Ну что ж, значит, нас тут двое, — произнес Аполлон. — Вставай-ка, разбойник, пойдем к нашему отцу, пусть он тебя судит.

Аполлон, так жаждущий независимости, не приемлющий никаких приказов, охотно прибегает, как вы сами заметили, к суду, преимущественно к моему. У этого поэта, этого бунтаря большая склонность к сутяжничеству, он обожает публичные разбирательства, и все, что угодно, — преданная любовь, артистическое соперничество или украденный скот — становится у него поводом для иска.

Гермес вылез из люльки, вновь придал себе росту и, прижимая к груди лиру, последовал за своим сводным братом на Олимп.

Я воссел на престол, чтобы их выслушать. Пока Аполлон изобличал преступление, приводил доказательства и возмущался нанесенной ему обидой, я наблюдал за своим новым сыном.

Приняв юношеское обличье — как раз того возраста, когда юность более всего обаятельна, — он склонял обрамленное черными кудрями лицо и вовсю напускал на себя сокрушенный вид. Он был красив, этот пострел: руки изящные и нервные, бедра узкие и мускулистые, ноги худощавые, легкие и ровные, как стрелы; но главное — разлитая во всем его облике смесь живости и лукавства. Его затененный длинными темными ресницами взор примечал все: от орла у моего престола и скипетра в моей руке до пастушьего посоха, на который опирался Аполлон, потом исподтишка вглядывался в мои глаза.

Я возвысил голос:

— Что скажешь в свое оправдание?

Он не совершил ошибки: не стал уверять в своей невиновности. Сказал только:

— Моя мать бедна.

— Что еще?

— Я принес в жертву двух телок и поделил мясо на двенадцать частей, по числу главных олимпийских богов…

Так вот откуда взялся этот добрый дымок, что приятно щекотал на заре мои ноздри и наполнял благожелательностью по отношению к неведомому дарителю, кем бы он ни был, смертным или богом.

— Двенадцать богов? — переспросил Аполлон. — И кто же двенадцатый?

А ведь и в самом деле, моя сестра Деметра в то время отсутствовала, оплакивая, как и каждый год, похищение Персефоны, поэтому нас было только одиннадцать. Добавлю, что моего сына Ареса, по-прежнему сидевшего в бронзовом горшке, можно было не считать. А Дионис тогда еще не родился; но в совете заседала моя сестра Гестия.

Гермес отвесил поклон.

— Двенадцатый, досточтимый братец, это я сам, — ответил он. — Так что я и съел долю, которая мне причиталась.

Такая дерзость и самоуверенность в сочетании с изобретательностью склонили меня к мягкости. Светлый ум среди богов попадается не чаще, чем среди людей, так что, встречаясь с ним, не стоит его обескураживать.

— Ты вернешь стадо своему брату, — сказал я Гермесу, — и, пока отсутствует твоя тетка Деметра, займешь ее место среди нас. Я рассчитываю на твое проворство. Будешь с пользой трудиться во время зимнего затишья.

— Отец, повелитель мой, — произнес он, — я подчиняюсь. Если Аполлон согласен последовать за мной, я прямиком отведу его к тайнику, откуда он сможет забрать свою скотинку.

И они ушли в сторону Пелопоннеса. Поскольку Гермес по-прежнему не расставался со своим черепашьим панцирем, Аполлон спросил об этом предмете, который сильно его интриговал. Это и вправду игрушка? А зачем на ней натянуты коровьи кишки?

Тогда Гермес, пощипывая струны лиры, извлек из нее доселе не слыханные звуки, которые очаровали его спутника. Потом, не переставая играть, экспромтом спел песнь, в которой восхвалял Аполлона за его несравненную красоту, таланты и благородство души.

— Какой дивный инструмент! Позволяет петь и играть одновременно! — воскликнул Аполлон. — Пальцы извлекают одно, а уста свободны для другого. Подобное с флейтой невозможно.

Некоторое время спустя Гермес вновь появился на Олимпе, где уже чувствовал себя как дома. Прибежал, держа в правой руке золотой жезл Аполлона.

— Отец, отец! — кричал он. — Стадо теперь мое, и на этот раз с согласия Аполлона!

— А этот кадуцей, который я ему подарил? — спросил я, показывая на пастушеский жезл.

— Это было частью сделки, в обмен на лиру.

Внизу, далеко в долине, парил ястреб. Гермес концом кадуцея начертил крест, словно деля небо на четыре части, и стал наблюдать, куда направится птица.

— Вижу, ты также добился от Аполлона, чтобы он научил тебя искусству гадания. Но что ты, собственно, дал ему взамен?

— Славу, отец, славу и рукоплескания повсюду, где бы он ни появился. А сам я больше петь не буду.

Отныне оба моих сына живут в дружбе и добром согласии. Похоже даже, что ловкость Гермеса необходима Аполлону. Но кто же не нуждается в Гермесе?

Вскоре, видя большие способности и желание их использовать, я назначил Гермеса своим глашатаем. В знак его должности я привязал к кадуцею белые ленты, а к сандалиям и шапке — крылышки, чтобы сделать Гермеса еще проворнее в передвижениях. И он стал летать повсюду, донося до людей послания богов.

Помните, дети мои, по какой причине вы дали Гермесу другое имя — Меркурий? Помните, из чего образовано это слово? Medius current — бегущий между, то есть посредник, вестник.

Однако главный вестник, всеобщий посредник — это язык.

Гермес в первую очередь, и особенно, бог слова; он — сам язык. В его крылатой сандалии вы узнаете слово, перелетающее из уст в уста, от человека к небу. Это Гермесу вы обязаны способностью общаться между собой, выделять разные стороны зримого и давать определения незримому. Как иначе вы можете различать богов, кроме как именуя их? Без Гермеса Вселенная была бы для вас лишь темной хаотичной пустошью, или, скажем, без Гермеса темнота для вас начиналась бы ближе.

Во всем, что в любой области относится к языку, соприкасается с ним или использует, обнаруживается Гермес. Моему сыну ведома способность звуков, издаваемых в некоторых магических ритмах, оказывать определенное воздействие на время и вещи, создавая тем самым новые ситуации. Гермес передал вам малую толику силы Урана, который лепил рельеф мира и создавал различные виды живых существ, испуская волны различной частоты, звуками сгущая частицы бесконечного. И именно в этом смысле можно сказать, что в начале было Слово. Оно же будет и в конце.

У вас появилась привычка улыбаться, когда вам говорят о силе звуков, но вы все же сдерживаете свои голоса в высоких горах, чтобы не вызвать лавину. И вам небезызвестно, что выше и ниже частот, которые различает ваше ухо, существуют и другие, которые для вас либо благотворны, либо вредны, а то и смертельны.

Знайте же: если ваши предки научились молиться и говорить почти одновременно, то это для того, чтобы творить в незримом маленькие лавины добра. Однако многие из вас продолжают молиться или, скорее, верить, что молятся, когда, бормоча себе под нос или мысленно, взывают, винятся, трепещут, просят, умоляют. Но эти молитвы не более чем полумолитвы, и проку от них никакого, поскольку вы забросили учение Гермеса и уже не знаете ни правильных звуков, ни правильных заклинаний, которые должен произносить человеческий голос.

Зато ваши народы угрожают друг другу, дрожа от страха перед возможным взаимоуничтожением, и бряцают оружием, в котором, подобно зародышу, заключен звук, способный проникнуть вглубь незримого, гигантский звук, который все приведет к распаду. Он вполне может оказаться Словом вашего конца.

Наука и магия — одной природы; и та и другая первым делом определяют взаимоотношения между вещами, даже если на первый взгляд их нет. Но как выявить эти тайные отношения, эти подобия или различия, симпатии или враждебности, если не выразить их символами с помощью языка? Как говорить с тем, кто кажется нам чужестранцем, без помощи толмача, переводчика — герменеоса?

Беспрестанно снуя меж богами и людьми, меж глубинами мира и его поверхностью, беспрестанно прокладывая пути меж сутью и проявлением, беспрестанно соединяя вещи с идеями и идеи между собой, Гермес дал вам большую часть знаний, которые сделали из вас то, что вы есть. Он вам назвал имена светил, показал их путь в тридцати шести деканах зодиака; он великий знаток астрономии и астрологии, поскольку ведает любым знанием, которое без речевых, рисованных или цифровых символов не могло бы ни сложиться, ни быть переданным. Гермес обучил вас логике, арифметике, физике, алхимии, медицине, механике, баллистике, искусству навигации. Он — изобретатель мер и весов, подъемных кранов, водяных насосов, боевых машин; а главное — изобретатель алфавита, письма. Так, помимо возможности изъясняться образами и звуками Гермес одарил вас способностью преобразовывать сами эти звуки в образы, представлять ваши летучие слова в виде устойчивых знаков, передавать, сочетать и закреплять на камне, глине, высушенной коже, папирусе любое выражение вашей мысли. Ах! Воистину мой сын Гермес — бог, рожденный для человека, и он щедро вас облагодетельствовал!

Но ему мало дела до того, как вы распорядитесь его дарами. Он мастерит вам орудия и не судит за их использование; ни мораль, ни даже ваше сохранение его не заботят.

Гермес вас осведомляет, что имеется связь между таким-то небесным телом, таким-то растением и таким-то органом в вашем теле; а вы можете извлечь лекарство или яд, его это уже не касается.

Взвешивайте на неверных весах, лгите, обманывайте; Гермес доверяет одни и те же инструменты и мудрецу, и шарлатану, и честному человеку, и плуту. Он бог и купцов, и воров.

Возьмите священные костяшки, плиту с высеченными знаками, разделенную на клетки доску, которые служат гадателям на паперти храмов, чтобы читать будущее, и воспользуйтесь ими для игры в кости, шашки или триктрак; превратите игру судьбы в игру случая, в азартную игру; Гермес этому не противится. Ведь это все тот же обмен, язык, условные символы. Гермес — бог игроков и шулеров.

Гермес — бог сделок. Он ведает составлением договоров, соглашений, обязательств, но отнюдь не следит за их исполнением.

Белые флаги ваших перемирий — это те самые ленточки, которые я привязал к жезлу Гермеса, и пока их носитель бегает от одного войска к другому, они подают сигнал, что сейчас время говорить, а не сражаться.

В чем же нет Гермеса? Он бог скорости, его статуи возвышаются на стадионах, служа примером для атлетов. Он бог путешествий, его столбы-гермы отмечают дороги напоминают своей бесстыдно задранной туникой, что перемещение — выражение желания и что желание плодотворно. Он бог торговли и потому стоит у входа в гавань, кружит по рыночной площади, склоняется над прилавком менялы.

Гермес — единственный любовник, которого знали за Гекатой, единственный, кто оказался достаточно проворен и многолик, чтобы обольстить и познать эту богиню с тремя телами. Она родила от него Кирку-волшебницу.

Все боги ценят Гермеса, любят или умасливают; он нужен всем. Его проделки веселят богов, и боги прощают их, даже когда сами становятся жертвами, ведь тот, кто сегодня пострадал от Гермеса, завтра будет нуждаться в его услугах… и я в том числе.

Он всегда был лучшим товарищем в моих амурных похождениях, самым верным, хитроумным, веселым сообщником в любовных делах. Как соблазнение зависит от слов! Великие признания, ложные клятвы, ухищрения, обманы, извинения — Гермес никогда не скупится на выдумки и во все вкладывает равную убедительность. Переводчик для чужестранцев, парламентер для сражающихся, он ничуть не изменяет своей природе и обязанностям, когда становится посредником для влюбленных.

Но, будучи служителем любви, Гермес при этом и служитель смерти. С Аидом — да, даже с Аидом! — он заключил сделку, договорившись об обмене. Всякий раз, когда Гермесу необходимо, он заимствует у Аида шлем-невидимку, который надевает поверх своей шапчонки. Тогда Гермес одолевает самых грозных великанов, ведь он — триумф духа над телом. За это он препровождает к Аиду души умерших и ведет учет их взвешивания в Преисподней. В такие моменты он является Гермесом-психопомпом, богом последнего путешествия, и сопровождает погребальные процессии печальной флейтой. Гермес уважительно подводит вас к вратам, за которыми начинается потустороннее существование всех вещей.

Однако в этой должности Гермес обнаруживает еще одну сторону своей натуры: показывает себя серьезным, сосредоточенным, проникнутым важностью момента; такими и вы делаетесь при виде ваших мертвых, будучи даже самыми алчными из наследников. Разве не примечательно, что находчивый, изобретательный Гермес, ловко умеющий все обратить в свою пользу, никогда не помышлял о том, чтобы извлекать выгоду из ваших останков? Делал ли он когда-нибудь из ваших внутренностей струны для своих лир? Резал ли вашу кожу на ремешки для своих сандалий, кроил ли из нее свою сумку, писал ли на ней свои алфавиты? И когда какой-нибудь бесноватый диктатор собирается на что-то употребить ваши скальпы или ваши кости, разве вы не кричите о чудовищности и кощунстве?

Из всех видов живых существ вы единственные, кто погребает своих мертвецов, бальзамирует их или сжигает. Вы отличаетесь от остальных представителей природы не только членораздельной речью, но и вашим обращением с останками себе подобных. Пытаясь подсластить осознание того, что вы должны исчезнуть (которым обладаете только вы), Гермес дал вам понять, что после распада вашей оболочки и перераспределения энергий вас ждет некое таинственное продление жизни и участие в трудах богов. Он научил вас строить жилища для праха, украшать их цветами и изображениями усопших; научил вас ожиданию незримого возвращения из незримого путешествия.

Гермес, странный Гермес, среди бессмертных отец Пана, среди людей предок Одиссея; вы никогда не сможете познать его целиком.

Самый верный его образ — в двуликом бюсте, одно лицо которого обращено к вам, другое к богам, что передает двойное значение всякой вещи, оба смысла каждого слова. С одной стороны это юный, ловкий, легкий, хитроумный, обаятельный, ветреный бог ваших желаний и мирских поступков, с другой — глубочайший мудрец, универсальный ученый, которого египтяне узнали в его сыне Тоте. Гермес — Трисмегист, трижды величайший, уста скрытого бога, владыка откровения. Он тот, кто являлся храмовым пророкам, кто учил божественного Асклепия, кто предоставил царю Фамузу-Аммону письменность, кто предшествовал Моисею и кого Моисей вероломно обобрал, он тот, наконец, кто надиктовал две книги гимнов, четыре книги о небесных телах, шесть книг по медицине, двадцать книг ритуалов и законов, тридцать шесть книг мудрости и науки, где записано все знание. Без сомнения, столько всего верного, важного, необходимого, вечного там заключено; но вы в этих книгах уже ничего не понимаете и потому называете их «герметическими».

Тем временем Арес по-прежнему сидел в своем бронзовом горшке. Чтобы снискать благодарность Геры, которая беспрестанно причитала о разлуке со своим любимым сыночком, Гермес, используя запасы своей ловкости, сумел сделать то, что было не под силу никому из богов: снять крышку с Аресова узилища.

Так ум освободил войну.

Арес в изнеможении и бешенстве вылез, оттолкнул свою сестру Гебу и тетку Гестию, которые хотели умастить его и перевязать, оттолкнул даже распростертые объятия своей матери и завопил так, что мир дрогнул:

— Где эти Алоады, где эти От и Эфиальт? Они мне дорого заплатят за то, что со мной сделали!

Не переставая орать, Арес потрясал копьем.

— Алоады, — сказал я ему, — в Преисподней. Их одолела твоя сводная сестра Артемида, которая родилась во время твоего заточения. Вот она.

Арес не выразил никакой особой признательности Артемиде, как, впрочем, и Гермесу. Его черные глаза метали во все стороны разъяренные взгляды.

— А кто получил награду за победу над гигантами?

— Твой брат Гефест, он теперь супруг Афродиты.

Любовные успехи часто служат для возмещения воинских неудач. Тот, кто был жалок в бою, бросается на приступы альковов, другой мстит за свои неудачи в роли соблазнителя, захватывая крепости. Гефест завоевал трофей в сражении; самым срочным делом для Ареса стало завоевание Афродиты, которая, надо признать, оказала ему весьма слабое сопротивление.

Конечно, если сравнивать красавца Ареса, с его выпяченной грудью, умащенными маслом мускулами, надменной поступью, и колченогого Гефеста, курносого, безобразного, вечно пахнущего потом и кузницей, то первый больше годится, чтобы польстить тщеславию и утонченным вкусам Афродиты. К тому же Афродита — пожирательница времени; она требует, чтобы любовник посвящал себя ей всецело. Однако Гефест с раннего утра до вечера был занят в своих мастерских, тогда как Арес, прокатившись утром в своей колеснице и метнув для упражнения пару дротиков, располагал долгими часами досуга. Он проводил их подле Афродиты, не стесняясь предаваться утехам прямо на ложе своего старшего брата.

Однако Гелиос, которому с высоты его колесницы видно все, стал свидетелем этого зрелища и возмутился. Вечером, завершив свой круг, он спустился под Этну и направился к Гефесту.

Между Гелиосом, нашим родственником по Урану, и моим сыном Гефестом существуют глубокое сходство и большая симпатия. Божественный огонь и солнечная энергия — одной природы.

Гефест отложил свой молот, вытер залитое потом лицо, ополоснул руки в чане с подземной водой и выслушал рассказ Гелиоса о том, как его обесчестили.

Гефест не закричал, не покраснел, просто задумался, опираясь на свои резные костыли; что-то похожее на слезы промелькнуло в его больших глазах. Он поблагодарил своего гостя и, еще более грузно, ковыляя сильнее, чем когда-либо, вернулся к своему горну.

Среди нас, богов и людей, обманутые мужья часто бросаются со своей бедой к первому встречному. Они проклинают, стенают, либо изрыгают пустые угрозы, словно находя убогую отраду в усугублении собственной смехотворности. Бедный Гефест со своим врожденным уродством и без того был слишком смешон. Ну что ж! Смеяться, так смеяться, он перетянет насмешников на свою сторону.

И он выковал сеть столь тонкую, столь воздушную, что никто бы и заметить ее не смог, но при этом такую прочную, что ее невозможно было порвать. Гефест прикрепил сеть к потолку своей супружеской опочивальни, вывел наружу нить, приводившую снасть в действие, и сделал вид, будто отправляется на Лемнос.

Арес, увидев, что Гефест удаляется, побежал к нему в жилище, где его уже поджидала Афродита.

— Иди ко мне, дорогой возлюбленный, иди ко мне, прекрасный Арес, приди на мое глубокое ложе.

Гефест, спрятавшийся в соседнем лесу, слышал их голоса; он дождался, пока начались стоны и вздохи, — и накрыл любовников своей сетью. Потом, с треском разломав крышу своего дома, крикнул в облака:

— Зевс и вы, бессмертные, полюбуйтесь-ка на то, что потешит ваше зубоскальство! Афродита меня презирает, потому что я хромой, и предпочитает мне проворного красавца Ареса. Они как раз хлопотали, оскверняя мое ложе. Полюбуйтесь теперь, каковы они: совсем запутались, не могут даже оторваться друг от друга; полюбуйтесь, как они несуразно корчатся! Я освобожу их не раньше, чем эта потаскуха вернет мне все подарки, которые я ей сделал и которых она недостойна!

Богов, при виде Ареса, едва покинувшего свой бронзовый горшок и вновь угодившего в ловушку, при виде утонченной, надменной Афродиты, барахтавшейся на спине, словно лягушка, сотряс громовой хохот. И чем больше попавшиеся любовники вырывались, тем больше запутывались. А поскольку сеть была невидима, то непонятна была причина их рывков. Видно было только, как они калечат друг друга, уже начинают ненавидеть друг друга и попрекают друг друга за положение, в котором оказались. Боги все смеялись. Сколько измен похоже на эту сеть!

Пришлось Аресу пообещать, что он возместит свадебные дары и драгоценности, чтобы Гефест согласился наконец снять эти силки. Афродита убежала на свой родной Пафос — остров возле Кипра, — чтобы спрятать там на какое-то время свой стыд. Арес отправился во Фракию.

Впоследствии Гефест так и не согласился принять обратно свою неверную супругу. Они вместе заседают в совете богов, но редко говорят друг с другом.

Арес неоднократно проводил время у Афродиты, и они часто показывались вместе. После такого громкого скандала они чувствовали себя обязанными предъявить миру образ великой страсти, но любовь их была показной, и они уже не находили в ней приятности, когда у них отняли удовольствие обманывать Гефеста. Арес говорил о конях, Афродита — о своих уборах. В шлеме Ареса Афродита искала зеркало; а Арес через плечо Афродиты высматривал реки, которые преодолеваются одним броском, и пыльные равнины, где даются сражения. Она скучала со своим любовником-солдафоном еще больше, чем с мужем-кузнецом.

У Ареса и Афродиты родился сын, которого назвали Эросом, по имени древнего Эроса доурановых времен. Правда, похожи Эросы лишь отдаленно. Этот второй Эрос вовсе не огромная любовь, великая изначальная космическая энергия, которая побуждает и миры, и мельчайшие частицы соединяться и воспламеняться, создавая новые атомы и новые вселенные. Второй Эрос под стать вашим мелким увлечениям. Он носит колчан, напоминая вам, что в ваших любовных похождениях есть кое-что от вооруженной стычки, так что некоторая часть ваших лучших сил утекает от вас через крошечные ранки, оставленные его стрелами.

У Ареса и Афродиты родилась также дочь Гармония, зачатая в один из их редких счастливых моментов. Соединяя в себе красоту и грацию родителей, она не унаследовала их недостатков. Гармония воплотила их надежду, недостижимую мечту, иллюзию, за которой тщетно гоняются все неудачные пары.

И Арес в конце концов покинул Афродиту, изрядно ей надоев; у нее были другие любовники, у него — другие любовницы. В числе его порождений Страх и Ужас — спутники его небесного тела, которые стоят с ним в колеснице, правят конями и служат ему щитоносцами. Породил он и Распрю, которая подает ему дротики. Среди смертных Арес при случае оставляет после себя буйных сыновей, чаще разрушителей городов, чем основателей.

Если послушать Ареса, особенно перед тем, как он отправляется на битву, так он всегда победитель. Не верьте этому. Когда он вздумал напасть на Афину, которая тоже умеет быть воинственной, она повергла его на колени. А когда позже он захотел схватиться с Гераклом, то вернулся на Олимп совсем жалким и окровавленным, с пронзенным бедром.

Ну почему столь красивая внешность заключает в себе жестокое сердце и свирепые желания? Ведь одно удовольствие смотреть, как Арес бегает, прыгает, мечет диск или толкает ядро, взнуздывает самого горячего коня и бросает его на препятствие. Почему бы ему не удовольствоваться этими здоровыми радостями атлета?!

Может, этот гордец страдает оттого, что над ним стоит родитель, а потому, не имея возможности навязать свою волю всему мирозданию, мстит, разрушая Вселенную? Неужели он, попирая ногами груду развалин, и вправду считает себя властелином?

Как только в каком-нибудь уголке земли возникает спор, Арес, которого во многих ваших странах называют богом Марсом, немедленно появляется с копьем в руке и мечом на боку.

— Деритесь! — кричит он. — Только слабаки ведут переговоры! Слава только в битве, удовлетворение только в уничтожении противника!

И Арес убеждает, потому что он великолепен и яростен и потому что слишком многие из вас, смертных, похожи на него, предпочитая скорее всем рискнуть, нежели немного потерпеть. Он пренебрегает приговорами Фемиды и часто узурпирует право изрекать повеления, выдавая их за законы; Арес знает: когда война объявлена, политикам остается лишь повиноваться ему, поэтам — восхвалять его, а мудрецам — помалкивать.

И тогда начинается бойня. Арес носится по полям сражений и разит всех без разбору. Он поджигает терпеливо возведенные города, топчет богатые урожаи Деметры, ломает, корежит, уничтожает произведения Гефеста и посылает к Аиду такие толпы убитых, что Гермесу приходится заниматься лишь этими нескончаемыми потоками, из-за которых веретена Мойр перепутываются и можно подумать, что они все втроем работают только на Смерть.

Ах, сколько раз Арес вызывал мой гнев! Сколько раз я кричал ему, что из всех бессмертных он мне более всего отвратителен!

Мне кажется, Арес воспользовался моим сном, чтобы сделаться среди вас еще более популярным. Ваши губительные возможности головокружительно возросли; за эти две тысячи лет вы устроили больше истреблений, чем за все остальные тысячелетия, вместе взятые, а за одну только последнюю полусотню лет разрушили больше, чем за все века.

Остерегайтесь также, дети мои, красной планеты Ареса; слишком уж вы рискуете, подбираясь к ней. Марс отнюдь не легкая добыча, даже просто поцарапав его, вы можете столкнуться с тяжкими последствиями. Остерегайтесь… Полагаю, вы пускаетесь в слишком опасные предприятия, даже не испросив перед тем никакого оракула.

Ваша раса будет отнюдь не первой, что дерзким и самонадеянным невежеством навлечет на себя великие космические несчастья. И в этот раз я не уверен, что смогу удержать ваш мир от гибели.

До вас, как я уже пытался вам втолковать, было несколько человеческих рас.

Первая, о которой я говорил в начале моего рассказа, была создана непосредственно самим Ураном. Он извлек ее, как и все ныне живущие виды, из илистой плоти нашей бабки Геи и вдохнул в нее божественное Число. Именно к этой первой расе, включавшей в себя многие разновидности, принадлежали атланты. Эти люди жили до тысячи лет, не воевали, не знали старости и страха смерти, отчетливо слышали музыку сфер, что скользят по своим орбитам. Они жили в совершенном мире, в союзе со Вселенной и богами. Некоторые из них научились творить или перемещаться в небесных пространствах. Неточные и смутные воспоминания о них дошли до вас в словосочетании «золотой век» и в стойкой тоске об утраченном рае.

Однако первая раса почти целиком исчезла при гибели Атлантиды, в злосчастное правление Крона. Вторая раса образовалась из остатков предыдущей, но уже не обладала теми же способностями, теми же достоинствами и теми же благами. Человек уменьшился в росте, сократилась продолжительность его жизни, померкли способности. Он уже не мог общаться посредством мыслей и не слышал музыку сфер. Тем не менее он был еще достаточно близок к великим природным силам, чтобы отличать питательное растение от ядовитого и находить дорогу не хуже перелетных птиц. Животные не бежали от этого человека. Особое чувство предупреждало его о приближении землетрясений. Он был терпелив и ждал лучшего царствования.

Но и эта вторая раса погибла в свой черед, раздавленная, растерзанная, испарившаяся в войне титанов и богов. Когда война закончилась, из пещер вышла третья раса: несчастная, дрожащая, напуганная, удрученная жестокими болезнями, последствия которых вы еще носите в себе. Эта раса не умела прокормить себя иначе, кроме как убивая. Она потеряла связь с божественным, была отягощена слишком горькими воспоминаниями и постоянным страхом смерти. Никогда еще человечество не опускалось так низко, как в то время, когда мне пришлось взять на себя заботу о нем.

Именно для этой несчастной расы мы с Деметрой растили урожаи и стада; именно ее мы научили молоть злаки, собирать пчелиный мед, готовить на огне мясо. Она была неплоха, эта раса. Не слишком одаренная, она все же поднималась, хоть и медленно; прогресс вообще не скорое дело, новое благо задумывается в одну секунду, но требует тысячи лет, чтобы осуществиться. Однако — увы! — достигнутое за тысячу лет может быть уничтожено в мгновение ока. Подъем третьей расы был прерван войной с гигантами, которая почти целиком уничтожила человечество. От этих выживших родилась четвертая раса, начала которой переплетаются с историей Прометея.

Ах, Прометей! Сколько трагических песен вы ему посвятили, сколько поэм, где восхищаетесь им или жалеете, обвиняя меня в чрезмерной суровости! Забыв, как зовут многих других богов, его имя вы продолжаете помнить. Для вас он великодушный бунтарь, двигатель прогресса, отважный освободитель, несправедливо закованный в цепи деспотической властью. Вы сделали Прометея олицетворением разума и свободы, на меня же нацепили личину тупого тирана, мстительного и жестокого.

Но для начала, Прометей — мой двоюродный брат, и в этом, быть может, причина всего. Видя меня на престоле, он думал: «Почему не я?» Ну да! В самом деле, почему не он? Он сын титана Иапета, как я сын титана Крона. Что же он сам не возглавил восстание против наших отцов, вместо того чтобы оставить мне и опасность, и славу? Все же не стоит забывать, что первым и подлинным освободителем был я.

Во время моей битвы Прометей довольно долго выжидал, не принимая ничью сторону, и присоединился ко мне, заявив о своей поддержке, лишь после того, как победа решительно склонилась на мою сторону. Это осмотрительное поведение уберегло его от кары, постигшей прочую родню, и обеспечило ему прекрасное место среди сотрапезников Олимпа. При распределении вселенских полномочий ему было поручено представлять человечество в высшем совете. Прометей стал богом людей.

Тем не менее он таил горечь. Этот великий смельчак никак не мог утешиться, что ему не хватило отваги в важный момент и что он, великий разумник, показал себя всего лишь хитрецом. Он из тех богов, что не умеют полностью оправдать собственную репутацию.

Но вы и сами такие же, как Прометей, и так же, как он, вечно твердите: «Почему не я, почему не мы?» Вы не можете смириться с тем, что вы не цари, а всего лишь родственники царей…

В общем, этот трибун, заседая у меня в совете, постоянно старался извинить ваши ошибки и раздуть мои, вечно вас защищал и требовал для вас преимуществ. Чего я только не выслушал от него после войты с гигантами!

— Потише, потише, братец! — восклицал я. — Проявляя излишнюю мягкость, я шел навстречу твоим пожеланиям. Ты ведь сам поощрял человеческих дев к соитию с гигантами, думая увеличить людскую силу. Если кто-то и виноват, то мы оба… Так не будем же взваливать друг на друга ответственность, которая на самом деле принадлежит одним лишь Судьбам; лучше оцени мои усилия, предпринятые ради четвертой расы. Я породил сыновей, которые трудятся исключительно на благо людей. Гефест готовит им металлы и орудия; Аполлон учит видеть красоту мира и воспевать ее; Гермес без устали подбрасывает новые изобретения и открывает незримое.

Но так ли уж был доволен Прометей, видя, как вами занимаются другие боги?

— Люди несчастны, — настаивал он. — Ничто из того, что ты и твои сыновья им даете, не избавляет их от недугов тела и души, которыми они удручены, от бремени тяжкого труда, от страхов, растерянности, от старческой немощи. Уран создал их для совершенного счастья. И ты, когда взял власть, обязался возродить творение Урана. Пора сдержать слово.

Тут он меня задевал за живое. Умел пересыпать свои упреки хвалебными словами. Просьбы льстеца настораживают. Но как благосклонно не прислушаться к тому, кто нас бранит, что мы отрекаемся от собственного величия и недооцениваем свое могущество?

— Ладно, — сказал я в конце концов. — Я исполню твои пожелания.

У врат Олимпа, по обеим сторонам входа в мой дворец, стоят два сосуда: один, из белого мрамора, содержит все хорошее, другой, из черного, — все плохое.

Каждое утро Мойры ждут меня на пороге, чтобы сообщить о жизнях, которым предстоит родиться в этот день, — о жизнях нищих, царей, городов и народов. Тогда я запускаю руку поочередно в оба кувшина, достаю что-либо и передаю Мойрам. А они из этого прядут ваши судьбы.

Некоторые вам говорят, что я, бывает, достаю только из сосуда с добром и тогда судьба получается целиком хорошей, а в другой раз достаю только из сосуда со злом и тогда судьба выстраивается исключительно неудачно. Нет, дети мои, ничего подобного. Вопреки этому мнению, хорошее и дурное, несчастное и счастливое всегда уравновешиваются на весах ваших дней, и нить Мойр для каждого из вас одинаково свита из белой и черной шерсти. Вам ведь неведомы горести человека, который кажется щедро одаренным; он один знает, сколько ему выпало страданий. Так же вы не знаете, какие светлые радости озаряют самые убогие, на ваш взгляд, жизни. Богач, потерявший три драхмы, может испытывать тысячи мук, а бедняк, получивший осьмушку обола, — наслаждаться счастьем. Живущий во дворце, что инкрустирован слоновой костью, эбеновым деревом и перламутром, задергивает занавеси, чтобы солнце не испортило его сокровища, и лишает себя тем самым ласки света. Наслаждение не обязательно обитает на ложе самых красивых женщин. Одна изводит себя печалью, потому что бездетна; другая тоже изводит себя, потому что у нее непутевый, или неблагодарный, или глупый сын. Даже уродливый, даже больной человек может испытывать временами от одного того лишь, что живет, счастье, ускользающее от тех, чье тело здорово и всегда служит желаниям. Прежде чем завидовать кому-либо из себе подобных, дождитесь, чтобы он окончил свои дни, или же разузнайте, каким было его детство! За счастье неизбежно надо платить, или до, или после.

Зато никто вам не мешает бороться всем вместе против зол и недугов, которые поражают ваш род, и постепенно повышать ваше положение во Вселенной, в итоге приближаясь к богам…

Раз уж страдание и радость нерасторжимо связаны с самим фактом вашего существования, лучше, согласитесь, испытывать и то и другое подобно богам, нежели животным.

Сначала казалось, что именно этой надеждой вдохновлены требования Прометея, потому и я был к ним чувствителен. Я решил ускорить ваш подъем, и, чтобы у вас больше не было упреков в мой адрес, я призвал Гефеста и повелел ему изготовить бронзовый сундук с плотно закрывающейся крышкой. Потом извлек из черного сосуда старость, усталость, бессонницу, нужду, болезни, безумие, закрыл их в этом ящике и вручил его Прометею со словами:

— Будь доволен. Я запер беды, удручавшие человеческий род. Возьми этот сундук и вели хранить его как можно бдительнее, чтобы никто никогда не вздумал его открыть. И твои дорогие люди будут счастливы.

Когда Прометей удалился, я заметил у себя за спиной Фемиду, которая за всем этим наблюдала.

— Я нарушил предначертания Судеб? — спросил я ее.

Взвешивая два круглых камешка, она поднимала одну ладонь и опускала другую, потом вернула их в горизонтальное положение, на уровень груди.

Вместо ответа Фемида задала вопрос:

— Запер ли ты в этом ящике желание господствовать, ревность, ненависть, сластолюбие, эгоизм, самодовольство, неблагодарность, жестокость, ложь?

— Нет, — произнес я. — Они занимали так мало места в сосуде.

По устам Фемиды скользнула чуть заметная усмешка, что случалось редко.

— Ну что ж, загляни в него снова. Видишь? Теперь они заполнили его целиком. Можешь быть спокоен, — вздохнула она. — Ты не нарушил предначертания Судеб.

Сказки все это, верно, дети мои? Сказки, которые вам рассказывает, немного завираясь, ваш отец Зевс. Вы ведь так думаете? Но признайтесь, вам случалось когда-нибудь избавиться от несчастья или бедствия, не найдя при этом нового средства порабощать или уничтожать друг друга? Когда вы будете способны выдумать рычаг, не сделав из него тотчас же катапульту, изобрести станок, не превратив его в пулемет, работать с косилкой, не приделывая ее к боевой колеснице, пользоваться осветительным газом, обойдясь без газа удушающего; когда вы сможете лечить ваши больные органы и сломанные конечности, побеждать эпидемии, пробивать горы, плавать под водой, странствовать меж звезд, не увеличивая при этом арсенал вашего самоуничтожения; когда, расщепляя атом, вы сумеете воспользоваться им, чтобы орошать пустыни, осушать болота, давать кров дрожащим от холода, кормить обессилевших, а не испарять себе подобных на всех континентах, вот тогда у вас и будет право счесть мой рассказ сказкой. А пока слушайте историю четвертой расы и ничего не упустите.

Спустившись с Олимпа, Прометей доверил бронзовый ящик своему брату Эпиметею. Тот был тугодумом, но, безусловно, послушным и безмерно восхищавшимся старшим братом. Великим честолюбцам ведь больше всего угождает преданность глупцов. Не будь среди вас стольких эпиметеев, виновники ваших бедствий не стали бы никем!

И Прометей собрал людей, чтобы те его восхваляли. По его словам, заключенные в сундуке несчастья он вырвал у меня убеждениями и угрозами, одержав надо мной великую победу. Действительно, дело можно было представить и так. Прометей сумел убедить людей, что они обязаны своим новым положением только ему, то есть в некотором смысле самим себе, что лишь польстило их гордыне и лености. Они не замедлили совершенно забыть богов и стали вести себя так, будто остались единственными хозяевами во всей Вселенной.

Повсеместно стали появляться местные Прометеи, которые уверяли толпы эпиметеев, что несут им величие, могущество, неуязвимость, и потому принуждали по-настоящему поклоняться себе. Повсюду любовь стала походить на похотливое барахтанье Ареса и Афродиты в их злосчастной сети.

Везде тщеславие и желание превосходства сталкивали людей между собой, сталкивали мужчин с женщинами, а народы друг с другом. Повсюду расцветало двуличие и насилие. Перестав испытывать усталость, человек воспользовался этим, чтобы муштровать свои армии. По ночам он наслаждался глубоким сном, но бывал внезапно вырван из него нападением соседнего народа. Он больше не страдал от болезней, но зато погибал в огромных побоищах. На самом деле, подавляя, унижая, мучая или истребляя себе подобных, человек пытался доказать присвоенную себе иллюзорную божественность. И даже не замечал полной абсурдности своей затеи.

Я вызвал Прометея и довольно резко отчитал его:

— У каждого созданного Ураном вида существ есть свое предназначение во Вселенной и обязанность его исполнять. Они должны сохранять себя, а не уничтожать.

— Однако, — ответил тот с некоторой надменностью, — разве не антагонизм является движущим принципом Вселенной?

— Антагонизм — да, но не самоуничтожение! — возразил я гневно. — Предназначение человеческого рода в том, чтобы служить зеркалом для богов. Однако люди потеряли всякую набожность.

— Ах да, набожность… — протянул Прометей.

— Набожность слагается из трех вещей: из знания о божественном, из подчинения божественному и жертвоприношения божественному. Без знания, которое является пониманием Вселенной и единением с ней, жизнь не имеет смысла. Без подчинения, которое вытекает из знания и является согласованием своих поступков с законами, которые правят миром, жизнь не имеет оправдания. А без жертвоприношения, которое вытекает из подчинения и является добровольным возвратом части того, что каждый получает, дабы поддерживалось вселенское равновесие, жизнь не имеет удовлетворения.

Слушал ли меня этот умник Прометей? Он смотрел на шаровую молнию, которую я подбрасывал правой рукой. Ах, как же он хотел ее заполучить, эту молнию! И еще скипетр, которым я временами постукивал в такт своим словам. И как охотно он свернул бы шею орлу, который распускал крылья и царапал когтями пол у подножия моего престола! Странный Прометей… Я не мог запретить себе любить его, несмотря на всю его враждебность. Ах! Сколько всего мы могли бы сделать вместе, не будь в нем столько зависти и гордыни!

Вдруг он снова обрел свое великолепное красноречие, изобретая всевозможные извинения человечеству и призывая меня к терпению, — выдавал себя за моего верного союзника и покорного слугу. Раз я этого хочу, люди вновь начнут приносить жертвы богам, как повелось со времен доброго царя Мелиссея или мудрого Триптолема. Он ручался за это.

И действительно, вернувшись на Беотийскую равнину, Прометей приказал людям привести молодого быка, весьма белого, весьма сильного, весьма тучного. Велел его помыть и почистить, чтобы ни одна соринка не пятнала его шкуру, и украсить гирляндами из листвы и цветов. Потом, устроив длинное шествие, животное отвели к белому камню с выдолбленным углублением и умертвили, обратившись в сторону восходящего солнца. «Хорошо, — подумал я, — Прометей держит слово». С высоты Олимпа я наблюдал за ним и его подопечными, которые разделывали тушу, собирали кровь, разжигали костры и готовили вертела; при этом беспрестанно падали ниц, вставали и опять падали. «Вот это настоящее жертвоприношение! — размышлял я. — Если люди и в самом деле будут уделять столько времени этим ритуалам, у них не останется времени на дурные дела».

Наконец, когда долгие приготовления были закончены, Прометей послал Ириду-вестницу сообщить мне, что люди ждут моего присутствия.

Я встал со своего престола и явился на место жертвоприношения. Люди держались поодаль, за спиной Прометея, который говорил от их имени.

— Вот, — сказал он, — мы поделили все на две части: одна для богов, одна для людей. Но выбрать самим то, что причитается богам, значило бы оскорбить их. Так что укажи долю, которую оставляешь за собой.

Я посмотрел на две груды, сделанные из бычьей туши. Они казались равными по объему, но одна была покрыта разрезанным рубцом животного, и вид у нее был совсем не привлекательный, а запах зловонный. Зато на второй груде был разложен прекрасный, аппетитный, золотисто-желтый жир.

— Ты и люди хотели польстить мне, — ответил я Прометею, глядя ему в глаза, — и, похоже, переусердствовали в желании угодить. Ведь не ждете же вы, что царь выберет себе худшую долю? Ну да ладно, хочу видеть в этом знак вашего рвения. Я выбираю часть, покрытую жиром.

— Значит, отныне другая часть остается человеку, — произнес Прометей, положив руку на вторую груду.

Тотчас же из зарослей Беотии раздался смех.

Я приподнял слой жира и увидел, что под ним только бычьи кости, причем тщательно очищенные, уже без мозга, тогда как все мясо и все съедобные внутренности были спрятаны под вонючим рубцом.

— Ах, Прометей, Прометей! — воскликнул я. — Неужели человек всегда останется похож на ребенка или раба, которые только и думают, как бы обмануть, когда им что-то приказывают, даже если приказ направлен на их же благо? Неужели вы пойдете топиться, потому что вам запретили подходить к реке, или будете упрямо умирать от голода ради удовольствия ослушаться хозяина, который велел убрать урожай до грозы? И после этого вы еще удивляетесь, что отец или хозяин вас наказывает. Неужели из-за своего желания сравняться с богами вы навсегда останетесь бунтарями по отношению к любой власти, даже самой справедливой или стремящейся быть таковой? Требуя от тебя восстановить жертвоприношения, я имел в виду прежде всего благополучие человека. Ты мне не поверил и решил обмануть. Ну что ж, ладно. Я возьму себе свою долю, а твоим дорогим людям оставлю ту, что ты им так хорошо приготовил. Но на пир пусть не надеются, ибо отныне…

Одним ударом я поверг вертела на землю.

— Ибо отныне они будут есть мясо сырым!

И я разметал огонь очагов и погасил их. И тотчас же по моему приказу дожди в полях затопили костры из травы; ветер задул пламя светильников; сон обуял хранительниц очага в домах, или же Афродита внушила им желание приключений, заставившее их оставить свои бдения; моя молния больше не зажигала деревья, от которых люди могли бы добыть себе огонь. Аид, Посейдон, все главные боги неба, земли и подземного царства, так же оскорбленные, как и я, присоединились ко мне, чтобы покарать вашу четвертую расу, отняв у нее огонь и исходящее от него благо.

Ах! Как вы сожалели, что вулканы, которые некогда заставляли вас трепетать, перестали выбрасывать раскаленную лаву! Ледники, которые обычно покрывают только вершины гор, спустились в долины, и люди по всей земле задрожали от холода. Они еще убивали, но уже не для того, чтобы уничтожать друг друга. Они убивали, чтобы добыть себе сырое мясо для еды, а также меха и шкуры для одежды. Они собирали посеянный Деметрой ячмень в тех редких местах, где колосья еще хотели расти; но ячменные зерна, смешанные с холодной водой, были совсем не вкусны. Так что более питательную пищу для своего выживания они предпочитали добывать, дробя кости и извлекая мозг. Ваши последние коренные зубы — зубы мудрости, которые вам уже не нужны, — вы унаследовали от тех предков.

Флейта, подаренная Аполлоном, лира, которую смастерил Гермес, выпали из окоченевших человеческих пальцев. Все усилия теперь прилагались к грубым каменным, костяным или деревянным орудиям. Единственными дорогами для людей стали реки, по которым они спускались на плотах из связанных бревен.

Изрядная выносливость, которую они приобрели с тех пор, как болезни и телесные слабости были заперты в бронзовом сундуке, позволила им выжить. Но они не были красивы.

То была пора великих холодов. К каким же временам она восходит?

Тельца приносят в жертву в конце его эры, которая занимает небо каждые двадцать четыре тысячелетия. Пора великих холодов заполняет собой полный цикл из двенадцати эр между двумя прохождениями Тельца; она началась почти пятьдесят две тысячи лет назад и закончилась примерно двадцать восемь тысяч лет назад. Мамонт и тур паслись тогда в Европе от Урала до Дордони, забредая на припорошенные снегом средиземноморские равнины.

После долгих и терпеливых поисков вашим ученым-геологам удалось обнаружить то, что издавна вам было известно благодаря истории Прометея.

Наказание, которому я подверг людей, вовсе не должно было длиться вечно. Подобной суровости у меня и в мыслях не было. Перед богами, собранными на суд, я пообещал, что кара ограничится одним большим мировым годом, одним полным оборотом зодиака; так и было в действительности.

Но едва приговор был оглашен, как Прометей стал искать средство, чтобы его обойти. Он хотел восстановить свою серьезно пошатнувшуюся репутацию, а главное — показать, что не смирился и может пренебречь моим приговором. Вот тогда-то он и стал мятежником по-настоящему.

Прометей взялся за дело ловко, исподтишка, терпеливо.

С тех пор как мой сын Гефест обнаружил измену Афродиты, он жил уныло, одиноко, угрюмо, замкнувшись в себе. Теперь, когда ему уже не приходилось стараться для людей, но только для богов, он безвылазно проводил время в своих подземных кузницах, плавя, куя, вырезая, занимаясь ювелирным трудом даже тогда, когда у него ничего не просили. Работа стала его убежищем от любовных разочарований. Работа и дружба. Прометей заделался другом Гефеста.

Несомненно, человек — друг огня. Все остальные существа боятся пламени и приближаются к нему лишь с опаской, а если пользуются, то с крайней осторожностью. Посмотрите на собаку возле очага: она греется, но вздрагивает при малейшем шорохе от упавшей головни. И это еще собака близка к человеку. А хищники, дикие звери? Они бродят вокруг бивачного костра, кружа поодаль; свет их притягивает, но пламя страшит.

Человеку же, наоборот, нравится ворошить огонь, подпитывать его, то увеличивая, то уменьшая жар. У человека перед очагом беспрерывно заняты и руки, и глаза. Его словно завораживают переливы пламени, мимолетные оттенки; он ждет, чтобы полено прогорело и рухнуло, вздымая вихрь искр. Тогда человек подкладывает другое полено, сгребает угли, меняет тягу, бросает в раскаленную золу кожуру фрукта или ореховую скорлупу. Он любит играть с огнем.

Итак, пока смертные были лишены этого удовольствия, бессмертный Прометей — олицетворение вашего рода — делал все, чтобы сблизиться с Гефестом — олицетворением огня. Каждый день он спускался под Этну в мастерские божественного кузнеца, садился на краешек верстака и смотрел, как работает мой сын. Иногда он протягивал ему кочергу или напильник или же качал мехи. Это ничуть не помогало Гефесту, но он ценил общество Прометея. У него завелся друг, и он почувствовал больше вкуса к работе. Они говорили о своих разочарованиях; точнее, Прометей говорил за них обоих.

— Посмотри, как твой отец с нами обошелся. Обрек человека дрожать от холода на земле, а тебя сослал в эту мрачную пещеру. Впрочем, разве он не всегда жестоко обращался с нами обоими? Вспомни, как он и Гера поступили с тобой, когда ты родился.

— Да ладно, чего уж там! Таков мой удел, — отвечал Гефест, вытирая волосатой рукой намокшие от пота брови.

Вы ведь поняли, конечно, поскольку крайне сообразительны, смысл падения новорожденного Гефеста?

Гефест не вселенский огонь, но всего лишь земная форма огня, огонь, упавший с неба.

И если он родился колченогим, то как раз потому, что он — ваш огонь, чье шаткое, дрожащее, колеблющееся пламя вечно кажется прихрамывающим.

— Ах! Сколько всего мы могли бы сделать вместе, — продолжал Прометей, — сколько счастья могли бы принести, сколько несправедливостей исправить, сколько подвигов совершить, если бы объединили наши силы!

Он не осмеливался добавить: «С твоей силой и моим умом мы могли бы господствовать над миром». Но думал именно так.

— Да, конечно, — соглашался Гефест, обтачивая золотой брусок. — Я поговорю об этом с отцом.

Мой сын не был готов к бунту.

Тем временем Прометей шарил по мастерской, осматривал один за другим металлы, склонялся над тиглями и пытался разгадать таинственную работу одноглазых и сторуких, готовивших сплавы в подземных пропастях. Нарочито небрежно он ворошил ногой шлак или же долго изучал пыль.

Поскольку я лишил его природного огня, а Гефест, похоже, не был расположен нарушать мои приказы, Прометей решил действовать в одиночку и добыть свой собственный огонь, не дожидаясь и не выпрашивая ни у какого бога. Но для этого ему нужен был сам секрет огня. Секрет! Что ж, он похитит его у своего друга. На самом деле он и приходил-то к Гефесту не для чего иного, кроме как для осуществления своего замысла. Он был гениален, этот Прометей, гениален и упрям; в этом ему нельзя было отказать. И вот однажды…

Вам рассказывали о его краже по-разному. Говорили, что Прометей как-то утром дождался солнца на краю горизонта и зажег факел, прижав его к вертящемуся колесу небесного светила, и что, добыв таким образом семя огня, он принес его людям, спрятав в пустотелом стебле растения, называемого ферулой или нартексом. Вы называете нартексом также притвор храма, где всегда горит огонь, от которого верующие зажигают свой собственный.

Вам говорили также, что похищение совершилось в кузнице Гефеста, то есть в недрах самой Великой матери. Все это не является ни полностью ложным, ни полностью правдивым. Но вот на что обратите внимание: как бы вам об этом ни рассказывали, всегда упоминают нечто круглое, нечто прямое и нечто незримое — семя.

Имя Прометей на языке Запада означает «тот, кто думает заранее», то есть прозорливый, умный. Но в краю его матери, титаниды Азии, имя Прамантиус, образованное от слова «праманта», означает «тот, кто добывает огонь трением».

На самом деле Прометею понадобились всего лишь две деревяшки. Одна была толстым диском, отпиленным от древесного ствола, а другая — просто палкой.

В центре диска, в мягкой сердцевине дерева, он проделал глубокое отверстие, куда вставил палку. На палку Прометей намотал веревку и, дергая попеременно за ее концы, стал крутить палку как можно быстрее то в одну сторону, то в другую. И деревянная труха в сердцевине загорелась.

Ну что ж, дети мои, на сей раз вы ухватили суть. Диск, палка… Острие и круг… яйцо и игла… Прометей понял, что жизнь — это огонь, что огонь и жизнь — одной природы и, следовательно, огонь можно добывать так же, как передавать жизнь. Его гениальность была в том, что он заставил заниматься любовью два куска дерева.

Заметьте, что изобретение хлебопашества обязано той же мысли: сошник, борозда и семя, брошенное в борозду.

Сегодня я вижу, как вы склоняетесь над своими круглыми машинами, круглыми, как дерево, как яйцо, как чрево, как Земля, где заставляете крутиться, крутиться, крутиться невидимые частицы под прямым, как палка, лучом света. Прием старый, как боги.

Еще одно сведение, из которого вы сможете извлечь пользу: в краю матери Прометея зародыш огня, а стало быть, жизни изображается в виде свастики, креста, образованного четырьмя буквами «гамма», потому эту фигуру называют еще «гаммовым» крестом. Если этот символ высечен на стене храма, вполне можете поклониться ему, но когда увидите, как тем же знаком потрясают люди, выдающие себя за богов, — остерегайтесь. Разве не во время последнего появления носителей свастик и не по их вине были изобретены машины, способные расщепить атом и уничтожить мир?

Теперь вы понимаете, каково было мое ошеломление, мой ужас, мой гнев, когда я увидел тысячи огоньков, заблестевших на земле в руках людей. И понимаете также, почему я так сурово и жестоко покарал Прометея. Он передал вам божественную силу, которую вы еще не способны были ни постичь, ни проконтролировать.

Мой суд упрекали за некоторую поспешность. Но я не мог медлить, у меня не было выбора. Я помнил трагические последствия снисходительности: Урана к титанам, моей собственной — к гигантам. На сей раз я действовал без всякого благодушия. Признайте, огонь я вам все же оставил.

Ибо отныне я мог бы помешать вам добывать огонь, только полностью вас истребив. Вы уже знали, как его получить. Стоит одному человеку завладеть каким-нибудь рецептом, как вскоре им владеют все. С помощью назидательной кары, наложенной на мятежного изобретателя, я хотел лишь удержать вас от нетерпеливого и иллюзорного господства над миром, которое привело бы к неизбежной катастрофе.

Похоже, мне это неплохо удалось, поскольку из всей истории Прометея вам лучше всего запомнилась именно кара — это после стольких-то лет.

Бог, побежденный и брошенный в глубины Тартара, забывается быстро. Но бог, прикованный к вершине горы, на глазах у всех, и смертных, и бессмертных, извивающийся в своих оковах, да еще и беспрестанно терзаемый, — такое надолго врезается в умы.

Исполнить приговор предстояло Гефесту. Бедняга Гефест был вынужден наложить на своего единственного друга цепи и сопроводить в изгнание! Он пытался защищать Прометея и добивался помилования.

— Прости его, отец, — просил он меня. — Я уверен, что он действовал единственно из великодушия по отношению к людям. Проявив мягкость, ты добьешься его любви.

И при этом шептал Прометею:

— Преклони колена перед Зевсом, скажи, что раскаиваешься.

Но Гефест не нашел отклика ни с той ни с другой стороны. Прометей был расположен унижаться не больше, чем я прощать.

— Если считаешь приговор несправедливым, — ответил Прометей Гефесту, — что же ты сам не восстанешь, вместо того чтобы прислуживать деспоту?

А я сказал своему сыну:

— Он тебя недостаточно дурачил? Если пощажу его ради тебя, завтра он станет твоим владыкой. Неужели не видишь, какие тиранические желания таятся в этом пресловутом освободителе? Выполняй, Гефест, повелеваю тебе именем Судеб.

Ах! Невеселый момент, когда применяешь власть для насилия. Приходится сохранять уверенный и безмятежный вид, хотя сам начинаешь сомневаться во всем, и в других, и в себе.

Гефест положил руку на плечо Прометея.

— Идем, — произнес он. — Так надо.

Весь мир видел, как они шли от Этны до Кавказа. Прометей, хоть и в оковах на руках и ногах, шагал с высоко поднятой головой и кричал людям вдоль всего пути:

— Это ради вас я иду на муку! Зевс — новоявленный Крон, желающий зла своим детям!

А божественный хромец, огненно-рыжий бедняга с молотом, цепями и гвоздями, плелся за ним, спотыкаясь о камни и понурив голову, словно виновный. Я хотел показать людям, что дерзнувший поработить огонь будет в конечном счете им же и закован.

Так они дошли до высочайшей вершины Кавказских гор, где нагому Прометею предстояло испытывать в скорбном одиночестве жару солнца и укусы холода. Гефест опоясал друга бронзовым поясом и приковал к скале вместе с цепями, которые опутывали конечности осужденного; а для большей надежности — таков был мой приказ — пригвоздил к камню его руки. Когда Гефест заканчивал свое жестокое дело, над Кавказом появился посланный мною орел.

— О! Это не предвещает тебе ничего хорошего, Прометей! — заметил Гефест. — Смирись, пока не поздно. Быть может, твое раскаяние склонит Зевса заменить тебе наказание; лучше уж бездны Тартара, чем мука, которую тебе предстоит вытерпеть.

Но Прометей не поддался.

— Предпочитаю свет и воздух, какими бы ни были мои страдания; предпочитаю одиночество тщетным увещеваниям.

Как только Гефест удалился, из туч камнем упал орел, набросился на Прометея и, вонзив ему когти в живот и бедро, стал клевать его печень твердым, как металл, клювом. Тысячи и тысячи лет этому орлу предстояло быть единственным обществом приговоренного. Каждый вечер птица поднималась в небо с кусками внутренностей Прометея в окровавленном клюве. За ночь печень Прометея восстанавливалась, а утром возвращался орел и вновь начинал ее пожирать.

Так все страдания, которые человек может навлечь на себя, пытаясь присвоить свастику, я соединил в Прометеевой каре, чтобы они послужили уроком всему вашему роду. Еще к этому добавились жалость и бессильное сострадание.

Ведь несколько бессмертных, взволнованных муками Прометея, навестили его на пустынной горе. Первым туда наведался его неловкий брат Эпиметей. Он неуклюже пытался скрыть свое намерение, притворяясь, будто собирает травы или ищет крупинки золота в руслах рек. Он опасался навлечь на себя мой гнев, глупец, тогда как сам, наоборот, исполнял мой замысел. Я желал, чтобы он посмотрел, как Прометей задыхается в своем бронзовом поясе, хотел, чтобы он увидел, как орел вспарывает его брату бок, как оковы врезаются в плоть. Я желал, чтобы Эпиметей рассказал все это людям.

— Нет! — крикнул ему Прометей. — Не хочу, чтобы ты утирал мне лицо! Нет, не хочу ни забот, ни общества! Уходи! Не хочу видеть твои слезы.

Пока тот пятился, Прометей бросил:

— Никогда, слышишь? Никогда я не приму никакого дара от Зевса!

Боль и ненависть заставляли его бредить; но бред гения — пророчество.

Потом Океан обратился к наказанному посредством дождей-посланников. Наш дядя Океан знал, что ему нечего опасаться меня; он добр и желает только гармонии среди богов. Прометей точно так же отверг и его сочувствие.

— Нет, не вмешивайся, не проси за меня перед Зевсом. Это напрасный труд; я сам никогда не стану его умолять. Если я и совершил проступок, то по собственной воле; я его вполне обдумал и никогда не соглашусь отречься от него. Удались, не оскорбляй своим взором мое несчастье.

Были и другие боги, приходившие на Кавказ с неизменным упорством, но Прометей отвергал все их ходатайства.

— Я не хочу никакой помощи! — кричал он, заслышав шаги.

Я приговорил Прометея к человеческим страданиям; и он проявил то единственное, что остается человеку, когда все его раздирает, сковывает или отягчает: гордость в несчастье, то есть притязание быть ответственным за свои поступки, даже если они привели к самой жестокой неудаче.

И это ему зачтется.

Я знаю, что даже сейчас вы не совсем убеждены в виновности Прометея. Да и как может быть иначе? Всякий заговор — дело смутное, никто не играет в нем совершенно четкой роли.

Из этой длинной цепи ошибок часть ставят в вину мне. И в первую очередь винят за то, что я велел запереть людские беды в бронзовый сундук. Тут я действовал как из мелкого тщеславия, так и из доброты, желая доказать и свое могущество, и свою любовь к вам. Не повел ли я себя по отношению к Судьбам так же, как Прометей по отношению ко мне?

Я захотел привести дела Вселенной в порядок. «Нет другого выхода, — говорил я себе, — кроме как вернуть людям их несчастья, но так, чтобы они стали им дороги, по крайней мере то, что эти несчастья порождает». И, придумав способ, я созвал богов на совет и произнес речь:

— Я решил примириться с людьми и для этого сделать им исключительный дар. Хочу создать для них самую красивую и самую совершенную женщину, образец великолепия, чудо-женщину, под стать прекрасным атланткам нашего предка Урана. Она возродит их род. Но, увы, Уран унес на небо тайну Числа, а сам я не располагаю его чудесной силой. Быть может, с вашей общей помощью…

Фемида-Закон удалилась, красноречиво показывая, что не хочет участвовать в этой затее. Я без труда догадывался о ее мыслях: «Зевс совершает ошибку за ошибкой, проявляя все больше и больше самомнения. То он решил запереть исконные людские беды и вызвал гораздо худшие, то решил погасить огонь, но позволил его украсть; а теперь вот хочет сравняться с Ураном и переделать его творение, причем начав не с самого простого, а с самого сложного».

Однако на сей раз я провел саму Фемиду, поработав на нее так, что она и не догадалась об этом.

Под моим руководством боги принялись за дело. Гефест взял у Великой праматери немного ее глины, с помощью воды Океана замесил ее и своими на диво ловкими пальцами вылепил прекраснейшее подобие женщины из всех виданных когда-либо.

— Не завидуйте, не завидуйте, — сказал я богиням и нимфам, чьи взгляды тут же омрачились. — Лучше помогите мне.

Потом я велел Гефесту вдохнуть частицу божественного огня в эту человекоподобную статую, и она обрела цвета и движения жизни. Ее плоть отливала нежнейшими радужными оттенками, а движения были исполнены несравненной грации; она улыбалась и была словно открыта для желания; в глазах цвета моря читался очаровательный нрав, уста манили к поцелуям. Совершенные груди и прелестный, гладкий, словно полированный алебастр, живот казались чашами и амфорой искушения.

— Ах! Братец, похоже, мы и вправду нашли секрет! — воскликнул Посейдон, вечно волочащийся за богинями.

— Потише, братец, потише… умерь, пожалуйста, свои восторги, — предостерег я его. — Она не для тебя. Может, ее дочери…

Я попросил Афину облачить прелестницу в тончайшие одежды, повязать ей пояс, а также обучить искусству многоцветного ткачества. От Афродиты я добился, чтобы она уступила нашей новорожденной кое-какие из своих самых красивых драгоценностей и чтобы также вложила ей в грудь ревность и мучительное, всесокрушающее желание. Времена Года ее причесали, переплетя волосы весенней гирляндой; Грации украсили золотыми ожерельями; Геспериды окутали сладостными ароматами; Артемида наделила великолепной поступью; Деметра дала ей в руки охапку цветов и обещание многочисленного потомства.

Тогда я отозвал в сторонку Гермеса и сказал ему:

— Теперь вложи ей в уста речь, но также ложь, притворство, хитрость, вздорную обидчивость, злословие, любопытство, непослушание. И не скупись.

Когда наш шедевр был завершен, я пригласил богов сесть в круг, призвав и растяпу Эпиметея. Тот явился из Беотии, совершенно напуганный и дрожащий.

— Вот, — обратился я к нему, — поскольку ты не стал сообщником в преступлении твоего брата, я хочу засвидетельствовать тебе свое удовлетворение и при твоем посредстве примириться с людским родом. Даю тебе в жены это создание, которое все боги сообща сделали для тебя. Она — совершенная женщина. Ее зовут Пандорой, что значит «дар от всех».

Я подбирал это имя самым тщательным образом и еще не совсем уверенно произносил. Но неуклюжий, медлительный Эпиметей-тугодум ничего не заметил. Вернее, заметил Пандору; могло показаться, что глаза вот-вот вылезут у него из орбит. Заикаясь и бормоча, он рассыпался в благодарностях, заверял в своей преданности, простерся ниц предо мной, перед всеми божествами, даже перед Пандорой. Дескать, такой дар и в самом деле слишком прекрасен; он недостоин подобного вознаграждения; он всего лишь исполнил свой долг, да и то убого, но в будущем сумеет доказать богам свою благодарность и любовь; в будущем…

— Ну что ж! Бери тогда свое будущее, — сказал я ему, деликатно выпроваживая с Олимпа.

Эпиметей спустился в страну людей и прошел через народы как триумфатор, демонстрируя супругу, затмившую всех смертных женщин.

— Смотрите, — говорил он, — смотрите на вашу царицу, первую среди жен… Она творение богов. Ах! Какие у нас будут красивые дети! Лучшим из вас я отдам их в мужья и жены, чтобы украсить род человеческий.

Он привел Пандору в свое жилище, и она тут же начала шарить повсюду, переходя из комнаты в комнату, отодвигая засовы, осматривая утварь, открывая горшки, в общем, знакомясь со своими владениями. Гермес в достаточной мере наделил ее недостатками, как я и хотел.

— Только никогда не трогай тот бронзовый ящик, — предостерег Эпиметей.

— Почему?

— Потому что нельзя.

— Что там внутри?

— Не велено говорить.

Это было как раз то, что надо, чтобы возбудить у Пандоры непреодолимое любопытство и ввергнуть ее в искушение; она немедленно открыла сундук, спеша узнать, что там спрятано.

Эпиметей, дышавший свежим воздухом на пороге дома и наслаждавшийся своим счастьем, не сразу сообразил, что за большие черные крылья взмыли над его жилищем и разлетелись по свету. Вдруг он испустил вопль, бросился к сундуку и захлопнул крышку. Но болезни, усталость от работы, страх смерти уже упорхнули.

Теперь Эпиметей сколько угодно мог бить себя по лбу и оплакивать свой промах.

— Ах! — стенал он. — Я забыл предостережение брата! А ведь он кричал мне, чтобы я не принимал никаких даров от Зевса. Я не понял. Я был обманут этим именем: «дар всех». Ах! Какой же я глупец, как легко меня провели! Я всегда буду тугодумом: «тем, кто думает потом».

Я восстановил равновесие, которого от имени Судеб требовала Фемида. Дар за дар. Пандора за ящик, беды за огонь.

Сыны мои, не заключите из этой истории, будто все ваши беды происходят от женщины и будто она единственная причина ваших несчастий. Было бы слишком легко взвалить на нее бремя ваших собственных ошибок. Нет, просто она подкрепляет и усугубляет вашу вечную судьбу быть изгнанными из всякого рая…

Итак, пристроив Пандору среди вас, тугодумов, я полагал, что вкушу немного спокойствия. Но работа царей — работа бесконечная. Поскольку я тоже провинился перед Судьбами, мне предстояло понести наказание.

Быть может, Великая праматерь чувствовала себя оскорбленной сотворением Пандоры. Быть может, она решила, что я, как Уран, собираюсь воспользоваться ее илистой плотью, чтобы создавать новые виды живых существ. Быть может, не могла простить захвата ее оракула моим сыном Аполлоном и убийства Пифона, поэтому выжидала, чтобы отомстить. Быть может, была раздражена поражением гигантов. Или же великие холода, которые в ту пору сковали ее целиком, позволили ей надеяться на возвращение первых времен мира, когда она, порожденная Хаосом, воображала, свернувшись клубком в густой ночи, будто царит одна.

Она уже избавилась от двух царей света. Вооружила своего сына Крона против своего супруга Урана и помогла мне в свой черед свергнуть Крона. Следовало ожидать, что однажды Великой праматери захочется устроить и мое падение.

Однако мои сыновья вовсе не проявляли желания восстать; гиганты были уничтожены или укрощены; мой кузен Прометей, который, конечно, согласился бы на любой союз против меня, томился в оковах.

Но Гея, Великая праматерь, породившая от своих соитий с Понтом, Эребом, Тартаром чудовищ и фурий, сохранила своего последнего отпрыска по имени Тифон.

Было известно, что Тифон существует, но его никто никогда не видел. Моя тетушка Память и дядюшка Океан упоминали его неоднократно в своих историях, но не могли сказать, какова его природа, размеры, на кого он похож. Великая праматерь ревниво скрывала это последнее отродье в собственных недрах. Однако как опасаться существа, о котором ничего неизвестно? Как оборонить себя от противника, которого никто не в состоянии описать? Как узнать о его приближении, какую защиту возвести и какое оружие выковать? Об этом думаешь время от времени, когда в голове нет ничего более срочного, и питаешься иллюзиями, успокаивая себя воспоминаниями об одержанных победах.

В конечном счете, неужели этот Тифон более грозен, чем титаны или гиганты — другие сыны Земли, с которыми мы покончили? Может, он хил и тщедушен, потому-то Праматерь, стыдясь, и спрятала этот унылый плод — старушечье порождение. По правде сказать, я о нем в конце концов забыл. И к тому же, к тому же…

Хоть и наученный коварными переменами в настроении Великой Прародительницы, я не думал, что она действительно проявит враждебность по отношению ко мне. Ведь она помогла моей матери произвести меня на свет, помогла мне стать царем. Я считал, что если и не любим ею, то хотя бы пользуюсь ее привилегированной терпимостью. Подобными иллюзиями лишь убаюкивают себя. Думают: «Нет, только не я, со мной такого не случится».

И вдруг Гея выпустила Тифона.

Подозреваю, что Гера отчасти потворствовала этому делу. Слишком уж она желала отомстить за мои измены. Слишком уж часто предрекала, что со мной случится какая-нибудь незадача, и вот тогда-то я пойму, что не все мне позволено. Такие уж они, эти жены: хотят супругов-победителей, а потом мало-помалу начинают ненавидеть их за победы. А Земля тут как тут, всегда готова выслушивать их жалобы и потакать злопамятству. Колотя белье в прачечной, срывая листья салата или ухаживая за цветами, жены склоняются к Праматери и шушукаются с ней. «Он мне сделал то… он мне сделал сё… Вот бы проучить его как следует!» Да, я подозреваю, что это Гера подсказала Великой праматери момент, когда я, несколько утомленный трудностями правления, но довольный, что превозмог их, решил немного насладиться временем мира и передохнуть. Конечно, Гера не опасалась того, что должно было произойти. Но жены никогда не представляют себе последствий своих дурных желаний. Не думают даже о том, что сами могут от них пострадать.

Мы собирались отужинать на Олимпе. Каждый закончил свои дневные дела; колесницы были распряжены и убраны. Это была не праздничная трапеза, а узкий круг: моя жена, мои сестры, мои любовницы — по крайней мере, те из них, кого Гера притворно терпела, — и мои дети. Гестия только что поставила на столы блюда, пахнущие маслом, медом, чесноком и мятой; жарившееся на людских вертелах мясо было почти готово. Моя дочь Геба разливала амброзию по нашим кубкам.

Тысяча взревевших одновременно быков, тысяча устремившихся в атаку бизонов, тысяча рыкающих львов не произвели бы столь ужасного вопля, как тот, что внезапно оглушил нас. И глотки тысячи гиен не изрыгнули бы более сильного зловония. Закат внезапно померк.

Какие когти пронзили все бурдюки Эола, чтобы произвести этот безумный шквал, эту бурю, этот ураган, что валил леса, сдувал ветви, как солому на току, пригибал к земле всю природу и вспенивал воду рек, заливая холмы?

Он внезапно вырос у нас за спиной и был выше, чем любая гора.

Его ужасный загривок, с рогами и острыми пластинами чешуи, вздымался так высоко, что теснил небесные тела. Гигантские крылья на его плечах делали достаточно широкие взмахи, чтобы смести с горизонта все. Каждая из шести огромных ручищ заканчивалась шестью кистями с шестью змеями вместо пальцев. Клокочущее бешенство сотрясало его чешуйчатую шею; жуткая голова, как у рептилии или озерного чудовища, безостановочно крутилась, высматривая меня. Из отвратительных шаров его глаз вырывались длинные мертвенно-бледные лучи; зиявшая между шестью рядами клыков глотка извергала, подобно кратеру, раскаленные докрасна скалы; от пояса до земли он состоял из сотни переплетенных змей, кольца которых передвигали его с удивительной быстротой.

Таков был Тифон.

Все боги, едва завидев его, бросились наутек. Признаю, что поступил точно так же. Мы бежали с Олимпа гурьбой, так быстро, как только могли, в великой панике, которая гнала нас, нимф, сатиров, дриад вперемешку с людьми и животными.

Существует, как вы знаете, тридцать тысяч бессмертных, ведающих делами природы и вашими собственными. Представьте себе несущуюся вскачь толпу из тридцати тысяч сорвавшихся со своих мест божеств, что сносят крыши с лачуг в ваших бедных деревнях, топчут ваши сады и поля, рассеивают в ночи ваши обезумевшие стада, часть которых падает на дно пропастей и разбивается. Даже птицы, сбиваясь с пути, врезались в стены гор.

Мы, великие боги, бежали быстрее всех. Перепрыгивали через реки, долины, холмы, стараясь добраться до побережья, скакали с острова на остров и с мыса на мыс.

Так, удирая, мы добрались до Египта.

Но чудовищный Тифон гнался за нами по пятам; его смрадное дыхание окутывало нас и оглушало грохотом.

— Животные, животные! — крикнул я богам на бегу.

Они поняли мой призыв, и каждый, чтобы сбить Тифона со следа, укрылся в теле какого-нибудь животного.

Рожденная в воде Афродита нырнула в Нил и обернулась серебристой рыбой. Гера избрала убежищем белую корову. Арес исчез в кабане; Гефест — в быке. Артемида — в большой дикой кошке. Лучезарный Аполлон превратился в ворона — божественную птицу, которая кружит возле храмов. Что касается меня, то я поспешно приобрел вид рогатого козла, поскольку тогда была эра Козерога, и принялся обгладывать какой-то плетень. А этот ибис, что застыл на одной ноге, прикрыв глаза и притворяясь, будто дремлет, хотя ветер ерошит его перья? Я сам чуть не обознался. Это был Гермес, пережидавший суматоху.

Вот почему с тех пор богов в Египте почитают в их животном обличье.

Ах, спасительный Египет, вечное убежище гонимых богов, благословляю тебя в своем рассказе. У каждой страны под небом есть своя особая судьба. Однако судьба, отметившая тебя, Египет, одна из самых великих.

Если вы хотите, смертные, познать ночь, вам нужно увидеть египетскую ночь, подобную черному мрамору. Звезды здесь больше и ярче. Если вы хотите познать день, вам надо увидеть египетский день, чья голубизна гораздо ровнее и гуще, чем в любом другом краю. Когда в Египте идет дождь, весь мир — сплошной дождь. Когда дует песчаный ветер, весь мир становится этим горячим и желтым дыханием. И так с каждой стихией; на земле Египта они проявляются в своей абсолютной чистоте.

Нигде нет реки, похожей на божественный Нил, который прямолинейно течет с юга к северу на тысячи и тысячи стадий, что позволяет превосходно отслеживать ход небесных тел по циферблату зодиака. Небо Египта, друзья мои, — это часы Вселенной.

Нигде, кроме Египта, животное не обнаруживает воплощенную в нем божественную суть с большей очевидностью; и нигде лучше не видно, к какой из великих космических цепей, простирающихся от звезд до минералов, оно относится.

Солнечный сокол, наблюдающий с охристой скалы за судьбами; голенастая птица, шаг за шагом следующая за землепашцем по борозде, как друг-покровитель; ночной шакал, рыскающий вокруг мертвечины, чтобы поглотить ее и вернуть земле, которая вновь преобразует ее в жизнь… Никогда не давите ногой скарабея: у него форма вашего черепа, и недаром он так усердно трудится, медленно, вперевалку и на ощупь влачась по дорожной пыли. Но и никогда не носите на себе его изображения; оно должно украшать только мертвых, чтобы охранять их душу.

Весь Египет сам по себе храм, и, сколько бы раз я ни призывал обойти его, предаваясь размышлениям, лишним это не будет.

Именно там остановились, приведя с собой корову, подаренную Ураном, последние атланты, носители секретов золотого века.

На протяжении многих лет человек, живущий в Египте по берегам своей реки-бога, обтесывал, перетаскивал, вздымал монументальные камни, что-то высекал на гигантских стенах, возводил колонны и пирамиды согласно утраченным приемам, вырубал под горами дворцы для своих умерших царей и царственных быков, чтобы закрепить знание, сохранить откровение и воспроизвести устройство космоса.

Исследуйте, дети мои, исследуйте землю Египта; именно в ней таится то, что вы ищете. Освобождайте от земли каждое здание, каждую гробницу, каждое святилище. Разгадывайте каждый рельеф, надпись на каждой стеле, вопрошайте каждое подземелье. Наблюдайте направление каждой колоннады и форму подножия каждой колонны. Не забывайте отмечать, к какой точке неба обращен взгляд каждой статуи. И когда-нибудь, возможно, вы заметите, что совокупность священных мест Египта с группами храмов, напоминающими созвездия, с отдельно помещенными, словно планеты, колоссами, со множеством гробниц, что подобны россыпи звезд, составляет, от Нубии до моря, не что иное, как протяженный, развернутый зодиак. И вот тогда вы начнете понимать.

Как земля Греции предназначена для того, чтобы там сформировалось будущее человека, так земля Египта предназначена, чтобы хранить память о богах. Здесь могут сменять друг друга чужеземцы, завоеватели, тираны и демагоги, но по-настоящему эту землю не затрагивает ничто, ибо она — зеркало вечности.

Тем временем Тифон, сбитый с толку нашей уловкой, обшаривал море, крутясь на своем хвосте. Он опустошал побережья, крушил суда, обезображивал острова и, не переставая искать нас, уносил свое бешенство и разрушения все дальше. У нас появилась возможность перевести дух.

Только моя дочь Афина не стала ни в кого превращаться, что позже принесло ей великую славу. Истина же в том, что она бежала не менее поспешно, чем и все мы, и, подобно нам, искала какое-нибудь животное, чтобы в нем укрыться. Самый облезлый осел, самая глупая цесарка и даже навозный жук, поглощенный своим неопрятным занятием, удовлетворили бы в тот момент ее чаяния. Но ни одно насекомое, ни одно пернатое, ни одно четвероногое не согласилось ее принять. Разум, даже смятенный, не может обитать в теле животного. Так что она проявила доблесть поневоле. Когда первый страх миновал, Афина встала с копьем в руке перед козлом, в котором я скрывался, и обозвала меня презренным трусом.

— Ты, царь богов, позволишь отнять у себя владычество над миром и оставишь без защиты смертных и бессмертных? Ты, мой отец, будешь блеять, ожидая, пока это чудище не завладеет всем? Взгляни, как оно буйствует на горизонте, готовое вернуться сюда. Даже если тебе суждено пасть, неужели лучше пасть козлом, чем богом?

Должен признать, что именно Афина побудила меня к действию. Есть такие женщины: когда несчастье обрушивается на ваши народы, они первыми возвращают себе холодную голову. Я избавился от своего нелепого обличия и достал пучок молний, припрятанный под деревом.

— Ну, кто со мной? — крикнул я.

Я увидел ворона, что сидел на тополе, выискивая блох у себя под крылом. Увидел ибиса, осторожно прятавшегося за быком. Я поискал в глазах этого быка хоть какую-нибудь искорку, знак огня; но нет, Гефест пока проявлял крайнее миролюбие. Моя супруга увлеченно паслась неподалеку, щипля траву. Может, хоть Афродита меня подбодрит? В водах Нила блеснул серебряной молнией линь и снова исчез. А как же Арес, мой неистовый Арес, и Артемида, моя охотница? Большая кошка сидела неподвижно и задумчиво, обернув лапы хвостом; кабан бежал трусцой к своей залежке, опустив рыло к земле. Я был один. Со мной остался только Разум.

Мне требовалась храбрость под стать моему страху. Я пересек море и, опасаясь, что молний окажется недостаточно, прихватил мимоходом в Навплийском заливе большой золотой серп, которым Крон воспользовался, чтобы изувечить своего отца. «Ведь этот клинок смог некогда поразить само Небо, а его сейчас и загромождает собой Тифон…» Слишком поспешное вдохновение. Этот серп был запятнан кровью несчастья. Уран выковал его, как ему казалось, на благо человека, но Судьбы обратили серп против него самого. Афине следовало бы мне об этом напомнить, но она была не столь уверена в себе, как хотела показать. Ужасный Тифон с ревом двигался нам навстречу.

Я загромыхал во всю мочь. Поскольку шаровые молнии отскакивали от чешуи чудовища, я стал целиться ему в глаза, крылья, брюхо. Грохот нашей битвы разносился от звезд до Тартара. Хватит ли мне перунов, чтобы одолеть подобного противника? Я чувствовал, как истощается запас метательных снарядов в руке. Тифон, стараясь меня ослепить, наносил ответные удары, плевался раскаленными камнями. Афина отбивала их Эгидой, но как долго она еще продержится, защищая нас обоих? Наконец, прицелившись получше, я попал Тифону в лоб и серьезно его ранил. Ошалевший, оглушенный, обожженный, испуская рев, превосходивший диапазон всего, что было слыхано прежде, он бросился наутек, пересек Малую Азию и рухнул на рубежах Аравии.

Я погнался за ним, потрясая серпом Урана, чтобы добить, но слишком рано решил, что одержал победу. Тифон обхватил меня всеми своими шестью гигантскими ручищами.

Долго-долго земля ходила ходуном в этой части света. Он подмял меня под себя. Я отбивался от хватки его бесчисленных пальцев, от этих обвивавших меня змей. Я задыхался под Тифоном. Ему удалось выбить у меня серп и завладеть им; я с ужасом ждал, что меня постигнет участь Урана. Но может, Гея плохо наставила своего ужасного отпрыска или же чудище, состоящее из клубков рептилий, просто искало источник жизни в другом месте? Я почувствовал, как лезвие серпа кромсает мои локти и лодыжки. Тифон выдрал мне сухожилия. Я не мог встать, двинуться, даже шевельнуть кончиком пальца.

После этого Тифон сграбастал меня и утащил в пещеру на склоне горы Тауро, на Сицилию.

Что касается моих вырванных сухожилий, то он завернул их в медвежью шкуру и отдал на хранение своей сестре Дельфине — чудищу женского пола, которая была очень на него похожа.

Эта Дельфина, вместе со свертком из медвежьей шкуры, тотчас же достигла Дельфийской долины и заменила Пифона, захватив оракул от имени Великой праматери.

Гея добилась-таки своего. Потеряв способность передвигаться и действовать, я был брошен в одну из пустот Земли и не видел выхода из своего несчастья. Царь богов познал бессилие.

Однако Афина, видевшая все, снова кинулась в Египет, чтобы рассказать богам о случившемся. Они осыпали Афину упреками за то, что она подбила меня на эту злосчастную авантюру; Афина же стыдила их за то, что они ничуть не помогли мне. Гермес, выступив на своих длинных ибисовых ногах, положил конец перебранке.

— Главное сейчас — не пересчитывать наши ошибки, а по возможности исправлять. Мы в большой опасности. Дайте мне подумать.

Он поразмыслил, хитроумный Гермес, самый сообразительный, самый изобретательный из моих сыновей, потом позвал Аполлона.

— Давай-ка, братец ворон, спускайся со своего дерева, сбрасывай черные перья, возьми лиру, которую ты у меня выменял, и пойдем со мной!

— Куда? — спросил Аполлон.

— В Дельфы.

Аполлона пробрала дрожь.

— Ну же! — подбадривал Гермес. — Разве не в Дельфах ты когда-то убил Пифона и завладел оракулом Богини-матери? Ты не можешь оставаться в стороне, тебя это напрямую касается.

Они вернули себе прежние обличья, взяли свои божественные принадлежности и направились в Дельфы.

Хоть и уступая своему брату в размерах, Дельфина, новая хранительница, столь же мало успокаивала и радовала взор. Развалившись на земле у входа в прорицалище, липкая, с огромной плоской башкой, она мрачно уставилась мутным глазом на моих приближающихся сыновей.

— Чего нам от нее ждать? — шепнул Аполлон. — Неужели одной гнусной твари было мало, что праматери понадобилось породить двойняшек из пары яиц?

— Может, это наш шанс, — ответил Гермес. — Начинай петь.

Аполлон схватился за лук.

— Нет, спрячь лук и стрелы; я же сказал: возьми лиру и пой.

— Что? Петь для этой образины?

— Не думай о том, для кого поешь… Главное, пой! Пой, что она красива. Я тебе подыграю на флейте.

Тогда Аполлон начал импровизировать песнь, и мои два сына устроили для мерзкой рептилии настоящий концерт. Та вышла из оцепенения, склонила свою жуткую башку направо, потом налево, потянулась, развернулась, выпрямилась и вскоре стала раскачиваться, стараясь попасть в такт. Будучи самкой и змеей, Дельфина оказалась чувствительна к музыке.

Когда таким образом они прельстили Дельфину, Гермес завел с ней разговор. Ловко, слово за слово, он сумел внушить ей желание обзавестись инструментом, подобным тому, что она только что слышала.

— Ты смогла бы извлекать из него столь же прекрасные звуки, ведь это не мы звучим, а инструменты. Я сам смастерил лиру, которую держит этот молодой человек подле меня. Если хочешь, я могу сделать и другую, как раз по твоему росту. Она развлечет тебя в одиночестве.

— А что для этого надо? — спросила Дельфина.

— О, сущий пустяк. Смотри. — Гермес показал на струны. — Мне нужно всего-навсего несколько сухожилий. Если они у тебя найдутся, через час получишь инструмент.

Змея — искусительница, но и сама поддается искушению.

— А если у тебя, хранительницы оракула, найдутся по случаю сухожилия какого-нибудь бога и ты согласишься мне их дать, тогда твоя музыка будет такой возвышенной, какой мир еще не слыхивал. Все мироздание сбежится к этому святилищу. Как будет счастлива и горда Великая богиня-мать!

Дети, рожденные Геей от других отцов, помимо Урана, свирепы и ужасны, но, на наше счастье, довольно тупы. Дельфина ответила:

— Есть у меня тут сухожилия, которые мой брат велел сторожить. В конце концов, в моих руках они еще целее будут, чем в медвежьей шкуре.

Не успела Дельфина этого сказать, как проворный Гермес юркнул в пещеру, нашел мешок из шкуры, вспорол его и вытащил мои сухожилия. Потом схватил за руку своего брата Аполлона и взвился в воздух со всей быстротой своих крылатых сандалий.

Одним духом они долетели до горы Тауро. Гермес проник в пещеру, где томился я, жалкий, безутешный, неспособный ни на малейшее движение и убежденный в том, что останусь тут до скончания веков.

— Отец, отец! — воскликнул он. — Я принес тебе силу!

Гермес поспешно вдел сухожилия в мои конечности, поскольку он еще и ловкий хирург; и вот я, проломив стенки пещеры, вновь встал на ноги. Ах! Какой долгой показалась мне эта эра!

Я не стал терять время, наслаждаясь воздухом свободы, а помчался на Олимп и запряг свою колесницу. Тифон, лежавший поперек Аравийских пустынь, сушил свои раны на солнце и набирался сил; этот негодный сын Земли уже почитал себя этаким ленивым владыкой мира. Он не слышал моего приближения, а я из осторожности не стал подъезжать слишком близко и осыпал его градом огня с высоты моей колесницы. На сей раз неожиданность была на моей стороне. Тифону и в голову не могло прийти, что я сумею когда-нибудь выбраться из темницы. Он в ужасе бежал до самой Нисы, в сердце Азии.

Там, поставленные Судьбами, дожидались его три Мойры. Тифон попросил у них помощи. Они указали ему на волшебное древо.

— Его плоды содержат неодолимую силу, — сказали они.

Мойры не уточнили, что за природа у этой силы, и не добавили, что тот, кто сорвет их, обречен на неминуемое уничтожение. Тифон, сорвав плоды, воспользовался ими против меня, как метательными снарядами. Но я отбивал их назад с помощью молнии, и плоды наносили чудовищу неисцелимые раны.

Погоня возобновилась. По-прежнему рыча, ревя и извиваясь, Тифон вернулся во Фракию, где залил своей кровью склоны горы Гем, проутюжил Грецию, заодно опустошил Апулию, Кампанию и достиг Сицилии, где обычно находят свой конец великаны и чудовища.

Тогда я, показывая всему миру, что вполне вернул свои силы, поднял Этну и прихлопнул ею Тифона. Его серное дыхание чувствуется там до сих пор.

И боги вернулись в свое жилище. Ах! Сколько же раз нам отстраивать заново наш Олимпийский дворец! Сколько раз будем мы стирать следы войны, устранять разрушения, причиненные яростью стихийных сил! Он стал дворцом всех воспоминаний мира.

Я старался выглядеть веселым и полным энтузиазма, но на сердце, признаюсь, было тяжело. Конечно, в битве с Тифоном победа осталась за мной. Но я познал страх и смятение, и моя старшая дочь стыдила меня за это. Я познал поражение, плен, бессилие и был обязан своим спасением вмешательству самых юных моих сыновей. Кое-что очень важное произошло со мной: я потерял уверенность в своей непобедимости.

Вы, смертные, сраженные несчастьем, вы, которых жестокие болезни сделали на какое-то время ни на что не годными, — я и сам познал эту подавленность, горечь и злость, которые вы испытываете в подобных случаях. И еще эту неуверенность во всем, во всех, в самих себе, которая вселяется в вас, даже если вы в полной мерой вернули себе свои силы, свои труды и свое главенство. Вы смотрите на мир уже другими глазами.

Я наблюдал за своими сыновьями и спрашивал себя: может, они отчасти удовлетворены моим временным унижением? Так ли уж искренни знаки послушания, которые они по-прежнему мне выказывают? Втайне я опасался их.

Это не лучшие мысли, согласен; но они донимают каждого отца, который, оказавшись в какой-то миг на коленях, является свидетелем того, как спасительные решения вместо него принимают сыновья. Там, где я прежде видел только подчиненных, теперь мне мнились возможные соперники.

Богини пылко восхваляли меня за победу, настойчиво заставляли рассказывать о битве, усердно вздрагивали, слушая о перипетиях, что мне совсем не нравилось. Когда мужчина или бог касается земли лопатками, это всегда победа Великой праматери, и тогда все ее дочери, всё, что есть женского в мире, всякое проявление женского начала, сильнее суетится, ярче блистает или громче говорит.

Гера проявляла больше самоуверенности и властности, чем когда-либо, и охотно отдавала приказы вместо меня; она не упустила ни одного случая засвидетельствовать свою признательность Гермесу, а также побеспокоиться о моих ранах, узнать, не причиняют ли мне боль сухожилия, что было лишь способом напомнить мне, как они у меня были вырваны.

Иногда ночью, размышляя, я слышал, как злорадствует Прометей на своем Кавказе.

— Вот видишь, дражайший братец, что случается, когда меня нет рядом, — бросал он мне. — Сам знаешь теперь, какою это — терпеть муки связанным, обездвиженным и ждать, ждать, ждать…

Конечно, я не преминул вспомнить о Прометее во время своего заточения в темной пещере горы Тауро, сравнивая наши мучения и думая о тех пытках, что сам на него наложил.

Но даже если ты испытал потерю престижа, это не повод сразу же становиться благодушным.

Мир еще только выздоравливал; было слишком рано освобождать Прометея. И я ждал, чтобы объявить о его помиловании, когда появятся другие причины кроме моей собственной слабости.

Как это бывало у богов, так это случилось и у смертных. Женщины воспользовались вселенским выздоровлением и попытались установить или восстановить свое господство. То было время, когда новые человеческие общества управлялись царицами, когда эфемерный царь, которого они выбирали, ритуально умерщвлялся через год или несколько лет. Храмы были захвачены жрицами. Без совета, высказанного женскими устами, не делали ничего: не действовали, не лечились, не перемещались и не брали в руки оружие. Женщины правили, господствовали, повелевали и требовали от мужчин покорности, знаков почитания и услуг просто потому, что они женщины.

В природе цветы стали распускать более крупные и яркие венчики, увереннее сидящие на более высоких стеблях.

Ведь во всяком зле есть источник добра; бесчинства Тифона пробудили вулканы, а те согрели землю и изменили климат. Наша схватка растопила снега; ледниковый период закончился.

Туры, мамонты отхлынули на север, где и вымерли. Человек снова обосновался в долинах, которые опять стали плодородными, и моя сестра Деметра, радостная и торжествующая, убирая золотые волосы со взмокшего лба, бросала ковры маков на землю Македонии, спешила в Прованс разбрасывать аметистовые лавандины, сеять васильки, а в других местах — лютики, под пологом лесов — фиалки и дикую землянику. Она лущила сосновые шишки, пуская семена по ветру, и торопила цветение миндальных деревьев, тут розовых, там белых.

Такое обилие красок и запахов слегка кружило голову. Я размышлял на Олимпе. Я знал, что в моей бороде уже появились серебряные нити, пока еще малозаметные в моих рыжеватых волосах, хотя Гера их все-таки заметила.

Я решил с помощью новой любви доказать миру и себе самому, что моя сила все еще при мне, что моя власть незыблема, а держава цела. Но мой выбор должен был возвысить мою славу и послужить ей. В общем, как есть браки по расчету, так есть и измены по расчету. Однако любовь с умыслом далеко не самая лучшая. Судите сами.

У моей предыдущей любовницы, Майи, матери Гермеса, была сестра по имени Плуто, о которой она часто говорила — без зависти, но не без восхищения. Насколько Майя жила в своей Аркадии скромно и бедно, имея лишь крохотное хозяйство да тощее стадо, настолько нимфа Плуто, царица Малой Азии, располагала крайним изобилием.

Многие реки, протекавшие через владения Плуто, несли в себе золотую пыль; деревья и фруктовые сады гнулись от тяжести плодов. На сочных пастбищах в неисчислимом множестве паслись быки, козы и овцы. Длинные караваны верблюдов с гордыми шеями доставляли прямо в ее дворцы драгоценные каменья и жемчуга, от которых ломились ее сундуки, и роскошные ткани, и благовония, которые так нравятся и людям, и богам.

Если бедная Майя родила мне такого сына, как Гермес, то какого же ребенка можно ожидать от богатейшей Плуто! Именно подобными рассуждениями пытаются обмануть себя, когда собираются совершить какую-нибудь глупость. На самом деле я выбрал Плуто, чтобы произвести более сильное впечатление. Я хотел богатую царицу — я ее получил. Западная Азия, о, обширная Малая Азия, созданная, чтобы прельщать завоевателей! Вполне понимаю спешку своего сына Александра добраться до тебя, завоевать тебя, пересечь тебя! Твои размеры уже не под стать человеку, они отвлекают его от размышлений о своем предназначении, к которым побуждает Греция, или о Вселенной, на которые наводит Египет.

Отдаленность твоих горизонтов, которые неизменно зачаровывают душу, ужасная суровость твоих пустынь, которую сменяет чрезмерная щедрость твоих плодородных равнин… Ты побуждаешь к подвигу, к чрезмерности, к безумным грезам. Нужна поступь армий, чтобы тебя пройти; и овладение тобой становится безумной мечтой.

Плуто приняла меня с такой пышностью и роскошью, что я поубавил себе спеси, хоть и был повелителем богов. Но разве я не это искал?

Она велела расстелить под моими ногами длинные песчаные ковры, потом длинные травяные ковры, осенить мое приближение высокими деревьями в душистых цветах и рассеять вдоль моего пути ярчайший блеск больших озер. Стада, гонимые предо мной в подношение, утоляли жажду у каждой излучины Меандра, блея, мыча и мутя своими копытами тинистые воды. Летящие белые птицы составляли мой кортеж. Мне без конца подносили корзины фруктов и зерна; верблюды шатались под тяжестью даров.

Царице Плуто показалось недостаточно, что извилистые коридоры ее дворцов состоят из яшмы, алебастра или лазурита; она повелела набросать на плиты пола бараньи шкуры, искрившиеся оттого, что их вымочили в золотоносных реках. Я ступал по золотому руну.

Плуто желала ослепить меня роскошью. Ей это удалось, и даже сверх желаний; по правде сказать, ее-то саму я и не видел. Окружавшие меня чудеса настолько отвлекали мои глаза, не давая толком рассмотреть ее, что и сегодня, желая описать Плуто, я снова вижу дворец, а вовсе не ее черты. Казалось, она существует только в том, чем владеет. Помню только, что она была коротышкой, и, чтобы добавить себе росту, носила высокие алмазные сандалии.

До чего странен Прометеев род! Будучи дочерьми Атласа, Плуто и Майя приходились племянницами Прометею и Эпиметею. Что же меня заставляло постоянно натыкаться на эту породу, где один проявлял высокомерную силу, другой — властную гениальность, один — тщеславную глупость, другая — гордое достоинство в нужде; а теперь еще и подавляющее богатство? Все члены этой божественной и уже вполне человеческой семьи при всем своем разнообразии обладали одной общей чертой — гордостью.

Помню в опочивальне Плуто руно гигантского барана, насквозь пропитанное самородками и блестками золота, прилипшими к сальным волокнам шерсти. Оно покрывало пол почти целиком. Объятия на нем меня разочаровали.

Пришлось задернуть слишком много занавесей, удалить слишком много слуг; слишком много благовоний дымилось в слишком многих кадильницах, отягчая воздух. Мне пришлось отведать слишком много яств, неузнаваемых из-за избытка пряностей, выпить слишком много редких напитков, жевать листья и зерна, чей сок притупляет чувство реальности и времени. Плуто пришлось снимать с себя слишком много ожерелий, перстней, вышитых покрывал и драгоценных каменьев. Избавившись от всех своих украшений, эта богатая царица оказалась худышкой, а золотое руно, шишковатое от металла, было гораздо менее мягким для любви, чем простая шерсть аркадских овец.

Уметь отказаться, совершив столь нелепую ошибку, — это требует особого мужества, которого мне тогда не хватило. Я расстарался, чтобы не пришлось пересмотреть свое мнение о себе. Но экстаз был отнюдь не соразмерен приготовлениям. Плуто, наверное, подсчитывала свои сокровища, я же думал о Майе и прочих…

Я вернулся на Олимп недовольный собой и много времени потратил на то, чтобы избавиться от золотой пудры, которая въелась мне в бока. Гера довольно ловко обошлась без попреков за это похождение, которое в конечном счете сослужило ей службу.

Но от наших дурных связей остаются не только дурные воспоминания; остаются порой и дурные дети. Тот, кого родила мне Плуто, был назван Танталом.

Сын слишком богатой матери и всемогущего отца, Тантал сразу проявил невыносимое высокомерие. Однако поначалу я был полон снисходительности и доброты к нему. Зачав без любви, я изо всех сил старался полюбить его. Каждой из его причуд я находил извинение; в его капризах, вспышках гнева, спеси я искал черты сходства с собой. Своей красотой Тантал напоминал мне Гермеса, и я смотрел на него не без умиления, говоря себе, что он, быть может, мое последнее дитя. Просто я не хотел признаться, поскольку это означало бы одновременно признать в самом себе некоторые дурные наклонности, унаследованные от Великой праматери, что я породил его против остальных сыновей, с мыслью, что он мог бы, возможно, им противостоять.

Я засыпал Тантала подарками, и, будто наследства матери было ему недостаточно, женил его на нимфе Эвринассе, дочери речного божества Пактола, чьи воды изобиловали золотыми блестками. Не зачал ли я его самого на этом золоте?.. Эвринасса родила ему троих детей, из которых старшим был Пелоп. При этом Тантал завел себе многочисленных любовниц, и смертных, и богинь, которые отличались большой красотой и несравненным блеском; две из них, Диона и Стеропа, блещут теперь на небе среди Плеяд.

Какая женщина, какая нимфа, какая звезда могла бы устоять перед Танталом? Его наружность была обворожительна, богатства неисчерпаемы. Я наделил его обширными царствами: Фригией, Лидией, Карией. Ему нужно было лишь нагнуться, чтобы черпать золото из Пактола, что протекал у его ног. Этот юный, слишком избалованный бог считал, что ему позволено все.

Его первой серьезной выходкой стало похищение Золотого пса, охранявшего Олимп. Чтобы нас никто не мог застать врасплох, как это удалось Тифону, я велел честному Гефесту изготовить в своих кузнях несравненного сторожа, и он произвел этого сверкающего дога — гарантию нашей безопасности.

Но как-то поутру я вышел из дворца и не увидел перед вратами Золотого пса, обычно пылавшего в лучах зари и блестевшего своими потрясающими клыками. Я стал звать его, обежал в поисках окрестные вершины. Золотой пес исчез. Я сразу несправедливо обвинил Гермеса.

— Ты ведь бог воров… — заявил я.

Он прервал меня:

— Бог воров — быть может, но не ворующий у богов… разве что оказывая тебе услугу, отец. Я поклялся ничего у тебя не красть и держу слово. Ведь для воровской работы верность слову необходима, и воры держат его крепче, чем кто-либо в мире. Это их закон. К тому же неужели ты считаешь меня таким глупым, чтобы красть вещь столь заметную, столь необходимую для нашей общей безопасности? Но если поручишь мне разыскать Пса, я охотно этим займусь. Никто лучше вора не выследит вора.

— Ну что ж, давай! — сказал я. — Только не тяни с этим делом. Мошеннику не поздоровится!

— Кем бы он ни оказался? — на лету спросил Гермес из-под облаков, уже уносимый своими крылатыми сандалиями на Восток.

Я крикнул ему вслед:

— Почему ты устремился в сторону Пактола?

— Потому, отец мой, что золото всегда надо искать рядом с золотом.

И он нашел нашего стража на горе Сипил, в Лидии, перед дворцом Тантала. Гермес набросил поводок на шею пса и вернул его мне.

Тогда я вызвал Тантала на суд, и боги попрятались за девятью вершинами Олимпа, заранее боясь громыхания моего гнева. Однако должен признаться, ничего такого не произошло, ничего, кроме весенней грозы, слабо поворчавшей в тучах без молний, так и не пролившись ливнем.

— Золотой пес меня забавлял, — бросил Тантал небрежно. — Вот я и захотел поиграть с ним. Могу я поиграть с собачкой моего собственного отца? Разве ты не простил Гермеса, когда он похитил стада Аполлона?

Это было правдой. Я не наказал тогда Гермеса, и из этого вышло только благо. Тем не менее мне следовало оценить разницу между двумя похищениями и понять, что замыслы Тантала были отнюдь не столь невинными, какими он хотел их преподнести.

Отвесить пару громовых затрещин и на шесть месяцев отправить пастухом к суровому хозяину — вот как мне надо было поступить с ним. «Любишь собак? Ну что ж, отправляйся сторожить стадо!»

Но я опасался, что если стукну слишком сильно, то он возненавидит меня, и решил, что лучше его отчитать.

— Гермес был беден; хоть он и украл, у него было оправдание. Ты же родился богатым, самым богатым из всех моих сыновей. И к тому же два вора среди богов — многовато. У каждого своя роль и свои обязанности.

Слушал ли меня Тантал?

— Ну ладно, — продолжал я, — не будем больше об этом говорить; я хочу доверять тебе. Вновь займи свое место среди нас, и пусть все будет забыто.

И я позвал богов, которые вышли из-за гор, искренно удивляясь, что я по-дружески положил руку на плечо Тантала.

— С этим покончено, — обратился я к ним. — Тантал пообещал мне впредь хорошо себя вести.

Ничего он мне не обещал, негодяй, но я хотел сохранить лицо. Я решил, что надо отметить пиром его раскаяние, мою мягкость и наше примирение.

Геба накрыла на стол. Я выпил немного лишнего, побуждая Тантала осушить вместе со мной изрядное количество кубков амброзии. Я же вам говорю: мне хотелось, чтобы он меня любил.

— Пей, сынок, пей этот напиток, благодаря которому мы бессмертны.

Я покинул застолье, изрядно захмелев.

На следующий день Геба объявила мне, что в кладовой не хватает одного сосуда с амброзией. А потом моя дочь Атропос, третья из Мойр, пришла с сообщением, что два человека, которым предстояло расстаться с жизнью сегодня утром, не умерли: ее ножницы никак не могут перерезать нити их жизни.

— И что за люди? — спросил я.

— Друзья Тантала.

Это дело было уже серьезнее. Как Прометей похитил зародыш огня, так Тантал украл бессмертие, чтобы дать его людям.

В этом месте своего рассказа я так и слышу, дети мои, как сыплются ваши вопросы. «Как? Избавление от смерти? Наша величайшая мечта, которая настойчиво посещает каждого из нас? Не умирать! Значит, вот что нес нам Тантал? Да ведь он же наш благодетель!»… И я поставил ему это в вину, и я его покарал? И оставил вам неизбежность смерти?.. Так и вижу вас, совершенно возмущенных, готовых восстать, потребовать у меня отчета и воздвигнуть алтари Танталу. Ну да! Вы реагируете как раз так, как он и рассчитывал.

Думаете, если бы от богов зависело ваше бессмертие, неужели бы я стал дожидаться, когда Тантал его украдет? Думаете, я умышленно, из подлой низости не даю вам его?

Когда Уран получил возможность создавать жизнь, способную органически воспроизводить себя, это подразумевало очевидное условие, что его творения будут смертными, что всякое проявление этой жизни получит предел. Такова воля Судеб, которая ограничивает и мою волю.

Поскольку — я вам уже достаточно это повторял! — ничто не существует и не может существовать, кроме как в результате противоборства, столкновения двух сил, слияния или отталкивания двух элементов.

Нет света без тени, дня без ночи, жизни без смерти. Нет Эроса без Танатоса. Без смерти вас бы не было, как не было бы ничего из того, что вы делаете.

Жизнь — это долгая битва за то, чтобы не исчезнуть. Все ваши поступки, ваши предприятия, ваши влюбленности, ваши искусства, ваши города, ваши промыслы, ваши изыскания не имеют другого мотива, другой причины, другого всеобщего побуждения. Все вам диктуется, все повелевается этой битвой, такой многообразной, но единой, и ради нее. Жизнь, дети мои, — это смычка с будущим. Если нет смерти, нет и будущего.

Мы сами, боги, без смерти едва ли существовали бы. Что такое сила без применения? Непроявляемая суть, не обнаруживающее себя начало? Мы не имеем другого способа доказать и узнать, кто мы такие, кроме как через все живое. Если вам и есть за что логично упрекнуть нас, так это за то, что мы пользуемся вами, заставляя вас жить, а вовсе не за то, что даем умирать.

Стало быть, дети мои, надо, да, надо, чтобы у вас был предел. Однако вы удивительные машины, восстанавливающие по мере износа свой механизм. Еще немного, и вы станете неистребимы. А значит, необходимо, чтобы я внушал вам или способствовал тому, чтобы вы сами себе внушали — а это, поверьте, не самая приятная и не самая легкая из моих задач — такие поступки, которые ведут каждого из вас к исчезновению.

«Dementat Jupiter»…[6]

Это стало у вас поговоркой. Но ведь как раз это и требуется для вашей погибели! Вам надо встретить самую очаровательную любовницу, которая познакомит вас с лучшим другом, который вам предложит превосходное дело, которое вас увлечет в прекраснейшее путешествие… в котором вы потерпите кораблекрушение. Или же прекраснейшее путешествие должно привести вас к лучшему другу, который вас познакомит… Можете комбинировать любые элементы каким угодно способом, добавив к ним немало других, но в конце вас неизбежно ждет несчастье. И даже если вы избежите кораблекрушения, несчастного случая, кинжала, яда или даже более тайных разрушений: из-за обманутой любви, разорения или неуспеха, то вас непременно подтолкнут выбрать из всех кушаний и напитков, способных восстановить ваши клетки, именно те, которые вам особенно вредны и которые медленно источат до разрыва какой-нибудь важный орган. Да, дети мои, надо, чтоб было так.

Но не вообразите, будто я с безразличием или удовольствием смотрю на эту неизбежность смерти, которую мне надо соблюдать. Она отмечает границу моей власти.

Я обязан помогать Танатосу, расставляющему вам ловушки, но стараюсь предоставить вам средства попасть туда как можно позже и наименее болезненным способом. Разве все, что я вам тут рассказал, не имеет единственной целью помочь вам жить как можно лучше и дольше?

Я знаю, что страх смерти и наваждение ее непредсказуемости отягчают ваши дни, омрачают свет и отравляют радости. Но такова цена вашего превосходства над остальной природой. Осознание собственной смертности — это просто условие самого сознания; и вы бы не изобрели столько способов драться, если бы не держались постоянно наготове из-за близости вашего врага.

Дети мои человеческие, мои великолепные маленькие гладиаторы, арена вашей борьбы — зеркало, в котором боги могут узнать себя, и именно в этом ваша божественность.

Ведь никто не мешает вам выковывать себе более крепкие панцири, удлинять вилы, уклоняться и увертываться, чтобы как можно дольше избегать ужасной сети. Плохие схватки, когда гладиатор погибает, едва выйдя на арену, нас удручают. Нам нравится подольше видеть вас в зеркале.

Увеличивать продолжительность вашей жизни, удваивать ее, утраивать, восстанавливать всеми средствами ваши силы, врачевать ваши раны и лечить сломанные конечности, заменять чудесами изобретательности, исследований, ловкости, ваши изношенные органы, достигать тысячи атлантовых лет и умирать без страха и страданий только из-за усталости от жизни? Вы можете мечтать об этом и, вероятно, можете этого достичь. За последний век вы изрядно продвинулись на этом пути.

Подготовить расу, которую вы называете сверхчеловеческой и которая на самом деле будет расой настоящих людей, такой, какой ее ждут боги? Можете притязать и на это. А стать расой полубогов, по-настоящему соединенных с сутью Вселенной? Да, даже на это.

Но бессмертие? Как, дети мои, вы об этом мечтаете, если умирают даже звезды, даже небесные тела с нашими именами, отражающие наше присутствие, обречены исчезнуть!

Бессмертны в вас только силы, сочетания и битвы которых на какой-то момент вас составляют. Бессмертие для вас начинается только по ту сторону вашей смерти, когда эти элементы порознь возвращаются к своей сути, стекаются к богам, как ручьи к рекам. Или, скорее, продолжается их бессмертие, на какой-то миг прошедшее через вас, мимолетным проявлением которых вы и были.

Не уверен, что вы меня хорошо понимаете, когда я говорю, что бессмертие никогда не бывает неизменным и окончательным состоянием. На самом деле ни в одном из ваших языков нет слов, чтобы выразить эти вещи. Быть может, для сверхлюдей, ваших потомков, если им удастся родиться, завеса смерти будет не столь непроницаемой, и они смогут разглядеть в том, что вы именуете смертью, подвижную архитектуру божественного.

А теперь вернемся к Танталу.

Я спешно отправил Гермеса, Гефеста и Афину забрать у нашего вора сосуд с амброзией. Они, не мешкая, вернули его. По счастью, он был еще почти полон. Заодно доставили мне Тантала.

Преступление было столь тяжким, что меня более заботило раскрыть его побудительную причину, нежели назначить кару. Я долго допрашивал Тантала. Хотел знать, не уступил ли он попросту мании воровства, слишком уж распространенной в потомстве Иапета? Оценивал ли он по-настоящему последствия своей кражи? Действовал сам по себе или по наущению какого-то сообщника? Не поднимался ли когда-нибудь на вершину Кавказа, чтобы поговорить с Прометеем?

Большого прояснения я не достиг. В свою защиту, как всегда надменно и небрежно, Тантал сказал:

— Меня печалило, что мои смертные друзья должны умереть. Я хотел, чтобы они всегда оставались со мной. Ведь ты, отец, царишь над богами, а я всего лишь — над людьми. Такой ли уж важный это проступок: спасти их от смерти?

Тогда я постарался растолковать Танталу все то, что растолковал вам: что мы, боги, дабы не вызвать глобальные катастрофы, должны следить за исполнением законов Вселенной, а не нарушать их; и что я жду от своих сыновей образцовой помощи в моих трудах…

Тантал слушал меня с притворной покорностью. Я заметил в его взоре ту же нехорошую искорку, что заметил когда-то в глазах Прометея.

Вдруг Тантал изменил поведение и, став словоохотливым, заверил меня в том, что понял тяжесть своей ошибки, что глубоко раскаивается, что впредь будет считаться с моими наставлениями и что мне больше никогда не придется жаловаться на него. Мысль, что я могу наказать его, даже не пришла ему в голову, а если и пришла, то он не упомянул об этом. Простое заявление о послушании от такой важной особы, как он, должно было, конечно, меня полностью удовлетворить. И раз уж я решил отметить пиром окончание нашей первой размолвки, он захотел, чтобы на этот раз празднество состоялось в его собственном дворце, и пригласил туда всех олимпийских богов.

«Где-то я это уже слышал, — подумалось мне. — Опять какое-нибудь лживое жертвоприношение. Ну что ж, не будем ему мешать, посмотрим, как далеко он зайдет».

Бессмертные сочли, что я совершенно ослеплен своей пагубной слабостью к этому мальчишке.

Я уловил их шушуканье: «Как? Он, столь скорый на расправу, прощает Тантала во второй раз? Да еще и оказывает этому вору, этому нечестивцу такую почесть: отправляется на пир в его жилище! Куда подевался осторожный Зевс?»

«Quos vult perdere…» Показное доверие обманывает злоумышленников и поощряет их совершить непоправимое.

Итак, мы отправились в Лидию, на Танталов пир.

Хозяин отнюдь не мешкал с приготовлениями, и если хотел нас ослепить, то ему это удалось. Все было из золота: кубки, подносы, чаши, вплоть до ножек столов, которые были накрыты на склоне горы Сипил. Скатерти тоже были сотканы из золотых нитей. Плоды с золотой кожицей громоздились пирамидами; тягучий мед и вино, текшие из амфор, также были золотого цвета.

Геба с завистью поглаживала кувшины.

— Смотри, отец! — говорила она. — Таких красивых нет даже у нас на Олимпе.

Я видел, что глаза остальных моих детей полны раздражения и зависти. Гефест, как знаток, вертел в руках ювелирные изделия, а Аполлон, казалось, был оскорблен выставлением напоказ всей этой роскоши. Почему он, поэт, певец, гений, не имеет столько? Вокруг роилась тьма слуг, а с некоторого расстояния на нас дивились нарочно собранные толпы. Тантал поднялся с кубком в руке.

— Народы моих государств, вы, люди, которыми я правлю и почитаю за своих братьев…

А! Это демагогическое начало мне совсем не понравилось.

— …смотрите, как я принимаю и чту богов. Возьмите с меня пример и поступайте так же, потому что Зевс, наш общий отец, того требует.

Ну уж нет! Ничего подобного я не требовал. Он сам позвал нас.

Тут в золотых мисках принесли нарезанное мясо и поставили перед каждым гостем. Я недоверчиво изучил содержимое посуды и тотчас же сделал знак богам ни в коем случае не притрагиваться к этому кушанью. Но моя сестра Деметра, вернувшись с жатвы и сильно проголодавшись, по рассеянности не заметила моего жеста и принялась за поданное ей мясо. Я закричал, чтобы остановить ее, но было слишком поздно: она успела обглодать человеческое плечо.

— Тантал! — прогремел я. — Чем ты нас потчуешь?

— Разве люди не должны умирать, подчиняясь твоему закону, чтобы боги могли проявить себя… или же я плохо усвоил твой урок? — ответил он иронично.

— Кого ты нам подал в разделанном виде? — спросил я опять, грохнув кулаком по столу.

— Если жизнь — источник будущего, то не должны ли мы обеспечить это будущее поглощением жизни? — продолжил Тантал тем же тоном.

— Кто? — прогремел я в третий раз, указывая на миски.

— Мой сын Пелоп, его человеческая оболочка, столь необходимая богам, как ты сам говорил, чтобы познать себя. Я подумал, что никакая другая жертва не может быть для вас приятнее. Эта тарелка — тоже зеркало.

И, обернувшись к толпившимся вокруг людям, Тантал крикнул:

— Братья, я хотел дать вам бессмертие, но Зевс помешал мне, чтобы не делить с вами свою власть. Ну что ж! Тогда лучше уж ешьте ваших сыновей, чтобы их у вас не отняли, и станете бессмертными, как боги!

Мое бешенство было равно моему отчаянию. Ведь не только наследие Прометея я увидел в Тантале, дух мятежности и воровства, но и, увы, худшие черты моего собственного рода — наследие Крона: безумную жажду господства и ложные рассуждения, оправдывающие злодейство.

Мой тридцать второй ребенок, пятый из моих сыновей, хотел свергнуть меня с престола.

Теперь замысел Тантала стал вполне ясен: сначала похищение Золотого пса, чтобы лишить Олимп защиты и получить возможность неожиданно напасть, затем присвоение амброзии, чтобы раздать ее своим близким, сделать из них новых бессмертных — своих приспешников — и опрокинуть богов. А поскольку Тантал потерпел неудачу, он теперь злобствует в разрушении, любой ценой противодействуя законам миропорядка. Мой отец тоже пожирал своих детей. Крон уничтожил самую лучшую человеческую расу и в конце концов погубил целый континент. Новый Крон — вот кто явился в моем потомстве! Я действовал быстро.

Я повелел Гефесту заковать Тантала в оковы, а моей дочери Афине, то есть вооруженному Разуму, сторожить его.

— Скоро я назначу тебе наказание. А пока есть более важные дела: надо исправить последствия твоего злодейства.

И я приказал Гефесту взять большой чан, сложить туда все куски несчастного Пелопа, вымочить их в амброзии и сшить между собой. Увы, не хватало одного плеча.

Безутешная Деметра в отчаянии рыдала.

— Я же не знала… не обратила внимания…

Для Деметры любая плоть годится, чтобы питать силы растительности.

Но изобретательный Гермес смастерил плечо из слоновой кости. И когда Пелоп был собран, подогнан, сшит, Гефест по моему приказанию вернул ему жизнь, вдохнув в него искру божественного огня.

Позже, то есть после потопа, я отправил Пелопа править Грецией — этой прекрасной, но постоянно раздираемой на части страной, которая вынуждена беспрестанно возрождаться в непростом единстве. Всего несколько тысячелетий назад в Элиде, где Пелоп долго правил, прежде чем занять свое место среди бессмертных, показывали плечо из слоновой кости, принадлежавшее моему внуку, первому царю Пелопоннеса.

Пелоп был государем благочестивым, справедливым, превосходным, а если и убил своего возничего, то сделал это с сожалением и лишь потому, что защищал добродетель собственной жены. Но в его потомстве вновь проявилось проклятие Кронидов. Его первым сыном был Атрей. Атриды совершали друг над другом все возможные виды злодеяний: отцеубийства, братоубийства, детоубийства, умерщвления прочих родственников. Ваши лучшие поэты поведали вам об этом.

Что касается Тантала… Да, вы знаете, как он был наказан. Как всегда, вам легче запоминается кара, чем само преступление. Тантал в Преисподней. Это дитя богатства приковано золотыми цепями к золотому седалищу. Вокруг него склоняются ветви с дивными плодами: спелые груши с прозрачной душистой кожицей, лоснящиеся яблоки, внутри которых угадывается сочная свежесть, нежные фиги с чуть лопнувшей оболочкой, за которой виднеется сладкая мякоть, персики, благоухающие вечным летом. Как только Тантал тянется ртом к этим плодам, чтобы надкусить их, ветвь тут же выпрямляется, становясь недосягаемой.

В том круге Преисподней, куда я поместил Тантала, царит нестерпимая жара. У его ног течет и искрится прохладная вода, иногда она поднимается до его колен, иногда до подбородка; но, как только Тантал хочет отпить хоть глоток, вода тотчас отдаляется от его растрескавшихся губ, опадает, уходит обратно, и от нее не остается ничего, кроме черной зловонной грязи. Жажда — пытка еще более мучительная, чем голод.

Таков вечный пир этого вечного убийцы.

Тантал, дети мои, завидует вашему смертному уделу.

Вам, наверное, хочется узнать, что стало с парой его дружков, которых он напоил амброзией? Верно, об этом вам никто никогда не рассказывал. Что бы вы с ними сделали, если бы были на моем месте? Ну так вот, одному велено опускать уровень воды, а другому — поднимать ветви. И мне нечего опасаться, что они пренебрегут порученным делом. Они знают: стоит им сплоховать — и их самих постигнет Танталова участь.

Я слышу, как из глубин Преисподней Тантал хрипло кричит мне, что я извращаю его историю в свою пользу и что мука, которую он терпит, уже достаточно велика, чтобы не добавлять к ней клевету. Уверяет, что им двигало только великодушие, что на самом деле он хотел спасти людей от страха смерти и что именно мой отказ сделал его преступником. Может быть, может быть… Я не мешаю ему высказаться, надо же ему чем-то занять свои уста.

В конце концов, власть плохо вдается в доводы бунта; но бунт вообще никогда не вдается в доводы власти.

«Но, отец наш Зевс, если смерть неотделима от жизни, если борьба — непременное условие существования, а смерть — неотвратимая необходимость, почему же тогда ты называешь преступлением убийство ближнего и еще большим — поедание его плоти?»

Я слышал ваш вопрос, дети мои. Он словно внушен самим Танталом. Вы бы не задали его мне, если бы не были так же суетны, как и он. К тому же вы больше выискиваете противоречия во мне, чем слушаете то, что я избрал из целой вечности для своего повествования.

Ладно! Начнем сначала.

Как я уже говорил, ничто не может существовать, то есть проявляться, действовать, определять себя, выражать себя, воспроизводить себя, кроме как через наличие различных сил. Для этого необходимо, чтобы эти силы имелись. Если некая сила уничтожает самое себя, она препятствует существованию всего, что произошло бы из ее столкновения, сочетания или возгорания с другими силами. Во вселенском движении появляется сбой. Воспламенения, любовного или огненного, больше не происходит. Жизнь в ее равномерном четырехтактном ритме прекращает свое вращение.

Всякий раз, когда вы совершаете индивидуальное или коллективное убийство, всякий раз, когда вы убиваете по какой бы то ни было причине подобного себе, когда устраиваете резню между партиями, нациями, расами — вы ослабляете, обедняете особую силу человечества. Каждое убийство — это самоубийство.

Погибнуть сражаясь — да, это космический закон, но сражаясь с тем, что имеет другую природу, будь оно видимо или невидимо. Вот почему тяжесть преступления возрастает пропорционально главным узам, которые объединяют убийцу и жертву, так что боги считают гораздо более возмутительным убийство своего сына или отца, нежели неизвестного солдата соперничающей нации. И хотя вы и в том и в другом случае обедняете свой вид, во втором случае, по крайней мере, вы поддерживаете, утверждаете жизнеспособность собственной нации.

С другой стороны, если вы докатились до поедания человечины или корыстного использования частей человеческой субстанции, вы нейтрализуете вашу собственную силу, вы поглощаете и уничтожаете самую суть вашего вида и этим совершаете наихудшее преступление, поскольку вносите во Вселенную наихудший беспорядок.

Вы сами говорите: волки друг друга не едят. Это доказывает, что, какими бы свирепыми они ни были, у них больше мудрости, чем у вас, потому что они не обращают свою свирепость против себе подобных.

Вы, к кому я обращаюсь, кто помнит мое имя и живет в краях, где ваши предки воздвигли мне храмы, наверняка считаете устарелым и смешным напоминание о запрете на использование человеческой плоти. Такого, уверяете вы, уже не существует, разве что случается эпизодически у некоторых первобытных племен южного континента, у остатков исчезнувших рас.

У вас короткая память или плохое зрение. Вы забываете, что уже в вашем веке, в середине вашего века один из самых могущественных народов, не удовлетворившись истреблением без боя миллионов мужчин и женщин, воспользовался волосами и костями свежих трупов, чтобы извлечь из них жиры, кислоты, сделать мыло. Так что есть среди вас люди, которые мылись, вернее, считали, что моются, мылом из человечины; и есть люди, сделавшие своим долгом или удовольствием поругание во врагах, которых себе выбрали, самой человеческой сути. И эти люди ходят по земле, действуют, руководят, выбирают ассамблеи, заседают в советах народов.

Химия не оправдание мерзости, и невежество не защита от последствий преступления. Так же коллективное подчинение законам меньшинства не снимает вину с народной массы, поскольку в подчинении есть согласие.

Угрозой, которая день и ночь кружит над вашим родом, вы обязаны этим чудовищно запятнанным рукам.

Покуда не угаснут поколения, увековечившие это преступление, или те, кто невольно в нем участвовал, над землей людей будет нависать великая опасность из-за гнусного нарушения божественных законов.

Послушайте историю детей Ликаона; она вас все еще касается.

Сразу после того, как Тантал в Преисподней был закован в цепи, я торжественно собрал на Олимпе всех богов и сказал им:

— Ступайте к смертным и возвестите, что я строжайше запрещаю им есть человеческую плоть, пусть даже под видом жертвоприношения богам. Их род и так уже запятнал себя слишком многими злодействами, а это ставит под вопрос сам договор, который связует нас с Судьбами. Объявите смертным, что если они примкнут к Танталову преступлению, то будут уничтожены.

Мое послание было доставлено каждому народу, каждому селению, каждому племени.

Но после наказания Тантала пристрастие к человечине у смертных не исчезло, как и после наказания Прометея огонь остался в руках людей. Четвертая раса, нарушив мои запреты, пожирала собственных сыновей.

Мне доносили, что в таком-то месте воины ели своих поверженных противников, полагая таким образом удвоить свою храбрость или уберечь себя от ран. В другом месте после церемонии заклания юноши или ребенка их плоть примешивали к праздничной похлебке: так никто лично не был ответственным за людоедство. Вся община исполняла запрещенный ритуал, и только случай выбирал тех, кому в похлебке доставалось человеческое мясо. В других местах умертвляли девственницу, чтобы из нее не вышла новая жизнь, а сохранилась в пользу старцев племени. Повсюду извращали мои повеления в обманчивой надежде похитить бессмертие.

Так я и узнал, что в самой Греции, в милой моему сердцу Аркадии некий царь заставляет тайно приносить в жертву ребенка, взятого из народа, и съедает его.

Этот царь, по имени Ликаон, властный и могучий правитель, имел от своих жен пятьдесят сыновей. Чтобы лучше удержать своих подданных в подчинении, он называл себя большим другом богов и утверждал, что путешественники, часто останавливающиеся за его столом, не кто иные, как навестившие его боги.

Случай показался мне слишком серьезным, чтобы доверить кому бы то ни было его расследование. Я принял человеческий облик, скрывшись под личиной нищего старика. Мой плащ из грубой шерсти был весь изношен, истерт, грязен; я был бос и опирался на высокий посох, отполированный потом в том месте, где его касается рука; моя поступь была медленной, а спина согбенной.

В таком виде я появился в жилище Ликаона, где попросил крова и пищи. Слуги отвели меня к царю; тот отнесся ко мне с большим почтением, велел предоставить мне пышные покои и задать пир в мою честь.

— Это чересчур, владыка, — сказал я ему. — Такому убогому бродяге, как я, вполне хватило бы лепешки с зубчиком чеснока да соломы в уголке твоих конюшен.

— Бедняков, которые стучатся в мои двери, здесь всегда принимают как богов. Я не задаю им вопросов и не выведываю секретов.

Он говорил громко и напыщенно, чтобы слышал весь двор.

«Вот человек, который полагает, что лжет, но вскоре весьма удивится», — подумал я.

Однако сыновья Ликаона, желая узнать, обманывает их отец или же боги и впрямь толпятся у его ворот, задумали жестокую хитрость. Сорок девять из них сговорились зарезать и выпотрошить пятидесятого, маленького Никтима, которому было всего несколько лет, и смешать его внутренности с козьей и бараньей требухой, варившейся в котле для пира.

— Если старый попрошайка и впрямь бог, то он заметит эту проделку и покарает Ликаона, — шептались сорок девять братьев. — А если нет, значит, отец нас обманывает и мы можем его свергнуть.

Все уселись за огромный стол, сделанный из дубовых досок толщиной в два пальца. Ликаон усадил меня на почетное место, сам сел справа от меня, затем сорок девять его сыновей — в порядке старшинства. Принесли котел. Слуги черпали оттуда и разливали по мискам похлебку, где в горячем масле и пряностях плавала требуха. Склонившись над своей миской, я почувствовал, как на меня уставились сорок девять пар глаз. Я поднес ложку ко рту… и внезапно, выпрямившись, опрокинул разом стол, тарелки и котел.

— Негодяи! — вскричал я. — Вы захотели накормить меня человеческой плотью и приобщить к вашим злодействам! Твои сыновья погубили тебя, Ликаон, желая разоблачить твою ложь. Ибо сегодня бог, царь всех богов, и вправду сел за твой стол. А вы, негодяи, достойные сыновья недостойного отца! Я не вижу самого младшего вашего брата; вернее, я вижу перед собой его внутренности, которые упали в пыль, миновав ваши желудки! Я воскрешу вашего брата Никтима и дам ему место среди бессмертных, ибо частица его плоти коснулась моих уст. Но вы знаете о каре, которая вам уготована, вам и всему вашему роду…

Я не успел закончить. Кара уже обрушилась. Свет над Аркадией и всей Грецией, над островами, над морем и над всей этой частью мира стал вдруг невыносимо ярок; воздух обратился в сплошное пламя и лучи; нестерпимый жар высушил ручьи, в одно мгновение превратил весенние деревья в осенние. Гигантский раскаленный шар, увеличиваясь с каждой секундой и отливая голубизной по мере своего приближения, мчался к земле. Моя молния была тут ни при чем, я и сам дрожал.

— Солнце падает на нас! — завопили сыновья Ликаона, а также весь народ Аркадии и все люди до обоих горизонтов, от Иберии до Индии.

Но падало не Солнце. То был его сын.

У Гелиоса-Солнца был сын; я верно выразился: был. Этого сына звали Фаэтоном, то есть Блистающим.

Однако, когда разлад воцарился среди людей, извратив их мысли и поступки, то же самое случилось и среди небесных тел. Все сцеплено друг с другом, повторяю вам, все связано в мироздании. И вы должны рассматривать это не как извинение вашим излишествам, но скорее как предостережение: не вносить смуту в космос.

Фаэтон завидовал своему отцу, гораздо более крупному, более сильному, более яркому, который каждое утро с золотыми поводьями в руках отбывает на своей колеснице, чтобы обогнуть весь мир. Фаэтон завидовал его лучезарному великолепию, его уверенному виду, его способности все видеть на земле, а также тому, что Гелиосу поклоняется все живое, что радость наполняет людей, животных и растения, когда его кони появляются из небесных врат, распахнутых розовоперстой Эос, Зарей. Фаэтон завидовал гимнам всеобщей благодарности, что возносятся к отцу на протяжении всего его пути, и даже грусти, которая распространяется по миру, когда пурпурные колеса солнечной колесницы исчезают на западе.

Довольно часто Фаэтон просил своего отца, чтобы тот позволил ему один день, всего один, прокатиться на его колеснице. То он умолял, то злился и дулся. Разве не видел он миллионы раз, с отдаленнейших времен, как Гелиос правит своими конями? Он приглядывался к каждому из отцовских движений. Ночью крутился возле колесницы, знал, как там держаться, куда ставить ноги, каким движением руки сдерживать скакунов или же поторапливать, чтобы их галоп всегда был ровным. Сколько же времени ему еще ждать? Он ведь уже вполне взрослое светило. Неужели его навсегда оставят в бездействии, подобно его сестрам Гелиадам, маленьким, едва заметным звездочкам? К чему быть сыном Солнца, если не суждено услышать хотя бы отголосок восхвалений?

Гелиос всегда отказывал. А потом, в то утро… то ли из-за усталости, то ли из-за доброты или слабости… в общем, он позволил убедить себя, как я сам позволил Танталу обмануть себя. Но он дал Фаэтону тысячу наставлений.

— Направление; твердо придерживайся направления. Путь проложен по небесному своду, не сбивайся с него!

— Ну да, отец, я знаю, я буду осторожен; я видел, как ты это делаешь.

Гелиады запрягли коней в колесницу; Фаэтон поднялся в нее и поправил поводья.

— Никаких резких движений. Мои скакуны очень чувствительны к удилам.

— Да, отец, знаю…

— И если у них выпадет волосок-другой из гривы, не беспокойся — такое бывает.

Розовоперстая Заря распахнула створки ворот — и кони понеслись.

Они скакали давным-давно наезженной дорогой, словно сами по себе. Фаэтон был сначала внимателен к их аллюру, но, видя, как они ровно бегут, быстро обрел уверенность и отдался самолюбованию. Сегодня он Лучезарный, Сияющий, Дивный, Пылающий, приветствуемый тысячью имен, почитаемый всеми народами, Вселенский Благодетель.

Фаэтон мчался сквозь тучи, упиваясь скачкой; потом перегнулся через борт колесницы, чтобы взглянуть на мир, который озарял, и услышать свою долю благодарностей. Когда ему открылась вся необъятность пространств внизу, его охватило головокружение, он испугался притягивающей к себе бездны и сделал резкое, суетливое движение, вцепившись в поводья. Это сбило коней с их курса.

Но что такое порой головокружение, если не страх быть поглощенным пустотой, вернее, страх броситься туда самому, утратив власть над собственным равновесием? И откуда этот ужас, если не из потаенного чувства, что пустота — это наказание, что в ней надо искупить проступок — как раз тот самый, который лишает нас опоры?

Фаэтон жаждал занять место своего отца.

Признаюсь вам, мне самому, с тех пор, как я был вынужден сокрушить и заключить в оковы Крона, случается испытывать дурноту, когда я поднимаюсь слишком высоко в космос. Так что оставляю Гелиосу это дальнее управление светом и сосредоточиваюсь на распределении света поближе к земле.

Вот так в тот день солнечная колесница и сбилась с пути. Поднялась слишком высоко и устремилась к созвездиям. Фаэтон изо всех сил натягивал поводья, но, охваченный ужасом, никак не мог выправить коней. Внезапно перед ними вырос другой, громадный конь и взвился на дыбы, раскинув человеческие руки: то был Стрелец, готовый атаковать. Скакуны шарахнулись в сторону, но чуть не наткнулись на гигантского козла с длинной желтой шерстью и красными зрачками. Мохнатый Козерог подобрался для прыжка; уж не хочет ли он поднять на рога жаркую колесницу? Колесница промчалась огненной стрелой мимо разверстых пастей Рыб.

Напутанные близостью животных зодиака, не чувствуя на поводьях руку, к которой привыкли, кони Солнца понесли. Треснуло дышло. Фаэтон в отчаянии тщетно пытался удержать коней… Два гигантских закрученных рога возникли из бесконечности. Фаэтон едва увернулся от Овна, но лишь для того, чтобы наткнуться на Тельца с налитыми кровью глазами, который ждал, опустив голову, и в бешенстве скреб копытом Млечный Путь. А дальше уже стоял рыкающий Лев, воздев исполинскую хищную лапу.

У коней Солнца багровели ноздри, пламенные гривы развевались по ветру. Они мчались, уже не зная куда, сквозь звезды. Колесница тряслась, раскачивалась, моталась из стороны в сторону, подскакивала, натыкаясь на туманности, ее заносило, она накренялась, накренялась… и опрокинулась. Фаэтон, выброшенный в пространство, уцепился за поводья, поэтому всё падало разом: колесница, возничий, кони, свет.

Он падал, самонадеянный сын, падал на землю, приближался к ней, и его раскаленный блеск уже был нестерпим для прочих глаз, кроме моих. Все вот-вот загорится, лопнет, взорвется; мир ждет ужасающий удар, который со всем покончит!

Я встал перед опрокинутым столом царя Ликаона, сбросил рубище нищего, схватил молнию и метнул ее — огонь против огня — в Фаэтона. Он разжал пальцы, выпустил поводья; я поражал его снова и снова. В тот же миг Гелиос прыгнул на небо. Более крепкий и ловкий, чем его сын, он перехватил колесницу на ходу. И вот уже старина Гелиос ставит ее на колеса. Наклоняется, чтобы подобрать поводья, — он-то пустоты не боится. Он вернул себе своих коней.

Фаэтон продолжал падать: голова к земле, глаза выпучены, ноги дрыгаются в эфире. Я продолжал поражать его молниями.

Когда он выпал из колесницы, его блеск померк. Но он был тяжелым и горячим, этот солнечный малыш! Молния за молнией — и мне удалось его отбросить. Он летел, касаясь наших пространств. Я снова метнул в него молнию. Его шевелюра какое-то время еще пылала; он все еще падал; а потом от удара моего последнего снаряда взорвался, раскололся, разлетелся на части, рассеялся. Все было кончено.

Я сел на сожженную траву Аркадии и застыл на какое-то время в неподвижности…

Дети мои, вы опять скажете, что это сказка.

Однако вы знаете, что ваш земной шар описывает вокруг Солнца эллипс; и вы знаете также, благодаря науке сына Гермеса, божественного Пифагора, что у эллипса имеются два центра. Однако один из этих центров занимает как раз Гелиос. Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему второй центр пустует? Разве этот второй центр не был местом Фаэтона, малого солнца, пропавшего светила?

Таинственные камни, вовсе не принадлежащие телу Великой праматери, на которые вы натыкаетесь иногда в ваших полях, не понимая, откуда они взялись, — это останки Фаэтона. А огромные дыры, различимые на поверхности Луны, которыми она вся изрешечена — это шрамы, что остались от обломков Фаэтона, разбросанных взрывом. А эта река из множества каменных глыб, огибающая Землю, великая каменная река, текущая в пространстве и о которую вы рискуете разбиться, если решитесь посетить соседние вселенные — тоже обломки Фаэтона.

У всех народов вашего мира в самой давней их памяти запечатлелся день, когда Солнце, согласно одним, поднялось со стороны заката, согласно другим — остановилось в своем движении, для одних удалилось, для других, наоборот, выпало огненным дождем… в общем, по единому мнению, ошиблось дорогой.

Это и был, дети мои, тот самый день.

И это был также день, когда Девкалион… Но я вам о нем еще не рассказывал. Девкалион был сыном Прометея. Однако, поскольку Прометей — бог человека, Девкалион был смертным, и, что бывает еще реже, смертным, который доволен своей участью. Он любил человеческое обличье, свое человеческое положение, человеческие труды. Сполна наслаждаясь человеческими радостями, он считал человеческий образ жизни наилучшим из всех. Его считали праведником, потому что он представлял для богов честное и совершенное зеркало осознания жизни.

Девкалион женился на своей двоюродной сестре Пирре, дочери Эпиметея и Пандоры; ценил в ней ее женские достоинства и проявлял терпимость к ее женским недостаткам. Его чувств к жене хватило, чтобы построить с ней целый мир в миниатюре и не завидовать никому.

Отец Девкалиона томился в оковах; быть может, именно отсюда проистекали благоразумие и уравновешенность сына.

В то время как Тантал покушался на мою власть, Фаэтон хотел захватить колесницу Гелиоса, а сыновья Ликаона замышляли свергнуть своего отца и расставляли ему нечестивые ловушки, Девкалион часто наведывался на Кавказ, чтобы Прометею было не так одиноко. И хотя ужасный узник кричал ему, что не нуждается ни в чьем присутствии и утешении, Девкалион оставался там довольно долго и молчал.

Он смотрел, как страдает его отец; слышал, как тот ярится, проклинает, бредит. Девкалион не извлекал из этого никакого чувства превосходства, скорее наоборот. Но и не пытался также отогнать орла или разбить оковы, зная, что это напрасная затея, которая могла бы лишь разозлить богов. Девкалион был лишен высокомерия, которое необходимо для того, чтобы дерзко вмешаться в чужую судьбу.

— Не ты нуждаешься во мне, — говорил он своему отцу. — Это я нуждаюсь в тебе.

Девкалион садился на камень и размышлял.

«У него гений, а у меня всего лишь здравый смысл. Скоро я прилягу у благодетельного огня, дарованного отцом, а отец будет корчиться на морозе. То, что делает меня счастливым, — причина его мук. Моя покорность извлекает выгоду из его бунта. Если бы моим сыновьям досталась половина его гения и половина моего терпения, часть его честолюбия и часть моего смирения, у рода человеческого было бы прекрасное будущее».

Прометей каждую ночь, пока восстанавливалась его печень, смотрел на небесные светила — единственных товарищей своей вечной бессонницы. Так он научился читать их предвестия. Не имея возможности действовать, создавать, править, он теперь часто перемежал пророчествами свои страдания и вспышки ярости.

Однажды утром, когда Девкалион в очередной раз пришел его проведать, Прометей крикнул сыну:

— Ты смастеришь большой сундук, который может держаться на воде, загрузишь его съестными припасами и всем необходимым, чтобы продержаться девять дней; и, когда с неба упадет огонь, укроешься в сундуке со своей женой Пиррой. Ступай, торопись. Мы больше не увидимся. Я буду ждать одного из твоих потомков.

Девкалион пошел прочь. Обернувшись, чтобы бросить последний взгляд на своего отца, он узнал, что Прометей умеет плакать.

Сразу по возвращении домой в Фессалию Девкалион взялся за дело. Пирра сначала донимала его вопросами, а потом насмешками и упреками. Как, он срубает самые прекрасные акации, чьи цветы так хорошо пахнут весной? Разве нет у него в полях более важных дел? Сундук… сундук посреди сада, да еще и такого несуразного размера… да еще набивать его съестными припасами! Спать в каком-то ящике, когда есть прекрасный дом из плоских камней, хорошо пригнанных друг к другу! Настоящие царские хоромы на зависть соседним племенам! «Когда с неба упадет огонь…» Но если с неба упадет огонь, разве ящик не загорится быстрее дома? Бедный безумец Девкалион наслушался речей своего папаши, еще большего безумца! Чтобы огню да удалось…

— Женщинам нашего рода тоже не удалось избежать предреченного оракулами, — возражал ей Девкалион. — Не бери пример со своей матери. Подчинимся, и если нам суждено понять, то поймем потом.

Девкалион закончил крышку своего сооружения в тот самый день, когда Фаэтон взялся за поводья солнечной колесницы. А увидев падающее светило, схватил за руку свою жену и потащил к сундуку. Но она все еще сопротивлялась.

— Смотри, вся деревня бежит к пещерам!

— Укроемся в сундуке, — настаивал Девкалион.

Сильный жар, почти коснувшись земли, испарил изрядную часть земных вод. Источники иссякли, русла рек опустели, обнажилось дно у озер и даже морей; их водорослевые луга устилала дохнувшая рыба. Земные же поля стали подобны льняным очесам; сок в деревьях высох.

Это вам объясняет, почему часто говорят, что в огне содержится вода, а в воде — огонь и что между двумя этими стихиями есть союз.

Но когда я, Зевс, отбросил и уничтожил Фаэтона, все эти массы воды, обратившиеся в пар, собрались в огромные тучи, столь плотные и густые, что и в самом деле можно было подумать, будто колесница Солнца исчезла навсегда.

Вскоре Девкалион и Пирра услышали каплю, потом другую, потом много, потом стремительный и частый ливень, потом настоящий водопад капель, который застучал по крышке их сундука.

Начался проливной дождь.

Продолжение вам часто изображали и рассказывали. Это был потоп.

Не единственный, не самый значительный из потопов, которые познала ваша планета, но последний по времени, случившийся в мое царствие.

Озера, пересохшие на какое-то время, быстро наполнились и вскоре уже не могли вмещать жидкие лавины, которые скатывались с гор. Внезапно вздувшиеся реки вышли из берегов и стремительно разлились по равнинам, затапливая поля и угодья, унося амбары. А небо продолжало изливаться водой. Вода низвергалась в воду.

Вскоре даже в самых высоко расположенных селениях потоки покрыли камни улиц, а потом достигли и верха дверей. Храмы акрополей соскальзывали со своих размякших оснований. На крышах виднелись только воздетые руки и слышались только крики ужаса или напрасные мольбы — насколько позволяла видеть и слышать черная, грохочущая толща дождя.

Многие из людей по привычке укрылись в недрах Великой праматери. Но в гроты и пещеры с ревом хлынула вода. Животные, более искушенные, добирались до холмов; но холмы словно проваливались в воду один за другим; долины исчезали. Волки и кабаны, виверры и всякое водяное зверье плавали среди овец и коз; быки застревали в кронах дубов. Несколько редких землепашцев плыли на своих хлебных скирдах, но вода утяжеляла солому — и они тонули вместе со своей жатвой. Птица уже не знала, куда приземлиться… Осталась ли хоть одна крыша? Крыша вскоре покрывалась водой. Ветвь? Ее уносило течение. Птица снова взлетала, но изможденные крылья не держали ее, и она исчезала, канув в воду.

Так тонул земной мир. Карающая вода заглушила крики людей в их людоедских устах; раздутые тела плыли по огромному Стиксу. Умолкли все звуки жизни. Не было больше ничего, кроме неустанного стука тугих, тяжелых капель, бьющих по жидкой поверхности.

День… два… шесть дней… восемь… девять… Несколько редких горных вершин торчали из воды, где сумели спастись самые ловкие из животных. С высоты Кавказа промокший Прометей пытался встревоженным взглядом пронзить сумрак.

Наконец на девятый вечер дождь прекратился. Тучи поредели, и утром колесница Гелиоса вновь появилась на небе. По необъятной жидкой глади, словно дрейфуя в бесконечность, плыли только Девкалион и Пирра в своем сундуке.

Они исчерпали все запасы; остался всего один голубь, которого Пирра собиралась убить для последней трапезы.

— Пока не приноси его в жертву, — попросил Девкалион. — Он спасся с нами; сохраним ему жизнь и будем надеяться.

Он поднял крышку сундука и залюбовался светом. Потом выпустил голубя.

Через какое-то время тот вернулся, принеся в клюве оливковую ветвь.

— Вода опускается, — сказал Девкалион. — Появилась верхушка дерева. Будем надеяться.

Вечером сундук наткнулся на какую-то горную вершину и остановился: они достигли Парнаса.

Они прождали всю следующую ночь, чтобы Мать-Земля частично впитала покрывшую ее хлябь — то был Понт, морской накат, ее давний любовник, вновь обретенный для краткого соития. Всякий раз, когда небесные мужские силы приходят в расстройство, праматерь пользуется этим, чтобы распутничать… Потом Девкалион и Пирра вышли из сундука, и им послышалось, будто кто-то трубит в раковину: это Тритон, сын Посейдона, созывал воды. А вскоре они увидели, как волны схлынули к подножиям гор, освободив долины и обнажив равнины. Реки вернулись в свои берега и вновь потекли в море.

Девкалион обернулся к Пирре.

— Жена моя, сестра моя, да, мы спасены, — произнес он. — Но взгляни на это опустошение и вслушайся в эту тишину. Ни крика, ни голоса, ни звука жернова, мелющего зерно, ни косы, срезающей траву. Я вижу только слизняков, выползающих из ила, нескольких птиц, летящих к нам, да животных, боящихся спуститься с деревьев; я узнаю Грецию, но не вижу людей. Жена моя, сестра моя, весь человеческий род погиб, мы остались одни!

Девкалион преклонил колена в грязи и воззвал к богам:

— О вы, бессмертные силы, оживляющие Вселенную, и ты, великий Зевс, правящий ими, вы пощадили меня. Направьте же мои шаги и внушите мне, что делать.

С мокрой высоты Олимпа я тоже взирал на мир со скорбью.

«О люди, мои люди, — думал я, — ну зачем вы вынудили Судьбы уничтожить вас? Как же богам будет уныло и одиноко без вас!»

Тут-то я и заметил Девкалиона на горе, прямо напротив, и услышал его голос. Меня обуяла радость.

Я тотчас же призвал Фемиду и указал ей на спасшегося человека.

— Ступай, моя возлюбленная, и жди его в своем храме на берегу Сефиса; ибо Девкалион — праведник и потому в первую очередь захочет узнать веление Закона. Дай ему то, что он попросит. Пусть с тобою пойдет Гермес.

В самом деле, Девкалион, увязая по колено в желтоватом иле, направился к храму Фемиды. Он едва узнал его просевшие стены, обрушившийся фронтон, намокший и холодный алтарь. Они с женой вскарабкались по ступеням и пали ниц. Девкалион сказал:

— О богиня! Продиктуй мне свои повеления, ибо человек никогда не нуждается в правилах больше, чем когда предоставлен самому себе.

И тут посреди храма явились Гермес с Фемидой, оба такие прекрасные: он — юный, ловкий, с крылышками на сандалиях и жезлом в руке, она — статная и прямая в своей спокойной наготе. Их дивное сияние затмило все царившее вокруг опустошение.

— Выскажи свое желание, Девкалион, — повелел Гермес, — и оно будет исполнено. Так решил мой отец.

Девкалион мог бы ответить: «Сделай меня подобным вам, возьми меня к богам, и пусть этот кошмар закончится». Я ведь обещал, и я бы выполнил это.

Но нет, Девкалиону нравился его человеческий удел.

— Я бы хотел, — начал он, — чтобы мы больше не оставались одни. Я бы хотел товарищей. Пусть человеческий род возобновится.

Тогда Фемида, пристально вглядываясь в даль времен, изрекла свой приговор:

— Когда ты и твоя супруга отдалитесь от моего храма, развяжите ваши пояса и бросайте за спину кости вашей матери. И ваше желание исполнится.

Великий лучезарный свет померк, и Фемида с Гермесом исчезли.

Девкалион и Пирра спустились по осклизлым ступеням святилища.

— Первую часть оракула — «развяжите ваши пояса» — я понимаю, — рассуждала Пирра. — Понимаю также, почему богиня посоветовала сделать это, лишь когда мы отдалимся от ее храма; храмы ведь не место для соитий.

— А я понимаю и вторую часть, — откликнулся Девкалион. — Наша общая мать — Великая праматерь, Земля, а кости Земли — это камни. А когда бросают камни за спину? Когда пашут, чтобы осеменить почву и извлечь из нее пропитание для жизни.

И они занялись работой и любовью.

Не все народы называют Девкалиона одинаково, расходятся они и в том, куда он приплыл. Некоторые его называют Серамбусом и уверяют, что он пристал к горе Афон; вавилоняне называют его Парнапиштимом; шумеры зовут Ксисутросом и высаживают его на горе Арарат; евреям он известен под именем Ной. Но доказательство, что речь идет о нем и только о нем, состоит в том, что все народы удержали в памяти одну и ту же подробность: ковчег потопа был сделан из акации. Из этого же дерева в Египте делались священные суда, которые хранились в храмах.

У Девкалиона и Пирры было много детей, в том числе и Эллин, предок всех греков. Эти дети быстро размножались, возделывали землю, строили новые города.

Так началась пятая раса, ваша.

Что воистину восхитительно во Вселенной, так это не протяженность ее пространств, не многообразие форм, не бесконечность размеров, не сложность систем, не разнообразие сочетаний, не последовательные ряды мутаций; нет, самое восхитительное, чем и вас призываю восхититься, — это равновесие, точнее, вечное и всеобщее стремление к равновесию.

Вам может показаться странным восхваление вселенского равновесия тогда, когда Фаэтон сорвался со своей солнечной орбиты, потоп затопил землю и в этом катаклизме погибла четвертая человеческая раса.

Ну так вот, все наоборот, и, по моему разумению, сейчас самое время об этом поговорить.

Что такое равновесие, если не постоянно исправляемое неравновесие?

Да, я считаю восхитительным, что сила земной молнии поражает Фаэтона, что испарившиеся воды вновь выпадают на землю, что чрезмерные потоки возвращаются в океан и что остается спасенная пара, чтобы вновь начать человеческий род.

Если даже ваш земной шар уничтожит какая-нибудь катастрофа, не сомневайтесь, что он вновь образуется где-нибудь в другом месте, точно такого же веса, и жизнь, ваша разновидность жизни, вновь появится в другом уголке космоса.

Так вот, дети мои, раз уж мы коснулись этого предмета размышлений, то пора приступить к некоей проблеме, о которой мне необходимо потолковать с вами в том или ином месте моего рассказа.

Понятие сверхбога, единственного бога, которое три с половиной тысячелетия, то есть совсем недолго, вбивали вам в голову безумный фараон, жаждавший власти беглый пророк да несколько логиков, опьяненных собственным мозгом (всё примеры образцовой паранойи), понятие абсолюта, который вы именуете Незримым (поделом!), Непостижимым (еще бы!), Невыразимым (а то как же!), не может быть ничем иным, кроме как точкой равновесия, вокруг которой всё формируется, колеблется, составляется и без которой всё бы распалось. Единственный факт, определяемый как полностью универсальный, — это самое острие стрелки на коромысле миллиардов весов.

Однако тут нет ничего, что походило бы на то высшее, деятельное, сознательное, творческое, распределяющее божество, которому вас научили. Все совсем наоборот. Это повсеместное равновесие, это средоточие всего само по себе является небытием, неподвижностью, безучастностью; это не сила, это результат сложения и противоборства всех сил всех богов, их беспрестанно возобновляющееся взаимоуничтожение — вечное и мимолетное.

Понятие единого бога и его подразумеваемое содержимое представляют собой самое удивительное искажение, произведенное зеркалами ума пятой человеческой расы. Нужно быть по меньшей мере вдвоем, чтобы что-то создать, и это относится к любому богу, каким бы он ни был. Одинокий владыка, которым вам затуманили взгляд, может быть только отсутствием бога. Если бы он в самом деле был один, вас бы не было.

Безумный фараон хотя бы Солнце принял за исключительного бога. Светило — очевидный центр равновесия для той части мира, которая видима и ощутима для вас. Его ошибка еще сохраняла тонкую связь с истиной.

Но пророк, заплутавший в Синайской пустыне, но логики, заплутавшие в пустыне разума, зашли гораздо дальше. Дойдя до совершенного предела ложной идеи, они поместили, вытолкнули своего единственного бога за пределы мира, вовне. Впрочем, это единственное место, куда можно было его поселить, чтобы он казался неоспоримым, казался свергнувшим нас.

Мы, древние многочисленные боги, были и остаемся с атомами, галактиками и людьми, внутри Вселенной, где ничто не свидетельствует о какой-либо ее ограниченности или конечности. Но ваша ложная абстракция не могла занять другого места, нежели отсутствие Вселенной, которое надо постараться вообразить; и вот доказательство: то, что называлось «Хаос», вы вынуждены были назвать «ничто».

С этого момента все становилось возможным, я хочу сказать, любой бред, любые заблуждения, любые злоупотребления, ведь «ничто» уже не уравновешивалось, «ничто» уже не было объяснимо или постижимо.

С этого момента знание неизбежно заменяется верой, долг — подчинением, осторожность — страхом, правосудие — властью.

С этого момента расцветают фанатизм и нетерпимость с их богатой жатвой массовых истреблений и боен. А как, в самом деле, могли бы вы принять, не почувствовав, что подвергаетесь угрозе, лишаетесь защиты, обделяете себя, что есть другая догма кроме той, в которую вы верите, другой закон кроме того, которому подчиняетесь, другой культ кроме того, который отправляете? Малейшее различие в представлениях о Непостижимом становится у вас поводом к бесконечной грызне и предлогом к исключению друг друга из человеческого стада, будто не у всех у вас одна голова, две руки и две ноги.

Некогда каждый город, каждый народ выделял кого-нибудь из главных богов или же имел своего особого бога — деятельное начало их сообщества. И это, кстати, так же относилось к еврейскому народу, как и ко всем прочим. Однако слышали ли вы когда-нибудь о религиозных войнах в те времена, когда ваши предки почитали разных богов? Завоевательные или оборонительные войны, столкновения из-за власти, богатств или рабочих рук — да; но религиозные войны, непримиримые, исключающие всякое согласие, — никогда. Они появились, только когда вы завели себе этого непреложного владыку вне реальности. Поскольку вы знаете лишь одного бога, каждая людская общность хочет присвоить его себе, вот вы и истребляете друг друга у подножия алтарей, чтобы доказать его принадлежность, или доказываете, что только вы — его избранные служители…

Также с этого момента вмешательство божества признается только в чуде, то есть в факте, явно противоречащем естественному порядку вещей, а не как было прежде: в регулярных и постоянных проявлениях этого порядка. Но поскольку каждое чудо благодаря науке сыновей Гермеса получает однажды объяснение и, следовательно, возвращается в порядок вещей, единственный бог тем самым возвращается к своему отсутствию…

Вполне представляю себе, смертные, что, говоря с вами таким образом, я шокирую, раню или возмущаю многих из вас; а иные принуждают себя усмехаться, делая вид, будто не стоит принимать мои речи всерьез. Но нет, дети мои! Я-то наблюдаю вас из глубины ваших веков, на протяжении всего миллиона лет вашего существования. Однако идея бога-единицы, обосновавшегося вне мира, совсем недавняя, повторяю вам: три тысячи пятьсот лет, не больше. Как же тогда получилось, что это заблуждение приобрело среди вас такой большой успех?

Ну очень просто: потому что оно — отражение вашего собственного желания превосходства и всевластия, потому что все вы — маленькие ахетатоны и моисеи, потому что вы сами хотели бы быть единственными и навязывать свою волю целой Вселенной. А поскольку с утра до вечера все доказывает каждому из вас, что он отнюдь не высший и не единственный, вы и породили или восприняли этот образ бога-отца, всемогущего самодержца, чтобы утверждать, будто вы его дети, и убаюкивать себя иллюзией, будто вы на него похожи.

У вас обычно говорят, что человек выдумал богов. Ну уж нет! Он выдумал только одного — этого. Остальных он осознал и отверг, чтобы смастерить себе зеркало своей собственной гордыни. Кара не заставила себя ждать; нам, древним богам, даже не пришлось вмешиваться. Кару вы наложили на себя сами.

О! Как же пагубны были для вас гимны безумного фараона!

«Это ты создал мир, ты один и по воле твоей. Но никто не зрит на тебя, кроме меня, плоти твоей, сына твоего…»

«Бог божественный, сам себя породивший… ты в моем сердце, и никто не знает тебя, кроме сына твоего, царя Ахетатона».

А сколько забот, страданий, несчастий принесли вам невнятные упрощения, непродуманные предписания, грозные запрещения того, кого вы называете Моисеем, то есть «ребенком», но без уточнения, чьим именно, очевидно подразумевая, что он был ребенком самого Всемогущего!

С тех пор, как у вас уже не было в голове другого бога, кроме бога-отца, единственного создателя всего сущего, вы стали чувствовать себя виновными по отношению к нему на тысячу ладов. Всякий раз, думая утвердить и удовлетворить свое призвание к жизни, вы сразу же приписывали ему гневные и запретительные мысли, которые сами питаете по отношению к собственным сыновьям; вы сразу же стали жить, как под вашей властью живут ваши дети: страшась требований и наказаний единственного бога. Вы сочли себя виновными с самого рождения, виновными уже в том, что родились, и осужденными еще до того, как потянулись губами к материнской груди.

Безумный фараон, властолюбивый пророк, вы сами, захотевшие стать высшими существами, сделали из человека ничтожество, носителя первородного греха.

Когда вы умели распознавать во Вселенной присутствие различных начал, вам было к кому обратиться. Если один из нас, богов, разрушал ваш дом, то другой, столь же деятельный, помогал вам отстроить его заново. Отнюдь не один и тот же насылал на вас попеременно процветание и разорение; и вам не приходилось обжаловать ваши невзгоды перед тем же судом, который вас в них и поверг.

Да, в который раз вас унизила собственная гордыня.

Вы хоть отдаете себе отчет, в какое положение поставили себя, заменив нас всех единственным родителем?

Та же рука, что сделала игральные кости, бросает их, считает очки и назначает взыскание. Кому? Костям. А ведь кости — это вы сами.

Ах, дети мои, теперь мой черед сказать вам: это несерьезно! Признайте, в мое время к вам относились лучше.

Чтобы единобожие повсеместно распространилось на обширных континентах, понадобился приход еще одного пророка, который проповедовал любовь, чтобы уравновесить ненависть, прощение обид, чтобы уравновесить нетерпимость, милосердие, чтобы уравновесить несправедливость, надежду, чтобы уравновесить страх. И наконец, утверждая, что является самим богом, он восстановил — отчасти, по крайней мере, — понятие множественности божественного. Относительная уступка вселенскому равновесию в конечном счете.

Но этого человека-бога, этого божественного брата вы изображаете не так, как древних полубогов: в виде совершенного человека, возвышенного и торжествующего; вы предпочли создать из него образ человека униженного, терзаемого, поруганного, окровавленного, мертвого. Все тот же страх наказания. Когда вы простираетесь перед распятым, вы словно доказываете незримому отцу, что отождествляете себя с его униженным сыном. И через это рассчитываете отвратить от себя кару.

А в других краях понадобился третий пророк. Он пообещал вам после смерти значительные удовольствия в награду за лишения и раны, полученные в тяжком труде по истреблению себе подобных, которые исповедуют не такую веру, как ваша…

Но, дети мои, заблуждение не обязательно должно длиться вечно; быть может, даже оно подойдет к концу…

А теперь, когда это высказано, чтобы прояснить последующее, вернемся к началу вашей пятой расы и к богам равновесия.

Каждое существо на земле устроено таким образом, что несет в себе слабости, равнозначные своим силам, чтобы получать бремя невзгод, равное доле своей удачи, и испытывать провалы, пропорциональные своим победам. Элементы варьируются в зависимости от человека, но их соотношение, по сути, постоянно.

Если же катастрофы, бедность, рабство, голод, эпидемии, разрушения постигают вас без явного возмещения, значит, они метят не в вас лично, но в семью, класс, город, нацию или вид, к которым вы принадлежите, так как они должны испытать падения, пропорциональные тем взлетам, которые познали или познают.

Два божества назначены следить за этим постоянством, две богини приставлены к коромыслам весов. Они сосредотачивают, или разделяют, или направляют силы других богов, чтобы уравновесить их действие.

Одну из этих богинь зовут Немесидой. Среди вас у нее дурная репутация, и даже в те времена, когда вы еще умели называть богинь по именам, ее имя вы старались не упоминать. Вы придумывали для нее странные обозначения, называя Неумолимой, Божественным мщением, Небесным гневом. Делая это, вы на нее клеветали, поскольку ее истинное имя — Распределение.

Немесида принадлежит к самому древнему поколению богов, и земное время над ней не властно. Она была здесь задолго до эпохи Урана. По сути, она из среды Судеб, их ставленница, и следит за исполнением их повелений, утверждает их порядок. Но не в одиночку. У нее есть напарница; они никогда не разлучаются и не работают друг без друга.

Но, наделив Немесиду двумя десятками зловещих наименований, которых она вовсе не заслуживает, вы не помните имени ее благодетельной напарницы, как и в случае с Мойрами. Напарницу Немесиды зовут Тихе. Думаю, это вам ни о чем не говорит. Неблагодарные!

Ведь именно Тихе распределяет вам радости, успехи, богатства, а также здоровье духа и тела, которое обеспечивает удачное завершение начатого. Развитие ваших дел, осуществление притязаний, нежданное наследство, милость великих, одобрение сограждан, избравших вас на высокий пост, рукоплескания, которые приветствуют ваше творение в театре, — все это дар Тихе, равно как и прославление вашей семьи, слава вашего города, могущество вашей нации. Она Удача, Фортуна.

А! Наконец-то! Вот имя, которое пробуждает в вас хоть какой-то отклик. Но чтобы не обременять себя благодарностью и потому, что любое золото кажется вам дурно распределенным, если попадает не в ваш карман, любой венок кажется сидящим не на том челе, если оно не ваше, вы решили, будто Удача-Фортуна слепа. На самом деле у нее на глазах никогда не было иной повязки, кроме той, которой вы сами ее наделили.

Немесида жестока не больше, чем Тихе слепа, и вовсе не обладает тем особо пронизывающим взором, что направлен на каждого из вас, как вы склонны думать. Колесо Тихе крутится отнюдь не бессмысленно или безумно, петляя по неизвестно какой дороге. И Немесида не преследует вас с особым ожесточением. Тихе делает один оборот своего большого колеса, потом уступает его Немесиде, которая крутит его в обратную сторону.

Приближаясь к вам ровным шагом, они держат предплечья вертикально перед грудью: локоть внизу, кисть образует угол, касаясь пальцами подбородка. Это вовсе не насмешка над вами. Две подруги показывают вам локоть, человеческий локоть, священный локоть — меру, по которой вы строите ваши стены, дворцы и суда; но забываете, потому что у вас-то точно повязка на глазах, строить по ней свои жизни. Заставлять вас придерживаться меры, а если вы сами на это не способны, навязывать ее вам — вот роль Немесиды, когда она крутит назад колесо Тихе.

Человек, на которого сыплются почести, власть, дворцы, считает себя пожизненным их обладателем и предается непомерной гордыне, но вдруг чувствует себя пораженным, опрокинутым, раздавленным Немесидой. Это потому что он забыл об обратном ходе колеса; потому что забыл вернуть богам или людям часть полученного.

Финансисты, разорившиеся из-за чрезмерного доверия к собственным спекуляциям, полководцы, слишком надутые своими былыми победами и заточённые историей в застенок предателей; трибуны, ставшие тиранами, чьи тела однажды оказываются выброшенными на свалку; тщеславные кулачные бойцы, которых несчастный случай вдруг сделал калеками; поэты, ослепленные собственными лаврами и забытые еще до смерти, — все в момент падения считают себя жертвами Немесиды, хотя на самом деле они жертвы лишь самих себя.

Крез, ты думаешь, что твои сокровища дают тебе право властвовать над миром; ты нападешь на Кира и будешь побежден.

Дарий, в своей тиаре из драгоценных каменьев, окруженный бесчисленными воинами, ты смеешься над Александром, но сам кончишь всеми брошенным беглецом, зарезанным в повозке по дороге в Бактриану.

А ты, Александр, да, ты, сын мой! Ты победишь Дария, заставишь трепетать три континента и воздвигнешь свою статую среди статуй олимпийских богов; но, посчитав себя сильнее пустыни, увидишь гибель своей армии в раскаленных песках Гедросии и умрешь в Вавилоне, сраженный лихорадкой, от которой какой-нибудь простой пастух наверняка бы излечился.

Нерон, ты хотел познать предел своего всевластия, приказывая тем, кто тебе не люб, уйти из жизни; ты тоже будешь вынужден убить себя и познаешь больше страха смерти, чем все принужденные тобой к самоубийству, вместе взятые.

Немесида была в начале вашего мира, будет и в конце. Она была рядом с Ураном, когда он создавал живые существа, указывая своей согнутой рукой меру, подходящую каждому. Это она определила для отдельно взятого вида его крайние размеры; рассчитала размах крыльев птицы, необходимый, чтобы удержать ее массу в воздухе; вычислила отношение веса дикой кошки к силе ее прыжка; указала ваш наилучший рост для наилучшего исполнения человеческих трудов.

Если какой-нибудь человек желает сделать добро себе подобным, он что-то создает в меру своих способностей и согласно роду своей деятельности: лекарство, дорогу, орудие, поэму. Если то же самое хочет сделать бог, он создает богов.

Когда мне пришлось снова взяться за творения Урана, я вспомнил о нарушениях меры и равновесия, в которых погрязла ваша четвертая раса, и решил добиться от Немесиды, чтобы она породила со мной богов, необходимых для вашего оздоровления. Но стоило мне приблизиться к ней, как она убегала, словно опасаясь принуждения с моей стороны.

На самом же деле она хотела подвергнуть меня испытанию, определить и мою меру тоже, напомнить, что творение становится способным к существованию и на что-то годным только в итоге долгого эволюционного усилия, когда оно — кульминация цикла воплощений, пройденных творцом. Надо пережить различные состояния и совершить своего рода внутреннее кругосветное путешествие, чтобы удалось добавить миру новую «породу».

Немесида была быстрой, а также ловкой. На моих глазах она превращается в карпа и исчезает в воде; я превращаюсь в щуку и догоняю ее. Она выпрыгивает на берег и, обернувшись зайчихой, мчится через поля; я превращаюсь в зайца и пускаюсь вдогонку. Тогда она исчезает меж двух камней и выскальзывает ужом; я становлюсь медяницей и не отстаю. Юркнув в ближайшее озеро, она взлетает с него уже дикой гусыней; я взмываю следом, обернувшись лебедем. Мы кружимся в небе; я лечу быстрее, и вскоре мои белые крылья накрывают ее серые; она рвется к воде, но и там не может от меня ускользнуть. И вот, когда я уже приступил к творению, она совершает меж моих крыльев, наполовину в воде, наполовину на земле, свое последнее превращение. Я, слишком занятый делом, остаюсь лебедем. И вдруг своим птичьим глазом, то есть довольно выпукло, замечаю на лазури неба великолепный трагический профиль с полуоткрытыми устами, а мой клюв ласкает длинные черные волосы, рассыпавшиеся по песку…

«Леда» или «Лада» на языке моего родного острова, то есть на критском, означает «женщина».

Этого достаточно, чтобы определить берег нашей любви. Таким образом, Немесида, превратившаяся в Леду, и была той женщиной, что снесла яйцо, из которого вылупились два совершенно одинаковых и неразлучных брата: Близнецы.

Кастор и Поллукс — таковы их имена. Их называют также Диоскурами, то есть Зевсовыми отроками. Они — боги физического и духовного равновесия, разумного предприятия, силы, употребленной в меру. Кастор — ловкий стрелок из лука, Поллукс — хороший борец; оба равной и поразительной красоты: они учат вас иметь бодрое и готовое к защите тело. Они приспосабливаются как к хорошим, так и к дурным условиям жизни, и если слабеет один, его замещает другой. Они отнюдь не блещут славой Аполлона или репутацией Гермеса, но знамениты своей нерушимой любовью друг к другу. В противоположность всему тому, что вас раздирает или обособляет, они — деятельное воплощение братства, того изначального достоинства, без которого ни одно ваше свершение не было бы возможным.

Родившись людьми, Диоскуры должны были иметь смертную судьбу. Однажды в бою Кастор был убит раньше, чем я успел вмешаться; я смог спасти только Поллукса, вознеся его на небо. Но Поллукс отказался от бессмертия, если брат будет лишен этого. Тогда мне пришлось принять решение: один день из двух Поллукс заменяет Кастора в Преисподней, пока Кастор пребывает среди богов. Странное решение, скажете вы, — обречь на вечную разлуку двух неразлучных! Но нет; Кастор и Поллукс счастливы, когда встречаются на полпути между небом и подземным царством, видят друг друга, могут поговорить; они счастливы даже испытывать по очереди братнюю участь. Именно в этом и проявляется настоящее братство, даже больше, чем в потребности постоянного присутствия. И, забавляясь на этих качелях, которые то возносят их к вершинам мира, то низвергают в его глубины, они вполне доказывают, что являются детьми Немесиды.

Встречаясь на полпути между Олимпом и Аидом, Близнецы могут участвовать и в ваших авантюрах. При этом они вовсе не пытаются стать вождями, но вожди без них — ничто. Они поплыли вместе с Аргонавтами, и благодаря именно их поддержке Ясон добыл золотое руно.

Эра, в течение которой Близнецы были особенно деятельны, потому что вы в них больше всего нуждались, последовала сразу после потопа. На самом деле это они руководили первыми, еще дрожащими шагами вашей пятой расы, между шестью и восемью тысячами лет назад; эта эра так и называется — эрой Близнецов.

Все, что от Малой Азии до Сицилии зовется Дидимас, Дидимум или Дидима, будь то селение или оракул, несет в себе идею Близнецов и связано с памятью и почитанием пары моих мальчуганов.

О потоп! Когда я вновь думаю и говорю о нем, мне кажется, что это было вчера. И в самом деле, даже если считать по человеческим меркам, потоп был вчера.

Всего двести сорок поколений отделяют вас от него, и каждую ночь до вас доходит свет звезд, которые погасли задолго до Великого половодья.

Вскоре потомки Девкалиона (или Ноя, или Парапиштима, называйте его, как вам угодно) обильно размножились, снова образовали народы, обзавелись орудиями, общественным устройством, стремлениями. И памятью… Именно в передаче воспоминаний оказалось больше всего потерь, гораздо больше, чем в передаче навыков и умений.

Представьте себе на мгновение, что после какой-нибудь гигантской катастрофы из вашего вида вы с подругой единственные уцелели на всем континенте и что вам предстоит не только выжить и обустроиться, но и преподать детям все знания и всю историю погибшего человечества и словом и делом. Как бы вы за это взялись? Какое количество навсегда утраченных вещей вы не смогли бы ни объяснить, ни показать? И разве ваш отрывочный рассказ не принял бы невероятный и сказочный характер?

Когда Девкалион стал очень старым, а его сыновья — очень многочисленными, у него появилось время говорить, говорить, говорить, чтобы оставить своему потомству наиболее полное наследство. Он рассказал все, что знал, о богах, о происхождении мира, о предыдущих расах, особо настаивая на священном характере отношений человека с великими божественными силами. Его сыновья поступили так же по отношению к своим собственным сыновьям. А женщины в свой черед передавали воспоминания Пирры: «Моя бабушка мне рассказывала, а она это слышала от своей бабушки…»

Для всей деревни велись рассказы вокруг очага, после вечерней трапезы, на вымощенной круглыми камнями площадке перед царским домом. И тот, кто помнил больше и рассказывал лучше, говорил дольше остальных. Некоторые люди ходили даже от деревни к деревне, нося в себе память мира.

Но в течение дня дел было много; факелы чадили (если вообще имелись), и временами слушатели начинали клевать носом, теряли нить повествования или же понимали его по-своему, ведь кто-то был влюблен, у кого-то град побил урожай, у кого-то украли кувшин. Так что они немного смешивали или бессознательно изменяли разные истории, когда наступал их черед пересказывать.

К тому же были еще сокровенные знания, которые должны были передаваться только от жреца к жрецу и от царя к царю… а мой сын Гермес еще не дал вам письменность…

Это и объясняет, почему великая эпопея первых веков дошла до вас в различных версиях, где боги называются по-разному, последовательность событий нечеткая, их выбор колеблется.

Пятая раса была подобна маленькому ребенку, который больше занят своим питанием и ростом, нежели упорядочением прошлого семьи или запоминанием первых годов своей жизни.

Вы ведь знаете, что жизнь — в зерне; это также ваше наследство. Но сколько нужно всего сделать, чтобы добыть это богатство! Необходимо посеять и сжать, обмолотить на гумне, а для помола сделать жернова и построить мельницу.

Надо было заново научиться откалывать и шлифовать кремень, прикреплять наконечники к стрелам, дубить кожи, прясть шерсть, делать отверстия в кости…

Повсюду вы месили илистую глину, оставленную потопом, чтобы делать из нее кирпичи для ваших жилищ, посуду для вашего стола, амфоры для ваших запасов. Повсюду, где росли оливы, вы давили их плоды, извлекая из них жирное, душистое масло.

Любуясь цветами, вы хотели воспроизвести их оттенки; и тогда, используя сок некоторых растений, выделения животных и растертые в порошок минералы, вы начали делать краски, которые служили не только украшением, но и защитным покрытием ваших изделий.

А вскоре вы начали плавить медь, золото и серебро.

Все это произошло очень быстро. Хватило всего нескольких веков. Стоит человеку заполучить самый кончик какого-нибудь секрета, как он тут же пускает его в оборот с помощью мыслей, на которые наталкивает необходимость или внушение богов, и уже не останавливается. Каждый год, каждый месяц приносили какое-нибудь новое завоевание, усовершенствование или открытие. За одну только эру все было подготовлено для победоносного будущего.

Вы спустили на воду ящики, гораздо более управляемые, чем тот, что спас ваше семя. Влекомые ветром и желанием познавать, вы поплыли от берега к берегу: увозили зерно, привозили выделанные шкуры; увозили ткани, гончарные изделия, привозили олово; увозили сказания, привозили драгоценности. И в каждом селении, под каким бы именем ни почитали там богов, вы узнавали в них своих собственных благодаря описанию, и непременно заходили в храм или обращались за советом к оракулу.

Я радовался, видя, что вы так деятельны, изобретательны, предприимчивы; что придумываете каждый день какое-нибудь новое применение для доступных вам средств, что вы набожны, не чрезмерно, но твердо. Вы понимали, что мир для вас окружен границей непостижимого, но при этом были внимательны к велениям Судеб. Вы, конечно, были также немного ворами, немного преступниками и охотно дрались при случае, но лишь по естественной склонности к соперничеству, которая оживляет собою все. Близнецы задали неплохой темп вашему развитию.

— Ну что же, — говорил я олимпийским богам, — мы можем быть довольны этой пятой расой: она быстро продвигается в том направлении, на которое мы рассчитывали. Мы с пользой потрудились для ее развития. Поможем же ей еще больше приблизиться к нам. Чтобы она смогла состояться, ей нужны герои, ей нужны гении. Однако что такое гений, если не человек, в котором проявляется и доказывает свои возможности бог? Ну же, сыны мои, обойдемся без предрассудков! Нет никакого неравенства в браке между этой расой и нами. Соединяйтесь со смертными женщинами, чтобы получить от них плоды, которые станут людской славой и зримым воплощением богов.

— Это же Прометеев род, — заметила моя кузина Осторожность.

— Ну да, — согласился я, — знаю. Однако не все плохо в Прометее; его потомство это доказывает. Ну же! Дадим людям выдающихся людей.

Так мой брат Посейдон неоднократно посетил землю, всякий раз немного вздрагивавшую при этом, и посеял у прибрежных народов немало удалых, охочих до подвигов государей-мореплавателей, из которых самым известным стал Тесей, победитель Минотавра и объединитель Афин. Там, где были рудники и залежи минералов, Гефест зачал искусных литейщиков, изобретателей сплавов, сотворивших металлы, не существовавшие ранее в природе; их создание принадлежит исключительно человеку. Знаменитый Дедал был одним из потомков Гефеста. Арес — мог ли я помешать ему, поощряя его братьев? Да к тому же города нуждались в защитниках! Арес породил ужасных воителей и полководцев. Аполлон дал жизнь поэтам, певцам ваших славных свершений и драм, а Гермес воспроизвел себя в жрецах и мудрецах, сведущих в науке и откровении, и во всех тех полубожественных людях, которые стали зодчими ваших обществ.

А я в свой черед намеревался дать вам великих царей.

Ниоба, дорогая Ниоба, ты была моей первой смертной. О нашей любви мало говорили, потому что она обошлась без криков, без шума и драм. В длинном ряду моих любовниц ты имеешь право лишь на скромное место, ты — просто имя, которое мои историки упоминают мимоходом, если вообще снисходят до упоминания о нем. Но я, как я могу забыть его? Ты ведь научила меня чувствовать в любви то, что чувствуют в ней люди. Я с удовлетворением узнал, что их наслаждение равно наслаждению богов. Благодарю, дорогая Ниоба, за это воспоминание.

Ты была сестрой одного эпирского царя. Твой брат построил мне храм среди дубов Додоны. Я охотно спускался туда; его пропорции были правильными, простыми и красивыми, тень — прохладной, стены были пропитаны фимиамом.

А ты часто приходила прясть свою пряжу под развесистыми дубами, которые солнце пронизывает золотом. Смотрела на врата храма, которые открываются только для жрецов; смотрела на небо, которое открывается только для богов. У тебя были тяжелые темные волосы, а щеки словно из слоновой кости. Порой ты вздыхала: ты ждала любви. Я неоднократно наблюдал за тобой. Однажды я принял человеческий облик, открыл изнутри дверь моего храма и приблизился к тебе. Тогда я и узнал, какой звук издает человеческое сердце, когда желание ускоряет его ритм. Но твое, не правда ли, билось еще сильнее? Я шепнул тебе на ушко, что ты красива; а ты меня спросила, что за свечение виднеется вокруг моей головы, и добавила, что такого ты не видела ни у одного из смертных. Я ответил, что это ореол моей любви.

Я тебе благодарен, Ниоба, за то, что ты не задала мне других вопросов и, когда я сказал, что желаю тебя, ничуть не поинтересовалась, каким добром я владею, чем занимается моя семья, откуда я и куда направляюсь; благодарен за то, что не допытывалась, буду ли я любить тебя вечно. Проходящим мимо богам вопросов не задают.

Я взял тебя за руку и умилился, чувствуя, как она трепещет в моей руке, словно птица, нашедшая свое гнездо. Мы пошли в самую гущу дубов, и там, на ложе из мха, одарили друг друга тем, что есть лучшего в мире. Листва была густа. Гера ничего не узнала. Не узнала, что, обняв тебя в этом сладком оцепенении, которое следует за наслаждением, я думал, чувствуя легкую тяжесть твоей головы на моем плече и мягкость твоего живота под моей ладонью: «Почему бы не остаться здесь навсегда и не передать заботы о мире любому, кто пожелает? Роща, маленький храм, маленькая пряха с нежным взглядом…» По таким вот мечтам и узнается человек.

Ниоба, дорогая Ниоба, ты не была, конечно, единственной девушкой-подростком, которая ждала любви, как ждут бога. Но ты была одной из тех редких, кто узнал бога, когда он явился, и из тех еще более редких, которые не стонут, не цепляются, не рыдают, не проклинают и не угрожают вскрыть себе вены, когда от них уходишь.

Ты вернулась во дворец своего брата — безмятежная, расцветшая — и произнесла со столь великим и счастливым спокойствием: «Я ношу в себе сына бога», что никто и не подумал сомневаться в твоих словах. Ты несла людям дитя любви.

У твоего брата не было сыновей; он сделал своим наследником нашего ребенка, названного Аргосом, то есть «лучезарным». Аргос оправдал свое имя: от всего его существа и духа исходило некое сияние, смелый и державный свет, вполне доказывающий, от какого отца он произошел.

Он основал город Аргос в Эпире, на берегу моря. Его род, многочисленный и воспроизводивший его достоинства, частично переселился на Пелопоннес, где основал второй Аргос, столицу Арголиды — царства, просиявшего среди всех греческих царств.

А дубовая роща, где я любил Ниобу, стал местом оракула.

Из всех стихий воздух — моя собственная стихия, средоточие моего царства; ветерок возвещает мой приход. А дуб — мое дерево из всех прочих. Жрицы Додоны, праправнучки Ниобы, научились улавливать в трепете листвы мой приход и мое присутствие. Они развесили на ветвях большие бронзовые тазы, и в звоне этих тазов, когда ветер сталкивал их между собой, они слышали мои ответы на людские вопросы. Олимпия, эпирская царевна, мать моего сына Александра, была служительницей этого культа. Жрицы Додоны также узнавали мой голос в ворковании влюбленных диких голубей. А жрецы Додоны раз в году золотым серпом срезали росшую на моих дубах омелу, чтобы собрать с нее ягоды — принесенное ветром белое семя.

Но где мои былые жрицы? Где мои утраченные возлюбленные? От моего храма остались только плиты, и моей священной роще вы позволили захиреть. Остался только театр, где иногда летними ночами голоса ваших древних поэтов возносятся к верхним рядам амфитеатра, к краям звездного неба. В такие ночи боги еще говорят в Додоне.

Возможность соединяться с собственным потомством до бесконечности — привилегия бессмертных. В этом, сыны мои, я согласен с вами, тут вы и в самом деле можете завидовать нам. Быть может, свою самую прекрасную любовь вы бы познали со своей правнучатой племянницей!

Ио, дочь Инаха, происходила от Ниобы в четвертом-пятом поколении. Она была жрицей Геры во втором Аргосе, и, шествуя во главе процессий, вдыхая фимиам, окутывавший ее шаги, видя людей только простертыми ниц, она была недалека от того, чтобы и саму себя принять за божество. Высшее жречество легко впадает в этот бред.

Связанная с лунным культом, Ио долгими ночными часами глядела в звездное небо и воображала себе блаженства, которые в эти часы должна была познавать Гера в моих объятиях. Я верно сказал: «воображала», так как будь милая девочка лучше осведомлена, она бы знала, что наши супружеские объятия становились все реже и обычно ровное дыхание моего сна убаюкивало бессонницу моей супруги.

Но вскоре Ио стало недостаточно только воображаемых образов. Она ведь была жрицей Геры, то есть ее земной представительницей, то есть самой Герой. А раз так, не должна ли она удостоиться моего посещения и моего натиска? Ио размышляла об этом так настойчиво, что у нее начались видения. Однажды она с великой священной уверенностью объявила своему отцу, что некий сон повелел ей отправиться на Лернейское озеро и там отдаться моим объятиям.

Царь Инах воспринял это всерьез и послал гонцов к Дельфийскому и Додонскому оракулам. Не стоит легкомысленно относиться к галлюцинациям девственниц. И пифия с высоты своего треножника, и бронзовые тазы на дубах посоветовали царю Инаху не препятствовать дочери, если он не хочет подвергнуть себя риску быть испепеленным молнией вместе со всеми чадами и домочадцами. Благоразумное прорицание, ведь Ио, обуреваемая темпераментом, скрытым под статью жрицы, вполне могла бы, если бы ей стали перечить, так хватить через край, что поставила бы под угрозу устойчивость Аргосского царства.

Итак, Ио прибыла на берега Лернейского озера, очень маленького, скорее болотца, имевшего дурную репутацию, поскольку все знали, что со времен потопа там прячется гидра, порожденная Тифоном. Ио не подходила к воде слишком близко. Ее сопровождала Инкс, дочь нимфы Эхо. Девственницы вроде Ио всегда имеют потребность в наперсницах, которые восхищаются их бреднями и становятся пособницами их любви.

И вот Ио и Инкс принялись кричать:

— Зевс! Зевс! Ио ждет тебя, Ио готова! Царь богов и людей, Ио ждет тебя!

Инкс достался от матери дар отражать голос до бесконечности. Я услышал, что какая-то смертная зовет меня — к такого рода призывам я никогда не был глух. Но Гера тоже услышала.

Притворившись, будто у меня какое-то срочное дело в Арголиде, я направился к Лерне. Я счел себя ловким, покрыв всю страну огромной черной тучей, и приблизился к Ио.

Она была маленькой и пылкой, с очень смуглой кожей и курчавыми волосами. Я ее скорее слышал, чем видел, поскольку Ио без умолку болтала, задавала вопросы и сама же на них отвечала. Она не была уверена в своем торжестве и, казалось, испытывала некоторое разочарование, видя меня в человеческом обличье. Хотя я постарался предстать весьма красивым мужчиной! Но в таком виде я волне мог бы оказаться зажиточным волопасом или путешествующим царем. Ио хотела, чтобы я принял свой божественный облик.

— Если бы я предстал перед тобой как бог, дорогая Ио, ты не смогла бы меня увидеть, точнее, ты не смогла бы выдержать моего вида.

Но нет; ее воображение жаждало иного, жаждало большего. В отличие от Ниобы, Ио не смогла узнать свою мечту, когда та оказалась перед ней.

Я немного поторопил ее с исполнением того, что было целью нашей встречи, поскольку не мог, как я объяснил ей, удерживать до бесконечности эту огромную тучу над страной, где их видят редко. Она была слишком поглощена собой, тем, что ожидала почувствовать («Молния, — призналась она потом, — я ожидала, что меня пронзит молния!»), и была несколько разочарована моими человеческими объятиями, как и моим человеческим обликом. Со своей стороны должен признаться, что и в самом деле был не слишком усерден, так как слышал над тучей шум и топот, которые меня заботили, и торопился больше, чем следовало.

Едва я высвободился из объятий Ио, как с неба донесся голос Геры:

— Он под этой тучей, изменник! Обманщик! Боги и смертные, будьте свидетелями! Да еще с одной из моих жриц, я знаю, с одной из моих служанок, чтобы еще больше надо мной поглумиться! Я не потерплю подобного унижения! Отомщу этой предательнице за ее святотатство!

Гера металась туда-сюда по туче как мегера; воздух был совсем взбаламучен ее воплями. Я понял опасность, грозившую бедняжке Ио, решил ее спасти и превратил в белую телку.

— На время, — шепнул я ей.

Потом рассеял тучу.

— Признайся, распутник, признайся в своем преступлении! Признайся, что ты только что осрамил меня с этой тварью! — задыхаясь, кричала Гера, свесив с небесного балкона тяжелую грудь и обвиняющий палец.

Я напустил на себя вид оскорбленной невинности.

— С какой тварью?

— Поклянись Стиксом, если осмелишься!

— Я вижу тут только мирную телку и вполне могу тебе поклясться, что ни с какой телкой любовью не занимался.

И я велел Гере прекратить вопли, которые безобразили ее и выставляли нас на посмешище перед всеми смертными.

Гера снизила тон.

— Ладно, я могла ошибиться, — произнесла она. — Но соблаговоли увидеть в этом, дорогой муженек, лишь доказательство моей любви к тебе. А эта телка и впрямь хороша. Ладно, раз ты уверяешь, что она для тебя ничего не значит, ты ведь согласишься, чтобы ее посвятили мне? После Египта, сам знаешь, белая корова — мое животное…

Я счел за лучшее согласиться. Тем не менее сделал оговорку, что телка не должна быть принесена в жертву. Так Ио снова была приобщена к культу Геры, но уже в коровьем обличье, а не в женском. Я думал, что мне будет легко ее освободить и вернуть ей первоначальный вид. Но не учел коварства Геры.

Она велела привязать Ио к ограде священной оливковой рощи, примыкавшей к одному из ее храмов, совсем неподалеку от Лерны, в Немее. И потребовала к тому же, чтобы телку днем и ночью сторожил некий Аргус, слава которого добралась и до нас.

Этот Аргус, как и сама Ио, принадлежал к потомству Аргоса великого, моего сына, которого родила Ниоба; не надо их путать.

Известный как грозный воин, несколько ограниченный, но весьма точный в исполнении приказов, Аргус избавил Аркадию от бешеного быка, который наводил ужас на население, очистил страну от различных разбойников, сделавших дороги небезопасными. Вам рассказывали, что он был стоглазым, и даже когда спал, полсотни его глаз оставались открытыми. Под этим следует понимать, что он был сотником, то есть располагал отрядом в сто воинов, половина из которых несла караул, а другая половина отсыпалась. Бравый вояка был неподкупен и всю свою гордость вкладывал в исполнение приказа. У меня не было никакой надежды ни подкупить его, ни смягчить, ни даже втолковать ему, что я по рангу выше аргосского царя, которому он подчинялся.

Тогда я призвал моего дорогого Гермеса и сказал ему:

— Аргус украшает род человеческий скорее своей телесной крепостью, нежели умом. Сделай все, что сможешь, полагаюсь на тебя.

И вот в Немейской оливковой роще обосновался зеленый дятел. Головка в красной шапочке, крылья цвета листвы, клюв, долбящий по коре, — кто бы узнал в нем Гермеса? В таком обличье он мог обследовать место, наблюдать за Аргусом и его стражами.

Упорхнув, Гермес снова вернулся, но на сей раз в обличье пастуха, и стал играть на флейте. Он играл, играл, играл, и звуки его флейты были такими ловкими, такими бойкими, а ритм — таким веселым, что Аргус и его воинство, заслушавшись, пропустили две очереди сна. Когда Гермес увидел, что они начали бороться с усталостью, что их веки закрываются, он предложил им рассказать историю. Эту историю, которая повествовала о любви нимфы и сатира, Гермес сделал такой длинной, такой сложной, такой запутанной, с таким множеством возвратов и отступлений, рассказывал ее так монотонно, что вскоре слушатели, побежденные скукой, забылись глубоким сном, одни сидя, другие — прислонившись к дереву или опершись лбом о древко копья. Гермес тотчас же отвязал Ио и был таков.

Вам еще говорили, что Гермес убил Аргуса; это клевета. Победить не значит убить. Это Аргус, внезапно проснувшись и увидев своих храпящих вояк, пришел в такое отчаянное бешенство, что перерезал им всем глотки, а потом обратил свой клинок против себя самого, не осмеливаясь показаться начальству, задание которого провалил.

Гера с досады вырвала глаза у провинившихся мертвецов и прикрепила их на хвост своего павлина, чтобы они уже никогда не могли закрываться. А ее ненависть к Ио только возросла.

Ладно, телка свободна, но она еще пожалеет о своей свободе. Раньше, чем я успел вмешаться, Гера наслала на нее свое насекомое, овода, с приказом не давать покоя сопернице и беспрестанно жалить ее под хвост. Моя несчастная любовница одним духом домчалась из Арголиды в Эпир в надежде найти убежище под дубами Додоны, где я некогда познал ее прародительницу. Но овод не отставал. Чтобы избавиться от его преследования и унять ужасный зуд, который причиняли ей укусы, Ио копытами вперед бросилась с утеса в море, которое с тех пор зовется Ионическим.

Неудовлетворенные любовницы часто бывают великими любительницами поплавать: они ищут в воде успокоения. Ио поплыла на север и вышла на иллирийском берегу, но овод по-прежнему гудел и вился вокруг ее крупа. Она снова пустилась галопом через равнины и горы, заламывая шею и пытаясь дотянуться до хвоста. Затем бросилась в Дунай, доплыла до Черного моря, побежала по берегу и снова бросилась в волны, чтобы перебраться на азиатскую сторону. Пролив, который она пересекла, до сих пор хранит память о ней, ведь «Босфор» значит «коровья переправа».

Ио стремглав проскакала через Малую Азию. Двигаясь вдоль Кавказа, она заметила Прометея. Они обменялись на миг отчаянными, горестными взглядами: прикованный узник и беглянка, оба терзаемые тварями, олицетворяющими их несчастья: у нее — желание, у него — гордыню.

На самом деле они были созданы друг для друга, но ничего не могли друг другу дать.

Безжалостный овод не оставил Ио времени даже растрогаться и помечтать. Земля Мидии, потом земля Бактрианы летела под ее копытами; но даже многоводный Инд был бессилен унять ее боль.

Оставался всего один речной бог, в чьи воды Ио еще не окунулась. Сквозь раскаленные пустыни она вернулась из Индии и направилась в Египет. Скакать она уже не могла, сил хватало только на трусцу. Она тяжело дышала, но позади по-прежнему язвил овод. Ио рухнула на колени у нильских вод, измученная, дрожа боками и высунув язык. Бедняжка так отощала, что прохожие думали, будто она вот-вот умрет. Вдруг она подняла голову к небесам и душераздирающе замычала:

— Зевс! Зевс! Когда же ты освободишь меня? Когда вернешь мне женский облик?

— Ага! Вот она и призналась! — вскричала Гера торжествующе.

Тогда я гневно прогремел:

— Ну да, она призналась! А я был слишком малодушен, чтобы признаться первым. Но не ты ли сама напророчила после битвы с гигантами, не ты ли изрекла, что боги должны соединяться со смертными?

— Я не помню.

— А я помню! И ты должна считать себя польщенной, что я выбрал одну из твоих жриц. Что до меня, то мне надоели твои жестокости. Ты подчинишься мне и отзовешь своего слепня!

— Никогда!

Нашу ссору на Олимпе помнят. Получив столь прямой отпор, я уже не мог сдерживать свою ярость.

— Раз ты сама меня к этому вынуждаешь, я тебя накажу… Гефест! Принеси-ка мне канат, крюк и наковальню!

Я связал Геру, подвесил ее за волосы к небу, а к ногам прицепил наковальню.

— Так и будешь висеть до…

Я вполне серьезно решил держать ее в этом положении до скончания времен. Но тут взмолились мои дети. Вопли Геры исторгли у них слезы. Гефест требовал назад свою наковальню. Мой гнев поутих, и я позволил себе смягчиться.

— Так ты отзовешь своего гнусного слепня?

— Да!

— Перестанешь изводить Ио?

— Да!

— Не будешь пытаться отомстить Гермесу?

— Нет!

Овод был отозван, Гера отвязана, к Ио вернулся ее первоначальный вид. Я выдал ее замуж за одного порядочного смертного, вдового и не слишком блестящего царька по имени Телегон. Он уже давно миновал свою юность и не был исключительным ни в чем, кроме прямоты и превосходства своей души. Это был, конечно, не такой супруг, какого Ио себе желала, но приходилось поторапливаться, поскольку почти сразу же она родила на берегах Нила нашего сына Эпафа, которого Телегон воспитал с такой же заботой, как если бы он был его собственным.

Эпаф стал великолепным и могучим царем. Он женился на прекрасной Мемфис, дочери бога-Нила, и царил над всем Египтом. После его смерти подвластные народы стали чтить его в обличье божественного быка Аписа.

Мемфис родила Эпафу дочь Ливию, а та впоследствии родила двоих мальчиков. За первым, Белом, остался Египет, а второй, Агенор, отправился странствовать и основал царство на побережье Сирии.

Третьей из моих смертных любовниц была дочь Агенора.

Будучи правителем предприимчивым, честолюбивым, уважаемым, Агенор, называемый также Агнор, или Кнас, или еще Ханаан, быстро сделал свой народ одним из самых процветающих в мире. Землю Ханаана узнавали уже по одному только ее запаху, поскольку густые и хорошо возделанные апельсиновые рощи наполняли благоуханием прибрежный воздух.

У народа Ханаана, столь же ловкого в торговле, сколь и в земледелии, было немало отважных мореплавателей. Его ремесленники обнаружили, что песок, расплавляясь от жара печей, превращается в тягучее вещество, которое можно окрашивать и которое, остынув, становится хрупким и пропускает свет. Украшения, кубки, переливчатые вазы — стекло во всех его видах и для всякого употребления скоро должно было завоевать рынки.

В этом самом царстве Ханаана жрецы и птицегадатели воздвигли ряды посвященных небесным божествам обелисков, которые служили для определения часов дня, для счета месяцев и лет, для измерения передвижений небесных тел. Наконец, именно там стали погребать мертвых не с прижатыми к груди коленями, но вытянутыми, и класть их в каменные саркофаги. Теперь мертвые отправлялись в Преисподнюю не в позе зародыша, не как бессознательные и слепые младенцы, возвращаемые во чрево Великой праматери, а вытянувшись во весь свой рост, как подобает настоящим людям или богам.

Женщины в том краю были красивы. Для расчесывания волос и сооружения причесок у них имелись костяные гребни, а также маленькие ложечки, чтобы чистить ногти. Они выщипывали брови, если те были слишком густыми, пользовались притираниями и мазями, и их платья были затканы рисунками приятных для глаз цветов.

Агенор, или Кнас, или Ханаан, имел пятерых сыновей и одну единственную дочь, Европу. Я скоро заметил ее. Она была резвой, яркой, светлокожей, лучилась здоровьем; ее блестящий и горячий взор выражал надежду, а крепкое сложение не портило изящества. Она ходила так, как другие танцуют. Видеть, как она обнажается на пляжах с мелким песком и, распустив волосы, бросается в волну, было отрадой; видеть, как она впивается зубками в апельсин, было наградой — для богов, чьими стараниями растут плоды. Прекраснобедрая, гладкобедрая Европа была смела и даже отважна. Я заметил, что она любила подходить к стадам и крутиться около быков…

Не сегодня началось, дети мои, что бык вас притягивает и даже завораживает. В его обманчивом благодушии таится угроза, его взгляд — загадка. Бык позволяет приблизиться, но потом отстраняется; он пасется на ваших лугах, но полностью вам не принадлежит. Укротить быка всегда было вашей мечтой, но он так и остался неукрощенным. Вы сумели стать хозяевами самых тяжеловесных животных, слонов, например, или самых жестоких, как лев или тигр; вы можете их дрессировать, показывать на ярмарках, заставлять их кружиться, сидеть или прыгать сквозь огненный обруч. Вы можете добиться от медведя, чтобы он танцевал, от тюленя — чтобы он играл с вами в мяч; можете заставить птицу петь, змею — раскачиваться в такт, можете даже научить блох тянуть крошечную повозку. С быком же вы не можете поделать ничего. Ничего иного, кроме как оскопить его, пока он еще теленок, чтобы надеть на него ярмо; но тогда это уже не бык. Он восхищает вас именно потому, что у вас нет над ним власти, и единственный подвиг, который вы можете с ним совершить, это увернуться от его внезапной и яростной атаки, и тогда уж он сам заставит вас поплясать! Это животное олицетворяет собой тайну мира и его первобытные силы.

Итак, красавица Европа, дочь Ханаана, крутилась около быков. Однако как-то раз, придя на взморье Сидона, чтобы полюбоваться теми, которыми владел ее отец, она обнаружила одного лишнего.

Его невозможно было не заметить. Я выходил из моря медленно, грузно; у меня была совершенно белая, просто сверкающая белизной шкура, за исключением маленького рыжеватого кустика последи лба, между рогами — рога я выбрал себе короткие, в виде полумесяца, и гладкие, словно из алебастра. Своей массивной статью я превосходил остальное стадо, могучая грудь еле помещалась между короткими ногами с полированными копытами.

Временами я испускал хриплый рев, потом бросался в атаку, вздымая песок перед ноздрями, просто чтобы показать свою силу и придать больше гордости тому, кто решит, что задобрил меня.

Я помчался на Европу, та кинулась прочь со всех ног, потом вернулась, поскольку я остановился, и обошла меня кругом, любуясь с безопасного расстояния. Мы посмотрели друг на друга — и я лег. Она приблизилась — я вскочил. Она снова отбежала — я притворился, будто иду пастись. Она вернулась — я повернул к ней голову и остался недвижим. Мы долго смотрели друг на друга. Наконец она позвала меня:

— Бык, бычок, белый красавец!

Я сделал шаг, второй, очень медленно. Она, держа корзинку в руках и не переставая за мной следить, начала рвать цветы; мне тоже бросила издали два-три цветка. Я сжевал их, потом опять посмотрел на нее и приблизился на несколько шагов.

— Бык, бычок, белый красавец… ты самый красивый из всех быков, каких я когда-либо видела… Ты царь всех быков, и я сделаю тебе венец!

У нее был верный глаз, у этой малышки. Она ушла в сады и вновь появилась, неся полную корзинку жасмина и апельсиновых цветов, которые ловко сплела между собой; наконец быстро приблизилась, готовая увернуться, и набросила мне на голову сплетенный венок. Тот криво увенчал меня, повиснув на одном из рогов. Эта гирлянда мне мешала. Я тряхнул головой и высунул язык, пытаясь до нее дотянуться.

— Нет-нет, красавчик бык! Не ешь свою корону!

И она снова бросила передо мной цветы. Я их съел, медленно опустился на колени, потом лег.

Европа протянула мне длинную ветвь в цвету, которую я, не вставая, тихонько взял губами. И тогда Европа, по-прежнему подкармливая меня цветами, расхрабрилась настолько, что коснулась острия одного из моих рогов, погладила мне лоб и тот самый маленький рыжий хохолок, который там курчавился, потом приласкала белую шею, поправила венок. И, засмеявшись, стала прыгать, скакать, бегать вокруг меня.

— Бык, бык, белый красавчик, я тебя приручила!

Она то отдалялась, то опять приближалась, чтобы меня погладить; ложилась подле меня, вставала с одного бока, заглядывала мне в глаз, потом обходила кругом и заглядывала в другой. Я не мешал ей. Она приблизила губы к моей морде и поцеловала меж ноздрей… Должен сказать, сыны мои, этот поцелуй вполне стоил поцелуя богини! И я вернул его, как смог, нежно и легко лизнув ее в шею.

— Прекрасный белый бычок, ты даже не представляешь, как мой отец и весь его двор восхитятся, увидев, что я еду на тебе верхом.

Ну да! Девочка захотела покрасоваться, этого-то я и ждал. Она скормила мне еще один цветок, а потом уселась мне на спину.

— Ну, вставай, прекрасный бык; поедем во дворец.

Вихрь песка, который взметнули мои копыта, на какой-то миг покрыл берег. Мы были уже над морем. Понимаете теперь, почему бык, нападая, грохочет, будто гроза? Так я сделал однажды, будучи одним из них.

Когда мы ринулись сквозь облака, Европа все еще держала в руках свою корзинку, а я — цветок в губах. Она кричала, цепляясь за мои рога; удивленные боги едва успели увидеть, как мы пролетели. А я мчался, мчался к острову моего детства, к моему дорогому, родному Криту, которому я решил подарить величие и процветание. Мне было трудно затормозить; я так разогнался, что мои копыта остановились только в Гортине, под платанами, которые с той поры никогда не теряют свою листву.

Там я сменил облик, чтобы мы с Европой смогли предаться любви, но сначала превратился в орла, желая доказать ей, что мне вполне подвластны все царства. Потом наконец предстал перед ней в облике мужчины. Позволяю вам думать, что я выбрал наружность, достойную вашего рода, ничуть не хуже бычьей.

И тотчас же подарил Европе трех сыновей: Миноса, Радаманта и Сарпедона.

Мой сын Минос правил Критом при поддержке своих братьев и стал основателем долгой и могучей династии, все главы которой носили его имя.

Три дара получил от меня Минос: охотничьего пса, который никогда не упускал добычу, рогатину, которая всегда попадала в цель, и Талоса, бронзового человека, неуязвимого стража, который беспрестанно обходил остров, никому не позволяя ни высаживаться на нем, ни покидать без позволения царя. Под этим надо понимать три блага, предоставленные критскому народу при воцарении Миноса: лучший способ дрессировать животных, изобретение более крепкого и меткого оружия, установление постоянной службы по поддержанию порядка и оснащение ее новым вооружением.

Никогда Минос не выходил из своего дворца, не почтив мое изображение, изваянное еще в первые века на вершине горы Юхтас. Он научил и своих подданных почитать этот огромный каменный лик, помещенный там как обещание богов явить свое могущество в чертах человеческого рода.

Каждые семь лет Минос торжественно отправлялся в Психро и проникал в святилище пещеры, где я родился, чтобы там внимать моим наставлениям. И каждые семь лет дорогая нимфа Амалфея, выкормившая меня, потрясала над Критом рогом изобилия.

Какое восхитительное царское содружество составили трое сыновей Европы! Первый был человеком правления, второй — человеком мысли, третий — человеком приключений.

Заботясь об усовершенствовании правосудия, царь Минос поручил своему брату Радаманту, мыслителю, составить свод законов и установлений; и тот настолько замечательно справился с задачей, что вскоре минойский кодекс был скопирован почти всеми городами в этой части света.

Радамант и Минос, образцовый законодатель и образцовый правитель, были после своей смерти назначены судьями в Преисподней.

Что касается третьего брата, Сарпедона, то он стяжал славу критскому флоту и основал на малоазийском побережье город Милет.

Под властью династии Миноса богатый стадами Крит в изобилии производил масло и зерно. Обладая внушительной армией и флотом, он стал центром обширной морской державы. Многочисленные острова жили в зависимости от него или под его покровительством; многие народы платили ему дань.

Каждый новый царь, новый Минос, приглашал к себе самых умелых строителей, инженеров, художников и ремесленников. Так на Крит прибыл афинянин Дедал; он был царского рода, но искусства привлекали его больше, чем власть.

Дедал происходил от моего сына Гефеста и… осмелюсь ли сказать вам? О! Вы будете необычайно удивлены… моей дочери Афины.

Да, добрые мои смертные! Суровая, целомудренная Афина, которая так настойчиво упрашивала меня сохранить за ней безбрачие, на какой-то миг забылась в объятиях своего брата-кузнеца. А случилось это в тот день, когда она зашла попросить у него оружие для Троянской войны (сам-то я в этой войне не встал ни на чью сторону). Может, она проявила уступчивость ради осуществления своего замысла? Или же, когда я отказался поддержать ее партию, не совладала со своей великой извечной любовью ко мне и захотела утолить ее хотя бы через подмену? Или изголодавшийся Гефест, терпевший одиночество с тех пор, как расстался с неверной Афродитой, набросился на Афину среди своих горнов и наковален с таким неистовством, что она не смогла дать отпор? Возможно, он и сам был обманут нелепой выдумкой Посейдона, который незадолго перед тем нашептал хромцу, что Афина якобы сгорает от страсти к нему и направляется в его кузню, чтобы всецело отдаться. Это вам доказывает, что и сам Разум не защищен от слабости или посягательств, когда слишком отдаляется от Власти.

Афина родила тайно, а затем, чтобы поддержать свою репутацию недотроги, выдумала туманную и очень нечистую историю, согласно которой, когда она защищалась от своего брата, его семя пролилось на ее девственную ногу; она вытерла эту мерзость шерстью и отбросила подальше от себя. Якобы от соприкосновения семени с Матерью-Землей и родился ребенок, сначала положенный в корзину и пущенный по волнам, а потом подобранный Афиной — исключительно по доброте… Боги притворились, будто поверили. Немало было царевен, объявлявших, будто спасли младенца, которого сами же и доверили волнам, чтобы скрыть царское кровосмешение и окружить свою ошибку туманом чуда.

Самым ясным в этом деле было то, что Афина воспитала ребенка с ревнивой заботой. Она назвала его, чтобы добавить правдоподобия своему рассказу, Эрихтонием, то есть «шерстью земли». Когда он решил основать город, Афина с гордостью согласилась, чтобы он был назван Афинами.

Афинские цари вели свой род от этого самого Эрихтония, то есть от меня по обеим линиям. И это вам объясняет, почему ни в каком другом городе так высоко не блистали гений отвлеченного рассуждения и гений изобразительного творчества.

Дедал, дивный Дедал вышел из этого самого рода. Это он спроектировал для царя Миноса царский город Кносс — Лабиринт — таким образом, что тот по своей разметке и архитектуре воплощал представления о Вселенной, о человеке и жизни. Ради этого город был сделан долговечным и мощным.

Лабиринт на самом деле был вашим отображением, вписанным в пространство и камень. Однако ни области вашего мозга, ни внутренние органы вашей утробы не расположены согласно простым схемам, и ваши мысли, ваши жидкости или зародыши вашего потомства не следуют тут ровными и прямолинейными путями. Достаточно об этом подумать. Возводя Лабиринт, Дедал думал об этом много и хорошо.

Но и ко всему, что он изобрел, создал, осуществил, он подходил таким же образом: начиная с наблюдения за жизнью. Пилу по металлу ему навеяла змеиная челюсть, искусство отливать бронзовые статуи из текучего как кровь металла — ток крови по артериям. Дедал умел так достоверно воспроизводить действительность, что сделал даже — увы, но все гении обязательно должны совершить какой-нибудь промах или ошибку — деревянную телку, в которой поместилась Пасифая с целью отдаться натиску быка (не меня); от этого соития родился Минотавр. Дедал, как великолепнейший инженер, так хорошо наблюдал птиц, что смог смастерить для себя и своего сына крылья, которые позволили им, вопреки надзору Талоса, ускользнуть с Крита… Что случилось с Икаром, самонадеянным юнцом, которого опьянило пространство, вы знаете. Ведь не он смастерил свои крылья. Отец, более искушенный, летел ниже, благоразумно используя воздушные течения, и в итоге добрался до Кум в Италии, где рядом с оракулом Сивиллы построил храм Аполлона, потом перебрался на Сицилию и распространял свое знание там. Но зачем мне еще что-то говорить о Дедале? Он оставил завещание, которое один из его потомков открыл вам, когда настало время.

Но вернемся к семье Европы. Как только Агенор, или Кнас, или Ханаан, заметил исчезновение дочери, он, сочтя, что задета его честь царя и отца, приказал пятерым своим сыновьям разойтись на поиски сестры и не возвращаться, пока кто-нибудь из них не найдет ее.

Так старший, Феникс, снарядив много кораблей, отплыл на запад, долго двигался вдоль берегов Африки и в конце своего плавания основал город Карфаген. Там он и получил известие о смерти Агенора. Оставив часть своих войск, он вернулся, чтобы возглавить отцовское царство. Страна Ханаана стала называться Финикией, а Карфаген стал ее отдаленной колонией.

Второй сын, Килик, достиг Малой Азии и основал Киликийское царство.

Финей основал царство на двух берегах Босфора.

Тасос, четвертый брат, достиг того счастливого острова, где я зачал Артемиду и Аполлона, нашел там залежи золота и этим принес острову богатство. Остров стал называться его именем.

Пятый сын, Кадм, направился сначала во Фракию, потом завернул в Дельфы, чтобы узнать у оракула, в каком месте находится Европа. Пифия ему ответила, чтобы он оставил свое намерение, если не хочет прогневить богов, и чтобы тоже основал город.

Истинным смыслом поисков Европы было рождение городов и народов вокруг того моря, середину которого занимает Крит.

Кадм, удаляясь от Дельф, не отрывал глаз от одинокой коровы, у которой на черной шкуре, на боку, было широкое белое пятно, похожее на лунный диск. Он преследовал ее примерно четыреста стадий. Место, где она упала, он сделал священным центром города Фивы, а страна вокруг была названа Беотией — коровьей страной.

Однако Кадм во время церемонии основания города оскорбил Ареса и на восемь лет стал рабом моего сына, то есть на протяжении восьми лет был вынужден постоянно воевать. При этом он проявил не только доблесть, но также чрезвычайную суровость, снискав уважение бога битв. В знак примирения Арес отдал Кадму в жены Гармонию, свою дочь, рожденную от союза с Афродитой.

Бедная Гармония! У нее было мало счастливых часов в этом городе, над которым тяготела судьба насилия, жестокости, ненависти. Сплошные войны, драмы и убийства стали уделом этого рода, из которого предстояло выйти Лаю, Иокасте, Эдипу, Креонту, Этеоклу, Полинику, Мегаре, Антигоне… Но у Кадма и Гармонии была дочь, красавица Семела, о которой я скоро расскажу.

Когда же произошли все эти события, потому важные для вас, что отмечают начало ваших цивилизаций и сознательных воспоминаний? Ну что ж, дети мои, посчитаем вместе.

Обличье, которое я принял, чтобы похитить Европу, обозначило в мире начало эпохи Тельца. А стало быть… Две тысячи лет для времени Рыб — этой оканчивающейся эры, которая была эрой моего сна; а перед тем две тысячи лет для эры Овна. Да, то, о чем я вам рассказываю, произошло всего шесть тысяч лет назад; следы этой эпохи для вас еще не стерлись. Мы сближаемся, дети мои, и начинаем понимать друг друга. Крит, Минос, бронза, Финикия, Карфаген, Эдип… Вот что пробуждает в вашей памяти знакомые отзвуки. А я… Я узнаю выставленные на почетном месте в ваших богатейших жилищах кубки и чаши, из которых утоляли жажду рабочие Дедала.

На протяжении веков я довольно часто спускался в города, которые только что были вами основаны, чтобы посмотреть, чего вы добились и как вырисовываются ваши государства.

В облике чужеземного царя я сиживал за столом властителей; в другой раз, переодевшись купцом, останавливался на постоялых дворах. Праздным зевакой облокачивался об ограду судилищ; носильщиком позволял бранить себя на ярмарках. Некоторые посредственные военачальники, в минуту опасности вдруг ставшие стратегами-победителями, некоторые заики, которых унижение отчизны превратило во вдохновенных ораторов, так никогда и не узнали, что это я проскользнул в них на несколько решающих часов. Они потом смущенно говорили, что, совершая свой главный поступок, чувствовали себя так, будто в них кто-то вселился! Кто же вселился, я вас спрашиваю? И кто, по-вашему, как-то ночью ущипнул одного из гусей на моем Капитолии, когда стража заснула?

Часто жрецы моих храмов рассеянно брали из моих рук голубя, которого я как паломник приносил в подношение, и бросали его в корзину вместе с прочей птицей. Я хотел знать, как они отправляют мой культ.

Если ты царь, то не много проку в том, чтобы недвижно восседать на престоле и слышать глас народа, словно далекий шум.

Проходя через ваши города и толпы, я не видел, чтобы пятая раса была действительно счастлива или по-настоящему добра. У нее случались мгновения счастья, порывы доброты, но я замечал, как насилие, воровство, скупость, зависть, ненависть отца к сыну и сына к отцу, ревность любовников, безразличие супругов — все прежние пороки, все прежние несчастья — снова появляются в ваших обществах, снова въедаются в вашу плоть и кровь. Однако в этот раз речь шла не об унаследованной мною расе, но о новой, образованной в мое царствование и моими трудами, о расе, за которую я сам нес ответственность, с которой соединился, которой правили мои потомки, о расе, в конечном счете, которую я сам вылепил, подобно гончару. Ну что ж! Значит, что-то было не так или с глиной, или с гончарным кругом, или с рукой гончара!

Человеку не хватало некоего блага, бога, сути, которые позволили бы ему принять себя таким, какой он есть. Неудовлетворенность самим собой, желание быть другим или более значимым, чем он есть, желание жить иначе — вот главный недуг, от которого страдал человек, вот болезнь, тяготы которой требовалось уменьшить.

Об этом я и размышлял как-то вечером, вглядываясь в ваши лица на улочках жестоких Фив, когда повстречал Семелу, дочь царя Кадма, жрицу Луны.

Кто же мог усомниться, когда Семела вела хоровод священных танцовщиц на паперти храма, что она рождена самой Гармонией? Но кто, кроме бога, мог бы узнать в ней царевну, когда она, набросив на голову черное шерстяное покрывало, выскальзывала из дворца и смешивалась с рыночным народом, окуналась в его давку, ныряла в людскую массу, как ныряют в море, чувствуя, как густая и плотная толпа обтекает ее со всех сторон? Ночами она садилась на землю постоялых дворов, чтобы послушать рассказчиков при свете луны и смоляных факелов. Семела упивалась этими тайными вылазками, мечтами и зрелищами. А на следующий день, в длинной юбке, с украшениями на лбу, руках и обнаженной груди, вновь появлялась на паперти перед храмом и возобновляла под звуки систров[7] свои долгие экстатические раскачивания и прыжки.

Познакомились мы, наблюдая за схваткой борцов. Два атлета хватали друг друга, опрокидывали, катались в пыли. Я следил за их захватами и бросками, когда зрители в толчее буквально придавили ко мне дрожащую, задыхающуюся Семелу. Я бросил борцам горсть оболов,[8] чтобы добавить ярости их выпадам. Семела схватила меня за руку и впилась в нее ногтями. Она и впрямь была из потомства Ареса.

С тех пор мы часто виделись. Мы оказывались бок о бок повсюду, где был праздник, игры или соревнования, или же драка вспыхивала в каком-нибудь конце города, или же настоящий пожар, губивший дома. Я наблюдал за Фивами с Олимпа и, едва завидев, что собирается толпа, спешил прямо туда. Потом, когда зеваки расходились, раненых уносили, а на пепелище гасли последние искры, увлекал Семелу к какому-либо источнику, и там, в ночи, мы долго разговаривали.

Я желал ее соблазнить, а она желала быть соблазненной. Но в этот раз я не хотел покидать свое смертное обличье, совершать чудеса или фокусы с превращениями. Я хотел, чтобы Семела признала, приняла мои человеческие лицо и тело за лицо и тело бога. Вскоре ее чрево округлилось.

Однако мои хождения туда-сюда между Олимпом и Фивами не обошлись без подозрений Геры. Но опыт сделал ее осторожной, ей не хотелось еще раз оказаться подвешенной за волосы с наковальней на ногах. Она прибегла к хитрости, приняла обличье смертной и стала прохаживаться по улицам Фив. Просившая подаяние старуха порой встречала красивого чужестранца, утверждавшего, что он прибыл из Азии. Мы смотрели друг на друга, притворяясь, будто взаимно обмануты нашими обличьями.

Семела, в свою очередь, даже не попыталась скрыть свое положение и напрямик объявила отцу Кадму: «Я беременна от Зевса», и Кадм, сам отпрыск моей крови, брат прекрасной Европы, женившийся на божественной царевне, не особо удивился тому, что его род почтили еще раз.

Но согбенная, хнычущая старуха-нищенка, что ходила по домам, выклянчивая миску похлебки, повсюду шептала, повсюду сплетничала, что царская дочь понесла от какого-то заезжего молодца, обычного человека, и теперь лжет, прикрывая свой грешок.

— Бог? — усмехалась беззубая карга. — Ну тогда я и сама богиня! Если, чтобы быть богом, достаточно иметь горящий глаз, вкрадчивую речь да руку, ловко залезающую под юбку, то таких мошенников на ярмарке пруд пруди!

О змееустая Гера! Сестры Семелы, завидовавшие ей, поспешили разнести клевету. И в городе, и во дворце начали смотреть на Семелу с недоверием или презрением. Жрецы роптали.

Семела велела привести к себе нищенку и набросилась на нее с упреками за слухи, которые та распускает.

— Ох! Угрожай, угрожай, коли хочешь, — отвечала старуха. — Даже побей меня, если тебе легче станет, или вели прогнать; но это ничего не изменит. Я ведь лишь повторяла то, о чем все и без того шепчутся! Ты-то сама вполне уверена, что тот, кто тебя обрюхатил, — бог? Это ведь он сам так говорит. В мире хватает соблазнителей, которые выдают себя за невесть кого. Он ведь не здешний, твой любовник? Ты продолжаешь видеться с ним?

— Это Зевс! — вскричала Семела, топнув ногой.

Нехороший огонек вспыхнул во взгляде старухи.

— Если хочешь, чтобы народ тебе поверил, сама удостоверься в том, что утверждаешь. Это ведь и в самом деле может оказаться Зевс. Потребуй у него, чтобы он тебе показался в своем божественном обличье. Если он это сделает, у тебя больше не будет сомнений, да и у города тоже.

О ревность, о коварство! Только я вновь увиделся с Семелой, которая к тому времени уже была на седьмом месяце, как она мне сказала:

— Ради блага ребенка, которого я ношу, пообещай исполнить мою просьбу. Ты ведь царь богов и вполне можешь сделать это для меня.

Я охотно пообещал и даже поклялся Стиксом. Я любил ее. Но едва она высказала свою просьбу, я сразу понял, какую гнусную шутку сыграла со мной моя супруга: мне самому предстояло стать орудием ее мщения.

Но я не мог уклониться, я ведь поклялся. Если бы я не выполнил просьбу, Семела перестала бы верить, что я бог; и в то же время на согрешившую царевну обрушился бы гнев царя и жрецов, народ растерзал бы ее, побил камнями, убил. Но, явив ей себя во всей силе и истине, во всей мощи и сути… Я был осторожен, как только мог! Взял в руку самую слабенькую молнию, отнюдь не такую, какой сокрушал титанов, взрывал материки и разбивал безумные звезды; эта могла воспламенить всего лишь дерево, лес, разрушить всего одно селение. Но и ее оказалось чересчур; человеческая жизнь не способна вынести столь ослепительного накала.

Успела ли несчастная Семела увидеть ужасную вспышку, вырвавшуюся из моего кулака? Ну почему приходится губить то, что любишь?

Я бросился к ней, чтобы спасти хотя бы ребенка из ее чрева. Через какое-то время престарелый Кадм и его жрецы обнаружили жалкую, черноватую и скрюченную фигурку под обугленной сосной. Они опознали Семелу по ее спекшимся украшениям.

У меня на руках оказался недоношенный божок, которого мне предстояло кормить и скрывать, и я призвал на помощь изобретательного Гермеса. А сам тем временем поместил крошечного младенца, чтобы ему было как можно теплее, в углубление своего паха. Это навело Гермеса на одну мысль: он отнес своего младшего братика в храм и устроил его в пустотелом бедре моей большой статуи, приказав жрецам поддерживать вокруг жаркий огонь. И повелел соблюдать строжайшую тайну. Это и дало повод говорить потом, что ребенок родился из бедра Зевса.

Когда, вскормленный молоком и медом, как я сам когда-то, ребенок достиг возраста, в котором дети появляются на свет, Гермес забрал его и отдал под опеку двоим смертным: царю и царице Орхомена, что неподалеку от Фив. По-прежнему заботясь об осторожности, Гермес посоветовал им нарядить маленького бога девочкой.

Но Гера следила за всеми этими тайными хождениями, догадываясь, что они касаются ребенка Семелы. И она поразила безумием царя и царицу Орхомена.

Тогда Гермес снова забрал моего сына и переправил его в Азию, в долину Нисы. Он облачил дитя в шкуру ягненка и поручил местным нимфам позаботиться о нем.

— Следите за тем, чтобы на нем всегда было руно молодого барашка, — наказал он им.

И ребенка с тех пор стали звать Дионисом, что значит «бог Нисы», но также «дважды рожденный», или «рожденный в двух обличьях».

В долине Нисы росло чудесное растение — виноградная лоза. Дионис обнаружил его, будучи еще подростком. Раз сдавливают козье вымя, чтобы добыть молоко, раз давят хлебные зерна, чтобы получить муку, и оливки, чтобы извлечь масло, то почему бы не попробовать давить виноградные ягоды? Так Дионис изобрел вино.

Едва отведав этот напиток, он испытал несравненное блаженство и почувствовал себя настоящим богом. Но при этом разгорячился и сбросил с себя баранью шкуру. Гера заметила его и тотчас же поразила безумием.

Тогда-то и началось для Диониса его странное путешествие по миру, иногда веселое и торжествующее, иногда буйное, безрассудное и исступленное. Он не все время был безумен. Помешательство накатывало на него лишь временами, и тогда сила, с которой он не мог совладать, толкала его к странствиям.

Во Фригии Дионис встретил мою сестру Деметру, которая посвятила его в свои мистерии. Она — богиня хлебных злаков, он — бог виноградной лозы; они объединили свои секреты и свою силу; с тех пор в мистериях хлеб и вино неразделимы.

Дионис, называемый также Вакхом, шел в венке из плюща или дикого винограда, держа в руке деревянный жезл, тирс, с навершием в виде сосновой шишки. Если и сегодня сосновые ветви служат вывесками вашим тавернам, то это из-за Диониса.

За ним следовали вырастившие его нимфы; их называли менадами или вакханками. Едва одетые, тоже в венках из плюща, они размахивали тирсами, играли на флейтах или тамбуринах, плясали на дорогах и площадях и обладали способностью укрощать диких животных.

Повсюду, где проходил Дионис, к его кортежу присоединялись дриады, силены, сатиры, да и смертные тоже: мужчины и женщины, ищущие буйства, опьянения и приключений. Это был необычный, ни на что не похожий поход, одновременно оргиастический и завоевательный, где воины смешивались с танцовщицами, а их вождь разъезжал с золотым кубком в руке на высокой колеснице, запряженной пантерами.

В Дионисе объединялись и прорывались на свободу агрессивная гордость Ареса, любовные притязания Афродиты и мое собственное сластолюбие.

Издалека было слышно, как приближается его странное поющее воинство. Если какое-то царство или город отказывались впустить его — разгоралась яростная битва, где менады не уступали в драке иным удальцам. Но, встретив хороший прием, они отдавались кутежу, затеяв праздничное шествие, в котором воины поддерживали плясуний, отбивая такт на своих щитах, и весь народ следовал за ними в ночь безудержного веселья. На следующий день в канавах валялись сбитые вином с ног мужчины и изнуренные любовью женщины.

Дионис повсюду насаждал свой культ, а вместе с ним и виноградную лозу. А кто дерзал воспротивиться ему, впадал, по приказу бога, в безумие еще более тяжкое, чем бывает от опьянения. Ведь если человек отказывается выпустить, хотя бы на месяц своей жизни, хотя бы на день в году, своих внутренних демонов, они овладевают им, душат, порабощают и окончательно ввергают в безумие.

Так было с царем Фракии, который решил запретить выращивание винограда в своей стране. Он схватил косу, чтобы срезать лозы, но вместо этого, уже ничего не сознавая в своей ярости, перерезал ноги своим сыновьям, а потом и себе самому.

Другое злоключение случилось с пиратами, которые, встретив Диониса на каком-то пляже — одного, спотыкающегося, бесцельно блуждающего, — схватили его, чтобы получить выкуп. Но, едва они отвели его на борт своего корабля, как увидели гигантскую виноградную лозу, которая вдруг обвила мачту, оплела своими отростками снасти и опутала весла. Разъярившийся бог почувствовал, как в нем рычит тигриный гнев. И точно: откуда-то выскочили тигр со львом и всех на судне разогнали. Перепуганные пираты бросились в волны и утонули.

Ни в коем случае нельзя насильно удерживать или обманывать пьяного, злоупотребляя его состоянием; ведь он освобождается от какого-то несчастья или тяжести на душе.

Дионис, когда не был пьян, мог петь не хуже Аполлона и рассуждать так же искусно, как Гермес. И был столь же обаятелен, хотя из-за выпивки довольно рано располнел.

Он долго странствовал по Малой Азии, потом направился в Египет и дошел до Ливии, потом повернул в сторону Индии. Его рать беспрестанно пополнялась новобранцами, а золоченая колесница отягчалась дарами или трофеями.

Но, уже добравшись до середины Индии, Дионис решил, что должен отомстить за память своей матери, поскольку не обретет мира в душе, пока не восстановит справедливость.

Он велел поворачивать назад своим вакханкам, сатирам, солдатам, шлюхам; и все они, распевая, двинулись, на Запад.

По пути Дионис победил при Эфесе войско амазонок и принудил этих бесплодных воительниц к пчеловодству и виноградарству. Потом отплыл на Наксос, где утешил безутешную Ариадну.

Ему было тогда около двух тысяч лет, и он не старел. Стал бессмертным, не выпив ни капли амброзии. Завершалась эра Тельца; Тесей только что убил Минотавра. И Дионис научил народы называть меня Амоном, таково мое имя в эру Овна.

Каково же было удивление царя Пенфея, потомка Кадма, двоюродного деда Эдипа, когда он увидел, что под стенами его Фив разбили свой лагерь какие-то кочевники, а возглавлявший их молодой человек, утверждая, будто ему столько же лет, сколько и городу, потребовал постройки храма для себя и своей матери!

По улицам уже рассыпались вакханки и, тряся своими юбками и тамбуринами, увлекали в пляс прохожих или предсказывали им будущее.

Пенфей был суровым деспотом. Женщинам в городе полагалось ходить, только закутавшись в покрывало, а мужчины, отправляясь на работу, должны были шагать в ногу. И вдруг весь народ вышел из повиновения. Женщины сбрасывали покрывала, рабочие, забыв о работе, сбегались на площади, где чужеземцы откупоривали большие кувшины и зазывали каждого черпать оттуда вволю. Даже Тиресий, божественный слепец, возрастом в девять человеческих жизней, увенчал себя виноградным венком и пустился в пляс перед царским дворцом.

— Не беспокойся о своих людях, — посоветовал он царю, — и не противься этому юноше, ибо он бог.

Пенфей, отстранив прорицателя, дал приказ своей страже схватить кочевников вместе с их вожаком и бросить в темницу. Но тем же вечером в Фивах зарокотал бунт; двери тюрьмы были распахнуты, дворец запылал. Сам Пенфей, пустившийся в бега, был настигнут за городом толпой фиванских женщин, пьяных от вина и свободы; и ему под какой-то сосной перерезала горло собственная мать, блуждающие глаза которой не узнали сына.

Потом вокруг Фив были посажены виноградные лозы и установлен культ в честь Диониса и лунной Семелы. Тогда Гера поняла, что не может более противиться всеобщему торжеству моего сына. Она смирилась с тем, что он занял место близ меня, среди главных олимпийцев. Гестия, скромная, дорогая тетушка Гестия, необычайно гордая своим маленьким племянником и немного влюбленная в него, охотно уступила ему свое место среди двенадцати богов.

Но прежде чем занять свой престол, Дионис спустился в Преисподнюю, чтобы вернуть оттуда свою мать и поселить ее в краях своей славы.

Странного бога я вам дал в его лице: то нежного, то жестокого, порой вдохновенного, порой исступленного, непоседливого, порывистого и необузданного. И все-таки он вам так же необходим, как Разум, Знание и Закон.

Дионис — ваш освободитель, но не в развитии, как Прометей, а в состоянии. Он освобождает сыновей от трепета перед отцами, освобождает девственниц от страха перед мужчинами и стареющего человека — от бремени старения.

Ребенок, нарядившийся царем, монарх, загримированный подонком, кузнец, ради забавы напяливший женское платье, пряха, вырядившаяся солдатом, трус, осмелевший под маской, горбун, рычащий в тигриной шкуре — все они на день, на час подчиняются Дионису, и через это освобождаются от сокровенных желаний и потаенных сожалений. Карнавалы на всех широтах, праздники и костюмированные балы, всегда сопровождаемые песнями, криками и возлияниями, — ваше наследство от больших и малых дионисий.[9]

Но актер, который надевает на сцене императорскую диадему, потрясает кинжалом убийцы, повергает наземь ложного кумира или страдает от несчастной любви, также осуществляет, как для себя, так и для вас, дионисийское действо. Свои уста он отдает крикам, которые обычно рассудок или закон вынуждают вас подавлять; он заменяет вас, исполняет вашу невысказанную просьбу и очищает вас, сидящих на скамьях амфитеатра, от ваших наваждений.

Путешествия и приключения тоже утоляют вашу жажду к обновлению или выходу за привычные пределы.

Так и опьянение стирает или отменяет на какое-то время ваши слабости, мучительные мысли о том, что вы обречены на исчезновение, ваше несовершенство: быть лишь тем, кто вы есть.

Комедиант, бродяга, пьяница — о, дорогой дионисийский человек, нелепый с виду, но по сути безмятежный!

Театр для людей — то же самое, что Олимп для бессмертных, а вино — та же божественная амброзия. Используйте же и то и другое, как священные снадобья. Это через них все ваши возможности могут воплотиться в миге подлинного существования, через них каждый из вас в своей хрупкой и преходящей единичности может испытать чувство, будто содержит в себе целую вселенную и достигает бесконечности. Именно в этом сверхсостоянии, к которому возносят театр и вино, на вас может снизойти, вопреки всем доказательствам и всякой логике, уверенность в потусторонней жизни и вечном сообществе душ.

Дионис — бог, который ведет вас через ваши собственные преисподние и учит вас прощать вашей матери то, что породила вас. Он помогает вам познать себя полностью и принять такими, какие вы есть. Это лучший дар, который можно было вам сделать.

Итак, у дионисийских мужчин для своего освобождения и реализации есть приключения, подвиги, артистические представления, разврат. У дионисийских же женщин, чтобы утихомирить своих демонов и достичь мимолетной иллюзии, будто они сжимают в объятиях весь мир, есть только любовь.

Вот откуда берутся поразительные, героические, возвышенные, исступленные, чудовищные формы, которые порой принимает у них любовь.

Когда вы, смертные, видите, как ваши дочери или жены устремляют свой взгляд в зеркало, томно крутя рукой веретено, или же застывают у источника, прислонившись спиной к стволу дерева и глядя в облака, вы говорите: «Они мечтают», но не знаете о чем.

Я же, склонившись с облачного балкона, отлично слышу, как поднимаются их немые призывы, и без труда различаю очертания их грез.

Я бог вмешательства. Вы часто обвиняете меня в том, что я привел в расстройство ваши семьи, разрушил очаги. Гораздо чаще я возвращал туда мир, внимая мольбам ваших жен и избавляя их от наваждений. Сколько раз я лепил свое обличье согласно их бреду!

Прекрасная Антиопа, ты приходила в лес и притворялась спящей, ожидая, что тебя изнасилует сатир. Ради тебя я обзавелся козлиными ногами, волосатыми ляжками и скотской рожей. В том, что ты кончила безумием, нет моей вины; ты была безумна еще до того, как познала меня.

Электра Самофракийская, ты хотела меня плясуном, ты хотела меня змеей, пламенем, морозом. Поэтому я плясал пред тобой на раскаленных угольях, а потом принял вид священной змеи, чтобы стиснуть тебя ледяными кольцами.

А ты, дорогая Даная, пылкая Даная, которую ревнивый отец заточил под землей в бронзовом покое, ты подставляла свое лоно под ласку солнечного луча, проникавшего через отдушину. Как я мог не откликнуться на твой одинокий жалобный стон? Я облекся хламидой, приобрел черты твоего брата и пролил золотой дождь сквозь прутья решетки, что позволило тебе подкупить стражей.

Нашим сыном был Персей, который убил Горгону, освободил Андромеду и обратил в каменные статуи своих врагов.

Соблазненные, обманутые, принужденные — мои-то любовницы? Это они так говорили. Можно ли считать победой овладение городом, который сам распахивает ворота еще до того, как осажден?

А что касается мужей, то стоило ли им кричать так громко о своем бесчестье, если оно им доставило некоторое удовольствие и даже прославило? Я знаю таких, которые разражались рыданиями или яростью лишь тогда, когда уже весь белый свет был осведомлен, что их жены познали объятия бога. Это их успокаивало насчет собственного выбора.

Мужья, я был гораздо чаще зван на ваши ложа, чем проскальзывал туда с помощью обмана. И смог ответить отнюдь не на все призывы! Моего времени бога на это не хватило бы. Аполлон, Гермес, Дионис или другие мои божественные сыновья часто меня подменяли, а еще чаще я подталкивал за плечи какого-нибудь молодца, шепнув ему в ухо: «Замени меня». Ночью красотка принимала его за бога; правда, если она пыталась сохранить его на больший срок, на всю жизнь или хотя бы на одно лето, то быстро замечала, что он всего лишь человек.

Говоря это, смертные, я вовсе не отрицаю, что имел склонность к вашим возлюбленным; не отрицаю и того, что меня это изрядно развлекало. Наибольшие свои наслаждения я познал в человеческом обличье.

Бык, козел, лебедь, змея, свет — я все перепробовал. Я перемерил немало личин, немало званий. Именно человеку любовь предоставляет наибольшую приятность, в этом отношении вы самый одаренный вид. Воображение, ожидание, воспоминание, сравнение — все тут участвует. Вам очень повезло, что любовь для вас еще и умственное упражнение.

Удовольствие от встречи, удивление от открытия, порой разочарование… Достаточно ли вы смаковали радость от проникновения среди ночи в незнакомое жилище, когда вы немного пьяны от желания и вина? Признаюсь вам, сыны мои, были смертные женщины, чьи имена я уже не очень-то помню, забыл даже их лица или вскрики, сопровождавшие их наслаждения, но их дома, альковы, обычные предметы в свете луны врезались в мою память. Некоторые кушанья, которые их пальчики готовили и одновременно пробовали, сохранили для меня свой первозданный вкус. Знают ли наши любовницы, что сделало их для нас такими разными и такими незабываемыми? Та, что кормила меня после любви жирной яичницей с хрустящей корочкой, остается в моей памяти более реальной, чем многие другие, любой ценой желавшие пичкать меня болтовней об Элевсинских мистериях.

Я часто вел себя как глупец, забывая порой даже о своем божественном достоинстве. Отвечал на приглашения женщин недалеких или вульгарных, просто из вкуса к новизне. Предлагал взять их на Олимп. Какая удача, что они отказались! Все-таки успокаивает, что дуры или низкие душонки никогда не верят, если им говоришь: «Я Зевс», что ты и в самом деле можешь им оказаться. Некоторые, слишком поздно понявшие, кто я такой, даже умудрились превратить это в свою главную добродетель.

Да, я шел на недостойные сделки; порой в притонах притворялся, будто вожу дружбу со сводниками и прочими подручными порока, просто чтобы обзавестись сообщниками. В те дни я и узнал, каким благом наделил вас Дионис, подарив виноградную лозу.

А выход украдкой на рассвете, возвращение по улочкам города, который кажется новым из-за необычного часа!.. Уносишь воспоминание о теплом перламутровом теле, которое оставил спящим меж смятых простыней, как меж створок раковины; сам себя чувствуешь таким легким в легком воздухе. Входишь в первую же харчевню с поднятым навесом, чтобы выпить чашку молока среди мусорщиков и зеленщиков. Ах, эти ранние утра со вкусом юности! Смакуйте же их, как смаковал их я.

Вот, слушайте, помню тот рассвет в Фивах, когда я вышел от Алкмены. Странная Алкмена! Из всех наваждений, которые тревожат ночи смертных женщин, у Алкмены было самое изощренное, равно как и самое распространенное. Она хотела изменить Амфитриону… с самим Амфитрионом.

Бравый полководец, вообще-то красивый мужчина, да и храбрец к тому же, ее не удовлетворял. Она навязывала своему герою испытание за испытанием; он этому покорялся, всякий раз проявляя все больше героизма. Этого, однако, Алкмене было недостаточно. Но вместе с тем ее желания призывали не другого мужчину; она хотела, чтобы сам Амфитрион был другим. Тот же рот, но произносящий другие слова; те же руки, но другие прикосновения. Вкусить ненадежные радости супружеской измены в спокойном удобстве брака. Квинтэссенция невозможного, в конечном счете. Но сколько их, гоняющихся за подобными бреднями? Если бы вы видели, мужья, как ведут себя ваши жены с любовниками, как упорно повторяют с ними все то же, что делают с вами, как заставляют их одеваться так же, как вы, как вдалбливают им в голову ваши привычки, вплоть до кулинарных пристрастий, вы бы поняли, как трудно им быть по-настоящему удовлетворенными, когда они обманывают вас.

Однако надо было ублажить хотя бы одну, чтобы дать какую-то надежду остальным.

Я выбрал Алкмену с ее хрупким изяществом, бледными, отполированными ногтями, шелковистыми волосами, убранными лентой. И сердцем из металла.

Облачиться в доспехи Амфитриона, надеть его шлем, заговорить его голосом — все это для меня было детской забавой. Алкмена услышала наконец из уст Амфитриона те слова, которые так жаждала услышать. Он стал тем громогласным Амфитрионом, которого она хотела: бьющим посуду, гнущим щипцы, рассказывающим о своей победе, той самой победе, которую настоящий Амфитрион в тот момент с превеликой храбростью и немалым потом завоевывал. А Лжеамфитрион приказывал Алкмене раздеться, лечь и еще много чего другого, словно она была полем его битвы. Бедняга Амфитрион, какие бессонницы, полные разочарования, я тебе готовил! Но зато как чудесно нам спалось потом… По счастью, какой-то осел, заревевший во дворе, нас разбудил.

Я поспешно одевался, пока Гермес, мой дорогой Гермес, обратившись в слугу, морочил на пороге голову полководцу-победителю.

Да, помню еще харчевню, куда я завернул. На мне больше не было доспехов, но с человеческим обличьем пока расставаться не хотелось.

Помню вкус свежего сыра, который мне подали, и чарку светлого вина со смолистым ароматом. Вокруг меня ломовые извозчики, бродячие торговцы, подмастерья горшечников обмакивали свой хлеб в золотистое масло и жевали луковицы. Я чувствовал к ним большую братскую симпатию; мы подняли чаши за наше взаимное процветание; они хлопали меня по плечу, называя «хозяином». Делились со мной своими заботами. У одного семья осталась близ Немеи, и он беспокоился, потому что лев, убежавший из зверинца, наводил страх на окрестности. Другой был рыбаком с Лернейского озера, но ему пришлось забросить свое ремесло из-за гидры, что проснулась в трясине и сотней своих зловонных пастей распространяла смертоносные миазмы. Я попытался их успокоить:

— Не тревожьтесь, скоро все уладится.

Я только что зачал Геракла.

Если бы этот дуралей Амфитрион не захотел любой ценой доказать своей жене, что на нее нашло затмение, если бы не докапывался с таким упрямством, что же произошло, и в итоге не стал вести себя совершенно нелепо, выпячивая грудь, насупливая брови и через каждые три слова восклицая «Гром и молния!» (он даже завел себе орленка, которого держал привязанным к ножке своего кресла), то эта история наделала бы меньше шума, не дошла бы до ушей Геры и детство Геракла выдалось бы не таким трудным. Не было бы никаких ужасающих змей, ползущих к его колыбели, а также страшных воспоминаний об этом и приступов бешеного неистовства, от которых он страдал всю жизнь.

Из всех моих сыновей Геракл у вас самый популярный; не вижу другого героя, которому бы вы поставили такое множество статуй, также не вижу другого, кому бы вы больше завидовали.

Кто бы из вас, если бы получил возможность выбирать свою судьбу, не выбрал бы судьбу Геракла? Какой смертный, пусть даже Музы щедро одарили его славой, Плутон — богатством, Гермес — талантом, не захотел бы стать этим огромным младенцем, потрясающим двумя задушенными змеями в своих ручонках, а потом юным колоссом, что опрокидывает быков, душит львов, истребляет разбойников, спасает города, повсюду обращает в прах своих врагов и пожинает награды за свои победы? Разве, говоря о ком-то, кто отличается своим ростом и сложением: «Настоящий Геркулес!», вы не слышите зависти в своем голосе?

Сутулый писарь, тучный финансист, близорукий торговец музыкальными инструментами — нет никого, кто бы хоть раз не выпячивал перед зеркалом свой жалкий торс и не мечтал бы… Ах! Эта львиная шкура, небрежно наброшенная на плечо, палица, служащая опорой, подтянутый живот с выпуклыми, как древесные стволы, мускулами — все это так глубоко врезалось в вашу память и в ваши сожаления! Также вы думаете о неутомимом любовнике, о плодовитом производителе, обрюхатившем за пятьдесят ночей пятьдесят дочерей царя Феспия, о неутомимом путешественнике, открывшем людям новые пути.

Вы бы меньше завидовали Гераклу, если бы лучше помнили его историю, ведь мало кто имел такую же несчастную судьбу.

Геракл был добр, он пытался поступать справедливо, но временами впадал в безумие.

Несчастьем этого силача был страх. Не улыбайтесь. У этого колосса случались приступы безумного страха: пережиток испуга, испытанного им в колыбели при виде подползающих жутких змей. Всякое препятствие, всякое противодействие, всякая угроза, пусть даже ничтожная, любой знак враждебности со стороны людей, зверей, стихий вновь пробуждали в нем этот давний ужас. И он стыдился своего страха. Человек тщедушный убежал бы; Геракл же набрасывался, разил, душил и обретал успокоение только тогда, когда чувствовал, что жизнь его противника, реального или иллюзорного, угасла в его руках. Но зато потом, и весьма часто, было столько угрызений совести!

Геракл не искал бы так упрямо подвигов, если бы не хотел прежде всего победить собственную слабость. Он бы не странствовал беспрестанно по свету, если бы ощущение своей уязвимости не выгоняло его отовсюду.

Сын матери, которая чванилась своей добродетелью, поскольку оставалась верной супругу даже в измене; порожденный никогда не виденным, но всемогущим отцом, который словно предложил ему недостижимый идеал; воспитанный человеком не слишком тонким, но, несомненно, доблестным в бою, Геракл отнюдь не имел примитивных и простых чувств, которые вы ему приписываете. Наоборот, его душа была настоящим клубком противоречий.

Постоянно изводя себе упреками, Геракл не мог сносить их от других, малейший выговор выводил из себя этого вечного виноватого.

Микенское царство вообще-то должно было достаться ему. Я поздравляю себя с тем, что Илифия, нарушив порядок рождения в угоду Гере, передала престол боковой ветви. Какие драмы мог бы учинить Геракл, стоя во главе целого народа!

Еще ребенком он убил своего учителя ударом табуретки за какой-то банальный выговор. А ведь Геракл при этом любил своего наставника.

Будучи подростком и уже настоящим богатырем, Геракл женился на Мегаре, дочери фиванского царя, которую тот отдал ему в благодарность за его первый подвиг. Геракл любил Мегару и обожал детей, которых она ему родила. Но однажды… что на него нашло? Может, его потревожили, когда он колол дрова, или же он заметил, что жена обменялась взглядом с каким-то чужаком? Впав в убийственное безумие, он схватил своих детей, разбил им головы, а затем убил и жену. Потом, увидев, какую страшную бойню учинил в своей семье, Геракл зарычал от боли и бросился вон из дома, крича, что убьет себя. И он бы исполнил свою угрозу, если бы не повстречал Тесея, который попытался его образумить.

— Я нечестивец, я наихудший душегуб! — кричал Геракл. — Какой город, какой народ согласится принять меня, да и могу ли я сам себя выносить, если испытываю к себе только отвращение? Я уничтожил все, что любил.

— Ты был безумен, ты был не в себе, это был не ты, — возражал ему Тесей. — Тот, кто натворил бед в состоянии безумия, может искупить свою вину. Если ты и в самом деле хочешь искупить ее, надо жить.

Геракл зарыдал.

— Но кто захочет пожать мои руки, обагренные кровью?

— Я, — ответил Тесей, протягивая ему ладони.

Легко быть милосердным к жертвам; жалость к преступнику заслуживает гораздо большей похвалы. И не любовь спасает исступленных злодеев, а дружба.

Геракл обрел друга. Тесей был невысок ростом, Гераклу по грудь, но в нем сила, быстрота, ловкость, рассудительность и хитрость сочетались с властностью. Он и впрямь был рожден, чтобы управлять людьми. К тому же у него самого много чего было на совести: разрыв с Ариадной, смерть Эгея… Именно Тесей побудил Геракла отправиться в Дельфы.

— Твое несчастье превосходит тебя. Надо попросить совета у богов, — сказал он ему.

Однако, прибыв в Дельфийское святилище, Геракл снова впал в неистовый гнев, сбросил наземь прорицательницу и разбил золотой треножник, дар Аполлона.

Этому святотатству давали всякого рода объяснения. Говорили, будто Геракла раздражило то, что пифия медлила с ответом, колебалась, не слыша привычные голоса. Но нет; истинный мотив был иным, и чтобы его понять, надо вернуться к раннему детству Геракла и к рептилиям, заползшим в его колыбель. Он заметил под пифией двух больших золотых переплетенных змей, представлявших собой основание треножника, и этого хватило, чтобы вызвать разрушительный гнев Геракла.

Ах! Этот разбитый треножник — какой повод для склоки на Олимпе! Оскорбленный Аполлон уже наложил стрелу на тетиву своего лука и с высоты облаков целился в Геракла. Артемида встала на сторону своего брата, но Арес поддержал буяна. Афина попыталась призвать каждого к рассудку. От меня требовали, чтобы я пустил в дело молнию. Гера торжествовала.

— Вот! Вот! — говорила она, опровергая собственное пророчество. — Вот что значит брюхатить смертных и давать этой расе силы, которые она не может обуздать!

Мне удалось восстановить спокойствие, и пифия смогла дать свой оракул. Она повелела Гераклу поступить на службу к своему кузену Эврисфею, царю Аргоса, который укажет ему двенадцать искупительных подвигов, по числу месяцев в году. Но Геракл так легко и быстро справился с первым, принеся в Микены шкуру Немейского льва, что Эврисфей, напуганный присутствием столь могучего слуги, навсегда запретил ему входить в городские ворота. Несчастен герой, обреченный на изгнание за свою доблесть и храбрость! Из-за самой победы Геракл сделался подозрительным в глазах властей. И его направили к Лернейскому озеру, где множество беспрестанно появлявшихся топей давали убежище распространявшей лихорадку гидре. Но лихорадка ничего не смогла поделать с Гераклом, пока он осушал болота.

Потом ему велели, словно речь шла об оросительной канавке, изменить течение целой реки, чтобы очистить Авгиевы конюшни. Геракл и с этим справился.

Обеспечение безопасности, гидравлические, ассенизационные работы, прокладка дорог — его использовали для всего, а он всегда требовал еще более трудных заданий и проявлял еще больше отваги.

Знаете, что происходит, когда человек, одновременно довольный своей мощью, но недовольный самим собой, не знает пределов своей жажде деятельности? В итоге он не становится счастливее, но добивается великих свершений. С Гераклом будущее Запада было в пути. Недаром название Геркулесовых столпов привязано к скалам, образующим врата в Атлантику.

Но список подвигов Геракла не ограничивается двенадцатью искупительными трудами, равно как и список его преступлений не оканчивается убийством собственной семьи.

Без конца на его пути возникали поводы для приключений, и он счел бы унизительным для себя, если бы упустил хоть один. Похоже, он находил оправдание своей жизни, только рискуя собой. Таких работ, как заказанные двенадцать, он совершил тысячу.

То было время великих экспедиций и открытия новых горизонтов. Геракл собирался поплыть вместе с Ясоном, но судьба увлекла его в другие края. Он сражался во главе войск вместе со своим приемным отцом и видел его смерть. Возвращаясь из Иберии, на равнине Крау Геракл столкнулся с лигурами и забросал их огромными камнями. Быть может, не со всеми лигурами, как он утверждал, быть может, всего с одним племенем, обитавшим в деревне у подножия Альп и горы Павлин, горы Геры.

Но, как истый южанин, Геракл не мог быть скромником, поскольку обладал богатым воображением. Если какая-то собака рычала на него, показывая клыки, она обязательно становилась для него бешеной. Если он замечал на дороге человека, идущего ему навстречу, он с первого взгляда принимал его за опасного разбойника. Любой моряк, сидящий в глубине притона, казался ему грозным пиратом. Мир для него был населен только героями и чудовищами. На самом деле его храбрость была сплетением тайных страхов; его уста охотно преувеличивали собственную победу, потому что глаза часто преувеличивали опасность.

К тому же вокруг него быстро сложились легенды, и Геракл стал их первым пользователем и жертвой одновременно. Он чувствовал, что обязан всегда быть самым сильным, самым храбрым, самым великодушным, самым пылким любовником, самым большим едоком. И он обжирался целыми часами, не потому что по-настоящему хотел есть, но чтобы поразить окружающих. Он успокаивался, только когда удивлял. Он часто искал в вине новую энергию и пытался утопить в нем свою тоску. Увы, Геракл плохо переносил вино, а поскольку при равной дозе становился пьянее, чем кто-либо другой, то приобрел славу большого пьяницы. Даже в этом ему пришлось поддерживать свою репутацию: расставив ноги, он пил прямо из амфоры, а не из чаши, чтобы слышать восхищенные возгласы своих усердных почитателей, которые и себя самих принимали за гераклов, когда падали под стол.

В опьянении Геракл убил многих своих лучших товарищей. Это всегда случалось на пиру, когда он считал, что его оскорбили или бросили вызов. Ему случалось убивать и царей, чьи города он утром спасал. Позже он приходил в отчаяние, рыдал по три дня, проклинал себя, клянчил у богов наказание.

Известно, как он повел себя в доме Адмета, своего прежнего товарища по приключениям, который стал царем Фессалии. Геракл является к нему, находит хозяина в трауре, спрашивает, в чем дело. Адмет из деликатности к другу, чтобы не вынуждать его искать ночлега в другом месте, отвечает туманно, что в доме умерла женщина.

— Подумаешь! — говорит Геракл. — Нечего плакать из-за какой-то женщины!

И он устраивается за столом, ничуть не удивленный и не смущенный, что сидит в одиночестве, обжирается, отвратительно напивается, принуждает слуг пить вместе с ним, поет, горланит, пляшет, вопит, пока не обнаруживает вдруг, что умершая — это Алкестида, супруга его гостеприимца. Тут Геракла охватывают стыд и угрызения совести; он не знает, что сделать, только бы загладить вину, и в итоге спускается в Преисподнюю, дерется с божествами смерти и возвращает другу жену Алкестиду.

Этот самец из самцов, этот великий хулитель женщин на самом деле познал счастливые годы только в рабстве у Омфалы, царицы, чье имя значит «пуп». И само это рабство привлекало Геракла гораздо больше, чем прелести его хозяйки.

У Омфалы ему представился наконец случай удовлетворить свою сильнейшую потребность, которую сам он не сознавал: растворяться в подневольном состоянии, упиваться своим унижением Ах! Какую страсть он вкладывал в это пресмыкательство!

Геракл и Омфала составляли печальную пару, но прекрасно дополняли друг друга, что отнюдь не редкость для вас. Эта красивая и безумная лидийка, помешанная на себе самой, царствовала над тем краем, где я сам когда-то, в другой эре, познал Плуто. Унижать героя, который служит ей наложником, лишать его силы, прилюдно оскорблять, выставляя зависимым, скованным, боязливым, потерявшим голову, нелепым, было тем самым триумфом, которого она домогалась. Все трепетали перед Гераклом, но Геракл трепетал перед Омфалой. В процессиях царица выступала впереди, облаченная в львиную шкуру, она несла палицу, а герой следовал сзади, осрамленный и счастливый, в женском платье и покрывале. Она принуждала Геракла к домашним работам, и этот гигант, который победителем прошел по всем дорогам мира, старался управиться с веретеном и пучком кудели.

Ах! Великая праматерь была, видимо, довольна, поскольку Омфала вела себя скорее не как любовница, а как властная и истеричная мать. Сказать, что Геракл был у ее ног, значит сказать мало; он был под ее ногами. По любому поводу, но преимущественно перед другими царями, Омфала била его своей золотой сандалией. А он, сидя на полу, урчал, словно большой младенец. Геракл был наказан, стало быть, доволен. Наконец-то он больше не боялся ни змей, ни собственных ручищ, когда держал в них пряжу Омфалы.

Но ничто не длится вечно, даже наслаждение собственным унижением. После трех лет в рабстве у Омфалы Геракл, явно избавленный от своих страхов, покинул сумасшедшую любовницу. Он сделал ей троих сыновей, один из которых стал прародителем царя Креза, и вновь отправился на поиски приключений.

Неудачная любовь не обязательно пагубна. Она может быть и благотворна, если тот, кто от нее избавляется, вновь обретает самого себя, но улучшенного. Она сжигает в сердце взрослого то, что остается от детства.

Так произошло и с Гераклом. Он стал благоразумнее и рассудительнее. Освободившись от химеры, побуждавшей его ожидать от женщин защиты, которую на самом деле может дать только мужчина, он научился отличать подлинную враждебность от мнимой угрозы. Геракл вновь появился в мире, ничего не утратив из своих сил, способный отныне не только к индивидуальному подвигу, но также к руководству коллективными действиями.

Он теперь неоднократно возглавлял мощные армии, чтобы дать конфликтам такую развязку, которой желали боги. И, прежде так часто и так тяжко страдавший от Немесиды, он в некотором роде стал ее подручным.

Геракл взял и разрушил Трою за многие годы до того, как Агамемнон и Одиссей повторили его подвиг. Он принял участие в войне против захватившего Спарту узурпатора Гиппокоона, сразил его и отдал город законным царям. Он вспомнил, что Авгий, царь Элиды, для которого он отвел реку Алфею и сделал плодородными его поля, разлив по ним конский навоз из конюшен, не только отказался заплатить ему обещанное, но еще и напал из засады. Геракл пошел на Элиду, захватил город, убил Авгия и посадил на престол более толкового государя.

Элида находится недалеко от моего святилища в Олимпии. Чтобы увековечить свою победу над Авгием и посвятить ее мне, Геракл учредил игры, которые вы все еще называете Олимпийскими.

Иолай, племянник Геракла и его самый верный товарищ по оружию, странствиям и приключениям, был первым победителем этих игр. Очень досадно, дети мои, что вы совершенно забыли об Иолае, поскольку, помогая Гераклу во многих его трудах, разделяя его успехи, опьянения и отчаяния, Иолай знал о своем дяде гораздо больше, чем кто-либо другой. Иолай, объединитель Гераклидов, сам был великим основателем, которому, среди прочих, обязана своим процветанием Сардиния. Он основал на этом острове многие города, в том числе Олбию. Туда он привлек гениального и изобретательного Дедала, заказал ему огромные сооружения и в конце концов удостоился заслуженного почитания.

Геракл, со своей стороны, совершил все, что может совершить полубог, и подал людям пример отношения к трудам. Чтобы сделать совершенной свою судьбу, ему оставалось осуществить последний, двенадцатый подвиг, на первый взгляд самый простой, однако самый сложный из всех. Его послали за плодами Гесперид на край света.

За время своего рассказа я уже неоднократно говорил вам о золотых яблоках. Они росли, как я упоминал, на западе от Ифрикии, в садах, доверенных моим дочерям Гесперидам; стволы деревьев, на которых они зрели, были обвиты змеями, последними змеями, с которыми Гераклу предстояло столкнуться.

Для того, кому важна лишь оболочка вещей, золотые яблоки были, очевидно, апельсинами, мандаринами и лимонами, которыми теперь завалены прилавки ваших рынков. Но для того, кто пытается распознать суть вещей и их глубинный смысл, эти яблоки солнечных цветов, с формой вселенной, произраставшие на границах погибшей Атлантиды, содержали в себе секреты Жизни, Знания и Мудрости.

До Геракла эти секреты принадлежали только богам, и любой смертный, который пытался проникнуть в них, был немедленно осужден со всем своим родом на вечные несчастья. Однако Геракл был полубогом. Одна часть его сущности давала ему право на доступ к высшему знанию, другая — нет.

— Принеси мне три золотых яблока, — приказал ему царь Эврисфей.

Прежде чем исполнить приказ, столь явно приводивший к столкновению обеих частей его естества, Геракл решил посоветоваться с Прометеем. Кто, в самом деле, лучше, чем великий прикованный предок, былой бунтарь, похититель молнии, первый и опасный зачинщик приобщения людей к божественным секретам, мог вразумить того, кто был одновременно и его, и моим потомком?

Итак, Геракл стал взбираться по склонам Кавказа. Долгие эры страданий состарили Прометея. Его волосы побелели, как снега Азии, лицо уподобилось скалистому кряжу, но глаза по-прежнему имели серебристый отблеск горных ручьев, а мышцы под бронзовыми оковами сохранили свою мощную выпуклость. Он уже не проклинал, не кричал, не изрыгал брань или угрозы; он продолжал терпеть и страдать, не умоляя, не унижаясь. Ах, Прометей, думаю, если бы ты отрекся от себя, я бы тебе этого никогда не простил!

Они проговорили всю звездную ночь. Геракл был приобщен к таинствам земли Деметрой, к таинствам души — Дионисом; Прометей приобщил его к таинствам огня. Геракл узнал также, каким путем ему предстоит добираться до сада Гесперид и какие опасности нужно будет преодолеть.

Потом, когда на заре стали блекнуть звезды, Прометей начал пророчествовать:

— Ребенок, которого родит Фетида, будет сильнее своего отца. Если Зевс соединится с Фетидой, сын отнимет у него владычество над миром.

— Должен ли я предупредить об этом Зевса? — спросил Геракл.

Прометей не ответил. Его светлые глаза, устремленные к облакам, уже завидели черное пятнышко в самой вышине зари: это приближался орел его каждодневной муки.

Геракл спустился с Кавказа в задумчивости и смущении. «К чему это пророчество? И зачем было высказывать его предо мной? Может, чтобы я передал его Зевсу, чью милость Прометей хочет заслужить, не прося его ни о чем? Или же он пытается найти через меня новых союзников для нового бунта, от которого ждет освобождения? Должен ли я сказать или промолчать? Должен ли я сообщить богам, должен ли уведомить людей? И каково веление Судеб? В самом ли деле они решились на смену царствования? Как различить, какой поступок согласуется с их волей и какой — противоречит ей? И почему именно мне выпало бремя такого решения?»

Одним из самых суровых испытаний для Геракла, пока он спускался по склонам Азии, стал выбор правильного решения. До этого он лишь подчинялся приказам; на сей раз ему предстояло сделать собственный выбор; поступок зависел только от его воли.

Спустившись к подножию Кавказа, он принял решение.

«Сказанное в первую очередь касается нашего отца Зевса. Не сообщить ему значило бы способствовать осуществлению пророчества. Могу ли я жаловаться на Зевса? Могу ли упрекать за то, что он меня породил? А что станет со всеми моими трудами при другом владыке? Нет, я не стану пособником того, что ему угрожает».

И он велел передать мне Прометеево прорицание.

Настал мой черед призадуматься. Фетида! Я был весьма далек от мысли, что она может таить для меня угрозу, но зато был весьма близок к тому, чтобы ответить на ее призывные взгляды. Переглядываясь, мы уже обо всем договорились.

Дочка старого Нерея и очаровательной Дориды, Фетида (не стоит путать ее с Тефидой, ее теткой, супругой Океана, титанидой) была предпоследней из семидесяти семи Нереид и, без сомнения, самой красивой, самой обворожительной, самой взбалмошной, самой страстной. А также самой честолюбивой, хотя в глаза это не бросалось.

Все боги за ней ухаживали; она отвадила всех, то обескураживая их, то дурача, то уязвляя. Мой брат Посейдон двадцать раз гонялся за ней на своей морской колеснице, и двадцать раз эта проворная волна ускользала от него, оказавшись быстрее, чем его кони и тень трезубца. Однако сам я встречал ее беспрестанно, она будто нарочно оказывалась на моем пути и отнюдь не враждебная или напутанная, совсем даже наоборот. То она купалась, распустив волосы по волнам меж двумя молами порта, который я явился торжественно освятить. То оказывалась красивой торговкой на рыбном рынке. То плескалась пальцами в фонтане, из которого я утолял жажду. То возле какой-то деревни на отшибе медленно шла с веретеном в руке, закутав голову покрывалом. То задумчиво сидела на ступенях храма, построенного на высоком мысу. Фетида обладала даром, искусством и вкусом к перевоплощениям. Стоило мне спросить дорогу у юного пастушка, что следил за своим тонкорунным стадом, обратившись лицом к морю и опираясь о свой высокий посох, как ко мне оборачивалась смеющаяся Фетида, чья юная грудь проступала из-под пастушьего плаща. Мы присаживались ненадолго друг подле друга; она опиралась затылком о мое колено, поднимала ко мне свои продолговатые сине-зеленые глаза, отражавшие небо, и подставляла уста цвета абрикоса.

— Хочу быть только с тобой, буду только с тобой, — шептала мне она.

И запускала в мою бороду точеные нежные пальчики.

Трудно сопротивляться столь очаровательным авансам. А впрочем, зачем сопротивляться? Я не ждал ничего дурного от таких легких увлечений. Если бы не мои многочисленные заботы да не упрямая слежка Геры, я бы уже наверняка насладился ею. Если бы я и вернулся опять к богиням и нимфам, оставив своих дорогих, требовательных смертных, то, без сомнения, лишь ради Фетиды. Она походила на возлюбленных моей юности, или же я льстил себе, что она на них похожа. Она была нечаянным цветком, распустившимся накануне осени, иллюзией апреля посреди моего октября. Я следил за ее расцветом и вот-вот собирался его сорвать…

И тут от Геракла приходит Прометеево прорицание. Да, я призадумался, а потом стал раздраженным, или, скорее, несчастным. Стоит ли доверять этому пророчеству? Не таит ли оно какую-нибудь новую ловушку, подстроенную моим изобретательным кузеном? Столь неожиданная забота осужденного о своем судье казалась мне весьма странной. Надо ли думать, что Прометей по прошествии стольких веков пришел к другим чувствам, нежели ревность, ненависть и желание отомстить? Надо ли думать, что вопреки цепям и мукам Прометей в конце концов принял мировой порядок таким, какой он есть, и даже решил способствовать ему из своих оков? Ведь иначе, если он и вправду считал свое предсказание верным, ему достаточно было промолчать и подождать немного.

А Фетида? Накануне она была в моих глазах лишь приятным обещанием, забавой, украшением жизни. Теперь, когда она представляла собой возможную угрозу, когда на нас обрушился запрет, она стала мне просто необходимой. Обдувавший меня ветер нес аромат волос Фетиды. У кобылицы с развевающейся гривой, прискакавшей из глубины равнин, были удлиненные глаза Фетиды. Фетида была повсюду, потому что не шла из моей головы.

В конце концов, Прометей мог и ошибиться. Он отнюдь не безупречный предсказатель. У меня были сыновья от самых высоких богинь, от самых пылких нимф, от самых амбициозных земных женщин, и ни один никогда не проявлял ни способности, ни желания свергнуть меня. Чего же мне бояться от ребенка, которого может подарить мне хрупкая Нереида?

И даже если опасность существует, почему бы не встретиться с ней лицом к лицу? Разве я, царь богов, не способен превозмочь запрет?

Я вовремя заметил склон, на который ступил. Если и была западня, то именно здесь, и я сам себя в нее загонял. Я собирался совершить ошибку такого же рода, как и та, за которую был осужден Прометей.

Нет! Каким бы царем я ни был, я не притязал на то, что могу по своей прихоти отвратить предупреждение оракула, отменить объявленную неизбежность и повернуть в свою пользу всемирное равновесие.

Или я соединюсь с Фетидой и потеряю свою державу, или откажусь от Фетиды и останусь царем. Мне не нужно было, выбрав одну из частей, дожидаться осуществления другой.

У меня был выбор.

Меня не без причины называют осторожным Зевсом. Я остался царем.

Ах, Прометей, Прометей, какую великую услугу ты мне оказал! Ты, бог человека, ты, суть человека, открыл мне благодаря своим человеческим глазам, что любой ненужный поступок порождает опасность и что нам надо сохранять меру в отправлении наших самых естественных потребностей.

Нуждался ли мир в лишнем боге? Все стояло на своих местах. Герои, наполовину боги, наполовину смертные, были, конечно, необходимы народам земли, но не новый бог для Вселенной. Тот, которого я породил бы с Фетидой, был бы богом бесполезным, а стало быть, пагубным. И равновесие, нарушенное его появлением, могло бы быть восстановлено лишь после гигантской смуты и моего собственного исчезновения.

Да, Прометей, ты вразумил меня, чтобы я вразумил твой собственный род, единственный, способный сознательно согласиться с мыслью, что мы должны ограничивать наше размножение, чтобы не разрушить с трудом достигнутую гармонию.

И еще ты с твоей человеческой памятью напомнил мне о необходимости жертвоприношения, то есть добровольного отказа от части того, чем обладаешь. И если наш удел — власть, не обязательно приносить в жертву быка; гораздо чаще приходится жертвовать любовью.

Но главное, главное, Прометей, ты с твоим знанием людей научил меня свободе — этой способности постоянного выбора между двумя неизбежностями.

До пророчества, которое ты сделал для меня, все оракулы, и особенно оракулы Великой праматери, говорили более или менее ясными словами: «Сделай это… Следуй этим путем… Соверши такой-то поступок… Не совершай такой-то…» Либо запреты, либо приказы. Твой же оракул, Прометей, звучал иначе и обладал новым смыслом. «Если ты сделаешь это… Если ты сделаешь то… Ты можешь сделать либо то, либо другое. Знай лишь, к чему это приведет. И осуществи как можно правильнее свою свободу выбора».

Человек, двоюродный брат мой, ты только что сделал дар богам — подарил свободу воли и ее воздействие на Судьбы.

Что я вам говорил, дети мои, а также Прометеевы, что я вам говорил раньше о Судьбах? Что они — неизбежное в беспрестанном творении. Не слепой случай, не непреложная предопределенность. Не абсолютная предрешенность, не вседозволенность. Нет рока или свободы, нет предопределенности или воли. Противопоставлять эти слова — значит сталкивать между собой то, в чем нет противоречия. Как есть небо и земля, мужское и женское, мука и дрожжи, так есть предопределение и воля, рок и свобода.

Вы не можете, дети мои, ждать от замешанного теста, что оно станет чем-то иным, нежели хлебом. Рок — это тесто. Но только от вашего выбора и от ваших рук зависит, поднимется оно больше или меньше, будет ли каравай круглым, или продолговатым, или плоским, как лепешка, будет ли он весом в унцию или фунт. Форму судьбе придаете вы сами.

Это сотрудничество воли и судьбы и есть вклад человека в работу богов.

Отныне Прометей мог быть освобожден.

Чтобы уберечь себя от всплеска какого бы то ни было желания к Фетиде и не быть обманутым очередным из ее хитроумных перевоплощений, а также чтобы она не смогла соединиться с каким-нибудь другим богом, я поспешил выдать ее за смертного. И выбрал ей в супруги Пелея, царя Фессалии, которого Фетида, конечно, отвергла с крайним возмущением.

— Подумаешь! Возьми ее силой, — велел я передать Пелею.

Ему удалось загнать проворную Нереиду в какой-то морской грот. И там, на ложе из гальки, ей пришлось уступить. А когда этим несколько грубоватым образом союз был заключен, я приказал как можно пышнее отпраздновать свадьбу Фетиды и Пелея на Олимпе, созвав на нее всех богов. Будущему предстояло доказать, что пророчество Прометея оказалось весьма точным (о, насколько!) и ребенок, рожденный Фетидой, действительно стал сильнее и могущественнее своего отца. Сына, которого она носила, назовут Ахиллом. Представьте себе, что бы я делал со столь храбрым, обидчивым, вспыльчивым и буйным богом, как этот герой!

Тем временем Геракл вернулся из сада Гесперид. По пути он освободил Аравию от некоего злобного властителя Эматеона, который называл себя сыном зари, убил Бусириса, тщеславного и жестокого фараона, чье ненавистное правление навлекло на Египет сто лет голода и невзгод, задушил гиганта Антея среди Ливийских песков. От Атласа Геракл узнал науку о небе и светилах. И не стал бороться со змеями, охранявшими священные деревья. Теперь он был уверен в себе и попросту их усыпил.

И он принес золотые яблоки.

Плоды подоспели в подходящий момент и показались мне самым удачным даром для первой свадьбы богини и смертного. Но когда подносили корзину Фетиде, спутница Ареса Эрида, дух Раздора, схватила одно из яблок и бросила в гущу собравшихся, крикнув: «Прекраснейшей!» Она не уточнила, кого призывает к соревнованию — богинь, женщин или нации. Но из этого воспоследовало достаточно драм, о которых я догадывался с самого начала.

По моему знаку Афина поспешно собрала священные плоды. Я пообещал, что Гефест отольет из чистого золота точь-в-точь такое же яблоко, как то, что бросила Эрида, а спор повелел перенести на потом. Но мне кажется, что он все еще не закрыт и что трофей продолжает переходить из рук в руки, от народа к народу…

Я вручил корзину Гераклу и сказал ему:

— Отнеси эти плоды туда, где ты их взял.

Он нисколько не удивился, не ворчал, не выказал ни малейшего неудовольствия при мысли о том, что его великие усилия и великое путешествие оказались напрасными.

Двенадцатый подвиг был исполнен им лишь ради того, чтобы доказать, что это возможно. Это был подвиг в чистом виде, единственная цель которого — облагородить того, кто его свершал, кто исследовал и открывал границы возможного на путях к высшему знанию, которое не может быть использовано.

Более конкретные дела Геракл осуществил попутно.

— На обратном пути, — добавил я, — заверни на Кавказ, ибо время пришло.

Так что он отправился возвращать Гесперидам священные яблоки. Теперь это был безмятежный странник, которого повсюду встречали знаки всеобщего почитания. О приближении Геракла сообщали заранее, торопились ему навстречу, сопровождали его шаги фимиамом и восхвалениями, повсюду демонстрировали благодатные последствия его былых трудов.

На обратном пути он опять двинулся вдоль Черного моря и, медленнее, чем прежде, поскольку дышал тяжелее, начал преодолевать горные отроги Азии. Да, Геракл шел не так быстро, но смотрел шире, и никогда прежде мир не казался ему таким прекрасным. «Неужели это мой последний поход?» — думал он.

Вместе с зарей Геракл достиг вершины Эльбруса. Орел, пожиратель печени, как и каждое утро в течение стольких тысячелетий, уже спускался к Прометею, делая спокойные круги.

Геракл отбросил львиную шкуру за плечо, наложил стрелу на тетиву своего лука и убил птицу. Потом единственный смертный, способный разорвать сработанные богами оковы, уперся ногой в стену, напрягся и вырвал из скалы бронзовые цепи. Он не услышал ни слова благодарности, но увидел, как из-под иссушенных век его предка вытекли две тяжелые слезы, отразили на миг утреннее солнце и канули в глубь грузинских ущелий.

Потом, по-прежнему молча, но удивляясь, что еще не разучился ходить, Прометей, перекинув свои цепи через плечо, словно полу плаща, направился, шаг за шагом, к Олимпу. Он остановился предо мной. Его бок был перечеркнут длинным шрамом. Мы не произнесли ни слова. Я указал Прометею на его прежнее место, чтобы он сел. И я понял в тот миг, что мы никогда не переставали любить друг друга.

С равнины, щурясь, чтобы выдержать блеск нашего света, на нас смотрел Геракл. Он выполнил свое последнее задание.

Да, только ему и никому другому, ни Ясону, ни Тесею, ни даже Дедалу, а только Гераклу, герою двенадцати трудов, должна была выпасть честь и забота освобождения Прометея.

Не только потому, что он передал богам Прометеево послание, но также и потому, что каждый из его подвигов был для человека знаком, доказательством или обещанием освобождения.

Немейский лев, хоть и лев, конечно, был также олицетворением звериной жестокости, которая таится в вашей природе и толкает вас истреблять друг друга. В Лернейской гидре вы узнали, конечно, болотную лихорадку, но узнайте также в сотне ее голов лихорадки зависти, ревности, ненависти, которые вас иссушают и пожирают. Керинейская лань представляет вам вашу бегущую трусость, а Эриманфский вепрь — вашу неумеренную прожорливость. Коровы Гериона тащились неспешным шагом лени, а в полете Стимфалийских птиц вы могли различить образ ваших суетных амбиций и безумство гордыни.

Разлив по скудной земле навоз из Авгиевых конюшен, Геракл научил вас не только бороться с грязью и нерадением, но также жить плодами своих полей, а не грабежом соседских. Скормив Диомеда его коням, он научил вас избавляться от дурных царей, а похитив у амазонки Ипполиты подаренный Аресом пояс, отучил вас драться за обладание женщинами. Своей победой над Критским быком он вам показал, как уничтожать плохие или выродившиеся культы. А осилив в Преисподней пса Кербера, он на самом деле укротил страх смерти.

Геракл ведь и впрямь постоянно боролся с главными человеческими слабостями и пороками, вложенными в него. И важность его заслуги даже не в том, что он их победил, а в самом желании сразиться с ними. Он был настоящим Человеком — способным превозмочь судьбу.

Гераклу оставалось лишь достойно умереть, что было отнюдь не самым легким делом. Этот колосс, который противостоял великанам и чудовищам, стихиям и армиям, бедствиям и порокам, казался неистребимым — ножницы Атропос зазубривались о его нить.

Женщина производит мужчину на свет, она же приводит его к погибели, если он слишком сопротивляется смерти. Чтобы покончить с Гераклом, потребовалось вмешательство любви, или, скорее, ее дурной разновидности — любви эгоистичной, негативной, пустой, требовательной, собственнической, стесняющей. Такой любви, в которой как раз любви-то и нет, которая к настоящей любви имеет такое же отношение, как матрица к медали.

Мойрам помогла Деянира. Она была сестрой Мелеагра, с которым Геракл подружился среди мертвых, когда спускался в Преисподнюю.

— Когда вновь поднимешься на землю, передай от меня привет моей сестре. Сам увидишь, как она красива!

В самом деле, Деянира была так красива, что Геракл женился на ней. Но вот однажды, когда они переправлялись через реку Эвен, кентавр Несс, которого Геракл приставил к этой реке перевозчиком, захотел силой овладеть Деянирой. Геракл пронзил его стрелой. Несс, умирая, шепнул Деянире:

— Намочи ткань в моей крови. Если когда-нибудь Геракл захочет бросить тебя, дай ему надеть ее. И ты вновь обретешь всю его любовь.

По крайней мере, позже Деянира утверждала, что расслышала именно это.

Она собрала и бережно сохранила эту кровь, которая в ее глазах была доказательством любви. Ради нее, Деяниры, убили и умерли. И какой убитый, и какой убийца! Один — исполин, полуконь, получеловек; другой — герой, получеловек, полубог!

Когда Геракл вернулся к своим трудам и Деянира стала видеть его долгими часами в задумчивости, молчаливым, отрешенным от всего, казалось, даже от удовольствий, она почувствовала себя обиженной, заброшенной, недооцененной. А ведь она так надеялась на это время возвращения, надеялась, что муж наконец будет полностью принадлежать ей одной! Она не знала, что герои не у дел редко бывают веселы. Геракл был при ней, но казался отсутствующим. Быть может, он горевал, что больше ему не с кем сражаться? Быть может, сожалел о прекрасной статуе, которую Дедал когда-то вылепил с него? Геракл испугался своего собственного изображения, опасаясь, что оно принесет ему несчастье, и разбил статую. Быть может, думал о Мегаре, об Омфале, о своих первых женах, о своих бессчетных любовницах… Порой он бросал на Иолу, прекрасную пленницу, привезенную из походов, такой взгляд, который Деянира не могла стерпеть. Но могла ли она стерпеть хоть один взгляд, обращенный не на нее?

Однажды, собираясь посвятить мне жертвенник, Геракл попросил новую одежду. Деянира дала ему тунику, которую вымочила в крови Несса. Едва надев эту тунику, он ощутил по всему телу ужасное жжение. Геракл хотел было сорвать ее с себя, но ткань прилипла к коже и срослась с ней; вместе с тканью он сдирал и лоскутья кожи.

Ни вода, ни масло, ни мази — ничто не помогало; ничто не могло исцелить раны Геракла или хотя бы умерить его страдания. Любое прикосновение заставляло его стонать; делать он ничего не мог, лежать тоже не мог — это становилось пыткой; сон был ему заказан. Боль истощала его силы, он уже не думал ни о чем, кроме нее.

Кровь Несса была отравлена, и яд проник в кровь самого Геракла. Но, как я вам уже неоднократно говорил, вещи существуют не только сами по себе, они также являются значением других вещей в других разрядах. Ужасная туника воплощала собою также угрызения совести. Деянира облачила убийцу кровью его жертвы. Для Геракла это было искуплением вины. Он помнил всех, кого сразил, уничтожил — иногда по необходимости, но часто без всякого проку. И теперь все эти прерванные жизни осаждали и пожирали его.

Когда Деянира поняла, что помогла уничтожить того, кого любила, она потеряла рассудок и покончила с собой.

Но Геракл по-прежнему невыносимо страдал и знал, что не может прекратить эти страдания. Туника Несса была также кое-чем третьим: старостью, ужасной мукой оттого, что жизнь прожита, — этой проказой, что наиболее болезненно разъедает тех, кто был самым активным и сильным.

Чтобы покончить со своими муками, а также чтобы остаться верным самому себе, Геракл покинул свое жилище и ушел в горы. Его сопровождали только племянник Иолай и друг Филоктет. Они поднялись на гору Эта, что между Фессалией и Македонией, неподалеку от Фермопил. Добравшись до вершины, Геракл терпеливо сложил огромный костер и лег на него. От дружбы он ждал последней услуги: попросил Филоктета разжечь огонь.

Могучий Геракл умер добровольно, не из страха перед жизнью, но из отказа слабеть. Это была его последняя победа.

Дорогие сыновья, я ждал его там! Когда его охватило пламя, я бросился к нему, вырвал из огня его тяжелое постаревшее тело и отнес на Олимп. И я даровал ему зрелость вместе с бессмертием. В вашей памяти Гераклу всегда будет сорок лет.

Благодаря Гераклу та эра была отмечена примирениями. Я смог убедить Геру оставить враждебность по отношению к моему чудесному незаконному сыну. Представил его как исполнителя пророчества, сделанного ею во время войны с гигантами, и сказал, что он и есть тот сын от смертной, который должен был помочь нам очистить землю от напастей. Я даже добился от Геры, чтобы она согласилась дать Гераклу в божественные супруги нашу дочь Гебу.

Таким образом, Геракл в бессмертии соединился с вечной Юностью. Этот брак стал его наградой и как будто окончательным искуплением. Разве способность сохранять молодость не есть ваша самая главная надежда и ваше самое чудесное завоевание?

Опираясь на палицу, склонив на львиную шкуру свою рыжую бороду, Геракл взирает на вас с высот Олимпа и времени — на вас, люди, на вас, его братья — и улыбается вашим свершениям. Обычно он держится рядом с Прометеем; их объединяет молчаливая вечная дружба. В память о своем наказании и избавлении Прометей носит на пальце кольцо, сделанное из бронзового звена его цепи, в которое вставлен камень с Кавказа.

Столь решительно удалив Фетиду, я не испытывал от своего отказа меньше горечи. Столь обдуманно отдав Гебу Гераклу, я не испытывал меньше грусти. Замужняя дочь, неудавшаяся любовница; у меня стало пустовато на сердце. Любовь, которой отдаешься, или которой сопротивляешься, или которой хотя бы благоприятствуешь перед прочими — всегда причина для беспокойства.

Признаюсь, меня донимало беспокойство. Разве риск, открывшийся в том, что касалось Фетиды, не таился во множестве других нимф или богинь?

И я также ломал себе голову, кого призвать отныне к столу богов, чтобы разливать амброзию и одаривать улыбкой вечной юности. Кто, не слишком похожий на Гебу, но очень напоминающий ее, незаметно окружит меня своими заботами и как отца, и как любовника?

Ответ я, в который раз, нашел среди людей.

Ганимед, потомок Электры Самофракийской через Дардана, и, стало быть, один из моих прапраправнуков, пас в Троаде стада своего отца-царя. За исключением фригийского колпака, из-под которого выбивались его золотистые кудри, ничто больше не скрывало его наготу. Ему было восемнадцать лет. Ни один смертный никогда не будет столь же красив. Совершенство черт, поступи и тела, блеск глаз под опушенными загнутыми ресницами, линия губ, соразмерность плеч и бедер, стройность длинных мускулистых ног, упругая кожа, гладкая и нежная как шелк — нет, никогда ни один смертный не сможет сравниться с ним.

Свою пастушью работу он выполнял довольно рассеянно. Другие мечты, столь же властные, сколь и смутные, обитали в нем. Он грезил о лазури и высоте, о лучезарной славе, но еще не знал в себе ни призвания, ни особых дарований. И трепетал от желания, общего у всех юношей: жить в вечной высоте, избежав заурядностей человеческого удела. Он с восхищением смотрел на орлов, круживших над холмами Троады.

Однажды один из этих долго паривших орлов опустился рядом с Ганимедом. Молодой пастушок ничуть не испугался. Он приблизился к огромной птице, которая сама наблюдала за ним своим грозным глазом, склонив голову набок, погладил орлиные перья, блестящие, словно клинки, запустил пальцы в пух на шее. Расслабился, прижавшись к его спине. Мы приручали друг друга.

Так же, как я быком похитил Европу, я царственным орлом похитил Ганимеда, и, громко хлопая крыльями, клювом разрывая облака, гордо отнес мальчика на Олимп. Его юное сердце, каждое биение которого я ощущал, стучало от восторга и гордости гораздо больше, чем от страха.

Царю Тросу, отцу Ганимеда, я поднес в дар золотую виноградную лозу — произведение Гефеста, а также двух великолепных коней для его колесницы. Царь Трос не оплакивал своего сына. Он был тщеславен и любил покрасоваться в колеснице.

Я сделал Ганимеда кравчим богов. И часто приглашал его разделить со мной мои ночи.

Тут вы, сыны мои, сразу же начинаете насмехаться, злословить, дескать, наш-то отец Зевс со своей полуседой бородой, тяжелыми плечами, округлившимся брюшком был отъявленный негодяй и гадкий растлитель, скатившийся в зрелом возрасте к отвратительным порокам. Ни одно из моих увлечений не доставляло вам повода изрекать столько глупостей.

Во-первых, напомню вам, что гнусность происходит не столько от самих поступков, сколько от того, как их совершать. Совершая на двух ложах одни и те же движения, с одного вы встанете облагороженным, а с другого — перепачканным грязью.

И потом, поймите, я ведь только что безвозвратно распрощался с юностью, с собственной юностью, и мне было приятно, утешительно любоваться ее образом в своем потомке. Да и устал я, той усталостью, которая вам хорошо знакома. Устал от гневных выходок Геры, от ее попреков и так дорого стоивших мне мщений, устал от гордости и требований богинь и нимф, устал от своих смертных любовниц и их глупостей, устал вечно внимать одним и те же жалобам и рыданиям после того, как выслушивал одни и те же признания и иллюзии. Настает момент, когда само разнообразие становится однообразным. От какой новой любовницы я мог ожидать, что она не будет похожа ни на Метиду, ни на Фемиду, ни на Майю, ни на Плуто, ни на Лето, ни на Леду, ни на Ио, ни на Европу? Какая хоть одной своей стороной не будет похожа на Память?

Да, я устал вновь находить в каждой из них повторение нрава Великой праматери: желание быть центром Вселенной, влажное умиление, вздорное бешенство, вечную ненависть к тому, кто ее оплодотворяет, и при этом требование беспрестанного оплодотворения. Я устал от яйца ночи.

Почему бы, в самом деле, не уделить тот же интерес, то же внимание, те же порывы мужскому началу и лучше познать себя, любя себя в нем? Ведь вы, единственные среди других существ, можете отделить любовь от продолжения рода, так почему же вы налагаете запрет на мужские склонности? Это дело выбора, а не закона и особая область вашей свободы. Какая разница, что тело больше не самоцель, если оно становится подпоркой ума! Рядом с мужским началом вы порождаете мысли. Перед вами уже не противоположный, темный, смутный и всегда более-менее враждебный элемент, но тождественный вам и отличный от вас ровно настолько, чтобы вы почувствовали себя дополненным, совершенным. Это согласие между ухом и устами, между словом услышанным и высказанным, между тем ответом, которого вы желали, и тем, который получили; и вот так, от звука к звуку, от слова к слову, идеально воссоздается вселенная на двоих. Боги, сыны мои, как и вы — натуры творческие и, подобно вам, нуждаются в зеркалах.

В общем, я любил Ганимеда. Я был для него и любовником, и отцом, и учителем одновременно, как он сам был для меня любовником, сыном и учеником. Мой блестящий Аполлон и мой тяжеловесный Геракл предшествовали мне на этом пути, а за мной последовало сквозь всю вашу историю немало тех, кем вы восхищаетесь за подвиги или гениальность. Ахилл, Сократ, Платон, божественный Александр и божественный Цезарь тоже знали эту дополняющую любовь. Настоящие цари, завоеватели, стратеги, поэты, философы, зодчие — у скольких из них имелся собственный Ганимед! Всех перьев орла не хватит, чтобы пересчитать. Одно перо, с шеи, для Микеланджело, другое, маховое, для Леонардо… Если богиням и женщинам я являлся в обличье змеи, быка, козла, победоносного полководца или дождя из золотых монет, то одному лишь Ганимеду я явил себя в облике царственной птицы, родственной солнечному ястребу.

Ганимед с алебастровой амфорой в руке подносит богам питье, которое позволяет им сознавать, что они боги. Он божественный кравчий, божественный Водолей. Я отдал в его ведение один из месяцев зодиака.

Однако вы сами, дети мои, скоро вступите в эру Водолея, эру Ганимеда. Эта эра, в которой торжествуют воздух и свет, прочит вам открытия, приключения ума, полеты в пространствах, исследование обратной стороны вещей, примирение через понимание и взаимное оплодотворение мужских умов.

Вот, дети мои, какие времена вас ждут, если вы выйдете невредимыми из завершающейся эры Рыб, этого века колебаний, нерешительности, неустойчивости, тонущего духа, слепоты в мутных водах бессознательного, жестокости — того века, в течение которого вы меня забыли. Именно в эре Водолея, завтра, вы по-настоящему узнаете, что божественны.

Были у меня и другие влюбленности, но вызванные скорее ностальгией, чем новизной. Не буду вам рассказывать обо всех. Когда подходишь к концу длинного любовного списка, нет уже ни лиц, ни обстоятельств, которые не напоминали бы лица и обстоятельства прошлого; часто даже сами имена повторяются.

Расскажу вам только о Кирке-волшебнице, чародейке, дочери Гекаты и Гермеса. Эта царственная обольстительница обитала на побережье Лация, у подножия большой серебристой скалы, которая сохранила ее имя. Жилище ее, белое и безмятежное с виду, но все прорезанное тайными проходами и извилистыми лестницами, ломилось от богатств. Длинные золотые занавеси колыхались на окнах. Порог был из мрамора. Влажный песок, бархатный под нашими шагами, принимал в лунном свете медовый оттенок; море искрилось там, где терялись наши взгляды. Смех Кирки рассыпался жемчугом в ночи. Ах! Этот смех, ясный, неисчерпаемый, лившийся как песнь, омолаживая мир! Голос чаровницы был подобен золотым каплям.

Опасная Кирка, опасная для слабых мужчин! От хитроумного Одиссея, который тоже был ее любовником, но не стал рабом, вы знаете, каким скотом она заполняла свои стойла. На самом деле там были всегда лишь потерпевшие внутренне кораблекрушение, те, что искали в дурной супруге или жестокой любовнице оправдания своим неудачам и падениям, причиной которых были сами.

Упомяну вам только вторую Леду, царицу Спарты, которая мечтала на берегу Эврота о небе и воде, о мягкости и мощи, о похищении и объятии, о свете и ночи.

Говорят, какой-то моряк проходил там и застал ее в этих мечтаниях. Скорее всего, у него была походка вразвалку, как у птиц и людей моря, а полы его белого плаща, отброшенные назад, развевались, словно крылья.

Вторая Леда произвела на свет Елену, прекраснейшую из всех гречанок, супругу Менелая, любовницу Париса, Елену с пламенным лоном, но с пустой головой, которая от тщеславного глупца перешла к тщеславному трусу, Елену, которая стала причиной или поводом для Троянской войны. Но не слишком клеймите своим презрением ни ее, ни ее нелепого мужа, ни самовлюбленного и самодовольного любовника. Вы обязаны им Гомером… и начиная отсюда вы знаете почти все.

Наконец, была Олимпия.

Под листвой моего святилища в Додоне, там же, где я повстречал Ниобу, мою первую смертную возлюбленную, я встретил и последнюю.

Эпирская царевна и священная танцовщица, Олимпия была отправлена, подобно Электре, на остров Самофракию, где я соединился с ней после двойного танца огня и змеи.

Она произвела на свет Александра Великого. Имя Александр означает «защищенный человек» или «защитник человека».

Как Эпаф, как Минос и столько других моих божественных бастардов, Александр имел земного отца, Филиппа Македонского. Как мой сын Дионис и мой внук Асклепий были обучены Гермесом-Тотом, Александр был обучен Аристотелем. Как царь Аргос, Александр объединил под своей властью все города Греции; как Дардан, вступил в Троаду; как Дионис, углубился в Азию и дошел до реки Инд, повсюду сражаясь, пьянствуя и торжествуя. Как Аполлон, любил и женщин, и мужчин и никогда не был удовлетворен. Как Геракл, носил львиную шкуру, совершил тысячу подвигов, наметил своими походами через весь свет очертания будущих цивилизаций, но так и не успокоился. Он убивал, в гневе или опьянении, своих самых дорогих товарищей и оставался безутешен. Александр умер, сожженный лихорадкой, словно туникой Несса. Перед этим он повелел воздвигнуть свою статую среди олимпийских богов.

Александр был итогом, слиянием всех моих прочих сыновей, моим самым человеческим проявлением, Зевсом-человеком для окончания эры Овна. Идя в храм, он надевал тиару с двумя спиральными рогами. Он был завоевателем и законодателем, жрецом и царем. В течение двенадцати лет, то есть один мой оборот в небе, он осуществлял среди вас мою власть и за это время основал дважды двенадцать городов. В самом прекрасном, в Александрии Египетской, было собрано все древнее знание людей, оттуда вышло и ваше нынешнее знание.

Даже спустя двадцать четыре века память об Александре-Боге все еще не забылась; его судьба восхищает вас и остается несравненной. Он был моим последним прямым потомком, и уж насчет его-то вы не можете сомневаться: он существовал.

Что не означает, будто моя порода иссякла. По-прежнему рождаются люди, похожие на меня, потомки моих любовниц или моих тайных бастардов, которые происходят из моей сути, из моего начала; они будут рождаться, пока длится ваш род и блистает светило, носящее мое имя.

Эти люди возглавляют ваши восстания, поднимаются на ваши трибуны, направляют ваши битвы; и когда старому Крону не удается их пожрать, вы принимаете их за царей. Они дают вам династии или устои ваших обществ.

Они родились, чтобы основывать и строить — города, законы, империи.

Или же они берутся воспроизвести человека и его вселенную в пропорциях здания, в тысяче книжных страниц, в мраморе, вырванном у Матери-Земли, в бронзе, добытой у Плутона. Они родились, чтобы создавать и воссоздавать.

Они гневливы, прожорливы, часто невоздержанны и хвастливы, обладают всеми теми недостатками, которые происходят от слишком сильного воодушевления. Но они влюблены в счастье и справедливость.

Самая большая опасность, которая им угрожает, таится в их стремлении объять необъятное.

Их отношения с дочерьми Великой праматери — всегда битвы. Они обманывают своих жен, бросают любовниц. Женщины, чтобы польстить им, чтобы польстить себе, величают их полубогами, пока считают, что могут удержать, но затем, оказавшись брошенными, обнаруживают в них сотни недостатков и тысячи низостей, чтобы утолить свою досаду.

Они сеют детей, которых тоже отличает общая черта: ощущение жизни как дара. А потому им требуется оправдать этот дар своими поступками.

Именно их вы называете Юпитеровым потомством.

После смерти моего сына Александра я еще несколько раз спускался к вам. Тогдашние люди могли заметить меня на улицах в сопровождении Гермеса или же Ганимеда; их взору представал путешественник крепкого сложения, благородно одетый, с виду лет пятидесяти, в полном расцвете лет, идущий, положив руку на плечо молодого человека. Я смотрел на прилавки, вдыхал с былым чревоугодием запах мяса и потрохов, жарящихся прямо на ветру, отвечал отеческой улыбкой на приглашения гетер с порогов домов удовольствий, но особенно медлил у подмостей скульпторов и перед прениями в общественных собраниях. Многие прохожие приветствовали меня, без уверенности в том, что мы знакомы, но с чувством, что где-то меня уже видели. Однако не осмеливались заговорить, наверняка из-за печали, читавшейся в моих глазах.

Да, я был печален. Каждое свое путешествие я видел, как мельчают ваши лучшие цивилизации; видел, как затемняется в вас непосредственность ваших отношений с Вселенной. Конечно, вы еще продолжали приносить жертвы богам, но уже не понимали по-настоящему, зачем вы это делаете. Ваши жрецы, внимательные лишь к буквальному соблюдению обрядов, теряли свое достоинство деятельных посвященных. В Египте я был свидетелем закрытия храмов; Имхотеп-Асклепий давно предрекал это. Я наблюдал, как Греция и вся империя моего сына Александра перешла в руки Рима. Я посетил Рим и встретил там людей предприимчивых, дельных, способных на высокие добродетели, но не на истинное знание. Несмотря на процессии и жертвоприношения, связь между вами и богами распадалась.

Все это было давно предсказано оракулами; но из-за того, что событие известно, объявлено, ожидаемо, оно не становится менее болезненным, когда происходит.

Я побывал в Афинах, чтобы послушать философов, основавших свою школу под сенью Портика.[10]

— О чем ты беспокоишься? — спрашивал меня Ганимед. — Ты же слышишь, они поют тебе хвалу и делают тебя центром своего учения.

— Мне не нравится, — отвечал я, — эта их манера обозначать меня родительным падежом от моего имени, называть меня Диос… от Зевс… Что мне делать с этой частицей? Зачем меня заставляют происходить от самого себя? Они еще знают, что говорят, но посмотри, как реагируют слушатели. Те принимают меня за некую идею. Скоро они меня примут за идола.

Гермес вмешался, стараясь меня успокоить.

— Отец, будут еще государи, которые произойдут от тебя; будут императоры, которые повелят чеканить твое изображение на золотых монетах.

— Знаю, знаю; и будут также поэты, которые попытаются вложить слова в мои уста. Все это также предречено. И все же истинное знание надолго затемнится, люди в самих себе будут портить мои и свои труды. Идемте, дети мои, пора возвращаться.

Итак, в один из летних дней, в самом конце эры Овна, я в последний раз пересекал Фессалийскую равнину среди сжатых полей, серебристых олив и виноградников, отягощенных черными гроздьями. Я сохранил для этой последней прогулки человеческое обличье, то, в котором обитает сознание. Греки, мои дорогие греки приветствовали меня при встрече: чашкой молока, каким-нибудь плодом, поклоном.

— Куда идешь, странник? — интересовались они.

— Возвращаюсь домой.

Хотя благодаря пророчеству Прометея я и остался царем, требовалось удовлетворить Судьбы и дать вселенскому равновесию какое-нибудь возмещение. Я не был свергнут, но мне надлежало укрыться на некоторое время, сделать вид, будто меня нет.

— Отец, — обратился ко мне Гермес, — что будет с людьми?

Мы покинули жаркую равнину; нас уже окружали зеленой прохладой густые леса, где со всех сторон журчали и искрились ручьи. Мы поднялись над зоной лесов и оказались среди луговых цветов, чья яркость оживлена холодом вечной и трудной весны: карликовых чертополохов с глубоким фиолетовым цветом, золотых лютиков, душицы, маргариток. Последними, что цвели на склонах Олимпа, последними, что сопротивлялись ледяному ветру высоты, были крошечные сиреневые анютины глазки, жмущиеся у скалы, — хрупкие цветы, чей венчик с двумя глазками, словно нарисованными на лепестках, так похож на человеческое лицо.

— Отец, — повторил Гермес, — что с ними будет?

— Ты сам хорошо знаешь, учитель предсказателей, — ответил я.

— Они поместят божественное вне мира.

— Именно так; и они будут истреблять друг друга. А потом настанет день, когда их взор уже не будет застилаться кровью. Тогда они признают, что у мира нет понятий «снаружи» и «внутри»; они заметят снова, что нет ошибки и истины, но что истин много, и что они просто дополняют друг друга, и что худшая ошибка — считать истину единой. И они примирятся для совместных свершений.

— Когда же это произойдет, отец? — спросил в свою очередь Ганимед.

— В начале следующей эры, твоей эры, господин Водолей. А если не в этой, то в следующей. Ибо люди будут способны разрушить свое настоящее, но не свой род. Земля — планета людей, и люди еще не готовы исчезнуть. Но они могут прийти к слабости, убожеству, сократиться в числе, а могут достигнуть могущества и славы. Они вечно будут перед прометеевым выбором, а тот включает и имитацию свободы.

Мы поднялись еще выше и пошли сквозь белые туманы, похожие на клочья шерсти, выскользнувшие из пальцев невидимого стригаля.

— Отец, — продолжал Гермес, — может ли твое знание быть передано людям?

— Да, когда один из моих потомков взберется по этому склону, чтобы подняться ко мне.

И я достиг вершины моего прекрасного Олимпа, моей мраморной горы с аспидной крышей, высотой в девять тысяч локтей. Олимп, мой заоблачный престол, увенчанный девятью вершинами и окруженный зеркалами никогда полностью не тающего снега. С него я так долго видел и еще так долго буду видеть встающее подо мной солнце.

И там я заснул на две тысячи ваших лет, на время Рыб, и это было ночью богов.

Вот, дети мои, рассказ и завершен. Однажды, быть может, вы узнаете слова, что были сказаны под соснами Олимпа в день, близкий к моему пробуждению. Узнаете, как Прометей, Гермес, Ганимед и я, позаимствовав четыре человеческих голоса, обсуждали близ моего древнего святилища ваше ближайшее тысячелетие.

Пока же я хочу, чтобы вы услышали то, что может вам оказаться полезным:

Мифы — память мира.

Во всем, что кажется новым, стоит отмерять часть забвения.

Лучше мыслить, чем верить.

Воображать себя носителями некоей миссии — значит пребывать в большой самонадеянности и одновременно в опасном невежестве. Но отрицать предназначение собственной жизни — значит доказывать еще большее высокомерие и еще большую слепоту. Родиться — значит получить предназначение; жить — значит исполнить его.

Один — понятие деления и противопоставления, но не совокупности. Утрата этой очевидной мысли или ведет человека к массовым убийствам, или загоняет его в пустыню.

Неважно, как вы обозначаете Зевса; главное, чтобы он присутствовал среди постоянных величин вашего сознания.

Ведь я не что иное, дети мои, как упорядочение бесконечного.

Я — Аристандр из Тельмесса. Это моя стела. Я лучший из лучших, мудрейший из мудрых, образованнейший из образованных. Боги избрали меня за способность к познанию и отметили своим светом. С детства я чувствовал в себе силы и готовность к исключительным деяниям.

Среди современников не было равных мне прорицателей, слава моя затмила известность моих предков. Пожалуй, меня можно сравнить лишь с Тиресием из Фив[13], который жил раньше.

Меня воспитали в храме моей родины на побережье Ликии. Уже в юном возрасте я совершил путешествие в Египет, где приобретается и пополняется великое знание всех наук. Как Фалес и Пифагор, я отправился в священные монастыри Нила для изучения медицины, геометрии, астрономии и божественных законов, которые управляют всей жизнью в вечном мире. Но в отличие от Фалеса, Пифагора, а позднее и божественного Платона, которые учились там, чтобы обучать потом других, я постигал науки, с тем чтобы действовать.

Будучи молодым человеком с незапятнанной репутацией, я получил очищение водой. Я никогда в жизни не ел запретного. Меня посвятили в таинства Гермеса.

Как великий жрец, которому дано видеть бога и проникать в святая святых, я носил в сердце своего господина, следовал за ним, выполнял культовые обряды вместе с пророками и, сам являясь пророком бога Амона, во время правления трех царей Македонии давал им предсказания и наставлял в делах и помыслах. Желая отметить мое превосходство среди людей, цари часто предоставляли мне место, расположенное рядом с их троном.

Как премудрый Асклепий при великом Зозере, как Аменхотеп при Аменофисе, я был приставлен к Александру, царю и фараону, с тем чтобы помочь ему исполнить божественный замысел. Я был его правой рукой и его головой, дабы выполнялись его повеления и задуманное им. Поэтому имя Аристандра неотделимо от имени Александра.

Душа моя пребывает в покое, потому что я был справедлив в моих делах. Собственной рукой я сделал надпись на своей стеле, и я не перевоплощусь[14].

Я был назначен первым духовным советником и официальным прорицателем примерно в то время, когда свершилось убийство царицы Евридики, задуманное ее сыном Филиппом Македонским. Я был еще очень молод, мне едва исполнилось двадцать лет, и тот, чьим советником я стал, как бы юн годами он ни был, считался старше меня. Когда тебя признают лучшим, то не приходится долго ждать высших почестей. Пребывание до старости в низших должностях — это далеко не самый верный способ приобретения качеств, необходимых мужам для продвижения по службе. Каждому человеку, как только он станет взрослым, можно поручать дело, уготовленное ему судьбой.

После смерти моего предшественника, прорицателя при дворе правителя Македонии, собрался совет царского храма в Афитисе, куда я был направлен египетскими наставниками. Здесь меня, несмотря на молодость, избрали на высший пост, какой только может быть в государстве. Таким образом я стал вторым лицом после царя.

Прорицатель должен познать прошлое, понять его, дабы различать черты будущего. Прорицатель в государстве должен знать его прошлое, так как страны живут и умирают подобно людям. Народы воплощены в своих правителях. Вот история царей Македонии.

Сначала был Зевс, отец и предок всех царей на земле, одним из сыновей Зевса был Геракл, а одним из сыновей Геракла был Гилл, у которого был сын Клеодем, имевший сына Аристомаха, от сына которого Темена, героя Аргоса, произошли три брата: Гаян, Аэроп и Пердикка.

Три брата, долго странствовавшие по свету в поисках счастья, поселились в Верхней Македонии у правителя города, который поручил старшему брату пасти лошадей, среднему — быков, а младшему, Пердикке, следить за козами и свиньями.

Среди братьев юный Пердикка был самым красивым. Правитель вскоре заметил, что из трех хлебов, которые его жена каждый день пекла для пастухов, хлеб Пердикки всегда был больше по размеру и лучше подрумянен. Он заподозрил жену в измене, она отвечала со свойственной неверным супругам дерзостью, что хлебец, предназначенный Пердикке, словно по волшебству увеличивается в ее руках, когда она месит тесто. Правитель решил выгнать братьев. Прежде чем уйти, они потребовали расчета за работу. Правитель, показывая на солнечный луч, проникавший через дымовое отверстие в середине потолка, ответил: «Вот вся плата, которую вы заслуживаете. Возьмите это солнце себе в награду за труды».

Он думал зло посмеяться над ними, однако Пердикка был смекалист и умен. Отстранив растерявшихся братьев, он вышел вперед и ответил, что согласен. Затем, очертив мелом на полу круг, освещаемый солнечным лучом, вошел в него и три раза обнажил грудь, подставляя ее солнцу. Поскольку круг этот приходился на середину господского дома, Пердикка заявил, что отныне все имущество прежнего хозяина принадлежит ему.

Оскорбленный правитель хотел немедля убить братьев, но им удалось бежать. Зевс всегда помогает своим потомкам. Внезапно разразилась гроза, и река, вышедшая из берегов, преградила путь преследователям. Пердикка решил поселиться в этих краях и стал жить вместе с людьми племени, обосновавшегося неподалеку от города. Обладая талантом подчинять себе людей, он становится хозяином новых земель. Когда Пердикка почувствовал себя достаточно сильным, он захватил владения своего прежнего господина и получил царскую корону.

У Пердикки I родился сын Аргей[15], у которого потом был сын Филипп I, имевший сына Аэропа I, отца Алкета, давшего жизнь Аминту I, сыном которого был Александр I.

Правление этих царей было отмечено непрекращающимися войнами, которые велись с соседями, а после захвата всех земель Македонии войны продолжились с Иллирией, Эпиром, Линкестидой и Фракией.

Суровый климат Македонии — холодная зима, жаркое лето, дождливая весна — закаляет людей, делает их выносливыми. Мир устроен так, что усиление могущества любого народа сопряжено с политикой насильственных завоеваний. Настанет день, и крошечное македонское царство волею судьбы разгромит огромную империю персов и мидян, но исполин никогда не видит в младенце будущего соперника, который сумеет повергнуть его.

Александр, сын Аминта, первый бросил вызов Востоку, приказав убить семерых послов, уполномоченных великим царем требовать от Македонии подчинения и добиваться уплаты подати. Перед казнью послов напоили допьяна на пиру. После этого греки, которым без конца угрожали персы, сами стали проявлять интерес к малому народу, считавшемуся варварским, земли которого были расположены на севере, по другую сторону снегов Олимпа.

Убийство послов было совершено рукой Александра, первого из македонских царей, носивших это имя, тогда он еще был только наследником престола. Став царем, он показал себя как дальновидный, мудрый политик. Одно время правитель Македонии делал вид, что сохраняет нейтралитет с Дарием и Ксерксом, потом он даже выступал на их стороне в битве при Марафоне, в морском сражении у острова Саламин, при поджоге Афин. Накануне битвы у Платеи царь, коварно предав персов, неожиданно переметнулся к афинянам. После победы в этом сражении его стали называть Александром Филэллином, или «другом греков».

Сыном Александра Филэллина был царь Пердикка II, почитавший за честь часто принимать у себя знаменитого, не имевшего себе равных в науке врачевания Гиппократа, который, так же как и царь, происходил от Геракла. Во дворце Пердикки II Гиппократ написал часть своего ученого труда, который начинается ныне всем известными словами: «Жизнь коротка, мастерство познается долго, на случай надеяться нельзя, шарлатанство опасно, рассуждать трудно».

Наследником Пердикки II стал Архелай, его незаконнорожденный, внебрачный сын. Архелай убил прямых наследников престола, своих сводных братьев, и таким образом добился царской короны. Как правитель он превзошел своих предшественников. Архелай покинул прежнюю столицу — город Эги, избрав новой столицей город Пеллу, расположенный на холме у озера, соединяющегося с морем рекой Лидас, — торговые корабли могли бросать якоря у крепостных стен.

Архелай построил в Македонии дороги, возвел храмы, создал сильную армию, ввел новые законы. Он поощрял развитие искусств и наук, во времена его правления уже никто не мог назвать Македонию варварской страной. Он отправил священнослужителей в Египет постигать таинства религиозных знаний. Покровительствуя поэтам, Архелай оказал гостеприимство Еврипиду, после того как тот вынужден был покинуть Афины, где его обвиняли в безбожии. В Пелле Еврипид погиб от несчастного случая — его загрызли дворцовые собаки.

Желая украсить свое жилище, Архелай пригласил к себе знаменитейшего художника того времени по имени Зевксис. Мастер, разбогатев трудом рук своих, стал раздавать свои картины бесплатно, потому что в городе не находилось состоятельных покупателей, способных заплатить за полотна истинную цену. На одеждах художника крупными буквами золотом было вышито его имя. Но, несмотря на странность поведения, противоречивость характера, Зевксис был действительно талантливым живописцем. Ему удавалось достичь такого зрительного эффекта, что картины вводили в заблуждение не только людей, но и животных. Например, птицы садились клевать виноград, грозди которого художник нарисовал на стене.

Как это часто случается с незаконнорожденными, приходящими к власти с запачканными кровью своей родни руками, Архелая ожидала горькая участь — он был убит. На смену могущественному правлению обычно приходит хаос безвластия. В течение десяти лет после смерти Архелая в Македонии царил беспорядок.

Затем власть в государстве захватил кузен Архелая Аминт II, царское происхождение которого не вызывало сомнений. Правление его не было счастливым, так как ему довелось воевать не только с соседями, которые однажды даже прогнали его с трона, но и вести еще более изнурительную борьбу в собственном доме со своей женой Евридикой. Этой борьбы он не выдержал.

Евридика, мать знаменитого царя Филиппа, происходила из царского рода Линкестидов. Ее я видел еще в молодости, когда приезжал в Македонию. Она прославилась своей жестокостью, непомерным честолюбием и чудовищностью своих преступлений. Редко случается, чтобы все эти темные силы и кровожадные инстинкты воплотились в одной женщине. Ей не претили убийства, напротив, они доставляли ей наслаждение. От мужа она родила четверых детей: дочь и трех сыновей. Дочь в очень юном возрасте отдали замуж за Птолемея из Алороса. Евридика вскоре воспылала к Птолемею безумной страстью и стала любовницей своего зятя. Затем она решила злодейски расправиться со своей семьей.

Первым пал обманутый супруг, царь Аминт. С обвинением Евридики в совершении преступления спешить не стали, поскольку тогда еще не знали о чудовищном коварстве этой женщины. После убийства мужа она отравила дочь, чтобы навсегда избавиться от соперницы на ложе своего возлюбленного.

После содеянного любовники не обрели покоя, ибо если страсть их была утолена, то честолюбивые замыслы не ослабли. Старший сын Евридики взошел на царский трон под именем Александра II. С целью лишить его власти Евридика и Птолемей организовали очередное убийство, отягощенное актом святотатства. Во время ритуального танца Птолемей, участвовавший с солдатами охраны в представлении сцены боя, бросился на безоружного царя, присутствовавшего в качестве главы церковной власти, и пронзил его мечом. Оправдываясь, он стал требовать, чтобы это убийство сочли за несчастный случай. Пердикка III, средний сын Евридики, был поставлен царем, а Птолемей из Алороса назначен регентом. Младшего сына, Филиппа, удалили от двора, отправив сначала на родину матери в Линкестиду, а затем заложником отослали в Фивы — в знак доказательства нерушимости будущего союза. После нескольких лет царствования без власти, под постоянной угрозой смерти Пердикке III наконец удалось избавиться от зловещего Птолемея. Филипп вернулся из Фив, чтобы поддержать брата. Евридика бежала, она попыталась найти убежище в своем родном племени. Эта женщина с душой военачальника, способная вести за собой людей, не сложила оружия. Она собрала войско и напала на Пеллу. В этом бою погиб ее средний сын — так мать рассчиталась за смерть своего любовника.

Македонянам не следует завидовать атридам и фиванской династии Лайя, ибо Евридика из Линкестиды превзошла Клитемнестру, а оставшийся в живых ее младший сын в дальнейшем превзойдет Эдипа.

Филипп хорошо знал, что его ожидает. Он разгадал кровожадные замыслы Евридики и избавился от нее первым. Дело было сделано, круг замкнулся. Убийством матери было отомщено детоубийство.

Все это время, вопреки раздорам в царской семье, силы Македонии росли. Удивительно, что народ способен достичь высот своего развития в условиях, когда его правители ведут убийственную войну друг с другом и во дворце проливается кровь. Но это закономерно — так проявляется растущая сила в народе. Осознавший свое могущество становится агрессивным. И та же неведомая воля, что возносит царства к вершинам судьбы, толкает его вождей на междоусобную борьбу. Поэтому, когда соперничество, обвинения, судебные процессы, изгнания, казни потрясают в период становления молодое государство, не верьте, что оно погибает, преждевременно исчерпав свои возможности. Страна переживает лихорадку роста.

В тот же год, когда в Македонии к власти пришел Филипп[16], на египетский трон взошел новый фараон — Нектанебо, вознесенный на престол волной бунта, низвергнувшей его отца Теоса, а в Персеполе внебрачный сын Артаксеркса II, повинный в смерти своих братьев, унаследовал трон под именем Артаксеркса III.

Великое несогласие волновало небеса. В такое время меня пригласили истолковывать знамения и докладывать правителям, чего боги ждут от Македонии.

Я никогда не читал надписей на стенах храма.

Я говорю только дозволенное, ибо не все можно слышать.

Наши храмы — это священные книги из камня, многие страницы которых запрещено читать священникам низших степеней, а тем более непосвященным. Я принадлежу к числу избранных, кому доверено познать все тайны храмов и прочесть все каменные книги.

В некоторых залах фивийских храмов в Египте, где я обучался, размещены в строгом порядке каменные плиты: за плитой с выбитой надписью следует чистый, гладкий камень, снова плита с начертанными письменами и снова пустая каменная глыба. При переходе от плиты к плите высеченные на камне строки слагаются в текст, и читающему кажется, что он ясно понимает его смысл. Но это заблуждение. Следует обойти стену и прочесть письмена на оборотной стороне, где испещренные знаками плиты так же разделены чистыми камнями. На каждом камне надпись выбита лишь с одной стороны, и если этой гранью он обращен в один зал, то в соседнем на этом месте видна пустая плита. Если ты не допущен читать по обе стороны стены, ты не можешь постичь истины.

Моя книга построена как храмы Фив и Мемфиса. Чистые страницы в ней чередуются с темными, и на последние нужно смотреть при другом свете. Книги должны быть составлены как храмы, потому что и книги, и храмы есть всего лишь отражение мира, в котором у каждого предмета есть тайна, порой не соответствующая его внешнему виду и облику. Сам человек, живущий на земле, есть изображение божественного, но ему не дано познать великие тайны. Люди могут овладеть лишь только некоторыми навыками и основами знаний, необходимыми для выполнения каждым его собственной задачи во Вселенной, предопределенной свыше.

Со смертью Евридики круг замкнулся. Плод обратился в семя, змея свернулась в клубок, чтобы снова развернуть тугие кольца.

Единственный из оставшихся в живых сыновей Пердикки был посажен на царский трон в юные годы под именем Аминта III. Филиппа, свершившего свой суд над вероломной царицей, македоняне назначили опекуном слабого племянника и регентом царства. Вся полнота власти сосредоточилась в его руках, к нему обращались как к государю и оказывали высшие почести. Филипп во всем поступал как настоящий царь, место которого ему по праву суждено было занять восемь лет спустя, после торжественной коронации и при всеобщем согласии.

Филиппу в то время было двадцать три года. Это был красавец, выделявшийся высоким ростом и атлетическим телосложением. От своих предков, некогда живших в горах, он унаследовал большую выносливость. Будучи хорошо натренирован физически, Филипп мастерски владел своим телом. У него были черные сверкающие глаза, темные, коротко остриженные волосы, борода клинышком — все это придавало ему мужественный вид. Он подкупал своим обаянием женщин и мужчин. Так продолжалось до тех пор, пока пристрастие к вину и роскоши, а также раны, полученные в сражениях, не обезобразили его облик, ставший в последние годы жизни отталкивающим. Благодаря жизнелюбию, веселому нраву, заразительному смеху, непринужденности, с которой он выходил на арену, чтобы повергнуть наземь самых сильных борцов или победить самых быстрых бегунов, фамильярности обращения со своими полководцами, солдатами, гостями он быстро и легко завоевывал дружбу и расположение людей. Однако Филипп, несомненно, был самым коварным человеком, которого когда-либо носила земля. Не зная цену настоящей дружбе, он не задумываясь предавал своих товарищей. Двуличие было для него так же естественно, как и дыхание, обман доставлял ему такое же удовольствие, как и удачно выполненное упражнение. Иногда Филипп просто не замечал, что врет, — до такой степени ложь стала частью его натуры.

Он не знал меры в наслаждениях, умел красиво говорить, но после третьего кубка вина начинал несвязно горлопанить, был искусным, азартным игроком (словно родился с игральной костью в руке) и отличался чрезмерным пристрастием к женщинам, которое стало легендарным. Как только Филипп видел стройные ноги, гибкий стан, пышную грудь, эта женщина становилась предметом его вожделения и охоты. Но стоило ей немного пококетничать с ним, как он сам, теряя голову, становился ее жертвой. Однажды Филипп увязался за красавицей, которая, оказавшись с ним наедине, сказала: «Оставь же меня в покое! Ведь между женщинами исчезают различия, когда тушат лампу». Она хорошо знала натуру царя. Действительно, для него все женщины были одинаковы, но Филипп не хотел даже сам себе признаться в этом. От близости с женщиной он всегда ждал большего, чем просто удовлетворение минутной страсти.

Филипп обожал все афинское и очень хотел, чтобы и его все принимали за афинянина. Он старался перенять обычаи Аттики, говорить на языке ее народа, который отличался от языка македонян, подражал ее моде. Но поскольку ему были чужды длительный самоконтроль и сдерживание бурных эмоций, он не способен был ввести в заблуждение афинян и вселить в их сердца любовь и уважение к своей персоне. Филипп всегда приходил в ярость, когда по выражению глаз жителей Афин понимал, что его считают всего лишь пройдохой и мужланом.

Получив воспитание в Фивах, где он провел долгие годы заложником, Филипп, стремясь выдавать себя за афинянина, на самом деле поступал как беотиец.

Предметом его особого внимания и забот была армия. Сразу после вступления в регентство он создал македонскую фалангу по образцу знаменитой фиванской фаланги. Фаланга Македонии состояла из десяти или шестнадцати рядов. Солдаты первых трех рядов были вооружены короткими мечами, в то время как солдаты четвертого ряда имели копья длиной четырнадцать или даже тридцать локтей, которые они опускали на плечи впереди идущих воинов, создавая противнику заслон из пик. Эти фаланги стали оружием побед.

В первые же недели регентства Филипп создал десятитысячную армию, которую сразу же бросил на борьбу с соплеменниками Евридики, истребив из них семь тысяч. Остальных македоняне оттеснили в горы Линкестиды.

Пять претендентов на престол, каждый при поддержке своего войска и союзников, сражались за царскую корону. Филипп, признавший своего юного племянника царем лишь для того, чтобы иметь возможность править самому, трех претендентов обратил в бегство, четвертого убил и разбил его войско. Он сосредоточил в своих руках всю власть и армию, теперь для упрочения своего положения, содержания войска, сохранения своего господства ему требовалось золото. С этой целью Филипп завладел золотыми приисками у горы Пангеи, которые были частью афинской колонии, принеся извинения афинянам за вторжение и заверив их, что вынужден был поступить таким образом, дабы стать их верным союзником. Прииски он, однако, оставил себе и эксплуатировал их так интенсивно, что вскоре македонские золотые монеты с его изображением заполонили всю Грецию, а затем и более отдаленные страны, вплоть до берегов великого океана на западе.

Итак, Филипп имел все, кроме благосклонности богов, без которой невозможно сохранить благосклонность людей. Когда правит слишком сильный и жестокий властелин, народ начинает терять терпение и, быстро забыв прошлое, принимается сетовать на действия правителя, которые недавно шумно одобрял.

Филипп избавил Македонию от преступной Евридики и от нападок Линкестиды, но при этом оставался убийцей своей матери, о чем шептались во всех лавках при обнародовании каждого нового эдикта. Я посоветовал Филиппу совершить паломничество на остров Самофракия и принести жертвоприношение богам-кабирам, ибо этот дар богам снимает с человека всякую вину за кровавые преступления. Прежде чем отправить царя в это путешествие, я долго совещался со священнослужителями, мы изучали положение небесных светил, размышляли над пророчествами и рассчитывали благоприятные периоды. Мы получили предсказания из нескольких мест, и нам стало известно, что с Самофракии Филипп вернется не один.

Надобно знать, что наряду с земными годами есть годы вселенские. Большой вселенский год состоит примерно из двадцати пяти тысяч земных лет и делится на месяцы, каждый из которых насчитывает около двух тысяч ста лет. Вселенские месяцы рассчитываются по перемещению точки равноденствия по кругу зодиака; они проходят знаки зодиака в обратном порядке, нежели земные месяцы. Например, в месяцы земного года за Львом следует Дева, а за Стрельцом — Козерог, в то время как в последовательности знаков вселенского года за Козерогом идет Стрелец, а за Девой — Лев. Это доказывает, что всякое движение в одну сторону сообразуется с обратным движением. Сходные знаки, вращающиеся в противоположном направлении, являются не чем иным, как проявлением видимой и незримой жизни.

Нужно знать также, что каждый месяц большого вселенского года называется временем и управляется одним из двенадцати знаков. Земной год заканчивается в Рыбах и возобновляется в Овне, вселенский год завершается во времени Овна и начинается в Рыбах. Переход времени из Овна в Рыбы отмечен на небосклоне расположением светил, которое называют конфигурацией конца времени. Это не означает, что мир стоит на грани разрушения, а лишь знаменует завершение цикла из двенадцати периодов.

Знайте, что события, о которых я рассказываю, произошли к концу двенадцатого времени, времени Овна, которое вот уже семнадцать веков как пришло на смену времени Тельца и до конца его еще оставалось примерно триста пятьдесят лет. Затем начнется новый год Вселенной.

Надобно знать, что начало Овна в Египте воплощено в боге Амоне. Но нельзя говорить, что божества Амон и Амон-Ра единосущи, ибо бог Ра является божественным олицетворением полного вселенского года в качестве его верховного правителя — бога Солнца, а Амон-Ра — это начало бога Ра именно во времени Овна. Заблуждаются и те, кто считает, что Ра служит верховным божеством египтян, и те, кто полагает, что у них нет высшего божества, единого создателя. Ибо Ра, божественное начало Солнца, самый великий из существующих и известных нам богов, есть создание Единственного Непорожденного Творца, всего, что является не единым, а источником единого, бога слишком большого, чтобы ему можно было дать имя или даже назвать богом.

Следует также знать, что в греческих государствах египетскому Амону-Ра соответствует Зевс-Амон[17], а в других странах — Амон-Най, Мин-Амон, держатель молнии, и Бель-Мордук в Вавилонии. Все это облики одного бога-времени, которому поклоняются в разных землях. Все святилища Амона-Ра и Зевса-Амона всегда были связаны между собой через священнослужителей, и эта связь была особенно сильна в те времена благодаря пророчествам, которым нас обучали.

Дело в том, что египетские мудрецы знали не только то, что происходило в древние времена, но и то, что ожидает в будущем. Еще в самом начале появления Египта был известен его конец. Божественный Гермес так об этом поведал божественному Асклепию[18]: «…настанет время, когда египтянам станет казаться, что они напрасно почитали своих богов. Поклонение святым окажется тщетным и не будет более приносить успеха… Страну наводнят чужестранцы. И тогда эта земля, обитель святилищ и храмов, будет усеяна склепами и трупами. О Египет, Египет! От твоих культов останутся только небылицы, которым не станут верить твои дети. Не уцелеет ничего, кроме текстов, высеченных на камнях, в которых рассказывается о благих деяниях».

Конец был близок. Уже не раз персы нападали на Египет, разрушая святилища Амона и подвергая гонениям жрецов. Чужеземцев изгоняли силами греческих армий, но было возвещено, что персы вернутся опять и что новому фараону Нектанебо II не суждено будет закончить свои дни на троне предков. Мы знали и он ведал, что будет последним фараоном египетского народа. Таково предсказание.

Но время еще не вышло, и культ Амона продолжал жить. Нам было известно, что явится перевоплощение бога и восстановит культ Амона последний раз перед его исчезновением за временем Рыб.

Пророчества гласили: «И тогда солнце встанет на севере».

Служители культа, изучавшие светила разных стран, обращали взоры свои на северные государства, где сохранялся культ Амона, особенно на земли севера Греции. Святилища Зевса-Амона есть в Афитисе, в Македонии, в эпирском городе Додона. Святилище из святилищ, оракул из оракулов находится в оазисе Сива в Ливии. Взгляды наши были прикованы к судьбе владык Эпира и Македонии. На основе предсказаний мы сделали расчеты. Восстановитель культа — солнце в человеческом образе — должен быть зачат осенью, в последний год Сто пятой олимпиады греков.

Надо знать следующее: пророчества сбываются всегда, но не без участия людей, мы действуем так, чтобы они свершались. Роль пророчеств в том и состоит, чтобы заранее предупредить мудрецов о том, что им предстоит сделать, дабы то, что должно случиться, случилось. Но поскольку очень немногие удостаиваются чести изучать великую науку, тех, кто обладает великим знанием, люди никогда не в состоянии понять полностью.

Путь от Пеллы до моря мы проделали на лошадях, затем погрузились на корабль, направлявшийся к архипелагу. В свите Филиппа находился его лучший полководец Антип по прозвищу Антипатр, сын Иолла, которому регент полностью доверял, имея на это все основания. Никто никогда не служил ему с такой преданностью. Филипп говорил: «Я могу спать спокойно, зная, что на страже стоит Антипатр».

Верный Филиппу до скуки, он, заботясь о благополучии своего господина, старше которого был почти на двадцать лет, позволял себе публично делать ему наставления. В то время его уже называли Антипом Мудрым. Он никогда не снимал шлем и потому преждевременно полысел. Я видел, что ему суждено пережить Филиппа, получить большую власть в Македонии, однако последние дни его жизни омрачат невзгоды. Он не отличался ни острым умом, ни ученостью. По складу своего характера Антипатр был человеком действия, который, держась на вторых ролях, незаменим в делах управления государством и командования армией. Он никогда не любил меня из-за того, что ничего не понимал в божественных науках. Филипп его побаивался, и, если во время игры в кости замечал, что в шатер с суровым видом входит Антипатр, он быстро прятал рожок и кости под кровать. Антипатр как живой укор повсюду следовал за Филиппом, что благотворно сказывалось на поступках правителя.

По курсу нашего корабля неожиданно возник из воды высокий скалистый берег Самофракии. Мы пристали в порту Полеаполя, где уже находилось множество судов. На берегу толпился народ. На следующий день ожидали начала празднества таинств, на которые по традиции стекаются паломники из разных стран. Филиппа приняли с царскими почестями. Его провели по святилищам, вокруг которых располагались жилища жрецов и священных гетер.

— Таинственная жена, которую мы для тебя избрали, принадлежит к царской семье, — сказал великий жрец Филиппу. — Имя ее Олимпиада, ей минуло шестнадцать лет. Ее отец — ныне покойный царь Эпира Неоптолем, ее брат — нынешний царь и твой сосед по владениям Александр по прозвищу Сторожевой Пес. Ее род ведет свое начало от Ахилла, с детства ее обучали в храме Додоны, а последние несколько месяцев она живет в нашем монастыре. Если твой прорицатель одобрит наш выбор, то она будет только твоя и не станет делить тебя с паломниками, как другие гетеры.

В одном из залов храма у меня состоялась встреча со священнослужителями высокого ранга, где, кроме верховных жрецов храма кабиров, присутствовали духовные лица других святилищ, некоторые прибыли из Додоны, был маг из Эфеса в Лидии и египтянин — посланец первого прорицателя бога Амона. Мы расселись на полу по кругу и погрузились в созерцание.

— Она жрица Зевса-Амона, земная жена бога[19], — изрек один из кабиров. — Мы передали ей змею, которая в состоянии покоя олицетворяет начало и конец, а в движении воспроизводит двойной ритм Вселенной.

Служитель-астролог отметил на восковом круге положение небесных светил при рождении Олимпиады.

— Она ли это? — спросил меня великий жрец.

Я закрыл глаза и сосредоточился.

— Да, это именно она, — ответил я. — Знает ли она о своей судьбе?

— Знает, ей было объявлено. Она умеет вызывать богов.

Мы снова погрузились в созерцание, сложив руки на коленях.

— Видишь ли ты ее рядом с ним? — вновь спросили меня.

— Уже давно я ее вижу.

Тут заговорил египтянин:

— Северное царство, словно яйцо, вскормит Восстановителя. Но тот, кого станут называть его отцом, на самом деле им не будет, ибо начало Амона не может войти в северного царя, потому что сам он не сын Амона.

— Начало Амона может войти в служителей его культа.

— Да, если фараон не сможет породить себе наследника и если Амон даст указание небесному гончару.

На этом мы расстались.

На следующий вечер, когда стемнело, священнослужители, гетеры и пилигримы собрались на большой площади перед храмом. Здесь возвышались статуи четырех богов-кабиров: Аксиры, Аксиокерсы, Акагокерса и Кадма. Они олицетворяют два мужских и два женских начала и зовутся также Деметрой — богиней сотворения, Персефоной — богиней царства смерти, Гадесом — богом подземного мира и царства мертвых и Гермесом, возвещающим о рождении нового.

Самофракийские таинства — это большие представления, похожие на театральные, с той лишь разницей, что на них нет зрителей. Точнее сказать, те, кто считает себя зрителем, поневоле становятся участниками или актерами, потому что этот театр воспроизводит саму жизнь. В этих таинствах с помощью символов и волшебства выполняются действия, составляющие жизненный круг, чтобы избавить нас от вины за совершенные несправедливости и несовершенные благие дела, освободить от злой воли и недобрых желаний, овладевших нами.

В наших городах представления в амфитеатрах, где присутствуют толпы людей, есть всего лишь жалкая профанация таинств. Таинства избавляют от раскаяния за содеянное, в то время как театральные представления освобождают всего лишь от желаний.

Для людей посвященных акты таинств имеют ясный смысл, люди непосвященные их не понимают, но это и не так важно, потому что магические символы действуют сами по себе, их действие распространяется за пределы рационального в сознании и понимании.

Таинство кабиров началось с изображения смерти в разыгрываемой сцене убийства. Затем верховный жрец обошел всех собравшихся и отпустил каждому грех за свершение убийства, разрывающего божественный жизненный круг. Он возложил свои руки на Филиппа и долго держал их так, после чего подошел к Антипатру, который выразил на лице своем удивление и беспокойство, ибо, как всякий солдат, который много убивал сам и приказывал убивать другим, он считал себя свободным от каких-либо грехов. Неожиданно для всех Антипатр, в порыве исступления бросившись вперед, стал размахивать безоружной рукой, словно разил кинжалом невидимого врага. Упав на землю, он бился в конвульсиях с пеной у рта, как будто сам погибал от руки таинственного противника. Он успокоился и поднялся на ноги лишь после того, как верховный жрец возложил на него свои руки. После пережитого Антипатр долго еще не мог оправиться и прийти в себя.

Вошли гетеры, играя на флейтах, систрах, цимбалах и тамбуринах. Занавес раздвинулся, и появился жрец в огромной маске, олицетворяющий Адама, первого человека на земле. Я знал, что вслед за ним должна выйти носительница змеи. Закрыв глаза, я попытался в последний раз воскресить в памяти ее образ, являвшийся мне неоднократно в пророчествах, дабы, разомкнув глаза, сравнить его с оригиналом. Ошибся я или нет? Я гнал от себя мысли. Перед моим внутренним взором предстала темная, окруженная серым туманом сфера, в центр которой мы, прорицатели, вызываем далекие образы. Потом я открыл глаза.

Увиденное превзошло все мои ожидания. Олимпиада оказалась живой копией сложившегося у меня образа. Она держалась прямо, была стройна, только повязка из тончайшей прозрачной ткани слегка прикрывала ее бедра и грудь. Хотя все факелы были опущены к земле, казалось, что Олимпиада залита светом. Тело ее обвивала одна из змей Амона, чешуйчатая голова которой лежала на плече девушки как огромное живое украшение. Она была прекрасна: мраморно-белая кожа, узкое лицо, четкие очертания бровей. Но я как завороженный не мог отвести взора от огромных серых глаз, которые так часто являлись мне, в их слюдяном сверкании застыло выражение неотвратимости судьбы божественной жены. Судя по тому, с какой легкостью эта невысокая девушка носила на себе тяжелую змею, она обладала немалой силой. Олимпиада приблизилась ко мне настолько, что голова змеи почти коснулась меня. Я заметил на ее теле три маленькие родинки: на лбу, на плече и на груди, отмечающие как раз те точки, на которые возлагались руки во время церемонии коронования фараонов. При свете факелов волосы ее отливали золотом. Я подошел к угрюмому Филиппу, который не сводил глаз с девушки, и сказал ему вполголоса:

— Вот та женщина, которая предназначена тебе.

Она уже отвернулась.

Вторая часть таинства посвящалась изображению зарождения жизни. Только рождение может успокоить в божественном мире негодование, вызванное преступлением, потому что всякая насильственно отнятая жизнь должна быть заменена новой жизнью, потому что единственное искупление за лишение жизни — это дар новой жизни, потому что только любовь стирает следы убийства. Чередование жизни и смерти должно быть бесконечно.

Олимпиада подошла к священнику в маске Адама, стоявшему в центре круга, грациозно начав священный танец со змеей. Присутствующие с восхищением и ужасом наблюдали за тем, как она подносила к губам змеиный язык, обвивала шею, грудь и живот тугими зелеными кольцами, пропускала гибкое тело змеи между ног, разворачивала ее, чтобы вновь обвить вокруг себя. В это время гетеры, специально обученные жрецами, играя на музыкальных инструментах, распевали обрядовые стихи. В священной мелодии ясно слышался ритм зарождения жизни. Все пилигримы, сами того не сознавая, дышали в такт музыке.

Пока продолжался танец, факелы поочередно высоко поднимали и опускали к земле. В мерцающем пламени фигура Олимпиады то озарялась светом, то исчезала в тени. Лежа на земле, она изображала движением тела акт любви с такой страстью и совершенством, что присутствующие не могли сдержать стоны вожделения. «Адам» стремительно кружился, постепенно приближаясь к ней. Наконец он схватил Олимпиаду на руки и скрылся за занавесом. Следом за ними по камням медленно проползла змея.

Вскоре Олимпиада показалась вновь, но уже одна. Таинство этого дня завершилось. Паломники направились к жилищам гетер.

Я сам отвел Олимпиаду в шатер Филиппа. В эту ночь она не отдалась ему, ибо еще не истекло время таинств, в течение которого носительница священной змеи могла принадлежать только богу. В часы их первого свидания она преподала Филиппу урок искусства любви, обучив грубого и скорого в удовлетворении своих плотских желаний македонянина изысканным любовным ласкам, в которых раньше он был несведущ. Служители культа посвятили ее во все премудрости любовной науки, считая сладострастие одним из путей постижения божественного сознания. Эти мистерии избавляют пилигримов от пороков, о существовании которых они даже не ведают, заставляя их терять ощущение времени и чувство реальности. Каждую ночь Олимпиада распахивала перед Филиппом двери в непознанное между телом и душой. Он безумно влюбился в нее, как мы и ожидали. Он не считал нужным хранить в тайне их интимные отношения и целыми днями мог рассказывать о ласках Олимпиады.

Чтобы быть уверенным в успехе задуманного, еще до начала таинств мы напустили на Филиппа колдовские чары, к которым обычно прибегают при подготовке брачного союза. Однако Олимпиада и без нашей помощи сумела бы пленить Филиппа, как наслаждениями, которые она ему щедро дарила, так и почтительными отказами, и стала для него самой желанной — со времени их знакомства его взгляд ни разу не остановился ни на одной девушке. С утра до вечера он думал только о любовных утехах прошедшей ночи. Филипп с нетерпением ждал продолжения таинств. Бесцеремонно расталкивая зрителей, он пробирался в первый ряд, и при появлении бледной, хрупкой, обвитой кольцами священной змеи Олимпиады вздох облегчения и надежды вырывался из его груди. Все это достаточно убедительно свидетельствовало о той власти, которую возымела над ним эта женщина.

Священнослужителя, исполняющего роль Адама, меняли каждый вечер. Однажды я стоял у входа в храм, когда Олимпиаду уносили за занавес. Сквозь оглушительный шум систр и кастаньет из глубины храма до меня донеслись слова заклинания Олимпиады, усиленные эхом пустынных залов:

— Внутреннее сияние Амона, упади на твою прислужницу, окажи честь твоей супруге! Дай ей сына, который будет посвящен служению тебе! Пошли ей сына, который станет твоей рукой на земле. Пусть он правит людьми и царствует над народами. Внутренний свет Амона, сияние Зевса, войди в твою прислужницу! Пусть сын твой будет великим и знатным, пусть он станет царем, хранителем твоей силы, защитником твоего культа, властелином царств, равным богам!

Затем она долго повторяла нараспев имя Амона.

Таинства закончились. На девятую ночь Олимпиада, как между ними было обусловлено, согласилась отдаться Филиппу. Утром он объявил, что берет ее в законные жены.

Узнав об этом, мудрый Антипатр принялся возмущенно кричать, что Филипп сошел с ума, что его околдовали, воспользовавшись его склонностью к сладострастию.

— Возьми ее в любовницы, если она тебе так нравится, — говорил он. — Я, зная тебя, бьюсь об заклад, что ты недолго будешь ею восхищаться.

Филипп ответил, что, желая забрать Олимпиаду из храма, он непременно должен жениться на ней, ибо к этому его обязывает высокое положение его возлюбленной — царевны и жрицы.

— Тогда оставь ее жрецам, для которых она создана, — возразил Антипатр. — Неужели ты хочешь привести в свой дворец заклинательницу змей и колдунью? Какое значение имеет ее высокое происхождение? Ты, первый человек в Македонии, хочешь взять в жены женщину, предназначение которой отдаваться мужчинам на ступенях храмов? Принадлежавшая многим до тебя, став твоей женой, несомненно будет изменять тебе. Какой же ты слепец! Хорошо же ты будешь выглядеть, когда случайный путешественник, остановившись проездом в Пелле, вспомнит, что видел, как твоя полуобнаженная супруга валялась на земле в обществе сотни проституток, своих сестер, и такого же количества горлопанов, состоящих на службе у Приапа!

Крайне возмущенный речами Антипатра, Филипп назвал его богохульником и обвинил в кощунстве. Он считал, что все происходившее здесь было преисполнено чистоты и святости и не имело ничего общего с распутством. Разве Антипатр забыл все происходившее с ним во время таинств? Филипп приводил разные доводы, смешивая политику с любовью, горячо уверяя, что о лучшем союзе он не может мечтать. Эпир, родина Олимпиады, расположен рядом с Македонией, и, вступив в брак с царевной, он заручится союзом с эпирским царем Александром. Филипп попросил меня изучить положение светил и предзнаменования. Звезды повторили то, что мне было уже доподлинно известно.

Олимпиада, преисполненная светлой надежды родить сына Амона, не испытывала к Филиппу ни любви, ни отвращения. Разве мог простой смертный взволновать ее, живущую в мистическом союзе с богом? В то же время она с восхищением, свойственным шестнадцатилетней девушке, принимала свою удивительную судьбу. Олимпиада, вспоминая додонский лес, монастырь кабиров, мечтала стать первой дамой в Македонии.

Без промедления был отправлен посланец в Эпир.

Только постигший священные науки в великом храме Фив в Египте имеет право доступа в зал рождения, где хранится все необходимое для сотворения будущего фараона. Вот что было дано понять посвященному, читающему письмена на стенах святилища.

Вначале жрецы Амона рассчитывают день и час, когда начало Амона находится в царствующем монархе, дабы тот мог произвести будущего наследника. В это время бог-гончар Хнум уже лепит на небесах будущего фараона и его двойника. Когда наступает означенный день, жрец приходит к жене царя, ожидающей зачатия, и объявляет ей[20]: «Настало время тебе понести от божественного семени». Не всегда этот ребенок ее первенец.

Во время священного соития Амон принимает образ фараона. Покорная власти высших сил, царица при божественном совокуплении громко перечисляет качества и достоинства своего будущего сына.

Пока царица носит под сердцем ребенка, его двойник сидит на коленях Амона, определяющего его судьбу. Все боги и гении царств заботятся о благополучии матери, вынашивающей земную форму их грядущего повелителя.

Когда настает срок разрешения от бремени и царский сын появляется на свет, его двойник покидает колени Амона и сливается со своим земным телом в единое целое. Свершая обряд, на младенца льют очистительную воду из двух амфор.

Так воплощается самый великий человек своего времени, кто будет править и повелевать царствами и людьми.

Только жрецы и прорицатель Амона наделены правом передавать начало божества, если это не в состоянии сделать фараон.

В следующем месяце в Пелле состоялась свадьба Олимпиады и Филиппа, так велико было нетерпение влюбленного правителя.

Ночью накануне церемонии бракосочетания Олимпиаде приснился сон. Ей привиделось, что раздался удар грома и молния ударила ей в чрево, от этого удара вспыхнул сильный огонь, поднявшийся до небес. На громкие вопли царицы сбежались перепуганные служанки. Утром о видении говорил весь дворец. Так как молния — атрибут Зевса, то все согласились с истолкованием сна Олимпиады в том смысле, что знамение предвещает рождение ребенка, которому уготовлена необыкновенная судьба.

Церемония бракосочетания проходила согласно македонскому обычаю. Олимпиада, одетая во все белое, украшенная венком из цветов, с легкой вуалью на лице, поднялась на колесницу, запряженную шестеркой белых быков с длинными рогами в форме лиры. Рядом с ней сел Филипп. Перед колесницей рабы несли незажженные факелы. Во главе процессии шли эфеб, играющий на флейте, и девственница с пустой амфорой.

Толпа людей, собравшихся по пути следования кортежа, приветствовала молодых, размахивая ветками лавра. Всем было интересно посмотреть, что за царевну выбрал в жены регент. О невесте ходили разные слухи.

По прибытии процессии в храм Деметры жрица огласила новобрачным порядок брачного ритуала. Ребенок преподнес супругам в корзине освященный хлеб, который они разломили в знак согласия.

После торжественной церемонии кортеж направился во дворец. Впереди шествия теперь уже несли зажженные факелы. Праздничный обед продолжался до ночи. Приглашенные возлежали на ложах по два-три человека, им подавали изысканные блюда. Филипп выпил больше, чем подобало, и призывал гостей непомерными возлияниями отпраздновать его радость.

В этот день Олимпиаду постигло первое разочарование. Сидя неподвижно под большими фресками Зевксиса, похожая на маленького идола с тонкими чертами лица и огромными сверкающими глазами, она увидела македонских правителей такими, какими они были на самом деле: пьяницами, горлопанами и грубыми мужланами. Филипп, как всегда, когда бывал пьян, говорил вещи, о которых следовало молчать, и слишком много разглагольствовал о своем посещении Самофракии. Желая продемонстрировать собравшимся грациозность своей жены, ее умение танцевать, превосходящее во сто крат возможности нанятых на празднества танцовщиц, Филипп приказал Олимпиаде обнажиться и показать свое искусство. Он рассердился, когда она отказалась исполнить его волю. Антипатр пил мало и весь вечер просидел с хмурым видом.

Наконец Филипп решил взять свою жену на руки, чтобы отнести в брачные покои. Гости провожали их пением. Одна из родственниц поставила в покоях священный канделябр — знак защиты богов. Затем двери покоев плотно затворили, а те, кто еще хотел выпить, вернулись в зал для пиршеств.

Первая брачная ночь не принесла Филиппу желанного наслаждения. Наутро он пожаловался мне, что жена была довольно холодна к нему, а сам он не испытал тех радостей любви, которые познал в Самофракии и ради которых так торопился с женитьбой. Причину своих неудач он видел в чрезмерном количестве выпитого накануне вина. Но более всего его беспокоило сновидение.

Ему приснилось, что он опечатал чрево своей молодой жены восковой печатью с изображением льва. Он попросил меня истолковать этот сон.

— Господин мой, — ответил я, — пустой бурдюк не опечатывают.

— Я это понял, — сказал Филипп. — Ради такого ответа я не стал бы вызывать тебя. Я хочу знать, кто наполнил бурдюк.

Слепое влечение Филиппа уже прошло, им овладело подозрение.

Я долго обдумывал свой ответ, чтобы он не выглядел ложью и в то же время не открывал вопрошающему истину.

— Твой сон, — ответил я Филиппу, — не должен вызывать у тебя сомнений. Он означает, что в первую брачную ночь твоя жена уже была беременна и она родит сына, у которого будет львиное сердце.

Такой ответ не рассеял сомнений Филиппа и не избавил его от разочарования в Олимпиаде. Стена несогласия разделяла их по ночам. Олимпиада более не пребывала в экзальтации, вызываемой таинствами, и казалась равнодушной к любви на ложе своего супруга. Познавшая восторг мгновений близости с богом, овладевшим ею через небесные пространства, она с презрением смотрела на грубого вояку, который хотел найти в ней всего лишь наложницу для удовлетворения своей похоти. Избранницу Амона, носившую в себе бережно хранимую тайну, ее оскорбляло грубое, недостойное жрицы обращение Филиппа, постоянно напоминавшего ей о происходившем в Самофракии. Она отворачивалась от него, в душе насмехаясь над мужем, обманутым еще до свадьбы, за которого она вышла замуж только ради исполнения высшей воли. Каждое утро Филипп появлялся из своих покоев с видом озабоченного человека, не понимающего, что происходит.

Однажды ночью, лежа на супружеском ложе, он случайно дотронулся до ноги своей жены и неприятно удивился, что она так холодна.

— Как можешь ты говорить, что у меня холодное тело, — ответила с иронией Олимпиада, — если ты даже не прикоснулся ко мне?

Тогда Филипп откинул одеяло. Увиденное повергло его в дикий ужас. На кровати между ним и женой, свернувшись в клубок, спала огромная змея. Он схватился за кинжал. Олимпиада фурией кинулась на него, повисла на руке и отвела смертельный удар от священной змеи, подаренной ей жрецами. Филипп продолжал неистовствовать. Пытаясь унять его гнев, Олимпиада принялась кричать, что если он испугался столь беззащитного существа, прирученного женщиной, то, значит, он трус. Поднять руку на священное животное — это чудовищное кощунство. Разве он не знает, что сам бог Зевс-Амон может принимать образ змеи? Если Филипп посмеет убить ее змею, она никогда больше не подпустит его близко к себе. Пусть помнит, что решившегося на святотатство ждет самая страшная кара. В ссоре Олимпиада исцарапала ему лицо. Напуганный яростью жены и неожиданным открытием, Филипп, схватив свои одежды в охапку, бежал из покоев. Его крики подняли на ноги всех во дворце.

— Мало того что я взял в жены проститутку, она оказалась к тому же ведьмой и сумасшедшей. Никогда больше я не стану спать рядом со змеей!

Успокоившись, Филипп отправился к своей любовнице, искренне радуясь, что не поспешил выгнать ее из дворца.

На следующее утро он выставил стражу у дверей покоев Олимпиады. С этой поры она стала жить под строгим надзором. Филипп перестал ей доверять, подозревая, что под личиной показной религиозности она скрывает любовные связи с другими мужчинами. Сам он наносил ей лишь короткие визиты, всегда являлся днем и при оружии. Прежде чем войти, он, припав глазом к щели в дверях, долго наблюдал за происходящим в покоях. Однажды ему удалось подсмотреть, как его жена лежала нагая на ложе в обнимку с любимой змеей. Он с отвращением наблюдал за актом любви, в котором место законного супруга занимал змей. В смятении Филипп прибежал ко мне.

— У меня создалось впечатление, — сказал он, — что в своем собственном доме я играю роль Амфитриона. Что это — капризы и развращенность безумной или от меня что-то скрывают? И почему каждый раз, когда я вижу Олимпиаду, она так презрительно и вызывающе ведет себя, утверждая, что ее мало тяготит положение пленницы, ибо ребенок, которого она носит под сердцем, будет самым сильным после Геракла, превзойдет меня во всем и ничем не будет похож на меня? Мне надоело ходить в дураках, я хочу знать правду.

— Тогда обращайся к самим богам и пошли за оракулом, — посоветовал я ему.

После этого разговора один из секретарей царского двора, мегаполитанец Херон, был отправлен в Дельфы, дабы рассказать о происшедшем жрецам и выслушать предсказания пифии. Через несколько дней Херон вернулся с ответом оракула, который жрецы истолковали ему так: «Из всех богов Филипп должен больше всех почитать Зевса-Амона, и ему следует ждать наказания за то, что он застал этого бога во время совокупления со своей женой»[21].

Радость Олимпиады была беспредельна. Она гордилась своей беременностью, ставшей уже заметной, и, не смущаясь, говорила каждому, что носит ребенка от Зевса. В те дни она усердствовала в жертвоприношениях и молитвах, долгие часы проводила в состоянии священного экстаза, дабы наполнить душу ребенка божественным.

Я старался несколько усмирить ее гордыню, но не мог помешать ей использовать малейший повод поиздеваться над Филиппом, показать ему свое презрение. Считая свою особу неприкосновенной благодаря божественному покровительству, она, как оса, не переставала жалить Филиппа и раздражать его своим вызывающим поведением.

Приближенным тяжело было видеть, как этот высокий смуглый атлет в расцвете сил, хороший законодатель и храбрый воин, предприимчивый правитель государства и умный дипломат стал предметом насмешек шестнадцатилетней девицы с худыми руками и каким-то особым блеском в глазах, которой не хватало скромности перед величием своей судьбы. Я знал, какую несчастную жизнь она себе уготовила.

Регент был мрачен. Теперь к его тревогам добавился суеверный страх. Он с беспокойством следил за окружающими, пытаясь угадать их мысли. О некоторых вещах в его присутствии боялись говорить. Как бы ни был слаб Филипп в церковных науках, он знал, что ребенок божественного происхождения должен также иметь земного отца, что божественное начало воплощается в мужском семени. Ему не давал покоя сон, в котором он видел опечатанный бурдюк. Я посоветовал ему не придавать чрезмерно большого значения словам Олимпиады, ставя ей в вину лишь ее молодость и сан служительницы бога. Дабы развеять его сомнения, я дал ему мудрый совет: «Ничто не мешает тебе считать себя земным отцом ребенка. Гордись, что выбор Зевса пал на тебя и твою жену». Эта версия повсюду распространялась мной и священнослужителями. Люди очень набожные, ободренные предсказаниями, поверили этому толкованию, другие усомнились в нем. Филипп согласился принять это объяснение, с тем чтобы положить конец своим тревогам и сохранить честь государственного мужа незапятнанной перед лицом придворных и народа. Ведь он не имел никаких доказательств ни за, ни против. Но лучше всего его могло бы утешить хоть малейшее проявление благосклонности к нему со стороны Олимпиады.

Весной спокойствие в государстве нарушилось ураганными штормами у побережья и сильными землетрясениями, от которых пострадало множество строений. Филипп воспринял эти стихийные бедствия как дурное предзнаменование, касающееся его лично, и усматривал таинственную связь между обрушивавшимися на страну напастями и своим неудачным браком. Получая отовсюду плохие вести, он думал, что эти удары судьбы есть расплата за ошибку, которую он совершил, женившись на заклинательнице змей и колдунье.

Он использовал первую представившуюся возможность, чтобы удалиться от домашних невзгод. На границах Македонии стало неспокойно. Я изучил предзнаменования, которые, по счастью, оказались добрыми. Тогда Филипп без промедления направил на север армию под командованием Пармениона, а сам поспешил отбыть в Халкидику, где шли военные действия. Таким образом, когда в начале лета настало время Олимпиаде разрешиться от бремени, Филипп был далеко.

Примерно за одиннадцать тысяч пятьсот лет до той поры[22], о которой я веду рассказ, последние из живших на земле богов научили людей читать судьбу, дав им знание зодиака и открыв тайные законы Вселенной.

Зодиак — это большой круг небесной сферы, по которому, как бегуны на дорожках стадиона, свершают свой путь Солнце, Луна и планеты, называемые управляющими. И так как все во Вселенной, от бесконечно большого до бесконечно малого, подчиняется одним законам, одним числам и одним движениям, судьбы народов, а также отдельно взятых людей можно познать, если умеешь понимать соотношение светил между собой.

Круг зодиака, по которому вращаются управляющие планеты и который сам вращается вокруг Земли, разделен на двенадцать секторов, именуемых знаками. Каждый человек отражает в себе связь, существующую между светилами в момент его рождения, а в течение всей жизни судьба его воспроизводит перемещение светил периода его рождения через двенадцать знаков зодиакального круга. Поскольку в каждой вещи есть две стороны, а единство рождается только путем соединения и борьбы двух сил, каждое существо отмечено двумя знаками зодиака: знаком, в котором находится во время его появления на свет царь светил — Солнце, и знаком, который встает на востоке небосклона и определяется в миг рождения в том месте, где ребенок издает свой первый крик. Судьбу нельзя познать, если известен только один из этих знаков.

Знаки распределены между четырьмя стихиями: воздух, земля, вода и огонь. Каждая стихия повторяется в круге три раза. Первый знак огня — Овен. Он символизирует победу солнца над тьмой, созидательное начало природы и торжество жизни. Все населяющие землю народы, получившие в далеком прошлом божественное откровение, хотя и называют по-разному знак Овна, повсюду изображают его одинаково — в виде руна, барана с рогами или ягненка.

Родившийся под знаком Овна имеет на лбу два плотных бугорка, напоминающих растущие рога молодых барашков. Брови у него образуют правильные дуги, иногда соединяющиеся между собой в форме иероглифа зодиакального знака. Глаза расставлены широко. У него гордая осанка, голова немного наклонена вперед. В бою он всегда готов первым броситься на врага и стремится сразить предводителя войска противника. Он не отступает ни перед чем как в достижении своих личных желаний, так и при выполнении долга. Ничто не в силах противостоять его деяниям, которые порой граничат с безумством. Он подвержен глубоким переживаниям и волнениям. Самое уязвимое место рожденного под знаком Овна — голова. Стремясь к идеалу, он сжигает свою жизнь за короткое время и падает от истощения, слишком быстро растратив силы. Судьбой уготована ему смерть от лихорадки, ему суждено самому сгореть в огне, которым он воспламенил мир.

Восстановитель культа Амона должен был родиться прежде всего под знаком Овна. Нужно было также, чтобы его второй знак символизировал силу и господство в мире. Этим вторым знаком был Лев.

В комнате роженицы, куда по распоряжению жрицы богини Деметры принесли сосуды и тазы с водой, курился ладан, музыкантши играли на тростниковых флейтах, певицы читали нараспев псалмы, священными ритмами притупляя боль родов, а почтенные матроны, следуя указаниям врача Филиппа, готовились принять ребенка. Большие светлые глаза Олимпиады были полны тревоги. С беспокойством ее взгляд, в котором угадывалась боязнь страдания, смешанная со священным экстазом, блуждал по лицам присутствующих. Мы ждали этого великого события с наступлением вечера. Я совершил обряд жертвоприношения перед роженицей.

Олимпиада первая услышала далекие раскаты грома. Запрокинув голову, она причитала: «Зевс! Зевс!» От внимания придворных не ускользнуло это совпадение, в чем увидели они подтверждение правильности толкования сновидения роженицы накануне свадьбы. Все замерли, пораженные.

Когда начались схватки, матроны подняли Олимпиаду, поддерживая ее под руки, чтобы она рожала на корточках. Я вышел на крышу дворца, где уже находились выбранные мной священник-астролог и священник, определяющий время. Ослепительные вспышки молний озаряли небеса, временами сквозь плотную завесу туч нам удавалось различать звезды. Дул сильный теплый ветер. Мы неотрывно смотрели на восток.

На террасу вбежал запыхавшийся слуга и сообщил, что только что издал первый крик родившийся мальчик. На миг нам открылся горизонт на востоке. Я не смог сдержать возглас ликования, который заглушили раскаты грома. Во многом мы, прорицатели, похожи на обычных людей. Нам тоже знакомо чувство неуверенности в наших невидимых трудах, которое присуще простым людям в их зримых делах. И нас переполняет священный восторг, когда начинают действовать вызванные нами силы.

Была как раз середина ночи[23]. Солнце, совершающее свое движение с другой стороны Земли, в этот час входило в знак Льва, а на востоке поднимался Овен. Амон этими знаками определял будущую судьбу своего сына.

Мы уже завершали свои наблюдения, когда разразился сильнейший ливень. Мы спустились с крыши дворца, промокшие до нитки. Во внутреннем дворике ко мне подошел кузен Олимпиады, человек довольно бедный, но строгих правил, которого эпирский царь Александр назначил в свиту своей сестры. Он указал пальцем на два темных силуэта на крыше дворца.

— Прорицатель, — спросил он, — заметил ли ты этих птиц, что прилетели сюда искать пристанища?

— Да, видел, — ответил я. — Это два орла, они принесли нам известие, что ребенок, который родился, будет властелином двух империй.

Тут же был послан гонец к Филиппу, в то время осаждавшему Потидею. Посланец прибыл в день взятия Филиппом города. Эта победа принесла Македонии новые владения на побережье Фракийского моря. В тот же день прибыл нарочный из Иллирии с сообщением, что полководец Филиппа Парменион выиграл крупное сражение. Чуть позже Филипп получил весть, что одна из его колесниц, участвовавшая в соревнованиях, выиграла главный приз.

Преисполненный радости от блестящих побед, он благосклонно воспринял новость о рождении ребенка. Со времени поездки в Самофракию прошло девять месяцев. Филипп вздохнул с облегчением, ибо этот подсчет развеял мучившие его сомнения. Пока он находился вдали от Олимпиады, душа его успокоилась и другие дела занимали его мысли. Все в один голос уверяли его, что родившийся при таком славном стечении обстоятельств сын обязательно будет великим полководцем. Филипп старался казаться довольным, несмотря на то что честь отцовства ему пришлось разделить с Зевсом!

Он спросил, как назвали ребенка.

— С твоего согласия, государь, — ответил посланец, — его будут звать Александром, как твоего покойного старшего брата и как дядю твоего сына, царя Эпира.

— Тогда вся семья будет довольна… Пусть подадут вина для жертвенных возлияний в честь моего сына… и его отца, — произнес Филипп, указывая взглядом на солнце. Он пребывал в хорошем настроении.

Потом ход мыслей его изменился, он стал обдумывать, как обосноваться в новой крепости, и строил планы своих дальнейших завоеваний.

Спустя некоторое время после рождения Александра я оказался в храме Афитиса, где вместе со служителями культа Амона изучал расположение светил, дабы предсказывать будущее. Однажды в ворота монастыря, где мы жили, постучал неизвестный. Мы его никогда раньше не видели. На нем были длинные одежды азиатского покроя, и выглядел он как богатый путешественник.

Незнакомец рассказал нам, что он купец, выходец из Милета в Карии, страны, находящейся по другую сторону моря, что приехал он из Эфеса, где был по торговым делам. Чужестранец поведал далее о большом горе, постигшем жителей города. На шестую ночь месяца, который уже был на исходе, случился сильный пожар. Сгорел дотла великий храм богини Артемиды, который служил центром ее культа.

— Поскольку я ехал в вашу сторону, маги Эфеса поручили мне сообщить вам об этом несчастье[24]. Они просили повторить слово в слово следующее: «В ту ночь где-то в мире зажегся факел, пламя которого охватит весь Восток». Они поручили своим посланцам разнести эту весть во все страны.

На этом купец из Милета откланялся и удалился.

Когда он исчез из виду, скрывшись в монастырской дубовой роще, мы долго стояли в глубоком раздумье.

Боги без конца загадывают загадки людям, и они в поисках ответа обращаются к прорицателям, но боги, забавляясь, также порой морочат голову и вводят в заблуждение прорицателей.

Когда я пришел сообщить Олимпиаде о предсказании мудрецов из Эфеса, она подвела меня к колыбели, где лежал ребенок, и спросила:

— Как ты объяснишь этот знак, прорицатель?

Сначала я не понял, что она имела в виду. Передо мной лежал младенец с розовой кожей, круглой головкой, покрытой золотистым пушком, с уже очерченным подбородком и двумя едва заметными бугорками над дугами бровей. Я залюбовался будущим властелином мира. Это разные вещи: предсказать по звездам чудесную судьбу человека и лицезреть его в первые дни жизни, когда он ничем не отличается от других детей рода человеческого. Для меня тайна заключалась не столько в движении планет, сколько в развитии этого хрупкого существа, которое уже дышало, но было еще не в состоянии мыслить.

Ребенок открыл глаза и стал пристально меня рассматривать. И тут я впервые заметил, что глаза у него разного цвета: левый глаз был светлым и голубым, правый — темным и карим.

— Я не знаю, что бы это могло означать, — ответил я Олимпиаде. — Ни в книгах, ни в храмах я об этом ничего не читал и не слышал. Могу тебе только сказать, что если ребенок уже с самого рождения задает прорицателям вопрос, на который у них не находится ответа, то он, несомненно, превзойдет их своим умом. Всю жизнь глаза эти будут неразрешимой загадкой для всех, на кого упадет их взгляд, и, пока люди в недоумении будут искать отгадку, он сумеет завладеть их волей.

Филипп по-прежнему находился вдали от дома, он отсутствовал в Пелле уже восемнадцать месяцев. Все это время регент провел в завоевательных походах, находя в битвах истинное удовольствие. Ничто не могло заставить его поторопиться увидеть сына, которого родила молодая жена. Впрочем, он уже не в первый раз становился отцом. От женщины с севера по имени Одата, которая некоторое время находилась при Филиппе, когда он воевал со сторонниками своей матери в горах Линкестиды, у него была дочь Кинна. Девочке в ту пору исполнилось три года, и она воспитывалась в женском приюте, совершенно забытая отцом. Другую любовницу, Арсиною, Филипп быстро выдал замуж за Лага, одного из своих подчиненных, который благодаря этой женитьбе стал быстро преуспевать в карьере. Первого сына Лага и Арсинои, названного Птолемеем, все считали ребенком Филиппа.

Как только какая-нибудь любовница ему надоедала, Филипп тут же терял интерес не только к ней, но и к ребенку, жизнь которому он подарил. Поскольку он часто менял предмет своей страсти, получалось, что он забывал о ребенке еще до того, как тот появлялся на свет.

Олимпиада не любила Филиппа, но раздражалась всякий раз, когда узнавала об очередной любовнице своего супруга. Она не ждала его возвращения, но в то же время ее обижало, что он не может найти несколько дней, чтобы навестить ее в Пелле. До рождения сына она заставляла Филиппа сомневаться в том, что он действительно является отцом ребенка, теперь же она упрекала его в небрежном отношении к отцовским обязанностям. Прошло еще так мало времени после замужества, а ее уже одолели злоба и обида, которые обычно накапливаются за долгую и несложившуюся совместную жизнь. Она знала, что находится под пристальным надзором, из-за чего любовные связи с другими мужчинами для нее были невозможны; впрочем, о них она и не помышляла. В восемнадцать лет она уже исполнила предназначение, ради которого родилась. Отныне все, что она задумала бы предпринять, обернулось бы против нее несчастьем, несчастьем существования, ненужного судьбе. Лишенная общества женщин, она проводила много времени перед маленьким алтарем в честь Зевса-Амона, который был сооружен в ее покоях, жгла ладан, распевала гимны, исполняла, как прежде, ритуальные танцы в честь того невидимого возлюбленного, который никогда больше не навестит ее, и своего сына от бога. Малыш, сидя на ковре, смотрел на нее глазами разного цвета и ничего не понимал.

Кормилицей Александра была молодая женщина из знатной семьи, сестра одного из молодых офицеров дворцовой охраны, по имени Гелланика. Александр сильно привязался к ней, и она любила его не меньше, чем своих родных детей, а может быть, даже больше.

Конец этого года и весь следующий год Филипп провел в походах. Сначала он воевал на севере с племенами Пеонии, затем на западе, где нанес окончательное поражение иллирийцам, после чего пересек все свои земли с запада на восток и спустился к побережью Эгейского моря с целью захватить город Мефон, который вместе с городом Пидна был афинской колонией, образовавшей независимый анклав в южной части Македонии. К его удивлению, жители закрыли городские ворота и отказались добровольно сдаться на милость Филиппа. Регент вынужден был начать осаду. Стояла зима. Холод, грязь, бездеятельное пребывание в лагере, разбитом у крепостной стены, раздражали его, привыкшего к скорым победам. Филипп вызвал меня в свою ставку. Вне себя от злости на прорицателя, сопровождавшего его в этом походе, который, по его словам, оказался глупцом и проявил такие же способности в предсказании по печени животных, какими наделен любой деревенский мясник, он встретил меня словами:

— Я хочу взять этот город и готов заплатить за эту победу самую дорогую цену.

Те, кто делает такие заявления, не ведают, что говорят. Я совершил жертвоприношение и, тщательно изучив внутренности жертв и предзнаменования, ответил Филиппу:

— Ты возьмешь этот город, если так велико твое желание. Не ищи жертвы, которую ты готов воздать за это богам, боги выберут ее сами. Приходится всегда чем-то поступаться, если хочешь добиться желаемого. Можешь завтра начинать штурм.

Филипп был настроен столь решительно против непокорного города, что на следующий день, едва его солдаты успели взобраться на крепостные стены, он приказал убрать лестницы, отрезав им таким образом путь к отступлению и вынудив сражаться до победы, в противном случае воины оказались бы сброшенными в крепостной ров.

В азарте сражения он забыл о собственной безопасности. Стрела, пущенная одним из защитников города, попала Филиппу в лицо, повредила щеку, разорвала веко и лишила его глаза. Впоследствии виновника, которого звали Астер, отыскали. Город Филипп взял, но лицо его осталось обезображенным до конца дней.

Ожидали, что из мести Филипп уничтожит всех жителей города, но он в достаточной степени владел собой и понимал, какую реакцию могла бы повлечь за собой подобная жестокость в Афинах. Он приказал не трогать афинских поселенцев в Мефоне и дал им возможность бежать. Затем он спалил город дотла и решил вернуться в Пеллу.

По пути домой рана его еще кровоточила и причиняла мучительную боль. Всю дорогу он размышлял об ответе дельфийского оракула о наказании, которое ему было обещано за то, что он застал Зевса в образе змеи в постели своей жены.

— Я подсматривал в щель именно этим глазом, — признавался он своим приближенным.

Многие не сомневались, что стрелу мефонца направляла твердая рука Зевса-Амона.

После возвращения домой Филипп, ко всеобщему удивлению, не проявил никакой враждебности к своей жене. Напротив, постигшее несчастье приблизило его к ней. Когда Филипп пришел навестить Олимпиаду, он первым делом снял повязку, чтобы показать ей пустую глазницу и разорванное веко, заверяя жену, что сожалеет о прошлых ссорах и о несправедливой суровости по отношению к ней. Он восхищался красотой супруги, всячески выказывая ей свое доброе отношение. Может быть, он поступал так не из любви, а из осторожности или опасения, что никогда уже не будет нравиться женщинам. Изуродованный победитель просил мира.

Как ни странно, Олимпиада тоже испытала доселе неведомое ей теплое чувство к супругу, вернувшемуся к ней укрощенным, кающимся, на израненном лице которого она видела знак своего торжества. Если Олимпиада и любила его когда-нибудь, то это было именно в те несколько недель после возвращения Филиппа.

С маленьким Александром, который начал ходить, Филипп обращался как отец. Он был доволен, что в доме появился сын. Ему нравилось подолгу смотреть на здорового ребенка, не отличающегося от других детей ничем, кроме цвета кожи и глаз.

— Эй, сын мой, — говорил он ему. — У тебя один глаз светлый, другой темный. Посмотри, у меня тоже было два глаза, но одинакового цвета, а теперь остался только один.

Видя перед собой великана в доспехах, с черной бородой и повязкой на лбу, который смотрел на него одним глазом, уже помутившимся от пристрастия к вину, малыш с воплями убегал. Филиппа это огорчало. С настойчивостью, присущей людям, внушающим страх детям и добивающимся их любви, он преследовал мальчика и навязывал ему свои ласки. Ребенок искал убежища, забираясь на руки к кормилице.

— Вижу, — говорил ему Филипп, — что ты меня не любишь. И все-таки надо, чтобы ты ко мне привык.

В те дни Олимпиада не брала на ночь змею в свою постель. После долгого одиночества эта женщина, слишком рано посвященная во все таинства науки любви, обрела наконец простое человеческое счастье, чувствуя рядом со своим телом горячее тело мужчины. Вскоре она снова забеременела. На этот раз отцовства Филиппа уже никто не оспаривал.

Но люди с неуживчивыми характерами недолго живут иллюзией обретенного счастья. После короткого затишья в семье снова начались ссоры и разлад. Супруги постоянно раздражали друг друга. Грубые манеры Филиппа, ставшие еще несноснее за время походной жизни, оскорбляли Олимпиаду, а вид пустой глазницы вскоре начал вызывать у нее отвращение. Со своей стороны, Филипп с трудом терпел общество жены, кичившейся своей принадлежностью к миру богов.

Теперь на супружеском ложе их разделяла не змея, а ревность к прошлому. Бранные крики супругов были слышны на весь дворец. Филипп обвинял свою жену в том, что в недавнем прошлом она без разбору спала со всеми мужчинами. Она отвечала, что ему было известно об этом до женитьбы, что никто не заставлял его соглашаться на этот брак. Впрочем, Филипп никогда не взял бы ее в жены, если бы не был склонен к разврату. Она была достаточно изворотлива и в этих ссорах не позволяла ему больше ставить под сомнение происхождение родившегося ребенка, всегда умея дать твердый отпор как обвинениям, так и богохульству.

Не дождавшись лета, Филипп снова отправился на войну. Осенью родилась его дочь Клеопатра.

Я уже рассказывал, что бог Хнум, небесный гончар, с помощью богини Исиды лепит на небесах двойника божественного ребенка и сажает его на колени бога Амона, в то время как тело ребенка создается на земле.

Когда двойник воссоединяется с плотью, ребенок появляется на свет. Сначала он беспомощен и ничего не знает, потому нужен второй гончар, который будет лепить его характер и придавать телу определенную форму. Судьба — это второе «я» человека, опережающее его, с которым он сливается на каждом шагу своей жизни в единое целое. Поэтому каждый день похож на новое рождение.

Когда лепят на небесах судьбу человека, то готовят не только его самого к выполнению предназначения, определенного судьбой, но готовят также и тех, кто будет служить ему, выбирают друзей, союзников, соратников, а также удаляют тех, кто мог бы оказать пагубное влияние. Все это следует предусмотреть заранее, не дожидаясь появления неожиданного врага или отсутствия поддержки верного слуги в трудную минуту.

Это дело требует предсказания будущего людей не только по светилам, но также по лицу и сердцу.

Роль второго гончара Александра довелось исполнять мне. Олимпиада помогала мне, как Хнуму помогала Исида.

Самым близким другом Александра был Клит, тот самый молодой офицер дворцовой охраны, который приходился братом кормилице Гелланике. Его прозвали Черным из-за темного цвета кожи и черных как смоль волос.

Если суровый вид Филиппа пугал юного царевича, то общество Клита Черного не было ему неприятно, скорее наоборот. С тех пор как Александр начал ходить, часто видели, как он бегал за Клитом по залам дворца, играл с ножнами его меча или хватал его за ремешки сандалий. Он покидал объятия своей кормилицы, желая лишний раз подержаться за сильную теплую руку офицера.

Однажды я сказал Олимпиаде:

— Молодой Клит в тебя тайно влюблен. Никогда не уступай ему, ни в апрельские, ни в октябрьские ночи, когда в тебе наиболее сильно пробуждается Афродита. Лучше предложи ему дружбу и дай понять, что ты тоже могла бы его полюбить, если бы вас не разделяли непреодолимые преграды. Тогда он перенесет свою преданность и любовь на твоего сына и будет его верным защитником. Посмотри, уже сейчас он к нему привязан больше, нежели к маленькому Протею, сыну своей сестры! Когда он гладит по головке Александра, он как будто ласкает свою мечту. Доверяй ему почаще своего сына. В первые годы ребенку не нужен слишком умный наставник, ему нужен человек простой и честный, которому он будет стремиться подражать и силой которого будет восхищаться, не испытывая перед ней ни малейшего страха. Пусть Александр проводит побольше времени с Клитом, дабы познал он рядом с ним простые земные радости жизни: ощутил прелесть прогулок по каменистым тропам, вкус свежей воды из чистейших источников, блаженство барахтаться в нежной зеленой траве. Чтобы научить словам «хлеб», «листва», «птица», «фрукты», не надо высокого ума, просто нужен человек, который любит тебя, любит жизнь и хочет, чтобы ты ее тоже полюбил всем сердцем.

В возрасте с двух до шести лет Александр неотлучно сопровождал Клита, наблюдал за тем, как тот чистит лошадей в дворцовой конюшне, приводит в надлежащий порядок оружие, разгружает подводы с богатыми трофеями, захваченными Филиппом во время походов.

— Твой отец большой полководец, — часто говорил Клит ребенку.

Временами молодой офицер испытывал жгучий стыд оттого, что он, полный сил и энергии воин, отсиживается в тихой столице, в то время как где-то далеко сражаются его товарищи.

— Клит, — говорил я ему, — поверь прорицателю. На твою долю еще хватит сражений и побед. Нынешние самые прославленные воины еще будут завидовать тебе. Но эту славу, которая сделает тебя знаменитейшим человеком в государстве, ты добудешь не с Филиппом, а вот с этим ребенком, который сейчас путается у тебя под ногами. Не пытайся опередить самого себя.

Клит, подхватив маленького Александра на руки, сажал его на смирную лошадь и обучал первым навыкам верховой езды. Он брал мальчика с собой в загородные поездки, показывал ему убегающих в поля зайцев, находил выводок птиц. Когда на закате я видел Клита, возвращающегося после прогулки с ребенком, заснувшим от усталости крепким сном на его могучих руках, у меня сжималось сердце, ибо я уже тогда ясно видел будущее. Я предчувствовал, что однажды этот ребенок убьет своего любимого воспитателя безжалостным ударом копья в грудь, к которой он сейчас так нежно прижимает свою золотистую головку.

Я тоже много времени проводил с Александром, показывал ему разные забавные фокусы, какими обычно изумляют толпу на рыночных площадях странники из Египта, Иудеи и Вавилонии. Эти трюки для нас не представляют никакого труда, они всего лишь невинные развлечения, присущие нашему духовному сану. Я заставлял исчезать предметы перед его глазами, брал один хлебец, а протягивал малышу двадцать. Я разрезал веревку на мелкие кусочки и тут же возвращал ему ее невредимой. Я изменял цвет воды в кувшине, наделял камень ароматом розы. Я прокалывал свою щеку длинной иглой и заставлял ковер взлетать к потолку. Каждый прорицатель чуть-чуть волшебник. Таким образом я пробуждал в сознании Александра беспокойство перед лицом сверхъестественного.

Вскоре я начал водить его в храм и разучивать с ним имена богов. Я научил его произносить эти имена так, как это делают служители культа, придавая волшебным словам интонации, приводящие в действие силы, которыми наделены эти боги. Ибо слово — это энергия. Я позволял Александру присутствовать на ритуалах жертвоприношения, посвящал его в таинства гадания по внутренностям принесенных в жертву животных. Еще не научившись читать, он уже умел распознавать по печени принесенного в жертву животного основные признаки предзнаменований.

Свой день Александр завершал в покоях матери, где всегда курился фимиам. Ему нравилось быть рядом с ней, такой молодой и красивой, смотреть, как она, с отсутствующим взглядом сидя на скамеечке с ножками из слоновой кости, прядет шерсть. Когда в покоях появлялся сын, Олимпиада откладывала веретено в сторону и заключала Александра в свои объятия. Он с восхищением вдыхал изысканный аромат ее дорогих духов.

Она мало интересовалась своей дочерью Клеопатрой, которую чаще всего оставляла на попечение служанок. В то же время Олимпиада радела обо всем, что касалось ее сына. Она подолгу любовалась Александром. В эти минуты в глазах ее появлялся синеватый металлический блеск. Она уводила ребенка в глубину покоев к жертвеннику, где день и ночь горел священный огонь и курились благовония. Присев на корточки, с распущенными волосами, с ладонями, простертыми вверх, — этого, согласно ритуалу, требовало поклонение, — она низким голосом произносила волшебные заклинания. Эти интонации напоминали Александру звуки, ранее услышанные в храме.

— Что ты делаешь, мать? — спрашивал он.

— Я обращаюсь к твоему отцу и прошу у него для тебя благословения.

— А где же мой отец?

— Он здесь, — отвечала Олимпиада, показывая на алтарь, — как и повсюду в мире, на Солнце и на звездах.

Александр не понимал, как этот отец, о котором ему говорили, в одно и то же время мог жить в тесной дарохранительнице, стоявшей на мраморном столике у алтаря, и быть увенчанным победами полководцем с повязкой на глазу, который внушал ему ужас, иногда появляясь во дворце. Но вскоре ребенок свыкся с мыслью, что можно иметь двух отцов: одного на земле, другого на небесах.

Мудрость богов через Гермеса была передана людям. Гермес изрек такие слова: «Злом от невежества переполнена вся земля. Оно развращает души людей, томящиеся в их бренных телах. Тебе нужно сорвать с себя покров невежества, который есть основа озлобленности. Невежество — это цепи зависимости, темная тюремная камера, чувственная смерть, живой труп, могила, которую ты носишь в себе, вор, который живет в твоем доме. Это спутник, который ненавидит тебя из-за вещей, которые ему нравятся, и ревнует тебя к тому, что ему не по вкусу. Таков враг, которым ты опутан, как сетью».

Нужно провести семь недель в размышлении над каждым из десяти понятий, которые служат для обозначения нашего самого большого врага — этим врагом мы являемся сами себе, — только затем можно начинать учить других.

Поразительно, как быстро создаются империи — и как медленно идет процесс их разрушения. А дело в том, что империи похожи на людей, которые после длительного периода становления в течение нескольких месяцев завоевывают себе место в истории, а потом до конца дней своих живут за счет мига славы или приобретенного состояния.

Филиппу понадобилось восемь лет, чтобы в три раза увеличить территорию Македонии и сделать ее одной из самых богатых стран. Все эти восемь лет народ видел в нем мудрого царя, радеющего об интересах своего государства. Слухи о его победах приумножали его славу, и каждый раз, когда он возвращался в Пеллу, подданные встречали его ликованием.

Однако рана, обезобразившая лицо, дни, проведенные в сражениях и походах, а ночи — в пьянстве и распутстве, заметно изменили его облик. В тридцать три года он отяжелел, лицо его оплыло жиром. Он незаметно для себя стал слабеть, хотя сила его еще была велика. Однажды, когда на соревнованиях борец положил его на лопатки, он, поднявшись на ноги и оглядев вмятину на песке, которую оставило его тело, скорее удивленный, чем недовольный, сказал:

— Черт возьми! Как мало места на земле занимаю я, который хотел завоевать ее всю.

Эта мысль не покидала его несколько дней.

Филипп без меры сорил золотом, которое не имело для него никакой цены, потому что было украдено у других. О его расточительности ходили легенды. Бездумно разбрасываемое золото если и привлекает на время попутчиков, сохраняет рабов в повиновении, то не дает настоящих друзей и вызывает лишь зависть у приближенных.

Для того чтобы Филипп мог сохранить свою власть и в дальнейшем передать ее своему наследнику, надо было добиться признания его самого царем по священному закону. Случай для этого представился. По небу прошла комета, и священнослужители объявили, что царская корона должна быть возложена на голову Филиппа. Народ одобрил это решение.

Его племянник Аминт III, который, будучи еще ребенком, не мог оказать какого-либо серьезного противодействия, был отправлен на жительство в уединенное место. Филипп стал на деле правителем Македонии, Фессалии и других областей.

Казалось, что после восшествия на престол он хочет по-настоящему сблизиться с Олимпиадой, во всяком случае он стал более уважительно относиться к ней, поскольку теперь она была царицей. По отношению к Александру, законному наследнику престола, его поведение тоже изменилось.

Когда Александру исполнилось шесть лет, Филипп решил, что настало время выбрать ему воспитателя, и назначил на эту должность некоего Лисимаха, который из-за скандальной любовной истории вынужден был покинуть царский двор Эпира.

Такой выбор представлялся более чем странным. Этот человек мало подходил на роль наставника молодого царевича. Однако Филипп, подчиняясь минутному настроению, мог предоставить должность любому, кто его забавлял. Так он, например, отдал высокую должность бывшему рабу по имени Агатокл, который умел вовремя рассмешить царя злой шуткой. Для Агатокла пришлось нанимать писарей из Афин, чтобы составить для него список приличных слов, которые принято было здесь употреблять.

Лисимах слыл напыщенным глупцом и помпезным краснобаем, который выдавал себя за жертву любви. Филипп смаковал непристойные подробности скандала, из-за которого нынешний воспитатель бежал из родной страны, спасаясь от гнева обманутого мужа. К счастью, у Лисимаха было одно большое достоинство. Не будучи широко образованным, он знал наизусть Гомера и, не заставляя себя долго упрашивать, мог на память прочитать все, им написанное. Он помнил в мельчайших подробностях «Илиаду» и «Одиссею», был сведущ в генеалогии богов и царей и рассказывал о героях Гомера, как если бы они были его близкими родственниками. Поэтому можно сказать, что первым наставником Александра был скорее Гомер, чем Лисимах.

Поэзия открывает путь для совершенствования ума, тренирует память, приучает слух к гармонии звуков и обогащает мысль яркими образами.

У Лисимаха была привычка находить каждому, кого он видел, сравнение с персонажами Гомера. Это была еще и манера лести. Поскольку семья Олимпиады восходила к Ахиллу, он уверял, что Александр является живым воплощением победителя троянцев. Можно было слышать, как он говорил своему ученику:

— Молодой Ахилл, пойдите и расскажите домашнее задание божественной Фетиде, вашей матушке, и непобедимому Пелию, вашему батюшке. Потом мы пойдем гулять и переправимся через Скамандру.

Филипп не возражал, когда его называли Пелием, и каждый раз широко улыбался при упоминании этого имени. Стоило Александру при падении ободрать свои колени, как Лисимах кричал:

— Ахилл, не плачь!

И Александр глотал слезы. В детстве перед ним всегда выставляли доспехи Ахилла, и он с нетерпением ждал той поры, когда вырастет и наденет их на себя.

При распределении героических ролей Лисимах не забывал и себя. Он величал себя не иначе как Фениксом, потому что Феникс Гомера, изгнанный из Эпира из-за несчастной любви к фаворитке царя, нашел прибежище у фессалийского правителя из рода Мирмидонов, который поручил ему заняться обучением сына. Таким образом, настоящее точно воспроизводило историю прошлого.

Обращения Лисимаха понравились придворным, и несколько месяцев царский двор в Пелле увлекался этой игрой. Придворные называли друг друга Нестором, Лаэртом, Диомедом, а врагов Македонии — не иначе как Приамом, Гектором или Парисом. Сильного человека именовали Аяксом, обесчещенного мужа — Менелаем, изворотливого советника — Улиссом. Когда я слышал у себя за спиной: «Эй, Кальх!» — я должен был понимать, что обращаются ко мне.

Этот спектакль продолжался все время, пока Филипп находился после коронации в Пелле. Вскоре, обнаружив, что остается непокоренной последняя афинская колония — сильно укрепленный город Олинф, он отправился к берегам Халкидики, бросив в Пелле двух очередных любовниц.

Как только Филипп уехал, полномочия Лисимаха ограничили. Олимпиада выбрала для своего сына нового наставника. Им был назначен ее кузен Леонид, тот самый бедный родственник, которого она взяла в свою свиту из Эпира.

Люди склонны иногда превращать свои жизненные неудачи в добродетели. Леонид питал большое уважение к своей бедности и каждому советовал соблюдать бережливость, умеренность в пище, скромность в нарядах, словно эти его качества определялись не нуждой, а составляли самую большую человеческую ценность. Такой воспитатель оказался очень полезным Александру, ибо для наследника могущественного человека нет ничего опаснее, чем располагать привилегиями богатства, не приложив для его создания никаких усилий.

Живя с Леонидом, Александр должен был рано вставать, каждый день приходить ко мне в храм и присутствовать на ритуале жертвоприношения, совершаемого на восходе солнца, довольствоваться сытной, но простой пищей, носить одежды из грубой ткани, совершать длительные походы быстрым шагом, мало, но в строго отведенное время спать в послеобеденные часы, усиленно тренироваться, много ездить верхом, не поддаваясь усталости, и размышлять перед сном на темы морали. От такого режима у него окрепли ноги, развернулись плечи, шире стала грудь.

Леонид не стеснялся рыться в сундуках, в которых ребенок хранил свои одежды и одеяла, чтобы убедиться в том, что Олимпиада не дает сыну ничего лишнего. Александру был знаком только аромат изысканных блюд, которые готовили в дворцовой кухне. Недоверчивый наставник выискивал и отнимал сладости, которые тайком совали в руку его ученика сердобольная кормилица Гелланика и заботливый слуга.

Позднее Александр, искренне признательный своему наставнику за суровое воспитание в детстве, скажет:

— Леонид нашел мне самых лучших кулинаров, чтобы я ел с аппетитом. Ими были прогулка на заре вместо первого завтрака и легкий ужин вечером вместо обеда.

Однажды во время курения фимиама в храме, заметив, что Александр бросает благовония горстями, Леонид резко одернул царевича и выговорил ему по поводу ненужной расточительности.

— Для богов не следует ничего жалеть, — ответил Александр, в котором уже проснулся дух противоречия. Он осмеливался возражать старшим, находя в этом удовольствие.

— Ты можешь жечь столько фимиама, сколько тебе нравится, когда ты завоюешь страны, из которых он поступает, — ответил наставник. — Царь Филипп может сорить золотом, если ему этого хочется, он для этого и захватил золотые копи горы Панги.

Только жесткий, суровый, неутомимый Леонид мог держать в руках этого ребенка, одновременно мечтательного и гневного, способного подолгу стоять и молча созерцать статуи богов и подверженного неожиданным вспышкам ярости. Бывало, если кто-то противился его желанию, Александр в гневе топал ногами, потрясая копной золотых волос, неистово катался по земле, размахивая кулаками. Леонид помнил о толковании появления орлов на крыше дворца в ночь рождения царевича. Его посвятили в некоторые тайны, приоткрыв завесу над будущим ребенка. Общаясь с Леонидом, Александр уверовал, что богатство и славу можно только завоевать, причем царскую власть следует завоевывать каждый день.

Позже, во время больших походов, Александр, казалось, никогда не страдал от жажды и голода, не уставал от долгих переходов. Он умел управлять другими людьми, потому что прежде всего умел владеть собой. Всем этим качествам он был обязан не только необычайной силе, которой наделила его природа от рождения, но также и урокам своего воспитателя Леонида.

Александр, сформировавшийся в героической атмосфере, навеянной поэмами Гомера, испытывавший мистическое влияние матери, приученный Леонидом к суровости и выносливости, посвященный мной в великие науки, вызывал растущее восхищение окружающих.

К вечеру он валился с ног от усталости, но, вместо того чтобы дать ученику отдохнуть, Леонид ставил перед ним какую-нибудь задачу и давал ему час времени на обдумывание ответа.

— Усталость тела, — говорил он, — не должна мешать голове думать.

Чтобы сон не сморил Александра, он получал от учителя шарик и серебряную чашу. Леонид требовал, чтобы мальчик лежал на кровати, вытянув руку с шариком над стоящей на полу чашей. Если он нечаянно засыпал, шарик падал у него из рук в чашу, и от шума ребенок сразу просыпался.

Это были единственные игрушки, подаренные Леонидом своему ученику. Дни Александра отмерялись падением серебряного шарика. Так продолжалось до тех пор, пока ему не исполнилось десять лет.

Ты хочешь знать, сын мой, разницу между словом и речью? Тогда слушай.

Некий честолюбивый, рассудительный человек, считающий, что ему назначено судьбой наставлять на путь истинный своих сограждан, много дней готовит большую речь, которая, по его разумению, должна убедить толпу, подсказать важные решения городским властям, в общем, изменить ход событий. Он много раз взвешивает свои доводы, ищет примеры в прошлом, оттачивает фразы, упражняется в красноречии. Вот наконец он появляется на агоре и долго выступает перед согражданами. Он бросает им обвинения в безразличии и слепоте, критикует то, что уже сделано, указывает на то, что следует свершить, призывает городские власти к незамедлительным действиям. Собравшиеся слушают. Одни одобряют, другие ругают, все спорят, но никто ничего не решает. Это речь, сын мой.

Другой человек, обученный священным наукам, садится на ступени храма и, закрыв глаза, безучастный к толпам снующих мимо людей, произносит три раза имя Амона так, как оно должно произноситься, дабы резонанс привел в движение невидимые волны. Тогда его осеняет вдохновение, у него складывается ясное представление о том, что произойдет, его «я» излучает деятельную силу. Такой человек может прийти к правителю города и сказать ему: «Вот что должно произойти. Прикажи сделать вот это, избегай делать вот это. Не отвергай союза, кажущегося тебе сегодня ненужным, потому что народ, который тебе его предлагает, ожидает блестящее будущее. Не веди никаких войн в этом году». Вот это и есть слово.

Придет время, и люди будут знать только речь. Они будут верить ей всей душой, не переставая удивляться, почему от нее так мало проку. Люди, утратив дар слова и разучившись пользоваться им, перестанут понимать, что оно означает. Когда кто-нибудь им напомнит, что сначала было слово, они в недоумении лишь пожмут плечами. Это будет темное и несчастливое время, сын мой, человек станет блуждать в словах родного языка, как ребенок в дремучем лесу.

Почти три года Филипп осаждал Олинф. Город хорошо снабжался по морю, а прочные крепостные сооружения обеспечивали ему надежную защиту. Олинф поддерживали богатые союзники, поставлявшие горожанам необходимое подкрепление. Стрелы воинов Филиппа ломались о камни неприступной крепости и щиты ее защитников. Бездействующая македонская конница топтала поля, где лошади выщипали траву до корней. Если защитники Олинфа не могли вырваться из клещей македонян, то и Филиппу не удавалось проникнуть в город.

А в это время в Афинах один оратор вел яростную борьбу против Филиппа, пытаясь втянуть свой город в войну с целью защитить греческие колонии. Этого уже ставшего знаменитым оратора звали Демосфен.

Первого успеха Демосфен добился в молодые годы, выступив в роли адвоката в деле о собственном наследстве. Ему удалось выиграть процесс, хотя имущества он так и не получил. Чтобы заработать на жизнь, он стал писцом в суде, где готовил защитительные речи для малообразованных или плохо знающих законы людей[26]. Сначала ему доверяли довольно скандальные дела, чаще всего предлагая выступления на процессах о клевете. Случалось, его ловкость и неразборчивость в выборе аргументов приводили к несправедливому осуждению жертвы и оправданию виновного. Он слыл также хорошим советчиком в вопросах подкупа судей, знал, как можно создать необходимое общественное мнение. Демосфен работал под началом лучших учителей и риторов, из школы Платона он вынес глубокие познания в науках — все это придавало блеск его речам.

Он стал известнейшим человеком в Афинах. В то время в числе его клиентов значились люди, наживающиеся на торговле с колониями, расположенными вдоль побережья, сам он также оказался замешанным во многих политических процессах. Все эти обстоятельства способствовали тому, чтобы Демосфен всецело посвятил себя общественной деятельности, о которой мечтал с детства.

Будучи человеком в высшей степени спесивым, он доказывал свою правоту вопреки самым очевидным фактам, порой поступаясь собственными принципами.

Демосфен вознамерился завоевать славу оратора, имея слабый голос и страдая заиканием. Чтобы натренировать свой голос, он забирался в подвал, где подолгу громко кричал. Так как язык его отказывался произносить некоторые звуки, Демосфен набивал рот галькой и выходил на берег моря, выбирая для занятий штормовую погоду. Здесь он истошно орал, стремясь своими воплями заглушить шум волн. Демосфен страдал одышкой. Чтобы избавиться от нее, он взбирался на холмы, декламируя Эсхила. Зная за собой дурную привычку стоять скособочившись во время выступления, без конца резко передергивая плечами, он подвесил к потолку в своей комнате тяжелый бронзовый брусок, дабы, стоя под ним, репетировать свои речи. Ударяясь каждый раз при неверном движении, он таким образом научился владеть своим телом.

Некрасивый, он, стремясь выглядеть привлекательным, старательно ухаживал за своей внешностью и почти с женской тщательностью следил за одеждой. Однако, когда ему нужно было подготовить речь, — а по своей природе он не был одарен богатым воображением и острым умом, — Демосфен брил наполовину свою голову и надолго уединялся от людей, боясь показываться в таком глупом виде. Недоброжелатели говорили, что от речей, которые он готовит долгими бессонными ночами, пахнет фитилем светильника.

Единственное, чего Демосфен никогда не мог победить в себе, было чрезмерное влечение к женщинам, которые очень редко платили ему взаимностью. Стоило любой из них, пусть даже из бедной семьи, уступить его натиску, как эта победа вмиг опьяняла Демосфена, лишая его разума. Его секретарь говорил:

— Как можно доверять Демосфену серьезное дело? Все, над чем он раздумывал целый год, может быть развеяно женщиной за одну ночь.

Неудовлетворенным желанием быть любимым женщинами, возможно, и объяснялись его странная натура, амбиции и претензии на значительность. Рассказы о нем вызывали любопытство, а острота, отточенность и дерзость его речей собирали на его выступления толпы людей. Он был глубоко убежден, что интересы его клиентов и его собственные тесно переплетаются с интересами всего города. Получая от афинских колоний плату за принятие выгодных им законов, он стал выступать защитником их интересов в борьбе с Македонией. Он горячо доказывал благородство Афин, священное право греков на эти территории и их верность заключенным соглашениям. Для него не имело значения то, что эти земли стали колониями недавно, что колонисты удерживали там власть лишь силой оружия, безжалостно убивая местное население или обращая его в рабство, что многие коренные жители видели в Филиппе своего освободителя.

Филиппа, который платил другим ораторам в Афинах, Демосфен считал своим смертельным врагом и не прекращал вести с ним борьбу. Едва доходили слухи о сдаче какого-нибудь города во Фракии или Халкидике, как Демосфен появлялся на агоре и начинал свою страстную речь с напоминания, что именно он предсказал такой печальный оборот событий. Затем оратор громогласно объявлял, что если правители не послушают его советов, то худшее ждет их впереди. Он перечислял совершенные ошибки и призывал сограждан к немедленным действиям.

— Почему наши войска всегда прибывают слишком поздно[27], будь то Мефон, Пансея или Потидея? Потому что в военном деле у нас полный беспорядок, вместо контроля и сильной власти — сплошная анархия. Когда до нас доходит какое-нибудь известие, мы назначаем ответственных за снаряжение кораблей, и, если они отказываются выполнять свои обязанности, мы начинаем разбираться в том, насколько обоснован этот отказ. Потом мы начинаем обсуждать расходы. Потом мы долго размышляем, грузить на эти корабли войско из чужестранных наемников или из вольноотпущенных. Потом передумываем и сажаем на корабли греческих граждан, потом опять меняем решение. Пока мы этим занимаемся, у нас отнимают колонию, которую мы должны были защитить, потому что вместо активных действий мы только основательно готовились. Наши опоздания и отговорки вредят интересам дела. Силы, которые во время сборов нам кажутся внушительными, не способны ни на что, когда наступает пора действовать.

Разве вам не стыдно, афиняне, обманывать самих себя и, откладывая самое трудное на завтра, всегда опаздывать?!

Когда вы посылаете полководца с предписанием, не имеющим силы, и словесными обещаниями, можно быть уверенным, что ничего не будет сделано. Наши враги смеются над нами, а наши союзники дрожат от страха при приближении наших кораблей.

Вы марионетки в руках Филиппа, в военных делах вы ничего не решаете сами. Вы не способны видеть наперед, пока не узнаете, что дело уже свершилось или совершается. До сих пор вам было позволено вести себя таким образом? Возможно. Но теперь настало время, когда так поступать преступно.

И тут Демосфен начинал красноречиво перечислять корабли, какие понадобятся для экспедиции, подсчитывать расходы, какие потребуются для ее организации, намечать маршруты, изображая из себя великого финансиста, морехода и стратега. Он предупреждал афинян об угрозе, нависшей над Олинфом, когда Филипп начинал уже его осаду.

Афиняне приняли делегацию олинфийцев, проголосовали за оказание помощи, однако в поход не выступили. Дело в том, что мнения граждан разделились, так как наряду с Демосфеном были ораторы, призывавшие к прямо противоположному.

Особую известность получили тексты речей старого Исократа, самого знаменитого ритора своего времени, который из-за преклонного возраста (ему было девяносто лет) уже не выступал перед аудиториями, а излагал свои мысли в трактатах, которые распространялись по городу. Главным врагом Исократ считал империю персов, а будущее Греции видел в союзе ее городов. Всю свою жизнь он искал то государство и того монарха, который смог бы наконец объединить в одну большую федерацию всю эту россыпь республик, вечно соперничающих друг с другом по пустякам и своей политикой раскола обрекающих себя на упадок. В Филиппе он увидел воплощение своей мечты, человека, который силой заставит эти города подчиниться. Для него Филипп был не варвар, не чужестранец, а чистокровный грек, род которого восходит к Гераклу. Обращаясь к царю Македонии, подсказывая ему план действий, законы, которые он должен обнародовать, реформы, которые ему надлежит осуществить, Исократ представлял его эллинским народам как нового Агамемнона и спасителя их цивилизации.

Демосфену несколько раз приходилось брить наполовину свою голову. Он мог сколько угодно осыпать Филиппа оскорблениями, обвинять в вероломстве, пороках и клятвопреступлении, но через три года Филипп взял Олинф, так и не увидев афинской армии.

Кстати, он овладел этим городом не силой оружия, а силой золота, подкупив достаточное число сломленных духом защитников Олинфа, которые открыли ему городские ворота. Он возместил свои расходы, продав большую часть жителей в рабство. Затем в сопровождении войска он отправился на ежегодный праздник в честь Зевса в Дион, расположенный к северу от Олимпа.

Афинянами овладел панический страх, и они поспешили предложить Филиппу заключить договор о мире и дружбе. Как это часто бывает, те, кто предсказывал поражение, и были назначены для ведения переговоров о его последствиях. В состав посольства вошел и Демосфен.

На второй год Сто восьмой олимпиады[28] в Пеллу прибыла делегация из Афин в составе десяти человек, среди них были Ктесифон, Эсхин и Филократ. Филипп организовал им грандиозный прием с застольями, празднествами, декламациями и танцами для того, чтобы доказать афинянам, что он не необразованный и грубый варвар, как они считали. Посланцы были в восторге от радушной встречи, некоторые из них признались, что Филипп самый приятный человек в мире, какого им довелось видеть. Только Демосфен был мрачнее тучи. Весь его вид — глубоко посаженные неулыбчивые глаза, обострившиеся скулы, желтый цвет лица, опущенные уголки губ, скрывающиеся в короткой бороде, глубокие морщины между бровями — свидетельствовал о высокомерном презрении, как будто почести, которые ему оказывали, были для него в высшей степени оскорбительны.

Все время пути до Пеллы Демосфен потратил на подборку аргументации, уточнение претензий и требований к македонянам. Повсюду он заявлял, что на переговорах сумеет заткнуть рот Филиппу, заставит его принести извинения и возместить ущерб. Он был абсолютно уверен в себе, а потому убедил своих спутников выступать в порядке старшинства, что давало ему право, выступая последним, так как ему еще не исполнилось и сорока лет, огласить выводы делегации.

Когда настал черед Демосфена произнести речь, которую с нетерпением ждали, он неожиданно потерял дар слова. Перед лицом царя, которого он так часто задирал и оскорблял издалека, речь его превратилась в невнятное, чуть слышное бормотание, а вскоре он и вовсе умолк. Можно было подумать, что все его усилия стать оратором, когда он набивал рот галькой, старался перекричать шум волн, карабкался на кручи, пропали даром. От страха он начал заикаться пуще прежнего. Сидя в окружении македонских советников, Филипп спокойно, с показным доброжелательством рассматривал его своим единственным глазом. Чем больше иронии читалось на лице царя, тем больше терялся и путался Демосфен. Под рукой у него лежали на записных дощечках подготовленные заметки, однако он так и не сумел воспользоваться ими, потому что, в смятении уронив их на пол, не смог восстановить порядок перепутанных записей. В состоянии сильного душевного потрясения он только и выдавил из себя, что не может говорить. Филипп ободряющим тоном посоветовал ему не торопиться и начать все сначала. Он сказал, что хорошо понимает Демосфена и считает его замешательство досадной случайностью, которая может произойти со всяким переволновавшимся человеком.

— Все, что мне рассказывали о тебе, великий Демосфен, — сказал он, — доказывает, что ты способен найти выход и не из таких затруднительных положений.

Аудиенцию все-таки пришлось закончить, потому что Демосфен так и не смог говорить. Все это время я думал о том, что перед нами стоит немой двойник Демосфена.

Оратор откланялся и удалился, переполненный яростью и унижением. Только оказавшись на улице, он обрел дар речи и стал жаловаться, что не может понять, что с ним произошло. Вскоре он убедил себя в том, что его лишили способности говорить, применив колдовство.

На пиршестве, которое было устроено после приема, Демосфен вел себя отвратительно. Ложа установили в зале, расписанном картинами Зевксиса. Присутствовали Олимпиада в одеждах и украшениях царицы, а также любовницы Филиппа: Одата из Линкестиды, прекрасная фессалийка Филемора, дочь фракийского царевича Меда, еще одна фессалийка, Никеса из города Фера, македонянка из семьи Фила, обе сестры которой — Дарда и Махата — тоже удостоились внимания Филиппа.

Бесстыдная демонстрация свиты любовниц еще больше разозлила Демосфена. Он напился и, несмотря на попытки спутников утихомирить его, самым грубым образом оскорбил хозяина дома и всех присутствующих гостей. Филипп умел показать себя терпеливым, когда это было необходимо. Весь вечер он сохранял хорошее расположение духа и был учтив, в то время как афинянин вел себя как истинный варвар. Демосфен успокоился только после того, как на колени ему посадили танцовщицу.

— Этот человек, — сказал я Филиппу, — стал твоим врагом, еще не зная тебя. Теперь он будет тебя ненавидеть до конца дней своих.

На следующее утро Филипп объявил условия договора. Посланники стояли пораженные, ибо услышанное превзошло все их ожидания. Царь предлагал им не только мир. «Впрочем, я никогда не считал, — говорил он, — что веду с вами войну». Филипп предложил им также заключить оборонительный и наступательный союз, утверждая, что всегда хотел быть другом и союзником Афин.

Послы отправились в обратный путь, чтобы ознакомить с условиями договора своих сограждан. Пока афиняне вели жаркие дискуссии на ассамблеях, у Филиппа было время совершить новый поход, захватив несколько городов. Он вернулся в Пеллу до прибытия в столицу афинских послов для ратификации договора. В этом договоре, одобренном Филократом и Эсхином, Демосфен усматривал личное поражение, но вынужден был скрепить документ своей подписью. Все македонское по названию или происхождению стало ему ненавистно. Едва увидев Александра, он испытал сильную неприязнь к царевичу только потому, что тот был сыном Филиппа. В необычайной одаренности этого десятилетнего мальчика он усматривал лишь пародию на знание. Александр читал перед посланцами Афин стихи Гомера и вместе со своими сверстниками представил сцену из комедии. В Афинах Демосфен заявил, что Филипп растит из своего сына скомороха. Он говорил, что юный наследник впустую проводит время, рассматривая внутренности принесенных в жертву животных, что ему забивают голову глупыми идеями, что он уже считает себя великим служителем культа, в то время как на самом деле он всего лишь претенциозный дурачок.

Как же ты слеп, Демосфен! Александр сильно задел твое самолюбие, доказав, что в науке богов он знает уже больше, чем ты, Демосфен.

После заключения союза с Афинами Филипп почувствовал, что руки его развязаны, а потому он отправился со своим войском в Фокиду, взял двадцать городов, продвинулся до Фермопил, здесь нанял для охраны этого прохода отряд воинов. Затем, продолжая свой триумфальный, но мирный марш, он прибыл в Дельфы для участия в Большом совете амфиктионии, где входящие в него города-государства вручили ему бразды правления.

Македония стала самым крупным из всех греческих государств.

Священнослужители Египта учат, что бог Фот, сын Гермеса,[29] получив откровение своего отца, первым изобрел числа, счет, геометрию и астрономию, а также придумал игру в триктрак, игру в кости и, наконец, буквы для письма. Он отправился в Фивы в Верхнем Египте показать плоды своих трудов царю-богу Амону-Тхамусу, который правил всем Египтом. Царь-бог расспросил его о пользе каждого из этих изобретений и в зависимости от объяснений Фота то хвалил, то порицал его. Он сделал немало ценных замечаний. Его слова дошли до нас благодаря Фоту и Гермесу.

Когда настал черед показывать царю алфавит, Фот сказал:

— Вот, о царь, та наука, которая умножит знания египтян, позволит сохранить и передать их грядущим поколениям. Найдено средство, восполняющее недостаток памяти и отсутствие познаний!

На что царь ответил так:

— О Фот, не имеющий себе равных открыватель наук! Удел одного — способность явить миру новое искусство; удел другого — умение оценить, какой вред или пользу принесет оно людям, которые будут им пользоваться! Вот ты сейчас как изобретатель знаков для письма находишь удовольствие в том, что даешь своему сыну способ познания, обратный тому, которым он одарен от природы. Ибо это изобретение, освобождающее людей от необходимости тренировать свою память, породит забвение и забывчивость в душах людей, которые овладеют искусством письма. Доверившись письму, человек с помощью знаков будет пытаться вне самого себя, а не в себе самом искать способ восстановить что-либо в памяти. Следовательно, ты нашел способ не для совершенствования памяти, а лишь для воскрешения в ней смутного воспоминания. Что касается знаний, то ты своим методом даешь ученикам не реальность познания, а его иллюзию. Когда с твоей помощью им удастся, не пройдя последовательно всех ступеней обучения, накопить множество различных сведений, они будут считать себя сведущими во многих областях знаний, в то время как в действительности в большинстве своем останутся далеки от истины. Кроме того, они не сумеют принести пользу в деле, которому служат, ибо, вместо того чтобы обрести настоящую ученость, они обретут лишь иллюзию учености.

Но люди Греции пренебрегли его мнением. Они захотели воспроизвести в письменах передаваемые из уст в уста знания, для того чтобы иметь больше последователей, чем могли они обучить сами, и прославить в веках свое имя. Они поверили, что каждый человек может получить доступ к знаниям только путем чтения, и забыли, что при передаче знаний учитель является отцом, а ученик — сыном, что каждого сына нужно направлять на пути познания, учитывая его характер и способности ума. Учителей они заменили книгами, и появилось много умственных сирот.

Поэтому с каждым новым поколением таких сирот знания будут угасать, мир будет наполнен искателями ложных знаний. Придет время, и люди будут искренне верить, что книги греков являются источником всеобщих знаний, тогда как они стали началом их оскудения.

Александру шел тринадцатый год. Это тот трудный возраст, когда ребенку не терпится стать взрослым. Во многих областях знаний он уже был более образован, чем многие обычные люди, и охотно выступал в роли учителя, как все те, кто только заканчивает свое обучение. Он спорил со всеми, досаждал невеждам, утомлял людей ученых и уже требовал, чтобы его уважали за будущие подвиги, о которых он мечтал. Так часто бывает с детьми, которым уготована великая судьба: они рано начинают ощущать в себе силы, которые по молодости лет еще не могут использовать.

Хотя в присутствии Александра уже не говорили о его божественном происхождении от Зевса, он помнил рассказы матери, слышанные им в раннем детстве. Это еще больше переполняло его чувством собственного превосходства. Поведение Александра раздражало Филиппа, который уже в ту пору довольно плохо ладил с ребенком и навещал его только затем, чтобы в сердцах отчитать мальчика. Царь принимал за тщеславное высокомерие рано появившееся у Александра осознание собственного предназначения и нетерпение жить. Ему доложили, что после каждого сообщения об очередной победе Филиппа ребенок вместо выражения радости начинал возмущенно топать ногами и кричал:

— Видно, отец собирается захватить все, и мне нечего будет делать!

Филипп думал, что наследник, доставляющий ему столько беспокойства, ничего так сильно не желает, как его скорейшего исчезновения с лица земли.

В одно весеннее утро, когда царь находился в Пелле, к нему пришел купец из Фессалии по имени Филоник и привел с собой большого черного коня редкой красоты и силы, которого называли Буцефалом из-за белого пятна на лбу в форме бычьей головы. Торговец на все лады расхваливал великолепное, еще очень молодое животное с блестящей родословной. Он просил за него тринадцать талантов.[30]

Лошадь, за которую назначали такую высокую цену, вызывала у всех любопытство. Собрались приближенные Филиппа, чтобы воочию оценить ее достоинства. Подумывая о приобретении лошади для своей конюшни, Филипп вызвал меня. Он хотел знать мое мнение о том, принесет ли ему радость этот конь.

Все перешли в большой открытый манеж, где объезжали лошадей. Среди присутствовавших был и Александр. Он потянул меня за рукав и сказал вполголоса с завистью во взгляде:

— Какая прекрасная лошадь! Как бы я хотел иметь ее! Я так хочу, чтобы отец купил ее и отдал мне для езды. Ты видел пятно в форме бычьей головы на лбу лошади? Что это означает?

Я взглянул на коня, который вел себя очень неспокойно, и ответил Александру:

— Вспомни, чему я учил тебя, когда объяснял знаки зодиака. Кто идет за временем Тельца и правит Тельцом, когда у того выйдет время?

— Овен, — ответил Александр.

— Тогда ты можешь сам ответить на свой вопрос.

Чтобы оценить коня в движении, Филипп поручил испытать его своим главным конюхам. Но никому из них не удалось справиться с норовом животного — таким ретивым, диким и неукротимым оказался этот конь. Удила были все в пене, конь взвивался на дыбы, грива его развевалась по ветру, отливая золотом на солнце. Он бил копытами, но никому не позволял сесть на себя верхом и управлять собой.

— Какого великолепного коня теряют эти люди из-за того, что им не хватает ловкости и отваги укротить его, — произнес вдруг Александр.

Царь пожал плечами и ничего не ответил. После того как попытки главных конюхов закончились неудачей, он приказал испытать коня лучшим наездникам из своей свиты, но их ждала та же участь.

Александр снова повторил:

— Какая жалость, клянусь богами! Такая прекрасная лошадь, и не уметь совладать с ней из-за своей неловкости и трусости.

Придворные старались изо всех сил, соперничая друг с другом. Каждый надеялся одержать верх в единоборстве с Буцефалом. Но самые уверенные в своих силах вскоре возвращались несолоно хлебавши, обессилевшие, обозленные, все в пыли.

Недовольный Филипп уже укорял Филоника за то, что тот заставляет терять понапрасну время:

— Уводи свою лошадь! Она, конечно, хороша, но и самая красивая в мире лошадь ни к чему, если на ней нельзя ездить.

— Жаль, очень жаль. А все от неловкости и трусости, — повторял свое Александр.

Филиппу надоело это слушать, и он грубо оборвал царевича.

— Прекрати досаждать нам своим брюзжанием. Ты слишком тщеславен! — воскликнул он. — Ты упрекаешь людей, которые старше и опытнее тебя, будто больше смыслишь в обращении с конем.

— Конечно же, — ответил Александр. — Я уверен, что сумею это сделать лучше, чем они.

— Хочешь, значит, попробовать? Давай, мой мальчик, померяйся с ними силой и умением. Но если тебе не удастся сесть на этого коня, сколько ты готов заплатить за свою дерзость? Предоставляю тебе право самому установить заклад.

— Согласен заплатить цену коня, — ответил Александр.

Эти слова тринадцатилетнего мальчика вызвали смех у присутствующих.

— Долго же тебе придется выплачивать мне этот долг, — сказал Филипп.

— Но если я выиграю, конь будет моим?

— Разумеется. Тебе остается только совладать с ним.

Александр подошел к коню, схватил его под уздцы и начал, ласково оглаживая животное, поворачивать его головой к солнцу. Он уже давно заметил, что если конь повернут спиной к солнцу, то он боится собственной тени и тени своего укротителя. А все те, кто пытался объездить коня, ставили его так, что пугающая тень всегда оказывалась перед его глазами.

Разворачивая коня, Александр спокойно разговаривал с ним, и конь как будто отвечал ему, мотая головой и временами всхрапывая от гнева и возмущения, словно жалуясь, что столько грузных мужчин пытались взобраться ему на спину. Александр постепенно натягивал поводья, а потом, видя, что Буцефал успокоился и дышит полной грудью, мальчик незаметным движением сбросил с себя плащ и, держась одной рукой за повод, а другой — за холку, легким прыжком вскочил на коня. Буцефал вздрогнул, поднялся на дыбы и стал в бешенстве брыкаться, но Александр, при его небольшом весе и сильных ногах, сумел удержаться на коне. Все присутствующие разом замолчали. Внезапно Александр отпустил поводья и, крепко сжимая ногами бока лошади, пустил ее галопом по равнине, дав полную волю и возможность сбросить накопившееся напряжение.

Филипп воскликнул:

— И зачем только я ему разрешил, ведь он убьется!

Всех охватила тревога. А черный конь стремительно мчался, унося вцепившегося в гриву ребенка. Более быстрого и в то же время более опасного скакуна еще не видели. Наконец люди увидели, что он замедляет бег, но Александр еще понукал коня громкими восклицаниями и подгонял ударами ног. Только после того, как наездник почувствовал, что животное стало совершенно послушным, он спокойно, по всем правилам повернул коня и медленно подъехал к Филиппу. Царевич соскользнул на землю, гордый и ликующий, по лицу его струился пот. Все выражали ему свое восхищение громкими криками.

Из всех человеческих качеств Филипп больше всего ценил физическую силу. С этого момента он больше не сомневался, что Александр его сын. Взволнованный до слез, он раскрыл объятия, привлек к себе мальчика, поцеловал в лоб и сказал:

— Сын мой, ищи в других краях достойное тебя царство, ибо Македония для тебя будет слишком мала. А пока бери Буцефала, ты его заслужил по праву.

С этого дня его отношение к Александру решительно переменилось. С дотошностью человека, обнаружившего у себя запоздалый интерес к ребенку, он стал беспокоиться о том, хорошо ли учат его сына, исправно ли несут свою службу наставники, каким наукам ребенок еще должен быть обучен, чтобы в будущем он мог достойно нести бремя царской власти. Поскольку Александр сумел справиться с лучшим конем, он решил дать ему лучшего учителя. Филиппа огорчала недавняя смерть Платона, иначе он не пожалел бы еще тринадцати талантов золотом, чтобы пригласить его в учителя к сыну.

У Платона был преемник, которого считали самым блестящим из всех его учеников. Этот человек, кстати, хорошо знал Македонию, ибо провел в ней свою молодость.

Выходец из города Стагира, греческой колонии, стертой с лица земли Филиппом во время недавнего похода, Аристотель принадлежал к роду, бравшему свое начало от Асклепия, в котором искусство врачевания передавалось по наследству. Его отец Никомах долгое время жил в Пелле, где занимал должность врача царя Аминта II, отца Филиппа.

Аристотель и Филипп были товарищами детства, однако они не виделись последние двадцать лет. Судьбы ровесников разошлись после того, как Филипп был отправлен своей матерью заложником в Фивы. Аристотель же поехал в Афины, где собирался брать уроки у Платона, который в садах Академии просвещал учеников, съезжавшихся со всей Греции, Сицилии и из стран Востока. Среди них Аристотель выделялся своим умом. Он составил несколько «Диалогов», подражая своему учителю, и сам начал преподавать. Гермей, бывший раб, которого он учил, став сувереном Атарнии, что в Мизии, пригласил его к своему двору в качестве первого советника. Гермей был умерщвлен по приказу персидского царя. У него осталась сестра по имени Пифия, которую Аристотель взял в жены.

На какое-то время он остался без покровителя и без места. Однако в свои тридцать восемь лет он был уже признан духовным наследником Платона и женат на дочери царя. Филипп предложил ему дружбу, кров, богатство за обучение и подготовку наследника к выполнению обязанностей правителя. «Я счастлив, — писал он, — что Александр родился в твое время и может стать твоим учеником».

Вот что предшествовало возвращению в Пеллу этого человека с энциклопедическими знаниями, который был больше уверен в господстве своего ума, нежели некие цари могут полагаться на силу власти в своих империях. Он свысока разговаривал с людьми, при этом смотрел с пренебрежением поверх головы собеседника. У него был небольшой дефект речи, особенно заметный при произношении свистящих звуков. Он с презрением относился ко всему, ценя лишь собственные мысли. Даже Платон на закате своей жизни с улыбкой жаловался на него:

— Аристотель относится ко мне с пренебрежением, как жеребенок к своей матери.

Убежденный, и совершенно напрасно, что превосходит своей ученостью Платона, Аристотель тем не менее старался во всем походить на него. Впрочем, в их судьбах было что-то схожее. Платон в восемнадцать лет стал брать уроки у Сократа, а Аристотель в том же возрасте познакомился с Платоном. Общества того и другого добивались могущественные цари: Платона приглашали оба царя Дионисия из Сиракуз, а Аристотеля — сначала Гермей, а теперь Филипп. Оба они познали превратности судьбы. Платон подвергся мести Дионисия-старшего и едва избежал рабства, а Аристотелю пришлось бежать из Атарнии после падения Гермея.

Аристотель считал, что нет такой цены, которая будет достаточной платой за обучение науке владеть самим собой тому, кому суждено властвовать над людьми. Первым подарком Филиппа Аристотелю было восстановление Стагиры, города, в котором имел честь родиться философ. Всем изгнанным из города жителям разрешили вернуться, среди возвратившихся находились и родственники Аристотеля. Филипп выкупил и привез в родной город даже жителей, проданных в рабство.

Казалось, что Аристотель и Филипп не смогут поладить друг с другом, настолько отличались между собой бородатый, пузатый царь и худощавый, хрупкий философ, презиравший физические упражнения. Однако их сближала страсть к кулинарии. Аристотель, будучи гурманом, в выборе блюд проявлял такую же утонченность, как и в выборе нарядов. Кухня его была великолепной, он питал пристрастие к изысканным винам, а после еды любил слушать веселые песни. В такие часы ум его отдыхал.

Аристотель объяснил царю, что, как и Платон, он предпочитает проводить занятия на свежем воздухе, что он не может хорошо учить, если у него всего один ученик, — ему нужна школа. Филипп, собиравшийся в очередной раз на войну, предоставил ему для занятий резиденцию в Миезе, недалеко от Стагиры, и повелел, чтобы вместе с Александром брали уроки молодые люди из самых знатных семей Македонии. В роще, некогда посвященной нимфам, были построены красивые павильоны для учителя, его жены, учеников и их слуг — нечто вроде царской резиденции, где хозяином стал философ. Были разбиты широкие аллеи, а в центре рощи сооружена галерея в виде ротонды, в которой усаживался Аристотель, когда уставал ходить, а вокруг него располагались ученики. Привычка вести урок на ходу, которую Аристотель сохранил и после того, как потом основал свою школу в гимнасии в роще при храме Аполлона Ликейского в Афинах, позднее послужила тому, что его школа стала называться перипатетической, или школой гуляющих.

Среди сверстников Александра, вместе с ним посещавших школу в роще нимф, были кузен из Линкестиды, сын кормилицы Гелланики, его молочный брат Протей, младшие сыновья Пармениона Гектор и Никанор, сын Лага Птолемей, настоящим отцом которого считали Филиппа, и другие молодые аристократы, например Леоннат, ставший потом адъютантом Александра, Гарпал, которому он доверял высокие посты, Марсий из Пеллы, написавший рассказ об их обучении, и прекрасный Гефестион, которому суждено будет сыграть большую роль в жизни завоевателя. Как много будущих царей и полководцев выйдет из группы этих юношей! Какая жизнь, о которой они еще не подозревали, начиналась здесь!

Александр был исключительно одаренным молодым человеком, а знание священного культа сделало его ум восприимчивым к быстрому усвоению всех наук. Аристотелю хватило трех лет, чтобы научить его всему, что нужно знать из области геометрии, географии, права, морали, физики, медицины, истории и философии, для того чтобы, став царем, он был им не просто по должности, но и по уму и мог помериться знаниями с любым человеком, независимо от того, какому бы научному занятию тот ни посвятил себя. В этом вопросе Аристотель разделял взгляды Платона, который говорил: «Позор царям, которые не могут понять врача, философа, геометра, художника, когда они говорят о своих делах, и не в состоянии высказать им свое мнение».

Эту «царскую» науку Александр усвоил за три года в Миезе с той легкостью, которая лишний раз подтверждала его божественное происхождение. Приобретенные познания позволили ему в дальнейшем управлять многими странами на расстоянии, находясь в далеких походах.

Метод Аристотеля был хорош тем, что философ обучал, учитывая характер и умственные способности учеников. Один усваивал его урок, запоминая особый ход мыслей Аристотеля при изложении материала, другой — иным путем. Но всем своим ученикам он хотел дать знания, которые будут необходимы им в жизни. В качестве тем для размышления он предлагал своим ученикам сюжеты из Гомера, герои поэм которого часто служили примерами в его речах. Александр, знавший «Илиаду» благодаря Лисимаху почти наизусть, понимал своего учителя без труда. Как учитель Аристотель ничего не мог дать царственному ученику в области метафизики и умозрительных дисциплин. Там, где философу приходилось прибегать к пространным рассуждениям и выстраивать сложные логические цепочки, чтобы раскрыть трудное понятие и дать ему толкование, Александр благодаря божественному складу ума на лету схватывал его сущность и раньше учителя мог дать исчерпывающее объяснение.

Нравственное учение Аристотеля основывалось на утверждении чувства любви к ближнему и признании необходимости поддерживать в каждом мужчине чувство дружеского расположения и участия к другому мужчине. В этом он следовал заветам Платона, который пренебрегал обществом женщин и старательно избегал его. Хотя Аристотель был мужем и отцом семейства, он не находил в супружеской жизни той атмосферы, которая в достаточной степени благоприятствует расцвету чувств. Он любил общество молодых людей и справедливо уверял, что нельзя хорошо учить, если не испытываешь хотя бы малой толики любви к своим ученикам. Он заставлял своих воспитанников выбирать себе для ведения беседы, которая была обязательной формой обучения, напарника, нечто вроде двойника или своего зеркального отражения.

Ум не может, по-видимому, полностью раскрыться, если тело, служащее его обителью, не участвует в процессе духовного развития. У всего, что заложено богом в человека, есть два облика: общий и высший, явный и тайный. Один из видов любви, явный и вульгарный, — это плотская любовь, назначение которой — воспроизведение на свет себе подобных. Высший и тайный смысл любви заключается в стремлении возвеличить дух человека, вознестись к вершинам познания. Этих высот невозможно достичь другим путем.

Среди сверстников в роще нимф предметом своей юношеской любви Александр избрал прекрасного Гефестиона, мальчика с черными миндалевидными глазами, темными кудрями, с совершенными чертами лица. Он был выше Александра ростом, идеально сложен. Любви не бывает без предмета обожания. По складу ума Гефестион ничем не выделялся среди сверстников, поэтому Александр чувствовал над ним свое превосходство. Чтобы любовь приносила удовлетворение, должно быть сознание своего господства над любимым человеком. Сначала молодые люди, которых влекло друг к другу, шутя называли себя Ахилл и Патрокл. Они много времени проводили вместе, и незаметно дружеские симпатии переросли в трогательную нежность. Теперь они всюду ходили, взявшись за руки или обняв друг друга. Им нравилось бежать вместе, на одном дыхании, вместе проводить время в размышлениях, думая об одном, делиться своими мечтами. С каждым днем они все больше убеждались в том, что созданы друг для друга. Друзья решили никогда не расставаться и скрепили свой союз тайными клятвами. Удивительно, но они сдержали клятвы, и мечты их детства исполнились. Красавец Гефестион всегда будет рядом с Александром как его яркая тень.

Личность Аристотеля противоречива, и потому о нем судят по-разному. Можно не любить его за высокомерие, за его манеру говорить о всех вещах и науках, как если бы он сам был их создателем, можно упрекать его в чрезмерной заботе о своем благополучии. Так, например, он без ложной скромности спрашивал своих учеников, как они отблагодарят его, когда войдут во владение наследством своих отцов. Один из воспитанников ответил:

— Я сделаю так, учитель, чтобы все оказывали тебе уважение и почести.

А другой сказал:

— Я возьму тебя к себе главным советником.

Александр хранил молчание. Когда же его стали настойчиво просить высказаться, он ответил:

— Как ты можешь задавать мне такой вопрос, учитель, и откуда мне знать, что готовит будущее? Подожди, пока стану царем, и тогда увидишь, что я для тебя сделаю.

Если не считать некоторых недостатков, которые вредили только ему самому, Аристотель из всех воспитателей был единственным наставником, который мог дать необходимые знания Александру. Его имя заслуживает доброй памяти, ибо он написал труды, где обобщил все греческие науки, воспитал будущего царя, который будет сеять семена этих наук, неутомимо шагая по всему миру.

К шестнадцати годам Александр Македонский стал прекрасным юношей среднего роста, с широкой грудью и хорошо развитой мускулатурой. У него была светлая, молочного цвета кожа, розоватая на подбородке и животе. Голову в ореоле золотисто-рыжих волос он держал слегка склоненной к левому плечу, и эта привычка останется у него навсегда. Взгляд глаз разного цвета (один голубой, другой карий) был всегда испытующе устремлен в небо и на людей. От тела его исходил нежный аромат, не поддающийся определению и сравнимый с запахом букета цветов, ведь богу свойственно издавать приятный аромат. Служителям культа довольно хорошо известно таинство сообщения ткани или предмету запаха розы, ароматической смолы или жасмина, но чтобы пропитать благоуханием тело живого человека, нужно искусство магии.

Александр в совершенстве был обучен искусству красноречия, но в отличие от Филиппа он никогда не слыл краснобаем. Голосу его была присуща особо волнующая глубокая вибрация. В состоянии гнева или окрыленный надеждой он мог произнести замечательную и яркую речь. Обычно Александр ходил быстрым шагом, как в детстве его научил Леонид. Этому темпу марша он позднее обучит свое войско. Он прекрасно держался в седле, великолепно метал копье и хорошо владел всеми видами оружия. В шестнадцать лет он отличался силой и выносливостью спартанца, культурой афинянина, знаниями египетского жреца и честолюбием варвара. Он вызывал всеобщее восхищение, и при виде его трудно было не поверить, что он сын бога.

Однажды в Миезу прибыл посланец с берегов Геллеспонта. Царь Филипп просил Александра приехать в его лагерь у города Перинф, который он осаждал. По пути в Перинф Александр остановился в Пелле — взять себе сопровождающих, повидаться с матерью и вместе со мной принести жертвоприношения богам. После этого он отправился воевать в сторону восходящего солнца.

В то время как Александр завершал свое обучение у Аристотеля, в то время как на берегах Геллеспонта Филипп Македонский стремился овладеть последними из греческих колоний, персидский царь Артаксеркс III Oхос направил свои войска в земли Египта, захватил дельту Нила, которая в течение тысячелетий служила светочем знаний для всего мира, а также священный город Мемфис, где надругался над святынями в храмах Амона. Фараон Нектанебо II, в родословной которого насчитывалось триста пятьдесят царей, бежал по священной реке в Центральную Эфиопию, где след его затерялся навсегда.

Прошло некоторое время после этих событий, и первый прорицатель Амона сделал предсказание: «Фараона нет, но он вернется на землю Египта не в образе старца, а в обличье молодого человека в расцвете сил и изгонит с нашей земли захватчиков-персов».

Об этом уже говорили и знали в храмах в ту пору, когда Александр покинул Миезу. Северное солнце выходило из-за облаков.

По прибытии в Перинф Александр нашел Филиппа сильно изменившимся и постаревшим. Во время последних походов царь был дважды ранен. Первый раз ему раздробило левую лопатку, во второй пострадала левая рука. Из-за полученных увечий Филипп очень плохо владел ею.

Он пил больше, чем прежде, и сильно отяжелел. Характер его окончательно испортился, Филипп стал нетерпелив и резок. Вот уже несколько месяцев, как он безрезультатно топтался перед крепостью, занимающей выгодное положение на холме. За это время он сумел овладеть только внешними укреплениями, но ему никак не удавалось отрезать осажденных от моря. Персы снабжали население продовольствием, а греки поставляли подкрепление.

Филипп внимательно осмотрел своим единственным глазом прибывшего молодого человека. Он не потрудился объяснить причину вызова сына в лагерь, лишь распорядился отвести ему шатер рядом со своим. Он не наделил Александра никакими командными полномочиями.

— Будешь подле меня, — сказал он ему.

И для Александра началась лагерная жизнь в окружении жестоких, распутных военачальников, привыкших ко вседозволенности победителей. Ночи бездействия вояки обычно проводили в оргиях. Для удовлетворения своих прихотей они не довольствовались захваченными в плен женщинами и услугами проституток и занимались развратом с младшими командирами, воинами и рабами. Гомосексуализм процветал в этом войске, обученном на фиванский лад. Образцом героизма у них считался священный отряд фиванцев, где солдаты жили парами — как любовник с любовницей или как муж с женой, поклявшись умереть вместе.

Некоторые военачальники из свиты Филиппа старались во всем подражать фиванцам. Они пользовались благовониями, носили одежды из дорогих тканей, украшали грудь и волосатые руки драгоценностями, холили свои бороды, как женщины волосы, не смущаясь, ходили обнявшись у всех на виду. Людей несведущих вид этой когорты сбивал с толку — столь комично они выглядели. Однако такой странный образ жизни не снижал боевых качеств этих воинов. Александр, недавно слушавший возвышенные речи Аристотеля, представлял себе любовь как целомудренную нежность, которую он испытывал к Гефестиону. Его сильно потрясли нравы, господствовавшие в войске. Попойки, на которых он вынужден был присутствовать каждый вечер, не вызывали у него желания самому предаться разгулу, а, напротив, подобное времяпрепровождение вызывало у юноши резкое осуждение и отвращение. Отвергая предложения обнаженных бесстыдных куртизанок и предприимчивых молодых командиров, он с нетерпением ждал, пока вино затмит разум гуляющих, и незаметно уходил в свой шатер, где погружался в чтение Гомера, мечтая об Ахилле и Патрокле, Ахилле и Брисеиде[31]. Филипп, наблюдая, как Александр молча, с осуждающим видом покидает сборище, пожимал плечами и говорил:

— Клянусь богами, он слишком скучен, этот юноша! Что мне делать с еще одним Антипом в моем войске?

У стен Перинфа часто шли бои: то осажденные совершали очередную вылазку, то македоняне вновь испытывали силу сопротивления противника. Через несколько дней после приезда в лагерь Александру довелось впервые участвовать в бою. Это была всего лишь очередная стычка, но для юноши она приобрела значение крупного сражения. Он храбро бился рядом с отцом, желая показать ветеранам свою силу и доблесть. Пусть начальники посмеиваются над его нежеланием участвовать в грубых развлечениях, он им докажет, что в искусстве владения оружием в бою он ни в чем не уступает бывалым мужам.

Из-за завалов, образованных разрушенными сооружениями, нельзя было использовать конницу, и воины вели бой в пешем строю, сражаясь копьем и мечом. Александр решительно бросался на врага. Его сила, смелость, ловкость, неукротимое стремление наносить удары и убивать вызывали всеобщее восхищение. Казалось, что у него десять рук. Когда после боя царевича спросили, что он чувствовал, Александр ответил:

— Не знаю, я перестал думать.

Весь вечер после сражения Филипп проявлял к Александру такую же трогательную заботу, как в день укрощения Буцефала.

— Хотя ты и мало пьешь, — сказал он, — но все-таки достоин быть моим сыном.

Тогда, чтобы угодить отцу, Александр залпом осушил большой кубок с вином.

В Перинфе Александр понял, что в жизни царя на войне на каждые два часа сражения приходятся сотни часов, когда он обязан заниматься другими делами: заботиться о снабжении войска, вести разведку, принимать гонцов, управлять территорией и людьми, вести переписку с иностранными государствами. Он узнал, что царь может править своими владениями из обычного шатра, разбитого на голой земле, при условии, что у него хорошо налажена связь, а сам он способен, даже находясь вдали, силой своей внушать страх и уважение своим подданным. К делам государственным Филипп относился с должным вниманием, соблюдая строго установленный порядок. Он знал, чем каждый день занимаются его наместники во всех провинциях. Исправно посылал им личные указания о том, как решить тот или иной трудный вопрос, регулярно получал сообщения о том, что происходит в Афинах, где Демосфен продолжал неустанно призывать сограждан к войне, ведал даже о том, что этот тщеславный оратор советовал афинянам заключить союз с персами, вечными врагами греков, против Македонии. Демосфен провозглашал: «Афиняне, не думайте, что подданные Филиппа довольны тем, что радует его. Считайте, напротив, что если он стремится к славе, то они мечтают о тихой, спокойной жизни; если он не может достичь своей цели без войны, то они боятся оставить без защиты в своих жилищах детей, жен и престарелых родителей». Демосфен утверждал: «К Филиппу с подозрением и недоверием относятся не только союзники, но и в самом его царстве нет ни единства, ни доброго согласия, как мы привыкли думать». Отчасти оратор был прав, и Филипп сам это знал. Из Македонии до него доходили тревожные вести, имя царя там уже не произносили с прежним благоговением. Вот уже девятнадцать лет, как он правит страной, а девятнадцать лет непрерывных войн, пусть и успешных, вызывают усталость даже у победителей. Филипп осознавал, что ему пора перестать быть для своих подданных далекой тенью, без конца требующей все новых и новых воинов, многие из которых никогда не вернутся домой. Он видел, что ему надо возвратиться в Пеллу и за несколько месяцев восстановить пошатнувшуюся ныне царскую власть в государстве, успокоить или же наказать недовольных. Но он не мог решиться оставить невзятыми города Перинф и Византий, потому что возвращение на таких условиях означало бы его первое поражение. Он искал человека, достойного править от его имени в Пелле во время его отсутствия. А кто, как не наследник престола, мог лучше справиться с этим и имел бы больший авторитет? Александр вскоре понял, зачем Филиппу понадобилось вызывать его в лагерь. В походе Филипп все время держал сына рядом с собой, посвящал в текущие дела и без конца спрашивал, как бы экзаменуя:

— Что бы ты сделал в таком случае? Какое решение, ты думаешь, следует принять?

И каждый раз ответ Александра поражал его здравым смыслом и зрелостью суждений. Филипп решил, что ждать больше не стоит и настала пора приобщить царевича к государственным делам. Через несколько недель он отправил его в Македонию с полномочиями регента.

Возвращение Александра было пышно обставлено. Слава о мужестве нового регента опережала движение кортежа, и потому его всюду встречали с должными почестями. Он очень серьезно отнесся к возложенным на него обязанностям. Царевич поселился во дворце и часто показывался в обществе своей матери, которая в эти несколько месяцев впервые почувствовала себя царицей. Филипп часто публично измывался над ней, унижая ее как женщину и как царственную особу. Теперь она требовала воздания ей по праву принадлежащих почестей. Клит по прозвищу Черный, некогда учивший Александра ходить и участвовавший в его первых детских играх, был назначен начальником личной охраны Александра. Аристотель и я стали советниками молодого регента.

Тот, кто приходит к власти, всегда вселяет в народ надежду. Македоняне имели все основания полюбить этого шестнадцатилетнего правителя. Люди помнили предсказания, связанные с его рождением. И если никто не мог проникнуть в их тайну, то по крайней мере было известно, что такая тайна существует. Молва о божественном царевиче шла повсюду — и в самых богатых домах, и в самых жалких тавернах. Вновь в памяти людей оживали давно забытые предания, каждый создавал свою легенду. Люди, любившие Филиппа, говорили, что Александр походит во всем на отца. Те же, которые Филиппа не жаловали, утверждали, что между ними нет ничего общего. Те, у кого была знакомая служанка во дворце, знали, что любовницы Филиппа, соперничавшие между собой, но единые в ненависти к Олимпиаде, не признавали отцовства царя. Все это окружало юношу ореолом таинственности.

За время короткого регентства Александру представилось два случая утвердить свой авторитет.

Сначала прибыло персидское посольство для ведения переговоров с Македонией по вопросу о колониях по берегам Геллеспонта. Александр принял послов.

Персия уже давно вызывала у него особый интерес, его неотступно преследовала мысль о могуществе персидского царя. Он знал, что персы повсюду уничтожают культ Амона. Ненависть, с которой Аристотель относился к Персии, не сумев простить великому царю смерть своего родственника и покровителя царя Гермея, передалась воспитаннику. Александр, вдохновленный идеями Исократа, был одержим грандиозными замыслами. Если Филиппу не удастся осуществить планы, намеченные Исократом, если он не сможет объединить эллинистические государства и направить их на уничтожение азиатской империи, то это сделает Александр, ему и достанется вся слава.

В беседе с персидскими послами Александр показал себя умелым дипломатом, он оказал им роскошный прием, организовал в честь гостей праздники и увеселения, осыпал их знаками внимания и окружил заботой. Александр выказывал неподдельный интерес ко всему, что говорили послы, зная, что подобная учтивость неотразимо действует на собеседников. В разговоре он прибегал не к официальному, а к сердечному и дружескому тону. Он проявлял огромную любознательность и не переставал восхищаться историей персов. Александр задал много конкретных и умных вопросов об устройстве империи персов, ее границах и территории, о состоянии дорог, о войске, богатстве царской казны и даже о личности самого Артаксеркса и его качествах полководца, интересовался, каким путем лучше добраться от такого-то города к такому-то. Добывая сведения о своем будущем противнике, он вместе с тем создавал у персов представление о себе как о союзнике. Послы были настолько покорены умом, мудростью и манерами этого юноши, что во всеуслышание заявляли, что сын Филиппа своими способностями уже превзошел отца.

Тем временем у Филиппа не осталось ни сил, ни терпения торчать у стен упрямого Перинфа, стойко державшего оборону. Он отправился в поход на византийцев, но и здесь его поджидала неудача. Филипп приказал воинам, когда ночь опустится на город, бесшумно подойти к крепостным стенам и внезапным штурмом взять город. Но городские собаки, почуяв приближение врага, подняли истошный лай и тем самым сорвали план столь блестяще задуманной операции. Разбуженные жители успели подняться на крепостные стены и приготовиться к обороне города. Византий оказался такой же неприступной крепостью, как Перинф. Воины войска Филиппа роптали и требовали немедленного возвращения домой, казна была пуста. Чтобы взять хоть малый реванш за все эти неудачи и вернуться домой все-таки с победой, Филипп прошел на север берегом Черного моря и в устье Дуная нанес поражение скифскому царю, которому тогда уже исполнилось девяносто лет.

В это время восстали меды, племена, жившие на северо-востоке Македонии,[32] как раз через эти земли лежал путь Филиппа домой. Александру лишь раз довелось участвовать в бою, ему на несколько часов доверили командование фалангой, но только потому, что он был царским сыном. Царевич быстро собрал первое за свою жизнь войско и выступил с ним из Пеллы так, словно уже стал победителем. Он направился на север, дабы подавить восстание непокорных племен. Меды были жестоки и сильны, но плохо организованы. Они поджидали войско Филиппа, о котором ходил слух, что оно выдохлось и отказывалось подчиняться приказам. Но вместо Филиппа на медов неожиданно обрушился молодой царевич, который стремительным маршем привел с собой хорошо обученное войско.

— Родившийся под знаком Овна бьет по голове, — напутствовал я Александра. — В бою нападай всегда на командира.

Но он вряд ли нуждался в этом совете, ибо по природе своей не мог действовать иначе. Ускоренным маршем он повел войско прямо на город, в котором обосновался предводитель восставших племен. Меды умели воевать в открытом поле, но не в осажденном городе. Город пал почти сразу после начала штурма. Александр изгнал из него жителей, и, подражая Филиппу, который назвал своим именем один из городов в районе Родопских гор, он в день взятия города повелел впредь называть его Александрополем и объявил македонской колонией.

Новость об этой победе царица Олимпиада и все македоняне восприняли с радостью, и только у Филиппа к чувству удовлетворения и гордости за сына примешивалось беспокойство. В то время как он возвращался после тяжелой и не особенно успешной кампании, в которой впервые был поставлен под сомнение его талант полководца и в которой ему пришлось подавлять недовольство своих воинов, наследник неожиданно добился успеха и снискал себе славу героя. Лавровый венок победителя переходил к другому.

Филипп приказал Александру без промедления соединиться с его войском на севере. Он не хотел, чтобы молодой победитель пожинал плоды своего успеха один. Так они и вернулись рядом: кривой и одряхлевший великан и молодой, похожий на Аполлона царевич, горделиво восседающий верхом на своем черном Буцефале.

Однажды, проходя горным ущельем, они попали в засаду, устроенную варварами. Уже в начале боя враги оттеснили Филиппа от Александра. Сильный удар копья пронзил бок коня Филиппа, а самому царю повредил бедро. Конь упал, подминая под себя раненого всадника. Спешившись, Александр подбежал к нему и, прикрывая своим щитом, отражал нападение одиннадцати воинов неприятеля, пока не подоспела подмога. Без помощи Александра Филипп в тот день мог погибнуть. Он сам это понимал и публично высказал Александру свою искреннюю признательность.

Но, благодарный Александру, Филипп не мог заглушить в себе чувство горечи. Александр вернулся с войском в Пеллу верхом на коне, а Филиппа в город принесли на носилках.

После этого ранения царь остался хромым. К потере глаза он уже привык, как свыкся с раздробленной лопаткой и искалеченной рукой, но из-за хромоты часто жаловался на свою судьбу. Чтобы утешить его, Александр однажды сказал:

— Как ты можешь жалеть о несчастном случае, который на каждом шагу напоминает о твоей храбрости?

Филипп ничего не ответил и только покачал головой, глядя на юношу. Царь так и не был уверен, он ли дал ему жизнь, но знал, что своей жизнью теперь обязан Александру. Чтобы не вспоминать безвозвратно ушедшую в прошлое молодость, он приказал подать вина.

Не стоит извиняться за то, кто ты есть на самом деле.

Если ты, сын мой, с малолетства воспитан в духе величия твоей судьбы или если у тебя есть тайная уверенность, что эта великая судьба свершится, — гони скромность подальше от себя. То, что другие считают истинной добродетелью и чувством собственного достоинства, для тебя окажется ошибкой и слабостью.

Поэтому, если ты должен царствовать, управлять или господствовать, отбрось всякое искушение показать себя скромным. Это чувство ложное, потому что в действительности тебе не дано ощущать себя скромным. Сохрани смирение и покорность для своих мыслей о богах.

Как могут поверить в твое превосходство те, кем ты призван руководить, если ты сам ставишь под сомнение свои преимущества? Знай, ты оказываешь плохую услугу людям, делая вид, что похож на них.

Кем бы ты ни был: пророком, министром или царем, требуй, чтобы тебе оказывали почести, которых ты достоин. Люби славу и вели славить себя. Преклонение перед тобой других показывает высоту твоего положения.

Ты в силах пренебречь мирской любовью, твой удел — одиночество. Зачем тебе нужно добиваться подтверждения своей значимости от каких-то женщин, если ты значим для целых народов?

В семнадцать лет Александр, доказав, что может командовать армией и управлять государством, оставался еще целомудренным.

Целомудрие юношей всегда выглядит укором непотребствам, чинимым стареющими мужчинами. Кроме того, всякое усугубление разногласий между Александром и Филиппом пробуждало в последнем старые подозрения. Отсутствие у молодого царевича всякого интереса, даже чистого любопытства к любовным утехам казалось Филиппу, рано пристрастившемуся к распутству, вещью настолько непостижимой для его ума, что он начал сомневаться в мужских достоинствах Александра и беспокоиться о будущем династии.

Целомудрие Александра в не меньшей степени волновало и Олимпиаду. Как и большинство матерей, она возмущалась любовными похождениями супруга, осуждала его неверность, но хотела видеть в сыне обольстителя всех женщин на свете. Родив молодого бога-покорителя, она ждала, что он станет богом в любви. В Пелле хватало девственниц, мужних жен и вдов, которые желали отдаться прекрасному Александру, но он проходил мимо, оставаясь равнодушным к пылким, многообещающим взглядам красавиц. Его прежние товарищи по роще нимф: Гектор, Никанор, Марсий, Птолемей — все рано возмужавшие юноши — уже хвастались своими любовными подвигами. Однажды они пытались затащить царевича в постель к одной замужней женщине, но он отверг ее домогательства и ушел, немало раздосадовав уже готовую к измене мужнюю жену.

Чтобы посвятить Александра в тайны плотской любви, Олимпиада решила обратиться к Калликсене, прекрасной фессалийке двадцати пяти лет, прошедшей обучение у жриц Афродиты, но оставившей богослужение и жившей в македонской столице на положении гетеры первого ранга. Калликсена была очень женственна, хороша собой, с гордым подбородком и чувственным ртом, который обнажал в улыбке удивительно ровные и белые зубы. Ее жилище, в котором она подражала манерам великих афинских гетер, было украшено многочисленными дарами, которых ей не нужно было испрашивать у потерявших голову поклонников. Этот дом любили посещать самые знаменитые мужчины. Всякий знатный иностранец уезжал из Пеллы неудовлетворенным, если ему не удавалось отужинать у Калликсены. Она не отдавалась без разбору каждому мужчине, однако всегда имела несколько любовников одновременно и никогда одного, при этом все они оставались ее друзьями. Посетители уходили, очарованные ее голосом и околдованные приемом. Те, кому посчастливилось увидеть ее обнаженной, сравнивали формы Калликсены с прекраснейшими скульптурами, а те, кто побывал в ее объятиях, до конца жизни не могли забыть волшебных мгновений.

Олимпиада попросила Калликсену прийти во дворец и поделилась с ней своими намерениями. Куртизанка с готовностью и признательностью согласилась принять ее предложение. В глазах всех гетер эпирская царевна Олимпиада, возвысившаяся от храмовой наложницы до македонской царицы, служила идеалом, образцом для подражания, примером искупления греха прелюбодеяния всех падших женщин. Предложение царицы оказывало честь прекрасной фессалийке и приближало ее к царскому дому.

Получив согласие Александра, который повиновался ей как сын, Олимпиада в назначенный вечер сама привела гетеру в покои наследника.

Калликсене приходилось иметь дело с разными мужчинами, среди них были и девственники, трясущиеся от волнения, ослепленные чувственностью, были и бахвалы, были и такие, что кидаются на женщину, как в бой, были стыдливые, что не выносят света, и такие, что доверяются женщине, как материнским объятиям. Но столь высокомерного юношу опытная Калликсена еще никогда не встречала. Царевич, безразличный к знакам внимания куртизанки, вымерял комнату размеренным шагом, разговаривая как бы сам с собой, начиная фразу и не завершая ее, как будто эта женщина была недостойна слышать его слова. Когда Калликсена предложила раздеть его, Александр не противился. Затем она сбросила одежды и с себя, но он по-прежнему смотрел на нее как на вещь. Красавица привлекла юношу на ложе, взяла его послушную руку и положила на свою грудь. Александр погрузился в размышления, пытаясь применить учение философов для познания этого тела, отличающегося от тела мужчин. Он думал о двойственной сущности всех вещей, о мужском и женском началах мира. Мягкость и влажность женского тела вызывали у него легкое отвращение.

Ночь приближалась к концу. Когда Калликсена пыталась вернуть мысли Александра к цели их встречи, когда она хвалила, нежно гладя рукой, силу его мускулов, он отвечал на ласку рассказом о военных учениях и показывал, как упражнение в метании копья развивает поперечные мышцы живота. Такое безразличие оскорбляло и возмущало ее, так как задевало честь куртизанки. Форсируя ход событий, она стала более настойчивой и властной. Используя все свое знание науки любви, она пыталась возбудить желание в этом молодом боге, таком разговорчивом и холодном. Ценой больших усилий ей это удалось, но миг близости не принес никому удовлетворения. Александр был пассивен и как бы со стороны наблюдал все происходящее между ним и этой женщиной.

Калликсена получила от Олимпиады обещанный царский подарок, но прошло еще несколько лет, прежде чем Александр сблизился с женщиной.

Над каждым местом на земле, как и над каждым человеком, властвуют определенные светила. Поэтому для каждого человека, от самого простого до самого великого, свыше определены места, где ожидают его благо и процветание, и места, где ему суждено погибнуть. Одни земли для него пагубны, другие — благоприятны, но человек не может выбирать их по своей воле, не может избегать одних земель, с тем чтобы жить и трудиться на других.

Вот что говорит Асклепий, толкуя значение слова «царь»: «Царя называют царем потому, что одной легкой стопой своей он опирается на высшую власть, и потому, что слово его — закон. Поэтому иногда достаточно только упомянуть имя царя, чтобы противник, дрогнув, незамедлительно отказался от своих намерений».

Филипп медленно поправлялся, рана по-прежнему беспокоила его, и он почти не покидал своего дворца, окруженный заботами врачей. Все это время царь размышлял над причинами своих неудач на Геллеспонте. Он корил себя за то, что не прислушался к советам Исократа и ввязался в военную авантюру на Востоке, бросив вызов Персии до того, как объединил под своим началом Грецию.

Следующей весной Совет амфиктионии вновь обратился к нему за помощью, на этот раз умоляя о защите от расположенного по соседству с Дельфами города Амфисс, жители которого захватили земли, веками закрепленные за храмом Аполлона.

Чтобы покарать племя горцев, разрешить конфликт и удовлетворить справедливые притязания служителей культа на исконно принадлежащие им территории, Филипп собрал большое войско и, пройдя с ним через Фессалию и преодолев Фермопилы, обосновался в Элатее, у границ фиванских земель, в шести днях пути от Афин.

В это же время на ораторском возвышении в Афинах вновь появляется Демосфен. На этот раз к его аргументам, которые он не устает повторять, прислушиваются. Демосфен убеждает сограждан в том, что Филипп нарушил условия мира, которыми он одурачил афинян, и идет с войском, преследуя одну цель — лишить греков свободы.

Оратор Демад, бывший моряк, получающий от Филиппа — и не скрывающий этого — значительные суммы денег для поддержки партии, выступающей за союз с Македонией, вместе со своими соратниками оказывается в меньшинстве и сам становится объектом нападок. Демосфен ликовал. Он понял, что время его славы пришло. Наконец-то в порыве энтузиазма принимается решение о начале войны, к которой он призывал вот уже восемь лет подряд. Но Демосфен не ограничивается ведением антимакедонской пропаганды в родном городе, он едет в Фивы, где обвиняет находящееся там македонское посольство, занятое подготовкой первых соглашений о будущей федерации, в вынашивании коварных замыслов о нападении на Афины. Он выступает на фиванском собрании, льстит беотийцам, пускает в ход все свое красноречие с целью привлечь их на сторону Афин, пугает фиванцев опасностью, которая подстерегает их в случае сохранения нейтралитета. В итоге ему за несколько дней удается развалить традиционный союз Фив и Македонии. Фиванцы, ранее собиравшиеся выступить в качестве дружественных посредников, теперь оказываются втянутыми в войну против своих союзников. А Демосфен продолжает свое дело. Он выступает, суетится, лезет из кожи вон, посылает повсюду послов, стремится придать своей акции характер священной лиги. Эвбея, Акарнания, Корфу, Левкида, Ахайя, Коринф, Мегара, часть Пелопоннеса и далекий Византий присоединились к Аттике и Беотии, осудив Совет дельфийской амфиктионии за то, что он обратился за помощью к царю Македонии. Только Спарта и Аркадия отказались от участия в коалиции.

Филипп был обескуражен размахом реакции эллинов. Обеспокоенный тем, что противники могут втянуть его в более серьезную войну, чем он в состоянии вести, он решает действовать первым. Вторгшись в эти земли под предлогом захвата Амфисса, Филипп, желая убедить своих врагов в том, что Македония не преследует никаких других целей, приказал немедленно начать наступление на город. Но десятитысячное войско, которое он бросил против этого небольшого города, было разбито армией фиванцев и афинян. Все перевернулось с ног на голову, как это было во все смутные времена. Афины и Фивы, ссылаясь на защиту греческих племен, стали оказывать помощь врагам дельфийского Совета, который был их верховным трибуналом.

Филипп простоял у города до наступления лета. И как всегда, когда с врагом нельзя совладать силой оружия, он прибегает к хитрости. Царь направляет Антипатра, который вместе со своим войском стоит вблизи Амфисса, дружеское послание. Он в доверительном тоне сообщает полководцу, что для подавления восстания во Фракии вынужден немедленно выступить с большей частью армии на север. По замыслу Филиппа, нарочный, с которым он отправляет письмо, должен сделать все, чтобы попасть в плен и таким образом передать противнику секретные сведения.

Захваченные сведения вызвали у неприятеля вздох облегчения. Наконец-то защитники Амфисса, которые уже месяц были начеку, получат долгожданный отдых, многих из них отправят в отпуск. Фиванцы, уверенные, что Филипп уже далеко в пути, утратили бдительность.

Македоняне возвращаются ночью. Совершив обходной маневр по горам и неожиданно напав на город, они без труда громят ослабленный и сонный гарнизон. Дельфы бурно приветствуют своего спасителя. Оракул обещает всяческие беды и катастрофы всем тем, кто поднимет меч на царя Македонии.

Филипп предлагает всем мир, посылает глашатаев во все города коалиции. Фивы согласны начать переговоры, а Демосфен категорически против. Ни посланники, ни оракулы не могут заставить строптивого оратора отказаться от задуманного. Сегодня он первый среди афинян, но завтра, если Филипп будет побежден, он станет первым среди греков. Объединившиеся против Филиппа города выставили новую армию. Не таков Демосфен, чтобы отступиться от похода, на подготовку которого он затратил столько сил. Он уже не может представить себя обычным гражданином, ничем не отличающимся от других. Смерть, страдания, развалины — он ничего не хочет замечать, он видит только свою будущую статую с венком славы на голове.

Всем надеждам Демосфена, так же как и силам всей Греции, суждено пройти суровые испытания в великой битве.

— Скажи мне, прорицатель, может ли моя судьба сравняться с судьбой Ахилла?

— Она превзойдет судьбу Ахилла, если, как и он, ты сделаешь выбор между короткой, но славной жизнью и жизнью долгой, но бесславной.

— Я уже сделал выбор.

— Это еще и выбор богов. То, что называют свободой, есть способность, данная нам богами, выбрать из предлагаемых поступков те, что мы должны совершить.

Так было сказано.

Демад, вернувшись в Афины, застал своих перепуганных сограждан за поспешным возведением укреплений в городе. Принесенная им от Филиппа весть вызвала у горожан огромное облегчение. Македонская армия собиралась оккупировать всю фиванскую территорию, афинянам же Филипп навязывал мирный договор, для заключения которого в Афины должен был приехать самый высокородный посол — сам наследник престола Александр в сопровождении двух полководцев: мудрого Антипатра и ловкого Алкимаха.

Филипп, довольствуясь тем, что лишил Афины их восточных колоний, в остальном оставил им видимость полной политической независимости и даже не потребовал от них уплаты дани. Афины сохранили за собой положение ведущего греческого государства. Для города, который ждал нападения, пожаров, разрушений, такое снисходительное отношение завоевателя явилось неожиданным благом. Филипп хорошо владел искусством, редко присущим победителям, — использовать чувство страха, внушенное противнику, чтобы затем окончательно поразить его неожиданной щедростью. Люди, ожидающие суровой кары, обычно не в силах устоять перед показной милостью одержавшего победу неприятеля и, не видя подвоха, с таким же пылом и рвением переходят на службу к торжествующему врагу, с какими до этого они с ним сражались.

Поэтому молодого Александра встречали не как победителя, а скорее как спасителя, несмотря на усилия сторонников Демосфена внушить народу недоверие к Македонии. Число приверженцев партии Демосфена сильно поубавилось, но они, опасаясь некоторых положений договора, касавшихся судеб всей Греции, упорно продолжали нагнетать тревогу, видя ловушку в слишком благоприятных условиях мира. Их пугало, что теперь Македония становится во главе союза греческих городов, созданного недавно усилиями Демосфена, а Филипп получает власть над всей Грецией. Совет дельфийской амфиктионии лишь формально сохранял за собой роль высшего арбитражного суда, ибо создавался еще один совет — более широкого состава — под председательством Филиппа с местопребыванием в Коринфе, то есть между Аттикой и Пелопоннесом, и этот совет становился реально руководящим органом коалиции. Объявленная как оборонительный союз, новая коалиция в действительности должна была обеспечить Филиппу подготовку великого похода против Персидской империи.

В Афинах многие думали, что ход событий обрадует Исократа, мечта которого начинала осуществляться. Однако сражение при Херонее привело старого оратора в отчаяние, он был разочарован отказом Филиппа выполнить все пункты составленного им плана. Разуверившись в своих надеждах, знаменитый ритор сознательно обрек себя на голод и умер в возрасте девяноста восьми лет.

Пока продолжались переговоры, Александр жил в Афинах. Для него это были неповторимые дни отдыха и покоя, единственная в его жизни поездка с мирной целью, нечто вроде отпуска за отличие в бою. Царевич, о храбрости которого уже ходили легенды, прекрасный, как Алкивиад, умеющий к месту цитировать наизусть Гомера, Эсхила, Еврипида, быстро стал популярным у афинян. Его все интересовало, он всем восхищался. Воспитанный в традициях духовной культуры Афин, он словно совершал паломничество, проделав путь от дома Сократа к Академии Платона, о которой ему столько рассказывал Аристотель. На каждом шагу в этом городе с двухсотпятидесятитысячным населением ему встречались памятные места. Александр с благоговением осматривал стену Фемистокла, храм Победы, Пропилеи и Парфенон, построенные сто лет назад.

Человеку высокообразованному достаточно провести в незнакомом городе несколько дней, чтобы понять суть обычаев и нравов его жителей. И если потом Александр сеял семена эллинской культуры по всему миру, он, очевидно, вспоминал, что в Афинах он чувствовал себя афинянином.

В компании верного Гефестиона он без устали бродил по городу, любил затеряться в толпе крестьян из Аттики, продававших на площадях певчих птиц, зайцев, овощи и фрукты; царевич часто ходил к рыбакам Пирея и Фалер, бойко торговавших черноморским тунцом, морским угрем, барабулькой, дорадой; останавливался возле бродячих колбасников, предлагавших дымящееся мясо на вертеле; заходил в лавки менял, торговцев посудой, книгами, записными дощечками, цветами, благовониями, птицами, хлебом и доспехами. При приближении Александра толпа с уважением расступалась, а самые смелые жители города свободных людей, где каждый считал себя царевичем, потому что был гражданином, кричали ему с дружеской фамильярностью: «Привет тебе, молодой царь!»

Окидывая взором с высоты Акрополя находящиеся вдали Пантеликосский луг и гору Ликабетт, он вдыхал в себя напоенный ароматами конца лета теплый воздух и предавался думам о будущей славе.

А в это время Филипп-триумфатор объезжал владения греческих государств, недавно признавших его власть. Распределив таким образом между собой и сыном государственные обязанности, царь проявил определенную осмотрительность. Зная о своей плохой репутации у афинян, чувствуя себя стесненно в общении с ними, он предпочел отправить в Афины своего доброжелательного наследника. Афиняне в порыве воодушевления, счастливые тем, что поражение в войне не повлекло за собой губительных последствий, решили провозгласить Филиппа гражданином города и соорудить его статую на агоре. Но, говоря о почестях Филиппу, они на деле чтили Александра.

Филипп, демонстрируя мощь и силу македонян мелким государствам, вселял в них страх и тем самым заставлял их безропотно подчиниться своей воле. Царь не хотел, чтобы его сопровождал Александр, боясь выглядеть рядом с прекрасным юношей еще более грузным, хромым и постаревшим, чем был на самом деле.

Единственным городом, который отказался принять македонян, была Спарта, в прошлом снискавшая себе славу царицы на полях сражений, а ныне обособившаяся в рамках высокомерного нейтралитета. От величия предков у спартанцев остался лишь тяжелый характер и немногословность. На просьбу Филиппа принять его в городе они ответили кратко:

— Если ты думаешь, что победа сделала тебя еще больше, — измерь свою тень.

И Филипп, покоривший всю Грецию, обошел Спарту стороной, предоставив ее жителям право самим выбирать свой путь.

Из учения Гермеса, увековеченного в священных книгах, мне запомнилось следующее: «Все существующее на земле высшая божественная воля держит и всегда будет держать и сохранять в порче, ибо без порчи и тления невозможна смена поколений. Живущие должны уйти, подвергнувшись порче и разложению, и уступить место новорожденным существам. А все народившееся вновь должно истлеть в свой час, дабы не останавливалась жизнь и нарождалось новое потомство. Признай это как первую видимую причину размножения существ.

Не может быть истинным рожденный из тлена и порчи, ибо изменяющий свой облик не является настоящим и подлинным. Все есть не более как видимость истины. Так, человек — видимость человечества, ребенок — видимость ребенка, юноша — видимость юноши, взрослый — видимость взрослого, старец — видимость старца. Вещи лгут, потому что они изменяются. Тем не менее нужно понять, что даже ложные действия на этом свете определяются свыше и что сама иллюзия является делом рук истины».

Эти слова, если над ними поразмыслить, означают, что порча, которую мы называем злом, так же необходима в жизни, как то, что мы называем добром, потому что без порчи и разложения люди бы не умирали и жизнь, представляющая собой непрерывное движение, была бы попросту невозможна.

Поэтому никогда не следует удивляться при виде человека, который любит то, что медленно убивает его жизнь: так, пьяницу губит вино, жестокого и вспыльчивого человека — его гнев, развратника — его похоть. Боги не препятствуют порокам рода людского, чтобы помочь нам умереть. Человек боится смерти, когда думает о ней, и в то же время любит смерть, не замечая ее в своих поступках, которые неумолимо ведут его к собственному неизбежному разрушению.

Филипп Македонский не переставал менять любовниц, в каждом походе его сопровождала новая возлюбленная. Не успевала закончиться очередная кампания, как в постели царя оказывалась другая женщина. Все эти красавицы в его дворце чем-то напоминали коллекцию военных трофеев.

Победа над греческой коалицией при Херонее и установление гегемонии над Афинами — исполнение предназначения судьбы Филиппа. В этот день на небесах ему сопутствовали те же светила, которыми были отмечены становление его могущества и победа над войсками его матери Евридики.

Любовь, как и все в мире, подчиняется определенным циклам. На склоне лет Филиппу вновь довелось испытать состояние страстной влюбленности, как некогда на Самофракии. С той поры минуло двадцать весен, и в сердце его опять возродилась любовь.

У Аттала, военачальника, снискавшего дружбу Филиппа, ибо, как и царь, он отличался склонностью к пьянству, а Филипп ценил общество себе подобных, была племянница восемнадцати лет по имени Клеопатра. Природа наградила ее приятной наружностью: темными пышными волосами, которые закрывали ее колени, черными миндалевидными очами, пылавшими огнем, но не страсти, а честолюбия. Едва лишь Филипп начал оказывать ей знаки внимания, как Аттал понял всю выгоду, которую сулит ему эта связь. Он не скупился на мудрые советы племяннице, она же, будучи искусной интриганкой, как и ее дядюшка, но с маской невинности на лице, которой молодость прикрывает коварство, умела ловко ими воспользоваться.

Филипп ухаживал за ней, в ответ она притворялась, что вся находится во власти возвышенной любви, изображая то волнение, то восторг, то смущение, то вдруг глубокую печаль. Она смотрела на царя глазами, полными восхищения, словно в этом хромом и кривом великане соединились красота Адониса и изящество Орфея. Слушая его хвастливые рассказы, она не уставала воздавать хвалу царю, которую, впрочем, и сам он, не смущаясь, расточал в свой адрес. Она тонко льстила ему и говорила, что ревнует его ко всем прежним любовницам. Она доказала Филиппу, что не похожа на них, отказавшись отдаться ему.

Привыкший в обращении с женщинами к незатейливости и простоте, Филипп не сумел разгадать притворства красавицы и не заметил, как попался на крючок. Его заставили поверить в то, что он встретил женщину необыкновенной души, без которой не сможет быть счастлив. Желание обладать возлюбленной стало сначала его заботой, а потом наваждением.

Поутру он спешил в дом Аттала, где Клеопатра заставляла его подолгу ждать своего появления, не спеша готовясь к встрече с высоким гостем. Если ему случалось быть в городе, то каждое украшение, увиденное в лавке ювелира, казалось ему сделанным специально для Клеопатры. Он отправлял ей убитых на охоте кабанов, хотя она и не любила мяса крупной дичи, но делала вид, что обожает его.

Вечера царь проводил в обществе девушки, однако их никогда не оставляли вдвоем. Родители, слуги и родственники могли видеть властителя Греции стоящим на коленях у ног восемнадцатилетней девицы. Клеопатра не торопилась уступать пылким уговорам царя. Несмотря на подарки и почести, которые Филипп оказывал ее дяде Атталу, она продолжала упорствовать. С показной кротостью, что пристала столь юным набожным и благочестивым особам, она, отклоняя притязания Филиппа, объясняла свой отказ тем, что не сможет разделить с ним ложе, если их союз не будет освящен жрецами.

Когда она убедилась, что Филипп окончательно потерял голову и изнемогает от нетерпения, Клеопатра принялась нападать на Олимпиаду, уверяя царя, что счастью их препятствует только царица. Разве такой могущественный властитель не может избавиться от женщины, которую давно уже не любит и которая его никогда не любила? Знает ли Филипп, что говорят в народе о рождении Александра? Сколько может он обманывать себя этой сказочкой о вмешательстве бога Амона и выставлять себя на посмешище?

Филипп с готовностью внимал всем этим увещеваниям, и вскоре его поведение стало сильно беспокоить приближенных. Однажды Антипатр со свойственной ему прямотой сказал царю:

— Тебе не стыдно, царь, перед двором и народом, что ты стал игрушкой в руках девки, ровесницы твоей дочери, которая к тому же носит такое же имя?

Вскоре после этого разговора Филипп наделил Аттала новыми полномочиями, которых он раньше не доверил бы никому, кроме Антипатра.

Когда Филипп, одержимый страстью, совсем потерял рассудок, он вызвал меня и, превознося мою ученость до небес, одаривая подарками, попросил узнать по светилам и предзнаменованиям, будет ли его брак с Клеопатрой счастливым союзом.

О Зевс-Амон, внуши покорность твоему слуге, и пусть он искренне верит, что сам принимает решение и вершит свою судьбу, в то время как ему оставалось истолковать твою ясно выраженную волю!

Светила предсказывали Клеопатре замужество, вдовство и смерть еще до достижения двадцатилетнего возраста. Что же касается изучения печени трех принесенных в жертву животных, то у быка она оказалась больной и в пятнах, у свиньи — черной и в полосах, у барана — гладкой и здоровой. Время, отведенное Филиппу, подходило к концу. Начиналось время Александра.

Я дал царю ответ, который он хотел услышать, и посоветовал заключить этот брак, уверяя, что ему уготована радость до конца жизни.

Филипп тут же официально объявил свое решение о расторжении брака с Олимпиадой и о женитьбе на племяннице Аттала. В последующие дни обстановка во дворце была невыносимой, раздорам не было конца. Образовалось два клана, и многие придворные терзались сомнениями, к какому из них примкнуть, боясь нарушить верность прежним хозяевам и в то же время опасаясь, как бы не опоздать заручиться благосклонностью новой царицы. Почувствовав, что над ними нависла беда, в равной степени опасная для всех, любовницы царя забыли старые обиды и распри и встали на сторону Олимпиады. Филипп отказывался видеть жену, однако ему не удалось избежать встречи с сыном, который гневно обвинил царя в нанесении смертельного оскорбления себе и своей матери. Это была их первая публичная ссора. До Филиппа с трудом доходил смысл слов молодого царевича — он потерял способность разумно мыслить. Он забыл, что Александр спас ему жизнь на дунайских равнинах, что ему он обязан победой при Херонее, а также престижем, которым пользовался в народе и в армии. Александр ясно дал понять Филиппу, что имеет преимущественное право на царский престол перед детьми, которых Филипп может иметь в будущем от своей новой жены, на что тот ответил с презрением:

— Давая тебе соперников, я предоставляю тебе отличную возможность доказать свое преимущество.

Это высказывание ставило под сомнение законность наследственных прав Александра. Кроме того, Филипп потребовал от него присутствовать на свадьбе, недвусмысленно намекнув, что, если царевич посмеет не явиться, он лишит его своей властью права на престол.

Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы успокоить и Александра, и Олимпиаду, убедить их не прибегать ни к мечу, ни к яду, не использовать также ни воск, ни иглы, не обращаться за помощью к недостаточно сведущим в своем деле колдунам, ни один из которых не мог сравниться со мной в учености и могуществе. Что бы мать с сыном ни пытались предпринять сейчас против Филиппа, ничто не увенчалось бы успехом, а обернулось бы против них.

— Этот год для тебя неудачный, — объяснил я Александру. — Это единственный год в твоей судьбе, омраченный Сатурном, в нем тебе начертаны неудачи и даже изгнание из страны. Проживи этот год терпеливо. В несчастьях, которые он тебе сулит, зарождается будущее торжество. Подожди до конца лета следующего года.

Настал день свадьбы Филиппа и Клеопатры. Александр пришел на торжественное пиршество последним. На него были обращены взгляды всех присутствующих. Он был особенно тщательно одет и предстал во всей красе молодого бога. Из гостей, пожалуй, только Александр, Гефестион и я не носили бороды вопреки широко распространенному у македонян и большинства греков обычаю. То, с каким старанием Александр в свои молодые годы брил лицо, тогда как его сверстники, напротив, гордятся первой щетиной на подбородке, вызывало снисходительную улыбку у Филиппа и старых военачальников. Они усматривали в этой привычке только стремление Александра выделиться среди других и разыгрывать из себя первосвященника. Они не знали, что египтяне удаляют со своего лица и тела все волосы, которые могут загрязниться, что борода, которую на церемониях подобает носить только фараону, ненастоящая. Я, как служитель Амона, бороду никогда не отращивал и посоветовал Александру поступать подобным же образом. Гефестион первым стал подражать своему другу, а в будущем эту привычку переймут люди из окружения Александра, а с ними и почти вся его армия.

В тот день молодой царевич, еле сдерживающий благородный гнев, был прекрасен как никогда. При виде Александра молодая жена Филиппа не смогла совладать с собой, и по ее лицу промелькнула тень сожаления. Она возлежала на центральном ложе рядом с Филиппом, который во время ужина отрывался от еды только для того, чтобы еще раз обследовать формы своей новой супруги. После того как ее триумф был освящен узами брака, Клеопатра отбросила притворную стыдливость и, наоборот, стремилась показать всем, что является в этом царстве полноправной хозяйкой, ибо держит царя в своем подчинении.

Справа от супружеской четы сидел светящийся от счастья удачливый Аттал, слева восседали Александр, Антипатр и Парменион. В последнее время среди военачальников появилось много возмущенных незаслуженным возвышением Аттала. Это недовольство послужило поводом для их сближения с молодым царевичем. И в этот вечер в большом зале, украшенном фресками, находилось довольно много людей с мрачными, угрюмыми лицами.

Честолюбивый Павсаний, услужливый спутник Филиппа, с которым тот коротал вечера во время кампании при Херонее, был поставлен охранять вход в зал. Павсаний не пытался скрыть свою досаду и стоял с таким видом, как если бы он сам был отвергнут.

По мере того как ужин продолжался и громче становились голоса, в атмосфере празднества все заметнее ощущалось приближение скандала. В этом зале скопилось слишком много соперничества, ревности, интриг, опасений разонравиться и скрываемого недовольства. Взрыв страстей был неизбежен. Филипп уже выглядел сильно пьяным и, крепко обняв племянницу Аттала, без конца подстрекал нового родственника к оскорблениям в адрес законного наследника. По обычаю, гости по очереди вставали, чтобы провозгласить тост и выпить за новобрачных. Когда настал черед Аттала, он встал и, потеряв всякую сдержанность, громко произнес:

— Я молю богов, Филипп, чтобы они благословили твой союз и дали тебе наконец законного наследника трона Македонии!

Александр вскочил на ноги:

— Собака! Ты осмелился назвать меня незаконнорожденным?

И прежде чем кто-нибудь успел помешать, он запустил свой тяжелый кубок с вином в голову Атталу. Тот успел уклониться, но вино попало ему в лицо. Поднялась суматоха, гости бросились разнимать врагов, устремившихся друг на друга. Столы были опрокинуты, кувшины с вином покатились на пол. Дав волю так долго сдерживаемым чувствам, все кричали. Одни защищали Александра, другие становились на сторону Аттала, и казалось, дело неминуемо должно было закончиться побоищем, когда внезапно поднялся Филипп и, окинув покрасневшим от вина и гнева глазом всю эту взбесившуюся свору, выхватил свой меч и кинулся на Александра с криком: «Убью!»

В этот порыв ярости были вложены все подозрения, накопившиеся со времени посещения Самофракии, все разочарования от первой женитьбы и вся ревность, которую у него вызывали успехи Александра. Но хромая нога подвела царя на первом же шагу, и он свалился на пол, растянувшись в луже с вином. Царь, оглушенный ударом при падении, не способный без посторонней помощи подняться, барахтался в луже, что-то бормоча себе под нос. В наступившей тишине Александр, повернувшись к пьяному царю, воскликнул:

— Смотрите, македоняне, смотрите как следует! Вот человек, который хочет повести вас за собой в Азию, а сам не может перейти от стола к столу, не упав при этом.

Он вышел из зала и направился прямо к матери. Той же ночью в сопровождении нескольких верных людей они отправились в Эпир.

Гор спросил свою мать, богиню Исиду, о происхождении душ царей, и вот что она ему ответила: «Мир поделен на четыре сферы, в каждой из которых установлена высшая непогрешимая власть. Этими сферами являются небо, эфир, воздух и земля.

На небесах живут боги, которыми, как и всеми остальными существами, управляет первотворец мира, у которого нет имени и облик которого невозможно себе представить. Создатель является царем богов.

В эфире находятся светила, которыми управляет самое большое и самое яркое из них — Солнце. Солнце является царем светил.

Воздух — это среда, где перемещаются души, которыми управляет Луна. Луна является царицей душ.

На земле обитают люди и животные, которыми правит тот, кто в определенное время родился царем, ибо боги порождают царей, которые достойны быть их наместниками на земле. В сущности, царь — это последний среди богов, но первый среди людей. Ему далеко до божественной сути, но по сравнению с людьми он обладает большим отличием, делающим его похожим на богов. Вложенная в него душа происходит из более высокой сферы, чем та, в которой обитают души остальных людей».

С незапамятных времен этому учат всех египетских царей. Когда Александр спросил свою мать о происхождении царских душ, она рассказала ему то же самое.

Олимпиада вернулась в Эпир, город своего детства. Здесь ждали ее громоздкий дворец предков, святилище Амона в Додоне, где посвященные внимают пророчествам, принесенным порывами ветра, от шелестящих листвой многовековых дубов.

Двадцать лет пролетело с тех пор, как она покинула эту дубовую рощу, отправившись навстречу обещанной ей высокой судьбе. Эта женщина понимала, что лучшая пора ее жизни уже миновала. Месяцы, проведенные на Самофракии, оставили самый яркий след в памяти Олимпиады, и двадцать лет она жила лишь воспоминаниями о них, сожалея о давно утраченном. Почему она не осталась жрицей кабиров? Разочарованная, униженная, брошенная мужем с первых дней их неудавшейся супружеской жизни, она находила утешение лишь в погружении в мистический экстаз. У Олимпиады осталась единственная радость — смотреть, как растет и мужает ее сын, отмеченный божественной печатью. И вот теперь, когда молодость прошла, ей, отвергнутой, лишенной прав супруги и царицы, пришлось вернуться в начало начал. Ее сына также постигла участь изгнанника. Ей казалось, что его навсегда лишили обещанного кудесниками владения миром. Неужели Амон отказался покровительствовать своему сыну? Неужели ошиблись прорицатели? Не стала ли она жертвой неправедных замыслов? Олимпиада начала сомневаться в истинности того, чему ее учили, в богах, которые отвернулись от нее. В порывах ноябрьского ветра, раскачивающих кроны дубов, ей слышались лишь отголоски своего несчастья.

Сохранив присутствие духа, несмотря на обрушившиеся невзгоды, она не была бездеятельной и удрученной. В сердце Олимпиады глубоко укоренилась жажда мести, она думала об интригах, убийствах и даже о войне.

Для Александра тоже наступили тяжелые дни. Публично брошенное ему обвинение «незаконнорожденный» ставило перед ним множество преград. Отныне его права всегда будут оспаривать. В эти дни он все чаще вспоминал уроки Леонида, который не уставал повторять, что в жизни следует рассчитывать только на самого себя и владеть царевич будет только тем, что сам завоюет. Чтобы стать властелином, нужно доказать свое превосходство в силе и разуме. Александр подолгу расспрашивал Олимпиаду, по-новому и с подозрением глядя на мать. Она никогда от него не скрывала, что его отец — бог, и воспитывала его как сына Зевса-Амона. Но кто же был его земным отцом? Царевич более не довольствовался объяснениями, полученными в детстве, и требовал других ответов. Олимпиаде было трудно их найти, так как она сама до конца не понимала смысла происшедшего на Самофракии. К тому же, как жрица, она дала обет молчания — не раскрывать познанные ею священные таинства — и боялась нарушить клятву. У нее не хватало мужества рассказать сыну всю правду о своем прошлом — это было для нее, матери, особенно тягостно.

Двусмысленные ответы матери еще более усилили сомнения Александра. Но поскольку он мог быть сыном Филиппа, интересы дела обязывали его принимать это предположение за официальную и публичную истину. Право на трон ему было уготовлено свыше, указано самими богами.

Мать и сын пытались увещевать царя Эпира, приходившегося Олимпиаде братом, постоять за поруганную семейную честь, но Александр Эпирский, будучи правителем спокойным, рассудительным, которому претили военные авантюры, не мог осмелиться выступить со своим слабым войском против сильного македонского родственника. Он не двинулся ни на шаг из своей столицы, ограничившись тем, что отправил к Филиппу посла, дабы заявить, что считает себя в высшей степени оскорбленным и выражает свой протест.

Тогда Александр, которому надоело благодушие своего дядюшки, отправился в Линкестиду, к вождю племени по имени Плеврий, который был в ссоре с Филиппом и отказывался платить дань Македонии. Александра в пути сопровождали несколько молодых людей его возраста, решившихся разделить с царевичем все тяготы ссылки. Он никогда потом не забудет их верности. Среди них были Неарх, Гарпал и Птолемей. Птолемей, который с большей вероятностью был сыном Филиппа, чем Александр, без колебаний встал на сторону изгоя. Обоих объединяла таинственность, окружавшая обстоятельства их появления на свет.

Жители Линкестиды оказали мятежному царевичу теплый прием. Свирепые горцы, питавшие ненависть к Филиппу, не простили ему убийства Евридики. Они помнили о гибели семи тысяч собратьев во время первого нашествия Филиппа — тогда каждая семья потеряла одного или нескольких человек.

Филипп, прослышав об опасности, грозившей ему со стороны Линкестиды, отправился туда вместе с Атталом во главе небольшого легковооруженного войска. Он полагал, что одного его появления будет достаточно для того, чтобы навести в этом районе порядок. Но, попав неожиданно в засаду, он чудом избежал гибели и обязан был своим спасением только преданности одного из молодых телохранителей, прикрывшего своим телом царя от града стрел. Перед смертью израненный герой в качестве награды взял с Аттала обещание отомстить за него Павсанию, оскорбившему его грязными намеками на характер его отношений с царем.

Филипп был потрясен случившимся и хотя, как всегда, проявил в сражении храбрость и решимость, на этот раз он предпочел отойти назад, как бы получив предупреждение судьбы. Он вспомнил о своих ранах: в глаз, в плечо, в руку, в ногу. Ему осталось потерять только жизнь — он оказался на волосок от смерти. Преждевременно постаревший от ранений, уродства, пьянства и любви к слишком молодой жене, он не испытывал теперь никакого желания лазить по горам, преследуя горстку непокорных горцев или разгневанного сына. Зачем рисковать жизнью в этой глупой затее, которую никто, кроме Аттала, не поощрял, если вся Греция в его власти и если он собирается покорить Малую Азию?

Сделав вид, что его больше заботит подготовка дальнего похода в Азию, он вернулся в Пеллу, где его поджидал старый друг, коринфянин Демарат. После того как Филипп расспросил его о работе Большого совета и похвастался тем, что добился согласия в отношениях между греческими городами, этот мудрый человек ответил:

— Тебе ли говорить о согласии в Греции, когда ты наполнил собственный дом распрями и ссорами?

Царя ошеломили слова этого умудренного опытом человека, в верности которого Филипп не сомневался, ибо тот не раз поддерживал его. Филипп смиренно выслушал все его советы, согласился со справедливостью упреков, признал себя виновным в том, что подает дурной пример своему народу. Закончив беседу, царь поручил Демарату отправиться с миссией к Александру, дабы добиться примирения. Через несколько недель Александр, поставив свои условия мира, возвратился вместе с матерью в столицу.

Не вернув Олимпиаде положения законной супруги царя, Филипп сохранил ей как матери наследника престола высокое звание царицы. Чтобы добиться для Олимпиады этого статуса, пришлось, конечно, преодолеть сопротивление Аттала и его племянницы, но к тому времени Филипп уже перестал беспрекословно подчиняться воле второй жены. С возрастом наслаждения, как и война, все сильнее утомляли его. Клеопатра забеременела, и Филипп вновь почувствовал себя хозяином положения.

Снова в Пелле образовалось два клана: приверженцев молодой царицы и сторонников прежней. Павсаний быстро стал доверенным лицом Олимпиады. Впавший в немилость фаворит усердно распространял самые ядовитые слухи, направленные против Филиппа, Клеопатры и Аттала. Он шпионил, подслушивал, разносил сплетни, выдумывал их сам. Разжигание ненависти между великими мира сего стало для него единственным смыслом жизни при дворе. Примирение между Филиппом и Александром было лишь показным. Александр страдал от бездеятельности. Ему казалось, что этот трудный год никогда не завершится. Филипп держал сына в стороне от дел, не считая нужным посвящать его в планы похода на Восток, и царевич не был уверен, что ему будет позволено принять в нем участие. Александру исполнилось девятнадцать лет, однако временами юноше казалось, что жизнь его приближается к концу.

Конфликт между Александром и Филиппом вновь обострился. Поводом к новым разногласиям послужило решение царя связать брачными узами нескольких членов его семьи. Сначала царь выдал замуж Кинну, свою старшую незаконнорожденную дочь от Одаты Линкестидской, за Аминта, того самого племянника, чьим регентом он был, которого отстранил от царского трона и о котором перестали вспоминать. Неожиданное появление на политической сцене этого спокойного и неамбициозного молодого человека, не наделенного большими способностями, но который на законных основаниях мог потребовать однажды возвращения ему царской короны, представляло собой новое препятствие, воздвигнутое Филиппом на пути Александра к трону.

Вскоре Филипп решил женить и Арридея, еще одного своего внебрачного ребенка от любовницы из Фессалии, которого еще в детские годы усилиями колдунов довели до слабоумия. Царь отправил Аристокрита с посольством к сатрапу Карии Пиксодору в чудесный город Галикарнас просить согласия на брак с Арридеем его старшей дочери. Филипп рассчитывал, что родственный союз с одним из главных правителей Малой Азии поможет ему в скором времени завоевать ее целиком. Пиксодор был вассалом персидского царя. Сатрапия Карии, как и египетское царство, передавалась по женской линии. Женившийся на старшей дочери Пиксодора становился в будущем сатрапом этой страны. Таким путем Филипп назначал Арридея своим наследником и наместником на территории, которую собирался завоевать.

Александр задумал помешать осуществлению замыслов Филиппа. Он направил к сатрапу Карии послом знаменитого актера по имени Фессал, поручив ему передать Пиксодору, что сам Александр предлагает ему себя в качестве македонского зятя. Царевич не сомневался, что сатрапу этот вариант понравится больше, чем родство с рожденным вне закона, от простолюдинки, да еще и слабоумным сыном Филиппа. Фессал, будучи хорошим мимом, так мастерски изобразил тупоумного, невнятно бормочущего, с провалившимся ртом Арридея, что не на шутку напугал Пиксодора, и дело с женитьбой убогого дальше не пошло. Случилось так, что Аристокрит и Фессал встретились в Галикарнасе, о чем стало известно Филиппу. Царь пришел в сильную ярость, но больше изображал гнев, чем гневался на самом деле.

— Как тебе не совестно, — укорял он Александра, — против моей воли искать союза с варваром, тебе, которого я хочу считать моим законным наследником? Ты слушаешь слишком много дурных советов матери, которая старается изо всех сил мне навредить, и этих безмозглых сопляков, которые тебя окружают.

Филипп вдохновенно разыгрывал роль оскорбленного отца, добрые намерения которого неправильно истолковали: ведь женитьба, задуманная для Арридея, недостойна Александра. Он считал, что те, кто способствовал осуществлению дурных планов царевича, должны понести суровое наказание. Он потребовал, чтобы коринфяне схватили Фессала на обратном пути и, заковав его руки и ноги в цепи, доставили к нему; изгнал из Македонии тех друзей Александра, которых признавал наиболее опасными, в первую очередь Птолемея, а также Гарпала, Неарха и Фригия. Царь намеревался также разогнать придворных, окружавших Олимпиаду, и покончить с кознями, которые замышлялись за закрытыми дверями болтливыми женщинами и нетерпеливыми молодыми людьми.

В то же время, стараясь показать, что он в равной мере заботится обо всех, Филипп решил выдать замуж за царя Эпира, приходившегося Олимпиаде братом, дочь, рожденную от нее, Клеопатру, сестру Александра. Разве мог он придумать лучшее для блага семьи Олимпиады, чем выдать замуж племянницу за дядю и стать тестем собственного шурина?

На этот раз странная благосклонность Филиппа вызвала недовольство в клане Аттала. Однако царю упреки с этой стороны стали порядком надоедать. Чтобы на какое-то время освободиться от притязаний Аттала, он отправил его вместе с Парменионом командовать войсками, стоявшими у берегов Геллеспонта, а сам поехал в Грецию собирать войско коалиции для похода в Азию.

Перед отъездом Аттал решил выполнить обещание, данное молодому телохранителю царя, спасшему Филиппа ценой собственной жизни во время засады в горах несколько недель тому назад. У Аттала были и свои причины отомстить Павсанию. Не принимая всерьез бывшего царского фаворита, он хотел заставить его заплатить большую цену за оскорбления, интриги, оговоры и хвастовство, решив наказать, унизить недруга и указать ему его место. Делая вид, что стремится заручиться его дружбой, Аттал пригласил Павсания к себе на ужин. Тот поспешил принять приглашение, почитая себя важной персоной, с которой хотят поладить его соперники. Аттал напоил ненавистного гостя и, когда увидел, что тот достаточно пьян, вызвал слуг и конюхов, которые набросились на молодого человека, раздели его, несмотря на крики и сопротивление, привязали к ложу лицом вниз, а затем по приказу своего господина по очереди совершили с ним самый бесстыдный акт на глазах у других гостей. Это считалось довольно обычным способом обесчестить мужчину. После этого Павсания отвязали и вытолкали на улицу с одеждой в руках.

Весь в слезах, истерзанный, Павсаний побежал к царю жаловаться и требовать наказания Аттала за гнусное оскорбление, нанесенное ему. Он валялся в ногах Филиппа, рыдал, стонал, словно безумный.

Мог ли Филипп стерпеть, чтобы тело, которое он когда-то любил, бросили на растерзание грязным конюхам? Не в него ли метили этим оскорблением?

Но Филиппу, когда он слушал Павсания, больше хотелось смеяться, нежели гневаться. Одарив его небольшой суммой денег и обещав повышение в отряде охраны, царь счел, что достаточно утешил молодого человека.

С этой минуты Павсаний перенес всю свою ненависть на Филиппа.

Царевич, никогда не убивай сам, если за тебя это может сделать кто-то другой.

Александру исполнилось двадцать лет. Месяц спустя новая жена Филиппа родила сына. В честь дальнего предка македонских царей, прославившегося героическими подвигами, его назвали Караном. Выбрав ребенку такое имя, Филипп хотел показать, какое значение придает он рождению сына. Царь не скрывал радости. Приближенные, хорошо знавшие его нрав, имели все основания предполагать, что он собирается предоставить этому младенцу преимущественное право в наследовании престола.

Год ожидания, к которому я принудил Александра, подходил к концу. Я опасался, что нетерпение и известие о рождении соперника могут толкнуть его на безрассудный поступок.

— Тебя отделяет от трона всего один шаг, — сказал я ему. — Развязка приближается. Пусть боги делают свое дело.

Через несколько дней должна была состояться женитьба царя Эпира на сестре Александра.

Тем временем скандальное происшествие с Павсанием получило огласку, и теперь он сам рассказывал о нем каждому встречному в городе. Пересказывая свою несчастную историю, он призывал людей быть свидетелями неблагодарного отношения к нему со стороны Филиппа. Разве такое предательство не требовало отмщения? Долго ли будет еще Македония терпеть такого трусливого и развращенного царя, которым повелевает женщина?

Со стороны Олимпиады он встретил сочувствие. Отвергнутая царица выразила ему сострадание, тем самым еще больше распалив его злобу. Она дала ему понять, что щедро одарила бы того, кто смог бы избавить ее от неверного супруга. Об убийстве в таких случаях не говорят прямо, но намеки были довольно недвусмысленны. Честолюбивый Павсаний упивался мечтой о восстановлении справедливости, теперь он радел не только за себя, но и за всю страну, присовокупляя к своему бесчестью все недовольство и злобу, накопившиеся в государстве. Он пришел к Александру, желая понять, сколь решительно настроен царевич, и умолял дать ему совет, кому и как следует отомстить за свою поруганную честь. Александр ограничился тем, что ответил стихом Еврипида из трагедии «Медея»:

— Всем отомстить — отцу, невесте, жениху…

Всем было ясно, что подразумевались Филипп, Клеопатра и Аттал, объединившиеся против Александра, подобно тому как Креон выдал свою дочь за Ясона, заставив его отвергнуть Медею.[33]

Стремясь еще больше возвысить себя как в собственных глазах, так и в глазах окружающих, Павсаний после обращения к царевичу решил просить совета у мудрецов. Он обратился к философу Гермократу, у которого в Пелле была своя школа и который очень враждебно относился к Филиппу. Павсаний спросил его, как лучше прославить свое имя и сохранить его в памяти потомков. Смерив взглядом стоявшего перед ним молодого человека, Гермократ понял, чего тот стоит, и, как бы отвечая своей тайной мысли, сказал следующее:

— Самое благое дело, которое может совершить человек, о котором ты мне говоришь, — это убить того, кто совершил великие подвиги. Тогда его имя будут произносить всякий раз, когда будут говорить о его жертве.

После этого уже нетрудно было убедить Павсания в том, что его замысел отвечает воле богов.

Филиппу стало кое-что известно о странном поведении молодого офицера[34] из его охраны, потому что слухи о готовящемся покушении на царя дошли уже до Афин. Ничто не мешало ему приказать схватить Павсания и бросить в тюрьму, но Филипп слишком презирал человека, который ему угрожал. Он проявлял удивительную беспечность, присущую окруженным ореолом побед царям, которые на закате жизни становятся безразличны ко всякого рода угрозам, ибо не верят в возможность их осуществления. Они пренебрегают предупреждениями, не сомневаются в своей удаче, не боятся за свою жизнь, которую так часто подвергали опасностям. В конце жизни какая-то неосознанная и темная сила заставляет их в последний раз испытать свою судьбу и по доброй воле идти навстречу собственной гибели.

Филипп решил использовать свадьбу своей дочери и эпирского шурина как повод для организации накануне похода в Азию больших празднеств, которые должны были показать всю его мощь и величие. Местом этих пышных торжеств он выбрал прежнюю столицу Македонии, город Эги, где находился некрополь македонских царей. Возвращаясь в священный город своих предков, Филипп приближался к своей могиле.

Эги представлял собой крепость, расположенную на вершине скалы, возвышающейся над долиной реки Аксий, с которой открывался прекрасный вид на окрестные дикие леса и озера. В ясную погоду с городских укреплений была видна вершина Олимпа. На несколько дней город обрел забытую прежнюю жизнь. В него съехались послы со всей Греции с богатыми дарами для новобрачных и для самого Филиппа. Прибыли многочисленные посланцы правителей областей и колоний, священнослужители, поэты, актеры и атлеты. Выбрав Эги, Филипп сделал ловкий ход: новая царица Клеопатра не оправилась еще после родов и не могла покинуть Пеллу, а Аттал находился у Геллеспонта. Таким образом, Филипп создавал видимость полного примирения со своими родственниками из Эпира. Рядом с ним были только Олимпиада и Александр.

В первый день торжеств церемонии проходили в установленном порядке. После освящения брачных уз в храме послы по очереди вручали свои подарки. Последними были делегаты Афин, представлявшие самый крупный город конфедерации. Глава делегации вручил царю золотую корону, дарованную ему жителями Афин, и зачитал декрет, принятый горожанами в защиту Филиппа:

«Мы, афиняне, в знак почтения и уважения к Филиппу, сыну Аминта, царю Македонии и гегемону эллинов[35], заявляем, что всякий покушающийся на его жизнь будет объявлен предателем Греции и клятвопреступником. Если преступник попытается найти убежище в Афинах, мы обязуемся выдать его правосудию Македонии, дабы он понес наказание по обычаям этой страны».

Слушая декрет, Филипп хмурился. Уж слишком большую заботу проявляют о нем афиняне. Неужели там так открыто говорят о его скорой смерти, что его союзники стремятся отвести от себя подозрения в заговоре, который, может быть, они тайно поддерживают? Демосфен наверняка не голосовал за этот декрет, одержимый искренней заботой о благополучии Филиппа.

Как всегда, когда решаются особо важные дела, был запрошен дельфийский оракул, специальный гонец публично огласил ответ пифии в том виде, как его истолковали служители Аполлона: «Телец украшен гирляндами, конец его близок. Жрец, совершающий жертвоприношения, готов».

Такое пророчество могло быть правдоподобно истолковано следующим образом: персидскому царю грозит крупное поражение; жрецом, совершающим жертвоприношение, является Филипп; поход в Малую Азию будет увенчан победой. Именно так и было официально истолковано предсказание ко всеобщему большому удовлетворению. Но для тех, кто знал, что разгульный, чувственный, упрямый, цепко держащийся за свое добро Филипп осенен знаком Тельца, что на смену ему должен прийти родившийся под знаком Овна, что именно Александр был отмечен этим знаком самим Амоном, пророчество приобретало совершенно иной смысл. От внимания собравшихся не ускользнуло, как Филипп несколько раз провел рукой по лбу, при этом вид у него был озабоченный и уставший.

Во время пиршества, последовавшего после окончания официальных церемоний, Филипп попросил известного афинского актера Неоптолема прочитать поэму. В угоду Филиппу, мысли которого занимала предстоящая военная кампания, Неоптолем выбрал отрывок из трагедии, повествующей о близкой смерти завоевателя, управляющего обширными царствами. Гости заметили, как Филипп опять провел рукой по лбу, потом взгляд его обратился к двери, как будто он хотел убедиться в присутствии охраны. Павсаний с коротким мечом на боку держался позади царя, на расстоянии нескольких шагов.

Огромные лучистые глаза Олимпиады, красоту которых мало изменило время, не выдавали никаких чувств. Александр тоже держался невозмутимо.

Вечером Филипп признался своим близким, что бесконечно устал. Не слишком ли он стар для великого похода, который собирался предпринять? Вдруг он заговорил о том, как хорошо было бы отдохнуть, пожить спокойно в тихой стране среди счастливых подданных, с семьей, в которой царит мир и согласие. Не испытывал ли он, как всякий отец, выдающий замуж дочь, чувство печали? Он хотел посмеяться над собой, но тревога не давала ему покоя всю ночь. На следующее утро, прежде чем отправиться на арену, где были организованы игры, он отдал распоряжение, касающееся охраны своей особы. Он хотел идти один, без членов своей семьи и ближайшего окружения, в сопровождении только личной охраны. По всему пути следования царя выставлялась стража, не подпускавшая близко к нему толпу.

Скамьи амфитеатра были уже заняты зрителями, когда прибыл царский кортеж. Сначала из-под свода, ведущего на арену, показался царь Эпира со своей молодой женой, их появление было встречено радостными криками. Затем вышли встреченные еще более громкими приветственными возгласами украшенная золотом Олимпиада и Александр в зеленой тунике, на плечи которого ниспадали кудри отливающих золотом рыжих волос. Проходя длинным и темным сводом, они узнали Павсания, облаченного в кирасу, который командовал охранниками, расставленными вдоль стены на расстоянии пяти шагов друг от друга. Он выглядел спокойным, всецело занятым делами службы. Потом наступила довольно длинная пауза. Головы всех собравшихся были обращены в одну сторону. Воины, клацая оружием, становились на отведенные им места, музыканты ждали сигнала распорядителя игр. Царь Македонии и правитель эллинов только что вступил под своды каменного коридора.

Воздадим хвалу богам за то, что они внушают своим слугам совершать правильные поступки в означенное время, ибо причина всех людских несчастий в том, что нетерпение, тщеславие или невежество толкают человека на свершение в неурочный час деяний, праведных по замыслу, что делает эти благие свершения бесполезными или даже пагубными. Таким вот образом в ловушку попадают те, кто ее поставил, а царские короны возлагаются не на те головы. Восхвалим богов за то, что они дают вдохновение мудрецам, и за то, что к советам мудрецов прислушиваются.

Как только Александр стал царем, я раскрыл ему тайну его рождения и смысл его жизни. Я рассказал ему о таинствах на Самофракии, о призвании его матери и о том, как он был зачат. Продолжительная беседа с Олимпиадой подтвердила ему правоту моих слов.[37]

Я сообщил ему о пророчествах, касающихся его судьбы, и о том, как служители Амона объединили свои усилия, дабы сбылось предсказанное. Я объяснил, как в нем воплотилась божественная основа, как Филипп был выбран его отцом-кормильцем, а Македония — страной, в которой должна окрепнуть мощь восстановителя культа Амона.

Я долго рассказывал о том, что предвещают ему светила, и он понял, почему я так рано приобщил его к культовой службе в храме.

Я посоветовал ему не задерживаться долго в Греции, потому что с этой поры ему надо действовать решительно и молниеносно, ведь в Египте его, сына Амона, ждет корона освободителя.

Я сказал ему также, что до тех пор, пока он не достигнет цели своего предназначения, ему надлежит на людях чтить память Филиппа как память своего отца, чтобы у македонян и греков не возникало сомнений в законности его власти. Ему следует вести себя так, как обычно поступают люди, получающие наследство от отца, который на самом деле таковым не является. И наконец, он должен относиться к своей царской короне не как к доставшейся ему согласно законному праву престолонаследия, а как к предоставленной божьей волей.

Всю ночь длилась наша беседа. Когда забрезжил рассвет, я уже раскрыл перед Александром все тайны, кроме одной.

Александр попросил меня быть его прорицателем и проводником в страну Амона.

Освободившаяся от ярма Филиппа Греция полагала, что державная длань Александра будет более легкой. Едва прошла неделя после смены власти, а уже появились признаки недовольства в Фессалии; одна из колоний к югу от Эпира изгнала македонский гарнизон; Аркадия и Этолия расторгли вассальный договор; волновалась Фокида; готовился бунт в Фивах.

В Афинах Демосфен ходил облаченный в праздничные одежды, с венком цветов на голове, похваляясь выдуманным им же самим вещим сном и требуя, чтобы городской совет проголосовал за изготовление почетного венка в память Павсания. На что один из ораторов от оппозиционной партии, по имени Фокион, ответил, что потеря невелика, ведь в македонской армии стало всего лишь на одного человека меньше. Демосфен не ограничивался выступлениями и речами перед народом. Он установил контакт с Атталом, который командовал половиной македонского войска на берегах Геллеспонта, и уговаривал его поднять восстание. Поощряемый единомышленниками из Афин, Аттал направил в Пеллу делегацию, которая должна была вручить заверения в признании и повиновении, но не Александру, а его кузену, бывшему царю Аминту III, низложенному в недавнем прошлом. В ответ на это Александр направил в ставку Аттала одного из своих офицеров — Гекатея с поручением убить Аттала, что Гекатей и осуществил по прибытии. Таким образом, все свершилось, как писал Еврипид в своей трагедии: после мужа и жены пал бесчестный сводник, сам автор коварного замысла.

В руки Александра попала переписка Демосфена, и то, что открылось царю, заставило его без промедления отдать приказ об умерщвлении своего кузена Аминта. В это же время стало известно, что повесилась несчастная, отчаявшаяся мать Арридея, фессалийская любовница Филиппа — Филемора. Сам Арридей избежал печальной участи, потому что никто не принимал его всерьез и не предполагал, что когда-нибудь какой-нибудь интриган сможет использовать этого дурачка в корыстных целях.

Отныне всякий знал, что ожидает того, кто осмелится претендовать на трон. Грозное предупреждение о суровой каре удерживало старых военачальников от неповиновения новому царю.

Дабы показать грекам величие и силу их нового правителя, посланного богами, Александр собрал тридцатитысячное войско для похода. Когда военачальники спросили, каким путем пойдет Александр, он ответил: «Путем Ахилла». Царь повел войско дорогой, лежащей между горными массивами Олимпа и морем, достиг земель Фессалии, выслав впереди войска специальный отряд, чтобы расчистить и расширить узкие козьи тропы у горы Осса, прошел вдоль побережья Магнезии и вступил в страну, где некогда родился Ахилл.

Фессалийцы оказались окруженными и отрезанными от Греции. Они пришли на поклон к Александру заявить о своем смирении, ожидая жестокой расправы за неповиновение. Однако были приятно удивлены решением Александра — в память о предке своей матери Ахилле он освободил их отныне от уплаты подати. Заручившись их заверениями в благонадежности, Александр провел войска через Фермопилы и прибыл в Дельфы как раз во время очередного заседания Большого совета амфиктионии. Он явился на заседание совета, где был признан наследником Филиппа и провозглашен высшим покровителем. Противники думали, что он все еще находится в Дельфах, а Александр стоял уже перед Фивами. Перепуганные афиняне спешно послали делегацию, в которую вошел Демосфен. Однако оратор, поддавшись паническому страху, на полпути повернул обратно, бросив своих спутников, которых Александр встретил со словами мира. Царь потребовал от Афин подтвердить свою приверженность договору, который был заключен им два года назад от имени Филиппа. Обрадованный благополучным исходом, народ Афин, еще недавно голосовавший за золотой венок в память о Павсании, проголосовал за два венка Александру.

А Александр продолжил свой путь на Коринф, где созвал совет коалиции. Здесь он вновь утвердил свои права наследника и продолжателя дела Филиппа. Греческие государства, сохранив свою автономию, должны были выделить для похода в Азию предписанное им число воинов.

Находясь в Коринфе, Александр, чтобы немного отвлечься от государственных дел, решил повидать Диогена, старого полубезумца, снискавшего известность тем, что остроумно оскорблял людей. Культивируя надменность падшего, которая часто свойственна людям с несложившейся жизнью, Диоген гордился своей бедностью, не следил за собой и имел грязный, отталкивающий вид. В лунные ночи он мнил себя сторожевым псом мудрости. Он жил на положении неработающего слуги при богатой коринфской семье, которая ради забавы посадила этого шута на лавку перед своим жилищем. Все ждали, что скажет он Александру. Диоген оказался немногословен.

— Не заслоняй мне солнце, — проворчал этот старый невежа, когда молодой царь спросил Диогена, нет ли у него какой-нибудь просьбы.

Сопровождающие царя усмотрели в этой грубости некую особую прелесть. Они долго размышляли над ответными словами Александра: «Если бы я не был царем, я хотел бы стать Диогеном».

А смысл этих слов был прост — если бы Александру не довелось стать первым среди людей и достичь вершины славы и могущества, он предпочел бы быть последним, оказаться на краю одиночества и нищеты, но не бояться никого, потому что терять нечего.

Александр возвращался через Дельфы, где захотел обратиться к пифии. Старая жрица, исполнявшая в то время обязанности пифии, как раз отдыхала. Прежде чем сесть на треножник и дать предсказание, ей приходилось несколько дней воздерживаться от пищи и специально готовить себя к таинству. Она должна была вдыхать благовоние сожженных растений, принимать настои, дабы достигнуть священного исступления, в состоянии которого и выдается прорицание. Но Александр не мог ждать, поэтому он сам пошел в жилище пифии, с видом молодого торжествующего бога открыл дверь, завел разговор с пожилой женщиной, очаровал ее своими манерами, убедил и наконец, обняв за талию, повел в храм.

— Сын мой, — сказала прорицательница, улыбаясь, — ты непобедим.

Александр остановился на полпути.

— Нет необходимости идти в храм, — воскликнул он. — Возвращайся к себе, мать, ты сказала все, что я хотел знать. Я получил твое предсказание.

Осень прошла в разъездах. Вернувшись в Пеллу, Александр вновь занялся подготовкой азиатского похода. Прежде всего предстояло пополнить казну,[38] потому что после смерти расточительного Филиппа в ней осталось всего шестьдесят талантов золотом, в пять раз больше той цены, что была уплачена за его коня Буцефала, в то время как долг составлял пятьсот талантов. Вот какое наследство досталось Александру и вот почему столь мрачен был Филипп в его последние дни! Александр найдет возможность выплатить долги и изыщет способ достать дополнительно восемьсот талантов, необходимых для начала похода.

Но вскоре царю сообщили о волнениях в племенах, населяющих север. Передав управление в столице в руки Антипатра, Александр взял с собой двадцатитысячное войско, с которым прошел по еще заснеженным горным тропам до северных границ, и к концу зимы обрушился на племена варваров. Одержав победу, он убил тысячу пятьсот жителей племени, захватил женщин и детей в горных селениях и отправил их на рынки рабов в порты Геллеспонта, а остальные трофеи раздал воинам, чтобы они тоже ощутили вкус победы, к которой привел их он, Александр. Часть македонских судов стояла в восточных портах, он передал приказ сниматься с якоря и подниматься вверх по Дунаю, к берегам которого направился сам. За этой рекой начинались неведомые нам земли. Александр выиграл несколько сражений, и слава победителя опережала его в пути. Собрав плоты и лодки, он переправился на противоположный берег Дуная, где организовал грандиозное жертвоприношение богу Зевсу. Александр получил признание и принял почести от скифов, народа грубого, незнакомого с нашими богами. Эти невежественные люди, как они ему сами объяснили, боялись лишь одной кары за нарушение клятвы — что небеса низвергнутся им на головы. Таким путем Александр обозначил северную границу земель, подвластных Амону[39].

В конце мая его известили о том, что царь Иллирии идет на Македонию. У оставшегося в Пелле Антипатра было достаточно войск, чтобы дать отпор врагу, но Александр хочет, чтобы победа принадлежала ему. За несколько дней его войско прошло восемьсот стадиев[40] и с севера напало на город Пелион, в котором укрепился иллирийский царь.

Но в это время другая армия горцев, пришедшая на помощь из Иллирии, напала на Александра с тыла. Он оказался зажатым между стенами крепости и неприятельской армией, занявшей долину и отрезавшей македонян от тылов. Тогда на глазах изумленных горцев Александр начал перестраивать свое войско по-македонски, как на учениях или на параде. Он заставил его проходить маршем то в одну сторону, то в другую, развернул в боевой порядок, остановил, снова привел в движение, три раза имитируя атаку. Противник, введенный в заблуждение маневрами Александра, тоже бросался из одного конца долины в другой, ожидая удара, которого все не было. Заметив, что враг начинает выдыхаться, Александр отдал приказ о наступлении своим фалангам, которые вскоре наголову разбили неорганизованную орду. Он отошел на ночь в горное ущелье, а на следующий день возвратился к Пелиону. Напрасно царь Иллирии перед началом битвы принес в жертву богам трех мальчиков, трех девочек и трех черных баранов: иллирийцы сами подожгли Пелион и теперь спасались из города бегством.

В бою Александр получил свое первое ранение — в голову. Он был поражен камнем, пущенным из пращи, и получил удар палицей. Пока он преследовал горцев, известие о его ранении быстро распространилось по всей Греции, обрастая все новыми трагическими подробностями, и вскоре превратилось в сообщение о смерти.

В Афинах снова торжествовал Демосфен. Народному собранию он представил человека, который поклялся, что своими глазами видел Александра мертвым. Порицая Демосфена за предательское подстрекательство, Демад сказал:

— Можно подумать, что Демосфен сам видел труп Александра и теперь хочет убедить в этом нас.

Демосфену все же удалось спровоцировать новое восстание в Беотии. Через тринадцать дней человек, которого он объявил мертвым, стоял с войском у стен Фив.

Между молодым полководцем, которого не останавливали ни снега, ни горы, ни реки, ни расстояния, ни армии врага, ни стены, ни раны, и восставшими фиванцами разговор был краток. Александр предложил городу мир при условии выдачи ему двух зачинщиков мятежа — Феника и Протита. Подражая дерзости спартанцев, фиванцы ответили, что выдадут их при условии, что Александр в свою очередь отдаст им Антипатра и Филота, старшего сына Пармениона.

— Всегда предлагай мир дважды, — учил я Александра, — чтобы дать противнику время смирить свою гордыню. Но если твое второе предложение не принято, карай беспощадно.

Александр вновь начинает переговоры. Он обещает, что фиванцы, которые перейдут в его лагерь, не будут наказаны и получат все те свободы, которыми пользуются греки. В ответ на это предложение фиванцы обнародуют декрет:

«Все греки, которые присоединятся к нам для общей борьбы с Александром, будут гостеприимно приняты в наших стенах».

Затем, по наущению Демосфена, они официально объявляют союзниками персов. Видимо, их прорицатели сильно ошиблись в предсказаниях.

Во время одной из стычек с осажденными воины Александра захватили одни из семи крепостных ворот и ворвались в город. Продолжавшиеся до вечера уличные бои в конце концов превратились в страшную резню. Шесть тысяч убитых, тридцать тысяч пленных, из которых восемь тысяч будут проданы в рабство, женщины и больные, убитые в храмах, где искали они последнего спасения, — так был истреблен народ Фив.

Но уничтожение жителей показалось недостаточным, последовал приказ — стереть с лица земли город. Все постройки, за исключением храмовых и жилища поэта Пиндара, воины разрушили до основания. Процессии священнослужителей и флейтистов ходили по улицам в то время, как солдаты крушили стены домов. Вечный город Эдипа, Иокасты, Креонта, город Этеокла и Полиника, город Антигоны, город ненависти, убийства и крови, который воспели Эсхил в своей трагедии «Семеро против Фив», Софокл в «Царе Эдипе», Еврипид в «Финикиянках», государство-город с лучшей во всей Греции армией, в которой Филипп Македонский постиг военное искусство, теперь являл собой каменную пустыню, над которой в звенящей тишине кружили птицы.

Вся Греция склонила голову в скорби. Случившееся потрясло греков не меньше, чем если бы они получили известие о том, что Олимп раскололся пополам.

В городах повсеместно стали ставить у власти благосклонно относящихся к Македонии людей. Еще вчера их называли предателями, а сегодня осыпают почестями и надеются, что им удастся заручиться милосердием молодого царя. Отовсюду съезжаются послы, которые от имени своего народа, воздавая хвалу молодому царю, передают ему заверения в искренней дружбе. Послание афинян Александр рвет на клочки, бросает на землю и топчет ногами на глазах у перепуганных послов. Если Афины не хотят испытать на себе участь Фив, они должны выдать ему главных недругов, и в первую очередь Демосфена, а также Демада, когда-то попавшего в плен под Херонеей и пристыдившего пьяного Филиппа на поле боя; Фокиона, который после смерти Филиппа сказал Демосфену, что Македония потеряла всего лишь одного солдата; заступников, которых Афины посылали к Александру, чтобы вымолить прощение дрожащему от страха Демосфену.

— Царь, предлагай мир дважды…

Дело закончилось тем, что Александр обещал пощадить афинян, если они отстранят Демосфена от общественной жизни города и проведут тщательное расследование, за что получал он деньги от Персии. Бесчестье Демосфена было единственной платой, которую Александр потребовал от Афин.

От Дуная до Пелопоннеса, от Иллирии до Геллеспонта — весь греческий мир подчинился царю, которому в ту пору исполнился всего двадцать один год. Менее чем за одиннадцать месяцев ему удалось добиться того, что имя царя Македонии внушало грекам страх и трепет, и от этого чувства они не смогут избавиться до тех пор, пока Александр будет жив.

Как-то утром Александр призвал меня и рассказал привидевшийся ночью сон, который его сильно встревожил:

— Навстречу мне шел человек в высоком остроконечном головном уборе. На нем было некое подобие белой льняной мантии, украшенной золотым шитьем, а в руке незнакомец держал нож, золотое лезвие которого покрывали выгравированные знаки. Смысл их мне не удалось понять, ибо язык этот мне неизвестен. Этот человек сказал, чтобы я без страха переправлялся через Геллеспонт, потому что он сам возглавит мою армию и обеспечит мне завоевание империи персов.

Я прикрыл на мгновение глаза, потом ответил Александру:

— Поверь этому сну. Однажды этот человек встретится на твоем пути.

Осень и зима прошли в подготовке к походу, Александр постоянно разъезжал между Пеллой и Амфиполисом, где собирал войска всех греческих государств. Он решил выступить в месяц Овна.

Многие умудренные жизненным опытом македоняне уговаривали Александра отложить поход до тех пор, пока он не женится и не будет иметь сына. Он только пожимал плечами: какое ему дело до будущего македонской династии, ему, пришедшему из царства богов! Земля, на которой он вырос, была всего лишь приемной. Внебрачный сын божественного происхождения, он не был похож на других царей, и его ничто не связывало с родом людским ни по восходящей, ни по нисходящей линии. Он знал, что ему надлежит осуществить замыслы более великие и возвышенные, чем просто родить наследника, которому и передать власть. Дело, ожидавшее Александра, при благоприятном исходе осталось бы жить и после его смерти, независимо от того, есть у него сын или нет. Дети богов на земле одиноки.

Членам семьи, вскормившей его, верным слугам, заботившимся о нем с детских лет, учителям, обогатившим его ум знаниями, он дал земли, доходы, драгоценности. Так он роздал все свое имущество. Из наследия Филиппа он хотел сохранить себе только корону, относясь ко всему остальному богатству как к данному во временное пользование. Он не скупясь одаривал приближенных. Пораженный такой безумной щедростью, один из его военачальников, Пердикка, воскликнул:

— Царь, что же ты оставляешь себе?

— Надежды, — с улыбкой ответил Александр.

Перед началом похода он избавлялся от всего, что обременяет простого смертного, — так поступают цари или пророки, которым предстоит выполнить предначертания свыше. Им ничего не нужно, всю заботу об их пище и крове на время пути они возлагают на богов.

Александр оставил Олимпиаду, наделенную полномочиями царицы, в Пелле, а регентство поручил мудрому Антипатру. Он оставлял в распоряжении регента одиннадцать тысяч воинов для поддержания порядка на всей территории Греции — всего одиннадцать тысяч и страх, который он успел внушить.

Он шел в империю персов не только войной, он нес с собой культ своих богов, который хотел утвердить, а также искусство и культуру, которым боги научили людей, чтобы они славили в своей жизни божественное начало. Поэтому незадолго до выступления в поход Александр устроил в городе Дионе, посвященном Зевсу и расположенном у подножия Олимпа, грандиозные празднества, длившиеся девять дней.[41] Каждый день празднеств воспевали одну из девяти муз.

Первый день посвящался Каллиопе — музе эпической поэзии, дабы восславить эпопею, которую предстоит пережить войскам Македонии и Греции.

Во второй день были празднества в честь Клио — покровительницы истории, в которой ныне открывалась новая глава.

На третий день славили Евтерпу, покровительницу лирической поэзии, которой подвластно открывать сердца людей, чтобы могли они постичь красоты мира.

На четвертый день чтили Мельпомену и вместе с ней Трагедию, которой неизбежно отмечена всякая великая судьба.

Пятый день посвящался Терпсихоре, верховной покровительнице танцев, которые воспроизводят божественные движения и ритмы.

Шестой день отводился любовной поэзии и ее музе Эрато, потому что богам не по нраву человек, живущий без любви.

На седьмой день чествовали Полигимнию — покровительницу священных гимнов, в которых человеку через его голос передается голос богов.

На восьмой день воздавали почести Урании, музе — покровительнице астрономии, распространяющей знания, позволяющие согласовывать наши действия с движением звезд Вселенной.

Наконец, девятый день был уделен комедии в образе ее покровительницы Талии, потому что жизнь наша иллюзорна и несовершенна и по окончании трудов наших надо уметь посмеяться над нашим несовершенством и иллюзиями.

Таким вот образом была воздана хвала девяти сестрам, дочерям Зевса и Мнемосины, которая сама была дочерью неба и земли. В спектаклях, которые продолжались все эти девять дней, участвовали самые известные актеры, певцы, танцоры, музыканты и поэты Греции. На праздниках Александра окружали учителя его детства и товарищи по роще нимф, которые в свои двадцать лет заняли видное положение в армии. Как и их господин, они также тщательно брили свои подбородки и помышляли завоевать весь мир, отправляясь в поход с Александром. Справа от себя Александр усаживал мать. Она была еще очень красива в свои тридцать семь лет, облаченная в царские одежды, с гордым блеском в глазах. Слева от него сидел регент Антипатр.

В последнюю ночь празднеств в большом шатре из белого полотна, раскинутом под апрельским звездным небом, состоялось пиршество для представителей городских властей, послов, военачальников, где более чем за сотней низких столов, уставленных яствами, разместилось в общей сложности триста человек.

По окончании торжеств мы вернулись в Пеллу. Утром, когда армия, готовая завоевать весь мир, ждала приказа царя о выступлении, Александр пришел попрощаться с матерью. Он в последний раз преклонил перед ней колени у жертвенника Амону, обнял ее и спросил:

— Скажи, мама, кто на Самофракии был моим земным отцом?

Олимпиада пристально посмотрела в разноцветные глаза сына.

— Сын мой, эту тайну не открыли даже мне. На твой вопрос ответить могут, если на то будет согласие Амона, только жрецы его оракула в египетской пустыне.

С крыши Олимпиада, стоя в задумчивости в окружении своей свиты, следила, как уходят войска. С тревогой в сердце наблюдала она, как вскочил на большого черного коня ее герой с золотистыми волосами. Антипатр в последний раз склонился перед ним в поклоне, Александр поднял руку, и трубачи заиграли марш.

Ближайшим помощником командующего войском был Парменион, старый полководец Филиппа, которому в ту пору исполнилось шестьдесят три года. Его старший сын Филот возглавил отряд тяжелой македонской пехоты, оснащенной щитами, шлемами, поножами, мечами и длинными копьями. Никанор, второй сын Пармениона, вел легкую пехоту, ее воины носили широкополые войлочные шляпы и были вооружены короткими копьями. Клит Черный командовал знатной сотней конной охраны, фессалийские войска вел Каласс, а контингентом греческих союзников руководил Антигон. Затем шли критские лучники, отряд фракийской кавалерии — у всадников шлемы были украшены конскими гривами, а латы — кожаной бахромой.

Свою личную канцелярию Александр передал в руки высокообразованного и энергичного человека по имени Евмен из Кардии, ему же он поручил поддержание связи с Македонией и союзниками. В помощники Евмену царь назначил Диодота из Эритреи. Главным интендантом войска был Эпимелет, а главным адъютантом царя — Леоннат. Александр взял с собой в качестве историографа племянника Аристотеля — Каллисфена, родом из Олинфа, и своего первого наставника Лисимаха, дабы тот услаждал его слух в пути божественными стихами Гомера. Ближайшим помощником Александра в решении государственных дел и управлении армией был Гефестион. Другим своим друзьям — Птолемею, Неарху, Гарпалу, Кратеру, Пердикке, Малеагру — он доверил ответственные командные посты. В будущем им суждено по-разному прославить свои имена. Под началом инженера Диада была осадная и полевая артиллерия, средства для сооружения вращающихся башен, тараны, легкие катапульты для метания бронзовых дротиков, тяжелые катапульты для метания каменных снарядов и, наконец, отряд по наведению мостов и переправ.

В обозе войска Александра, отправившегося на завоевание Малой Азии и Египта, был месячный запас продуктов питания и месячное жалованье.

Впереди войска шли музыканты и танцоры, затем священники.

Следом на белом коне впереди царя ехал я, Аристандр из Тельмесса, пророк Амона и прорицатель Македонии. Из тридцати пяти тысяч человек, шаги которых сотрясали землю, лишь я один знал, что Александр из этого похода не вернется никогда.

Идущий покорять чужой народ должен знать его прошлое; осмелившийся бросить вызов другому царю должен знать его родословную; вознамерившийся завоевать далекую страну должен знать ее богов. История — это часть священной науки.

Я родился в Малой Азии, на берегах залива Глаукос. Мой родной город находился в подчинении у сатрапа персидского царя. По другую сторону моря, на берегу которого прошло мое детство, расположено устье Нила. Над заливом Глаукос и над Нилом в одни и те же часы светят те же звезды.

Я знал историю Персии.

Персы учат, что откровение им сообщил посланец неба Гом. Гом — это Гермес, или Гормес, или Горус-си-Исис, или Гор-Амон. Имя в данном случае не имеет значения. Откровение мог поведать и любой другой, ибо оно шло от одного источника, коим является первооснова всего существующего.

Гом поведал истину царю, который был отцом Джамшида. Но когда Джамшид сам стал царем и узнал истину, он уверовал в то, что истина принадлежит ему, что именно он является Создателем всего, что только он дарует людям пищу, сон, радости, что по его приказу растет трава, что он утвердил на земле бессмертие. Он пожелал, чтобы его почитали как творца мира, и осмелился присвоить себе имена, с которыми должно обращаться только к всевышнему. И тогда на землях Персии прошло время изобилия, высохли колодцы, погибли стада, люди истощили свои силы в кровавых войнах и золотой век закончился.

Долгие века пришлось провести персам в ожидании появления пророка Зороастра, который так же, как Имхотхеп-Асклепий, вдохнул жизнь в слова вестника богов Гермеса. Он учил, что только знание божественной истины и волшебных свойств звуков может отвести несчастья, уготованные судьбой как для каждого человека, так и для всего народа. Он учил также, что между Ахурамаздой и семью архангелами света с одной стороны и Ахриманом и семью демонами тьмы — с другой идет вечная борьба и что из всех живых существ только человеку дано делать выбор между Ахурамаздой и Ахриманом и таким образом способствовать либо торжеству добра, либо торжеству зла.

Мудрость помогла персам преодолеть мрак, а во время правления царей Кира, Камбиса, Дария, Артаксеркса они вновь обрели силу и мощь, но по-прежнему не искупили вины Джамшида. Их глаза все еще застилала пелена, мешавшая им понять, что боги других народов отличаются от их богов только внешним обликом и именами, а во всем остальном меж ними нет различий. За эту ошибку персам суждено было погибнуть.

Когда Александр выступил из Македонии в свой поход, Персидская империя была самой большой в мире.[42] Она простиралась от Черного моря до Индии и от реки Сырдарьи до египетских пустынь.

Персией в то время правил уже не Артаксеркс III, который взошел на персидский трон в тот же год, когда Филипп взял власть в Македонии. Артаксеркс, захвативший Египет, изгнавший фараона, приказавший убить и зажарить священного быка Аписа, укравший анналы и устроивший ослиный хлев в храме бога Пта, недолго жил после своих мрачных подвигов. Его хилиарх[43] — евнух Багой, которому он передал бразды правления и вверил войска и писарей, отравил царя и всех его сыновей, кроме одного по имени Арсес. Арсеса Багой посадил на царский трон.

Но Арсес процарствовал всего два года и был тоже умерщвлен евнухом Багоем. В наследники Арсесу евнух выбрал царевича из младшей ветви династии по имени Кодоман, в котором он надеялся найти больше послушания. Кодоман начал царствование и надел тиару под именем Дария III. Первое, что сделал Дарий Кодоман на торжествах по случаю своей коронации, — протянул Багою чашу вина, в которую своей рукой влил яд.

Дарий и Александр стали царями в один год, как будто судьбы Персии и Македонии подчинялись ходу одних и тех же светил.

Ни Артаксеркс по прозвищу Незаконнорожденный, ни Арсес, ни Дарий Кодоман не были коронованы фараонами, они не признавали себя сынами египетских богов, и на земле истины они были притеснителями истины.

Армия Дария Кодомана была велика, под стать размерам его империи. У него было сто тысяч воинов из Малой Азии, сорок тысяч — из Армении, Киликии, Сирии и Египта, такое же количество греческих наемников. Ходили слухи, что при желании из Индии он мог получить миллион воинов.

За двадцать дней мы прошли путь от столицы Македонии до берегов Геллеспонта.

Пока Парменион руководил переправой через пролив основной части войск, Александр, взяв с собой сотню соратников, погрузился на галеру в том самом месте, откуда некогда Агамемнон отправил греческий флот[44], напротив Сигейского мыса. Каждый клочок этой земли, каждая долина, каждый мыс были воспеты Гомером. Во время пути Александр часто оборачивался к Лисимаху, и они декламировали друг другу строки из «Илиады».

Александр вновь облачился в латы, изготовленные из такого светлого металла, что они казались серебряными, и надел шлем, украшенный большими белыми перьями, по которым он был узнаваем издалека. На борту царской галеры он встал рядом с рулевым, положив руку на кормило. Когда судно достигло середины пролива, я принес в жертву быка, чтобы умилостивить бога морей Посейдона и почтить морскую богиню Фетиду, мать Ахилла и прародительницу Александра. Молодой царь взял золотую чашу, наполнил ее вином и бросил в волны.

При приближении к берегу Александр перешел на носовую часть и, когда днище галеры заскрежетало о песок, метнул копье на берег, что означало, что отныне эта земля принадлежит ему по праву завоевателя. Он первым ступил на землю Азии. Ему было двадцать один год и девять месяцев.

На берегу соорудили три жертвенника, и я совершил торжественное жертвоприношение в честь Зевса-Амона, Геракла, дальнего предка македонской династии, и покровительницы греков богини Афины. Затем мы поднялись по склонам древнего Илиона и вошли в храм, где хранились доспехи Ахилла. Жители города смотрели на нас с уважением, не скрывая своего восхищения.

Со стены храма Александр снял старый, проржавевший щит, который, как гласило предание, некогда принадлежал Ахиллу, и на его место повесил свой щит, инкрустированный золотом. Затем процессия спустилась в долину реки Скамандры, чтобы поклониться могилам героев. Согласно ритуалу Александр, Лисимах, Гефестион и самые близкие друзья царя скинули одежды, умастили свои тела душистыми маслами, полили могилу Ахилла вином, возложили на нее цветы, после чего с копьями в руках состязались в беге вокруг памятника, распевая песни.

— Счастливец Ахилл, — вдруг воскликнул Александр, — у тебя при жизни был такой верный друг, как Патрокл, а после смерти тебя воспел такой великий певец, как Гомер!

И тут же красавец Гефестион, согласно обычаю, принялся бегать вокруг могилы Патрокла. В тот вечер Каллисфен Олинфский, племянник Аристотеля, взял в руки дощечки для письма и начал заносить на них все сделанное и сказанное Александром.

На следующий день мы догнали в Абидосе основные силы армии. Прежде чем продолжить поход на юг, Александр устроил смотр войскам.

Находясь в своей далекой столице — городе Сузы, Дарий Кодоман, получив известие о захватнических замыслах Александра, не придал этому особого значения и не счел нужным беспокоиться из-за какого-то самонадеянного юноши. Чтобы разбить надежды и мечты молодого македонского царя, он приказал собрать стотысячное войско и во главе его поставил сатрапа Лидии Спитридата и лучшего полководца своего времени Мемнона, родом с Родоса.

Мемнон посоветовал применить в борьбе с завоевателем тактику выжженной земли: уничтожить посевы, закрыть колодцы, угнать стада, а войска персов отвести вглубь страны. В результате армия Александра должна была погибнуть от жажды, голода и изнурения. Но сатрап и знатные вельможи отказались последовать этим указаниям, которые грозили обернуться слишком большими потерями богатства для многих из них. По их мнению, небольшая численность македонского войска не оправдывала таких жертв. Они предпочли другой план — преградить Александру путь во Фригию и ждать противника у Граника — первой реки, через которую предстояло переправиться македонянам.

В дороге Александру встретился посол Дария, вручивший ему письмо и ларец с дарами. В послании царю Македонии предлагалось как можно скорее вернуться домой под опеку своей матери, если он не хочет кончить свою жизнь распятым. В дар ему посылались плеть, мяч и несколько золотых монет. Монеты, как объяснялось в послании Дария, предназначались Александру на мелкие расходы, казна которого была тоща. Мяч — для развлечений, вместо того чтобы играть в солдатики. Ну а плеткой его следовало выпороть, как нашалившего мальчугана. Великий царь обещал ему прощение, если Александр перестанет досаждать ему в дальнейшем и переправится на другую сторону пролива.

Через пять дней Александр достиг берегов Граника.

Персидская армия сосредоточилась на другом берегу и представляла собой огромное скопление вооруженных людей, лошадей и палаток. Александру доложили, что среди сверкающих доспехами конников противника находятся сын, зять и шурин Дария. Царь приказал привести ему Буцефала и приготовиться к бою. Парменион содрогнулся от ужаса. Опытный полководец, за плечами которого было почти сорок лет беспрерывных войн, он хотел дать отдых войскам, изучить местность, провести разведку в лагере противника и разработать план атаки.

— Царь, — сказал он Александру, — за эти дни наши воины прошли пятьсот стадиев, силы неприятеля превосходят наши втрое. Хотя кажется, что переправа через эту реку не представляет трудностей, все-таки это преграда, которую предстоит преодолеть. Раньше завтрашнего утра начинать нельзя.

— Завтра солнце будет светить нам в глаза, а сейчас оно слепит персов, — ответил Александр. — Кроме того, предзнаменования сегодняшнего утра мне благоприятствуют.

Вскочив на коня, он промчался галопом по фронту своей армии вдоль реки, чтобы его могли видеть как свои воины, так и противник. Он заметил, что конница персидской знати скопилась против правого фланга его войска. Он отдал приказ сосредоточить на этом фланге кавалерию своих соратников и сам возглавил ее. Протрубили трубы. Парменион, приказав своим сыновьям выдвигать тяжелую и легкую пехоту, уже был готов согласиться с Дарием, что Александр заслуживает порки.

А в это время Александр с криком: «Вперед! Вперед!» — бросился в реку. Так кричали греки под Троей. Фонтаны брызг взметнулись вокруг его соратников. Первые воины, достигшие противоположного берега, падали, сраженные ударами врага, но Александру удалось закрепиться на клочке земли. Под его бешеным натиском, сметающим все на своем пути, персы вынуждены были отойти. Македонские кони привыкли к галопу, и воздух сотрясался от ударов, когда кони на всем скаку сшибались грудью. Александр в гуще врагов прокладывал путь, пробираясь к знатным родственникам великого царя. Он уже видел их остроконечные шлемы и сверкающие на солнце латы, украшенные драгоценными камнями. Внезапно копье сломалось в его руке, он схватил другое, которое протянул сражающийся рядом всадник из Коринфа, и бросился на идущего на него с занесенной саблей зятя Дария — Митридата. Александр, ударив копьем прямо в лицо, убил Митридата. Однако и сам был ранен его братом. Александр не успел увернуться, и перс срубил ему гребень роскошного шлема. В пылу схватки Александр не почувствовал удара. Он выхватил свой меч и вонзил его в латы врага. В это время сзади на него обрушился Спитридат, командующий персидской армией и сатрап Лидии. Александр не заметил его, и вот уже кривая турецкая сабля Спитридата занесена над его головой. Но тут на помощь царю пришел Клит Черный, сестра которого вскормила Александра. Он, подняв коня на дыбы, мечом отсек руку сатрапа. Александр вырвал вонзившееся в латы копье, из раны хлестала кровь, но он не обращал на это внимания.

Тем временем отряды пехоты Филота и Никанора закрепились на берегу, построились в плотные ряды и, ощетинившись копьями над плотно сомкнутыми щитами, стали теснить противника. Видя отход кавалерии и гибель своих военачальников, персы начали пятиться, колебаться и наконец, охваченные паникой, обратились в беспорядочное бегство. Только греческие наемники, состоящие на службе у Дария и знающие, что пощады им не будет, еще какое-то время оказывали сопротивление, но вскоре дрогнули и они.

Буцефал под Александром устал. Царь сменил коня, но того тут же убивают, тогда Александр берет третьего коня. Он сражается с греками-наемниками, которые все еще пытаются бороться. Затем он преследует персов, разит их мечом, упавших наземь безжалостно топчет копытами коня. Поле боя превратилось в дикое побоище. Когда все кончилось, покрытый потом и кровью, в одеждах, перепачканных землей, торжествующий Александр проехал по устланной телами погибших долине Граника.

За презрение к пришедшему с севера молодому царю Дарий заплатил сполна. За несколько часов он потерял сына, зятя, шурина, погиб его сатрап Спитридат, покончил с собой один из его лучших полководцев Аргит, а сам Мемнон Родосский в отчаянии бежал с остатками войска на восток.

Александр приказал снять с убитых и отправить в Афины триста самых красивых доспехов.

Раны Александра были неопасны, сразу после перевязки он навестил всех раненых и обсудил с врачами их лечение. Его секретари Евмен из Кардии и Диодот из Эритреи с трудом успевали записывать все приказы и распоряжения царя; Александр хотел известить весь мир о своей блестящей победе. Взятых в плен греческих наемников Дария он приказал продать в рабство. В бою погибло двадцать пять человек из отряда соратников, царь повелел заказать скульптору Лисиппу бронзовые статуи героев, которые затем по его приказу должны были воздвигнуть в Дионе, у подножия Олимпа, в том месте, где проходил праздник муз. В окрестностях Илиона он распорядился основать второй по счету город, носящий его имя, — Александрию Тройскую, в память о новом Ахилле. Своей матери Олимпиаде Александр приказал отправить самые красивые ковры, золотые кубки и одежды из пурпурных тканей, захваченные в обозе персов. Царь страдал от жажды. Когда солнце село на западе, в стороне Трои, он жадно осушил несколько чаш вина, но никак не мог напиться.

В тот вечер Александр понял, почему Филипп так много пил после своих сражений.

В глубине Фригийских гор раскинулся город Гордион, названный так в честь Гордия, простого землепашца, сумевшего стать в давнем прошлом знаменитым царем этой страны, отцом царя Мидаса.

Когда Гордий работал в поле, на его повозку сел орел. Дабы найти объяснение этому чуду, Гордий отправился на своей повозке, запряженной двумя волами, в город. Надобно сказать, что дышло повозки крепилось к ярму узлом из коры рябины такой сложной и хитроумной конструкции, что узел этот невозможно было развязать и даже найти его концы.

Незадолго до этого события фригийцы получили предсказание, что междоусобица, жестокости, кровопролития, изводящие их народ, прекратятся, как только они изберут царем человека, который въедет в город на простой повозке. Жители признали в Гордии посланца Зевса. Этот крестьянин, с таким мастерством умевший завязывать узлы из коры, показал такое же умение в распутывании интриг, плетущихся в стране. Он превратил Фригию в процветающее государство.

Пророчество сбылось, и повозка Гордия была поставлена на вечное хранение в городском храме. Предсказывали, что тот, кому удастся отвязать ярмо от дышла, станет властелином Азии.

Только священники Гордиона знали секрет узла и обновляли его, когда полосы коры начинали от времени разрушаться. Уже несколько веков никто не пытался развязать гордиев узел.

После победы при Гранике многие народы склонились перед Александром, как трава в поле сгибается под ногами великана.

Греческие колонии на побережье, платившие дань Персии, встречали его как освободителя. Для населения глубинных районов Малой Азии он олицетворял престиж Греции, за развитием которой они наблюдали последние пятьдесят лет. Ученые люди еще продолжали ездить в Египет, снискавший известность как источник знаний, Греция же все больше становилась известной как центр культуры и искусств. О Греции вспоминали, когда хотели украсить свой дворец или приобрести предметы роскоши.

Правители причерноморских владений уже почитали за честь выдать своих дочерей и сестер замуж за греческих военачальников, искали куртизанок для своих гаремов на Пелопоннесе, покупали им греческие украшения, защищали коринфских и мегарских купцов, чеканили свою монету по эскизам, выполненным афинскими скульпторами. В этих странах повсюду были в ходу золотые монеты с изображением Филиппа, а вскоре повсеместно войдут серебряные тетрадрахмы с изображением Александра.[45]

Банкиры Фригии, Лидии, Карии, Памфилии ездили учиться в школах Платона, а теперь посылали своих сыновей слушать уроки Аристотеля. Вдохновленные идеями греческих философов, местные царевичи основывали в своих столицах академии и лицеи. Строительство любого дворца начиналось с приглашения греческих архитекторов. Художникам и скульпторам Аттики платили огромные деньги, и города украшали творениями их рук. Один тиран не поскупился заплатить за письмо Исократа двадцать талантов золотом. Ораторы, поэты и актеры получали множество приглашений и разъезжали с выступлениями из города в город. Даже после смерти они хотели выглядеть по-гречески, заказывая саркофаг из греческого мрамора, добываемого у горы Пентеликон.

Если, по мнению некоторых афинян, Македония оставалась страной, где еще царили грубые нравы, то на Востоке Александр Македонский, правитель Греции, олицетворял целую цивилизацию, вызывавшую восхищение, и был встречен как носитель ее идей. По пути, расчищаемому его мечом, шествовали девять муз, а сам он представлял собой воплощение Эллады.

Поручив Пармениону продолжать захват земель Западной Фригии, Александр двинулся в Лидию. Сарды, бывшая столица царя Креза, распахнули перед ним ворота без боя. Царь не стал там долго задерживаться. Он заложил первый камень в основание будущего святилища в честь Зевса на вершине холма, где в день вступления македонян в город его застала гроза. Вместо сатрапа Спитридата, убитого Клитом в сражении при Гранике, он назначил губернатором завоеванной области офицера своего войска Асандра, родственника Пармениона. Затем за несколько дней он прошел до Эфеса, города, в котором в день его появления на свет сгорел главный храм богини Артемиды. Прорицатели из этого города когда-то предсказали его судьбу. По решению Александра налоги, которые город платил персидскому царю, отныне перечислялись в казну пострадавшего храма. В это время над его восстановлением работали два знаменитых художника: архитектор Динократ и художник Апеллес. Александр восхищался их искусством. Он дал себе слово, что обратится к Динократу, как только задумает строить новые города. Александр согласился позировать художнику, который за три сеанса изобразил его верхом на Буцефале со скипетром Зевса в руке. Александру портрет сначала не очень понравился, он находил мало сходства у коня на картине с его Буцефалом, а потому решил преподать урок мастеру, однако Апеллес оказался гением обидчивым.

— Царь, — ответил он, — ты бы лучше не говорил о вещах, в которых ничего не понимаешь, ты смешишь моих учеников. Пожалуй, конь твой лучше тебя смыслит в живописи.

Когда насмешки исходили не от царей, Александр не сердился, ему нравилось, когда ему возражали, в этом он усматривал доказательство искренности и откровенности. Вскоре Апеллес стал его другом, и с той поры Александр только ему доверял писать свои портреты, так же как только Лисиппу позволял ваять свой образ в мраморе или бронзе.

Стоявший в устье реки Меанда город Милет, когда-то заявлявший о нейтралитете, объявил свой порт открытым для флотов Александра и персидского царя. Когда Александр подошел к городу, на рейде скопилось четыреста военных судов противника.

Присоединившийся к войску Александра Парменион советовал дать врагу бой на море. Упрекая старого полководца в неправильном истолковании предзнаменования (летящий с моря орел упал на берег), Александр отказался испытывать судьбу и дать морское сражение, он решил воевать только на суше. Город был взят стремительным штурмом, во время боя погибли молочный брат Александра Протей и другой сын кормилицы Гелланики, оба племянника Клита. Из защитников города уцелели лишь триста греческих наемников, состоявших на службе у Дария. Они укрылись на островке, и после взятия в плен Александр зачислил их в свое войско. Затем он на время расформировал свой флот, а Никанор, командующий флотом, вновь возглавил легкую пехоту.

В пятистах стадиях к югу побежденный при Гранике Мемнон укрылся с остатками своей армии в Галикарнасе. Дабы убедить Дария в своей верности, старый полководец с Родоса отправил к нему заложниками свою жену Барсину и детей, Дарий же поручил ему правление всей Малой Азией.

Александр выступил в поход на Галикарнас, куда три года назад во время ссоры с Филиппом он отправлял актера Фессала просить руки царевны, которую прочили в жены его сводному брату Арридею.

В богатейшей столице Карии, родине историка Геродота, около десятка лет тому назад царица Артемиса приказала воздвигнуть знаменитую гробницу в память о своем супруге царе Мавсоле. Это гигантское сооружение, тридцать шесть колонн которого поддерживали монументальную пирамиду, уже тогда снискало славу одного из шести чудес света (в то время седьмого чуда еще не было). Старая царица Ада, младшая сестра Артемисы, которую сатрапы Пиксодор и Оронтобат отстранили от власти, вышла навстречу Александру и предложила ему союз. Она была очарована Александром, называла его своим сыном и так сильно сокрушалась, видя скромность его стола, что тут же распорядилась в изобилии снабжать его изысканными, острыми и сладкими блюдами со своей кухни. Через некоторое время она решила усыновить Александра, объявила его своим наследником и отдала ему крепость Алинд — единственное, чем она теперь располагала.

Александру оставалось лишь вернуть этой царице трон в Галикарнасе, но город не спешил сдаваться. Его окружали глубокие рвы, которые пришлось засыпать землей. Башни и катапульты инженера Диада были бессильны против крепостных стен, попытки штурма заканчивались неудачей, и осада грозила затянуться, но делу помог случай. Два пьяных македонских воина, похвалявшиеся своими подвигами, повздорили между собой и устроили у крепостных стен дуэль. Воины Мемнона выбежали из крепости, чтобы пленить дуэлянтов. Друзья дебоширов поспешили им на помощь. Вскоре все македоняне, как и их противники, бросились на выручку своим товарищам. Свалка превратилась в настоящее сражение, и македонские воины ворвались в крепость. Видя, что города ему не удержать, Мемнон распорядился поджечь его, и македонянам пришлось пробиваться через стену огня, задыхаясь в дыму. Мемнон бежал в соседний порт, откуда ему удалось добраться до города Митилини на острове Лесбос, где он пытался набрать новое войско, дабы продолжить войну, на этот раз на море. В Галикарнасе Александр приказал сровнять с землей все, что уцелело от пожара, он возвращал царице Аде город, от которого остались только храмы и гробница Мавсола.

Все это Александр совершил в свои двадцать два года.

После покорения Карии он пошел на Ликию, Писидию, Памфилию, эти области не оказали большого сопротивления. Во время триумфального марша всего несколько раз пришлось вступить в бой авангардам и штурмовать не сильно укрепленные крепости. Уже не было счета городам, которые день за днем сдавались Александру и его полководцам. Персидские правители бежали при его приближении или спешили вступить с ним в переговоры. Население часто выходило навстречу победителю, иногда, как это случилось в Фаселиде, преподносило ему золотую корону.

Однажды вечером я вошел в мой родной город Тельмесс, в котором не был около тридцати лет. С давних пор Тельмесс славится на Востоке своими прорицателями, которые считаются самыми умелыми. В некоторых семьях дар пророчества передается из поколения в поколение, им обладают даже женщины и дети. Одна из тельмесских девушек из рода прорицателей вышла замуж за царя Гордия Фригийского и родила ему сына Мидаса. Мои родственники и друзья детских лет пришли и простерлись ниц передо мной и просили у меня прорицаний. Городской совет решил поставить у входа в храм мою статую, как самому знаменитому сыну Тельмесса.

Наступила зима. Преодолев высокогорные долины, где бушевали снежные метели, армия сосредоточилась в Гордионе, в центре Фригии. Выступившая весной из Пеллы армия прошла тринадцать тысяч стадиев.

На следующий день после прибытия в Гордион Александр поднялся на Акрополь, чтобы совершить жертвоприношения и осмотреть стоявшую в храме Зевса повозку Гордия. Он знал о пророчестве. Какое-то время Александр внимательно рассматривал узел из коры. Поняв, что терпения на распутывание у него не хватит, он выхватил меч и разрубил узел одним ударом, освободив ярмо из дышла. При этом царь воскликнул:

— Смотрите, узла больше нет.

В следующую ночь разразилась страшная гроза, необычное для этого времени года явление, в течение двух часов небо полосовали молнии. Вскоре Александр получил два важных известия: Мемнон скончался на Лесбосе, а Антипатр одержал в морском сражении крупную победу над персидским флотом.

Александр отправил Птолемея, Коина и Мелеагра набирать новых рекрутов в Македонию и Элладу. Когда они весной вернулись с пополнением, войско снялось с лагеря в Гордионе и продолжило свой завоевательный поход сначала на восток, к городу Анкира, потом повернуло на юг в сторону Каппадокии и высоких гор Тавра.

Войско оказалось зажатым между скал. По узкому горному проходу, называемому воротами Киликии, о которых знал еще Ксенофонт, одновременно могли пройти только четыре человека. Как всегда, осторожный Парменион предлагал обойти горы. Оставив его с основной частью войска у входа в ущелье, Александр с небольшим отрядом ночью прошел этим опасным путем, разгромил наблюдательные посты персов, которым ничего не стоило его раздавить — достаточно было сбросить сверху в эту узкую расселину несколько валунов, — и открыл проход своему войску. Преодолев ущелье, Александр узнал, что сатрап города Тарс Арсан, прежде чем бежать, собирается сжечь город. После тяжелого перехода войску нужна была передышка. Город Тарс, основанный в давние времена Сарданапалом, славился своим богатством. Чтобы упредить пожар и уничтожение города, Александр с отрядом кавалерии с рассвета до заката одного дня преодолел по холмам форсированным маршем четыреста стадиев, отделявших его от Тарса. При известии о приближении его эскадронов персы в панике обратились в бегство, не успев зажечь факелы. Для спустившихся с высокогорья воинов воздух приморской полосы казался удушливым. Проведя целый день в седле, утомленный Александр остановился на берегу Кидна, разделся и вошел в ледяную воду горной реки. Через два дня у царя начался такой сильный жар, что все думали, он умрет.[46] Лагерь был охвачен тревогой.

Я часто сидел у постели больного. У Александра было несколько врачей, посвященных в искусство магии, неотделимое от науки врачевания. Из них царь больше всех любил Филиппа из Акарнании, который принимал роды у его матери, лечил Александра в детстве и находился в составе его свиты при войске. Александр получил секретное сообщение от Пармениона, полководец советовал ему остерегаться Филиппа и не принимать лекарств, которые тот ему предписывает, ибо прошел слух, что этот врачеватель подкуплен персами и участвует в заговоре в целях убийства царя. Александр никому не показал письма и спрятал его между книгой стихов Гомера и щитом Ахилла. В положенный час Филипп принес ему собственноручно приготовленное снадобье и стал убеждать царя, что оно ему очень поможет. Тогда, не говоря ни слова, Александр протянул врачу одной рукой письмо, а другой принял от него чашу с лекарством. После того как Филипп прочитал послание, Александр поднес чашу к губам; все время, пока пил, он смотрел врачу в глаза. На другой день лихорадка утихла, и все поняли, что царь спасен. Тогда стали воздавать хвалу Филиппу из Акарнании и мне, ибо я предсказал, что если лихорадка и просматривается в светилах Александра, то он никак не мог умереть от нее в двадцать три года.

Однако выздоровление было долгим, все лето царь провел в Тарсе, восстанавливая силы. У воинов было достаточно времени поразмыслить над надписью, высеченной на могиле Сарданапала, находящейся в городе Анкиалон, который расположен вблизи Тарса: «Сарданапал, сын Анакиндаркса, основал в один день Анкиалон и Тарс. Прохожие, ешьте, пейте, любите. Все прочее — суета».

Александр смог возобновить свой поход только к концу сентября. Часто делая остановки, он продвигался вдоль побережья. Царь находился в пути примерно неделю, перешел реку Пирам и достиг городка Соль у границ Финикии, когда к нему прибыл конный вестовой, которого Александр, как обычно, встретил такими словами:

— Ну что, дружок, какую чудесную весть ты мне привез? Может быть, ожил Гомер?

Вестовой сообщил, что с севера в тыл Александру идет Дарий Кодоман с войском, численность которого около ста шестидесяти тысяч человек.

По сообщениям разведки, эта огромная армия состояла из армян, медов, халдеев, иранцев, выходцев с Кавказа, скифов, воинов Бактрии, а также греческих наемников. Армия, выдерживая строгий, почти ритуальный боевой порядок, медленно продвигается по пустыне и ассирийским горам, растянувшись на десятки стадиев. Впереди рабы несли жертвенники из серебра, где всегда горел огонь. Затем шли маги, распевавшие гимны, в сопровождении молодых служителей культа, количество которых соответствовало числу дней в году. За ними ехала колесница Солнца, запряженная белыми лошадьми, за которой гордо выступал скакун. Этого огромного скакуна называли конем Солнца. Наездники были в белых одеждах, каждый держал в руке золотой жезл. Затем следовали десять боевых колесниц, украшенных золотом и серебром, потом по порядку: отряды кавалерии из двенадцати стран; десять тысяч воинов, именуемых бессмертными, одетых в расшитые золотом суконные одежды, на рукавах сверкали драгоценные камни, на шее эти воины носили золотые ожерелья; в тридцати шагах от них — пятнадцать тысяч человек родни царя; копьеносцы и носильщики царского гардероба. Наконец, на колеснице, украшенной изваяниями богов и золотыми орлами, восседал на троне сам великий царь. Его голову венчала голубая тиара, обтянутая пурпурной с белым лентой, на пурпурную с серебряными полосами тунику была накинута усыпанная драгоценными украшениями мантия с двумя вышитыми ястребами, как бы падающими с неба. На золотом поясе царя висела кривая турецкая сабля, ножны которой были изготовлены из цельного драгоценного камня. Рядом с царем шли двести его ближайших родственников и десять тысяч охранников с копьями, за ними — тридцатитысячная пехота. Следом вели четыреста личных лошадей царя, затем ехали колесницы матери Дария и его жены Статиры, служанки на конях, на повозках везли детей, за ними в царских экипажах двигался гарем из трехсот шестидесяти пяти женщин. Триста верблюдов и шестьсот мулов в сопровождении эскорта лучников везли военную казну. Колонну замыкали царевны, различные правители, гаремы высокопоставленных придворных царя, евнухи, армейские денщики, слуги и бесчисленные рабы. Их подгоняли арьергардные отряды, торопившие отстающих и казнившие беглецов.

Едва Александр успел получить сведения об армии противника, как вновь прибыли курьеры, которые сообщили, что арьергард, который царь оставил у Иссы на узкой полосе между горами и морем, подвергся нападению персов и уничтожен. Между Александром и Парменионом снова разгорелся спор. Опытный полководец предлагал отойти дальше на юг, занять позиции на широкой равнине, организовать оборону и ждать подхода врага.

— Ты советуешь мне принять план Дария, — воскликнул Александр, — потому что персы, пользуясь численным превосходством, не преминут окружить нас со всех сторон, и тогда мы окажемся в ловушке. Наоборот, нам надо развернуться в обратном направлении и стремительно напасть на Дария, пока его огромная армия, обремененная женщинами и обозом, не вышла из узкой долины.

Александр собрал войско и обратился к воинам с речью. Близость решающего сражения придавала ему особое красноречие. Он убедил солдат в том, что, несмотря на малочисленность, они превосходят врага, ведь им, закаленным воинам, противостоят азиаты, облаченные в женские одежды. Они, свободные люди, воюют против рабов, эллины — против варваров. Он похвалил всех воинов и каждого командира. Он воздал хвалу Пармениону за его верность и мудрость, Филоту — за его храбрость в битве при Гранике, Пердикке — за то, что первым вошел в Галикарнас. Он поблагодарил Клита, спасшего ему жизнь в поединке со Спитридатом. Гефестион, Никанор, Кратер, Мелеагр, Неарх, Диад, Птолемей — все они услышали слова благодарности царя. Потом Александр приказал хорошо накормить войско и подготовиться к выступлению в конце дня. Двигаясь на север, он ночью перешел через горный перевал, где никто не ожидал македонян. На следующий день, как и рассчитывал, Александр оказался перед армией Дария в узкой долине Исс, зажатой между горами и морем.

Если вы не верите в магическую силу слов и звуков, то почему же тогда цари из поколения в поколение, вступая на престол, берут себе одинаковые имена? И сами вы почему даете вашим детям имена знаменитых людей или ваших предков, память о которых делает вам честь, если вы не верите, что с этими именами человеку передаются благотворные силы?

Александр пил из кубка, который он выбрал из захваченных трофеев. Стоимости чаши хватило бы для расплаты за дворец. Обосновавшись в шатре Дария, растянувшись на его ложе, царь временами посматривал на большое красное пятно, расплывавшееся на повязке, наложенной на бедро, недоумевая, как все это могло случиться.

На этот раз еще больше, чем при Гранике, ему казалось, что сражение — всего лишь галлюцинация. Благодаря заложенным в него небесным силам и предназначению побеждать он во время боя становился похож на пифию в момент пророчества, на аэда, погруженного в сочинение трагического гимна, на Пифагора, поглощенного решением загадки триады, — одним словом, он был сам не свой и терял сокровенную связь с тайными силами мира. И вот теперь, когда задача победителя на сегодняшний день выполнена, он заставлял соратников рассказывать о том, как проходило сражение, о котором у него остались смутные воспоминания.

В полдень, когда македоняне скатились со склонов гор, они оказались лицом к лицу с персами, ожидавшими их в укрытии за деревянным частоколом. В отдалении, стоя на своей колеснице в сверкающих под лучами солнца латах, украшенных драгоценными камнями, возвышался над своим войском Дарий Кодоман. Александр выстроил свою тяжелую пехоту в тринадцать плотных рядов, а фессалийскую кавалерию отправил на левый фланг, к морю, приказав Пармениону удерживать побережье любой ценой. Вдруг страшный крик, исторгнутый сотней тысяч людей, взорвал тишину узкой равнины, эхо прокатилось по соседним горным долинам. В ответ тридцать тысяч македонян издали свой воинственный клич. Так противники пытались внушить друг другу ужас. Что было после, Александр не помнил.

Лежа рядом с царем, Гефестион рассказывал:

— Ты встал рядом с нами, с отрядом соратников, на правом крыле и, едва заметив Дария, нетерпеливо бросился в бой. Песок летел из-под копыт наших коней.

— Солнце было над нами и светило персам в глаза, — сказал Александр.

Гефестион продолжал:

— У тебя был счастливый вид. Ты первым преодолел устье небольшой реки, отделявшей нас от персов. Буцефал перемахнул через частокол, вслед за ним преграду взяли наши кони. Ты бросился в схватку, наносил удары направо, налево, всадники вылетали из седел, никто не мог тебя остановить. Мы с трудом поспевали за тобой — так глубоко ты врезался в гущу врагов.

— Ты заметил, Гефестион, какого высокого роста Дарий?

Мы все видели того, кто называл себя Царем Царей. Это был великан с лицом цвета позеленевшей бронзы, с длинной завитой черной бородой, стоявший неподвижно как истукан среди статуй в своей колеснице посреди кровавого побоища.

— Но персы сражались хорошо, — продолжал свой рассказ Гефестион. — Чем больше их убивали, тем больше их набегало снова. Их полки сменяли друг друга, защищая подступы к колеснице своего царя. А ты продолжал без остановки рубить своим мечом, как дровосек в сказочном лесу, который едва успевает срубить одно дерево, как тут же вырастает другое. Ты убил нескольких персидских царевичей, в их числе сатрапа Египта. Как только ты уцелел? Видимо, действительно в тебе течет кровь богов.

— Я хотел убить прежде всего Дария, — сказал Александр. — Почему он от меня ускользнул?

Это была единственная подробность битвы, которую он точно запомнил, остальное стерлось из его памяти. Мысли Александра все время возвращались к Дарию. Перед его глазами снова вставала эта странная фигура — наполовину человек, наполовину статуя в шлеме в форме тиары. На какой-то миг их взгляды встретились. Александр прочитал во взоре миндалевидных глаз своего врага огромную тоску, в нем не было никакой жестокости, только какое-то необъяснимое выражение, похожее на усталость. Этот великан, увенчанный тиарой, сверкающий золотом и драгоценностями, притягивал его к себе как магнит. Конечно, он желал его смерти, но прежде хотел, чтобы Дарий, хотя бы еще одним взглядом, помог ему понять причину такого отчаяния и безнадежности и объяснил, почему он не испытывает такой неистовой страсти борьбы, как Александр. В недвижимости персидского царя ему виделась какая-то тайна.

— Мы испугались за твою жизнь, когда персидский воин ранил тебя копьем в бедро, — сказал Гефестион. — Из раны текла кровь, но ты продолжал сражаться, как будто ничего не чувствуя. Ты неуязвим, как Ахилл!

Александр улыбнулся. Ему нравилось сравнение с героями, он любил вдыхать фимиам похвал.

Действительно, в пылу боя он не заметил, что ранен, и продолжал прокладывать себе путь через частокол мечей и копий. Он уже собирался штурмовать огромную серебряную колесницу. Запряженные в нее кони встали на дыбы, как вдруг Дарий исчез. С самого начала сражения ничто не позволяло предвидеть такой поворот событий. Персидский царь вскочил на одну из верховых лошадей, которых его слуги держали рядом наготове, и как бы растворился в беспорядочно снующей массе своего войска. Его исчезновение было столь внезапно, что вызывал сомнение факт реальности его присутствия на колеснице. Что предсказали ему кудесники, какие пророчества или причины побудили великого царя, известного своей огромной силой, большой храбростью и бесстрашием, перед смертью принять такое решение?

Начавшаяся паника помогла ему скрыться. В персидском войске поднялся крик: «Царь сбежал! Царь сбежал!» Парменион, положение которого становилось все более трудным, вдруг увидел, что вражеская пехота дрогнула и начала отступать. Александр понял, что сражение выиграно, когда заметил, что его войско преследует огромное, охваченное ужасом людское стадо, что враг бросил оружие, имущество и с воплями разбегается в разные стороны. Все смешались: «бессмертные» и родственники царя бежали вперемешку с пехотинцами, конюхами, рабами.

До наступления ночи Александр пытался догнать Дария, искал его в горах, где входы в ущелья были завалены трупами. Великий царь бежал никому не известными тропами. Александру пришлось ни с чем вернуться в лагерь Дария, где победители чинили зверскую расправу над побежденными.

Когда хотят сделать из собак хороших помощников на охоте, им бросают потроха дичи. Примерно так же поступают с солдатами. Происходившее той ночью превосходило по насилию и жестокости все ранее виденное.

Семьи некоторых своих родственников, основной обоз и казну Дарий оставил в Дамаске, но большое число женщин, сановников, проституток, служанок, евнухов и слуг сопровождали войско и оказались в лагере у Исс в руках победителей. Грубые македоняне, горцы Иллирии, Фессалии, Фракии, ахейцы и афиняне набросились на живую добычу, вытаскивая несчастных из колесниц и шатров. Охваченные ужасом женщины нигде не могли найти спасения, всюду их настигали обезумевшие мужланы, на каждую набрасывалось с десяток македонян. Вояки неистово срывали с жертв одежды и украшения, насиловали женщин прямо на трупах, утопающих в еще не остывшей крови. Душераздирающие вопли отчаяния, страха и боли раздавались в наступающей ночи. Те из воинов, кто не успел захватить женщину, срывая злость, насиловали молодых слуг, прислужников священнослужителей или упивались убийствами, вырезая раненых, пленных, детей.

Солдаты не тронули только шатер великого царя, шатры его матери, жены и дочерей, которые по праву победителя принадлежали Александру. Александра поразил контраст между разгулом низменных страстей, свирепствующих в лагере, и покоем, который царил в огромном шатре из мягкой дорогой ткани, покинутом в то утро Дарием. Персидские слуги зажгли светильники; они пали ниц, касаясь лбами роскошных ковров, перед новым господином, который был послан им волею судеб и силой оружия. Затем Александру и его приближенным подали ужин, приготовленный для Дария.

Пока все говорили о закончившемся сражении, пока Парменион готовил распоряжения войску на следующий день, Александр рассматривал великолепные настенные ковры, мебель с инкрустацией из драгоценных металлов, золотую посуду, которой сервировали стол, он любовался сказочной роскошью вещей и безделушек. Перед боем царь уверял своих воинов, что персов будет легко победить, потому что они тащат с собой слишком много богатства. И теперь, когда он восседал среди сокровищ сбежавшего врага, он не мог удержаться от восхищения и был почти подавлен этим великолепием.

— Вот что значит быть царем, — сказал Александр задумчиво. — Хотел бы я, чтобы Аттал сегодня вечером воскрес и увидел меня здесь.

Среди этой роскоши он неожиданно вспомнил о человеке, который на свадьбе Филиппа назвал его незаконнорожденным.

Ход его мыслей был прерван криками, доносившимися из соседнего шатра, который занимала мать Дария. Он послал узнать, в чем дело. Крик подняли персидские царевны и их служанки. Одна из женщин видела разобранную колесницу Дария, а также оружие и пурпурную накидку, брошенные персидским царем, которые македоняне несли Александру. Услышав ее рассказ, персиянки решили, что великий царь убит, и теперь оплакивали его смерть.

Александр, проведший весь день на кровавой бойне, после которой равнину все еще наполняли предсмертные хрипы умирающих, воспринял боль женщин близко к сердцу. Он тут же отправил к ним со словами утешения своего адъютанта Леонната. У входа в шатер его никто не встретил, чтобы провести в покои, поэтому он вошел сам. Перед глазами воина предстали двадцать женщин в изодранных в знак траура одеждах, которые, стеная, посыпали свои головы пеплом. Царица-мать Сисигамба и жена Дария Статира сидели обнявшись в углу шатра, ожидая худшего, и когда они увидели подходящего к ним вооруженного воина, то решили, что настал их последний час. Гинекей принялся голосить еще громче, а царица-мать, несмотря на преклонный возраст и душевные страдания, простерлась у ног посланца Александра, умоляя его сквозь рыдания разрешить похоронить своего сына по персидскому обычаю — это ее единственная просьба, потом царь греков волен распоряжаться ее жизнью и жизнью всех ее близких. Она говорила по-персидски, требовался переводчик. Нашли евнуха, который смог перевести ее слова. Затем царице долго объясняли, что сын ее не погиб и что в намерения Александра не входит нанесение вреда ей или какой-нибудь царевне из ее семьи. Леоннат помог ей подняться на ноги, и она приняла эту помощь с естественной величественностью.

На следующий день Александр пошел навестить раненых. Из-за раны ему было трудно ходить. Сопровождавший царя Парменион, желая еще раз похвалить Александра за мужество, сказал:

— Царь, ты сегодня хромаешь, как твой славный отец Филипп.

Александра обидело это замечание, и он в раздражении повернулся спиной к Пармениону. Затем он вызвал Гефестиона, и они отправились к пленницам.

Царица никогда не видела Александра и по рассказам людей представляла его высоким, поэтому Сисигамба сначала приветствовала Гефестиона, который был выше ростом. Когда евнух намекнул ей на ошибку, она сильно смутилась, как и сам Гефестион, но Александр умел одним словом сгладить неловкость и внести в беседу непринужденность.

— Ты не ошиблась, царица, — сказал он, — потому что он тоже Александр.

Сисигамба была из тех цариц, которых любят воспевать поэты. Ее отличали благородная осанка, прямой и гордый взгляд, любезные манеры, однако она всегда держала собеседника на расстоянии. Все подтверждало в ней повелительницу. Ее движения с возрастом стали размеренными, что внушало к ней еще большее уважение. Сын ее бежал с поля боя, армия империи наголову разбита, тысячи трупов персидских воинов устилают равнину, сама она попала в плен, но вчерашний страх прошел, и, несмотря на все несчастья и крушение надежд, она сохранила чувство собственного достоинства. Александр хотел доказать ей свое превосходство, показать себя столь же великим, как и побежденные.

— Я никогда не желал плохого твоему сыну, — сказал он царице-матери. — Я воюю с ним честно. Я знаю, что он смелый враг и славится своим мужеством. Волею случая на войне ты оказалась в моих руках, но я хочу считать тебя своей матерью и прикажу, чтобы к тебе относились так, как если бы ты ею была на самом деле. Можешь распорядиться, чтобы убитых похоронили, как того требуют обычаи их стран, и воздали им необходимые почести.

— Благодарю тебя за великодушие, Александр, — ответила Сисигамба. — Ты заслуживаешь того, чтобы я и мои дочери дали тебе такие же обеты, какие мы давали Дарию. Ты желаешь называть меня матерью, я же хочу называть тебя своим сыном. Величие твоей души делает тебя достойным этого. — Затем она представила ему мальчика шести лет. — Вот сын твоего врага. Я хочу надеяться, что ты будешь ему отцом, как ты стал мне сыном.

Александр наклонился, поднял ребенка, не показавшего испуга, на руки и обнял его.

— Я желал бы, чтобы его отец так же хорошо относился ко мне, как я к его сыну, — сказал Александр, улыбаясь, — и тогда все наши муки кончились бы.

Потом он увидел двух дочерей Дария, тринадцати и шестнадцати лет.

Жена Дария, царица Статира, прислуживала во время беседы, однако лицо ее закрывала плотная вуаль. Садилась она в отдалении, в темном углу шатра, чтобы никто не мог подумать, что она готова отдаться победителю. Александр не проявил к ней особого интереса и не потребовал скинуть вуаль, хотя царица славилась необычайной красотой. Она ждала, что ее заставят лечь в постель Александра, и не только ее, но и старшую дочь, также носившую имя Статира, которая уже достигла брачного возраста и была полна прелестного очарования юности. Александр немало удивил своих пленниц и приближенных тем, что отказался воспользоваться правом победителя. Больше того, оказывал этим женщинам ненавязчивое и предупредительное покровительство. Он объяснил, что осуждает грубое поведение своих воинов, что, впрочем, является следствием победы, и не может сам совершать то, что не приемлет у других.

Так он показывал, что отличается от простых смертных, не поддается плотскому влечению из любопытства и никогда не допустит, чтобы интерес и влечение к женщине возобладали над его поступками. В те времена он часто утверждал, что плотские желания, как и потребность в сне, раздражают его, напоминая о смертной натуре. Преодоление этих пагубных недостатков он считал делом чести. Однажды на празднествах видели, как он отказал в знаках внимания прелестной танцовщице, к которой испытывал влечение, лишь потому, что один из его друзей признался Александру в любви к девушке. В другой раз он поступил еще более странно. Он заказал своему любимому художнику Апеллесу портрет женщины по имени Панкасти, которая некоторое время была его любовницей, попросив нарисовать ее обнаженной. Вскоре Александр заметил, что, работая над картиной, Апеллес влюбился в свою натурщицу. Царь не испытывал ни ревности, ни раздражения, напротив, он отдал эту женщину Апеллесу, пожелав ему обрести с ней полное блаженство.

Его отношение к персидским царицам ставилось в пример и снискало ему большое уважение. Позже мне не раз приходилось слышать, как люди говорили: «Если бы он сохранил эту сдержанность до конца жизни, если бы он победил надменность и гнев, с которыми не сумел совладать, если бы во время попоек не запятнал свои руки кровью верных друзей, не проявил поспешности в уничтожении великих людей, которым отчасти был обязан своими великими победами, он был бы более достоин восхищения».

Но для этого понадобилось бы, чтобы сам он был бессмертным, чтобы не носил в себе, как все смертные, пусть и божественного происхождения, зародыш собственной погибели.

В память о своей победе над царем Персии он основал третий город — Александрию Исскую.

В один из вечеров после битвы при Иссе Александр наугад открыл книгу божественного Гомера, и взгляд его случайно остановился на словах прекрасной Брисеиды — пленницы, которую сравнивали со златокудрой Афродитой:

Я сказал Александру, что мне ясен подлинный смысл этих слов, и пусть он относится к ним как к прорицанию, которое сбудется в ближайшие дни. Так как Александр в это время думал только о Дарии, он решил, что я просто издеваюсь над ним, пророча в жены царю Македонии супругу его врага Статиру, к которой, несмотря на ее дивную красоту, он не испытывал ни малейшего влечения, да и сам Дарий был еще жив. Мое пророчество не было принято всерьез.

Александр, узнав, что Дарий оставил свою военную казну в Дамаске, поспешил направить за сокровищами Пармениона во главе армейского корпуса. Наказав своему ближайшему сподвижнику следовать по долине Оронта, сам царь устремился с оставшимися силами по побережью, захватывая и покоряя новые земли.

Когда сатрапу, правителю Дамаска, стало известно о приближении македонского полководца, он приказал погрузить военную казну на вьючных животных, собрать женщин, охрана которых была вверена его гвардии, сатрапов и высокопоставленных персов, затем вывел обоз из города. Таким образом сатрап Дамаска хотел дать понять врагу, что предпочитает быть настигнутым врасплох в открытом поле, нежели принять бой в стенах города. Он как будто случайно направил караван навстречу нашим войскам и уже тайно начал вести переговоры о сдаче. Его действия многие расценивали как предательство.

При виде солдат Пармениона, наступающих в строгом боевом порядке, персов охватил ужас. Офицеры, охранники, рабы, носильщики — все обратились в бегство, бросив богатства на произвол судьбы. Возницы соскакивали со своих мест, и обезумевшие лошади опрокидывали повозки — на дорогу, как зерно из дырявого мешка, сыпались золотые монеты. Удирая, вельможи срывали с себя пурпурные одеяния, которые теперь роскошным ковром устилали поле. В колее валялись драгоценные вазы, а на кустах висели пояса, украшенные редкими каменьями. Не хватало рук, чтобы собрать и унести богатую добычу. Путаясь в тяжелых одеждах, крича от страха, по долине метались женщины, волоча за собой плачущих детей. Но никому не удалось спастись, всех их настигли победители. Среди нескольких сот пленных оказались персиянки из самых славных и знатных родов, имена которых были известны во всей Персии. Захваченные женщины вместе с богатыми трофеями — семь тысяч вьючных животных, семь тысяч талантов серебра[48] в слитках и чеканной монете, несчетное количество повозок — были отправлены в лагерь Александра. Парменион послал царю подробную опись трофеев, сделав приписку: «Я нашел триста двадцать девять куртизанок, обученных музыке и танцам, сорок шесть плетельщиков гирлянд, двести семьдесят пять поваров, имеющих право доступа к огню, тринадцать молочниц, семнадцать виночерпиев для смешивания напитков, семьдесят виночерпиев для подогревания вин, сорок парфюмеров, знающих рецепты приготовления бальзамов». В плену оказались послы Спарты, Афин и Беотии. В архивах персов, попавших в руки Пармениона, содержалась корреспонденция многих правителей греческих государств, которые до последнего времени вели переписку с Дарием. В этих письмах Александр обнаружил столь частые примеры двурушничества, что отказался от мысли наказать всех виновных, а потому, чтобы быть до конца справедливым, приказал отпустить и послов.

Когда пленницы из Дамаска, среди которых находились племянницы Дария, а также вдова и дочери Артаксеркса по прозвищу Незаконнорожденный, предстали перед Александром, он был приятно удивлен, услышав, что одна из красивейших женщин обратилась к нему по-гречески, на македонском диалекте:

— Я не могла даже подумать, царь, что пятнадцать лет спустя вновь окажусь перед твоими очами, но уже как пленница. Поистине, судьба капризна. Меня зовут Барсина. Я дочь Артабаза, вдова Мемнона Родосского. В год твоего рождения царь Филипп укрывал моего отца. И восемь лет в детстве я провела в Македонии.

Александр мучительно вспоминал, но в памяти возникал лишь расплывчатый образ мятежного персидского царевича, которому его отец несколько лет оказывал в Пелле гостеприимство. Барсину он почти не помнил. Персиянка же долго говорила об Олимпиаде, кормилице Гелланике, о многих вельможах македонского двора, сумев растрогать Александра воспоминаниями о детстве. Царь пригласил Барсину отужинать вместе с ним. День ото дня он все сильнее привязывался к прекрасной пленнице.

Барсина была на пять лет старше Александра, ей уже исполнилось двадцать восемь лет. Ее отец Артабаз, помилованный после смерти Артаксеркса, теперь являлся одним из самых знатных властителей империи, ему было вверено правление провинциями Востока. Барсина дважды выходила замуж и дважды овдовела. Ее последний супруг Мемнон, известный полководец великого царя, умер на острове Лесбос. Незадолго до смерти Мемнон оставил Барсину в залог своей верности великому царю при дворе Дария. Такова была история жизни знатной персиянки до тех пор, как она попала в руки солдат Пармениона.

Александр ценил Мемнона за воинскую доблесть и прямоту души и глубоко чтил память противника. Барсина поведала Александру, что и Мемнон искренне восхищался им, преклоняясь перед воинскими заслугами македонского царя. Она рассказала ему, как однажды ее муж сильно ударил древком копья наемного солдата за то, что тот, желая выслужиться, в непозволительном тоне говорил об Александре. Свой поступок он объяснил так:

— Я плачу тебе за то, чтобы ты сражался против него, а не за то, чтобы ты его оскорблял.

Александру нравилось подолгу слушать очаровательный голос высокообразованной собеседницы, одинаково хорошо разбирающейся в культуре Персии и Греции, откуда родом была ее мать. В жилах Барсины текла смешанная кровь, казалось, она вобрала в себя всю красоту двух великих народов. Александру доставляло огромное наслаждение любоваться ее неувядающей прелестью. Она обладала довольно широкими познаниями, чему в немалой степени была обязана многочисленным путешествиям. Барсине рано довелось узнать горе, в изгнании она перенесла много мук и страданий, но пережитое не озлобило ее, напротив, сделало более искренней и открытой. Она, как никакая другая женщина, могла выслушать и понять собеседника, любила мечтать, умела стойко переносить неудачи и превратности судьбы, а также с радостью встречала улыбку фортуны. Барсина почитала старого Мемнона, как то велит долг жены, и горько оплакивала его смерть. Однако сейчас она почему-то смущалась и прятала свои прекрасные золотистые глаза, не в силах вынести полуугрюмый, полунадменный взгляд молодого завоевателя. Дочь Артабаза верила прорицаниям о божественном происхождении македонского царя и готова была признать в нем сына бога. Однажды, когда голова ее победителя тяжело склонилась ей на грудь, Барсина ощутила себя бесконечно счастливой. Как более опытная и старшая, она первая обвила Александра руками, прижавшись к нему крепким, жарким телом. И в первый раз в жизни молодой царь познал пьянящий восторг любви.

В тот год на побережье Финикии стояла на редкость мягкая зима. Воины от всей души радовались за своего влюбленного, счастливого царя. Лисимах не преминул увидеть в Барсине Брисеиду, а в Александре нового Ахилла. Не на этих ли берегах Средней Азии Ахилл пленил Брисеиду после победы, одержанной над ее мужем?

Александр признался, что был не прав, поставив под сомнение мое предсказание, приняв его за шутку. Парменион вдохновенно убеждал Александра, что ему следует непременно жениться на Барсине, красавице царских кровей, ибо лучшего и желать нельзя. Я получил предсказание и доложил Александру, что предзнаменования, касающиеся его брачного союза с персиянкой, оказались благожелательными. Александр женился на дочери Артабаза, но официально не признал ее царицей, ибо считал, что право на корону принадлежит только одному ему, сыну бога. Барсина была далека от мысли что-либо требовать и смиренно все принимала как должное.

Гефестион отнесся к женитьбе царя спокойно, не выказав ни досады, ни злобы. Он знал, что если Барсина имеет право на ночи царя, то за ним сохраняется право на его дни. Гефестион по-прежнему оставался для Александра ближайшим доверенным лицом и верным, нежным другом, он был словно двойником царя. Дабы уверить своего Патрокла, что только он является истинным хранителем его мыслей, Александр всякий раз, когда посылал секретное послание, заставлял Гефестиона прочесть его, затем прикладывал к губам друга кольцо с выгравированной печатью и лишь после этого ставил оттиск на воске.

Одному Гефестиону доверил Александр ознакомиться с надменным посланием Дария, оскорблявшим его достоинство, в котором враг даже не величал его царем. Дарий предлагал Александру за возвращение своей матери, жены и детей столько серебра, сколько не было его во всей Македонии. В письме великий царь напоминал, что фортуна переменчива, а потому советовал Александру не искушать судьбу и, сохраняя благоразумие, как можно скорее вернуться в маленькое царство своих предков.

В присутствии Гефестиона диктовал Александр получивший впоследствии известность ответ, который начинался так: «От царя Александра Дарию…» В послании врагу Александр перечислил все войны, вторжения, кампании, грабежи и преступления, в которых были повинны цари Персии перед Грецией. Он подтвердил, что пришел в Азию не для того, чтобы сражаться, а, напротив, с целью отвести угрозу войны. «Боги, — писал он, — действительно покровительствуют моему оружию в борьбе за правое дело. Я подчинил своей власти огромную часть Азии, в честном бою наголову разбив твое войско. Я не должен удовлетворять никаких твоих требований, ибо ты вел нечестную войну, однако если ты придешь ко мне как проситель, то, даю слово, велю вернуть без выкупа твою мать, жену и детей. Я, Александр, хочу, чтобы ты знал, что я умею побеждать и быть снисходительным к побежденным. Но помни, если соберешься обратиться ко мне еще раз, то пиши не просто «царю», а «моему царю»».

Сириус — самое удаленное из небесных светил, но из-за его сильного света с Земли нам кажется, что он ближе всего находится к Солнцу и следует за ним, как верный пес. Вот почему Сириус называют звездой Пса.

Ежегодно в течение долгих недель свет звезды Пса исчезает в лучах Солнца, так как в это время восход и закат обоих небесных светил происходит одновременно, и закон движения Сириуса совпадает с законом движения Ра.

Но затем свет, посылаемый Сириусом, вновь отделяется от солнечного света. Египетские жрецы с особым вниманием следят, когда Сириус вновь появится на восточном небосклоне, ибо с восходом Сириуса связывают разливы Нила. Это событие также знаменует начало нового года.

Перед походом на Египет Александр внес изменения в греческий календарь, с тем чтобы время, по которому живут люди, подчинялось закону движения Сириуса.

Сначала сдался на милость Александра Библ, огромный город, жители которого поклонялись египетским богам; затем без боя покорился Сидон, второй по значению центр Финикии, известный на всех морях своим флотом и портовыми сооружениями.

Царь, правящий в Сидоне, сбежал, и Александр поручил Гефестиону позаботиться о назначении нового правителя. Гефестион расположился в доме двух братьев, одних из самых богатых и знатных жителей города. Оба юноши по праву снискали славу рассудительнейших людей в Сидоне, было известно, что им близки дух и нравы греков. Потому, недолго думая, Гефестион предложил любому из них, кто согласится, принять корону. Однако молодые люди ответили вежливым отказом, ибо закон их страны не позволяет лицу нецарских кровей править государством.

Слова их понравились Гефестиону, ведь иногда отказ бывает дороже согласия. Теперь он мог со спокойным сердцем доверить знатным молодым мужам выбор царя, так как отрицательным ответом они вполне доказали благородство души и чистоту своих помыслов. Братья посоветовали вверить всю полноту власти Абдалониму. Этот человек царского рода, лишенный спеси и чванства, был далек от интриг и проявлял безразличие к собственной выгоде. Отпрыск царского рода, он не гнушался наниматься в работники и целыми днями возделывал сады, живя заботой о хлебе насущном. Абдалоним копал землю в оранжерее, находящейся в окрестностях Сидона, когда явились молодые люди, облеченные высокими полномочиями, и приветствовали его как царя. Вначале поденщик подумал, что над ним решили сыграть злую шутку, и немало времени потребовалось для того, чтобы убедить нового государя бросить работу и покинуть дивную оранжерею с прохладной тенью и нежным запахом апельсинов. Новоиспеченный царь был ужасно грязен, поэтому братья поспешили препроводить царственную персону в баню, дабы мог он там смыть накопившуюся за годы и прочно въевшуюся в тело грязь. Затем Абдалонима обрядили в пурпурную тунику с золотой каймой и скорее поволокли, чем сопроводили к царю Македонии. Александр высоко оценил силу духа этого человека, так терпеливо сносившего бедность и другие превратности судьбы. «Дай бог, чтобы я мог с таким же легким сердцем царствовать над страной, заботу о которой ты мне вверяешь, — ответил Абдалоним. — До сегодняшнего дня мне неведомо было чувство неудовлетворенности, трудом своих рук я добывал себе все необходимое; у меня ничего не было, но я ни в чем не нуждался». Александру понравились эти слова больше, чем грубая буффонада Диогена. И он приказал одарить нового правителя Сидона сокровищами и имуществом, ранее принадлежавшими Дарию.

Библ принес себя в жертву македонянам, Сидон сдался. Теперь Александр видел перед собой только Тир, страстно желая покорить большой город с двумя портами. Этот город был родиной колонистов, основавших Карфаген, Миссилию и двадцать других процветающих колоний. Корабли Тира, нагруженные благовониями, пряностями, растительными маслами, тканями, драгоценными камнями, рабами, беспрестанно скользили вдоль берегов; их парусам всегда сопутствовала удача. Тир раскинулся на острове в четырех стадиях от побережья. На отвесном берегу острова возвышался храм Мелькарта, верховного бога города Тира, известного грекам под именем Геракла.

Александр разбил свой лагерь на побережье в пригороде Старого Тира. На украшенных цветами кораблях к нему прибыли высокопоставленные мужи города с миссией вручения царю Македонии золотой короны в знак дружбы и союза. Когда же Александр выразил желание посетить храм, намереваясь воздать почести Мелькарту-Гераклу и совершить жертвоприношения, то тирийцы сухо отказали ему. Они объяснили, что не могут позволить великому полководцу посетить святилище, так как знают, что обычно согласно его распоряжению на священных церемониях царя сопровождает слишком большое число воинов.

«Однако впредь, дабы сохранить с тобой добрые отношения, мы обязуемся не принимать больше в наших портах корабли персов, а также и твои корабли».

Царь некогда слышал нечто подобное от жителей Милета. В приступе гнева Александр принялся яростно топтать ногами только что поднесенную ему в дар золотую корону. Сохраняя спокойствие, тирийцы невозмутимо указали взбешенному их дерзостью царю на морскую гладь, надежно защищающую город, на мощные крепостные стены, окружающие его. Они напомнили Александру, что пять лет Салманазар, царь Ниневии и Халдеи, безуспешно вел осаду, Навуходоносор в течение тринадцати лет боролся за город, но так и не сумел овладеть им.

Осада Тира Александром Македонским длилась шесть месяцев.

Никогда прежде мне не приходилось так много предсказывать, как в тот период; никогда прежде ко мне не обращались столь часто, ибо успех задуманной кампании был сомнителен, а знамений, требующих разъяснения, являлось множество.

Прежде всего следует сказать о сне Александра. Ночью после посещения лагеря тирийцами царя долго мучила бессонница, но лишь только он задремал, как увидел Геракла, который за руку ввел его в город. Пробудившись, Александр тотчас же послал за мной, желая расспросить о смысле сна.

Я ответил царю, что он сумеет овладеть городом лишь только после того, как совершит подвиги, достойные деяний Геракла.

Именно в эту минуту Александра осенила идея засыпать море и по суше добраться до Тира.

На следующий день под руководством Диада началось возведение дамбы, которая должна была соединить берег и остров. Солдаты вынуждены были на время превратиться в лесорубов, каменщиков, рабочих каменоломен. В горы Ливана были отправлены отряды воинов для рубки кедров; огромные стволы деревьев использовали в качестве свай для фундамента и вбивали их в морское дно. Старый Тир, расположенный на берегу, снесли с лица земли, а все камни сбросили в морскую пучину для укрепления дна. Сначала работа спорилась, но вскоре тирийцы стали атаковать строителей. Они подплывали на галерах и осыпали македонян градом стрел. Тогда для защиты своих людей Александр приказал установить деревянные башни, оборудованные катапультами, и натянуть между ними полотнища из бычьих шкур. Это заставило тирийцев сменить тактику, теперь они направляли к вышкам объятые пламенем галеры, гребцы которых в последний момент спрыгивали с плавучих костров в воду и вплавь добирались до берега.

Весть о падении Тира потрясла мир. Вскоре Александр получил от персидского царя Дария предложение о заключении мира. На этот раз Дарий признавал за Александром титул царя, он адресовал ему письмо следующего содержания:

«Кроме десяти тысяч золотых талантов, которые я тебе предлагаю за выкуп моей семьи, я согласен выдать за тебя замуж мою старшую дочь Статиру, отдав в приданое большую страну, земли которой простираются от Геллеспонта до реки Галис.[50] Себе же хочу оставить лишь земли на Востоке.

Если же тебя одолеют сомнения относительно принятия моих условий, вспомни: все на земле преходяще, фортуна переменчива и не покровительствует долго одному человеку, ибо не любит оставаться на одном месте. Чем выше она возносит людей, тем больше они становятся подвержены зависти и соблазнам. Помни, что птиц уносит в небеса их природная легкость. Ты же никогда не взлетишь, движимый ветром глупой самовлюбленности. Остерегайся, жизнь рано или поздно собьет спесь с молодого храбреца. В твои годы нет ничего более трудного, как удержать великую фортуну.

Да, я понес значительные потери, но, несмотря на это, у меня еще остались значительные силы. Не всегда я буду отсиживаться в скалах. Придет время, я соберу войска, и тогда посмотрим, как жалко будешь выглядеть ты с горсткой людей и как буду велик я со своей великой ратью. Для того чтобы победить, тебе придется преодолеть Евфрат, Тигр, Аракс и Гидасп, которые служат несокрушимым оплотом моей империи. Когда ты преодолеешь Мидию, Бактрию, Карманию, тебе придется углубиться в страны Индии, омываемые океаном, где живут многочисленные народы, имена которых тебе неведомы. Ты успеешь состариться, прежде чем пересечешь все мои государства, я уже не говорю о том, как ты пострадаешь во время сражений, в которых тебе придется отвоевывать каждую пядь моей земли. Не торопись меня найти; когда бы ты ни пришел, ты всегда будешь опаздывать».

Александр зачитал послание совету полководцев. Старший из военачальников Парменион держал слово. Он долго говорил об опасностях, которые ожидают войско македонян в задуманной кампании, после чего предложил принять условия Дария.

— Подумай, Александр, — сказал он, — в течение пяти лет ты довольствовался надеждой взять в жены дочь сатрапа Галикарнаса как единственной возможностью получить в наследство Карию; сегодня тебе Дарий предлагает свою родную дочь и всю Среднюю Азию. Будь я Александром, я бы не сомневался ни минуты.

— И я бы принял эти предложения, если бы был Парменионом, — презрительно бросил Александр.

Эти слова одобрили все молодые сподвижники царя. Александр приказал Евмену из Кардии составить ответ Дарию. Вот это письмо:

«Действительно, очень мило с твоей стороны предлагать мне то, что тебе больше не принадлежит, и делить то, что ты уже безвозвратно потерял. Земли, которые ты мне обещаешь, уже завоеваны мною в боях. Верно, ты забыл, что право повелевать принадлежит победителю, а побежденному дозволено только слепо повиноваться господину. Если ты все еще сомневаешься, кому из нас быть хозяином этих владений, мы можем выяснить это в честном бою. Что касается денег, то тебе нет необходимости устанавливать цену, ибо я сам заберу столько, сколько потребуется. Относительно твоей дочери Статиры напоминаю, что она в моих руках, а потому я могу жениться, когда только захочу, без твоего родительского согласия. Знай, что я движим великими замыслами, у меня высокие цели. И, перейдя Геллеспонт, я не стану довольствоваться мелкими победами, которые ты мне сулишь. Знай, куда бы ты ни пытался бежать, где бы ни скрывался, я везде тебя настигну. Тебя не защитят твои реки, ибо это не преграда для преодолевающего моря. Так же как земля не может иметь два солнца, Азия не может иметь двух царей».

Если до сегодняшнего дня Александр думал только о завоевании Египта, то теперь его заветной мечтой стало покорение азиатской империи. Как слова из песни, он повторял названия рек и дальних стран, по которым ему надлежало пройти: Евфрат, Тигр, Аракс, Гидасп, Кармания, Бактрия, Индия… Я знал, что в то время Александр уже был близок к вершине своей судьбы, уже почти достиг предназначенного ему, но письмо Дария стало тем искушением, которое породило в царе желание добиться невозможного. Так богам угодно испытывать нас, когда мы уже близки к заветной цели, соблазняя новыми непокоренными вершинами, влекущими нас в роковые бездны.

«Царь, прежде чем начинать любую новую кампанию, — сказал я, — вспомни о своем предназначении на земле Амона».

Газа — столица филистимлян, славящаяся фимиамом, благовонными смолами, была последней преградой на пути к Египту. Бати Бебем, черный евнух, командовавший обороной крепости, намеревался вести затяжную войну с царем Македонии, предполагая, что город имеет достаточное количество воинов и большие запасы продовольствия, чтобы выдержать длительную осаду.

Столица филистимлян, подобно орлиному гнезду, возвышалась на вершине неприступной скалы. Казалось, что полностью исключена возможность применения боевых машин Диада для штурма крепостных стен. Но если Александр, чтобы одержать победу над Тиром, сумел изменить береговую линию острова, то почему он должен остановиться перед недосягаемой крепостью? Для того чтобы опоясать крепостные стены широкой площадкой для штурма, Александр приказал возвести вокруг скалы специальные подъемные сооружения. На выполнение этой работы потребовалось несколько недель.

Однажды на рассвете во время богослужения у алтаря на плечо царя упал ком земли. Его обронил огромный гриф, летевший с добычей. Птица, ударившись о натянутые канаты подъемных сооружений, упала в кипящую смолу. Даже для малоопытного прорицателя не составляло труда открыть смысл этого предзнаменования: Александру суждено овладеть городом Газа, однако при этом он подвергается большой опасности быть раненым. Не вняв моему совету остерегаться нападения в этот день, царь направился посмотреть, как продвигаются работы. Стрела, пущенная со стен города, пробив щит и доспехи, вонзилась в его плечо. Рана оказалась довольно серьезной, и Александр потерял много крови. Когда я стал упрекать Александра в неосторожности и в пренебрежительном отношении к моим советам, он ответил, улыбаясь:

— Ты предсказал мне ранение и победу; так как первое уже произошло, мне ничего не остается, как ждать свершения второго.

Александр сильно ослабел. Силы еще не вернулись к нему, когда осажденные предприняли вылазку, намереваясь поджечь осадные машины. Царь узнал, что крепостные ворота открыты. Быстро оценив ситуацию, он приказал немедленно начать общий штурм города. Врач Александра, Филипп из Акарнании, понимая, что никакими силами больного не удастся удержать в палатке, позволил ему командовать боевыми действиями, но при условии, что он не будет лично принимать участия в сражении.

Александр, следуя на малом удалении от своих воинов, следил за ходом наступления. Неожиданно арабский офицер бросился бежать в сторону царя Македонии. Высоко подняв руки, он всячески показывал, что желает сдаться. Перебежчику было позволено приблизиться. Смиренно пав на колени перед Александром, он лишь выжидал минуты, чтобы кинжалом нанести смертельный удар раненому царю. Коварному арабу не удалось застигнуть врасплох Александра, который ловко отвел удар врага. Выбив из его рук оружие, он тотчас же бросился в бой, забыв про все предупреждения врача. Рана открылась. Истекая кровью, царь продолжал драться до тех пор, пока, обессилев, не рухнул на землю. Его поспешно подняли и отнесли в колесницу, где наложили повязку на рану. Он лежал без сознания, и лишь известие о взятии города привело его в чувство. Победа была полной, царю Македонии доставили окровавленного, израненного Бати Бебема.

Черный евнух отчаянно до конца сражался, и даже в эту минуту, когда он стоял перед победителем, воин отказывался смириться и признать себя побежденным. Александра раздражало показное бесстрашие пленника, высокомерно хранящего молчание. Взбешенный царь воскликнул:

— Если я не вытянул из тебя ни одного слова, то сейчас я услышу твои жалобные стоны.

Царь приказал привязать Бати Бебема за ноги к повозке, а затем, натянув вожжи, пустил лошадей в галоп. Как некогда Ахилл протащил вокруг Трои привязанного к колеснице Гектора, так и Александр объехал вокруг Газы, волоча за собой своего врага. Острые камни раздирали в клочья тело несчастного.

Не было в этой части света города, где бы хранились бо́льшие запасы фимиама. Огромное количество благовоний царь приказал погрузить на корабли и отправить в Македонию в качестве подарка своему старому бережливому учителю Леониду. Александр писал следующее: «Теперь ты больше никогда не сможешь упрекнуть меня в расточительности ценных благовоний, ибо я завоевал страны, откуда поставляется фимиам во все концы света. Я теперь владею этими сокровищами и могу их тратить столько, сколько мне нравится. Тебе тоже советую не скупиться для богов…»

Ворота Египта были для него открыты.

Осада Тира дорого обходилась Александру. Он уже потерял много людей, а упрямый город по-прежнему не хотел сдаваться.

Как никогда, царь нуждался в сильной армии, поэтому он обратился с просьбой к жителям Самарии и Иерусалима оказать ему военную помощь, зная, что они всегда безоговорочно посылали людей своему властелину Дарию.

Самарийцы не замедлили выставить для усиления македонского войска восемь тысяч воинов. В ответ Александр заверил жителей города, что им не придется раскаиваться в том, что они предпочли его дружбу покровительству Дария.

Евреи Иерусалима отказались дать подкрепление, объяснив, что их правитель верховный жрец Яддуа присягал Дарию и потому они не могут повернуть оружие против царя Персии. Дарий был еще жив, и никто из них не смел даже в помыслах нарушить священную клятву.

В гневе Александр приказал известить верховного жреца, что, как только падет Тир, пусть Иерусалим готовится встречать его, когда он во главе своей армии триумфальным маршем пройдет по улицам города. Он сдержал свое слово. После взятия Тира и снятия осады с Газы вместе с большим отрядом Александр двинулся на Иерусалим. До города было пять дней пути. Евреи, узнав о приближении царя Македонии, решили, что близок конец света. Страх охватил город, заполнил улицы, закрался в жилища и храмы. Всю ночь, не зная сна, провел верховный жрец в размышлениях о судьбе своего народа. Наутро он распорядился украсить цветами Иерусалим, распахнуть городские ворота и без страха встречать Александра, ибо этот царь — защитник евреев. Жрецам было велено надеть украшения, подобающие сану, народу — обрядиться во все белое. Верховный жрец надел тиару, облачился в ризу лазурного цвета, расшитую золотом, взял золотой нож, на лезвии которого были выгравированы имена богов. Он сам возглавил колонну горожан и повел их навстречу Александру.

Когда царь Македонии увидел огромную процессию и узнал идущего впереди человека, его охватило глубокое волнение. Сильно встревоженный, он приказал мне приблизиться и, указывая на верховного жреца, произнес:

— Это он, этого человека с золотым ножом видел я во сне тогда, в Дионе.

Александр сам подошел к верховному жрецу и преклонил пред ним колени. Соратники из его свиты подумали, что царь лишился рассудка. Первым бросился к нему Парменион. Помогая Александру подняться, полководец спросил, что заставляет его, царя Македонии, который обязывает каждого склонять пред ним голову, преклонять колени перед еврейским жрецом, которому он сам еще совсем недавно грозил суровой карой.

Александр ответил:

— Я встал на колени не перед еврейским жрецом, а перед богом, которому он служит. Этого человека я видел во сне накануне нашего выступления из Македонии. Я помню, что явился он мне в этих же одеждах. Мне до сих пор слышится его голос, заверяющий, что я одержу победу над персидским царем, ибо его бог будет покровительствовать моей армии. Аристандр также предсказывал мне, что на пути к египетскому царству я повстречаю этого человека. Отныне я не сомневаюсь, что одержу победу над Дарием, разрушу империю персов и все мои начинания увенчаются успехом.

Под ликующие крики людей, от всей души желающих царю Македонии всяческих благ и процветания, Александр расцеловал верховного жреца и священнослужителей. В ответ Яддуа, который переводил слова Александра, сказал, что не удивлен тому, что царь видел его во сне: «Наши пророки знали о тебе задолго до твоего рождения и объявили о твоем появлении на свет».

В сопровождении служителей культа Александр вошел в Иерусалим. В храме евреев он совершил обряд жертвоприношения, руководствуясь наставлениями верховного жреца. Затем были раскрыты священные книги и Александру поведали пророчество Даниила:[51]

«Когда наступит конец света, придет с многочисленными колесницами, всадниками и кораблями царь Севера и, подобно буре, обрушится на царя Юга. Он устремится вглубь земель наших, пронесется по ним стремительным потоком, а затем выйдет далеко за их пределы. Ему суждено освободить детей Амона, а также Моава и Едома. Ему предназначено судьбой овладеть многими прекрасными государствами, этой участи не избежать и странам Египта. Он будет владеть несметными сокровищами злата и серебра, драгоценных камней Египта. Затем ему подчинятся народы Ливии, Эфиопии. Но наступит день, и он получит известия с Востока и Севера, от которых придет в ужас. Тогда, охваченный яростью, он направится в эти земли, движимый одной только целью — разрушать и уничтожать. Он разобьет свой лагерь между морями, у подножия святой горы. И, выполнив предназначенное, он подойдет к своему концу, тогда уже никто не будет в силах ему помочь».

Пророчество обрадовало Александра. Он приказал собрать жителей города, желая узнать, каких милостей они ждут от него. В ответ верховный жрец поведал Александру, что он хотел сохранить верность клятве, данной Дарию, не из-за любви к персидскому царю, а из-за верности иудейскому богу, сурово карающему клятвоотступников. Он сказал далее:

— История еврейского народа написана кровью. Много горя принесло моей земле господство персов. Прежние века были для нас столетиями уничтожения. Мы терпели рабство, страдали, гонимые по всему свету. Еврейскую культуру презирали повсюду и разрушали наши храмы. А потому любой, кто освободит несчастную землю из-под ига персов, будет для евреев посланцем богов. Мы просим только разрешить нам жить по законам предков и освободить нас от уплаты дани каждый седьмой год, при этом мы обещаем исправно платить налог все остальные годы. А еще, царь великий, прошу тебя, не забудь о бедном племени еврейском, когда завоюешь Мидию и Вавилонию. Тогда позволь нашим братьям, живущим на чужбине, исповедовать свою веру, а завербовавшимся в македонскую армию евреям не запрещай блюсти наши традиции.

Александр обещал выполнить все. Много евреев примкнуло к царю Македонии, увидев в нем своего освободителя.

И вновь македонская армия выступила в поход. Корабли под предводительством командующего флотом Гефестиона сначала шли вдоль морского побережья, затем поднимались по Нилу. По берегу, увязая в песках, двигалось войско, ведомое Александром. Солдаты персидских гарнизонов, встречавшиеся македонянам на пути, ускользали, едва заслышав об их приближении, так перепуганные птицы взлетают из-под ног охотника. Тех же персов, кто был менее расторопен и не успевал скрыться, безжалостно истребляли на месте. Сатрап Египта Мазак[52] без боя сдал крепость Пелусий, защитники которой призваны были стоять насмерть, дабы обеспечить надежную оборону ворот в священную страну. Сатрап вручил Александру казну, насчитывавшую восемьсот золотых талантов.

Жрецы Египта объявили народу, что подходит к концу время рабства и презрения великих богов. Толпами люди со слезами радости на глазах устремились навстречу своему освободителю. Поход Александра по египетской земле превратился в долгое праздничное шествие, повсюду его встречали с изъявлениями благодарности и обожанием. Воинам был отдан приказ, запрещавший грабежи.

Войска Александра и флот Гефестиона соединились в городе солнца Гелиополе, расположенном неподалеку от величественных пирамид. Местом для стоянки Александр избрал Мемфис и повелел разбить там лагерь.

Я, Аристандр из Тельмесса, много времени проводил в беседах со священнослужителями, дабы установить непреложность свершившихся пророчеств. Жрецы Мемфиса прозвали меня «Тот, кто ведет найденного сына Амона».

Александр принимал участие в священных церемониях. В первую очередь он принес жертвы быку Апису. Жрецы объявили египтянам, что после десяти лет, проведенных без законного правителя, явился фараон, ниспосланный богами. В назначенный день при стечении огромного количества народа Александр был коронован и провозглашен фараоном.

Жрецы Мемфиса, первый пророк Амона, прибывший из Фив, божественная избранница, земная жена Амона, верховные жрецы главных святилищ Египта препроводили Александра в храм бога Птаха, бога, который управляет всеми человеческими деяниями на земле. Эту священную обитель называют также жилищем двойника Птаха — Хе-Ге-Птаха, от имени которого и пошло название Египет.

В храме должна была состояться в присутствии посвященных церемония открытия таинств новому фараону. Верховный жрец Птаха, великий глава ремесленников, офицеры и слуги помогли Александру освободиться от одежд. Затем был совершен обряд очистительного омовения. Верховный жрец Птаха опустил пальцы в чашу с маслом, затем прикоснулся руками к телу Александра в тех местах, где циркулируют потоки жизни, ума, силы и воли. Александра облачили в царские одеяния, подвели к трону Птаха, на который он воссел. Согласно ритуалу шею и руки фараона украсили ожерельем и браслетами. На чело Александра последовательно возлагали головной убор Гора, головной убор Амона-Ра, увенчанный рогами барана, которые поддерживают солнечный диск, затем белую корону царства Юга и красную корону царства Севера и, наконец, царскую тиару с эмблемой кобры. Эта тиара воплощает собой единение двух корон. В одну руку Александра вложили скипетр, заканчивающийся головой барана, в другую — анкх. Курился фимиам. Впервые имена нового фараона были произнесены в полный голос. Эти имена потом высекут на камнях храмов, построек, зданий, которые воздвигнет или восстановит при своем правлении фараон Египта:

«Царь-ястреб, царевич победы, царь-тростник, царь-оса, возлюбленный Амона, избранник бога Солнца, Александр, властелин двух стран, всевышний господин, наделенный вечной жизнью, как и бог Солнца, на веки вечные».

Звуки гимна заполнили храм.

Александр преклонил колени перед статуей Нектанебо II[53], последнего законного правителя Египта. Он приложил свои губы к губам статуи, дабы вобрать в себя дыхание из уст своего отца.

Затем он сел на носилки фараонов, которые подняли двенадцать носильщиков. Александр покинул храм, дабы предстать как живой бог и божественный заступник перед ликующей толпой.

Посвященные, коим дано видеть вещи, недоступные взору простого смертного, увидели свет его ауры. Золотистые лучи, окружавшие голову фараона, доходили до его плеч. Процессия двинулась, люди шли в строго установленном ритуалом порядке[54]: певчие, возглавляемые старшим певчим, который на память знал две книги Гермеса, где собраны все священные гимны и жизнеописания царей; прорицатели под предводительством главного прорицателя Птаха, постигшего мудрость четырех священных книг о движении светил, он нес часы и пальмовую ветвь, знак высокого отличия, не имеющего себе равных в астрологии; за своим старшим писцом, который держал в руках книгу, палочку для письма, чернила и свиток папируса, шли служители храмов, обученные письму; за ними вышагивал хранитель царского гардероба, посвященный в таинства приношений, молитв и процессий, он нес сосуд для возлияний и священный локоть, который служил для архитекторов эталоном длины. Двенадцать полководцев шествовали впереди фараона, неся на расшитых золотом подушках скипетр, меч, лук, палицу, кнут и другие знаки отличия высшей власти. Носилки фараона плыли над толпой, их окружали двенадцать слуг, огромными опахалами из страусиных перьев они обмахивали своего господина. По обеим сторонам дороги, подобно живой изгороди, плечом к плечу стояли солдаты. Курились благовония. За царем следовали верховные жрецы в белых тиарах, их одежды на груди были расшиты драгоценными камнями, которые составляли тайный узор, символизирующий расположение знаков зодиака; затем верховный жрец Птаха и первый пророк Амона, оба они знали десять книг священной науки; процессию продолжали высокопоставленные лица из царского дома, члены священнической коллегии и, наконец, колонны ремесленников, несущих эмблемы своих профессий.

Ночью на озерах, расположенных за храмами, были даны спектакли. Перед восхищенными глазами присутствующих по водной глади скользили огромные, украшенные огнями лодки с музыкантами и священными танцовщицами.

На следующий день после коронации Александр-фараон, властелин двух государств, утвердил в правах верховного жреца Амона, управляющего двойным домом из серебра и золота и двумя житницами, руководящего всеми работами, начальствующего над всеми ремесленниками. Он вручил ему золотые кольца и янтарную трость. Был отправлен царский гонец, дабы разнести по всей стране весть о том, что отныне в Египте восстановлен культ Амона.

В то же время Александр вернул права верховным жрецам Птаха, Осириса, а вместе с ними и верховным жрецам других культов. Фараон издал указ, запрещающий кому бы то ни было силой отбирать то, что посвящено богам, истязать смотрителей за доходами храмов, взимать плату за землю, предназначенную богам. Он приказал архитекторам немедленно приступить к реставрации фивийских храмов, разрушенных персидскими завоевателями, и возродить былое великолепие храмов Амона.

Вскоре Александр оставил Мемфис и с небольшим отрядом воинов поднялся по западному берегу крайнего рукава Нила до моря. Там в ознаменование своего царствования на земле Египта он решил основать город, равного которому нет на свете. Так поступали все великие фараоны.

Александр имел замысел возвести крупный портовый центр. Он желал построить новую морскую столицу, превосходящую по могуществу Тир и затмевающую по богатству и активной торговле величие Родоса, Пирея, Карфагена и Сиракуз.

На песчаной отмели, защищенной островом Фарос от грозных морских волн и штормов, расположилось маленькое рыбацкое селение Ракотис. Осматривая побережье, Александр в этом месте, не слезая с любимого Буцефала, бросил на землю свой белый плащ.

Динократу, снискавшему известность при восстановлении Эфеса, было поручено создать план города. Знаменитый архитектор решил придать контуру города форму плаща Александра, взяв за образец короткую накидку с закругленными концами, какие носили все македонские всадники. Царь долго рассматривал план, изучая расположение улиц и зданий. Ему нравилось самому определять места для строительства храмов, садов, театров и даже складов.

На острове Фарос предусматривалось возведение двух портов: торгового и царского. Здесь должна была подняться башня из белого мрамора, на высоком четырехугольном основании которой устанавливалась восьмиугольная вышка, дабы зажженные на ее вершине факелы указывали в ночи путь кораблям.

После того как были оценены все полученные знамения, оказавшиеся благоприятными, на двадцать пятый день пятого месяца в начале времени Овна, соблюдая установленный ритуал, заложили первый камень будущей крепости. Для разметки крепостных стен и главных улиц мела не нашлось, поэтому строителям пришлось воспользоваться белой мукой. Согласно священному обычаю Египта, всюду нас сопровождал слепой. Каждый раз процессия останавливалась на месте, где предполагалось начать работы. Там, где должны были вознестись храмы, совершали обряды жертвоприношения египетским и греческим богам. Там, где намечалось возведение театров, трагики разыгрывали драмы. На месте, отведенном под строительство библиотеки, был развернут папирус.

Все были заняты торжественными церемониями. Вдруг появились тучи самых разных птиц, слетевшихся с реки и ближайших озер. Они набросились на рассыпанную на земле муку и в мгновение ока все склевали. Каждый спрашивал себя, что могло означать это предзнаменование. Многие считали его зловещим, ибо увиденное вселяло страх. Я объяснил людям, что, напротив, это добрый знак, что город будет самым процветающим и богатым, как птицы, в него будут слетаться люди со всех концов света, так как двойник города уже вознесен птицами на небеса.

Царь Македонии видел много чудес света: статую Зевса в Олимпии, храм Артемиды в Эфесе, гробницу Мавсола в Галикарнасе, огромные египетские пирамиды, Колосса Родосского, «висячие сады» Семирамиды в Вавилоне. Но ему никогда не доведется созерцать седьмое чудо света, которое приказал создать он сам, ему не суждено было увидеть Александрийский маяк.

Дорога, ведущая в Ливию, растрескалась от зноя. До горизонта простирались пески. Основав Александрию в Египте, македонский царь, взяв с собой лишь отряд соратников, устремился вдоль побережья на запад. На десятый день пути он встретил послов из Кирена, которые принесли ему заверения в покорности народов всех стран, простирающихся до Карфагена. Александр сразу изменил свои планы и приказал воинам повернуть на юг. Десять дней отряд продвигался по пустыне, постоянно подвергаясь опасности погибнуть в горячих песках. Разыгралась свирепая буря. Небо потемнело, поднявшиеся тучи песка окончательно замели тропы, ведущие к колодцам. В течение нескольких часов, нескончаемых, как вечность, все смешалось: день и ночь. Задыхаясь от набившегося в горло песка, измученные жаждой, мы метались по пустыне в страхе перед надвигающейся смертью. Когда ураганный ветер наконец стих, мы поняли, что окончательно заблудились. Я поднял голову и увидел непонятно откуда взявшихся двух воронов. Птицы кружили над воинами; казалось, они, так же как и мы, сбились с пути. Я понял, что птицы посланы вывести нас из песков и в них наше спасение. Я раскрыл Александру смысл знамения и предложил следовать за воронами. Вдруг перед нами, извиваясь, заскользили две змеи. Я сказал Александру, что бог Зевс-Амон дал нам двух новых проводников и людям надлежит идти по их следу.

Взобравшись на вершину дюны, мы увидели внизу дивный сад. Не помня себя от радости, воины сбежали к оазису, где росли сто тысяч пальм и в лучах солнца сверкали двести двадцать восемь разноцветных источников. Голубая вода имела привкус соли, желтая — запах серы, а в красной содержалось железо.

Когда читают в книгах, что пророки удалились в пустыню, то понимают, что они ушли в Сиву. Когда говорят, что пророки получили откровение, то знайте — это случилось в Сиве. Открывшаяся нашему взору после безжизненных песков чудесная низина, благоухающая ароматами цветов, наполненная свежестью и прохладой, подтвердила участие к нам всевышнего, вернула веру в него, убедила в его всемогуществе.

До Александра фараоны редко посещали Сиву. Правители Древнего Египта неизменно внимали пророчеству оракулов, принимая их во дворцах. Александр, в отличие от других фараонов взошедший на египетский трон как завоеватель, в знак уважения к древнейшей религии сам отправился в Ливийскую пустыню за благословением.

В первую очередь мы проследовали в жилище двойника Амона, расположенное среди оливковых рощ. Укрытый высокими пальмами храм утопал в богатой зелени, сквозь которую с трудом пробивались солнечные лучи. Жрецы, в белых одеяниях, с наголо обритыми головами, ждали нас у входа. Верховный жрец, первый пророк Сивы, направился к Александру со словами «сын мой», приветствуя фараона тремя глубокими поклонами, славя отца его — бога Амона. Александр не сумел скрыть удивление, он не ожидал встретить в глубине Ливийской пустыни человека, свободно изъясняющегося на греческом языке. Верховный жрец не замедлил удовлетворить интерес высокого гостя, степенно объяснив:

— Мне довелось повидать многие земли, посетить храмы твоей страны и святилища других государств. Я знаю Додону, Афины, Самофракию.

Меня жрец также удостоил любезным приветствием и напомнил о наших прежних встречах.

Затем жрецы расступились. Появились две обнаженные девы, танцующие под звуки флейт, и в глубине храма показался сам двойник Амона.[55] Его несли в великолепной ладье, установленной на носилках, подобных тем, на которых обычно согласно ритуалу восседает фараон. Девушки из монастыря бога Солнца сгибались под священной ношей. Их шествие сопровождалось тихим звоном, похожим на переливчатую трель серебряных колокольчиков, который издавали опрокинутые кубки, закрепленные на носилках. У двойника божества были голова барана и туловище человека. Однако на месте пупа находился фаллос, лишенный гениталий; по величине составляющий шестую часть размера тела, он располагался вертикально по отношению к животу божества. Голову барана венчали золотые рога; глаза заменяли два драгоценных камня; голову и грудь двойника украшала россыпь изумрудов. Все застыли в благоговении, не в силах оторвать взгляд от священной фигуры, окутанной облаком курящихся благовоний, искрящейся зеленым огнем и мерно покачивающейся в такт музыке и шагам. Жрецы пристально следили за колебаниями тела божества. Эти движения, сообщаемые волей всевышнего бога, и были источником прорицаний.

Верховный жрец предложил Александру задать вопросы Амону. Молодой фараон спросил:

— Амон, дашь ли ты мне власть над миром?

Девушки замерли в священном восторге, лишь изредка позванивали кубки. Божество с головой барана обернулось к востоку, наклонилось вперед. Верховный жрец, внимательно наблюдавший за поведением двойника, обнародовал ответ:

— Конечно, сын мой, это будет тебе дано. Ты станешь властелином мира.

Чтобы убедиться в истинности моих свидетельств, Александр спросил также, все ли убийцы его отца понесли наказание. Верховный жрец, заметивший несколько неодобрительных движений головы барана, запретил Александру кощунствовать:

— Амон гневается, слыша такие речи, ибо отец твой не из числа смертных. Филипп же отомщен полностью; все исполнилось согласно справедливости и высшей воле.

Затем Александра удостоили большой чести — его одного провели в глубину храма, в святая святых. Здесь ему объяснили тайный смысл символов жилища бога. Во время отсутствия Александра его соратники также вопрошали оракула о своей судьбе. Непривычно было видеть, как суровые воины, не раз смотревшие смерти в лицо, трепетали, внимая ответам божества. Гефестион заговорил первым. Он желал знать, следует ли считать Александра богом и отдавать царю Македонии почести, достойные бессмертного. Прорицатель ответил, что это деяние всецело угодно Амону. Этот ответ много раз звучал под сводами храма, и каждому вопрошающему оракул отвечал, что в судьбе Александра — судьба каждого македонянина.

Слова оракула пробудили в каждом честолюбивые стремления, ибо многим соратникам Александра в грядущем были обещаны слава и величие. Так, Птолемею было сказано о необыкновенной настойчивости. Для Гектора, младшего сына Пармениона, по ответу оракула, судьба решится на Ниле. Гектор сразу понял, что он получит в управление западную часть Египта.

Александр вышел из храма, он шел в задумчивости, склонив голову к плечу и устремив взор к небу. В руках фараон держал два золотых рога барана, подаренных ему первым прорицателем Амона.

Этой ночью, когда все его воины слушали священные песни, Александр в моем обществе, храня глубокое молчание, сидел у фонтана Солнца, вода которого была ледяная утром, теплая днем и горячая вечером. Сквозь ветви пальм он долго рассматривал яркие далекие звезды, которых нет на небе Греции.

На следующий день Александр диктовал своему секретарю Диодоту из Эритреи письмо Олимпиаде, в котором описывал свой визит к оракулу. Послание это заканчивалось следующими строками: «Тайны прорицания я не решаюсь доверить бумаге. Обо всем поведаю тебе сам по возвращении в Македонию».

Он надеялся однажды вернуться в родные места. Знайте, прорицатели никогда не говорят все о будущем тем, кому предначертана великая судьба. И никогда Олимпиада не узнает ответа оракула пустыни.

Сразу же после посещения ливийского храма Александр стал убирать свои огненные волосы тонкой золотой сеткой, прикрепив по бокам два рога Амона. Таким молодой фараон повелел чеканить свое изображение на монетах.

По возвращении из Сивы он перестал именовать себя сыном Филиппа как в публичных речах, так и в письменных указаниях. В его послании к афинянам по поводу Самоса есть слова: «Тот, кто в прошлом был вашим властелином и назывался моим отцом, — македонский царь Филипп…»

Александр пробыл в Египте более восьми месяцев, дольше, чем где бы то ни было. Расположив свой двор в Мемфисе, царь занялся делами, необходимыми для переустройства этой страны. Он приказал вернуть жрецам их былое могущество, в каждой провинции назначил гражданскую и военную администрации, распорядился построить мост через Нил и восстановить каналы. Он специально возвратился в Александрию, чтобы лично увидеть, как ведутся работы по возведению города. Александр послал военную экспедицию в Судан, затем покорил эфиопов и ливийцев. Так сбывались предсказания, полученные в Иерусалиме.

Ученым, включенным в состав экспедиции, он повелел найти ответ на вопрос, служивший загадкой для египтян с незапамятных времен. Александр хотел знать причины разлива великой реки. Естествоиспытатели установили, что выход Нила из берегов связан с режимом дождей в центре Африки, откуда река берет свое начало. Это открытие высоко оценил Аристотель, он писал: «Проблема наконец решена». Александр обязал исследователей отлавливать как можно больше особей животных, обитающих в землях, по которым проходила армия, и отправлять их для изучения Аристотелю, в то время писавшему великий труд о животном мире. Продолжая помогать своему старому учителю, осыпая его благодеяниями, бывший воспитанник все же не сумел совладать с уязвленным самолюбием, он писал: «Александр Аристотелю желает благополучия! Ты поступил неправильно, огласив в книгах свое учение, предназначенное только для устного преподавания. Чем же мы будем отличаться от остальных людей, если те науки, на которых мы были воспитаны, в глубины которых мы были посвящены, сделаются общим достоянием? Я хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах».

Из урока, преподанного Александру в египетском храме, он понял, что египтяне держат в тайне научные знания не для того, чтобы скрыть их от простых людей, и не для того, чтобы позволить привилегированным особам злоупотреблять приобретенным опытом в отношении несведущих. Трудность доступа к высоким наукам не имела другой цели, как произвести отбор умов, достойных обладать глубокими знаниями, дабы люди не употребляли эти знания в корыстных целях для свершения дел, приводящих к пагубным последствиям.

Таков же смысл наставления Гермеса, когда он говорит: «Избегай просветительских бесед с толпой. Давая этот совет, я забочусь о науке, которую тебе надлежит ревниво оберегать от насмешек необразованного люда. Знай, между несхожими невозможно понимание. Знай, наука предназначена для малого числа слушателей. Толпа, воодушевленная злобой, никогда не признает превосходства просвещенного ума».

Македоняне, как и все греки в войске, не понимали той перемены, которая произошла с царем. Их удивляло, что Александр стал так серьезно относиться к своему божественному происхождению, что он один за другим издает религиозные эдикты. Наблюдая все эти метаморфозы, одни воины хранили недоуменное молчание, другие, наоборот, открыто богохульствовали, ибо тот, кого они привыкли видеть бесстрашно бросающимся в атаку воином, завоевателем, вершившим судьбы стран, правителем, решающим вопросы войны и мира, теперь довольствовался честью быть царем жрецов. По возвращении из Сивы Александр получил послание от Филота, старшего сына Пармениона, где он в изысканных выражениях, полных скрытой иронии, поздравлял царя Македонии с причислением к сонму богов. Он писал: «Мне искренне жаль простых смертных, царем которых теперь будет сверхчеловек».

Теперь Александр, отрекаясь от Филиппа, с гордостью говорил, что он незаконнорожденный. За это его порицали даже ветераны. Чтобы успокоить недовольных, Александр уверял их, что никогда не забывал, что рожден греком. В честь своих соотечественников он устраивал великолепные празднества, спортивные состязания и музыкальные представления, на которые приглашались талантливые греческие артисты. Так египтянам представилась возможность познакомиться с искусством Эллады.

Однажды во время пиршества произошел несчастный случай. В Ниле утонул младший сын Филота Гектор. Все соратники Александра, вопрошавшие оракула Ливийской пустыни, поняли, что свершилось пророчество: для Гектора Нил стал границей жизни. После этого случая воины прониклись бесконечным доверием к словам предсказания, пытаясь разгадать смысл им обещанного. Были устроены пышные похороны, дабы все видели, какие посмертные почести царь воздает своим сподвижникам. Скорбное поминальное чествование переросло в разгульное пиршество.

Но вскоре до нас дошли слухи, которые взволновали Александра. Правильность слухов подтверждалась пророчеством, полученным в Иерусалиме.

На востоке Дарий собирал новые силы. Из империи персов поступали сообщения, свидетельствующие о проводимой мобилизации и перемещении войск. Сатрапы вооружали свои провинции; азиатские дороги сотрясались от топота лошадей персидской армии, который напоминал далекий шум прибоя.

В разгар весны Александр с войском покинул Мемфис и двинулся вдоль побережья. Весь Египет молился за победу своего фараона.

Целый месяц мы добирались до Тира, который отныне будет известен всем как город, стертый с лица земли Александром.

В лагерь победителей на гребном судне, называемом святой триерой, прибыло афинское посольство. Александру преподнесли золотую корону и передали письменные извинения Демосфена. Во время стоянки македоняне проводили военные парады, организовывали религиозные торжества, устраивали соревнования музыкантов и поэтов, где все участники получали дорогие подарки.

Воины с нетерпением ожидали встречи с Дарием, так как к тому времени все их сбережения были беспечно растрачены на удовольствия и развлечения, а воспоминания о баснословно богатой добыче, захваченной в сражениях при Иссе, Дамаске, не давали покоя. В Египте грабежи солдатам были запрещены. И хотя солдатам выплачивали жалованье, что значили для них эти деньги по сравнению с диким восторгом, который охватывал их каждый раз, когда они могли ощущать себя в полной мере жестокими властелинами, безнаказанно грабить, насиловать, вселяя ужас в мирных жителей? И разве можно было на эти деньги вести роскошную жизнь, содержать прекрасных женщин Востока, которые сопровождали воинов в походах?

В странах Персидской империи воинам были обещаны новые богатства, новые наложницы, поэтому приказ о выступлении воины встретили с ликованием и восторгом. Наверное, такие же чувства испытывает охотничий пес, когда его пускают по следу дичи.

Переход через сирийскую пустыню — три тысячи стадиев пути, которые пришлось преодолевать в самый разгар лета по земле, растрескавшейся от жары, и под знойными лучами солнца, — быстро охладил пыл воинов.

Царицы Персии, трясясь в повозках, следовали за своим победителем, слепо подчиняясь его великой судьбе. Среди них были и прекрасная Барсина, и наложницы многих полководцев, в прошлом бывшие плененные царевны или гетеры, такие как Таис Афинская, любовница Птолемея. Обычаи сатрапов уже укоренились в армии македонян.

Мучительная жажда, лихорадка, навязчивая идея как можно скорее достичь постоянно отступающей линии горизонта — все это приводило в смятение людей, нагоняло страх, сводило с ума. Врачи уже устали вести подсчет тех, кто падал, внезапно пораженный тепловым или солнечным ударом, и тех потерявших разум, кто с душераздирающими воплями, спотыкаясь, уходил от людей в бескрайние пески пустыни.

Неутомимый Александр шел впереди пехоты быстрым шагом — в этом темпе его еще в детстве приучил ходить Леонид.

Наконец этот трудный поход закончился, и армия Александра подошла к Евфрату, первой из рек, которыми Дарий в своем последнем письме запугивал царя Македонии. Две тысячи наемников, охранявших берег, бежали, лишь только завидев колонну македонян. Люди Диада навели через реку наплавной мост, по которому благополучно переправились воины, лошади, колесницы, осадные машины, обоз, царские пленницы, наложницы полководцев, торговцы, ремесленники, менялы и проститутки. Завершив переправу, солдаты разбили лагерь в тени деревьев. Александр дал войску отдых, который продолжался несколько недель.

На берегу Евфрата Александр отпраздновал свое двадцатипятилетие.

Вскоре стало известно, что Дарий находится на северо-востоке, где-то в Ассирии. Но Ассирия огромная страна. Сорок пять тысяч воинов спешно снялись с лагеря и отправились через страну курдов на поиски двухсоттысячной армии Дария.

Воинам пришлось преодолеть две тысячи стадиев, прежде чем они подошли к Тигру, другой реке, упоминавшейся Дарием. «Тигр» в переводе с персидского означает «стрела». Такое название река получила за свое бурное и неудержимое течение. Найденный для переправы брод оказался довольно глубоким, а несущиеся водные потоки заключали в себе такую неистовую силу, что даже самые отважные воины не решались ступить в бурлящую воду. Опытные военачальники утверждали, что армия не сможет перейти реку вброд. Диад, которого призвали на помощь, заявил, что навести мост в этом месте не представляется возможным. Однако строители рискнули, но возведенный мост тотчас же был унесен рекой.

Александр разделил свою конницу на две части, одну отправил вниз, а другую — вверх по течению, с тем чтобы обеспечить прикрытие флангов армии в момент переправы. Отказавшись взять Буцефала, он разделся на берегу и голый, держа оружие и одежду над головой, первым вошел в воду, подавая пример своим воинам и указывая им путь. Александр не умел плавать. Казалось, дорогу ему подсказывает чутье прорицателя, он уверенно продвигался вперед, словно не раз уже переходил этот брод. Борясь с течением, сшибающим с ног, с волнами, которые накрывали его с головой, Александр кричал, чтобы спасали оружие и не жалели вещей, весь ущерб он обещал возместить. Подгоняемые окриками командиров, пехотинцы бросались в воду, не в силах сдержать крики ужаса. Воины соскальзывали с камней и падали в воду; пытаясь выбраться на берег, они цеплялись за своих товарищей и увлекали их за собой в бурлящий поток.

Яростные волны вырывали из рук людей одежду, которую уносило стремительное течение. Те, кто пытался спасти свое имущество, поплатились за это жизнью. Оцепеневших от страха женщин воины переносили на руках или перевозили в повозках, которые наполовину скрывались под водой. И если бы сатрап Мазей, которому Дарий поручил командовать обороной боевых позиций на противоположном берегу, решился в этот день атаковать македонян, то переправа через Тигр явилась бы закатом судьбы Александра.

Наконец вся армия переправилась. Александр приказал разбить лагерь. Вся округа была разорена, так как Мазей, следуя совету, высказанному некогда Мемноном, приказал сжечь все деревни перед наступающими войсками Александра. В одну из последующих ночей полная луна внезапно стала меркнуть. Вскоре она полностью исчезла, и густая тьма опустилась на лагерь. Паника охватила всю армию, затерявшуюся в этих далеких землях. Неужели для того, чтобы очутиться в кромешном мраке, им нужно было, теряя товарищей, преодолевать знойные пески пустыни и стремительные реки? Страх в скором времени породил бунт. Впервые сподвижники отказывались повиноваться Александру, фаланга распалась, люди, не разбирая дороги, бежали из лагеря кто куда. Некоторым слышалось, что несется галопом персидская конница, другие кричали, что их завели на край света против воли богов и теперь даже реки и земля стали им враждебны, а с небес сыпятся проклятия, что безумие вести стольких людей на верную смерть ради честолюбия одного человека, который презирает свою родину, отрекся от отца, который из-за своей глупой гордыни повсюду выдает себя за сына бога.

Александр предчувствовал, что назревает восстание, а потому поспешил призвать к себе меня и египетских прорицателей, которых он привез из Мемфиса.

Мы совещались недолго, затем командирам было отдано распоряжение Александра собрать своих людей, чтобы они могли выслушать меня, ибо я один мог усмирить недовольных.

— Солдаты, — сказал я, — успокойтесь, победите свой страх. Затмение Луны этой ночью несложно объяснить, просто тень Земли на малое время закрыла ее лик, но я вас заверяю, что скоро вы вновь увидите ее свет. Верьте вашим жрецам, которые по небесным светилам могут читать ваши судьбы, и не пугайтесь этой внезапной темноты, лучше радуйтесь тому, что грекам покровительствует Солнце, тогда как персам покровительствует Луна. Затмение Луны всегда угрожает персам большими несчастьями. Египтяне знают об этом и могут привести множество тому примеров из прошлого, да и вы сами, греки, припомните рассказы ваших отцов, когда Луна во время великого сражения при Саламине, как и сегодня, скрылась,[56] тогда Ксеркс потерпел поражение. Значит, новая победа зреет для вас в этом мраке, и только персы должны трепетать этой ночью.

Затем я повелел без промедления совершить жертвоприношения богам Солнца, Луны и Земли. Порядок в армии был восстановлен.

— Никто из полководцев так не ценен для меня, как ты, — признался мне тогда Александр.

Воспользовавшись тем, что в армии вновь воцарилось спокойствие, Александр приказал готовиться к выступлению на заре.

Четыре дня спустя дозорные доложили, что Дарий со своим войском находится поблизости, а его корпус конников мчится навстречу Александру. Царь выслал в разведку отряд лучших воинов, которые, встретив вражеских всадников, разбили их и обратили в бегство. Один македонский офицер по имени Аристон, подражая Александру, бросил вызов командиру персидских конников и сразился с ним в честном бою. Одним ударом меча на полном скаку Аристон обезглавил противника и привез своему царю обагренную кровью голову.

В этом сражении было захвачено много пленных, теперь Александру не составляло труда выяснить местонахождение Дария. На допросах персы показали, что основной лагерь Дария разбит в Арбелах, а огромная армия удалена от него на пятьсот стадиев и располагается на берегах Модоса, на Гавгамельской равнине, что на языке персов означает «верблюжья стоянка».

Александр с войском двинулся вперед и остановился в двух часах марша от противника. Он потратил четыре дня на то, чтобы разбить лагерь, огородить его частоколом и организовать охрану складов, где разместилось обозное имущество.

В это время на руках царицы-матери умирала царица Статира. Она измучилась в трудном походе, следуя за своим победителем, устала от стремительной погони, последние силы пленницы отняла изнурительная лихорадка. Она не могла избавиться от мрачных дум об исходе предстоящего сражения. Теперь жизнь ее угасала. Ей было не более тридцати лет. Смерть царицы стала для греков первым подтверждением пророчества, теперь они верили, что все беды, которые сулило царю Персии затмение Луны, обрушатся на его голову.

Александр не скрывал своего огорчения и вместе со старой царицей Сисигамбой искренне оплакивал Статиру. Он приказал похоронить ее с подобающими почестями. Не жалея никаких расходов, устроил пышные похороны и сам не ел целый день, как если бы он был членом семьи великого царя.

Ночью после похорон из македонского лагеря бежал Тирей, евнух, который прислуживал Статире. Он совершил побег с единственной целью — сообщить своему царю Дарию о смерти его жены. Как потом стало известно, получив печальную весть, Дарий, разрыдавшись, стал бить в исступлении себя кулаками по голове.

— О, что за превратности судьбы! — кричал он. — Живой царице попасть в руки врага, вынести столько оскорблений и унижений, а скончавшись, быть лишенной царского погребения!

Когда же Тирей стал убеждать царя, что Статира до последнего дня пользовалась всеми благами и преимуществами, что и прежде, «за исключением только возможности видеть исходящий от него свет», что похоронена она была с подобающими царице почестями и что сам Александр горько оплакивал ее кончину, ревность охватила Дария.

— Разве Александр, — сказал он, — стал бы обращаться с женой своего врага столь учтиво, если бы он не имел намерения меня обесчестить?

Он требовал от евнуха всей правды и признания, что Александр сделал Статиру своей наложницей. Но Тирей упал к его ногам и, беспрестанно повторяя клятвы, умолял своего господина успокоиться. Он призывал Дария отдать дань восхищения тому, чье великодушное и почтительное отношение к персидским женщинам превосходит бесстрашную храбрость в сражениях с персидскими воинами. Тогда Дарий, накрыв голову плащом, призывая в свидетели сатрапов, полководцев и слуг, которые его окружали, воскликнул:

— Гормизд, Гормизд, и вы, семеро царевичей света, я заклинал вас позволить мне восстановить могущество моей державы, но, если судьба моя уже предрешена, сделайте так, чтобы никто, кроме моего врага, столь справедливого, никто, кроме этого победителя, столь великого, не стал царем Азии.

Следующей ночью Александр приказал армии выступить и пройти маршем тридцать стадиев. Когда наступил рассвет, с высоты холма, который разделял две армии, греческие воины увидели необозримые темные полчища персидских войск. Все ожидали, что Александр сразу же, как обычно, отдаст приказ о наступлении, но, пожалуй, впервые он принял меры предосторожности. Он расставил свои фаланги в порядки, которые они принимали в бою. Весь день он посвятил изучению местности и сбору сведений о силах противника. Разведчики и шпионы донесли ему, что Дарий собирается выставить в линию двести боевых колесниц, к колесам которых прикреплены длинные вращающиеся косы, что он забрал из табунов всех лошадей, чтобы пополнить и без того многочисленную конницу, что его кузен Бесс, сатрап Бактрии, привел ему огромное количество индийских воинов, что правители скифов, медийцев, вавилонян, арабов, народов Месопотамии и Паретакены со всеми своими силами находятся в лагере Дария, там же было замечено пятнадцать боевых слонов. Персы рыли ямы и устраивали ловушки, с тем чтобы обезопасить свои фланги, выравнивали перед фронтом отдельные участки местности, чтобы облегчить действия своей конницы.

У Александра не осталось сомнений, что противник намного превосходит силы македонян по численности и имеет в своем распоряжении достаточно пространства для развертывания в боевые порядки. Парменион советовал атаковать ночью, когда персы совершенно не ожидают нападения. Тогда у армии Александра появилось бы существенное преимущество, и хорошо обученные, дисциплинированные фаланги, которые привыкли действовать в ночное время, подчиняясь командам, отдаваемым только голосом, лавиной обрушились бы на сонного, растерявшегося врага.

— Я не краду победу, — ответил Александр Пармениону, — к тому же солнце покровительствует грекам.

Царь обратился с краткой речью к военачальникам, объявив, что намерен начать наступление на следующее утро. Он распорядился, чтобы хорошо накормили воинов и дали им возможность отдохнуть, затем удалился в свою палатку. Сон никак не шел к нему.

Вскоре после плотного ужина в лагере македонян воцарилась тишина. Это спокойствие настораживало персов, они рассуждали так же, как Парменион, а потому ожидали, что армия Александра нападет под покровом темноты. Всю ночь персы находились в боевой готовности. Пламя бесчисленных костров освещало долину, со стороны лагеря персов доносился мощный гул, сравнимый с шумом морского прибоя. Дарий верхом на коне объезжал свои войска, пытаясь словом ободрить воинов.

К полуночи Александр потребовал меня к себе. Я никогда ранее не видел его таким взволнованным и встревоженным. Многих трудов мне стоило успокоить его. Царь знал, что солнце, которое взойдет завтра, осветит самое большое сражение, в котором он рискует всем, что имеет. Он спросил меня, не должен ли он согласиться на переговоры с Дарием. Я уверил его, что он не может проиграть это сражение. Несмотря на мои убеждения, беспокойство не оставляло царя. Он пожелал, чтобы мы вместе совершили жертвоприношение. При свете ламп мы исследовали внутренности птиц и печень умерщвленного ягненка. Я показал Александру все благоприятствующие ему знаки, которые он и сам мог различить. Затем в бассейне с чистой водой я вызвал перед его глазами лик Дария. Он увидел, как образ его врага вдруг пришел в замешательство и начал чернеть. Тогда Александр успокоился и наконец-то заснул.

На рассвете, когда весь лагерь уже находился в готовности к бою, Александр против обыкновения все еще продолжал крепко спать, и Пармениону пришлось долго будить его. Когда Александр проснулся, на устах его играла улыбка, он весь светился от радости, как ребенок, пробудившийся утром в праздничный день. Он был уверен в победе и предвкушал близкий миг своего торжества. Он быстро надел белые льняные одежды, облачился в доспехи, набросил поверх богатый плащ, который в знак уважения подарили ему жители Родоса, взял шлем, украшенный султаном из белых перьев, и вышел к войску. Он выбрал себе оружие — меч работы кипрских мастеров. Его телохранитель Певкест неотступно следовал за ним, неся щит Ахилла. С тем чтобы показать свое уважение ко мне и снискать расположение богов, царь пригласил меня принять участие в смотре войск. Я надел священническую корону. Александр верхом на черном Буцефале, я рядом на белом коне — так мы объехали строй под оглушительные приветственные возгласы воинов. Мне показалось, что эта песчаная земля под копытами моего коня знакома мне уже двадцать пять лет.

Проезжая мимо греческих пехотинцев, Александр поднял руку и прокричал:

— Боги, отдав победу Элладе, докажите сегодня, что я действительно сын Зевса-Амона!

Царь приказал всем командирам фаланг следить, чтобы при движении воины соблюдали тишину, дабы можно было слышать все отдаваемые приказы. Клубы пыли, поднимаемые персами, позволили нам отчетливо видеть огромный оборонительный рубеж армии Дария. Как и во время битвы на Гранике и при Иссе, Александр возглавил командование лучшими воинами армии на правом фланге. Но фронт персидской армии был столь протяженным, что правый фланг Александра как раз оказался против его центра, где находился сам Дарий. Александр был убежден, что персы неминуемо попытаются обойти его и ударить с тыла. Для того чтобы избежать окружения, Александр расположил позади своих воинов конницу и кипрских лучников, другие отряды, образовав таким образом вторую линию, которая при необходимости должна была сражаться перевернутым фронтом. Таким же способом была проведена расстановка боевых сил и на левом фланге, где командовали Кратер и Парменион. Приготовившаяся к бою греческая армия представляла собой клин, врезающийся в ряды противника.

Маневр был осуществлен быстро и четко, в полной тишине ясно слышались команды, отдаваемые Александром. По мере сближения с персами отряды прикрытия один за другим занимали места в боевых порядках справа от царя, который наступал прямо на Дария и его боевых слонов.

Как и ожидалось, сражение завязалось несколькими небольшими атаками с флангов, предпринятыми бактрийской конницей Бесса, но все они были отбиты. Тогда Дарий ввел в бой свои колесницы, оснащенные косами, которые с ужасным скрежетом обрушились на нашу пехоту. Но македоняне были обучены быстрым маневрам, они разомкнули строй, чтобы пропустить колесницы, и одновременно, издавая ужасные крики, ударяли копьями о щиты, с тем чтобы испугать лошадей. Обезумевшие кони вставали на дыбы, ломая дышла, возницы падали на землю и оказывались под собственными колесницами, острые лезвия кромсали тела людей на части. Македоняне вновь перестроились. Теперь меж ними образовался коридор. Копьями добивали они израненных персов и лошадей. Вскоре двести боевых колесниц, на которые возлагались большие надежды, представляли собой груду деревянных обломков и искореженного металла, залитого кровью, со свисающими лохмотьями плоти, что еще недавно было человеческими телами и телами благородных животных.

Стремясь поправить положение и избежать полного разгрома своих войск, персидский царь бросил в бой свою конницу, доселе находящуюся в резерве. Тогда в боевых порядках Дария образовалась брешь. Александр счел момент благоприятным и двинул на прорыв конницу Клита Черного. И вновь оба царя стояли лицом к лицу. Вновь Александр видел перед собой исполина с вьющейся бородой, одетого в доспехи, усыпанные драгоценными камнями, который возвышался на серебряной колеснице. Позади Дария, как серая крепостная стена, сгрудились пятнадцать боевых слонов, спутанных цепью, ревущих и яростно мотающих хоботами. Но ничто не могло испугать Александра, даже эти гиганты, разевающие свои розовые пасти и издающие душераздирающие звуки. Он видел перед собой лишь потомка великого Кира, живого идола, олицетворяющего земли Азии. Все те, кто стоял между ними, были заранее обречены на смерть. Рубя головы направо и налево мечом и поражая копьем отчаянно сражающихся телохранителей Дария, Александр с трудом продвигался через горы трупов к своему заклятому врагу. Как завороженный, он не спускал глаз с этого исполина, облаченного в пурпур и осыпанного драгоценностями, который созерцал поле боя, не принимая в битве личного участия. В его взгляде Александр не смог прочесть ни злости, ни боязни. Их разделяло расстояние броска дротика, можно было подумать, что великий царь даже не шевельнется, чтобы уклониться от удара.

«Вдруг я увидел, как он улыбнулся, — рассказывал потом Александр. — Я увидел, как странная, печальная улыбка появилась на его губах».

Внезапно коронованный идол исчез так же неожиданно, как в битве при Иссе. Дарий вскочил на коня и растворился в слепящей пыли. И снова, как некогда при Иссе, Александр поклялся, что Дарий не ускользнет от него, что ни его охрана, ни десять тысяч «бессмертных», ни его слоны не смогут спасти великого царя. Но в этот момент прискакал гонец от Пармениона, который призывал Александра на помощь. Сатрап Мазей во главе индийской конницы прорвался сквозь ряды греческой пехоты, он совершил рейд по тылам, предавая огню лагерь и обоз, истребляя охрану. Если бы Александр не прибыл с подкреплением, весь левый фланг под командованием Пармениона и Кратера оказался бы разгромлен и уничтожен. Таким образом, обе армии были в одинаковом положении, обе наполовину победительницы и наполовину побежденные. Крайнее смятение охватило воинов, уставших от кровавой бойни, по лицам их струился пот, смешиваясь с кровью и пылью. Крича от гнева, Александр со своими войсками устремился на помощь Пармениону. В этой яростной атаке был ранен Гефестион. Но туда, куда приходил Александр, приходила победа. Вскоре персы были полностью разбиты. Враг обратился в бегство.

До конца дня смерть собирала обильную жатву под Гавгамелами, и кровь всех азиатских народов питала безжизненный песок.

Как только пехота была спасена, Александр с горсткой царского отряда помчался в погоню за Дарием.

Он скакал целый день, сделав кратковременный привал лишь для того, чтобы сменить лошадей, и в полночь вновь пустился в путь. К утру, преодолев галопом пятьсот стадиев, они ворвались в персидский лагерь под Арбелами. Там Александр обнаружил казну, множество прислуги и женщин, сам же Дарий в сопровождении своего кузена Бесса и бактрийской конницы бежал по другой дороге на восток в Экбатану.

Известно, что земле Вавилона покровительствует Амон. Древняя династия правителей Вавилона царствует со времен Овна. Верховное божество этого города, являющее собой иной лик Амона, носит имя Бел-Мардук. Персы, захватив Вавилон, осквернили его святилища. Сначала город был сильно разрушен Дарием, потом пришел Ксеркс, он похитил золотую статую бога Мардука и разрушил его храм.

Александр проделал путь с севера на юг, прошел всю Ассирию, преодолел реку Тигр и был встречен жителями Вавилона не как завоеватель, а как освободитель. Запретив воинам заниматься грабежом в стенах древнего города, Александр не скупясь раздал своим солдатам богатую добычу, захваченную в Арбелах. Сатрап Мазей, который одержал победу над Парменионом в битве при Гавгамелах, покорился Александру, сдав город без боя. Все жители, жрецы, маги, прорицатели, музыканты вышли встречать Александра, царя и фараона. Со всех сторон раздавались приветственные крики, повсюду развевались гирлянды.

Воины вступили в Вавилон и прошли торжественным маршем по улицам, усыпанным цветами; воздух был наполнен тонкими ароматами благовоний и звуками гимнов. Солдаты прошествовали по крепостной стене из розового кирпича, настолько широкой, что по ней могли бы проехать рядом две колесницы, запряженные четверкой лошадей. Александр пожелал осмотреть все чудеса Вавилона, о которых слагали легенды и которые отныне принадлежали ему. Он побывал в висячих садах, славящихся на весь мир. Путешественники рассказывали о них во всех концах земли. Царь долго любовался ступенчатыми террасами, поддерживаемыми мраморными колоннами, редкими деревьями, которые прежний правитель посадил в честь своей возлюбленной.

Александр долго стоял на огромном мосту, перешагнувшем через Евфрат. Затем повелел препроводить себя во дворец Навуходоносора, возвышающийся на берегу реки. Александр был поражен красотой ворот, выполненных из красного дерева, кедра и кипариса, покрытых слоем золота и серебра, инкрустированных слоновой костью. Ворота обрамляли изящные колонны из лазоревого камня. Наконец царь отправился к развалинам храма Бела. Его изумил вид руин — все, что осталось от некогда высочайшей башни мира, которую еще помнили пленные евреи. Но и теперь эта груда развалин по высоте могла соперничать с великими пирамидами. Новый властелин Вавилона вложил свою руку в ладонь статуи бога Бела.

После шести месяцев испытаний и лишений пребывание в стенах Вавилона было для воинов Александра истинным праздником. В любом трактирном заведении македонян, карманы которых трещали от золота, радостно встречали и щедро угощали. Для военачальников, ученых, инженеров и знаменитых артистов, сопровождавших армию, город также не скупился на удовольствия.

Знатные вавилоняне были гостеприимны. На пирах, которые они давали в честь македонян, текли рекой редкие вина, столы ломились от изысканных кушаний, которые подавали прекрасные женщины. В начале празднества красавицы были пышно разодеты, но очень скоро они освобождались от вуалей. По мере того как проходила смена блюд, они скидывали одеяния одно за другим. К моменту подачи сладостей женщины оставались полностью обнаженными. Женщины эти не были ни публичными девицами, ни гетерами, ни наемными танцовщицами. По традиции во время торжественных трапез яства подносили жены почтенных вельмож и дочери самых знатных горожан. Так мужья и отцы предлагали своим гостям возлюбленных жен и богатых наследниц, и это считалось проявлением наивысшей любезности и учтивости.

В Вавилоне Александра короновали при соблюдении того же церемониала, что и в Мемфисе. Здесь вновь подтвердили его наследное право на престол фараонов.

Он оставил Мазея сатрапом Вавилона и приказал восстановить разрушенный храм.

В ознаменование победы он даровал свободу всем городам Греции и Южной Италии, которые когда бы то ни было в прошлом участвовали в кампаниях против персов. Скоро царя начали одолевать планы новых походов. Однажды он поделился со мной своими замыслами.

— Царь, — сказал я ему, — ты исполнил миссию, ради которой тебя породил твой отец Амон. Ты единовластный правитель Греции, фараон Египта, царь Вавилонии. Три великих титула — великий треугольник. Ты выполнил все. Треугольник начертан.

— Но Дарий, которого я сейчас могу разгромить без труда, находится в Экбатане, где собирает новую армию, обращаясь за помощью к сатрапиям Востока.

— Земли, о которых ты говоришь, не посвящены Амону. Покровительство Амона заканчивается здесь. Подожди, пока Дарий сам предложит тебе битву или мир, ведь ты не знаешь, сколь боги будут благосклонны к нему.

— Что касается мира, то Дарий делает вид, что более не желает его. Пока Дарий жив или пока он, смирившись, не отдаст мне свою корону, я не смогу чувствовать себя подлинным властелином.

Александр обратился к египетским прорицателям и вавилонским магам, желая, чтобы они открыли ему тайну расположения звезд и получили пророчества. Пророки Египта и маги Вавилона были едины в своих ответах. Все они предсказывали новые триумфы царя Македонии. Поверив словам предсказаний, Александр принялся стыдить и упрекать меня за то, что я желаю помешать его судьбе. Я не мог отрицать справедливость слов пророчеств, ибо сам получил предсказание о большой жатве побед, которая ожидает Александра. Но как заставить его понять, что светлое завтра не приведет его ни к чему, кроме как к блужданию, несчастьям и горю?

На протяжении того жизненного отрезка, который был наименее подвержен случайностям, Александра постоянно терзали сомнения, теперь же безмерная уверенность овладела им. Так происходит со многими властолюбивыми и вдохновенными людьми, которые черпают веру в своих свершенных замыслах, тогда как само исполнение задуманного должно было их склонить к осторожности. Ослепленные собственными подвигами, они стремительно идут через иллюзорные успехи к неминуемой гибели.

Каждый смертный, будь он даже сыном богов, должен прийти к своему концу, и срок его жизни на земле установлен свыше; человек идет к смерти свободным быстрым шагом.

После месяца, проведенного в Вавилоне в наслаждениях, армия Александра вновь выступила в поход.

Все деяния Александра, малые и великие, все превратности его судьбы в последние годы жизни сохранятся в памяти потомков, ничто не канет в небытие.

Воспоминания о жизни великого царя писали Евмен из Кардии, который помогал ему в вопросах управления государством, исполняя обязанности первого министра при дворе Александра; помощник Евмена — Диодот из Эритреи; племянники Аристотеля: Дисиарх из Мессены и Каллисфен, назначенный царем историографом; Марсий из Пеллы, верный соратник Александра с тех пор, как подружились они в роще нимф; Неарх — также друг его юности, ставший впоследствии наместником сатрапии и командующим флотом; Онесикрит, главный кормчий царских кораблей; Птолемей, которому суждено было занять египетский трон; а также офицеры, служившие под началом Александра: Аристобул из Кассандрии, Иероним из Кардии, Харет из Мителены, Клеарх, Анаксимен. Этот список продолжают имена Эфиппа из Олинфа, Ариста Кипрского, Поликлета из Лариссы, Гегеса из Магнесии, Тимея из Тороны, Филарха из Навкратиса, Гермиппа из Смирны, Дурида Самосского, Кариста из Пергама, Сатира из Александрии, Агатархида, Асклепия, Андросфена, Медия и Гегесия.

Знавшие царя люди, его приближенные описывали историю жизни Александра каждый на свой лад, одни с целью воспеть, другие — опорочить его имя. Все зависело от того, как он относился к ним. Однако все они без исключения стремились показать собственную значимость и извлечь выгоду после смерти Александра, греясь в лучах его прошлой славы.

Что касается меня, то после Вавилона положение мое стало менее значимым. Советов моих спрашивали все реже и реже и уже не так строго им следовали, как бывало прежде. Но я знал, что миссия моя почти выполнена, а потому сумел побороть тщеславие.

Как некогда в Мемфисе, откуда Александр увел с собой египетских жрецов, так и теперь в Вавилоне он пополнил свою свиту халдейскими жрецами. Так царь поступал в каждой завоеванной стране. Конечно, это было разумно, ибо он нуждался в советах людей, сведущих в магии, присущей землям, которые царь решил покорить. Однако Александр не хотел думать о главном, что все эти земли стали роковыми для него, как только он пожелал большего, чем было предопределено ему богами.

Я как безучастный зритель наблюдал за ходом событий, иногда предупреждая об опасности, хотя знал заранее, что мои слова не будут услышаны, но чаще всего я позволял свершиться тому, что было предначертано судьбой.

Казалось, божественной, стремительной душе Александра было свойственно полное безразличие к смерти. Баран решительно идет навстречу своему врагу, и нет ему покоя, пока последний не будет убит. Александр возродил культ Амона, но царь персов ускользнул от него. Это была уже не борьба богов, а борьба людей.

После Вавилона можно было сказать, что Александр скорее считал воплощением справедливости свои деяния, чем руководствовался законами справедливости в своих поступках. Сверхчеловеческие силы, присущие Александру, таяли, порой его решения казались безумными. Он поступал так, словно был бессмертен. Источником его безрассудства были дерзкие победы, он не задумывался о пределе своих возможностей и с неистовой силой устремлялся вперед к новым завоеваниям. Он страстно желал править великой империей, границы которой сейчас не мог себе даже представить. Внезапно Александром овладела усталость, напомнившая ему о том, что он тоже смертен, и эта мысль повергла царя в отчаяние.

После того как на голову Александра возложили тиару фараона, он сам окончательно поверил в свою божественную сущность, но, почувствовав себя однажды ночью под чужими небесами Азии обычным человеком, уже не мог избавиться от беспокойных мыслей о своем происхождении. Сын Амона завершил свое дело, теперь его путь продолжал незаконнорожденный сын человека, ум, сердце, тело которого переполняла сверхчеловеческая энергия.

Из Вавилона Александр отправился в Сузы, вторую столицу Дария, где решил оставить старую царицу Сисигамбу, которую он восстановил в ее законных правах. Не скрывая своих чувств, он обращался с матерью Дария как с родной матерью, что многим казалось странным. Македонский обычай запрещает сыновьям садиться перед матерью, не спросив на то ее позволения, Александр никогда не нарушал этого правила в присутствии старой государыни. Для того чтобы понимать Александра, Сисигамба начала изучать греческий язык. Однажды, желая оказать царице особые знаки внимания, он подарил ей шерстяную ткань, сотканную руками Олимпиады, вместе с прялкой и грубой шерстью, с тем чтобы персидские царевны на досуге могли прясть, как это делают царевны в Македонии. От такого подарка Сисигамба пришла в ужас, и слезы навернулись на ее глазах.

— Александр, — сказала она, — неужели ты лжец и обманщик? Ты только что заверял меня в своей дружбе, называл родной матерью, а теперь обращаешься со мной как с рабыней, заставляя прясть шерсть и носить ткани, которые носят только простолюдинки. Кто позволил тебе так надругаться надо мной, царицей этой страны?

Принося тысячи извинений, Александр бросился к ней. В тот миг он понял, какая пропасть разделяет царицу Македонии и персидскую государыню, а также его корону от тиары Дария.

В роскошном дворце Суз Александр чувствовал себя неуютно. Бесчисленные персидские слуги неукоснительно соблюдали ритуалы, установленные при дворе Дария, которых Александр не знал. Таким образом они старались показать царю Македонии, что он для них всего лишь выскочка. Когда он заставлял сменить обстановку в покоях, торопил церемонию трапезы или когда сам принимался за какое-либо дело, он каждый раз замечал, как на лице евнуха появлялась гримаса пренебрежения. Часто слуги более совершенны в искусстве унижать, чем цари.

Роскошь дворца, как и люди, казалось, была враждебна по отношению к Александру. Ему мерещились исполненные презрения призраки Ксеркса и Камбиза, преследовавшие его в огромных залах и лабиринтах коридоров дворца. В действительности он не обладал тем, что завоевал. Даже вещи, служившие исполинам персидской династии, словно насмехались над ним. Однажды, сев на трон Дария, он почувствовал, что выглядит смешно, так как ноги его не доставали до пола. Один из придворных услужливо поторопился пододвинуть низкий столик, с тем чтобы Александр мог поставить на него свои сандалии. Тотчас евнух, стоявший поблизости, начал громко всхлипывать. Тогда царь спросил, чем он так сильно взволнован.

— Этот столик служил моему господину для трапез, — ответил евнух, — ты же теперь вытираешь о него ноги.

Александр распорядился убрать этот предмет, но, узнав, что некоторые из его соратников усматривали доброе предзнаменование в том, чтобы топтать ногами то, что некогда принадлежало врагу, Александр распорядился вернуть столик и впредь использовать его в качестве подставки для ног.

Все это время Александр занимался государственными делами, направленными на упрочение его завоеваний, он решал вопросы управления столь обширной и столь быстро созданной империей, много времени уделял тревожным сообщениям из Греции. Гонцы приносили известия о том, что Спарта готова взяться за оружие и объявить войну Македонии, что великодушно прощенный Демосфен снова подстрекает к бунту жителей Афин. В Пелле шла непрекращающаяся борьба между Олимпиадой и регентом Антипатром. Каждый из них обвинял другого в измене.

Антипатру, который отправил Александру пятнадцать тысяч наемников, царь послал крупную сумму денег для организации похода на Спарту, посоветовав регенту быть осторожным и больше заботиться о личной безопасности. Уставший от бремени государственной власти, от бесконечных раздоров в Элладе, Александр отбыл в Персеполь, третью столицу Дария, оставив в Сузах у царицы Сисигамбы жену Барсину и малолетнего сына Геракла.

Он выступил в поход зимой лишь только потому, что ему не терпелось как можно скорее одержать победу. Это было поистине отчаянное решение — преодолеть в самое холодное время года горы, отделяющие Сузиану от Персии. И если войска прошлым летом пересекли раскаленные пески пустыни, то теперь они должны были пройти через заснеженные горы и, невзирая на лютые морозы, преодолеть перевалы, находящиеся на высоте более шести тысяч футов. Изредка встречающиеся местные жители скорее с любопытством, чем со страхом рассматривали облаченных в доспехи воинов, которые с голыми ногами карабкались по скалам к ледяным вершинам. Следуя за случайными проводниками, армия проходила по утопающим в снегах долинам, преодолевала безмолвный хаос ледников, за которыми взору солдат открывались мрачные вершины. Люди с отчаянием спрашивали друг друга, не суждено ли им навек остаться здесь, превратившись в ледяные глыбы.

Александр разделил войско, часть воинов под командованием Пармениона отправилась на юг по дороге длинной, но удобной. По этой же дороге следовал обоз. Сам Александр, возглавив корпус соратников, избрал наиболее короткий, но трудный маршрут. В ущелье, называемом Воротами Персии, дорогу им преградила стена, которую охраняли пять тысяч персидских воинов. Взять штурмом это сооружение не удалось. Тогда Александр, оставив большую часть солдат под командованием Кратера перед укреплением, во главе небольшого отряда обошел гору, с тем чтобы атаковать персов с тыла. Под покровом ночи, издавая ужасные крики, воины как снег на голову обрушились на лагерь неприятеля. Атакованные с двух сторон и обезумевшие от страха, персы обратились в бегство, но были настигнуты и перебиты. Теперь путь был свободен. Александр так быстро достиг Персеполя, что офицеры великого царя не имели времени организовать оборону города и вывезти казну.

Персеполь называли сердцем империи Дария. В этот персидский город Александр вступил как завоеватель, а потому, ни в чем не сдерживая своих воинов, отдал им столицу на разграбление. Солдаты учинили резню, кровавая оргия по своей жестокости и свирепости не знала себе равных. В неприкосновенности победители оставили только два строения: царский дворец, который Александр выбрал для себя, и дворец хилиарха, предназначенный им для Пармениона. Несметное множество золотых и серебряных монет, драгоценностей, посуды было захвачено в качестве трофеев. В победной реляции, отправленной Александром в Македонию, он приписал, что, вероятно, двадцати тысяч мулов и пяти тысяч верблюдов будет недостаточно для того, чтобы вывезти всю захваченную добычу.

Мало кому из жителей удалось спастись. Кровь в городе лилась рекой. Пленных истребили великое множество. На улицах, во дворах, на крышах домов шла охота на женщин, солдаты дрались между собой, как дикие звери, за право изнасиловать несчастную жертву, заранее обреченную на смерть. Многие женщины предпочитали самоубийство надругательству, видя в смерти единственное спасение от мук. В отчаянии они выбрасывались из окон верхних этажей зданий. Сначала в воздухе мелькал шлейф вуали, затем раздавался глухой звук, с которым тело несчастной разбивалось о камни мостовой.

Эти зверства, которые еще недавно Александр терпел как вынужденное зло, теперь не возмущали его душу, в какой-то степени он даже одобрял их. Царь видел в насилии если не выражение своей славы, то по крайней мере проявление своей силы, и так как ему не удалось схватить Дария, то он наслаждался, наблюдая, как уничтожают все то, что еще недавно составляло богатство и мощь его врага. Ноги Александра утопали в крови, когда он, ступая по трупам, вошел во дворец. Поднимаясь по ступеням, Александр увидел опрокинутую статую Ксеркса, которая преграждала ему путь. Остановившись, царь обратился к статуе словно к живому человеку:

— Должен ли я, Ксеркс, оставить тебя лежать на земле и таким образом покарать за то, что ты пошел войной на греков, или я должен приказать поднять тебя из уважения к твоему величию?

Не приняв никакого решения, Александр молча прошел мимо и сел под шитый золотом балдахин на трон персидского царя.

Парменион, который смотрел на грабеж как на справедливое вознаграждение воинам, осуждал бессмысленные разрушения и потому обратился к Александру с просьбой прекратить уничтожение города.

— Пусть разрушат, снесут, сотрут с лица земли все, — ответил Александр с высоты трона. — История персидского народа должна быть нераздельно связана с моим именем, а потому будет писаться заново.

Во время пребывания в Персеполе щедрость Александра не знала границ. Он безудержно сорил деньгами, делал своим полководцам роскошные подарки, а иногда не скупясь одаривал и незнакомцев, на которых случайно останавливался его взгляд. Однажды, повстречав простого македонского гоплита, согнувшегося под тяжестью мешка с золотом, который воин нес в царскую казну, Александр задержал его и сказал:

— Не поддавайся усталости, неси это золото к себе, ибо я его тебе дарю.

В армии все, от низших до высших чинов, погрязли в праздности и роскоши, ибо беспредельная удача повергла людей в безумие. Деньги больше не имели цены, их никто уже не считал. Каждый мнил себя другом Александра. Один ионийский полководец заказал себе сандалии с гвоздями из чистого серебра; Леоннат приказал доставлять себе особо мелкий песок из отдаленного района Египта для занятий гимнастическими упражнениями; Филот, старший сын Пармениона, словно желая поймать всех птиц на свете, потребовал, чтобы на охоте ему ставили сети длиной в двенадцать тысяч шагов. В банях уже никто не пользовался обычными маслами, каждый обильно натирал себя драгоценнейшими благовонными мазями, которые ранее отмерялись наперстками и предназначались лишь царям и статуям богов.

Однако земля Персеполя уже горела под ногами Александра. Небольшая вылазка во главе малочисленного отряда, предпринятая им с целью разведать прибрежные районы глубокого залива, омывающего персидские земли, лишь на недолгое время вернула покой душе Александра. Людям вновь пришлось преодолевать снега, вырубать ступени в леднике, прокладывать топором путь через непроходимые леса.

Теперь он думал об Экбатане, четвертой столице Дария, расположенной на севере, где ныне укрывался персидский царь. Был назначен день выступления. Настроение в армии поднялось, солдатам было обещано, что, как только будет повержен Дарий, они вернутся в Грецию, где смогут по своему усмотрению распорядиться добытыми богатствами и в полной мере насладиться легендарной славой.

Накануне выступления из Персеполя Александр в самом просторном зале дворца устроил большой пир, на который созвал всех офицеров и друзей вместе с их наложницами. По дорогам, ведущим из Суз, Вавилона, Тира, Мемфиса, которые теперь хорошо охранялись и были снабжены почтовыми станциями, в город съезжались старые товарищи и случайные знакомые Александра, гетеры, с которыми судьба свела странствующих воинов во время их триумфального шествия по странам, жены, некогда украденные у мужей, а с ними быстро утешившиеся вдовы и несколько падших царевен. Скорее это было празднество проституток, чем празднество полководцев. Филот появился со своей любовницей македонянкой Антигоной, Птолемей — с известной афинской гетерой Таис, которая с ним ни на день не расставалась.

Пиршество было недолгим. Александр, еще недавно осуждавший неумеренность в возлияниях и похваляющийся своей трезвостью, теперь пристрастился к вину и часто терял чувство меры. В этот вечер он, как и все гости, был сильно пьян. Неожиданно Таис Афинская, с распущенными волосами, обнаженной грудью, поднялась и, во власти хмеля, держа в руке кубок, обратилась к царю.

— Наконец-то я отомщена, — кричала она, — я сполна вознаграждена за те страдания, которые довелось мне пережить, следуя по дорогам Азии за твоей армией, о Александр. Теперь я имею счастье есть, пить и предаваться любовным утехам в роскошных чертогах, при этом я могу свободно поносить всех царей Персии. Но, Александр, для меня еще большим наслаждением было бы любоваться, как огонь пожирает дворец Ксеркса, этого презренного перса, который сжег мои родные Афины. Перед очами великого царя я хочу своими руками разжечь губительный пожар. И пусть останутся в памяти потомков женщины, сопровождавшие великого Александра, которые сумели отплатить персам за все несчастья, принесенные ими Греции, лучше, чем знаменитые предводители войска и флота.

Пылкая речь была сумбурна, но смысл ее был ясен. Довольно часто патриотический фанатизм охватывает куртизанок и женщин легкого поведения под конец пиршеств, сопровождающихся обильными возлияниями. Присутствующие на празднике женщины устроили бурную овацию Таис, возвышающейся подобно эринии с растрепанными волосами, грудь которой вздымалась от гнева.

— О царь, — кричали они, обратив свои взоры к Александру, — позволь нам отомстить за Грецию, позволь нам поджечь дворец персидских царей!

Александр поднялся и, улыбаясь, ответил людям, что готов исполнить желание своих подданных.

— Пусть принесут факел, — воскликнул он.

Все бросились за факелами. Женщины дрались между собой, чтобы захватить огонь. Они выхватывали из рук музыкантов флейты, цимбалы, тамбурины, каждая хотела опередить соперницу.

Пьяные полководцы, полуголые куртизанки с дикими воплями и песнями, размахивая факелами, следовали за молодым царем, увенчанным цветами. Таис была оказана необычная честь — первой поджечь богатые занавеси. Переходя из зала в зал, люди старались все, что возможно, предать огню. Пламя охватило дорогую деревянную обшивку стен, кедровые балки и вскоре вырвалось наружу, осветив ночь ярким светом. Воины и стража сбежались тушить пожар, однако, убедившись, что это бедствие — дело рук самого царя, полководцев и их любовниц, многие из числа спасателей, бросив ведра, сами начали поджигать пристройки дворца. Неистовство охватило город. Разграбленный Персеполь теперь погибал в огне.

Проснувшись к полудню следующего дня в своей палатке, разбитой в глубине великолепного сада, Александр взглянул на город и не узнал его. Насколько хватало глаз, виднелись дома с обрушенными крышами и стенами, в целости сохранились лишь выложенные из камня входы в сожженные дотла жилища. Воздух был пропитан едким запахом дыма.

Александр ничего не помнил. Приближенные вынуждены были рассказывать ему о событиях минувшей ночи.

— Стало быть, я натворил все это? — спрашивал он их.

Ему больше нечего было делать в несчастном городе, и Александр поторопился с выступлением в поход, решив настигнуть Дария в его последнем убежище.

Как любовь, так и ненависть поддерживает силу духа и питает мысли. Порой они неразделимы и становятся все сильнее от боя к бою. Часто смерть врага, которого люто ненавидишь, переживаешь так же тяжело, как и утрату любимой женщины.

Экбатана удалена от Персеполя на такое же расстояние, которое отделяет Персеполь от Вавилона. В конце весны Александр со своим войском преодолел этот путь за месяц, однако, когда он прибыл в четвертую столицу Дария, тот уже покинул город. Не сумев собрать достаточные силы для того, чтобы дать сражение по всем правилам боевого искусства, Дарий поспешно бежал в дальние восточные провинции своего кузена Бесса, сатрапа Бактрии. По прихоти судьбы, в то время, когда в руках Александра находилась мать Дария, среди малочисленных верных приближенных, сопровождавших Дария, был Артабаз, отец Барсины и тесть Александра.

Экбатана сдалась без боя. В полной растерянности пробыл Александр в городе несколько дней. Узнав о победе своего регента Антипатра, подавившего мятеж спартанцев, царь не выразил ни малейшей радости, ибо мысли его в то время были далеко.

— Мышиная возня, — только и бросил он.

В те дни он думал только о Дарии. Воины устали от долгих переходов и были раздосадованы не менее своих полководцев. Ведь им обещали, что Экбатана — их конечная цель. Теперь стало ясно, что армию ожидают новые неизвестные дороги, которые укажет Александр. Это беспокоило солдат гораздо больше, чем предстоящие кровопролитные сражения, подобные боям при Иссе и Гавгамелах.

Александр решил немедленно распустить фессалийцев, особо сильно тосковавших по родным краям, а также большую часть греческих всадников. Сверх положенного денежного содержания он велел раздать им две тысячи талантов, с тем чтобы, вернувшись в Элладу, воины могли щедро тратить сбережения и всюду рассказывать о своих великих подвигах.

Александр обещал остальным солдатам, что все они в скором времени будут отправлены на родину.

Перед Александром стояла задача избрать и свой путь. Он часто рассуждал о возвращении в Македонию — так человек, ставший богачом, поговаривает о возвращении в милую сердцу жалкую лачугу, где он родился. Однако теперь Греция для него стала слишком мала. Он был благодарен ей лишь за то, что там прошло его детство полубога, за то, что эта земля дала ему отважных воинов, с которыми он одерживал блестящие победы. Он грезил вновь увидеть родные места, но этому желанию не суждено было исполниться. Греция, к которой он часто обращался в мыслях, так и осталась несбыточной мечтой.

Персеполь был сожжен дотла, а Сузы Александр не любил. Ему также принадлежали Вавилон, Мемфис — столицы бога Амона и прекрасный город в Египте, носящий его имя,[57] который уже был заселен и где в это время заканчивалось строительство царского дворца.

— Именно туда я и отправлюсь после того, как захватим Дария, — говорил Александр. — Но пока он не будет низложен, я не вправе считать свое дело завершенным.

Он оставил казну в крепости в Экбатане, доверив ее охрану своему другу Гарпалу, которому также было поручено правление сатрапией Мидия, территория которой в два раза превышала земли Греции и Македонии, вместе взятые. Александр разделил войска на три части, одной из которых приказал обеспечивать защиту Экбатаны. Главным силам армии под командованием Пармениона следовало двигаться по тихим, спокойным дорогам на восток. Сам Александр во главе летучей конницы устремился вперед. Итак, сомнения мучили Александра не более недели.

В летние месяцы в Мидии стоит непереносимая жара. В этих полупустынных краях, где земля раскалена, возможно передвигаться только ночью.

Дезертиры и отставшие воины персидской армии сдавались, не оказывая сопротивления. Измученные, потерянные, они походили на изможденных, загнанных животных. Армия Дария распадалась подобно куску истлевшей ткани, и группы воинов, как жалкие лоскуты некогда крепкой материи, встречались на дорогах, которые проходили через горы и опустошенные равнины. Однако все пленники в один голос твердили, что сам Дарий ушел далеко вперед и настигнуть его невозможно. Люди Александра едва переводили дух, уставшие от долгих ночных переходов и от нещадного дневного зноя.

В Раги по приказу царя устроили пятидневный привал. Александр не решился немедленно продолжить погоню, так как на их пути лежали труднопроходимые ущелья Каспийских ворот. Неожиданно он получил известие о том, что Дарий лишился царской короны.

Многие офицеры персидской армии прибыли в лагерь Александра с целью сдаться на милость царя. Они и поведали ему о всех подробностях драматических событий, разыгравшихся всего в двадцати тысячах шагов от Александра.

Дарий знал, что Александр преследует его во главе малочисленного отряда воинов. Видя, что расстояние между ними с каждым днем неумолимо сокращается, он решил замедлить движение войск, произвести необходимую перегруппировку своих сил и как можно скорее дать решительный бой Александру. Предательство хилиарха Набарзана было для Дария полной неожиданностью. Набарзан призывал полководцев персидской армии к восстанию, план которого он вынашивал в течение нескольких дней. Хилиарх считал, что исходом готовившегося сражения могло быть только полное поражение персидских войск. Единственный путь к спасению он видел в скорейшем отступлении в земли Бактрии, где Бесс, заключивший союз с индийскими и скифскими племенами, по-прежнему сохранял всю полноту власти. Не дожидаясь разгрома персидской армии, тиару Дария, утратившего доверие своих соратников из-за постоянных неудач, следовало как можно скорее передать Бессу.

Дарий, услышав наглые слова отступника, выхватил из ножен, усыпанных драгоценными камнями, кривую саблю, намереваясь на месте зарубить неверного хилиарха. Набарзан в страхе бежал, и лишь благодаря проворству ему удалось спастись от неминуемой расплаты. Собрав свои войска, хилиарх тотчас покинул лагерь. Его примеру последовал заговорщик Бесс и большинство восточных сатрапов.

Среди персидских полководцев один Артабаз оставался верен Дарию. Он пытался унять гнев великого царя и советовал ему быть более осторожным. Артабаз обошел всех сатрапов в лагере, уверяя их, что Дарий готов простить каждого из них. Бесс и хилиарх Набарзан вернулись. Войдя в палатку Дария, они пали ниц перед царем, клянясь в своей преданности. Однако на следующий день во время марша заговорщики сумели заменить охранников Дария преданными им воинами. Ночью на привале, когда Артабаз намеревался произвести смену караула у палатки государя своими солдатами, заговорщики ворвались к Дарию и схватили его. Великого царя, связанного веревками, бросили на крестьянскую телегу и увезли. Бесс, сгорая от нетерпения получить корону, обдумывал возможность скорейших переговоров с Александром. Он жаждал заключить договор, согласно которому в обмен на Дария Александр признал бы за ним право владения восточными провинциями.

Артабаз понимал, что более ничем не может помочь своему царю, а потому, опасаясь за собственную жизнь, отступил со своими войсками на север. Другие высокопоставленные персидские вельможи, отказавшиеся признать Бесса, повернули назад, с тем чтобы сдаться Александру.

Как только Александр узнал об этих событиях, он отдал приказ седлать Буцефала и с тысячью воинов, уставших менее других, немедленно готовиться к выступлению. На этот раз, когда он поспешно покидал Раги, никто не мог сказать, что побуждало его продолжать погоню — желание захватить Дария или стремление спасти его. Коварное предательство сатрапов персидского царя привело Александра в негодование. Он воспринял эту измену как личное оскорбление, как если бы у него украли то, что по праву принадлежит только ему. Теперь Александр стал солидарен со своим врагом.

Всю ночь Александр и его воины гнали лошадей. Утром они устроили привал в горах, а к вечеру, как только жара начала спадать, вновь отправились в путь. На заре Александр ворвался в деревню, где разыгрались трагические события. Здесь устроили привал. Проспав целый день, он, как только опустилось солнце, снова был в седле. К полудню следующего дня, сделав всего одну остановку на восемнадцать часов, измученный тяжелой дорогой, он прибыл в небольшое селение, где всадники Бесса накануне разбили лагерь.

Местные крестьяне сказали Александру, что видели, как на телеге, возница которой беспрестанно настегивал кнутом лошадей, везли человека с длинной бородой, огромного роста, он лежал без движения и смотрел куда-то вдаль, казалось, он был убит горем.

Беглецы, так же как и преследователи, передвигались только в ночные часы, от заката до восхода солнца, а потому погоня под звездным небом могла продолжаться до бесконечности. Тогда Александр приказал своим воинам собрать последние силы и волю и продолжить преследование днем, несмотря на жару. Из тысячи воинов, сопровождавших его, Александр отобрал пятьсот человек, лошади которых еще могли выдержать быстрый темп погони. От полудня до полуночи и от полуночи до утра они двигались вперед и только вперед, по едва различимым тропам пустынной, враждебной земли, которую Александр не знал и никогда не видел прежде. Под палящим солнцем он упрямо вел своих людей, невзирая на то что многие воины, теряя сознание, падали из седла, что валились лошади, из ноздрей которых текла кровь.

Когда занялась четвертая заря, лишь шестьдесят македонян чудом держались в седле. В то утро они повстречали арьергард Бесса. Руки и ноги людей Александра дрожали от усталости, все плыло перед их воспаленными глазами, воинам казалось, что еще немного — и у них, не выдержав, разорвется сердце. Разбить их в этот час ничего не стоило, с этим вполне могла справиться горстка воинов неприятеля.

Однако несколько тысяч бактрийцев, также изнуренных переходом, увидев шестьдесят всадников, решили, что их настигла могущественная армия Александра. С дикими криками бросились они врассыпную, ища спасения в горах, никто из них так и не воспользовался своим оружием.

На дороге македоняне обнаружили трупы двух рабов, одетых в царские ливреи. Вскоре из ближайшей лощины до Александра донеслись призывные голоса его соратников. Там он нашел брошенную повозку, запряженную двумя лошадьми. На телеге лежал пронзенный копьем Дарий. Царь Вавилона, Сузы, Персеполя, Экбатаны, бывший властелин Египта, Финикии, Геллеспонта и земель Азии, владыка над пятью реками и тридцатью сатрапиями, сын Гормизда и семи правителей света несколько минут назад испустил дух. Бесс оставил Александру только труп Дария.

— Он хотел с тобой говорить, царь. Он несколько раз произнес твое имя, — сказал македонский офицер, первым обнаруживший повозку.

Нетвердыми шагами, шатаясь от усталости, Александр подошел к телу убитого. Он склонился над Дарием, желая в последний раз спросить его. Тщетно. Теперь взгляд этих огромных черных глаз, манивший его за собой от берегов Внутреннего моря через земли всей Азии, остановился, и широко раскрытые очи не видели людей, в молчании стоявших вокруг. Слезы полились из глаз Александра, смывая толстую маску пыли, покрывавшую его лицо. Взяв на руки тело Дария, он поцеловал его в лоб и начал говорить, словно мог быть еще услышан мертвым царем.

— Я клянусь тебе, я клянусь тебе, что не хотел этого, — твердил он.

Затем Александр снял с руки Дария массивное кольцо, служившее великому царю при жизни печатью.

Один за другим прибывали всадники, их лошади спотыкались о камни. Александр распорядился устроить привал тут же в лощине. Сам он устроился в тени телеги, на которой лежало тело Дария, и проспал десять часов.

Когда он проснулся, то вспомнил, что в этот день ему исполнилось двадцать шесть лет.

Пышная траурная процессия, сопровождавшая набальзамированные останки Дария, взяла путь на Сузы, там тело великого царя должно было быть передано старой царице Сисигамбе, а затем предано земле в некрополе персидских царей. В это время Александр, преодолев Гекатомпил, продвигался на северо-восток. В Задракарте, расположенном в Гиркании, недалеко от Каспийского моря, он приказал разместиться своим войскам.

В этом городе Александр провел начало осени. Тогда поверх красного царского венца с белыми полосками он начал носить диадему персидских царей и одеваться на восточный манер. Для того чтобы запечатывать письма, предназначенные для отправки в провинции Азии, Александр теперь пользовался печатью, которую он снял с Дария. Кроме того, он стал требовать от подданных своего убитого врага, чтобы они, завидев своего нового господина, падали перед ним ниц, касаясь лбом земли, как это было заведено при дворе Дария. Он пока не принуждал греков к соблюдению этого церемониала. Эллины находили обычай смешным, их раздражало подобострастие персидских слуг.

В Задракарте к Александру присоединился Артабаз, его тесть. Они почти не знали друг друга. Он принял старого персидского царевича и его сыновей с величайшими почестями, воздавая им хвалу за верность Дарию.

«Царь, я больше не могу читать твою судьбу по звездам. Светила переместились и молчат о твоем жребии».

Но Александр лишь пожал плечами. Не вняв моим словам, он призвал других прорицателей и потребовал от них желаемых ответов.

«Ты успеешь состариться, прежде чем пересечешь все мои государства…»

Эти строки из письма Дария часто приходили на память Александру. Он упорно преследовал Бесса по необъятным просторам Персидской империи. Узурпатор отступал сначала на юг, потом на восток, затем на север. Он шел через Дрангиану, Арахосию и Паронамисады. В погоне за ним мы пересекали страны, названия которых даже не слышали ранее.

Преодолевая трудные речные переправы, долины и горные плато, Бесс-Артаксеркс всячески избегал сражения. В разгар зимы, потеряв след персов, армия была вынуждена блуждать среди гор высотой в девять тысяч футов.

Гефестион, Клит, Кратер, на которых было возложено командование войсками, с трудом поддерживали дисциплину и порядок в рядах измученных, продрогших от холода солдат, не понимавших цели скитаний в бесконечных снегах. Александр, желая выиграть время, повел людей кратчайшим путем через крутые перевалы. Многие из воинов, последовавших за ним, не смогли преодолеть горные вершины, они падали на лед и засыпали вечным сном. Другие, смертельно уставшие, с обмороженными руками и ногами, тащились по горным тропам в надежде увидеть дымок какой-нибудь хижины, где они могли бы найти приют.

Отчаяние их было так велико, что бесстрашные вояки согласны были сдаться на милость мятежных племен, ибо не могли больше противостоять суровой природе. Солдаты нападали на изредка встречающихся крестьян и отнимали у них все, что могло хоть как-то защитить от холода; они натягивали на себя женские платья, укутывались в покрывала и овчинные шкуры. Руки людей примерзали к железу доспехов и наконечников копий, ресницы покрывались инеем, горный воздух вызывал видения. Этот переход дорого стоил Александру, он потерял в горах людей больше, чем за время прежних сражений.

Воины, которые в Экбатане мечтали о возвращении в Грецию, теперь с любовью вспоминали о городе как о земле блаженства. Предсказания отныне не имели никакого значения. Если пророчества оказывались неблагоприятными, Александр просто не прислушивался к ним.

Мне шел пятидесятый год. Уже становилось трудно находить в себе силы для подобных испытаний, не всегда удавалось сдерживать гнев и горячность. Жизнь складывалась так, что у меня не раз появлялся повод обвинить египетских жрецов в ошибках, допущенных в предсказании моей судьбы. Нередко мне хотелось умереть среди вечных снегов Кавказа, а иногда в течение многих дней у меня не было другой заботы, кроме той, чтобы выжить.

Воины выбились из сил, разыгралась стихия, и Александр вынужден был сделать привал. На этом месте он решил основать новый город, словно хотел в веках оставить память о своей дерзкой авантюре. За эту суровую зиму он потерял много людей, но успел заложить два новых города, две новые Александрии.[59] Он отправился дальше, оставив инженеров возводить крепость.

К весне мы наконец спустились с гор в долину Бактрии, однако и здесь мытарства наши не закончились. Бесс, разграбив и опустошив земли этого края, обрек перенесших холод людей на голод. Невозможно было сыскать во всей округе ни хлеба, ни вина, ни масла, ни мяса. Нечем было кормить лошадей; зерно пшеницы продавалось по той же цене, что и фимиам. Воины, покорившие множество стран, захватившие несметные сокровища, вдруг увидели, что награбленное золото ничего не стоит.

В это время Бесс-Артаксеркс, покинув свою столицу Бактру, бежал на север, за реку Окс. И преследователь, и преследуемый не знали, как обернутся дальнейшие события. Александр сомневался, удастся ли ему настигнуть и разгромить врага, или же Бесс сумеет заманить его в ловушку.

Бесс, перейдя Окс, приказал сжечь все корабли и потопить все лодки. Как самые высокие горы не остановили Александра, так и самая широкая и бурная река не стала для него непреодолимой преградой. Соорудив плоты из стволов деревьев и обтянув их бычьими шкурами, его армия начала переправу через Окс. Трепещущие от страха люди, переплывающие реку, находились на волосок от гибели, многие чуть не утонули. Высадившись на противоположный берег, царь узнал, что Бесса постигла почти такая же участь, что он уготовил Дарию. Его предал первый полководец — Спитамен, который, сговорившись с несколькими военачальниками, напал на Бесса и, завладев тиарой, бежал. Бесс был еще жив, когда его захватили солдаты из отряда македонского авангарда.

Без одежды, с деревянным обручем на голове, подгоняемого бичами охранников, перса приволокли к Александру. Царь повелел отрубить врагу нос и уши — подобное наказание было распространено в Персии. То была кара за предательство Дария, а не за сопротивление, оказанное армии Александра. Самой длинной дорогой изувеченного Бесса отправили в Экбатану, где его надлежало передать в руки брата Дария, которому поручили проследить за исполнением приговора. Изменника везли очень медленно, чтобы показать народу.

В Экбатане узурпатора привязали за руки и за ноги к вершинам двух молодых деревьев, наклоненных к земле с помощью канатов. Когда веревки перерубили, резко выпрямившиеся деревья разорвали тело.

Расправа над Бессом не завершила череду испытаний, выпавших на долю воинов Александра на персидской земле. Кампания, которую в Задракарте Александр обещал провести легко и быстро, затянулась более чем на год. Когда в лагере, разбитом на берегу Окса, Александр объявил о своем намерении продолжать наступление на север, с тем чтобы покорить Согдиану, ветераны были готовы поднять мятеж. Они требовали возвращения в Экбатану, а оттуда прямо в Элладу.

К назначенному месту стали прибывать многочисленные отряды подкрепления. Александр воспользовался этим для того, чтобы расформировать части и уволить в запас павших духом воинов. Он назначил своего тестя Артабаза сатрапом Бактрии, а сам с армией, ряды которой пополнились молодыми, сильными воинами, от реки Окс направился в город Мараканду, а из Мараканды к берегам Яксарта.[60]

Теперь империя Дария всецело принадлежала ему, и он заявил воинам, что желает дойти до ее границ. Две тысячи пятьсот стадиев добавилось к десяткам тысяч, которые мы уже преодолели. Я начинал понимать, каких трудов стоит следовать за человеком, в котором воплощены небесные силы. Прошло три года с тех пор, как его миссия восстановителя культа Амона была выполнена, однако ничто не могло остановить полубога на пути великих свершений, как ничто не может остановить ураган. Прошло столько лет, а у меня останавливается дыхание, когда я вспоминаю все то, что пришлось нам пережить. Трудно передать словами, что это была за жизнь!

Во время похода в Согдиану Александр разрушил несколько городов, тому были разные причины. Одну крепость Александр покарал за то, что ее защитники оказывали ему долгое и упорное сопротивление. Другой город был стерт с лица земли за то, что в нем жили потомки греков Малой Азии. Их прадеды сто пятьдесят лет тому назад предали Грецию и встали на сторону Персии. Теперь за ошибки предков расплачивались правнуки. В последнем сражении Александр был ранен, стрела пронзила его ногу, повредив кость. В течение нескольких недель царь не мог передвигаться самостоятельно, и его переносили на носилках. Случившееся показало истинное отношение солдат к своему командиру: фаланги дрались между собой, оспаривая право носить Александра, воины, еще недавно осуждавшие решения царя и не желавшие повиноваться его приказам, теперь говорили только о своем уважении к славе великого правителя и о любви к нему. Пришлось установить очередность, предоставлявшую возможность каждому подразделению носить на руках своего царя. Отношения между Александром и его армией можно сравнить с отношениями между возлюбленными — всегда в ссоре, всегда примиримы, всегда гнев перемешан с бурными изъявлениями радости. Так было до конца дней Александра.

Достигнув Яксарта, который служит границей Великой империи, Александр заложил город, назвав его Александрией Дальней. Новый город полностью застроили за семнадцать дней. Все воины, пленные и рабы, не зная отдыха, работали на возведении крепостных стен, жилищ и храмов, с тем чтобы завершить строительство как можно скорее и преподнести новый город Александру в качестве подарка к двадцать седьмой годовщине со дня рождения.

Пока армия каменщиков укладывала на крышах домов последние черепицы, у нас в тылу, в сатрапии Согдиане, был поднят мятеж. Полководец Спитамен, свергнувший Бесса, открыто начал вести борьбу с Александром. После непродолжительной осады Мараканды персы захватили власть в городе.

Александр оказался отрезанным от своих баз, продовольствие больше не поступало в лагерь, световые сигнальные вышки были разрушены, гонцы не появлялись. Без подкреплений, без известий, мы словно затерялись на краю персидских земель. Никогда прежде наше стратегическое положение не казалось таким непрочным, а продолжение наступления — безнадежным. Не оправившись от ранения, Александр лично возглавил войско на отходном маневре. Он опустошил и уничтожил семь городов, сея смерть среди мужчин в остроконечных шапках и женщин в широких шароварах. Никто не спасся от его преследований, никого не пощадил он, властелин мира.

Так было подавлено восстание в близлежащих районах. В одном из штурмов Александр был ранен в голову тяжелым камнем, выпущенным из пращи. Он потерял сознание, и еще несколько дней последствия ранения давали о себе знать. Город, со стен которого был брошен камень, исчез с лица земли.

Для спасения маракандского гарнизона были посланы полторы тысячи пехотинцев и восемьсот всадников под командованием одного из сподвижников царя Медемена. Сам Александр, невзирая на ноющие раны, страдая от режущих болей в животе, вызванных жарой и плохой питьевой водой, решил переправиться через Яксарт. Уже не в силах подняться с постели, совершенно больной, осунувшийся, лихорадочно возбужденный, он поделился со мной своими замыслами. Я предпринял все, чтобы убедить царя отказаться от безумной затеи.

— Ты достиг границ империи Дария, добился того, чего хотел, — сказал я ему. — Поостерегись отправляться за пределы этих владений.

— Именно это я и хочу сделать, — ответил он. — Я хочу пойти еще дальше и покорить земли на краю света. Мне надо рассчитаться со скифами, насмехавшимися надо мной все время, пока мы строили город.[61]

— Конец света гораздо дальше, чем ты думаешь. Предсказания, полученные мной, не предвещают тебе ничего доброго, — предупредил я царя, а затем сообщил о своих опасениях некоторым его полководцам.

Однако подготовку экспедиции велено было начинать. Все это время в только что выстроенном городе по приказу Александра организовывались игры, бега и пышные жертвоприношения. Сам царь, будучи больным, не принимал участия в празднествах. Повинуясь врачам, он строго соблюдал предписанный ими режим. Однажды он собрал у своего ложа военачальников и, прикрыв глаза, с трудом выговаривая слова, произнес:

— Соратники! Сложившаяся обстановка чревата опасностью для меня и благоприятна для моих врагов. На войне как на войне, а потому приходится уступать необходимости, когда не располагаешь желаемыми возможностями. Племена Согдианы и Бактрии, объединившись, подняли восстание в наших тылах, скифы с другого берега реки осыпают нас бранью с тех пор, как мы появились здесь. Бактрийцы должны испытать на собственной шкуре, что значит наш гнев, и рассказать обо всем скифам. Настал решающий момент. Отступи мы сейчас, эти проклятые грубые варвары за Яксартом будут презирать нас и в дальнейшем будут угрожать, а если мы нападем и разобьем их, чего даже персы не осмеливались предпринимать, то повсеместно нас будут уважать и бояться. Я не допускаю никаких возражений. Вы меня считаете больным, слабым, еще не оправившимся от ран, но если вы последуете за мной, то считайте, что я уже здоров. Если мне действительно суждено погибнуть в этом походе, то вряд ли когда представится более удобный случай.

Полководцев поразило откровение Александра. Даже Кратер и Гефестион стояли в молчании, понурив головы. Лишь Евмен, один из самых мудрых товарищей царя, решился выступить.

— Ты знаешь, — сказал он, — что твое начинание неугодно богам. Тебе грозит смертельная опасность, если ты переправишься на другой берег. Аристандр не утаил от нас зловещих предсказаний, твоим полководцам все известно.

Эти слова сильно разгневали царя. Собрав силы, он обернулся ко мне и, перемежая упреки грубой бранью, обвинил меня в разглашении тайн, которые прорицателю следует хранить и поверять одному лишь государю; в разжигании смуты в рядах воинов; в подготовке мятежа; а также в лживом истолковании расположения звезд. Смиренно выслушав все, я ответил:

— Александр, я не утверждал, что ты будешь побежден. Я только объявил, что поход будет опасным и трудным, а плоды победы окажутся горькими. Любовь к тебе заставила меня поступиться долгом прорицателя и открыть тайну полученных предзнаменований твоим друзьям. Ты еще нездоров, и я боюсь, что у тебя больше смелости, чем физических сил.

— Боги не ограничивали мою славу завоеванием Азии, — возразил Александр. — Разве ты сын Амона, а не я?

— Действительно, это так. Ты, будучи богом, можешь изменить предсказание.

Я вновь совершил жертвоприношения и доложил Александру, что согласно его воле пророчества оказались наилучшими.

В глубине души я по-прежнему опасался, что, переправившись через Яксарт, за пределы завоеванной империи Дария, Александр приблизит час своей гибели, солдаты потеряют слепую веру в своего полководца, а у врага исчезнет страх перед великим македонским царем. В случае его гибели у нас не оставалось никакого шанса вернуться живыми с края света. Теперь я сомневался, не ошиблись ли мы все — жрецы, предсказатели и астрологи от Самофракии до Сивы — в наших расчетах и пророчествах, обещая ему прожить дольше двадцати восьми лет. Он уже вступил в этот возраст.

Александр, отдав распоряжение готовиться к переправе, приказал установить вдоль берега катапульты, собрать лодки и построить двенадцать тысяч плотов.

Врачи отказывались нести ответственность за жизнь Александра, если он поднимется с постели. Они заявляли, что в этом случае их наука бессильна. Они возлагали последнюю надежду на возможности моей магии. В те дни Александр меня не жаловал, постоянно подозревая в предательстве. Он с большой неохотой уступил моим увещеваниям и дозволил наконец приступить к свершению специальных обрядов. Чтобы унять его жар, я часть тепла перенес на себя. Свои руки я долго держал над его животом, облегчив тем самым его страдания. Я вернул ему ясность зрения, но, несмотря на все мои усилия, он провел бессонную ночь, вскакивая каждый час, и, приподняв полог палатки, пересчитывал костры противника на противоположном берегу.

Утром начался обстрел лагеря врага из катапульт. Град камней и стрел, обрушившийся на противника, прикрывал солдат Александра, переправлявшихся через реку на лодках, плотах и отдельных огромных стволах деревьев. Воины Александра, стоя на коленях и укрываясь заслоном из щитов от пущенных врагом стрел, сумели преодолеть бурный поток Яксарта. Эта переправа была скорее чудом, явленным свыше, нежели подвигом, свершенным людьми.

Александр высадился на берег одним из первых. Отказываясь прислушаться к разумным советам, царь настоял на своем и возглавил командование армией. Очередной приступ лихорадки не заставил себя долго ждать. Все плыло перед глазами Александра, он уже не видел, куда наносил удары, нетвердо держался в седле и выкрикивал бессвязные слова. Телохранители вынуждены были силой увести вырывающегося из их рук Александра с поля сражения. Эта битва была выиграна без него.

Противник потерял свыше тысячи человек, но и греки недосчитались после боя более тысячи своих товарищей. Конники Клита молниеносно продвинулись на восемьдесят стадиев вглубь территории скифов, при этом захватили крупную добычу — табун лошадей в тысячу восемьсот голов. Когда к концу дня Александр пришел в себя, друзья сообщили ему, что «граница земель Диониса», представляющая собой цепь каменных глыб, выложенных между вековыми стволами деревьев, осталась далеко позади.

Спустя несколько часов прибыли двадцать послов царя скифов, разодетых в расшитые платья. Испросив разрешения переговорить с великим правителем, они верхом объехали весь лагерь и направились к палатке царя. Когда скифы предстали перед Александром, царь пригласил их сесть. Послы долго хранили молчание, пристально рассматривая властелина мира, как будто хотели оценить, соответствует ли его облик его славе.

Наконец старший из них, уполномоченный вести переговоры, произнес заранее подготовленную речь. Он, не зачитывая послания, говорил по памяти, часто делая небольшие паузы, чтобы дать возможность толмачу перевести его слова Александру. Я привожу его выступление ниже:[62]

«Если бы боги дали тебе тело, соразмерное твоему самолюбию, — весь мир оказался бы тебе мал. Одной рукой ты касался бы Востока, а другой — Запада, но, неудовлетворенный, ты бы хотел следовать за солнцем, чтобы узнать, где оно садится.

Таков, какой ты есть, ты готов захватить все пространства, где еще не был. Когда же ты покоришь все человечество, ты объявишь войну рекам, лесам и диким животным.

Но ведомо ли тебе, что деревья растут долгие годы, а срубить их можно за час? Это безумие — стремиться сорвать плоды, не считаясь с высотой дерева. Будь осторожен, забираясь к вершине, не ровен час сорвешься, тогда упадешь с ветвей или повиснешь на них.

Иногда голодный лев, рыскающий в поисках добычи, пожирает маленьких птичек, а железо разъедает ржавчина, ибо нет на свете ничего столь крепкого, чего бы не смогли разрушить самые слабые существа.

Что нам делить с тобой? Никогда наша нога не ступала на земли твоих владений. А потому разве виноваты жители нашей страны, что не знают, кто ты и откуда пришел?

Народы, населяющие эти земли, не хотят ни подчиняться кому-либо, ни повелевать кем-либо. Чтобы ты понял, что мы за люди, знай, что самые богатые дары, которые мы получили от богов, были ярмо для быков, лемех плуга, стрела, копье и кубок. Это все, чем мы располагаем, встречая друзей и сражаясь с врагами.

Пришедших к нам с миром мы угощаем хлебом, выращенным на наших полях, и подносим им полные кубки вина. Пришедших к нам с войной мы на большом расстоянии обстреливаем из лука стрелами, а в ближнем бою разим копьем.

Ты, который восхваляешь себя, гордишься тем, что прибыл сюда истреблять воров, но ведь самый большой вор на земле — это ты. Все покоренные тобой народы разграблены и разорены, у нас ты украл огромные стада. Твоя жадность ненасытна, тебе всегда всего мало.

Захваченные богатства только усиливают в тебе жажду наживы. Ты первый, кто испытывает недостаток в изобилии. Победа для тебя — семя новых войн.

Никакой доблестный царь, почитающий свой народ и свою страну, не потерпит над собой власти чужестранца.

Напрасно ты собираешься преследовать скифов. Ручаюсь, тебе никогда не настигнуть тех, кому бедность позволяет быть проворными и ловкими. Твоя армия, обремененная грузом награбленных богатств, будет блуждать по степным просторам в поисках наших следов. Ты будешь думать, что мы далеко, когда однажды увидишь, как мы нагоняем тебя. Мы умеем скрываться от своих врагов так же быстро, как и преследовать их.

Поверь мне, удача — вещь ненадежная. Сумеешь ли ты удержать ее, если она пожелает тебя покинуть? По крайней мере обуздай ее, иначе беды одолеют тебя.

Если ты действительно бог, сын бога, то твой долг нести простым смертным добро, а не лишать их того немногого, чем они владеют. Если ты простой человек, пусть думы твои будут полны заботами о ближних, а не тщеславными помыслами.

Те, которых ты оставишь в мире, будут тебе добрыми друзьями, ибо настоящая прочная дружба возможна только между равными. Не думай, что те, кого ты покорил, станут уважать и любить тебя. Никогда не может быть дружбы между хозяином и рабом, который за почтительностью скрывает ненависть и вражду.

Знай также, что, заключая союз, мы не требуем никакой клятвы, не принимаем никаких мер предосторожности, обходимся без пышных торжеств, не подписываем договоров, не призываем богов в свидетели наших обещаний, ибо мы считаем, что способный обманывать людей легко предаст и богов. Нам совестью служит наша священная религия.

Итак, выбирай, что тебе больше по душе — видеть нас в числе твоих друзей или врагов».

Александр спокойно выслушал слова посла в меховой шапке. Какому-нибудь греку он не позволил бы сказать и половины и покарал бы за дерзость смертью. Из долгой речи он понял, что скифы не такие уж дикие варвары, как он предполагал ранее, что они хорошо осведомлены о нем, ибо слава царя Македонии опережает победное шествие его армии. Он также узнал, что страна скифов простирается на огромной территории и выходит к внешнему океану, омывающему мир.

Александр, достигнув границ владений Диониса, казалось, успокоился. Пошатнувшееся здоровье и тревожные сообщения о состоянии дел в империи вынудили Александра к принятию мудрого решения: он согласился на мир и добрососедские отношения, столь сурово предложенные скифским послом. Однако он дал себе слово, что позже вернется в эти края и покорит северные земли.

Александр отдал приказ о переправе через Яксарт очень своевременно. Я часто повторял царю, что предзнаменования говорят об опасности, грозящей его армии. Действительно, едва войска высадились на берег, пришло сообщение о гибели тысячи воинов, направленных на помощь гарнизону в Мараканде. Вся экспедиция во главе с Медеменом была уничтожена во время сражения в горах. Александр покинул Александрию Дальнюю и выступил в поход. Командование пехотой он вверил Кратеру, а сам возглавил конницу. Спеша спасти маракандский гарнизон, люди Александра ежедневно покрывали расстояние в пятьсот стадиев. В пути они находили горы трупов солдат Медемена. Александр приказал предавать земле останки воинов со всеми подобающими почестями. Прибыв в Мараканду, Александр обратил в бегство Спитамена.

История не знает другого примера такого жестокого подавления восстания, как это имело место в Согдиане и Бактрии. С сентября до лета следующего года Александр усмирял непокорных. Разделив армию на несколько колонн, он лично возглавил карательную экспедицию, руководил согласованными действиями отдельных частей, в которых было много молодых рекрутов, — так Александр приучал неопытных воинов к виду крови. Царь приказал уничтожить все население в прибрежных районах Окса. Более ста тысяч мужчин, женщин и детей нашли свою смерть. Бывалым воинам надоело убивать беззащитных.

Еще не завершилась кампания по подавлению мятежа, а царь уже приказал в честь своего двадцативосьмилетия заложить восьмую Александрию,[63] построить шесть крепостей для защиты дороги, ведущей из Экбатаны, и возвести крепостные стены Бактры. Прибрежные районы Окса, территория которых в два раза превышает площадь Македонии, Александр повелел заселить выходцами из соседних стран, так как коренное население было полностью уничтожено. Он хотел создать новый народ, воспитанный на греческой культуре, соблюдающий греческие обряды и почитающий греческие традиции. Когда в землю вбивали стойку царской палатки, взметнулась струя нефти. И тогда все поняли, что этот край ожидает благоденствие и процветание, ибо нефть есть священный дар богов.

Зевс, царь богов, полюбил юную Семелу и сделал ее матерью, проникнув в грудь девы живительным дождем. Носившая под сердцем божественное дитя, Семела осмелилась попросить своего возлюбленного явиться к ней во всем своем величии. Зевс предстал перед ней в сверкании летних молний и испепелил огнем смертную Семелу, которая, умирая, преждевременно разрешилась от бремени. Недоношенного ребенка Зевс выхватил из пламени и зашил в свое бедро, где под золотыми застежками хранил его до положенного срока. Так ребенок, которого назвали Дионис, или Зевс-Ниса, был рожден дважды. С тех пор в народе о людях, которые слишком восхваляют себя или кичатся своим происхождением, стали говорить, что они появились на свет из бедра Зевса.

В странах Индии почитают бога Сома, также пережившего двойное рождение. Он родился до срока и из огненного пламени был унесен на небеса благодаря молитве жрецов. Там бог света и эфира Индра зашил ребенка в свое бедро.

Детство Диониса прошло среди нимф, которые защищали его и окружали заботой. Он жил в гроте на вершине горы Ниса. Стены его жилища были увиты диким виноградом. Срывая гроздья спелых ягод и выжимая из них сок, Дионис открыл секрет приготовления вина.

Евреи также знали избранника своего бога, который после периода больших дождей нашел убежище на высокой горе, где из сока винограда приготовлял свой опьяняющий напиток.

Подростком Дионис любил скитаться в густых зарослях лощин. Его часто видели карабкающимся по крутым склонам оврагов в венке из листьев винограда, плюща и лавра. Обычно нимфы веселой гурьбой следовали за Дионисом, и гул радостных голосов и звонкий смех наполняли молчаливый лес. Затем он отправился бродить по свету. Преодолевая все препятствия на своем пути, он завоевывал страны, совершал подвиги, проявляя при этом чудеса храбрости. Отец Зевс вдохновлял сына, подбадривая его призывом «эвое», что означает «смелей». Ему удалось спастись от морских разбойников — тирренцев, затем он направился в Египет, где был установлен культ Осириса, обучившего людей виноградарству.

Везде, где появлялся Дионис, будь то Кария, Лидия, Каппадокия, Аравия, Фракия, Фессалия, Эвбея, Беотия, есть гора Ниса. На острове Наксос Дионис встретил Ариадну, покинутую Тесеем, и вступил с ней в брак. Страстно полюбив красавицу, он сделал ее богиней и перенес на небеса. Дионис покорил Индию, завоевав ее с толпой мужчин и женщин, в руках которых вместо копий и стрел были тирсы, увитые плющом, и чаши, полные вина.

Великолепный и гордый, он мчался по земле на колеснице, запряженной тиграми, львами и пантерами. Его чело венчали священные рога, а в руке он держал кубок, искусно изготовленный из рога быка. Подчиняя себе весь мир, Дионис друзьям подносил вино, а врагов жестоко карал.

Во время оргий, которые устраивались в честь Диониса после сбора винограда, организовывались торжественные шествия. Впереди толпы несли амфору с молодым вином и побег молодой лозы, затем вели козла, далее шла девственница с корзиной инжира в сопровождении раба, несущего изображение фаллоса. Ночью женщины скрывались в горах, там плели они венки из листьев, танцевали с факелами, ударяли о скалы украшенными лентами тирсами и пели под звуки флейт и цимбал. Мужчины после пиршества, заслышав трубы, извещавшие о жертвенном возлиянии, устремлялись в горы за женщинами, где настигали их на склонах и в долинах. На следующее утро с первыми лучами восходящего солнца в молчании изнуренные вакханки возвращались домой.

— писал поэт.

Высадившись на землю Трои, Александр почувствовал себя Ахиллом благородным, ощутив, что его переполняют великие силы. Перед Тиром он признал в себе мощь духа Геракла. Сейчас, когда армия переправилась через Яксарт, царь был уверен, что перевоплотился в Диониса, самого могущественного из сыновей Зевса. Так постепенно властелин мира осознавал свое восхождение к божественному. Вообразив себя Дионисом, прославившимся покорением Индии, где его почитали, но под другими именами, Александр решил также завоевать эту страну.

Прежде чем выступить в поход, надлежало установить порядок в простирающихся на огромных территориях провинциях, завоеванных ценой стольких трудов и жертв. Артабаз, сильно постаревший и уставший от государственных дел, прибыл к Александру с просьбой заменить его на посту наместника, ибо бремя власти стало непомерно тяжелым для него. Еще находясь в Мараканде, где была собрана вся армия, Александр решил доверить объединенное управление Бактрией и Согдианой верному Клиту. Этим назначением он хотел вознаградить за верную службу первого друга детства, брата своей кормилицы, а теперь начальника охраны и преданного сподвижника, а вместе с тем он хотел уберечь его от опасностей, которые подстерегают храброго воина в боях. У него были причины беспокоиться за жизнь Клита.

Александр никак не мог забыть страшный сон. Ему приснился Клит, который сидел среди мертвых сыновей Пармениона. Были и другие зловещие предзнаменования.

Однажды утром Клит совершал жертвоприношения богам. Когда же царь позвал друга, то три овцы, уже освященные возлияниями, сорвались с алтаря и побежали за Клитом.

Александру казалось, что если Клит останется на посту начальника охраны, то непременно будет убит в первом же бою. Я, со своей стороны, настойчиво советовал царю отойти от Клита. Еще когда Александр был мал, я получил предзнаменование. С тех пор я знал, что рок преследует Клита, и думал о том, как отвести от него смертельный удар. Давая совет Александру, я желал только одного — помочь Клиту. Все хитрости и уловки оказались тщетны. Пытаясь изменить волю судьбы, мы только приблизили неизбежный конец. Смерть поджидала верного Клита в Мараканде.

Накануне отъезда из Мараканды по традиции было устроено большое пиршество. Тогда проходили праздники Диоскуров Кастора и Полидевка, совпавшие по времени с оргиями в честь Диониса. Однако царь, столь почтительный к богам, на сей раз был крайне сдержан в жертвоприношениях. Он воздал почести лишь Диоскурам, не посвятив никаких торжественных церемоний Дионису. Непомерная гордыня обуяла Александра, и он, считавший себя воплощением Диониса, во всеуслышание заявил, что не желает оказывать почести великому богу, так как это было бы равносильно прославлению самого себя.

На пиру с Клитом, вступившим в должность сатрапа, обращались как с почетным гостем. Все поздравляли его, и сам Александр публично засвидетельствовал другу свою признательность. Однако Клит был мрачен. Вопреки его желанию, но согласно воле царя, ему предстояло сменить военную службу, связанную с походами и завоеваниями, на спокойную жизнь правителя провинции. Не смея отказаться от новой почетной должности, Клит страдал и мучился оттого, что именно он стал избранником царя. Он не знал истинных причин, вынудивших Александра к принятию этого решения, а потому в своем блестящем продвижении по службе усматривал проявление царской немилости. Клит, как преданный слуга, испытывал чувство зависти по отношению к тем, кто оставался в услужении у его ученика и хозяина, тогда как его отправляли на покой.

Неужели его находят слишком старым? Ведь ему едва исполнилось пятьдесят лет, и он еще способен доказать всем, что гораздо выносливее молодых.

Во время трапезы Клит много пил. Его сильно раздражало поведение молодых знатных македонян из недавно прибывшего пополнения. Зачисленные в корпус гетайров юнцы гордились, что получили доступ в ближайшее окружение Александра. Они состязались в хвалебных речах, превознося имя божественного завоевателя, просили снова и снова рассказать о подвигах властелина мира.

Как только кто-то из присутствующих назвал имя Филиппа и перечислил его сражения, опьяненный Александр, усмехаясь, принялся злословить:

— Его единственная подлинная победа была одержана в битве при Херонее. Эту победу ему принес я. Что касается других сражений, то он их чаще всего выигрывал за счет хитрости, а не храбрости. Филипп был способен одолеть только уступающего ему в силе противника.

Молодые офицеры не замедлили подольстить царю, они называли Филиппа Тиндареем — по имени несуразного правителя, прославившегося только благодаря связи его супруги Леды с Зевсом. От Зевса Леда родила Кастора и Полидевка, чей праздник они справляли сегодня.

Разгоряченный хмелем Клит гневно оборвал хулительные речи новобранцев.

— Филипп был человеком достойным и великим царем, — сказал он громко, чтобы все собравшиеся могли его услышать. — Вы молоды, только начинаете жить, вам рано еще судить Филиппа. Но знайте, что его победы столь же значительны, как и победы Александра. Если бы Греция не была завоевана Филиппом, нас с вами не было бы здесь сегодня, и никто бы в мире не узнал имени Александра. Филипп создал великую армию, воспитал воинов, с которыми Александр покорил Азию. Без Пармениона, меня, да и всех остальных полководцев Александр никогда бы не смог преодолеть Галикарнас и Геллеспонт.

Собственная речь распалила Клита, и он с пафосом продекламировал строфы Еврипида:

Александр, пытаясь оставаться хладнокровным, просил Клита остановиться.

— Я замолчу, когда пожелаю, — кричал Клит. — Я имею заслуженное право высказывать то, что считаю нужным, в отличие от этих юнцов, которые тебя окружают. Пусть сначала повоюют с мое, совершат столько, сколько я совершил. А ты, царь, надеюсь, позволишь мне продолжить, если вспомнишь, как я отрубил занесенную над твоей головой руку сатрапа Спитамена. Не спаси я тебя тогда, ты бы сегодня не отрекался от своего отца и не провозглашал бы себя сыном Зевса.

— На сей раз ты слишком много сказал недозволенного. Твоя речь — это предательство. Ты заслуживаешь наказания, Клит! — воскликнул Александр.

— Наказания? — заорал Клит. — Не думаешь ли ты, что мне приятно видеть, как ты, во всем подражая персидскому царю, рядишься в женские одежды и ждешь, когда македоняне падут ниц перед тобой?

Несколько офицеров попытались силой оттащить Клита, так как все прекрасно понимали, что он просто не в себе. Но ничто не может помешать человеку идти к своему концу, если час его пробил.

— Зачем ты пригласил нас на этот обед, — не унимался Клит, — если ты не можешь больше слушать, как свободные, честные люди говорят тебе правду в лицо?

В этот момент терпение покинуло Александра. Схватив с подноса огромное яблоко, он бросил его в сторону Клита, угодив последнему прямо в лоб.

— Давай, давай, сын Амона! — продолжал Клит. — Верь всякому подхалиму, разглагольствующему о твоем божественном происхождении! Я не знаю, чей ты сын, но я останусь непоколебим в своем убеждении, что ты рожден женщиной от простого смертного, как и все мы. Ты вскормлен молоком женщины, моей сестры. Может быть, ты и об этом забыл? У тебя ничего не было от бога, когда ты едва держался на ногах и когда я носил тебя на руках. Сегодня мне нужно было сказать тебе всю правду, Александр, которую ты не сможешь услышать от оракулов всего мира.

Взбешенный Александр выхватил копье из рук стоявшего поблизости телохранителя, не в силах более сносить оскорбления. Гефестион, Птолемей, Пердикка, Леоннат и даже старый Лисимах кинулись к царю. Им удалось выбить копье. Держа его за руки, они умоляли царя успокоиться и не принимать всерьез все сказанное захмелевшим Клитом. Кровь прилила к лицу Александра, и он взревел:

— Я не позволю своим офицерам обходиться со мной, как Бесс с Дарием! Трубить сигнал тревоги!

Заметив колебания горниста, Александр вырвался из рук полководцев, мощным ударом кулака сбил его с ног. Он приказал всем покинуть зал и, схватив копье, устремился по коридору догонять Клита, которого спешно уводили из дворца.

— Где этот предатель? — кричал царь.

Клит, презрев смертельную опасность, решительно отстранил своих доброжелателей и, раздвинув портьеры, смело шагнул навстречу разгневанному Александру.

— Я здесь, Клит здесь! — Это были его последние слова.

— Тогда следуй за Филиппом, Парменионом, Атталом![67] — прокричал свой приговор Александр, метнув копье.

Копье пронзило грудь, и Клит как подкошенный рухнул на землю. В зловещей тишине можно было услышать, как вибрирует древко копья.

Опьянение и ярость Александра мгновенно прошли, уступив место безмерному отчаянию. Царь наклонился над Клитом, но тот был уже мертв. Осознав ужас происшедшего, Александр одним рывком вырвал копье из сердца друга и, прислонив древко к стене, хотел покончить с собой. Он уже приставил окровавленный наконечник к своей груди, но его успели остановить и разоружить.

— Нет, нет! — кричал он. — Я недостоин жизни после столь постыдного поступка.

Невыносимо было видеть, как, распростершись на полу, он бился лицом о каменные плиты, в кровь раздирая голову ногтями. Сквозь рыдания слышался его стон:

— Клит, Клит, Клит…

Три дня после убийства друга он не прикасался к еде и питью, перестал спать и следить за собой. Он приказал принести тело Клита в его комнату и оставался с ним наедине взаперти. Целыми часами Александр повторял:

— Твоя сестра вскормила меня своей грудью, ты качал меня на руках, два твоих племянника отдали за меня жизнь в Милете, ты сам спас мне жизнь! Никто не захочет остаться рядом со мной. Поистине я чудовище, я подлец! Прости меня, Клит!

Он бил в исступлении кулаками по каменному ложу, отказываясь кому-либо отвечать и кого-либо слушать. Каждый старался убедить Александра в непоправимости случившегося. Каллисфен мягкой и кроткой речью, согласующейся с нравственным учением Аристотеля, пытался утешить царя. Философ Анаксарх, очевидец происходившего, сурово заявил, что тому, кто хочет подняться над человеческими законами, должно иметь мужество платить за свершенные деяния, а не опускаться и не разыгрывать, подобно простому смертному, унизительный спектакль, изображая угрызения совести. Мне пришлось напомнить царю о зловещих предсказаниях, воскресить в его памяти роковые видения:

— Со дня твоего рождения, Александр, я знал, что тебе суждено стать причиной смерти Клита. Стало быть, таково предопределение судьбы, включенной в веретено парки еще задолго до твоего появления на свет и даже до рождения Клита.

Вняв моим доводам, царь согласился прервать свой траур.

— Никакими мучениями, никакими страданиями я не сумею расплатиться за это злодеяние, — горько признавался великий правитель.

Однако желание искупить вину странным образом вело его к новым убийствам и преступлениям. Отныне его поступки подчинялись страшной логике раскаяния. Любое неповиновение Александр карал не менее сурово, чем наказал Клита. Так он чтил память друга.

В это время в далекой Пелле Олимпиада плела интриги против Антипатра. Она укрывала в своем дворце молодых людей, спасавшихся от набора в армию, восторгалась завоеваниями своего сына, рожденного от бога Амона.

Трагедия полубогов заключается не в том, что они без остатка тратят свои жизненные силы, свершая великие подвиги. Беда их в другом. Они не могут прийти к согласию с собой, не умея соизмерять свои дерзания с возможностями, отпущенными им судьбой. Силой и умом они походят на богов, а склонность подвергать все сомнению делает их схожими с людьми.

Со дня убийства Клита вопрос о божественном происхождении Александра оставался главной темой нескончаемых споров среди полководцев и солдат. Постоянство фортуны, посылавшей царю Македонии удачу, размах его завоеваний, его неисчерпаемая энергия, его умение лечить раны, победы, всегда венчавшие самые безрассудные военные кампании, многих вынуждали признать в нем сверхчеловека. Другие, напротив, утверждали, что сын Филиппа по сути ничем не отличается от простых смертных, ибо в жилах его течет красная кровь, как у любого воина, удар камня может свалить его с ног, плохая пища вызывает у него недомогание и рези в животе, а избыток вина туманит ему сознание.

Простой человек на месте Александра находил бы удовлетворение в том, что о нем так много говорят, и видел бы в пристальном внимании к своей персоне подтверждение своего превосходства, но пытливый ум, которым боги одарили Александра, все подвергал сомнению. Царь терзался мыслями о природе своего «я». Иногда ему не удавалось скрыть неуверенность, которая передавалась окружающим. Дабы доказать силу своей божественной власти тем, кто сомневался и заставлял сомневаться его самого, он нещадно карал неверующих.

Нескольких полководцев он разжаловал за то, что они позволили себе рассмеяться при виде знатных мидийских и бактрийских вельмож, простершихся ниц перед пышным ложем, где возлежал Александр в роскошных парчовых одеяниях, увенчанный рогами Амона. Теперь царский двор заполонили египтяне, финикийцы, персы, которые, по традиции восточных племен, признавали божественное происхождение царей в отличие от скептически настроенных греков. Одного из старейших военачальников Александр, схватив за волосы, с силой бил головой о землю, желая таким образом принудить его к раболепному поклонению и благоговейному почитанию особы царя. Любое пиршество, любое торжество, любой прием послов не проходили без скандала. Обычай коленопреклонения быстро усвоили молодые македоняне из знатных родов, искренне верившие в сверхъестественное происхождение царя. За смиренность Александр вознаграждал коленопреклоненных юношей божественным поцелуем.

Каллисфен, племянник Аристотеля, историограф царя Македонии, зрелый и уважаемый муж, заботящийся прежде всего о своем достоинстве, презирал нововведение, заимствованное Александром у персидских царей, и отказывался преклонять колени перед государем.

— Я смогу, — заявил он, — жить прекрасно и без лишнего поцелуя.

Однако прожил Каллисфен недолго.

Дерзкие речи послужили причиной гибели ритора. Во всеуслышание он говорил, что только от него, Каллисфена, и от того, что он напишет в своей истории о деяниях царя, будет зависеть, поверят ли потомки в божественность Александра. Слова эти сильно озлобили царя. Недовольные новыми порядками воины, среди которых был и личный адъютант Александра, битый плетьми за уклонение от оказания угодных царю почестей, воодушевленные выступлениями Каллисфена, готовили заговор. Когда же преступные намерения их были раскрыты, Каллисфена обвинили как главного заговорщика. На самом деле историографу ничего не было известно о тайных замыслах «царских пажей». Каллисфена бросили в темницу, где он и скончался по истечении нескольких месяцев. После гибели племянника отношения между Аристотелем и Александром окончательно испортились. Теперь в Афинах бывший наставник царя серьезно опасался за свою жизнь.

Три месяца Александр посвятил подготовке похода в Индию. Он призвал в армию три тысячи бактрийцев, в отдаленных районах своей империи осуществил набор юношей, как правило, из знатных семей. Таким образом он преследовал одновременно две цели: с одной стороны, обновить войска, а с другой — заручиться поддержкой заложников, которые гарантировали бы покорность далеких районов империи.

Было бы несправедливо с моей стороны не отметить тот уклад, который ввел Александр в странах своей империи. Никогда прежде в истории ни одному завоевателю не удавалось за столь короткий срок подчинить своей власти столь обширные территории, установить во всех странах империи строгий порядок и быстро передвигаться из конца в конец своих владений. Александр всегда находил время и уделял много внимания контролю за состоянием дорог, охране переправ, организации пунктов смены лошадей, что позволяло гонцам без промедления доставлять депеши. Он также занимался вопросами размещения гарнизонов в непосредственной близости от дорог. И если в сражениях великий полководец не признавал иного маневра, кроме атаки, другой стратегии, кроме наступления, то в мирное время он становился мудрым и осторожным правителем.

Таким образом, торговцы, инженеры, поэты, актеры, ученые и жрецы беспрестанно шли по длинным, надежно защищенным дорогам, способствуя торговле и искусству. Во время правления Александра люди научились лучше понимать друг друга и ценить великое покровительство. Покоренные народы более не восставали, а если вспыхивала борьба, начинались беспорядки, то они поддерживали сторону царя.

Две женщины в значительной мере помогли ему в умиротворении Бактрии; одна — преступница, другая — возлюбленная.

Персидский полководец Спитамен, свергнувший Бесса, взявший осадой Мараканду, нанесший тяжелый урон армии македонян, продолжал упорное сопротивление. Спитамена повсюду сопровождала законная супруга. Это была довольно молодая женщина, подозрительная и жестокая по характеру. Она, устав сносить тяготы походной жизни, возненавидев мужа, который забыл ее ради любовных утех с многочисленными наложницами, решилась сменить господина. Ей пришла в голову мысль соблазнить Александра дорогим подарком. Для осуществления коварного замысла она пустила в ход моления, слезы и весь арсенал притворной нежности. Наконец она упросила мужа подарить ей ночь, жалуясь, что давно уже не видела его в своих покоях. Она ждала его с ножом, сокрытым в складках одежды. Под покровом темноты она убила Спитамена и отрезала ему голову.

Вся перепачканная кровью, в сопровождении слуги, который нес завернутую в плащ голову персидского полководца, она явилась в лагерь греков. Александр, приняв дар, велел выгнать прочь презренную женщину, ибо способ мести, которым она воспользовалась, вызывал у него только чувство отвращения.

После смерти Спитамена вынуждены были сдаться и сложить оружие все царевичи Бактрии. И только один Оксиарт, могущественный и богатый, собственными силами мог продолжать борьбу с Александром. Против Оксиарта царь снарядил крупную зимнюю экспедицию. Этому отряду суждено было погибнуть во время снежной бури. Многие воины, которых снежный вихрь сбил с пути, заблудились в горах. Они умирали от холода или разбивались, падая в пропасть. Александр терпеливо ждал окончания урагана у костра. Он восседал на полевом троне, с которым не расставался и всюду возил за собой, когда заметил, как несли к костру изнуренного, с обмороженными руками и ногами солдата. Царь взял воина на руки, усадил на трон и сам принялся растирать его замерзшее тело, желая привести несчастного в чувство. Пострадавший пришел в себя, но, оглядевшись вокруг и увидев, что сидит на царском троне, начал еще сильнее стонать и дрожать, уже больше не от холода, а от страха. Александр успокоил воина:

— Перс, даже не по своей воле оказавшийся на моем тронном месте, будет неминуемо казнен, но тебе, македонянину, нечего бояться. Ты еще не раз вспомнишь, что мой трон вернул тебе жизнь.

Когда буря утихла, Александр с войском устремился к крепости, расположенной высоко в горах, где, как стало известно, Оксиарт оставил свою жену и дочерей. Эта крепость считалась хорошо укрепленной и неприступной. Поэтому, когда к начальнику гарнизона прибыли уполномоченные с требованием о сдаче, он, показав на огромное ущелье, окружавшее крепостные стены, лишь снисходительно улыбнулся в ответ на предложения посланников. А затем добавил:

— Передайте своему господину, что он сумеет покорить город, если у его воинов вырастут орлиные крылья.

Александр обещал двенадцать талантов тому, кто первым взберется на вершину. Нашлось около трехсот добровольцев, изъявивших готовность тотчас приступить к штурму. Тридцать человек разбились, сорвавшись в пропасть, но цитадель была взята, а жена и дочери Оксиарта пленены. Одна из них, по имени Роксана, выделялась дивной красотой лица и гибкостью стана. У нее были огромные черные глаза, блестящие, как тончайший шелк, волосы, прямой тонкий нос, изящная лебединая шея, грациозные руки, словно любовно выточенные ваятелем. Те, кто видел, как она, спокойная и благородная, спускалась из горной крепости, единодушно признали ее красивейшей женщиной Персии.

Хотя уже три года Александр не видел Барсины, живущей в Сузах с их сыном Гераклом, его не мучила тоска и не преследовало желание вновь увидеть ее. Царю была чужда сильная привязанность к женщине, и он свободно обходился случайными встречами.

За внешней мечтательностью и кротостью Роксаны скрывались надменность, тщеславие и непреклонная воля. Персидская царевна лелеяла тайную надежду стать возлюбленной властелина мира, известного холодностью и безразличием к женским чарам. Роксане удалось покорить победителя многих царей, ранив в сердце полководца стрелой любви.

Сдавшийся наконец Оксиарт был удивлен оказываемыми ему почестями и смутился, узнав о желании Александра взять в жены его дочь. После свадьбы Роксана была провозглашена царицей, удостоившись чести, которой так и не удостоилась первая жена, Барсина.

То, за что столько месяцев Александр боролся силой оружия, подарила ему любовь Роксаны. Теперь Оксиарт из врага превратился в друга Александра и посредника, стремящегося предотвратить и прекратить боевые действия. Народы Бактрии в знак преданности своей царевне и растроганные ее замужеством примкнули к победителю. Вот еще одна часть мира склонилась перед Александром.

Это было в разгар весны, и Александр стал готовиться к походу на Индию.

В то время как наши войска где беспрепятственно, где с боями продвигались вперед, к Александру прибыли несколько индийских владык, среди которых находился и правитель Таксилы, страны, простирающейся между реками Инд и Гидасп. Этот раджа, которого часто называли Таксилом, прослышав о великих подвигах Александра, поспешил заключить союз с царем Македонии в войне, которую собирался начать с могущественным своим соседом Пором, владения которого лежали за Гидаспом. Эта встреча произошла, когда Александру исполнилось двадцать девять лет.

Но до Таксилы еще было далеко, и, чтобы добраться туда, следовало преодолеть земли местных племен, которые свободно пропускали индийских царей и всячески препятствовали продвижению войск греков. Девять месяцев ожесточенных боев потребовалось, чтобы усмирить непокорных. Александр разделил армию на две части, одну из которых доверил Гефестиону, другую возглавил сам. Во время этой военной кампании царь дрался, как в дни своих первых сражений. Его часто можно было видеть на самых горячих участках фронта, с погнутым шлемом на голове и с окровавленным мечом в руке. Казалось, Александр стремится всем доказать, что не утратил былую ловкость и решительность, как и прежде, исполнен сил и готовности броситься в схватку с врагом. Положение македонян становилось тяжелее день ото дня: ощущались довольно значительные потери в живой силе, участились случаи грабежей и беспощадной резни. Получил ранение Птолемей, отличившийся в боях храбростью и отвагой. Серьезным противником оказались горные племена, которые могли выдерживать продолжительные осады. Отсиживаясь в своих пещерах, они ни в чем не нуждались, обходились малыми запасами продовольствия, а воду добывали, растапливая снег.

Особенно много хлопот войскам Александра доставила осада Массаги, принадлежащей царице Клеофис. Этот город надолго остановил продвижение армии. Когда же наконец крепость пала, все ожидали жестоких расправ с непокорными. Но когда Александр увидел захваченную в плен царицу Клеофис, руководившую защитой города, он в один миг сменил гнев на милость. Царя поразило, что эта молодая, красивая женщина и есть тот талантливый полководец, возглавлявший героическую оборону крепости. Чары Клеофис заворожили победителя, и он провел с ней целую ночь. В объятиях царицы Александр понял, что женщина способна покорить его без меча. Клеофис же убедилась, что она располагает, кроме меча, и другим, более сильным оружием. На рассвете она покинула Александра с уверенностью, что царство ее будет сохранено. Через девять месяцев родился будущий царь Массаги, которого нарекли Александром.

Во время этого похода были взяты многие неприступные крепости. Сдалась на милость победителя крепость Аорн, прославившаяся в античные времена своим стойким сопротивлением индийскому богу Кришне. Македоняне овладели поселениями на горе Мер, название которой на языке местных племен означало «бедро». Во всех землях, куда приходили греки-завоеватели, они пытались узнать среди богов, которым поклонялись местные жители, тех, которых почитали сами. В культе Кришны они усматривали культ Геракла — таким образом, Александр мог гордиться одержанной победой, ибо он одержал ее там, где потерпел поражение сам Геракл. Гора Мер, увитая плющом и виноградными лозами, напомнила воинам сады, посвященные Дионису. Македоняне были счастливы оттого, что нашли в далеких землях место, где Зевс зашил сына в бедро. По этому поводу были организованы празднества. В течение десяти дней Александр и его ближайшие друзья, увенчанные венками из плюща и виноградной лозы, весело пировали, пели песни, танцевали и пили вино. В священном экстазе они объявляли себя пророками и вовлекали женщин в священные оргии. Ранее мне не доводилось видеть ничего подобного; царила такая необузданная вакханалия, что казалось, сам Вакх присутствует на торжествах.

Следующей весной, то есть ровно через год после выступления из Бактрии и смерти Дария, войска Александра, преодолев расстояние в сорок тысяч стадиев, подошли вплотную к границе Индии. Через реку, которая преграждала нам путь и которая была настолько широкой, что невозможно было различить противоположный берег, воины переправились по мосту, сооруженному из лодок и различного подручного материала, который наводили под руководством Гефестиона. На другом берегу реки прежде всего мы исполнили священные обряды. Здесь Александра поджидал Офис, который преподнес в дар царю Македонии двести талантов, три тысячи быков, десять тысяч баранов и тридцать боевых слонов.

Наконец после длительного марша мы достигли стран, природа которых удивляла своими чудесами.[68] В этих краях кора деревьев настолько нежна, что на ней можно писать так же легко, как и на воске, там воды рек несут золотой песок, там недра гор укрывают драгоценные камни, там жемчужины родятся в водах морей, омывающих берега. В этих землях многочисленные остроконечные высокие храмы схожи по форме с пирамидами и украшены тысячами фигурок из камня, которые расцвечены самыми чистыми и яркими красками. Жрецы, божественные танцовщицы — все это напоминало Египет. Были здесь и мудрецы, предсказатели, маги, врачи, все они в своем искусстве не уступали ученым мужам из свиты Александра. Мне пришлось часто и подолгу беседовать с мудрецами, прежде чем я понял, что они черпают свои познания из тех же божественных источников, что и мы.

Люди, населяющие эти страны, одеты в длинные платья, почти доходящие до пят, обуты в мягкие сандалии, а на голове носят чалму. Те, кто по своему происхождению или благодаря сопутствующей удаче возвысились над чернью, носят серьги из драгоценных камней и золотые браслеты. У одних лица бритые, другие оставляют бороду только вокруг подбородка, а у тех, кто не стрижет волосы, борода скрывает пол-лица. Роскошь тамошних царей намного превосходит роскошь персидских правителей. Да, страны, которые мы покоряли, всегда имели то, чем нас можно было ослепить и удивить!

Когда индийский царь выходил к народу, его придворные размахивали серебряными кадилами и кропили благовониями дорогу, по которой он ступал. Царь, облаченный в великолепное льняное платье, расшитое золотом, и пурпур, обычно возлежал на золотых носилках, украшенных жемчужными кистями. За ним следовали телохранители, несколько слуг несли вечнозеленые ветви деревьев с множеством прирученных птиц, услаждающих слух дивным пением.

Дворец индийского правителя декорирован позолоченными колоннами, увитыми виноградными лозами, искусно изготовленными из чистого золота. Двери его жилища были открыты для любого посетителя. Царь давал аудиенцию послам и принимал своих подданных, в то время как слуги занимались его омовением и туалетом, облачали его в одежды и душили духами, натирали ноги ценными маслами. Прогулки на небольшие расстояния он совершал верхом на лошади. Когда же правитель отправлялся в дальние путешествия, то пользовался колесницей, запряженной слонами, закованными в золото и покрытыми золотыми попонами. Царский кортеж замыкали куртизанки, которых слуги несли на носилках. На небольшом удалении от царской свиты следовала столь же пышная свита царицы. Только женщинам во дворце доверялось готовить блюда и подавать вино своему господину. Когда же он собирался отходить ко сну, наложницы, славя богов и распевая гимны, несли его до опочивальни.

Все это нам довелось увидеть, когда раджа принимал Александра в своей стране Таксиле. Здесь воины провели на отдыхе несколько недель, пока велись приготовления к войне с Пором. Прежде всего на другой берег Гидаспа к Пору были направлены послы с требованием уплатить дань и прибыть к границам для встречи с Александром. Пор ответил, что наверняка выполнит одно из двух предъявленных условий и что он отправится на встречу с Александром, но возьмет с собой сто тысяч пехотинцев, четыре тысячи всадников, четыреста колесниц и триста слонов.

Со времени битвы при Гавгамелах и поражения Дария армии Александра не приходилось мериться силами со столь могущественным и столь многочисленным врагом. Наибольшее беспокойство у воинов вызывали боевые слоны противника. В армии Александра тоже имелись эти гиганты, однако пятнадцать слонов, которые в недавнем прошлом были захвачены без боя у Дария и сопровождали наши войска от самой Сирии, ни разу не привлекались для участия в боевых действиях. Тридцать других слонов, подаренных Таксилом, хотя и следовали в боевых порядках, внушали больше страха, чем уверенности. Лошади македонян шарахались в стороны при виде этих чудовищ. Таким образом, встреча лицом к лицу с тремя сотнями боевых слонов противника не радовала пехотинцев Александра.

Александр сформировал отряд воинов, которых специально обучали приемам борьбы со слонами.[69] Эти воины были облачены в доспехи, со всех сторон покрытые острыми стальными шипами, и вооружены топорами, косами, длинными тяжелыми пиками, предназначенными для поражения слонов в глаза и другие уязвимые места. Обученные воины распределялись по флангам.

На восточном берегу Гидаспа разбила свой лагерь армия Пора. Пор приказал выровнять долину, засыпав песком ямы и овраги, чтобы облегчить маневры колесницам и слонам. В течение нескольких дней Александр осуществлял различные перестановки своих войск вдоль берега, имитируя попытку переправы через реку. При каждом маневре македонян вся армия Пора снималась из лагеря и шла параллельным курсом вдоль противоположного берега со скоростью, которую позволяли иметь триста слонов, включенных в боевые порядки войск. Все эти перемещения измотали противника Александра.

Затем Александр решил осуществить свой план, который Парменион счел бы безумным. Вверив Кратеру командование главными силами, построенными в боевые порядки, и оставив при нем офицера, обряженного в царские доспехи и шлем с белыми перьями, сам Александр ночью с двенадцатью тысячами воинов из пятидесятитысячной армии отправился на север. Он намеревался, удалившись на двадцать стадиев, начать поиск удобного места для переправы. Когда же они достигли берега реки Гидасп, разразилась ужасная гроза. Молния поразила несколько человек. Чтобы предотвратить всеобщую панику в рядах греков, Александр воскликнул:

— О афиняне, знаете ли вы, каким опасностям я подвергаюсь, чтобы заслужить ваше одобрение?!

Три месяца потоки ливней низвергаются на землю, но мы тогда еще не знали, что в этой стране существует сезон дождей. Вода в реке резко поднялась. Промокшие до нитки, дрожащие от холода воины Александра погрузились на плоты и лодки. Когда же они достигли суши, то оказалось, что в свете молний за противоположный берег Гидаспа они приняли небольшой остров посреди реки. Двенадцать тысяч воинов очутились отрезанными от мира, в кольце ревущего потока. Но Александра вновь ждала удача. Воины, обследуя остров, нашли брод, по которому людям и лошадям удалось переправиться на противоположный берег. Как только занялась заря, дождь внезапно прекратился. Индийские дозорные заметили отряд Александра и поспешили поднять тревогу.

Две тысячи воинов и сто двадцать колесниц под командованием сына Пора выступили против отряда. В этом сражении Александр легко одержал победу и захватил колесницы. Противник обратился в бегство и устремился навстречу своему союзнику — царю Кашмира. Александр с конницей направился навстречу Пору.

Когда Пор увидел наступающего врага, он приказал выстроить в линию через всю равнину боевых слонов и укрыть за ними пехоту и конницу, а защиту флангов поручил воинам на колесницах. Александр приказал развернуть войска, выставив против слонов пехоту. Он поручил Кену, шурину покойного Филота, атаковать левый фланг противника, предоставив в его распоряжение половину конников. С оставшейся частью всадников Александр двинулся на правый фланг, пытаясь прорваться в тыл слонам, так пугающим своим видом воинов. Сражение завязалось на размокшей от долгих дождей земле. Песок, насыпанный воинами по приказу Пора, превратился в настоящую трясину. Конница македонян имела явное преимущество перед увязающими в глинистой почве колесницами противника. При атаках левого фланга Кен со своими всадниками действовал мужественно и напористо. Как обычно, Александр находился в самом пекле сражения. Он видел перед собой одну цель — Пора, превосходившего самого Дария огромным ростом и могучим телосложением. Александр мечом прокладывал себе путь к врагу, который, подобно богу на вершине горы, из башни, установленной на спине гигантского слона, руководил битвой.

Индийские воины стояли плотной стеной, и грекам, несмотря на многочисленные атаки македонской конницы, не удалось пробить брешь в рядах противника, так как при приближении к слонам лошади пугались и никакими силами невозможно было заставить их двигаться вперед. На этот раз пехота Александра определила исход битвы.

Воины в доспехах с железными шипами, вооруженные топорами и косами, вступили в бой. Погонщики и солдаты, сидящие на спинах слонов, уничтожались прицельной стрельбой лучников. Раненые слоны приходили в бешенство, издавали ужасный рев; животные с отрубленными хоботами извергали потоки крови на сражающихся вокруг воинов. Вскоре все триста слонов, обезумевших от боли и страха, перестали подчиняться кому-либо и ринулись назад, сметая боевые порядки индийской армии. Людские головы, как орехи, трещали под ногами гигантов. Там, где прошли чудовища, оставалось страшное кровавое месиво человеческих тел. Пожалуй, Пор своим поражением в большей степени был обязан слонам, чем грекам.

К тому моменту, когда Кратер с финикийцами, персами, индийцами, бактрийцами, составляющими главные силы армии, переправился через реку, сопротивление врагов было сломлено, и противник врассыпную разбегался в разные стороны. Пор, серьезно раненный, в окружении нескольких лучников-телохранителей сражался до конца, не покидая башни. Тщетны были его усилия остановить и заставить продолжить сражаться беспорядочно отступающих воинов. После восьми часов ожесточенной битвы Пор последним покинул поле боя.

В пылу погони за Пором Александр неожиданно почувствовал, что седло под ним ослабло. В следующее мгновение Буцефал рухнул как подкошенный, сраженный вражеской стрелой, и больше не смог подняться. С лицом, мокрым от слез, Александр склонился над безжизненным телом любимого коня. Он сильно переживал утрату Буцефала, который был его первой победой, лучшим другом, верным спутником в боевых походах, которого он приучил не бояться тени, который верой и правдой служил ему в течение семнадцати лет и нес на своей спине Александра от схватки к схватке, от победы к победе. О, как далеко остались равнина Пеллы, голос фессалийского торговца и насмешки Филиппа! И как оправдал свою цену в тридцать талантов этот конь, рожденный для сражений!

Александр отправил царя Таксила к Пору, поручив ему ведение переговоров о сдаче. Когда же побежденный царь увидел приближающегося к нему парламентера, он, собравшись с последними силами, метнул во врага дротик и пустил на него своего слона. Таксил вынужден был быстро ретироваться. Александру пришлось посылать для переговоров других царевичей. Истекающий кровью и изнывающий от жажды, Пор наконец смирился с безвыходностью своего положения, остановил слона и позволил спустить себя на землю. Вскоре прибыл Александр и через толмача спросил врага, как надлежит с ним поступить.

— По-царски, — ответил Пор.

Тогда Александр переспросил, что он понимает под этим словом.

— Все заключено в одном слове «по-царски», — сказал Пор.

Александр пришел в восхищение, увидев этого великана, не знающего страха и обладающего мудростью, достойной великих правителей. Пор ему чем-то напомнил Дария, заклятого врага, о гибели которого Александр не переставал сожалеть. Он оставил во власти побежденного царя все земли, где тот правил прежде, запретил грекам чинить грабежи и насилия в этих краях. Кровных врагов Пора и Таксила он заставил пойти на примирение. Единственное условие, которое Александр поставил Пору, заключалось в восстановлении разбитой индийской армии и присоединении ее к армии победителя. Затем сатрапы тридцати семи провинций заявили о своей сдаче.

В память о любимом коне и об одержанной победе Александр основал два города, которые назвал Буцефалия и Никея. Он приказал построить речной флот, с тем чтобы иметь возможность спуститься вниз по течению Гидаспа и Инда. Почти девять месяцев под проливными дождями армия Александра продолжала продвижение на восток. За это время воины преодолели реки Акесин и Гидраот, предприняли осаду и после ожесточенных боев штурмом овладели городом Сангал и наконец вышли к берегам Гифасиса. Тогда Александр узнал, что край света находится не здесь; что на севере возвышаются горы, в два раза выше и в пять раз протяженнее тех, которых он видел на Кавказе; что на востоке протекает река Ганг, самая широкая из всех тех, что ему довелось преодолеть; что океан омывает далекие южные земли; что по ту сторону Гифасиса простираются владения раджи по имени Хандрамэ. Этот Хандрамэ, сын цирюльника, захватил трон, убив законного раджу, после того как последний совратил его жену. Он располагал армией, насчитывающей двести пятьдесят тысяч человек и несколько тысяч боевых слонов. Земли, принадлежащие ему, в десятки раз превосходили по своим размерам владения Таксила и Пора. Александр хотел без промедления напасть на Хандрамэ, но на сей раз греки отказались ему подчиниться, и крики возмущения и протеста раздавались в любом уголке лагеря. В это время Александру шел уже тридцать первый год.

Семьдесят долгих дней беспрестанно шли дожди. Александр созвал военачальников. И когда все они, столпившись в его палатке и окружив вход в нее, предстали перед ним, царь с трона обратился к соратникам с речью:

— Мне хорошо известно, что индийцы, дабы запугать моих воинов, распространяют повсюду неимоверные слухи. Да вы и сами давно убедились в коварстве этого народа. В свое время персы также похвалялись перед нами бесчисленными войсками, бурными реками, бескрайними провинциями, и все-таки мы разбили их армии, переправились через их реки и вышли за границы их империи. Не думаете ли вы, что у индийцев столько же слонов, сколько коз в Македонии? Знайте, этих редких животных очень трудно изловить и еще труднее приручить. Так чего же вы боитесь, размеров животных или численности индийских войск? Если говорить о слонах, то вы видели своими глазами, что достаточно ранить одного, как другие тут же обращаются в бегство. Тогда не все ли равно, будет их триста или три тысячи? Если говорить о людях, то разве впервые пред вами множество врагов и разве не привыкли вы побеждать превосходящие по численности армии противника? Вы могли робеть при переходе Геллеспонта, ибо в то время мы располагали малыми силами, но теперь, когда с нами скифы, бактрийцы, согдианцы, индийцы, Таксил и Пор, разве вы станете дрожать?

Раскаты грома сотрясали небеса. Все офицеры стояли понурив головы и потупив взор.

— Ведь сейчас мы уже не начинаем дело, — продолжал Александр, — мы почти у цели, и вскоре, если только сумеем побороть собственное малодушие, мы выйдем к океану и достигнем страны, где встает солнце; тогда, расширив границы нашей империи до конца света, мы вернемся триумфаторами на родину. Разумно ли бросать из-за своей нерадивости столь обильную жатву? Ведь награда, ожидающая нас, более велика, чем подстерегающая опасность. Я веду вас сражаться с народами очень богатыми, но трусливыми, а потому предстоящая война будет больше походить на грабеж. Лишь от вашей храбрости зависит, овладеем ли мы бесценной добычей или откажемся от нее. Я вас прошу, я умоляю вас во имя вашей, во имя моей славы, я заклинаю вас накануне великого дня, который принесет нам победу над миром, не покидайте вашего товарища по оружию. Я не говорю «вашего царя», потому что если прежде я использовал свою власть, то сегодня я не приказываю — я прошу. И вы, повсюду следовавшие за мной, заслоняющие меня своими телами и защищающие меня своими щитами, подумайте, кто обращается к вам с просьбой. Не лишайте меня славы, которая позволит вашему царю сравняться с Гераклом и Дионисом. Исполните то, о чем я так молю вас, нарушьте гнетущую тишину! Где крики ликования, где радостные лица моих македонян? Солдаты, мои солдаты, я не узнаю вас!

Но никто не поднял головы, никто не разомкнул губ. И даже ближайшие сподвижники Александра, всегда поддерживавшие его в трудную минуту, — Кратер, Пердикка, Птолемей, Евмен, Леоннат, Кен, Мелеагр, Неарх — хранили молчание. За их спинами гудел встревоженный лагерь, недовольные голоса прорывались сквозь шум ливня и раскаты грома. Тогда Александр воскликнул:

— Что сделал я вам, почему не соблаговолите вы даже взглянуть мне в лицо? Неужели никто из вас не имеет мужества ответить мне? Все, о чем я вас прошу, так это подумать о вашей славе, о вашей собственной чести! Где же отважные воины, которых еще недавно я видел сражающимися с врагами вашего царя? Я всеми покинут, меня продали, меня предали мои друзья. Так оставьте меня на милость диких зверей и безжалостной стихии! Отдайте меня в жертву народам, одно имя которых приводит вас в трепет! Я ясно вижу, что ожидает меня, покинутого вами. Мои недавние враги оказались вернее, чем мои соратники. Вы дали мне хороший урок! Я предпочту смерть позорному царствованию и зависимости от вас.

Забрала шлемов по-прежнему оставались опущенными, а люди неподвижными. В отчаянии Александр, обхватив голову руками, зарыдал. Впервые видели его, самого могущественного царя в мире, плачущим перед своими военачальниками.

Наконец Кен, герой битвы с Пором, выступил вперед и, сняв шлем, сказал:

— Пойми и ты нас, Александр. Мы не презренные трусы, мы не изменились и по-прежнему готовы сражаться за тебя, подвергая свои жизни тысяче опасностей. Но ты и сам знаешь, сколько македонян и греков, покинув свой родной кров, ушли вместе с тобой и как мало их осталось теперь среди нас. Кто — порой против своей воли — размещен на поселение в городах, основанных тобой; кто погиб в боях; кто, искалеченный и израненный, отправлен на родину; кто находится в гарнизонах, разбросанных по всей Азии, большая часть воинов умерли от болезней. Так что до Гифасиса с тобой дошли лишь немногие ветераны, но и они измучены душой и телом.

Соратники одобрительно закивали, растроганные словами Кена. Он еле держался на ногах, терзаемый непрекращающимися приступами лихорадки. Предчувствуя, что дни его сочтены, что ему не на что больше надеяться, а потому нечего больше бояться, воин продолжал:

— Величие твоих подвигов сокрушает не только твоих врагов, но и твоих воинов. Ты стремишься найти новые страны в Индии, неизвестные даже индийцам. Ты хочешь вытащить из логова людей, живущих среди змей и диких животных, ты жаждешь завоевать необъятные пространства, которые солнце не в силах осветить. Эти стремления достойны твоей славы, но бодрость нашего духа иссякла. Посмотри на бледные, изможденные лица твоих солдат, на их тела, покрытые шрамами. Наши копья затупились, оружие пришло в негодность. Мы одеты на персидский лад, так как не имеем возможности заказывать одежду, к которой привыкли. У кого из нас есть доспехи? У кого есть лошадь? Есть ли хоть один конь без сбитых копыт? Давайте спросим, у кого остались рабы! Мы все завоевали, однако же у нас ничего нет. Но это не расточительная, праздная жизнь, не разгульные пиры ввергли нас в нищету, а нескончаемая война, которая поглотила все плоды наших побед. Остановись, если ты можешь, перестань блуждать по свету, ибо удача более не сопутствует нам. Теперь мы умоляем тебя вернуться к твоей матери, на землю твоих предков. Потом ты вновь, если пожелаешь, можешь отправиться в новые походы с нашими сыновьями, которые будут служить тебе верой и правдой. Мы жаждем только одного — покоя! Я думаю, что тебе лучше услышать эти слова от меня, чем от твоих солдат.

В едином порыве в знак согласия полководцы вскинули руки. В один голос они кричали, что Кен в своей речи выразил их мысли.

Теперь Александру пришлось наморщить лоб и поджать губы. Он выпроводил своих соратников и запретил кому-либо входить в его палатку. Согласно царскому приказу даже Роксана не смела переступать ее порог. Гефестион был далеко — в землях Пора. А нудный дождь все продолжался.

На третий день Александр призвал к себе сопровождавших армию египетских жрецов, халдейских магов, вавилонских предсказателей, индийских мудрецов. Он повелел им испросить богов, должен ли он переходить реку. Полученные предсказания были одинаковы: боги всех народов ответили — нет! Еще не теряя надежды получить благосклонный ответ, Александр спросил меня.

— Царь, — сказал я, — мой ответ ты получил еще в Вавилоне.

Сын Амона понял, что он оставлен своим отцом, ибо превысил предел дозволенных желаний.

На берегу Гифасиса Александр воздвиг двенадцать величественных храмов в честь двенадцати богов Олимпа, словно желая оставить истории вехи своего восточного похода. В это время свершались щедрые жертвоприношения, беспрестанно устраивались игры, бега и празднества, с целью придать возвращению вид триумфа. Однако у воинов не было сил притворяться и изображать ликование, а потому это скорее походило на отступление победителей.

Александр приказал изготовить ложа, в два раза длиннее обычных, а также кормушки для лошадей столь высокие, что животные не смогли доставать из них корм. И ложа, и кормушки он велел оставить на берегу, с тем чтобы обнаружившие их люди подумали, что в этих местах разбивали лагерь исполины. Затем армия вернулась к берегам Гидаспа.

Дождь прекратился. Прибыли подкрепление и обоз, посланные Гарпалом: семь тысяч человек, шесть тысяч лошадей, двадцать пять тысяч доспехов, а также лекарства, столь необходимые больным воинам. Однако медикаменты, доставленные слишком поздно, уже не могли спасти умирающего Кена. Александр устроил пышные похороны преданному воину.

Флот, построенный по приказу царя, был готов. Он состоял из восьмидесяти военных кораблей и девятисот легких лодок. Командование флотом Александр поручил Неарху. Царь и восемь тысяч воинов с лошадьми и большей частью обоза погрузились на суда. Кратер был назначен командующим колонной, которой надлежало следовать вперед по восточному берегу, в то время как Гефестион по другому берегу Гидаспа вел оставшуюся часть армии и слонов. Таксилу и Пору Александр доверил управление от своего имени всеми царствами севера Индии.

Начался спуск по реке. До впадения Гидаспа в Акесин плавание шло без происшествий и напоминало веселую прогулку. Александр без труда убедил своих офицеров, что возвращение по дороге, которой они пришли в эти земли, недостойно победителей, так как будет выглядеть как отступление. Он же мечтал о блистательном завершении великого похода. Он увлек воинов своими географическими гипотезами и уговорил превратить путь в Элладу в научную экспедицию. По расчетам Александра, река через короткое время должна была вывести их к океану, омывающему южные земли. Если же они достигнут океана — значит эта река, кишащая крокодилами, сливается с Нилом, а потому приведет их в Мемфис и Александрию Египетскую. С естествоиспытателями, включенными в состав экспедиции, Александр изучал растения высокого берега реки и животных, встречающихся в этих краях.

Несчастья начали преследовать нас с места слияния рек Гидасп и Акесин. Здесь команды уже не справлялись с бурным течением, корабли попадали в водовороты, опрокидывались и таранили друг друга. Весь флот, словно охваченный безумием, вертелся на месте. Несколько лодок пошли ко дну, увлекая за собой людей; сам Александр, никогда не умевший плавать, готов был броситься в воду.

Выдержав испытания стихией, Александру предстояло сломить сопротивление местных племен. Живущие на берегах Акесина маллийцы не желали покориться завоевателям. Тогда Александр, высадив на берег свои войска, призвал солдат собрать последние силы и захватить эти земли.

В столицу маллийцев вели две дороги: одна из них была длинной, извилистой и нетрудной, тогда как четыреста стадиев другой, прямой дороги пролегали через безводную пустыню. Александр избрал последнюю. Он прошел этот путь вместе со своей конницей за день и ночь и напал на город, жители которого никогда не подозревали о возможности вторжения армии завоевателя со стороны пустыни. Над растерянными, безоружными людьми Александр учинил кровавую расправу и таким образом обеспечил себе свободу передвижения. Добившись, по обыкновению, победы насилием, он упорно преследовал беглецов. Без промедления, как только Александра догнали его пехотинцы, он пошел на священный город, населенный пятью тысячами жрецов. Священнослужители предпочли предать огню город и заживо сгореть в своих храмах, нежели сносить надругательства чужестранцев.

Став владыкой огромного пепелища, Александр пожелал взять крепость на побережье, которую ему показали. Солдаты, следовавшие за ним, постоянно отставали. Их нежелание сражаться выводило Александра из себя. Около стен последнего укрепления маллийцев он, заметив, что солдаты мешкают с установкой лестниц, сам схватил одну из них и побежал на штурм. Его не сопровождал никто, кроме царского адъютанта Леонната, Певкеста, носившего во всех сражениях за Александром щит Ахилла, и гоплита по имени Абрей. Приставив лестницу к стене, Александр устремился в атаку. Вскоре четыре человека предстали перед дозорными крепости. Бесстрашные, они готовы были сразиться с целым гарнизоном. На шлем Александра, украшенный султаном из белых перьев, обрушился град стрел. Македоняне, увидев, какой опасности подвергает себя царь, поспешно бросились устанавливать лестницы. Множество солдат, отталкивая друг друга, взбирались на крепостную стену. Лестницы не выдерживали и ломались под их тяжестью. Стоя у стены, офицеры уговаривали Александра прыгать вниз, крича, что подхватят его на руки. На все их увещевания царь отвечал грубой бранью, продолжая отражать стрелы щитом — прием, никогда ранее не использовавшийся в боях. С высоты крепостной стены Александр спрыгнул в город. К счастью, ему удалось сразу вскочить на ноги, и сбежавшиеся враги не застали его врасплох. Певкест, Леоннат и Абрей последовали его примеру. Все четверо, прислонившись спинами к стене и старому дереву, продолжали вести бой на мечах, в то время как со всех сторон их осыпали стрелами. Первым упал Абрей, пораженный в голову. Почти в тот же миг Александр получил сильный удар дубиной по шлему. Оглушенный, он опустил щит, и стрела пронзила его незащищенную грудь. Певкест пытался заслонить царя щитом Ахилла, но вскоре рухнул сам, израненный множеством стрел. Падая, он сумел своим телом закрыть уже потерявшего сознание Александра. Наконец, пал Леоннат с пробитым копьем горлом. Но все-таки македоняне подоспели не слишком поздно. Они перебрались через крепостную стену, решили, что Александр убит, и ожесточенно мстили за него, устроив страшную резню и уничтожая все живое. Бесчувственного царя унесли на его щите.

Когда переносили Александра, стрела еще торчала в его груди. Для того чтобы снять с него доспехи, потребовалось отпилить древко стрелы, однако наконечник с насечками и зубьями можно было извлечь, только вырезав его вместе с плотью. Кратес, врач, выполнявший операцию, попросил, чтобы Александру держали руки и ноги, но царь отказался.

— Нет необходимости, — сказал он, — держать того, кто сам умеет держать себя в руках.

Три раза во время операции терял он сознание и впоследствии в течение нескольких дней был на волосок от смерти. Паника охватила солдат. Они спрашивали себя, кто теперь сможет вывести их из этой ужасной страны. В эти дни врачи и маги много времени проводили возле меня, ибо потребовались наши совместные усилия, все наше искусство, чтобы сохранить жизнь в этом теле.

С тех пор как Александр покинул Вавилон, раны и болезни его раз от разу становились все тяжелее. Для всех других людей рана, полученная царем в последнем бою, несмотря на помощь магов, оказалась бы смертельной. Необходимо было, чтобы Александр вновь возглавил свои войска, с тем чтобы волнения в армии улеглись.

Царя перенесли к реке и подняли на корабль. Он приказал установить свое ложе на палубе, с тем чтобы все воины, находящиеся на судах или на берегу, могли его видеть. Так как Александр оставался неподвижен, солдаты решили, что им показывают его труп, слышны были безутешные траурные причитания. Желая успокоить солдат, Александр поднял руки, и тут же на берегах реки рыдания сменились криками радости. Казалось, овация вернула царю жизненные силы, он потребовал отнести его в палатку и привести коня. Сойдя с корабля, Александр, невзирая на жгучую боль и опасность, которой он подвергал свою жизнь при каждом движении, сел в седло. Неистовство охватило солдат, они бросились к царю, желая обнять его колени, поцеловать край плаща. Люди не понимали, что, выражая так свои чувства, они рискуют его погубить. Многие ветераны плакали, другие бросали цветы под копыта его коня. Крики восторга и ликования, раздававшиеся со всех сторон, усилились, когда царь спустился на землю, вошел в палатку и без посторонней помощи добрался до своего ложа.

Эта победа над смертью была его последним истинным триумфом.

Александр покорил племя маллийцев. Жестокость его расправ повергла их в ужас. Конец зимы он провел, готовясь к новым завоеваниям. Весной спуск войск по реке возобновился. В это время к Александру присоединился Оксиарт, отец Роксаны. Царь заранее назначил его сатрапом всех индийских земель, которые еще только собирался завоевать.

В месте слияния Акесина и Инда царь основал новую Александрию. Продолжая поход, Александр завоевывал необъятные просторы этой земли. Он как должное принимал добровольную сдачу городов и богатые дары покоренных народов: слитки железа, панцири черепах, живых тигров. В случае сопротивления он принуждал силой признать свою власть, после чего вешал царя свободолюбивой страны и его приближенных на деревьях, растущих по берегу реки. К началу лета Александр достиг города Паттала, оставленного правителем и жителями. Вместе с войском он вступил в нетронутый и опустевший город. Зловещая тишина встретила победителей. В округе все также пришло в запустение, по полям бродили одичавшие животные, брошенные хозяевами. Александр, очарованный красотой этого утопающего в садах немого города, отправил послов к жителям с предложением безбоязненно вернуться в свои жилища. Царем была восстановлена крепость и воздвигнут порт на реке.

Здесь Александр узнал, что Инд не впадает в Нил, но зато море расположено рядом. Он снарядил экспедицию из военных кораблей, чтобы достичь моря, он вышел к нему в день своего рождения, ему исполнился тридцать один год. В том месте, где делящийся на множество рукавов, подобно великой реке Египта, Инд впадает в океан, Александр приказал бросить якорь. Редко удивляющийся чему-либо, он завороженно созерцал открывшуюся взору водную гладь, за которой, как думали тогда, находится граница мира. Моря этой земли так не похожи на наши, и, пока Александр задумчиво смотрел на горизонт, неизвестно откуда возникла растущая на глазах волна. Вот уже разъяренные волны обрушились на берег, сотрясая корабли, сталкивая их между собой, обрывая пеньковые тросы и якорные цепи. Солдаты, успевшие ступить на землю, поспешно возвращались на суда, охваченные ужасом перед столь неожиданным гневом Посейдона. Многих несчастных поглотила пучина. Это было наказание за безумную гордыню царя. И тогда Александр подумал, что час его гибели настал.

Однако вскоре воины увидели, как ревущее море отступило, волны отхлынули столь же быстро, как и возникли, но страх людей перед стихией едва ли стал меньше. Вода стремительно уходила из-под килей кораблей, и они беспомощно опрокидывались на песок. Солдаты напряженно ждали, что внезапно из волн явятся и бросятся на них чешуйчатые чудовища и людей постигнет участь сыновей Тесея.

Без промедления я обратился за советом к индийским жрецам. После беседы с ними я мог с уверенностью предсказывать, что наши корабли не были потеряны безвозвратно, так как через двенадцать часов море снова вернется и вода поднимет их. Я узнал, что океан подчиняется законам Луны.

Александр уединился со мной, чтобы принести жертву своему отцу, богу Амону. На следующий день, когда вода опять стала высокой, на глазах у перепуганной команды царь поднялся на борт своего корабля и приказал гребцам выйти в открытое море и плыть до тех пор, пока земля не скроется из виду. Здесь мы принесли в жертву Посейдону много быков, совершили возлияния в честь морского божества, бросая в волны золотые кубки. Затем Александр приказал возвращаться к берегу. Таким образом он доказал грекам возможность навигации во Внешнем море. На этих берегах он решил основать порт для обеспечения морской торговли с Индией.[70]

Минул год с тех пор, как Александр обещал своим войскам отправиться обратно в Грецию, но, измученные тропической жарой, они по приказу царя шли только на юг, не делая ни шагу на запад. В армии появились недовольные, призывающие к мятежу. Приказ о возвращении восстановил спокойствие. Многочисленная колонна под командованием Кратера, тащившая в обозе осадные орудия, сопровождаемая слонами, возвращалась через Арахосию, Дрангиану и другие покоренные и хорошо известные страны. Флот Неарха плыл вдоль берегов океана до реки, по которой корабли должны были подняться к Геллеспонту. Сам Александр вместе с войском, численность которого составляла около двадцати тысяч человек, принял решение следовать сушей и пересечь пустыню Гедросию. Во время пути он снаряжал отряды, доставлявшие к побережью довольствие кораблям.

Все это время тайная дума не оставляла царя, замыслами своими он делился с немногими. На восток он прошел так далеко, как только мог, покорив царства по ту сторону Инда и значительно расширив границы империи великого Дария. Его воины помешали ему продолжить поход, но, в течение двенадцати месяцев обманывая людей и ведя их на юг, он все-таки достиг океана. Сейчас он думал о том, как, скрывая свои замыслы, заставить измученных усталостью людей выступить на запад, но лишь затем, чтобы, добравшись до берегов Африки, обогнуть этот малоизученный континент, завоевать новые народы и земли. Он хотел через Геракловы столпы пройти во Внутреннее море.

Со своим двадцатитысячным войском Александр вступил в пустыню, где некогда царица Семирамида и великий Кир потеряли свои армии. Он желал повторить их путь. Древние предания не страшили Александра, а скорее искушали его. Александру предоставлялась возможность совершить единственный подвиг, способный искупить в его собственных глазах позор возвращения, — добиться успеха там, где божественная царица Ассирии и величайший правитель Персии потерпели неудачу. Но вести к смерти, обрекая на мучительную жажду колонны воинов, к которым примкнули жены, дети, слуги офицеров, куртизанки, торговцы, — не слишком ли это высокая плата за его славу!

В мире не существует земли бесплоднее пустыни Гедросии. Здесь найдены неиссякаемые источники воды, но ближайшие из них отдалены один от другого на расстояние, равное двум дням пути. В этих краях и осенью стоит изнурительная жара.

Переход длился шестьдесят дней. К десятому дню пути был израсходован значительный запас воды, а к двадцатому — почти не осталось съестных припасов. Изможденные голодом и жаждой, тяжелыми болезнями люди из последних сил ночами продвигались вперед по земле, еще не остывшей от дневного зноя. Вьючные животные были съедены, повозки брошены, а захваченные сокровища Индии рассыпаны в песках пустыни. Несмотря на бедственное положение, часть скудного запаса оставшегося зерна и сушеного мяса приходилось отправлять с отрядами на склады, разбросанные по побережью, с тем чтобы доставлять продовольствие флоту Неарха. Однако в условленных местах корабли не появлялись.

Колонна растянулась, в конце плелись больные, обреченные на смерть люди. Женщины, дети, мужчины, задыхающиеся, с потрескавшимися губами, с потухшими глазами, обессиленные, падали, безнадежно протягивали руки, моля о помощи. Но на них никто не обращал внимания, каждый берег силы для себя. Стоны нарушали безмолвие пустыни. Днем над нами парили грифы, вокруг рыскали шакалы, по ночам мы слышали их леденящий душу вой, сзывающий к мрачному пиршеству хищников.

Неожиданно утром, когда мы разбили лагерь в русле высохшей реки, в горах разразилась гроза, и вода, живительная вода, которую все так долго ждали, с чудовищной силой устремилась на спящий лагерь, опрокидывая палатки, которые оказались смертельными ловушками для отдыхающих в них женщин. Мощный поток унес все, что осталось от обоза, включая и колесницу Александра. Многие из тех, кто бросился жадно пить дождевую воду, пытаясь утолить жажду, в последующие дни умерли в нестерпимых муках.

Горы, откуда в роковой час пришла вода, преградили нам путь. Александр, решившись обогнуть их с севера, вынужден был отказаться от поставок съестных припасов на берег.

Вскоре проводники признались, что сбились с пути. Александр, взяв с собой пять человек, отправился вперед разведать местность. Он нашел не только дорогу, но и источник. Отчаяние людей, измученных жестокими испытаниями, было столь велико, что у них недостало сил ни благодарить, ни проклинать царя. Находились безумцы, которые вскрывали вены, для того чтобы напиться собственной крови.

Наконец на шестидесятый день пути колонна достигла города Пура, однако ее численность уменьшилась вдвое.[71] Десять тысяч трупов устилали четыре тысячи пройденных стадиев, и кости погибших обозначали в бескрайних песках дорогу, по которой следовало войско. Такой ценой Александр превзошел и великого Кира, и Семирамиду.

Пур хорошо снабжался, здесь не было недостатка в съестных припасах, вине и женщинах. Как все провинции древней Персидской империи, город находился под властью Александра, однако своих завоевателей жители Пура видели впервые. Правители города старались оказать всевозможные почести властелину мира, удостоившему их своим пребыванием. Изнуренные герои подумали, что они попали на Елисейские поля.

На всех перекрестках Александр приказал выставить глиняные кувшины с вином и расположить близ дорог кухни, чтобы воины могли наесться и напиться вдоволь. Во время короткого отдыха Александр распорядился собрать в округе все имеющиеся повозки и нагрузить их продовольствием. Вновь армия выступила в поход. Люди, не зная недостатка в пище и вине, ели и пили без меры. Празднуя победу над бесконечным песчаным морем смерти, они пытались забыть пережитые страдания, потопить в вине стыд сумевших выжить, а потому счастливых людей перед детьми, любимыми женщинами, теми лучшими друзьями, кто навсегда остался в песках пустыни. Солдаты и полководцы были совершенно пьяны еще перед началом выступления и не прекращали пить. Александр не осуждал своих воинов.

Согласно легендам, повествующим о возвращении Диониса из Индии, в день торжественного праздника из двух повозок была сооружена безыскусная колесница славы, на которой, защищенный от солнечных лучей навесом из листьев, возлежал среди пышных подушек Александр, увенчанный венком из виноградных лоз. Царь пировал со своими ближайшими друзьями, кубки переходили из рук в руки, повсюду были слышны песни. Александру подражали его полководцы, окружившие себя немногими, избавившимися от ужасов пустыни женщинами, которые предавались вакхическому безумию.

Для куртизанок города Пура встреча с войском была невиданной удачей. Они присоединились к колонне. Оттого что красотки распевали песни, танцевали вокруг повозок под звуки флейт и барабанов, военный марш все более походил на бесшабашную процессию. Солдаты, в беспорядке бросая оружие в фургоны, бежали, протягивая кружки к повозкам с продовольствием, где вино лилось рекой. Разгоряченные вином, вдохновленные танцами, они домогались куртизанок.

Походная вакханалия продолжалась в течение семи дней. Лагерь на каждом привале превращался в сборище пьяниц, и достаточно было внезапно появиться нескольким сотням всадников, чтобы уничтожить все то, что осталось от войска, завоевавшего половину мира.

На подступах к Кармании, неподалеку от пролива между Индийским океаном и Персидским морем, Александра нагнал Кратер, ведущий основные силы армии. Затем к ним присоединились войска, оставленные пять лет назад в Экбатане, и, наконец, прибыл флот Неарха, от которого все это время не было известий. Люди Неарха рассказывали о плавании вдоль неизвестных берегов, где ими были открыты многие страны. Они поведали о чужеземных народах, об огромных рыбах, плещущихся за кормой корабля, о диковинных птицах, летающих в тех краях.

Таким образом, перед возвращением в Персию Александр собрал все свои силы. Он достиг Персеполя. Громадный город лежал в руинах, почерневший от пожара, зажженного рукой Таис, подруги Птолемея. Александр назначил правителем разоренного Персеполя своего телохранителя, так долго носившего за ним щит Ахилла. Затем он отправился в Сузы, где с материнской нежностью встретила его царица Сисигамба и где Барсина, первая жена царя, представила ему их сына Геракла, прелестного мальчика восьми лет. С первого взгляда Роксана возненавидела Барсину, несмотря на то что та оказывала ей всевозможные знаки дружеского расположения.

В Сузах Александр взял бразды правления империей в свои руки. Призвав с отчетом всех сатрапов и сановников провинций, Александр строго провел расследование, выясняя, честно ли в его отсутствие исполнялась царская воля. Два полководца и многие офицеры были казнены за ограбление храма в Экбатане. Сын Абулита, сатрап Сузианы, предстал перед царем и держал ответ за кражи и расправы. Гнев Александра был столь велик, что во время чтения приговора в присутствии трибунала он собственноручно казнил царевича, убив его ударом копья, а самого Абулита повелел бросить под копыта лошадей стражи.

Гарпал, вместе с которым Александр в детстве проводил время в роще, посвященной нимфам, при жизни Филиппа за преданность царевичу был изгнан из Македонии. Впоследствии Александр возвысил своего друга и доверил ему осуществление надзора за всеми финансовыми управлениями Средней Азии и хранение сокровищ Экбатаны. Теперь могущественный Гарпал, страшась правосудия, бежал. Занимая высокий пост, Гарпал напрочь забыл чувство долга. Вдали от Александра он не думал о том, что настанет день расплаты. Опьяненный властью золота, находящегося в его распоряжении, он ощутил свое превосходство над царями, которые преклонялись перед обладателем сокровищ, но переменчивая судьба уготовила ему бесславный конец. Не было в городе Экбатана достойного семейства, которое бы не боялось быть опороченным его бесчинствами. Во всех омерзительных оргиях, устраиваемых Гарпалом, принимала участие греческая куртизанка по имени Пифионика, привезенная сводней из Афин. Развратники забавлялись с девственницами, добропорядочными женщинами, мальчиками, которых заставляли беспрекословно подчиняться своим прихотям. Гарпал содержал свою любовницу по-царски. В том месте, где она под именем Афродиты-Пифионики совершала богослужения, по его приказу воздвигли жертвенные алтари. После ее кончины Гарпал повелел соорудить две могилы: одну — в Азии, другую — в Греции, каждую стоимостью тридцать талантов. Однако сластолюбец быстро утешился, призвав из Афин куртизанку по имени Гликерия. Святотатствуя, он требовал поклонения своей новой возлюбленной и распорядился установить ее статую рядом со статуей великого Александра.

Кражи, превышения власти, богохульства — за все эти преступления Гарпала ожидала смертная казнь, поэтому, узнав о возвращении Александра и о том, что царь собирает всех своих сатрапов, он, взяв с собой шесть тысяч человек, без промедления покинул город, надеясь укрыться в Афинах. Там Гарпал вступил в сговор с Демосфеном, который только и ждал подобного стечения обстоятельств. Оратор, щедро раздавая привезенное золото, пытался поднять мятеж среди афинян и союзных греков против завоевателей. Однако угроза Александра прислать в город флот Неарха и войска македонян под командованием Антипатра отрезвила жителей. Демад вновь взял верх над Демосфеном. Изгнанный из Афин, Гарпал скитался по островам. Убит он был на Крите. Так бесславно закончился его путь.

Все это время Александр правил своей империей сурово, но справедливо. Однако весной он словно потерял голову от беспредельного могущества своей власти и более не пытался подавить никакие свои безумные желания и фантазии. Он также закрывал глаза на царившее при дворе распутство и не пресекал более произвола имущих.

Неожиданно царь, имеющий двух жен и друга сердца, увлекся персидским евнухом Багоасом.[72] Не раз видели, как Александр танцевал с ним и не смущаясь целовал его во время пиршеств. Царь постоянно менял одеяния, словно на маскараде богов. Теперь он появлялся не только в платье персидского царя; желая походить на Геракла, он часто выходил к придворным, набросив на себя шкуру льва, убитого им в Вавилоне, с палицей в руке. На следующий день он мог, подражая богине Артемиде, одеться в женские одежды — короткая туника, открывающая грудь, полумесяц в волосах, лук и колчан в деснице. Но более всего царь любил перевоплощаться в особо почитаемого им Диониса и, окружив себя воинами, устраивал состязания в умении пить не пьянея. Тот, кто осушил большее число кубков вина, признавался победителем и получал из рук Александра талант золота. Многие воины, не выдержав испытания, умирали.

После провала заговора Гарпала Александр отправил гонцов из Суз в греческие города, от жителей которых он требовал признать его, сына Зевса-Амона, истинным богом. Большинство городов поспешили повиноваться его воле.

— Пусть Александр будет богом, если он на этом настаивает! — отвечали спартанцы, в памяти которых еще не изгладились ужасные воспоминания о поражении, нанесенном им Антипатром.

В Мегалополе в честь божественного Александра был воздвигнут величественный храм. В Афинах Демосфен, высмеивая притязания победителя, предложил заключить честную сделку. Афины согласились признать Александра богом при условии, что царь не будет притеснять город, как хотел того ранее, и согласится с возвращением на родину некоторых ссыльных горожан, однако все закончилось изгнанием самого Демосфена, выкупом за него послужило золото Гарпала. Александр был признан Афинами как тринадцатый бог Олимпа.

Только Македония была освобождена от почитания своего царя как бога. В одно время Александр помышлял о причислении к сонму богинь своей матери, но из мести отказался от своего замысла, ибо Олимпиада доставляла ему слишком много забот.

Клеопатра, сестра Александра, была выдана Филиппом замуж за брата Олимпиады Александра Эпирского. После смерти мужа Клеопатра взяла в свои руки власть в Эпире. Однако Олимпиада, страдавшая оттого, что так мало причастна к славе сына, томимая бездействием, не замедлила прибыть в Эпир с целью начать тяжбу за трон со своей дочерью, ибо наследные права сестры она ставила выше законных прав супруги. В соперничестве с дочерью за трон, казавшийся сейчас столь незначительным, она победила и была провозглашена царицей Эпира. Клеопатру сослали в Пеллу. В родном Эпире Олимпиада, чувствуя себя в полной безопасности, могла свободно строить козни Антипатру. На протяжении долгих лет росла ненависть между старым регентом и стареющей царицей. Молва об их распрях разнеслась по всей Греции. Не было гонца, не доставившего Александру послания с их взаимными обвинениями и упреками.

Мать, которую Александр не видел одиннадцать лет, не переставала досаждать царю злобными и беспочвенными доносами, ее бесконечные интриги ставили под угрозу спокойствие в Македонии. Александр начал терять терпение. Однажды, вскрывая очередное письмо Олимпиады, он в сердцах воскликнул:

— Это слишком дорогая плата за девять месяцев постоя!

Есть в Индии община мудрецов.[73] Они, чьи тела никогда не знали одежд, постигли секреты вечной молодости и необычайной выносливости, а сознание их, овладевших тайным учением, достигло великой отрешенности. Старейшине общины Александр отправил послание, где сообщил, что он, сын Зевса-Амона, желает беседовать с ним. Нагой мудрец ответил, что не хочет иметь встречи с царем, он также сказал, что Александр не более сын Зевса-Амона, чем он сам, а если оба они являются сыновьями богов, то в таком случае им нечего сообщить друг другу. Объясняя свой отказ, философ заявил, что завоеватель ничего не может дать тому, кто презрел земные желания и более ничего не жаждет, разве только самой смерти, если она ему уготовлена, ибо в его глазах лишь смерть есть избавление от суетного мира.

Так как Александр придавал большое значение общению со жрецами, исповедующими различные религии, и всегда настойчиво добивался желаемых встреч, другой индийский философ, из общины менее строгой, дал согласие провести беседу со священнической коллегией царя. Этого мыслителя звали Сфин, однако воины прозвали его Калан, так как этим словом он приветствовал каждого встречного. Шестидесятитрехлетний Калан вместе с армией совершил переход от Индии до Суз, в пути он редко говорил, никогда не жаловался и на все окружающее смотрел с безразличной улыбкой.

По прибытии в Сузы он впервые в жизни испытал жестокие боли в желудке. Лекари не могли облегчить его страданий. Когда я предложил ему свою помощь, то Калан, не теряя присутствия духа, ответил, что если магические заклинания, известные ему, оказались бессильны унять боль, то вряд ли я смогу сделать больше. Он отправился на поиски Александра, намереваясь объяснить царю свое желание умереть прежде, чем нестерпимые страдания окончательно испортят его характер и изменят привычный ход его мыслей. Александр умолял философа ничего не предпринимать, но тот промолвил, что усматривает для себя жестокое оскорбление в позволении болезни нарушить безмятежность его души. В кончине своей мудрец не видел ничего прискорбного. Затем он добавил, что если Александр хочет оказать ему последнюю милость, то пусть отдаст приказ о сооружении огромного костра и пусть к этому месту, если это возможно, приведут слонов, благородных животных его родной страны. Александр не смог противиться желанию мужественного прорицателя.

К назначенному часу охранниками из отряда Птолемея был сложен костер, к которому стягивались фаланги воинов, вновь облаченных в латы. Прибывшие колонны пехоты и кавалерии выстраивались в каре. Привели слонов. Были принесены вазы с благовониями, золотые кубки, царские одежды, которые надлежало бросить в огонь.

Калана, не имеющего более сил держаться в седле, принесли на носилках. Увенчанный венками из цветов, он распевал гимны на своем языке. У подножия костра он попрощался с каждым, прося лишь о том, чтобы в этот день почтили его память радостным праздником. Одному он отдал в дар свою лошадь, другим чаши, служившие ему для еды, одежды, которые старец сбросил с себя. Наконец, глядя в лицо Александру, он обратился к нему с прощальным словом:

— В будущем году мы вновь встретимся с тобой в Вавилоне.

Затем он, тощий и нагой, окропил себя очистительной водой, срезал с головы прядь волос и, возобновив пение, стал медленно взбираться по сложенным бревнам. Достигнув вершины, он преклонил колени, обратив лицо к солнцу. Поднесли факелы, затрубили трубы, воины издавали воинственные крики, взревели слоны. Вскоре пламя поглотило недвижимого мудреца, последние слова которого оказались пророческими.

Утверждая сверхъестественный, божественный авторитет царя, Александр заставил эллинов признать в себе бога. Что касается египтян, персов, жителей Вавилона, то он был ими доволен, ибо у этих народов существовал обычай обожествлять своего властелина. Своего правителя они считали воплощением могущества небесных сил. Теперь Александр, думая об объединении в единое государство завоеванных стран, был одержим идеей создания мировой империи, подобной великой семье, где народы связывали бы между собой узы родства.

Итак, он замыслил смешать свою кровь с царственной кровью Персии, желая упрочить право завоевателя законным правом супруга. Царь решил одновременно взять в жены двух женщин: старшую дочь Дария, двадцатидвухлетнюю Статиру, захваченную в плен при Иссе, и Паризату, младшую дочь Артаксеркса III Охоса, которой еще не исполнилось двадцати лет. Александр считал, что на царственном ложе ему удастся примирить две враждующие ветви династии персидских царей.

Барсина, которой уже исполнилось тридцать пять лет, смиренно согласилась с решением супруга. Она прожила беспокойную жизнь, приучившись с детства безропотно сносить превратности судьбы как проявление высшей воли. Она не тревожилась о будущем, так как была уверена, что ей удастся сохранить высокое положение при дворе, ибо ее сын, законный наследник Александра, имеет все привилегии первородства. У Роксаны не было детей, и потому она в двойной женитьбе Александра усматривала ожидающую ее немилость и крушение всех надежд. Ни у кого не оставалось сомнений, что Статира займет место первой жены. Слишком коварная, чтобы открыто высказывать бесполезные возражения, Роксана затаила в глубине своего сердца неотступную жажду мщения, но изображала любящую жену, беспрекословно подчиняющуюся воле супруга и понимающую, что его бракосочетание преследует лишь достижение высокой политической цели.

Брак Александра должен был стать символом сплочения империи. Однако царь не захотел ограничиться заключением лишь царственных союзов, а потому предложил сподвижникам, последовав его примеру, взять себе жен из персиянок. Желание царя было приказом, за исполнением которого следил он сам. Любимому другу Александра Гефестиону предназначалась младшая сестра Статиры Дрипета. Для Кратера, на которого были возложены обязанности командующего войсками, ранее выполняемые Парменионом, царь выбрал Амастрину, племянницу Дария. Птолемею и Евмену из Кардии были суждены две сестры Барсины: Артакана и Артона. Племянница Мемнона Родосского, бывшего супруга Барсины, должна была стать женой Неарха. Женихом дочери Спитамена, бывшего сатрапа Согдианы, обезглавленного своей супругой, стал Селевк, командир нового корпуса персидской армии. Пердикке, одному из самых верных приближенных царя, выпал жребий жениться на дочери Атропата, сатрапа Мидии. Девяноста двум другим военачальникам надлежало заключить подобные брачные союзы. Десяти тысячам младших офицеров и воинов царь повелел отдать в жены десять тысяч самых прекрасных юных персиянок. Единичные судьбы приносились в жертву идее государственности, взаимные симпатии не принимались в расчет, а о любви не могло быть и речи. Царь предполагал заключить никогда не виданный ранее политический союз. Он думал о свадебных торжествах двух континентов, о браке между народом эллинским и народом персидским, между Западом и Востоком. Он хотел смешать кровь Македонии и Греции с кровью всех народов Азии и создать таким образом новую расу, тогда в будущем прекратились бы извечные распри между народами Эллады и народами Востока. В этом замысле более, чем в статуях, алтарях и преступлениях, проявилась божественная сущность Александра.

В середине весны, когда наступила пора праздников Афродиты, в один день были освящены все брачные союзы. Подобных свадебных пиров не знала история.

В садах Сузы был разбит грандиозный шатер из золотой парчи, покоившийся на пятидесяти колоннах из вермиля и чистого серебра, который напоминал зал дворца персидского царя. В глубине шатра, раскинувшегося на четыре стадия, было устроено около ста комнат, разделенных между собой коврами с изображениями сцен из жизни богов. В зале для пиршества высокое золотое ложе царя окружали сто лож на серебряных основаниях, предназначенных для полководцев, здесь же были расставлены столы для девяти тысяч гостей. Когда армейские трубы заиграли сигнал о начале праздника, люди поспешили занять свои места. Под приветственные звуки фанфар появился царь. Он первым совершил обряд возлияния божествам, и, следуя его примеру, все женихи дружно подняли золотые кубки, пожалованные им Александром в дар ко дню свадьбы. Вновь зазвучали трубы, возвещая о приближении длинной процессии невест. Покрытые вуалями, они медленно подходили, каждая к указанному ей супругу. Статира и Паризата в роскошных одеяниях царственных невест возлегли на золотое ложе по обе стороны от Александра, обеих новобрачный одарил поцелуем. Празднество продолжалось до глубокой ночи. Военачальники со своими новыми женами уединялись в покои, приготовленные в глубине шатра; пары, не нашедшие себе приюта в первую брачную ночь в городе, разбредались по полю. С утра пиршество возобновилось и длилось пять долгих дней.

Александр оказывал всяческие милости своим воинам, и щедрость его не знала границ. Царь не только дал приданое каждой персидской девушке, вступившей в брак с его солдатом, не только одарил всех отважных героев, свершивших в боях великие подвиги, золотыми венцами стоимостью не менее таланта, но также решил заплатить долги всех своих воинов и полководцев, которые они сделали во время военной кампании. Расставили большие столы, ломившиеся от слитков серебра и золота, сюда были приглашены заимодавцы и торговцы представить долговые обязательства. Имена должников заносили в список. Также сполна были возмещены расходы солдат, дававших в долг своим товарищам, и офицеров, которые на жалованье и завоеванные трофеи содержали прислугу. Всего на оплату долгов Александр из собственных средств израсходовал двадцать тысяч талантов.

Как это ни странно, воины не изъявляли, по крайней мере внешне, особой признательности царю. Они принимали золото без благодарности, празднества — без искренней радости, почести — без восторга. Ветераны, достойно сносившие все злосчастья во время обратного похода и хранившие верность Александру, теперь, когда он осыпал их благодеяниями, выражали недовольство и отказывались повиноваться. Все то, что они получали, воспринималось ими как должное и не могло удовлетворить их потребности. В рядах воинов преобладали упаднические настроения; солдаты упрекали царя за то, что он отдалился от своих друзей, предпочитая им правителей Востока, купающихся в роскоши; они осуждали его за то, что он с чрезмерным благоволением относится к покоренным народам. Воины хотели пользоваться всеми правами победителей и обращаться с побежденными как с рабами.

Первые признаки недовольства появились, когда в Сузах Селевк представил новый корпус персов, обученный им согласно правилам македонского военного искусства. Тридцать тысяч наемников на учении демонстрировали выносливость и умение при маневрировании. Ветеранов мучила ревность, они чувствовали себя незаслуженно оскорбленными оттого, что народы, побежденные ими, могут выставить искусную, блистающую молодостью армию. Они боялись, что наступит день, когда их услуги больше не понадобятся царю.

Александр начал строить на берегах Персидского залива новую Александрию, двадцать четвертый, и последний, город, основанный им. Спустя несколько недель он поднялся по реке Тигр, восстанавливая разрушенные крепости на своем пути.

С собой царь увозил бранящихся греков и разгневанных македонян. Уставшие от походной жизни, они постоянно брюзжали на марше и радовались только строительным работам, которые их заставляли выполнять.

— Пусть царь берет на службу персов, если он их так любит, — говорили солдаты.

Многие полководцы, видя Александра в окружении азиатов, которым он раздавал должности и командные посты, разделяли чувства воинов.

Армия сосредоточилась в Описе, где пересекались четыре главные дороги Средней Азии, ведущие из Суз, Экбатаны, Вавилона и Тира. Здесь Александр объявил о роспуске десяти тысяч ветеранов, которые не переставали выражать свое недовольство от самой Индии, которым годы согнули спины и посеребрили волосы, а раны сделали дорогу неимоверно тяжелой.

Вспыхнул настоящий бунт. Солдаты проявляли крайнюю непоследовательность в своих желаниях. Столько раз требуя возвращения в Грецию, теперь они восставали против предоставленной им свободы, отказывались от увольнения и хотели только одного — быть всегда вместе со своим царем-победителем: либо вместе уйти, либо вместе остаться. Царь сказал воинам, что он больше не нуждается в их услугах и предоставляет им отставку. Таким образом, побежденные извлекли больше выгоды из своего поражения, чем победители из их тяжелой победы. Воины кричали о предательстве царя, ибо, отрекшись от них, Александр отрекся от своей страны.

На самом деле они были не уверены в собственных желаниях. Сейчас время службы истекало для десяти тысяч из них, но вскоре увольнение должны были получить все остальные, однако почему-то теперь мысль о спокойной жизни казалась им невыносимой. Воины не смирились со старостью, с бездействием в конце похода, и гнев их, вспыхивающий по любому поводу, на самом деле имел только одну причину — неудовлетворенность собственной бесправной долей. Десять лет судьба их полностью находилась во власти царя, а теперь он так безжалостно ею распорядился. Поднялась буря негодования, ветераны схватились за оружие.

Слыша возмущенные крики, доносившиеся из лагеря македонян, Александр, уведомленный о происходящем, приказал офицерам и солдатам немедленно собраться у дворца. Он стоял перед собранием и с недоумением смотрел на беснующихся воинов, среди которых узнавал многих сподвижников и лучших своих солдат. Царь обратился к ним с речью, но впервые не сумел заставить себя слушать. Лицо его побледнело от гнева. Гефестион, Евмен, Пердикка, Птолемей, Кратер окружили его, они умоляли Александра быть осторожным, опасаясь, что разъяренная толпа может забросать его камнями. Но царь решительно спустился по ступеням и направился к бунтовщикам. За ним следовали охваченные ужасом телохранители, готовые защитить Александра в случае опасности. Невзирая на крики и угрозы, он шел прямо на зачинщиков. В порыве негодования царь размозжил дюжине смутьянов головы, сталкивая их лбами между собой, и бросил подстрекателей своим стражникам, воскликнув:

— Смерть им!

Он повелел казнить их немедленно на крыше дворца. Толпа отхлынула, и воцарилось зловещее молчание. Александр поднялся на ступени.

— Теперь выслушайте меня! — крикнул он.

Голосом, полным гнева, напомнил он мятежникам, кем были они, когда Филипп взял их под свое покровительство, и кем стали ныне.

— Некогда большинство из вас были ничтожными мужланами, одетыми в козьи шкуры. Вы пасли жалкие стада баранов да без особого успеха защищались от племен горцев. Когда Филипп привел вас в города и селения, он заменил ваши козлиные шкуры воинскими доспехами, он дал вам законы и нравы цивилизованной нации. От излишеств вы совсем потеряли голову и не больно-то вспоминаете свою прежнюю жизнь. И не потому, что я, не желая оставлять рядом с собой многих из вас, отсылаю часть воинов в Элладу, вы начали орать словно бешеные. Зло значительно глубже, и есть другие причины, побуждающие вас к предательству. Быть может, блеск золота и серебра ослепил ваши глаза, и вам следует вновь вернуться к деревянной посуде, ивовым щитам и дрянным мечам, покрытым ржавчиной, ко всему тому, чем обладали вы в начале вашей карьеры. Филипп сделал вас хозяевами соседних варварских племен, он завоевал для вас золотые копи Пангеи, он наладил вашу торговлю, он открыл моря вашим кораблям, он расширил ваши владения, покорив Фракию, Фессалию, Фивы, Афины, Пелопоннес, всю Грецию. Но все поистине великие деяния Филиппа ничто в сравнении с тем, что дал вам я. Часто вы ропщете, жалея Филиппа, но забываете о том, что в последнее время он уже не мог содержать вас. Что я нашел в казне после его смерти, кроме нескольких золотых кубков и шестидесяти талантов? Он оставил мне в наследство пятьсот талантов долга. К тому же я сам вынужден был занять восемьсот и с этими скудными средствами покорил весь мир.

Александр, обладая необыкновенным даром красноречия, не раз вдохновлял воинов на свершение великих подвигов, но никогда прежде голос его не был исполнен той силы, а слово того могущества, как в те минуты, когда он держал речь перед своими солдатами, ставшими теперь его врагами.

— Я заставил вас перейти Геллеспонт, — продолжал он, — в то время, когда персы безраздельно господствовали на морях, я наголову разбил сатрапов Дария при Гранике, я присоединил к своей империи все провинции Средней Азии, я взял осадой множество городов, остальные сдались мне сами, и раздал вам все захваченные богатства. Сокровища Египта и Кирены, завоеванные мною без боя, также перешли к вам. Сирия, Палестина, Месопотамия являются вашей собственностью. Вавилон, Бактра, Сузы тоже принадлежат вам. Достояние лидийцев, роскошь персов, несметные богатства индийских народов — все это тоже ваше. Вам владеть Внешним морем! Вы стали капитанами, полководцами, сатрапами! Что в награду за беспредельную усталость сохранил для себя я, кроме пурпура и диадемы? Я ничего не взял себе в собственность, и никто не может указать на сокровища, принадлежащие лично мне. Я лишь храню богатства, коими мы все владеем в равной мере. К чему мне копить злато? Я ем ту же простую пищу, что и вы, и подчас стол моих офицеров обильнее царского стола. Я сплю в палатке, как и вы, и отдыхаю не более вас. Я могу вам признаться, что ночами мне часто приходится отказываться от сна, дабы блюсти ваши интересы и думать о вашей безопасности, в то время как вы спокойно спите. Найдется ли среди вас хоть один, кто бы беспокоился обо мне более, чем я о нем? Идите! Пусть любой из вас скинет одежды и покажет свои шрамы, я же открою свои.

Двумя руками рванув ворот пурпурной туники, он обнажил грудь, где оставили отметины копье в битве при Иссе, дротик в сражении под Газой, стрелы, ранившие царя в землях маллийцев.

— На моем теле нет живого места, во всяком случае спереди! Меч, копья, снаряды катапульт, камни, выпущенные из пращи, — все это изведало мое тело во имя вашего благополучия, вашей славы и вашего обогащения. Превозмогая боль, я уверенно вел вас по земле, морю, через реки, горы и долины, и всегда вы были победителями. Я отпраздновал ваши свадьбы вместе со своими, и наступит день, когда дети мои породнятся с вашими детьми. Я оплатил все ваши долги, не выясняя, как смогли вы их сделать, получая столь высокое жалованье и захватывая такую богатую добычу. Большинство из вас награждены почетными венками. Тем, кто отдал жизнь на поле битвы, были устроены пышные похороны. Многим погибшим установлены на родине бронзовые статуи. Родители, потерявшие своих сыновей, освобождены от всякой службы и от уплаты каких бы то ни было налогов. Никто из воинов не познал позора быть убитым при отступлении. Теперь я принял решение отправить на родину солдат, не способных более к тяжелой службе, осыпав их щедрыми дарами, чему могли бы позавидовать встретившие их на родине сограждане. Но так как вы хотите уйти все вместе, что ж, проваливайте! Не вам мешать мне исполнить задуманное. Вы можете идти куда хотите, мне это безразлично. Возвращайтесь к себе и расскажите своим родителям и друзьям, как обошлись вы с Александром, покорителем персов, мидян, бактрийцев, скифов, который преодолел Кавказ и Каспийские ворота, пересек Окс, Яксарт и прошел земли Индии, где только Дионис был до него; с Александром, который одолел Гидасп, Акесин, Гидраот и одолел бы и Гифасис, если бы вы не попятились от страха; с Александром, который вывел вас к Внешнему морю по двум рукавам Инда, который зашел в глубь пустыни Гедросии, откуда еще ни одной армии не суждено было вернуться, который через Карманию привел вас в Персию. Убирайтесь и расскажите, как по возвращении в Сузиану вы бросили своего царя, доверив его защиту покоренным иноземцам. Какую славу обретете вы перед людьми и какой ответ дадите богам? Уходите! Более я не хочу видеть никого из вас!

Войсковое собрание оцепенело и умолкло, все были потрясены безмерностью и стихийностью царского гнева, который парализовал всякое сопротивление. Александр удалился во дворец. Три дня продолжалось его затворничество. Царь отказывался принимать кого бы то ни было, кроме Гефестиона, но и его вопросы оставлял без ответа. Александр не желал умываться, бриться и менять одежду. Воины пали духом, в растерянности бродили по лагерю, не зная, какое им следует принять решение. Поднимая мятеж, они не могли представить себе, чем обернутся для них их собственные угрозы. Сейчас им казалось невозможным покинуть царя. Александр воскресил в их памяти воспоминания о славном прошлом, и воины вдруг поняли, сколь сильны узы, связывающие их с царем, которые они хотели разорвать. Раскаяние соратников было так же сильно, как и их недавняя озлобленность.

Неожиданно для всех на третий день Александр собрал своих офицеров и персидских сановников, с тем чтобы объявить о назначении их на новые должности и командные посты, а также о своем решении провести реформу армии и сформировать новые корпуса. Следуя примеру Дария, всегда окруженного большим числом «двоюродных братьев», Александр многих из этих вельмож назвал своими родственниками. Он распорядился создать когорты и именовать их «верные персы пехоты», «верные персы кавалерии», «когорта персов с серебряными щитами», «царский эскорт персидской кавалерии», которым суждено было заменить его соратников.

Когда эта новость разнеслась по лагерю, все македоняне собрались перед дворцом. Бросив оружие перед входом, они умоляли царя выйти к ним, обещая выдать ему зачинщиков мятежа. Солдаты кричали, что вверяют свои жизни в руки царя и он может вести их куда захочет, что не уйдут они от дверей дворца ни днем ни ночью, пока не получат прощения. В томительном ожидании провели они несколько часов. Когда появился Александр, македоняне со слезами кинулись к его ногам. Александр сделал знак собравшимся о желании говорить, но не смог совладать с голосом, ибо был чрезмерно взволнован и его душили слезы. Один из старейших полководцев по имени Каллинес, стоящий в первых рядах воинов, воскликнул:

— Александр, мучительнее всего для нас то, что некоторых персов ты величаешь своими родственниками и позволяешь им целовать себя, тогда как мы лишены этой чести.

Александр прервал его:

— Все вы без исключения мои родственники, моя семья. И отныне я буду называть вас только так!

Каллинес немедля бросился в объятия царя, с тем чтобы получить царский поцелуй, ставший причиной стольких волнений. Все присутствующие воины, мечтая получить родственный поцелуй, бросились, расталкивая друг друга локтями, к Александру и чуть не задушили его в объятиях. Они покрывали поцелуями его щеки, руки, одежды, и эти лобзания продолжались до тех пор, пока каждый его не коснулся. Затем, подобрав оружие и издавая радостные крики, ветераны закружились вокруг царя в радостном танце.

Через несколько дней согласно решению Александра десять тысяч ветеранов, плача и благословляя своего царя, отправились к родным очагам. Их вел на родину Кратер, который только что вместо Антипатра был назначен правителем Македонии. Олимпиада добилась желаемого. Семидесятилетнему Антипатру был дан приказ тотчас же после сдачи полномочий Кратеру вести к царю молодых новобранцев и представить подробнейший отчет об одиннадцати годах правления.

На лето Александр отправился в Экбатану, решив обосноваться в резиденции, где обычно правители Персии проводили жаркое время года. Свое тридцатидвухлетие он отпраздновал в царском дворце, кровля которого выложена серебряной черепицей, а стены залов обшиты золотом. Здесь Александр занялся приведением в порядок дел, пришедших в полное расстройство при правлении Гарпала. Особенно много внимания он уделял подготовке экспедиции в Африку, план которой вынашивался им долгие месяцы. Царь повелел построить флот из тысячи военных кораблей, и на верфях всех портов Эгеиды, Финикии, Персидского залива закипела работа. Царь предполагал отправить по береговой дороге часть своей армии из Александрии Египетской через Кирену в Карфаген и захватить город при помощи следующих за войсками кораблей царского флота. Таким образом, им надлежало открыть Александру путь для триумфального возвращения и ждать его у Геракловых столпов.

Следует помнить, что, сколь бы ни были велики деяния гениев, все они ничто по сравнению с их невоплощенными замыслами. Победители, поэты, ученые и строители — все в этом схожи. В глазах обывателей им нечего больше желать от жизни, однако сами они считают, что им еще не удалось свершить все предначертанное судьбой.

В то время Александр, как никогда, был одержим великими идеями. Охваченный неистовой жаждой деятельности, он, понимая, сколь быстротечна жизнь и как мал отпущенный ему на земле срок, с поспешностью пытался осуществить все задуманное. Он снарядил экспедицию, поручив ей разведать земли, лежащие к северу от Гирканского моря, которое теперь называют Каспийским. Никогда не забывая о том, что Македония и он сам многим обязаны царю Филиппу, Александр теперь решил воздвигнуть в Пелле пирамиду в его честь, которая превосходила бы по высоте египетские. Этот период царствования Александра отмечен строительством шести великолепных храмов. По его приказу в Дионе и Додоне должны были возвыситься храмы, посвященные Зевсу-Амону. В Трое и Илионе намечалось воздвигнуть храмы в честь Афины, а святилища Аполлона основать в Дельфах и Делосе.

В то время при царском дворе в Экбатане жили три тысячи зодчих, инженеров, ученых, художников, скульпторов, поэтов, философов и музыкантов. Динократ с Родоса, зодчий Александра, предложил высечь из скалы Афон самую величественную статую царя. Каменный исполин, поднимаясь из вод Эгейского моря, на ладони правой руки поддерживал бы десятитысячный город, а левой рукой изливал бы в море многоводный речной поток. Этот грандиозный и дерзкий проект серьезно обсуждался, когда осенью во время праздников Диониса скоропостижно скончался Гефестион.

В последнее время Гефестион не появлялся на церемониях, вырванный из водоворота непрекращающихся празднеств лихорадкой, которую он подхватил на одном из пиршеств, где по обыкновению ел и пил без меры. Александр не придавал серьезного значения болезни друга и не очень беспокоился о его здоровье. В тот роковой день царь обязан был присутствовать на стадионе при торжественном открытии игр. Казалось, ничего не предвещало беды, напротив, врач Главк, также находившийся в то время на скамье амфитеатра, еще раз клятвенно заверил его, что опасность больному не угрожает, ибо он уже на пути к выздоровлению. Гефестион действительно стал чувствовать себя значительно лучше. Пользуясь отсутствием врача, он, ощутив голод, не преминул нарушить его строгие предписания относительно диеты и съел целого петуха и выпил при этом большую кружку вина. Уже через час Гефестион был при смерти. О случившемся Александра известили слишком поздно, и он не успел застать друга в живых.

Горе Александра не знало границ. Он заперся в комнате Гефестиона, где провел три дня, отказываясь от еды, лишив себя сна. Распростершись на полу, лежал он рядом с усопшим, не прекращая стенаний. Когда пришло время выносить тело, которое уже начало разлагаться, жуткие крики царя раздавались под сводами дворца.

Ни один человек в мире не убивался так по своему другу, ни одна возлюбленная не рыдала так над любимым, ни один брат не стенал так по родному брату, как Александр оплакивал Гефестиона. Вид царя был ужасен: лицо заросло щетиной, одежда превратилась в лохмотья, пряди волос он в отчаянии обрезал ножом. Он сам вел под уздцы лошадей, везущих останки Гефестиона, гривы и хвосты которых, согласно печальному обычаю, были коротко острижены. В знак траура Александр повелел остричь гривы всем лошадям и мулам в армии, запретил музыку в городе, приказал снести зубцы с крепостных стен, погасить огни в храмах, что полагалось делать только по случаю смерти царя. Царь приговорил к распятию на кресте врача Главка. Для Гефестиона по приказу Александра были сооружены две могилы: одна в Вавилоне — там погребли его тело, другая в Египетской Александрии — там нашел приют дух его двойника. Александр поторопился послать гонца к оракулу в Сиву, желая узнать, следует ли оказывать Гефестиону божественные почести и приносить ему жертвы как герою.

Траур длился три месяца. В начале зимы Александр, исполненный тоски и скорби, взял путь на Вавилон. В дороге ему указали на племя, отказывающееся платить дань. Царь приказал немедленно перерезать горло всем непокорным, добавив также, что это его жертва Гефестиону.

На подступах к Вавилону Александру сообщили о том, что в городе его ожидают посольства независимых народов, поспешившие доставить царю послания мира, как только до их земель долетела весть о готовящейся великой экспедиции. Эфиопы, черные как смоль люди Центральной Африки, карфагеняне, иберийцы, сицилийцы, этруски, римляне и даже галлы — все народы мира направили своих послов к Александру, чтобы узнать о намерениях победителя, завоевать его расположение и принести ему заверения в их искреннем уважении. Один только слух о грандиозных проектах царя приводил их в трепет, лишая надежды на свободное и спокойное существование. Народу, как и непосвященному человеку, не дано видеть свою судьбу. Когда восходит звезда нового великого завоевателя, народы в силу своего невежества и самодовольства не способны сразу оценить надвигающуюся опасность. Когда же звезда властелина уже закатилась и им нечего больше бояться, кроме тени его былого могущества, народы ослепляет страх, парализующий их волю.

Александр с триумфом вошел в город, желая во всем блеске предстать перед послами далеких стран. Как их будущий повелитель, он устроил им пышный прием.

В течение всей весны Александр продолжал подготовку морской экспедиции вокруг Африканского континента, занимался реорганизацией войск, обучал новобранцев, собирал корабли и сам лично проводил проверки на верфях персидских портов. В это же время он приступил к строительству грандиозного памятника Гефестиону, который по размерам и величию должен был превзойти всемирно известный памятник Мавсолу. Предполагалось водрузить один над другим пять ярусов, как в вавилонском храме-башне. Первый ярус покоился на огромных пилястрах, второй поддерживали двести сорок ростр, вырезанных из камня и покрытых золотыми пластинами, третий ярус был украшен золотыми львами, на четвертом литые из золота фигуры должны были представлять битву с кентаврами, на пятом фигуры быков чередовались с воинскими доспехами, на вершине установили полые статуи сирен, в которых могли бы укрыться певцы гимнов.

Смерть Гефестиона позволила Роксане взять власть над Александром. Она так хорошо изображала боль утраты, словно сама потеряла близкого родственника, так горячо разделяла безутешность супруга, оплакивала Гефестиона, пускалась в откровенные разговоры о былом и даже готова была признать покойного друга царя божественным, что Александр, не устояв перед ее чарами, вновь приблизил к себе Роксану. На время она стала любимейшей женой царя, затмив в его глазах не только Барсину, но и Статиру и Паризату, его новых персидских жен. По истечении нескольких недель Роксана забеременела.

В это время из Греции прибыл Кассандр, старший сын Антипатра. Антипатр, в это время заканчивавший набор новобранцев, выслал вперед сына, чтобы тот защитил его перед царем от наветов врагов, ибо отстраненному от дел правителю было доподлинно известно, что несколько высокопоставленных македонских вельмож, посланных Олимпиадой, уже прибыли в Вавилон, чтобы погубить его самого и его сыновей. Еще не зная нравов двора Александра, Кассандр, впервые присутствуя на обеде во дворце, не смог сдержать улыбки, когда увидел персидских сановников, простершихся ниц перед царем. Эта дерзость вызвала страшный приступ ярости у Александра. Не владея собой, охваченный бешеной злобой царь схватил за волосы Кассандра, который был старше его на пятнадцать лет, и несколько раз с силой ударил его головой о стену.

На следующий день, когда Кассандр хотел выступить в защиту своего отца, Александр не дал ему объясниться до конца.

— Неужели ты думаешь, — сказал царь, — что эти люди, не претерпев никакой обиды, проделали бы столь длительный и тяжелый путь ради того, чтобы только оклеветать вашу семью?

Кассандр возразил:

— Затем и пришли они издалека, чтобы их труднее было уличить во лжи.

— Аристотелевы софизмы! — воскликнул Александр. — Тогда можно сказать и так: ты сам обвиняешь себя с поспешностью, с которой пытаешься оправдаться. Я даю слово, что твой отец и ты будете сурово наказаны, если вы повинны хоть в малейшей несправедливости.

Выражение лица царя говорило красноречивее слов о гневе, владевшем им, и о тщетности усилий добиться его расположения к Антипатру. Кассандр был уверен, что вскоре его ожидает казнь. Он не смел бежать, так как это было бы равносильно подписанию смертного приговора самому себе, признанию вины во всех преступлениях. Тогда он пришел ко мне и попросил дать ему предсказание. Кассандр не решался откровенно говорить со мной, ведь мы не виделись с тех пор, как расстались в Македонии. Я ободрил его.

— Ничего не бойся, — сказал я ему. — Вскоре боги спасут тебя.

Младший брат Кассандра Иол служил главным царским виночерпием и обычно подавал Александру вино. Я посоветовал Кассандру проследить, чтобы брат его не замыслил ничего худого, ведь ему не составляло большого труда совершить злодеяние. В ответ Кассандр воскликнул, что подобные планы даже не могли прийти ему в голову. Но по тому, как усилилось его беспокойство, я понял, что правильно прочел его мысли. Кассандр был готов любым способом спасти себе жизнь.

Страх, поселившийся в душе Кассандра, он не сумел побороть до конца своих дней, даже годы спустя после смерти царя его охватывала невольная дрожь, как только он видел статую Александра.

За несколько месяцев до возвращения Александра из Экбатаны в порты Вавилона жрецы Бел-Мардука, прибывшие для встречи с царем, настойчиво советовали ему не вступать в город на берегу Евфрата, убеждая царя, что там ожидает его большое несчастье. Однако Александр решил, что это лишь новая хитрость священнослужителей, которые за мрачными пророчествами пытаются скрыть от него проступки, неизбежные при плохом управлении, или растрату золота, оставленного им для восстановления храма. С насмешкой ответил он им словами Еврипида:

— Лучший пророк тот, кто предсказывает удачу.

Халдеи же настаивали на своем:

— Если решение твое неизменно, то берегись, входя в Вавилон, смотреть на заходящее солнце. Обойди город, и пусть при входе в него твой взор будет обращен только на восток.

Эти слова ясно означали, что Александру следует отказаться от экспедиции в Африку и ограничиться прошлыми победами, ничего не ожидая в будущем. Но ничего не разумеет тот, кто не желает слышать.

Александр сомневался лишь мгновение. Ведь, вняв наставлениям халдеев обойти город, ему бы пришлось пересекать Евфрат в верхнем течении и следовать к Вавилону по очень длинной дороге, проходящей через заболоченную местность. Александр же очень торопился и потому предпочел совет софиста Анаксарха презреть все эти суеверия. Александр беспокоился только о подвигах, которые ему уже не суждено было совершить, вместо того чтобы заботиться о будущем своих великих завоеваний и о воспитании достойного преемника, что было бы величайшей мудростью. Жрецы стремились отвести от Вавилона беду, предвидя, какие несчастья непременно обрушатся на них, если Александр найдет в городе смерть.

Затем появились многочисленные предсказания, все они подтверждали пророчество Калана, изреченное философом год назад, и опасения жрецов Бела.

Кассандр, как и многие высокопоставленные сановники, боялся впасть в немилость и потому с тревогой обращался к прорицателям. Пифагор из Амфиполя, человек, родившийся в семье жрецов, держал речь перед трибуналом царя. Он сообщил, что дважды, до и после смерти Гефестиона, гадал по внутренностям жертвенных животных. Его первое пророчество было о скорой кончине Гефестиона, который действительно умер спустя несколько дней после гадания. Теперь Пифагор предсказывал скорую смерть самого Александра. В обоих случаях у жертвы отсутствовала верхняя часть печени. Брат Пифагора занимал должность стратега в Греции. Его подозревали в неблагонадежности. Желая доказать Александру свою преданность, он сообщил ему о зловещем предсказании. Александр выслушал его, поблагодарил и отстранил от службы.

Затем Александр отправился в Вавилон. Одолеваемый мрачными предчувствиями, он как можно чаще старался выезжать из города и торопился с приготовлениями великого похода.

Однажды, возвращаясь в Вавилон после посещения канала Паллакопы, несущего воды вдоль арабских земель, он плыл по озеру, заросшему густыми водорослями и тростником. Внезапный порыв ветра унес его соломенную шляпу и сорвал царскую ленту, сплетенную из пурпура и золота. Финикийский матрос тотчас же бросился в воду и выловил ленту. Не помышляя о дурном, он повязал ее себе на голову с единственной целью освободить руки, чтоб легче было плыть. Персидские слуги Александра, увидев в этом кощунственном поступке дурное предзнаменование, умоляли своего господина казнить моряка. Александр, считая, что человек действовал таким образом только из рвения, повелел лишь отхлестать его кнутом.

Вскоре после этого случая Александр присутствовал на военном смотре вновь сформированных корпусов. Стояла несносная жара. Желая освежиться, царь отправился к ближайшему бассейну, оставив пурпурную мантию и диадему на троне. Когда он вернулся, то увидел, что на троне восседает сумасшедший, облачившийся в царские одежды. Персидские евнухи из свиты Александра, охваченные ужасом, колотили себя в грудь кулаками, неистово кричали и рвали на себе одежды. Стражники согнали безумного с трона и арестовали его. Александр сам допросил этого человека. Он назвался Дионисом и заявил, что действовал по приказу бога, повелевшего ему, надев царское облачение и диадему, молча сидеть на троне. Несчастный безумец был распят на кресте.

Было получено много неблагоприятных знамений, но ничто не сломило дух Александра. Он верил в свою звезду, был одержим идеей, что судьба его схожа с судьбой Ахилла, и знал, что должен умереть молодым. Его Патрокл был уже мертв, значит и сам Александр не мог надеяться на долгую жизнь, но он никогда не думал о смерти и поступал так, будто ему еще предстоит жить долгие годы. Ведь умереть молодым, говорил он, не означает умереть завтра. Иллюзия будущего существует до последнего вздоха.

Через семь недель Александру должно было исполниться тридцать три года. Все было готово к экспедиции в Африку, и даже назначен день выступления. В городе царила суета. После получения от оракулов прорицания, касавшегося Гефестиона, были устроены пышные погребальные церемонии в честь вознесения возлюбленного царя к богам. По этому поводу принесли в жертву десять тысяч быков и баранов, а затем раздали их туши воинам, с тем чтобы устроить огромное пиршество.

Корабли флота, сосредоточенные на Евфрате, стояли готовые к отплытию и ожидали только команды сняться с якоря. На пятнадцатый день месяца Десия Александр дал великолепный прием в честь Неарха, командующего флотом.

Ужин завершился глубокой ночью, и Медий, командующий корпусом гетайров, отпрыск фессалийского царского дома, царевич Лариссы, предложил отправиться всем к нему и продолжить празднество. Александр согласился. Всю ночь он беспрестанно пил, как и все гости. Приглашенные пребывали в приятном и радостном расположении духа и решили вновь собраться вечером следующего дня. Вернувшись во дворец, Александр принял ванну и весь день проспал тяжелым сном. Вечером, как и было условлено, царь отправился к Медию, где во время пиршества двадцать раз поднимал и опустошал до дна за здоровье каждого из двадцати присутствующих огромный кубок вина. Осушив двадцатый кубок, он внезапно ощутил острую боль в спине, словно от удара кинжалом. На некоторое время Александр лишился голоса, затем его начала бить сильная дрожь. Страдая от лихорадки, он потребовал себе ванну и повелел отнести себя к алтарям для свершения утреннего жертвоприношения. Этой церемонией он, даже если бывал пьян, пренебрегал крайне редко. Затем царь возвратился в зал для пиршества и продолжил трапезу. Здесь он заснул, не сходя с места, и проспал целый день. Лихорадку и головную боль, которые он ощутил, пробудившись, Александр посчитал следствием излишеств, позволенных им себе за столом. На закате он повелел переправить его на лодке через Евфрат и доставить в павильон, расположенный в дивном царском саду. Здесь Александр решил провести ночь.

На четвертый день он почувствовал себя лучше, помылся, как обычно, принес жертвы богам. Он призвал к себе Медия и провел с ним весь день, беседуя и играя в кости. Он распорядился назавтра созвать всех полководцев, собираясь дать им указания относительно готовящегося выступления в поход. Он отужинал надлежащим образом, как вдруг приступ возобновившейся лихорадки лишил его сил. Александр провел мучительную ночь. Тем не менее на следующее утро он известил Неарха, что через два дня корабли должны сняться с якоря с первыми лучами солнца.

На шестой день, когда Неарх явился с докладом и уведомил царя о том, что корабли и команды готовы к отплытию, а провизия погружена в трюмы, Александр пожаловался другу на усилившиеся страдания. Ощущение свинцовой тяжести томило Александра. Его терзала лихорадка. Горячая ванна, которую он принял, лишь усилила озноб. Несмотря на это, царь надеялся, что за ночь сумеет восстановить силы, и не желал отменить приказ о выступлении. Он долго разговаривал с Неархом о предстоящем плавании, признавшись ему, что с радостью ожидает начала отважной экспедиции, столько раз, еще со времен индийских походов, мысленно совершенной им. Он не изменит приказа и не отложит экспедиции, утром в назначенный час он поднимется на борт, и корабли снимутся с якоря. Александр еле держался на ногах. Он говорил с трудом, его мысли путались, и офицеры, к которым он обращался, с мукой взирали на страдания уже начинающего бредить царя. Изнуренный тяжелыми приступами лихорадки и сильным жаром, он вновь заставил вынести себя в сад к бассейну. Воздух был полон благоухания летних цветов. Здесь Александр встретился с Роксаной и попросил ее о помощи в необычном предприятии. Уверенный в скорой смерти, он хотел, чтобы Роксана приказала тайно отнести его на берег реки и бросить в волны. Таким образом он бы неожиданно исчез, не оставив следов, а воины поверили бы, что боги призвали Александра к себе. Надеясь на завещание в пользу ее будущего ребенка и из страха быть обвиненной в убийстве, Роксана отказала мужу.

— Мне ясно видно, — сказал царь, — что вы все завидуете моей божественной славе.

Теперь ему оставалось смириться с мыслью умереть как простой смертный. На девятый день Александр в последний раз на восходе солнца присутствовал при совершении жертвоприношений. Затем, вернувшись во дворец, он приказал своим полководцам находиться рядом, дабы он всегда мог дать им необходимые распоряжения; но слова, произносимые им, уже почти невозможно было разобрать.

Врачи, заботившиеся о его здоровье, признали себя бессильными остановить болезнь. Магия прорицателей оставалась последним средством спасения. Пришли известить меня. Я ответил, что более ничего невозможно сделать, так как жизненная железа в чреве Александра разрушена. За несколько недель до этих печальных событий можно было пытаться воспрепятствовать началу болезни и уберечь царя. Меня спросили, почему я ничего не сказал и ничего не пытался сделать. Тогда я поведал, что со времени рождения Александра уже знал, что на тридцать третьем году жизни царя Македонии ожидает роковое расположение звезд, но мне было известно также, что если против воли богов и вопреки пророчествам он захочет продлить свое земное существование более установленного срока, то ему суждено испытать нечто худшее, чем смерть. И лучше видеть Александра чахнущим от лихорадки, к которой предрасположены люди, рожденные под знаком Овна, чем впавшим в безумие. Безумие, являющееся не чем иным, как другой формой смерти, неминуемо настигло бы царя и уничтожило бы все творения восстановителя культа Амона.

Целых два дня я оставался постоянно у изголовья Александра — не для того, чтобы помочь ему выжить, а для того, чтобы помочь умереть. Я направлял его бессвязные речи, старался облегчить страдания умирающего. Не отрываясь царь смотрел на меня. Я видел лицо, осунувшееся, красное от сильного жара, золотые кудри, слипшиеся от пота, видел вокруг темных сверкающих зрачков с одной стороны радужку цвета ясного неба, с другой — цвета ночи. Я никогда не имел детей и никогда не буду их иметь, но ни один отец, который видел, как умирает его сын, не сможет понять мою боль.

На двенадцатый день в армии распространился слух о смерти Александра. Все македоняне, считая, что от них скрывают правду, сбежались ко дворцу и осаждали двери. Они умоляли пропустить их к царю. Наконец они добились своего и один за другим молчаливой вереницей двинулись в покои. Не в силах говорить, Александр простился с каждым слабым кивком головы и легким движением руки. Завоеватели Граника, ворот Каспия и Индии покидали покои, не в силах сдержать рыданий.

Этой ночью шестеро друзей Александра, одним из которых был Певкест, носитель священного щита, отправились в городской храм Сераписа, снискавший славу чудотворных исцелений, происходящих в его стенах. Они намеревались перенести Александра в святилище, но жрецы, совета которых они спросили, велели им ничего не предпринимать и оставить Александра для его же блага в том месте, где он находился.

На следующий день каждому стало ясно, что Александр не переживет ночи. Он редко приходил в сознание. В одну из таких минут, вспомнив, что его армия и вся обширная империя ожидают приказа о начале экспедиции, царь протянул правую руку Пердикке, с тем чтобы тот взял царское кольцо, коим скреплялись все депеши и приказы Александра. Это был тот самый Пердикка, который одиннадцать лет назад перед отъездом из Македонии спрашивал Александра, что собирается оставить царь себе, и который услышал в ответ: «Мои надежды». Все поняли, что царь знает о приближающейся смерти и желает назначить преемника. Один из присутствующих спросил Александра, куда повелит он перевезти свое тело. Стоявшим рядом показалось, что губы царя пытались произнести:

— Амону.

Ему задали последний вопрос: кому завещает он свой престол и царство? Губы Александра слабо шевельнулись, и с них слетели неясные слова. Одним почудилось, что он произнес: «Геракл», что означало: царем станет сын Барсины, другим показалось, что царь хотел сказать: «Сильнейший», что означало: царем будет победивший в соперничестве могущественных.

В час, когда солнце скрылось за горизонтом, последний сын Амона, тринадцатый бог Олимпа, скончался на тринадцатый день болезни на тринадцатом году царствования[74], за три недели до того, как ему исполнилось бы тридцать три года.

Я, Александр, величайший из великих, сын Амона, царь Македонии, гегемон Греции, фараон Египта, правитель Вавилона, Персии и Мидии, владыка Азии и земель Индии, простирающихся до страны Пяти Рек.

Мое рождение предвещали. Когда явилось последнее знамение, я появился на земле, дабы возродить культ Амона Всевышнего и утвердить его на веки вечные.

Поэты воспевали мою красоту. По силе и мужеству я не имею себе равных. Удача, сопутствующая моим начинаниям, не сравнима ни с чьей другой. Народы трех континентов смиренно склонились предо мной. Я распоряжался жизнью и смертью, которые не имеют для меня никакой ценности. Никто не создавал за столь малый срок такую обширную империю, не дал столько сражений, не основал столько городов. Никто не заставил столько народов жить по своему закону.

Никто не мог победить меня, кроме меня самого. На земле я воссоединился с Ахиллом, Гераклом и Дионисом. На моих алтарях сжигали фимиам. Меня поддерживало бесчисленное множество приверженцев. Мои подвиги столетиями будут служить примером потомкам, но никто из них не сумеет превзойти меня!

Мое происхождение и моя сущность останутся вечной загадкой, если наступит конец царствования Амона и тьма падет на храмы Египта.

Я очень рано почувствовал, что родился не зря.

Признаю, что такая точка зрения подходит для любого существа на Земле. Но я осознал это сильнее и раньше других, поскольку чрезмерное стечение того, что именуют случайностями, подавляет самую мысль о случайности.

Когда я представляю себе рассеянные по двум векам лица или одни лишь силуэты тех, через кого пришла к осуществлению моя жизнь, когда, перешагивая океаны и континенты, оцениваю их географический разброс, когда прикидываю, насколько маловероятны были их встречи, однако произошедшие, когда прохожу через эту пеструю портретную галерею, где соседствуют противоположности и сталкиваются характеры, но все же объединяются, часто лишь для того, чтобы тотчас же снова разделиться, когда подвожу там итог трудов и мечтаний, амбиций, свершений и неудач, в которых единства было не больше, чем в диссонансе, мне не удается убедить себя, что все это случайность. Хотя мы видим лишь самый кончик нити, который Парка вытянула из бесконечности для каждого из нас.

С юного возраста — я хочу сказать с тех пор, когда начинает формироваться мысль, — и вопреки баюкавшим меня семейным легендам, которые венчали ореолом оправданной или приукрашенной славы эти призраки, явившиеся в четырех основных точках, у меня никогда не возникало впечатления, что я их потомок по нисходящей линии. Скорее уж я чувствовал себя восходящим— упрямо поднявшимся странными окольными путями по склонам земли, по излучинам рек и по ступеням времени, чтобы выплыть на поверхность сознания и действия.

Я верю просто, но твердо, что воля к жизни предшествует самой жизни, что она приходит из дальней дали и упорно ищет себе обиталище, потому что она — частица божественного в нас, упорядоченная связь с космосом.

Мы живем внутри Вселенной, замкнуты в некоем тесном месте, в маленьком внутреннем дворике, и понятия не имеем об остальном дворце, о его огромных коридорах, гигантских залах, величественных парках. Ничего или же так мало! Все, что, как нам кажется, мы знаем, лишь угадано нами по смутному гулу, по отзвукам, долетевшим из-за стены, или по отблескам в уголке неба над нашим двориком, хотя это, быть может, всего лишь большой навес.

Но в этом заточении мы все облечены некоей задачей, даже если не можем представить себе, кто ее на нас возложил.

Почему среди бесконечности возможных комбинаций и пропавших семян именно наше число, наша цифра выпали из таинственной руки, что тасует карточную колоду генов и хромосом?

Я верю просто, но твердо, что каждый, сподобившийся милости и чести явиться на свет, должен исполнить, чаще всего неосознанно, крохотную, но всегда незаменимую частицу провиденциального замысла. А осознать это — добавочная милость.

Дня не проходит, чтобы мы, в зависимости от нашего характера, настроения, обстоятельств, не задумывались с большей или меньшей тревогой, ужасом или смирением о потустороннем. Наша литература, наша философия говорят только о смерти. Но мы поступаем подобающе, лишь когда забываем об этом. Почему же мы не задумываемся так же часто о посюстороннем, столь же таинственном, столь же достойном размышлений и способном наделить нас не меньшей мудростью и большей страстью?

Египтяне так тщательно готовили свое потустороннее как раз потому, что основывались на очень светлом, очень надежном и очень устойчивом представлении о посюстороннем. Они сознавали себя призванными, в этом и состоит их благородство. Они учили нас мыслить себя тем, что мы есть: мгновением эфемерной, но необходимой энергии между двумя бесконечностями.

Нам позволительна любая гордость, и любая гордость оправдана при условии, что мы никогда не будем терять из виду нашу «бесконечность».

Я уже несколько месяцев писал эти начальные страницы, когда наткнулся у Халиля Джебрана, ливанца, жившего в начале века и мало известного французам, но чье произведение «Пророк», которое он переписывал семь раз, было опубликовано более чем в сотне миллионов экземпляров по всему миру, на следующий пассаж:

По меньшей мере нас двое, разделяющих одну и ту же основополагающую мысль.

Так что я со спокойной душой могу пригласить моего читателя, если ему угодно за мной последовать, в коридоры времени, чтобы полюбоваться вереницей висящих там портретов, подчас необычных.

Явились ли эти охочие до приключений дворяне из Порто или Лиссабона, из Альгарве или Браганцы, чтобы после странного Тордесильясского договора, по которому Папа Александр VI Борджа разделил владение Западной Индией между двумя иберийскими королевствами, создать империю для короля Португалии?

За четыре века Океан стер кильватерный след их каравелл.

Испанцы отправили своих конкистадоров— «завоевателей», португальцы своих дескобридоров— «следопытов». Вся разница в названии. Из этого раздела родилась Бразилия.

На ее северном побережье, всего в одном градусе от экватора, я и нахожу моих первых поддающихся распознанию предков — в городе Сан-Луис провинции Мараньян.

Сан-Луис был основан французами, в те времена, когда они тоже хотели выкроить себе кусок на новом континенте, в самом начале царствования Людовика XIII, откуда и название Сен-Луи, которое получило их поселение.

Эскадра, которой командовал г-н де Ривардьер, обнаружила там удобную якорную стоянку, дружелюбное туземное население и, за отсутствием золота, ценные породы деревьев или красители, торговля которыми могла бы стать плодоносной. Но, построив первые бастионы, жилища и склады, французы не смогли удержаться больше трех лет; португальцы вынудили их покинуть этот берег.

Однако еще и сегодня, когда старая борьба забыта, Сан-Луис с некоторым удовольствием вспоминает о своем французском происхождении.

Чуть позже явились голландцы и обосновались на двадцать лет, с 1624 по 1644 год.

Из этого времени поднимается, словно из подземелья, где пребывал слишком долго, первый портрет. Лицо стерто; на полотне почти не осталось красок. Едва различимы лишь тень шляпы с большим пером, след шпаги, очертания высоких сапог с раструбами. Но на раме уцелело имя: Антонио Тексейра де Мело. Он освободил Мараньян от голландского владычества. Герой.

Чуть дальше возникает другой персонаж — горячий и кипучий Маноэль Бекман, который в 1684 году возглавил некий неудачный переворот и чья слава дожила в местном масштабе до прошлого века. Что за переворот и с какой целью? Признаюсь, мне было недосуг заняться исследованием. Быть может, какой-нибудь специалист по истории Мараньяна скажет мне это.

Затем на протяжении ста лет стены моего восходящего коридора пустеют. Должно быть, струны, удерживающие умерших в памяти последующих поколений, слишком истончились и порвались.

Но в конце XVIII века появляются в своем салоне колониального стиля или в своем экваториальном саду внук (или правнук) Тексейры де Мело, крупный землевладелец капитано-мор Франсиско Раймундо да Суна, и внучка (или правнучка) кипучего Бекмана, донья Мария Корреа Фариа. Они только что поженились.

24 января 1799 года родился их сын Маноэль Одорико.

Однако вот первая странность в его родословной, касательно гражданского состояния, чреватая многими другими: почему этот Маноэль Одорико, принадлежавший к «двум самым древним и прославленным семействам страны», как напишут его биографы, никогда не носил фамилию своего отца капитано-мора, а взял или получил фамилию приемного отца (дяди или крестного) Маноэля Мендеса да Силва, от которой, впрочем, отбросил «да Силва»? Должно быть, тут кроется какая-то неведомая драма.

Позже его дети, уже за границей, присоединят фамилию своей матери, украшенную титулом маркиза. Моя прапрабабушка подписывалась Фариа-Мендес. И чтобы еще больше сгустить тайну, один очень любезный бразильский дипломат, Клаудио Лине, сообщил мне, что у Маноэля Одорико был брат Аристид Одорико, тоже носивший фамилию Мендес, от которого он и происходит. Таким образом, этот дипломат оказался единственным известным мне родственником с той стороны.

В конце XVIII и начале XIX века Сан-Луис называли бразильскими Афинами. Там, на берегах свинцового океана, вопреки удушливой жаре сформировалось живучее интеллектуальное общество — пылкое, питавшееся классической древностью и французскими идеями. Там сочиняли, писали, публиковали, спорили и декламировали, устремив глаза к Парижу «просветителей», Академии энциклопедистов, к революционным бурям и сотрясавшим Европу Наполеоновским войнам, которые рикошетом задели и Бразилию: португальской монархии по совету Веллингтона пришлось укрыться в своей огромной колонии.

Когда Европа успокоилась, Одорико Мендес был отправлен в Коимбру для изучения медицины; однако вместо этого прослушал там курс лекций по философии, правда не закончив.

Он почувствовал, что призван вихрями, всколыхнувшими его страну, и в 1824 году вернулся на свою родину в Мараньян. К тому времени Бразилия уже два года как провозгласила себя независимой. Мендес становится активистом либеральной партии, основывает газету «Аргус Закона», избирается депутатом. Пишет также «Гимн вечеру», оставшийся в памяти его соотечественников и предвещавший романтического поэта, которым он, правда, не стал.

Как оратор, Мендес умел завладеть вниманием слушателей, но обладал не слишком гибким характером и не поколебался возразить императору, дону Педру I, хотя был довольно близким его другом, когда тот публично упрекал его за противодействие своим министрам: «Я очень верный подданный вашего величества, но что касается моего мнения, то всегда выражаю его, согласно совести, ради этого я и был избран».

У меня есть гравированный портрет дона Педру I. Красивое овальное лицо, красивые вьющиеся волосы, красивые, немного грустные глаза, красивый стан, затянутый в мундир того времени, с высоким воротником, весь расшитый и усыпанный орденами. Глядя на него, я слышу голос своего предка, которому тот недостаточно внимал.

Во время насильственного отречения и отъезда дона Педру I Мендес сыграл важную историческую роль. Это стало его звездным часом. Благодаря своему влиянию и позиции, достойной античных образцов, он уберег страну от впадения в анархию, вдохновив организацию Регентства. Быть может, ради этого незаменимого поступка он и был призван к жизни. Впрочем, для самого себя он не извлек никаких выгод, отказавшись участвовать в осуществлении этого Регентства. «Я способствовал свержению императора во имя своих идей. А не для того, чтобы заменить его собой». Мендес упрочил принцип преемственности власти.

Основатель «Общества защитников свободы и национальной независимости» — эта программа по-прежнему актуальна, — несколько раз избиравшийся депутатом, потом сенатором, он стал по совершеннолетии дона Педру II командором ордена Христа и был облечен должностью, обеспечивавшей ему пенсию. В 1847 году, удалившись от политической жизни, которой посвятил четверть века, Мендес обосновался в Париже, тогда мировой столице литературы и мысли. Обладая некоторыми дипломатическими привилегиями, Мендес провел там семнадцать лет, лишь изредка и ненадолго возвращаясь в родную страну.

Именно в Париже он закончил и опубликовал напечатанный типографом с улицы Карансьер полный стихотворный перевод произведений Вергилия на португальский язык, названный им «Virgilio brasileiro»,[125] благодаря чему и сам удостоился этого прозвания. Девять тысяч стихов «Энеиды» в девяти тысячах португальских двенадцатисложных стихов! Таким же образом им была переведена и «Илиада». Он продолжал гордо подписываться: Маноэль Одорико Мендес «da cuidade de S. Luís do Maranhão».[126] Он состоял во многих академиях, в том числе и в Лиссабонской.

Одним из самых дорогих его мечтаний было повидать Италию, что он и осуществил, город за городом, гробница за гробницей, побывав везде, где из земли выступал какой-либо обломок римской цивилизации. И умер в шестьдесят пять лет от сердечного приступа, в поезде между Лондоном и Кройдоном.

Думаю, что из генетической карточной колоды лучшие козыри мне достались от этого гуманиста, делившего свою страсть между классической литературой и государственными делами, античными руинами и свободой своей нации.

В Нарбоннезе, прежней Нарбоннской Галлии, от античной цивилизации сохранилось больше, чем почти во всех остальных областях Франции. Эта провинция помнит, что была римской. Земля здесь суха, дух горяч.

Маленький, когда-то укрепленный городок Лаграсс между Нарбонной и Каркассоном был из тех поселений, что не входили ни в какой феодальный лен и управлялись самостоятельно, избранными консулами. Семьи, из которых когда-либо выходил первый консул, удостаивались чести называться консулярными. Таковой была семья Крос — конечное «с» в этом южном краю произносится.

В середине XVIII века тут успешно занимался ремеслом портного Мартен Крос, обшивая местных именитых граждан. На роль крестного отца для своего первенца Антуана, родившегося в 1765 году, он выбрал из своих клиентов архитектора. Ребенок оказался одаренным, и архитектор подтолкнул его к учебе, не подозревая, что тот даст начало череде странных потомков, у каждого из которых будет особенная судьба. Оставив сукно и родительские ножницы своему младшему брату, Антуан Крос, которого я впредь буду называть старшим, в двадцатилетием возрасте оказался преподавателем средних школ Брива и Перигё, у «братьев христианского вероучения».

В 1792 году, во время революционных бурь, Антуан Крос вернулся в Од и набрал там батальон из семидесяти семи добровольцев. А в 1794 году безумно влюбился в Пернетту Бланшю, весьма красивую барышню-протестантку, родившуюся в Женеве и, как говорили, довольно близкую родственницу Жана Жака Руссо. На ней он и женился февральским вечером, в девять часов, в пиренейской деревне, где стоял его отряд. Какие счастливые или несчастливые часы привели его к рубежам Испании? Потом Антуан-старший почти сразу же ушел к границам и вновь появился только через пять лет, все в том же капитанском чине, с которым уходил, и обосновался в Лезинъяне, открыв там частную школу.

Помимо различных школьных учебников он написал «Опыт общей грамматики», получивший в 1800 году премию Французского института как «полезнейший для народного образования».

При Империи Антуан-старший получил в Париже степень доктора филологии и слыл одним из лучших эллинистов Франции. При Людовике XVIII был назначен профессором Консерватории музыки и декламации на кафедре, созданной специально для него, где преподавал язык, стихосложение, историю и мифологию. В то же время он держал пансион для нескольких учеников в своем доме на улице Сен-Доминик, рядом с Домом Инвалидов.

Антуан-старший опубликовал еще и перевод «Идиллий» Феокрита. А потом вернулся в родные края, в Нарбонну, чтобы взять в свои руки другую частную школу, названную им «Учебное заведение Кроса».

У Антуана-старшего был один-единственный сын Симон Шарль Анри. Одаренностью мальчик пошел в отца, однако ему до странности недоставало здравого смысла.

Признаюсь, что прежде совсем не интересовался этими людьми; они открылись мне, когда я копался в старых архивах и перелистывал монографии былых времен, желая составить свою родословную — развлечение моего возраста перед забвением. Но при этом я обнаружил также, что каждого из них обуревала потребность писать, все получили классическое образование и были довольно яркими личностями. Остановлюсь ненадолго на этом Симоне Кросе, который, кажется, обладал особой способностью творить собственные несчастья.

Он родился в 1803 году — современник Виктора Гюго. Довольно рано стал доктором права, какое-то время примеривался к адвокатуре, помогал отцу в учебном заведении, потом занял его место. Лет около тридцати он нашел себе супругу в семье врачей, зажиточных собственников, живших в Фабрезане, другом селении Ода, которое стало второй семейной колыбелью. Написав в двадцать два года трагедию в стихах «Генрих III», принятую в «Одеоне» и запрещенную цензурой, Симон Крос приобрел также репутацию местного философа, опубликовав в Нарбонне отдававшую адской серой «Теорию интеллектуального и морального человека». Тут-то и началась драма.

Под его руководством «Учебное заведение Кроса» приходит в упадок. Каркассонский епископ жалуется на «противные здравой морали» публичные защиты диссертаций, которые устраиваются там каждый год.

Тогда Симон Крос ходатайствует о кафедре уголовного права в Тулузском университете, но получает отказ. Не беда. Раз его отвергает провинция, надо добиваться признания в Париже. Туда-то он и перебирается вместе с женой и четырьмя родившимися у них детьми.

Он ходатайствует о кафедре, которую занимал в Консерватории его отец. Отказано. Ходатайствует о кафедре политической экономии на юридическом факультете. Отказано. Просит правительство поддержать публикацию его пресловутой «Теории», которую постоянно переделывает, издавая тощими тиражами. В поддержке отказано.

Вдобавок ко всему он был наивен. Как только он мог вообразить, что ему — республиканцу, франкмасону, вольнодумцу — власти окажут денежную помощь?

Дергая черта за хвост, беспрестанно переезжая из одного квартала в другой, пробавляясь только частными уроками, он со своими невзгодами являет собой иллюстрацию несомненной нищеты за романтическими фасадами июльской монархии. Можно вообразить убогие семейные трапезы, поданные в бедно меблированной комнате измученной матерью, тоскующей по своей проведенной в довольстве юности, в то время как отец, длинный, сухопарый и говорливый, размахивает истрепанными манжетами, разглагольствуя о несправедливости времен.

И все же Симон Крос обладал обаятельным умом, о чем свидетельствуют верные, хотя и ничему не послужившие дружеские связи, которые он поддерживал в академических кругах.

Вдруг этот пустой мечтатель совершает от имени карбонариев (но на какие деньги?) таинственную поездку в Сардинское королевство. Вызволять его оттуда приходится консулу Франции.

Симон Крос продолжает звонить в двери правительства, которое сам же хулит, добиваясь «пособия» по линии литературы и наук. Эту денежную помощь, которую охотно предоставляют общепризнанным писателям, он все же получит, но всего один-единственный раз. Пятьсот франков. И откроет на них в королевском «Атенее» на улице Дюфо курс публичных лекций «Введение в философию», где по вечерам будет оттачивать собственную «Теорию», которую по-прежнему считает главным трудом своей жизни. Количество слушателей неизбежно должно напоминать ему о сроке квартирной платы.

В самом конце правления Луи Филиппа Симон Крос находит-таки место. Получив назначение в коллеж Жуаньи, он преподает там философию и историю классу из трех учеников. Главный инспектор описывает его «невежливым, болтливым, исполненным самоуверенности и самомнения» и называет «одной из главных бед этого несчастного коллежа», поскольку своим обучением тот подрывает устои, не умея при этом заставить школяров уважать себя.

В течение революции 1848 года и короткой Второй республики он много суетился в этом ионском кантоне; участвовал в избирательной кампании 1849 года как кандидат социалист и держал речи в кафе.

Его расклеенное на стенах обращение «К республиканцам Ионы» до странности опередило свое время. Провозгласив «Уважение к вечным основам Семьи и Собственности! Уважение к Нравственности и Религии! Долой коммунизм! Облегчение страданий Народа…», он проповедует:

«Установление Прогрессивного Налога на всякий Чистый Доход!

Учреждение Ипотечного Банка для обеспечения Земельного Кредита! Учреждение Сберегательной Кассы для расширения доступа Ассоциаций Рабочих к Промышленному и Коммерческому Кредиту!

Бесплатное Обучение всем разрядам!

Отмена Смертной Казни! Долой Гильотину!»

У этого мыслителя из захолустья в душе было будущее. Но чтобы его программа, полная заглавных букв, перешла от утопии к осуществлению, потребовалось больше века.

Обладая даром не уживаться со всеми режимами, даже с теми, что шли навстречу его пожеланиям, он написал открытое письмо министру Фаллу, и это стоило ему окончательной отставки. Так завершилась его карьера.

Он прожил еще четверть века, наверняка временными заработками, неустанно шлифуя свою «Теорию» и продолжая переезжать с место на место. Его глаза закрылись вскоре после установления Третьей республики.

У этого очень высоколобого человека, чье треугольное лицо при всех обстоятельствах хранило выражение сурового достоинства, гулял ветер в голове, а потому не стоит удивляться, что он отчасти передач его и своему потомству.

Как я сказал, у него было четверо детей: дочь Анриетта, о которой мне не известно ничего, и трое сыновей. А вот они-то заставили людей говорить о себе.

Старший, Антуан, был тем самым блестящим студентом-медиком, который очаровал прекрасную бразильянку, дочь Маноэля Одорико Мендеса, и женился на ней. Брак, вне всяких сомнений, необычный. Я еще вернусь в свое время к Антуану Кросу, моему прадеду с материнской стороны, поскольку его жизнь отнюдь не лишена интереса.

Второй сын. Анри Крос, художник и скульптор, добился известности. Своей худощавостью, бледным лицом и пушистой бородкой он, по словам современников, напоминал вельможу эпохи Возрождения, но вельможу, у которого постоянный жар. Эдмон де Гонкур описывает его как «худющего, чернявого, заросшего бородой малого с пристальным взглядом черных глаз, от которого становилось не по себе».

Тоже увлеченный античностью, он разгадал или полагал, что разгадал, древние секреты восковой живописи и египетской стеклянной массы, которые так и не захотел раскрыть. Он делал бюсты и медальоны Эредиа, Франсуа Коппе и многих других. Получал заказы от Александра Дюма. На лестнице дома Виктора Гюго на Вогезской площади можно видеть большой фонтан его работы из одноцветной, странно светящейся стеклянной массы. Но куда подевались большие барельефы Истории воды и Истории огня?

У Анри Кроса была мастерская в Севрской школе, приписанной к министерству изящных искусств; в ту же пору его наградили орденом Почетного легиона.

Роден сказал о нем: «В его скульптуре есть безмятежность, которая роднит ее с греческим искусством; это, полагаю, лучшая похвала, какую только можно сделать художнику. Крос — один из самых славных ваятелей XIX века». Но это было сказано на его могиле. И Роден добавил, что придало несколько иной оттенок его словам: «Он прошел незамеченным». Означает ли эта оговорка, что Анри Крос заслуживал более высокого мнения в глазах своей эпохи?

Кроме нескольких полупрозрачных масок мне от него достался только портрет маслом, который он написал со своей невестки, моей бразильской прабабушки, чьей красотой я всегда мог любоваться лишь в профиль, поскольку именно так он ее изобразил.

На полях литературной истории мне надо записать еще один анекдот.

В 1870 году во время обстрела Парижа дом на улице Ренн, в котором обитал Шарль Крос, был частично разрушен, и он на несколько дней нашел пристанище у своего друга Верлена. Таким образом, когда этот последний в следующем году выманил из Арденн «гениального подростка» Рембо, но не знал, где его поселить, было вполне естественно, что с просьбой о приюте для своего юного протеже он обратился к Кросу.

Рембо прожил у Кроса только две недели, успев за это время изгадить квартиру грязными башмаками и выдрать из литературного обозрения стихи своего гостеприимна, чтобы воспользоваться ими самым пошлым образом. А потом в одно прекрасное утро Шарль Крос, стоявший, по счастью, перед зеркалом, увидел, как сзади подкрадывается Рембо, собираясь всадить ему между лопаток длинный кухонный нож. Тогда он попросил Верлена подыскать другое жилье этому очаровательному юноше.

Крос был незлопамятен. Случай не помешал ему участвовать в подписке, которую Верлен затеял ради «питомца муз», и питомец дважды засвидетельствовал ему свою признательность — в обстоятельствах, о которых я сейчас расскажу.

Однажды в кафе «Дохлая крыса», где они все втроем пили, Рембо, якобы желая показать некий опыт, попросил Кроса и Верлена положить руки на стол, что они и сделали, сочтя это шуткой. Крос едва успел отдернуть свои, когда Рембо выхватил нож из кармана, но Верлену досталось — тот полоснул его по запястью.

В другой раз, в «Клозери де Лила», Шарль Крос и его старший брат-медик, находившиеся там в обществе Рембо, ненадолго отошли, чтобы поговорить с друзьями за другим столом. Когда они вернулись, доктор Крос заметил, что пиво в их стаканах как-то подозрительно пенится. Оказалось, Рембо налил туда серной кислоты. Патологическая склонность к аморальным поступкам была у него врожденной и стойкой.

Быть может, мои слова многих покоробят, но я никогда особенно не ценил гений Рембо, хотя для моих сверстников он был одним из кумиров. У этого мальчишки с мимолетной музой бывали, конечно, «озарения», но он не носил в себе музыку — в его стихе мало мелодии, а еще меньше порядка в его мысли.

Думаю, что у многих поколений молодежи, всегда готовой сделать своим идолом любую незаурядную личность, этот бунтовавший против всего и всех подросток стал так популярен не только из-за своих стихов, но и из-за своих опасных инстинктов, скандалов, скоротечности вдохновения и кувырканий судьбы — от учителя к цирковому подручному и от грузчика к сомнительному торгашу.

Мое суровое суждение нашло поддержку у Роже Кайуа, который на протяжении нескольких лет соседствовал со мной в Академии и был полной противоположностью умов трафаретных или чопорных.

«Рембо, — писал он, — гнушался дисциплинировать свои исключительные дарования, а потому, если постараться оценить оставленные им страницы единственно с литературной точки зрения, придется признать, что в большинстве своем они кажутся откровенно неряшливыми. Хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить полностью приемлемые вещи». И, честно признав, что своими «Озарениями» Рембо внес «оригинальный вклад» в поэзию своего времени, Кайуа добавляет: «Тем не менее отнюдь не бесспорно, что это произведение, более значительное, быть может, своими плодами, нежели достоинствами, так уж восхитительно, как это все еще утверждают. Слишком очевидно, что славу его автору принесли скорее порожденные туманностью слога недоразумения, а не манера письма, которую он тут опробовал с переменным успехом».

Педерастия Верлена дорого обошлась нашей литературе, поскольку именно с этой странной пары утвердилось глупое представление, будто великий поэт может быть только проклятым. Но что еще важнее, именно Рембо, этот юнец с несносным характером, или, скорее, лесть, которой окружили его весьма недолговечный талант, сбил французскую поэзию с пути и завел ее в пустыню, которой она стала. Литературный несчастный случай, но со смертельным исходом.

Доктор Антуан Крос был на семь лет старше Анри, художника, и почти на десять — Шарля. После отставки нарбоннского философа он и стал истинным вождем племени.

Старший из братьев был умен, представителен, обладал обширными познаниями, внутренним огнем и даром слова, которым отличались все члены семьи.

Вскоре после своей женитьбы на дочери бразильского Вергилия он поселился в прекрасной квартире на улице Руаяль (ныне улица Бираг), рядом с Вогезской площадью. Его салон не замедлил приобрести некоторую известность.

Он устраивал открытые вечера, где некоторые перебежчики из квартала Сен-Жермен смешивались с лучшей богемой Монпарнаса и Латинского квартала. Поэты, художники и студенты-медики вели тут нескончаемые дискуссии. Ведь всем этим людям требовалось где-то встречаться, чтобы говорить, обмениваться своими идеями, замыслами, шутками, делиться горечью или гневом, а в то буржуазное время, когда даже войны ничего не меняли в стабильности общества, литература и изящные искусства вкупе с колониальной авантюрой были единственными путями, открытыми мечтам о славе!

Среди временных или постоянных посетителей салона Кроса были Альфонс Доде, Альбер Глатиньи, Леон Дье, Жан Экар, Викторьен Сарду, Катулл Мендес, Лоран Тайад, Жермен Нуво, Жан Мореас — все те, чьими именами полнятся антологии, но из которых лишь некоторые по-настоящему вписаны в историю литературы. Кто привел к Кросу Верлена? Может, Франсуа Коппе? Или же их встреча произошла у изголовья Матильды Моте де Флервиль, будущей г-жи Верлен на свою беду, к которой доктор Крос был призван для консультации? Ведь он любил приглашать к себе тех пациентов, которые заинтересовали его своим положением или талантом.

Но когда же Антуан Крос, этот странный врач поэтов, находил время лечить?

Конечно, он много и с восхитительной самоотверженностью работал во время эпидемии холеры, которая обрушилась на Париж в 1885 году.

Конечно, во время Коммуны он счел своим долгом быть на посту полкового хирурга.

Конечно, он был (очевидно, по рекомендации своего тестя) врачом императора дона Педру II, когда тот находился во Франции. Ему пришлось также лечить Саворньяна де Брацца.

Конечно, он публиковался в «Сентез медикаль», отчасти диссидентском журнале, который сам же основал и где некоторое место было отведено парапсихологии.

Но чем только доктор Крос не занимался помимо своего ремесла!

Он блестяще рисовал, и никто не удивлялся, встретив у него Гюстава Доре. Об опубликованном им сборнике стихов «Прекрасные часы» ничего сказать не могу, поскольку никогда не держал его в руках.

Он участвовал во всех пластических изысканиях брата Анри, во всех изобретениях брата Шарля, оказывал им помощь своими научными познаниями, искал для них финансовую поддержку или предоставлял ее сам. Все позволяет предположить, что именно ему в 1848 году пришла в голову идея записи звука.

Увлеченный философией, как и его отец, он написал пространный, изобилующий математическими формулами труд «Проблема. Новые гипотезы о предназначении человека», значительная часть которого отведена атомам и молекулам. В нем он перелопачивает сотворение мира и эволюцию видов, сооружает структуру души и, доказывая ее бессмертие, пытается осуществить синтез материализма и идеализма, разрабатывает мораль, восхваляет религии, эти «великолепные поэмы, начертанные огненными письменами в людских душах», полагает, что культ дает истинную духовную пишу: «Нужен великий культ, чтобы создать великий народ…», и утверждает наконец, что «наше предназначение в том, чтобы вечно сотрудничать с Богом в его творении мира».

Отнюдь не все это ерунда, даже если между метафизикой, наукой, логикой и поэзией тут царит некоторая путаница и даже если автор, словно предчувствуя, сказал о своем собственном произведении в завершающей фразе: «Немногие прочтут этот труд. Однако написать его было моим долгом».

Лично меня больше всего поразила идея о том, что человек — сотрудник Бога, которую за много лет до прочтения книги своего предка я не раз высказывал сам, противопоставляя ее сартровскому экзистенциализму. «Человек — первый сотрудник Бога, но ни в коем случае не его заместитель». Может, по наследству передаются и мысли?

Братья Крос были бы, конечно, счастливее в другие времена, в фараоновском Египте, например, или в эпоху Возрождения при Медичи, когда человек мог быть одновременно писцом, главным придворным врачом, счетоводом, астрономом, художником, архитектором и при этом никто не обвинял его в разбросанности.

Надеюсь, что мне самому досталась весьма умеренная доля этого странного родового наследства.

Салон Антуана Кроса просуществовал до тех пор, пока его хозяин не проел сначала приданое, а потом и наследство красивой и богатой бразильянки. После чего покинул ее, устремившись к другим, менее состоятельным женщинам и к другим, менее просторным жилищам.

Леонилла де Фариа-Мендес встретила этот удар с достоинством. Смирившись с разводом, она отказалась вернуться на родину. «Я совершила ошибку и должна за нее заплатить». Она не захотела ни стать обузой для своих родных, ни, являя собой образ потерпевшей крушение, сподобиться их жалости. Ее католическая вера была тверда. Она ни в чем не изменила свою жизнь и закончила ее без суеты, с тем немногим, что смогла спасти от расточительства мужа, в маленьком домике в Вирофле.

А Антуану Кросу, дабы достойно увенчать свое жизненное поприще (в данном случае это вполне подходящее выражение), еще предстояло ввязаться в самую невероятную и потешную авантюру: стать третьим и последним королем Араукании.

Из всех персонажей, побывавших в салоне Антуана Кроса или прочно там осевших, одним из самых живописных наверняка был Орели Антуан I, король Араукании и Патагонии.

Он начинал стряпчим в Перигё, был сыном мясника из Туртуарака в Дордони, но именовал себя потомком могущественных, живших «еще до римского завоевания» вождей и сменил свою фамилию «Тунем» на «де Тунен». В 1860-х годах ему взбрело в голову отправиться в Южную Америку, чтобы основать там, рядом с Огненной Землей, «новую Францию». Проведя два года в Чили, где учил испанский, а быть может, хоть немного, также язык местных индейцев, он сумел собрать нескольких касиков из не слишком покорных племен и, обильно подпоив водкой, провозгласить себя королем при их единодушном одобрении. В тот же день он обнародовал очень подробную конституцию на французском языке. После чего, отсыпаясь под деревом, был схвачен пятью чилийскими солдатами с капралом во главе. Следующие девять месяцев, едва не угодив в лечебницу для умалишенных (что было бы совершенно оправдано, учитывая его поведение), он провел за решеткой и в конце концов вернулся во Францию.

В Париже он стал взывать к французской нации, публикуя манифест за манифестом и превратившись в мишень насмешек для газетчиков; затеял сбор средств, который чуть не довел его до суда, и написал обращение к Папе Римскому, убеждая того отменить отлучение от церкви, которому подвергся как франкмасон. После чего отправился во вторую южную экспедицию. Орели Антуан де Тунен сумел-таки достаточно заинтересовать если не правительство, то по крайней мере нескольких чиновников, чтобы ему предоставили проезд на военном корабле «Д’Антрекасто». На сей раз он двинулся через Аргентину, поскольку решил присоединить к своему «королевству» Патагонию, которую аргентинцы считали своей, то есть раздражал теперь уже не одну, а целых две страны. Преодолев практически в одиночку огромное расстояние, он снова сумел собрать нескольких касиков, назначил министров, не умевших читать, сделал их кавалерами ордена Стальной короны, который тут же и основал, после чего, заметив, что ему решительно не хватает средств, опять вернулся в Париж.

Бряцая громче, чем когда-либо, своим титулом короля Араукании и Патагонии (или «новой Франции»), подписывая обильную корреспонденцию, в которой объявлял всем и каждому, президентам и министрам об основании своего государства, и предлагая федерацию странам Южной Америки, он опять стал предметом насмешек в прессе. Видели, как он расхаживает по бульварам — брадатый и львиноликий, в широкополой шляпе, черном рединготе и белых панталонах. Он учредил «совет», награждал своих друзей орденом Стальной короны и расточал им герцогства со странными названиями. Заводил он этих друзей в кабаре «Черная кошка», где подкреплялся абсентом.

Там-то, без сомнения, он и познакомился с братьями Крос, весьма склонными к фантазиям и фарсу. Вместе с ним они горделиво ходили по модным ресторанам, требуя усадить себя за «королевский стол».

Орели Антуан отправился в Лондон, где вел переговоры с каким-то английским банком о займе в пятьсот миллионов фунтов, очевидно, без успеха; потом открыл подписку, собирая средства на «Компанию по колонизации и эксплуатации», что опять было расценено как шалости с французским правосудием. Этот упрямец совершил еще две экспедиции в Аргентину, но уже с некоторым оружием и припасами.

Снова брошенный в тюрьму, потом возвращенный на родину, он дошел до полной нищеты и отправился умирать в Дордонь, в родную деревню, к своему племяннику, тоже мяснику, как и его отец. Дети смеялись над ним. Он угас в больнице, и священник, который его соборовал, пожертвовал простыню ему на саван.

Были в Антуане де Тунене одновременно бурлеск и патетика. Люди этого рода привносят — то тут, то там — чуточку веселости в Историю и отнюдь не в последнюю очередь достойны сочувствия. Как знать, окажись у него поменьше сквозняка в голове, может, он и преуспел бы?

Почему первая Парка, вытягивая мою нить, пустила ее петлей через Бельгию? А главное, почему о Клото говорят, что она «вытягивает нить» человеческой жизни? Она вытягивает разрозненные волокна шерсти, то оттуда, то отсюда, согласно воле к жизни и таинственной комбинации каждого существа, перемешивает их, суча своими ловкими пальцами, и свивает в единую нить, которую передает своей сестре Лахесис, а уж та постарается сгладить узелки или укрепить тонкие места — вплоть до ножниц непреклонной Атропос.

Волокна, из которых Клото предстояло свить мою жизнь, оказались на редкость разбросанными.

У доктора Антуана Кроса и Леониллы де Фариа-Мендес (именно так она записана в книге регистрации бракосочетаний) было трое детей: Теранс, Лора и Жюльетта. Все появились на свет в их квартире на улице Руаяль.

Сын, Теранс, уже в десять лет подбиравший на фортепьяно музыку из опер, умер очень рано, едва выйдя из отрочества, от некоей болезни, названной «нервной», а быть может, просто оттого, что слишком молодым разделил богемный образ жизни своих дядьев. И слишком быстро сжег отпущенный ему запас жизненных сил.

Старшая из дочерей, Лора, была существом страстным. Она вышла замуж за журналиста, но не уберегла свой семейный очаг от потрясений. Не она ли сама, с прекрасной отвагой, решила свидетельствовать перед судом в пользу молодого человека, обвиненного в гомосексуализме, что по тогдашним законам считалось преступлением? «Он мой любовник», — осмелилась она признаться, чтобы спасти его. Естественно, муж немедленно потребовал развода.

У младшей, Жюльетты, которая станет моей бабушкой с материнской стороны, нрав был противоположный. Жюльетта обладала спокойным сердцем, которому было довольно, чтобы ею восхищались. В девичестве она, согласно канонам того времени, считалась красавицей и оставалась таковой вплоть до зрелости. «Жемчужные зубы и персиковые щечки» (следуя тогдашнему выражению), правильные и тонкие черты, горделивая осанка, округлые и пышные формы: глядясь в зеркало, она вполне могла счесть свою внешность царственной. Жюльетта рисовала и довольно мило писала красками, сочинила несколько стихотворений и была весьма музыкальна. Одним из ее больших друзей станет композитор Жюль Масне. Без сомнения, именно это увлечение музыкой привело ее в двадцатилетием возрасте к Адольфу Самюэлю, директору Гентской консерватории.

В этом бельгийском ответвлении моей родословной он единственная приметная личность по причинам, которые я сейчас изложу.

Отпрыск старинной семьи, обосновавшейся в Льеже, он родился в 1824 году, став двенадцатым и последним ребенком владельца фарфоровой мануфактуры, предприятия процветавшего и известного.

Мальчику было всего лет пять-шесть, когда служанка матери взяла его с собой в церковь. По возвращении домой он спокойно объявил: «Мария показала мне церковь Святого Павла; там гораздо красивее, чем в синагоге».

В 1830 году его отец разорился, но не из-за революции, а из-за компаньона-вора. Он перебрался в Брюссель, где заболел и где ему восемнадцать лет спустя предстояло умереть, все еще обремененным долгами.

Заботу о семье взяли на себя старшие сын и дочь, дав возможность своему самому младшему брату учиться музыке, к которой тот проявлял большую склонность.

В одиннадцать лет Адольф Самюэль написал свою первую сонату, в девятнадцать — первую кантату, «Жанна д’Арк». Получив Римскую премию, он уехал в Италию и по пути остановился во Флоренции. Первым и единственным местом, которое он в ней посетил, оказалось палаццо Питти. И там, приблизившись к «Мадонне в кресле» Рафаэля, Адольф Самюэль вдруг застыл, оцепенев от восторга. Через мгновение его охватил внезапный жар, да такой сильный, что он с трудом добрался до своего жилья и слег в постель на целую неделю. После чего уехал в Вечный город, не сохранив о Флоренции других впечатлений, кроме того ослепительного восторга.

Карьера Адольфа Самюэля началась весьма блестяще. Он сочинил оперу, три комические оперы, несколько симфоний и более сорока кантат и мелодий. Ему было только двадцать пять лет, а его произведения уже играли в Брюссельской опере.

Он увлекся идеями той эпохи: называл себя пантеистом, либералом, гуманистом. Даже недолго принадлежал к масонской ложе.

Но вот в тридцать лет в его дневнике появляется запись: «О Иисус! Если бы я жил в Твое время, я бы оставил все, отца, мать, дом, ремесло, чтобы последовать за Тобой!»

Этого человека пронзали озарения и, подобно молнии, ударившей в ствол дерева, оставляли в душе глубокие следы.

Однако жизнь берет свое, и Адольф Самюэль становится почти официальным лицом. В тридцать пять лет он сочиняет по королевскому заказу кантату для торжественного открытия колонны Конгресса в Брюсселе. Получает крест ордена Леопольда и место преподавателя гармонии в Консерватории.

Он также напишет учебник по сольфеджио и аккомпанементу и станет членом Королевской академии.

Его другом был Берлиоз, с которым он постоянно переписывался и заказывал ему апартаменты в отеле «Сакс», когда тот приезжал в Брюссель.

Женился Адольф Самюэль на девушке родом из Кельна, и у них было четверо детей.

Но настали трудные времена, словно жизнь перестала им улыбаться. Годы пролетели, и теперь на него обрушилось бремя семейных забот: пришлось оказывать поддержку двум сестрам-инвалидам и очень старой матери. А он еще не до конца расплатился с отцовскими долгами. К тому же его собственная супруга, женщина весьма хрупкого здоровья, вскоре превратилась чуть ли не в калеку.

Адольф Самюэль был человеком долга, совестливым и добрым, суровым к самому себе и снисходительным к другим. Он помогал всем своим нуждавшимся родным, давая уроки, уроки, уроки.

В те времена музыка вместе с акварельной живописью составляла часть образования юных девушек, и буржуазные семьи Брюсселя наперебой зазывали к себе этого молодого преподавателя. Помимо лекций в Консерватории он давал частные уроки — до четырнадцати часов в день. Нанятый на целый месяц фиакр возил его в любую погоду по домам учениц и ждал у дверей. От изнурения ему парализовало ноги, уложив на несколько месяцев в постель.

Он затеял устраивать общедоступные концерты, назначив всего десять сантимов за билет, в то время как кружка пива стоила четырнадцать, чтобы, по его словам, «отвадить рабочих от их привычки к кабакам».

Первый же организованный им концерт собрал девятьсот слушателей. Тогда ему была предоставлена субсидия, что позволило устраивать до десяти концертов за сезон, не считая ежегодного трехдневного фестиваля по образцу тех, что проводились в Кельне и Дюссельдорфе. После чего ему предложили возглавить Гентскую консерваторию, и та под его руководством стала, по мнению знатоков того времени, одной из лучших в Европе. В его жизни наступил благоприятный поворот.

Но за двадцать прошедших лет он ничего не сочинял, удовлетворяясь лишь тем, что в редкие свободные минуты вновь брался за произведения своей юности, чтобы их улучшить. Им овладела некоторая меланхолия.

И вдруг, в семьдесят лет, во время какой-то поездки, на него снизошло вдохновение: он решил написать симфонию о жизни Христа.

Это пятичастное произведение «Christus» для оркестра, органа и голосов было написано в Генте в 1894 году, потом прозвучало в Брюсселе и, согласно рецензиям того времени, было встречено бурными овациями во Франции, Германии, Англии. Оно заканчивалось великолепным, весьма волнующим гимном во славу Божию.

Обратиться в другую веру, сочиняя симфонию, — такое бывает нечасто. Год спустя Адольф Самюэль, равно как и его жена, испросили крещения у епископа Гентского.

Через четыре года Адольф Самюэль умер. Его последними словами, когда уже началась агония, были: «Теперь я понимаю конец второго периода в григорианском хорале: это утверждение нашей веры».

До меня от него дошла лишь одна блеклая фотография и еще кресло. На фотографии изображен в профиль старик за фортепьяно, прической немного напоминающий Леконта де Лиля — серебряные волосы обрамляют высокий лысый лоб, ниспадая волнами на воротник редингота. У него очень мягкие черты лица, на носу очки в стальной оправе. Кресло — то самое, в котором он писал, красного дерева, в стиле Луи Филиппа, легкое и очень простое. Я пользовался им в студенческие годы, теперь оно стоит в комнате с моими архивами.

Что же моей воле к жизни, еще неведомой мне самому, предстояло взять у этого предка, целиком пронизанного гармонией и таившего в себе немного святости?

Я совершенно немузыкален. Музыка для меня не является необходимостью. В отличие от множества моих современников, у которых изобретение Шарля Кроса породило потребность звукового аккомпанемента во время работы, мне она скорее мешает думать. Симфонический концерт для меня испытание. Поскольку слух и зрение у меня связаны, я выделяю взглядом каждый инструмент, и, пока смотрю на него, он заглушает все остальные.

Собственно, я чувствителен только к той музыке, которая предрасполагает душу к ее важнейшим движениям: это прежде всего религиозная музыка, во всех храмах, включая азиатские, потому что она открывает доступ к чувству божественного; затем музыка военная, потому что возбуждает боевой пыл и помогает забыть о себе; наконец, музыка цыганская, потому что душераздирающе выражает боль в радости. Но там, где мне не удается четко следовать за мелодической линией, я становлюсь глух или меня охватывает крайняя скука.

Мои предпочтения весьма ограничены: композиторы XVII и начала XVIII века. Никогда не устаю от Иоганна Себастьяна Баха. У меня впечатление, что такие гармонии были доступны олимпийским богам, когда они слушали музыку сфер, вращающихся в бесконечности.

Быть может, как раз от того молодого человека, остолбеневшего перед Мадонной Рафаэля, мне и досталась уверенность, что любое искусство по своему происхождению священно и у него есть только один смысл, одна истинная задача: зрительное или звуковое отображение священного характера Вселенной.

У меня было два отца: один по крови, ушедший из жизни раньше, чем я смог запечатлеть в памяти его черты, и другой, приемный, которому я обязан всем — я хочу сказать, всем, чего первый, кроме доли своих генов, не дал мне, да и не мог дать.

Желая разобраться с предками природного отца, чтобы отыскать и распутать двойную нить своей преджизни, мне придется перешагнуть через континент и отправиться на восточные границы Европы.

Еще одна долгая и извилистая история.

Он был отдаленного хазарского происхождения, этот Антон Леск, осевший около 1875 года на берегах реки Урал.

Но для начала, кто такие хазары?

Совершенно забыто, что с VII по X век существовала огромная империя, простиравшаяся от Кавказа до нынешней Казани, то есть до московских широт, охватывая низовья Волги и Дона, — обширная торговая теократия, богатству которой не было ничего равного в мире. Когда говорят о легендарных «золотых веках» Хазарии, это не просто образ.

История хазар началась давно. Они были тюркского или гуннского происхождения и сыграли важную роль в Армении, которую постоянно оспаривали друг у друга римляне и персы. Их территория была главным путем сообщения между Востоком и Западом, через нее проходил всякий транзит от Каспийского моря к Черному. Само Каспийское море называли тогда Хазарским.

Хазары становились союзниками то персов, то византийцев, но были разгромлены Аттилой, и Хазарию получил в удел его старший сын. Внезапное появление Аттилы оказалось лишь началом чудовищной анархии. Гунны, татары, тюрки, авары, уйгуры: многочисленные орды нахлынули в эти пространства, пересекали их, откатывались обратно или оседали. Хазары, подобно венецианцам, укрывшимся в своей лагуне, и по тем же причинам, нашли убежище в топях семидесяти устий Волги.

Но в VII веке они вновь появляются, набрав силу, покоряют булгар и вынуждают тех откочевать в сторону Дуная; подчиняют себе славян-земледельцев, захватывают Крым, контролируют весь товарооборот между Азией и Европой. Их власть простирается вплоть до Балтики.

Снова став союзниками византийцев, они предоставляют Гераклиусу войско в сорок тысяч всадников. Вновь появляются в Армении и останавливают на Кавказе мусульманское продвижение.

В то время варяги, которым вместе с Рюриковичами предстояло заложить основу будущей русской державы, еще не спустились южнее Новгорода.

Первоначальной религией хазар был политеизм. Возможно, у них, как и у башкир, было двенадцать богов, или духов: один для зимы, один для лета, один для дождя, один для ветра, один для людей, один для лошадей. Дух неба был самым могущественным.

Срок правления царей-жрецов — великих ханов, или каганов, — был ограничен сорока годами. Облагая пошлиной все товары, перевозимые по их территории, несколько великих ханов, прекрасных администраторов и воинов, привели хазарский народ к зениту его могущества. Хазария, защищенная огромными крепостями, стала главным рынком воска и меда, мехов и кож, предметов первой необходимости. Хазары предоставляли свое покровительство и «благожелательность» всем разноплеменным купцам.

Однако вокруг средиземноморского бассейна продолжало шириться движение к монотеизму. Раньше христианских миссионеров в Хазарию прибыли раввины — вместе с изгнанными из Константинополя евреями, которые нашли тут радушный приют и выгодные занятия.

Хазары хотели сохранить свою обособленность от большого соседа, Византии. В 740 году в качестве официальной религии хазарская династия выбрала иудаизм, по причинам чисто политическим, чтобы духовно сплотить различные народности, населявшие их империю. Те же самые причины два века спустя побудили великого князя киевского Владимира призвать к себе епископа римского культа, епископа из Константинополя, несторианина, раввина и имама, чтобы осведомиться о различных формах монотеизма и сделать выбор (наверняка решенный заранее) в пользу византийского цезаропапизма.

Таким образом, в середине VIII века Хазария стала теократией еврейского ритуала. Но этот иудаизм обладал совершенной терпимостью к религиям всех, кто участвовал в процветании страны, и был вполне расположен к смешанным бракам. Пример подавался сверху.

Разве не стала дочь одного хана, союзного Константину Копрониму, императрицей Востока, а ее сын Лев IV по прозвищу Хазар не занимал пять лет византийский престол?

Хотя хазарские войска, которые считались одними из лучших в ту эпоху, и разбили в бою знаменитого Симеона Болгарина, сопротивляться растущему могуществу славян не смогли. Как не смогли и помешать киевским князьям, которых принятие православия вскоре сблизит с Византией, перерезать их торговые пути. «Не платите больше ничего хазарам», — провозгласил Святослав, отец Владимира.

Однако империя ханов сама ничего не производила. Она извлекала свои богатства лишь из коммерческого транзита. Это и стало причиной ее упадка.

В тот год, когда на Западе Гуго Капет провозгласил себя королем Франции, Хазария стала вассальным княжеством Киева, а в 1046 году исчезла окончательно.

Россия основана на руинах хазарской империи. Даже название «Киев» — хазарское и означает «берег реки».

Если я пересказываю тут вкратце историю этой забытой империи, которая обязана своим возвращением к памяти «Тринадцатому колену» Артура Кестлера, то не только потому, что она поражает воображение, но и потому, что вынуждает нас иначе, нежели обычно, взглянуть на евреев Восточной Европы. Выкованный против них термин «антисемитизм» — чистейшая нелепость. В Хазарии было очень мало семитской крови.

Никогда сколь угодно плодовитая диаспора не произвела бы такого многочисленного потомства. Она осталась бы в тех же пропорциях, что были в Тунисе, Марокко, Андалусии или в долине Роны у сефардов, но никогда не смогла бы без хазарского приключения достичь пяти-шести миллионов, которые в России XIX века еще насчитывали евреи-ашкенази.

Царские правительства, словно в их национальном подсознании обитала какая-то атавистическая навязчивая идея по отношению к этим былым властителям, беспрестанно выталкивали их к границам. Через восемьсот лет после падения последних хазарских ханов евреям, за исключением тех, кто стал «купцами первой гильдии», разрешалось проживать только в западных областях, от Балтики до Черного моря: Литва, Польша, Украина, откуда они на протяжении многих поколений утекали, подобно очень медленной реке, к странам надежды — Германии, Австрии, Франции.

Да и Сталин велел депортировать в Сибирь всех советских историков, осмелившихся поднимать тему хазар. Ему была нестерпима мысль, что Россия хоть чем-то обязана иудаизму.

Два нрава сформировались у российских евреев. Некоторым века гетто, нищеты, насмешек, презрения, погромов в конце концов придали этот почти карикатурный образ еврея в мягкой шляпе и долгополом черном сюртуке, с длинными пейсами, согнутой спиной и понурыми плечами, замкнувшегося в своей требовательной и педантичной религиозности, единственном оправдании его несчастья. Не имея возможности укорениться в земле, они укоренялись в Книге.

Но рядом существовал и другой нрав, унаследованный от легендарной Хазарии и все еще не иссякший в жилах с сильной кровью, — нрав еврея-степняка, организатора, путешественника и воина, который ворочает богатством, строит собственное могущество и весьма мало заботится о делах религии, кроме разве соблюдения нескольких традиций.

Именно эти правнучатые племянники хазар сделали в Европе поразительные карьеры и сколотили состояния. И именно они вопреки всем обстоятельствам создали государство Израиль.

Итак, Антон Леск происходил от хазар. На немногих дошедших до меня фотографиях он и его братья красуются в белых каракулевых шапках и просторных полосатых шелковых халатах, какие любили носить народы Центральной Азии. Их туркменские лица перечеркнуты большими усами — такое же своеобразное лицо было у Жозефа Кесселя, их внука и внучатого племянника: грубовато, но красиво вырезанное, сильное в молодые годы и осунувшееся к старости, с которым он изъездил весь свет.

Антон Леск родился около 1850 года в Вильно, в той приграничной литовской области, куда царское правительство, как я сказал, пыталось вытолкнуть евреев. Но он рано уехал из Вильно. Немного занимался журналистикой, немного изучал агрономию, потом отправился на Восток, чтобы быстро разбогатеть, возделывая крупные земельные угодья в Поволжье, в Самарской губернии, которая в то время еще была военным форпостом для сдерживания степных кочевников. Поскольку евреям было запрещено лично владеть землей, ему пришлось прибегнуть к подставным лицам, которые наполовину разорили его — но только наполовину. Он сумел спасти от своих сельскохозяйственных доходов достаточно, чтобы основать еще восточнее, на реке Урал, в Оренбурге, торговое предприятие, которое вскоре стало процветающим.

Обрученные отправились из Монпелье в Оренбург, чтобы пожениться. Девять тысяч километров. Способность русских XIX века пересекать Европу взад-вперед, проводя множество дней в поездах, которые плевались сажей, но казались им верхом скорости и комфорта, в наших глазах поразительна. Сколько вокзалов, мельком увиденных в клубах дыма, под скрежет тормозов и пыхтение машины! С такой легкостью пускаться в долгие путешествия наверняка в характере народов, живущих на огромных пространствах. Отправиться с одного конца континента на другой было для русских так же естественно, как для американцев пересекать Атлантику.

Свадьбу сыграли не без пышности. Новобрачной было двадцать три года, супругу — двадцать девять. Богатый купец Антон Леск с симпатией принял этого незнакомого, немного неуклюжего зятя, которого привезла ему дочь. Он судил о нем по его лучшим качествам — уму, прилежанию, упорству. И решил обеспечить молодую чету. Но Раиса Антоновна отказалась от приданого, которое хотел дать за ней отец. Непримиримая гордость, чрезмерная забота о своем достоинстве? А может, ее заразили революционные идеи: она вышла замуж за бедняка и оба станут жить своим трудом, всем обязанные лишь самим себе.

Тут доктору Кесселю от барона Хирша приходит письмо с предложением стать первым врачом еврейской колонии, которую филантроп основал в Аргентине, на Рио де ла Плата. Самуэль Кессель был должником барона Хирша, так как лишь благодаря его поддержке смог продолжить учебу, а потому считал себя морально обязанным откликнуться на это предложение, хотя работа над диссертацией «Навязчивые состояния и побуждения» не слишком подготовила его к тому, чтобы стать врачом в пампе.

И вот новобрачные отправляются на другой край света, на новую землю испытаний, чьи бескрайние просторы населены только гаучо да редкими колонистами.

Врач уезжал в старенькой двуколке к рассеянным по пампе больным, а дочь купца первой гильдии целыми днями ждала его, одна в хибарке, начисто лишенной каких-либо удобств, посреди полупустыни, где дикость гаучо вынуждала ее постоянно держать под рукой заряженный револьвер. Подобие Дикого Запада, Дикий Юг, по которому гуляли смерчи тропических бурь.

Вот там-то, скорее всего в ближайшем поселке, Раиса Антоновна и произвела на свет своего первого сына Жозефа Эли, по-русски Иосифа Илью.

У доктора Кесселя был совершенно особый дар забывать бумаги и терять паспорта. Он забыл даже сообщить в местную мэрию о рождении ребенка. Об этом вспомнили только через неделю с лишком, так что Жозеф Кессель на всю жизнь остался с документом, укравшим у него целых десять дней.

Легенда о Геракле гласит, что в первые дни младенчества к нему в колыбель заползла змея. В детской коляске, в которой Раисантонна вывозила своего малыша на прогулку, обнаружили громадного скорпиона. Жизнь Жозефа Кесселя часто будет перекликаться с мифом о Геракле, как в подвигах и буйствах, так и в слабостях.

Через три года, когда истек срок обязательств доктора перед колонией Хирша, молодая семья уехала обратно в Россию. Раиса снова была беременна, уже на двух третях срока. Плавание через океан, высадка в Генуе, откуда морем до Марселя, а потом поезд — Париж, Берлин, Варшава, Москва и, наконец, Оренбург.

Таким образом, не прожив на свете еще и пятнадцати месяцев, Жозеф Кессель, которого судьба сделает одним из величайших путешественников века, уже объехал половину земного шара. Но в каком состоянии он прибыл! Отнятие от груди он перенес плохо, а из-за дурной корабельной пищи и москитов чуть не умер, превратившись в крохотный скелетик без взгляда и без голоса — образ самого отчаяния, который несла на руках измученная мать.

Его оживили молоко ослицы и степной воздух. Но, поскольку трагедии, казалось, сопровождали его повсюду, он вскоре чуть не погиб при пожаре, уничтожившем половину азиатской дачи. Дети обширного семейства Лесков играли у кургана какого-то киргизского вождя, погребенного там вместе со своим конем. «Это притягивает несчастье!» — сказала им служанка. Через три дня дом запылал.

Из-за происшествия у Раисы Антоновны преждевременно начались роды, и 29 мая 1899 года, за несколько дней до срока, она произвела на свет второго сына, которого в память об одном из дедов назвали Лазарем.

Таким образом, мой отец, которого я не знал, родился на земле Азии, на следующий день после пожара.

Пребывание в Оренбурге длилось три года, в течение которых Раиса Антоновна и двое ее детей наслаждались семейным достатком, в то время как Самуэль Кессель чаще всего отсутствовал, поскольку в тридцать пять лет решил получить на медицинском факультете диплом русского врача, который, впрочем, так и не получил. Он снова заболел, на этот раз сердцем, и чета опять уехала во Францию — Францию вечной надежды, обещавшей спокойствие и счастье.

Раиса Антоновна взяла с собой только первого ребенка, оставив второго на попечении семьи. Эта женщина странно себя вела. На самом деле она любила только своего старшего сына, причем исключительной и всепоглощающей материнской страстью, и эта страсть, это восторженное обожание первого рожденного ею существа с годами превратится в бесконечную снисходительность ко всем излишествам и выходкам ее любимого Иосифа и ко всем драмам, которые он будет сеять на ее пути.

Отказавшись от проживания в Париже, где подъем по лестницам вызывал у него кровохарканье, доктор Кессель купил за гроши кабинет провинциального доктора. Для того, кто вынес врачебную практику в пампе, в Аженэ не было ничего ужасного. Но что могло быть необычнее, чем эта русская чета с ребенком в кафтане и меховой шапке, поселившаяся в Ла Капель-Бирон, департамент Ло и Гаронна! Что могло быть парадоксальнее, чем этот больной грудью врач, отправлявшийся в двуколке с высоким верхом и запряженной мохноногой лошадкой аускультировать гасконских крестьян?

И все же два года в Ла Капель-Бирон были счастливым временем. Маленький Кессель (Иосиф для своих родителей, Жозеф в коммунальной школе, куда был записан) через несколько месяцев стал говорить и писать по-французски так же хорошо, как и по-русски. А в четыре с половиной года в совершенстве владел обоими языками. Отец учил его родной речи по Пушкину, а школьный учитель награждал за прекрасное чтение наизусть басен Лафонтена.

К ним присоединился второй сынишка, Лазарь, которого в семье называли Лелей. Сказать, что он ехал, прячась в юбках своей бабушки, отнюдь не будет метафорой. Евлентии Леск, каждый год ездившей на воды в Германию, при переезде границы действительно пришлось прятать внука под одеждой, поскольку она попросту забыла вписать его в свой паспорт.

Кесселям, как и Лескам, не сиделось на месте. Один русский друг, бывший товарищ по учебе в нищие годы, предложил уступить однокашнику свою клиентуру близ Парижа, и вот доктор Кессель покидает Ло и Гаронну, чтобы обосноваться в Монлери.

Еще один городок, еще одна школа и еще один ребенок. Третий сын, Григорий (или Жорж), родился в тени знаменитой мрачной башни, отмечавшей границу королевского домена во времена первых Капетингов.

Туда-то и нагрянули по случаю своего ежегодного лечения в Германии родители Раисы с их щедрыми руками, в сопровождении оренбургских дядюшек и тетушек.

Чем был вызван визит этого богатого племени? Жалостью к благопристойной бедности, в которой жили Кессели? Или тревогой за состояние их здоровья? Вдобавок к больным легким и чересчур сильно бившемуся сердцу у доктора Кесселя начала развиваться глаукома, а Раиса страдала от приступов малярийной лихорадки. Их охватила ностальгия по России. И в следующем году они поехали обратно на Урал. Казалось, их странствиями управлял некий двухгодичный ритм.

И снова Оренбург, богатый дом, кишевший слугами и няньками, и азиатская дача с бескрайними горизонтами.

Три года волшебства, для детей во всяком случае.

За долгие годы, проведенные с Жозефом Кесселем, я часто слышал, как он перебирает эти детские воспоминания. Он так охотно воскрешал их в своих произведениях, а его биографы так много на них ссылались, что мне кажется, будто я слегка повторяюсь.

Сколько раз на каком-нибудь повороте наших бесед вдруг всплывали навсегда врезавшиеся в его раннюю память образы этого наполовину православного, наполовину мусульманского города с золотыми луковицами церквей и великолепными минаретами! Караваны из Узбекистана и Афганистана, верблюды с их равномерной поступью, диковинные товары, низкорослые татарские лошадки, мужики в валенках, церковное пение, пьяные драки…

Кессель всегда вспоминал Оренбург как город волшебства и чуда. Там он слушал сказки старой Руси, легендарные рассказы о Ермаке и Стеньке Разине, великих казачьих атаманах. Часть его таланта — оттуда, как и его склонность к безмерности.

Принятый в частную гимназию, Иосиф носил форму русских школяров с плоской фуражкой и поясом. Он проявил неплохие способности, овладевая русским и французским.

А доктор Кессель получил наконец свой диплом русского врача. Но где практиковать? В Ташкенте, Самарканде, посреди Центральной Азии, где Лески управляли филиалами большого оренбургского магазина? С его более чем слабым здоровьем, с малярией жены и сердечной слабостью, которая обнаружилась у их последнего новорожденного, Григория Жоржа, это было весьма рискованно. К тому же волнения 1905 года в Санкт-Петербурге всколыхнули по всей империи волну репрессий. Над всеми, кто был близок к социалистам, нависла угроза.

И тогда Кессели опять отправились во Францию, в свою любимую Францию, убежище души.

Среди подлинных недугов четы Кесселей была и маниакальная склонность к перемене мест, толкавшая этих хронически больных людей беспрестанно искать другой климат, более благоприятный для их слабого, но цепкого здоровья. К тому же стоило этим добровольным изгнанникам отдалиться от своей родины, как у них возникала потребность вновь обрести русское общество.

Ницца как нельзя лучше соответствовала этому двойному запросу. С середины XIX века высшая петербургская и московская знать вместе со всем, что сопровождает сезонные передвижения богачей, проводила зимы в тепле Средиземноморья. Как императрица Евгения ввела в моду Биарриц, так императрица Александра Федоровна одновременно с ней ввела в моду Ниццу, и с тех пор там образовалась настоящая славянская колония, процветавшая в 1900-х годах. Ее символом стали несколько золотых луковиц, возвышающихся над розовой черепицей ниццских крыш. Английская набережная с таким же успехом могла бы называться Русской.

Кессели прожили там пять лет, время, в течение которого старшие сыновья получали начальное образование в лицее Массена, а младший, у которого, как считалось, от рождения было слабое сердце, с очаровательной беззаботностью, ставшей главной чертой его характера, лишь поигрывал своими каштановыми кудрями.

В этом городе роскоши и легкомыслия Раиса Кессель отдалась своей страсти — бережливости, хотя щедрость Антона Леска, который так же настойчиво стремился давать, как она отказываться, вполне обеспечила бы семье безбедное существование. Но Раиса согласилась лишь на минимальную помощь от отца, предполагая жить на средства от тощей клиентуры (которую еще предстояло заново приобрести) своего мужа-инвалида. Она чуть не до сантима высчитывала малейший домашний расход и чинила заношенную до дыр одежду. Наверняка выглядеть в собственных глазах богиней лишений было для нее возмещением за погубленную судьбу. Не став ни актрисой, о чем мечтала, ни политической героиней, она утешалась, создавая условия для самоотречения, позволявшие ей восхищаться собой.

Она восхищалась собой и в своем старшем сыне Жозефе, который получал в лицее все награды. Этот ребенок жаждал учиться всему, чтобы все узнать, и проявлял явные способности к литературе. Он развивался как маленький колосс, и его энергия била через край. Был ли его младший брат, следовавший за ним как тень и в учебе, и в школьных проделках, менее одарен? Похоже, что нет, но мать это ничуть не заботило. Ее сердце по-прежнему целиком занимал первенец, ему одному и доставались вся нежность и снисходительность, на которые была способна эта суровая натура.

В лицее Массена Жозефу Кесселю повезло: целых три года, вплоть до экзамена на степень бакалавра, у него был совершенно незаурядный преподаватель классической литературы — Юбер Моран, который пробудил его ум и заставил осознать свое литературное призвание. Все или почти все подростки, если читают, хотят и писать. Отчасти это подражательное. Отсюда до настоящего писательства еще огромное расстояние. Нужны выдающийся дар и тот, кто будет его направлять.

Кессель впоследствии никогда не упоминал никакого другого учителя, кроме Юбера Морана, и само это имя сохранилось только благодаря его ученику, который, достигнув славы, всегда воздавал ему дань своей благодарности.

Не Моран ли посоветовал, чтобы старший из братьев Кесселей прошел лицейский курс философии в Париже? Во всяком случае, это стало поводом к очередному переезду.

Семья перебралась в ближайший парижский пригород, в Бур-ла-Рен, где была маленькая русская колония.

Ко второму экзамену на бакалавра Жозефу Кесселю предстояло готовиться в лицее Людовика Великого, а Лазаря записали в лицей Лаканаль, в Со.

Как чудесна жизненная сила юности, способная помимо многочасовой учебы проглатывать целые библиотеки, посещать музеи и исторические памятники да еще выкраивать время, обманывая свое нетерпение жить, чтобы пускаться в затеи, к которым ее поощряет снисходительное внимание взрослых!

Страсть к театру, обуревавшая в отрочестве их мать, проявилась и у обоих братьев. В свои шестнадцать и соответственно пятнадцать лет «Кессель-старший и Кессель-младший» (как были Коклен-старший и Коклен-младший) основали театральную труппу, набрав в нее нескольких товарищей из своих лицеев. В труппе выделялся почти гигантским ростом еще один будущий писатель, сын первого председателя Счетной палаты Реймон Пейель, который приобретет известность под псевдонимом Филипп Эриа.

Удивительным было то, что эти актеры, чьим усам еще только предстояло вырасти, выступали с пьесами Куртелина и Франсуа Коппе на общественных сценах. Мэры рабочих предместий оказывали им хороший прием, поскольку представления были бесплатными.

В Консерватории драматического искусства, этом необычном учебном заведении, где учат ремеслу иллюзии и профессии бреда, завершилось мое посюстороннее и соединились две нити моей жизни, одна с бразильского экватора, другая из русской степи, поскольку именно тут встретились мои родители.

Я назвал актерство ремеслом иллюзии, потому что лицедеи, окруженные картонными замками и марлевыми лесами, должны на несколько часов убедить публику в подлинном существовании вымышленных персонажей, столь же нереальных, как бархат и дерюга, тафта и кружева, в которые они вырядились. А профессией бреда — потому что те, кто ею занимается, обречены никогда не быть самими собой, а изображать то королей, то мятежников, то обывателей, то нищих, то трусов, то героев и, беспрестанно перелезая из одной шкуры в другую, наделять плотью, голосом и жестами чужие страсти или нелепые характеры, падать замертво, сумев не пораниться при падении, и тотчас же вскакивать, принимая желанные аплодисменты.

Неудивительно, что столько комедиантов, сойдя со сцены, все еще играют роль, бросая на ветер приказы или отдавая на поживу прохожим свою любовь. Постоянно быть двойником того, кто не существует, не обходится без риска.

Меня часто спрашивали, не испытывал ли я в юности искушения стать актером. Даже мысль об этом никогда меня не касалась. Никогда бы я не смог изображать кого-то другого, кроме себя самого, и произносить написанные другими слова. Атавизм тут совсем не проявился.

Призвание двух породивших меня существ было лишь тем обстоятельством, которое их соединило, последним поворотом божественного гончарного круга.

Я сказал, что братья Кессели попали в Консерваторию из-за своей страсти к театру, охватившей их еще в детстве, особенно младшего.

Моя мать уже была там. И прошла вступительный конкурс с некоторым блеском. Знаменитый Муне-Сюлли даже назвал ее «одержимой». В самом деле, внучка бразильской поэзии, лангедокского сумасбродства и фламандской музыки и впрямь была одержима страстью к собственной персоне и видела в трагедии лишь средство стать романтической и блистательной героиней, о чем мечтала.

Однако ее семья, считавшая себя буржуазной, хотя ничуть таковой не была, тоже косо смотрела на театральные подмостки как на занятие малопочтенное, и единственным приемлемым для нее путем была Консерватория, поскольку оттуда, как правило, попадали в «Комеди Франсез».

Детство моей матери не было счастливым. С одной стороны — отсутствие отца, с другой — материнская нелюбовь.

Чтобы избежать существования, казавшегося ей заурядным, она рано вышла замуж, за рисовальщика Роже Вильда, отнюдь не лишенного таланта. Тот был сыном швейцарца, но из-за какой-то неведомой мне драмы оказался брошенным на улицах Парижа. В десять лет его приютили в публичном доме, где он оказывал мелкие услуги и бегал за покупками для дам, которые его баловали. Там он и вырос, оттуда и поступил в академию рисования. Моя мать быстро заметила, что с ним ее надежды на прекрасное будущее вряд ли осуществятся.

Когда началась Великая война, он ушел добровольцем, чувствуя, как и каждый здоровый мужчина, что обязан это сделать.

Моя мать умерла почти в столетнем возрасте. Разбирая оставшуюся после нее груду бумаг, прежде чем предать огню большую часть, я обнаружил связку писем 1915–1916 годов, которые он отправлял ей с фронта почти каждый день.

Я вскрыл наугад некоторые из этих плаксивых и отчаянно однообразных посланий. Писавший жаловался на все: на дождь, на скуку, на мелкие недомогания. Надо остерегаться оставлять после себя ничтожные письма.

Вскоре они стали отдаляться друг от друга и после моего рождения порвали окончательно. Хотя она ездила к нему в часть раз или два, и не без трудностей.

Я виделся с первым мужем моей матери лишь раз в жизни, почти полвека спустя. Он делал с меня карандашный портрет для какого-то литературного еженедельника по случаю моего избрания в Академию. Странный тет-а-тет. Мне пришлось в течение часа позировать уже пожилому человеку, чью фамилию я носил несколько месяцев и которому поручили запечатлеть черты того, кто мог бы быть его собственным сыном. Делая вид, будто ничего не знаем, мы называли друг друга «мсье» и придерживались банальностей.

В 1987 году я узнал из газет о его смерти в девяносто три года. Согласно траурному извещению, со второй семьей ему повезло больше.

Кем же был этот подросток, так и не ставший отцом ни для моих чувств, ни для памяти и называть которого этим словом мне всегда было трудно и непривычно, даже если на язык не подворачивалось никакого другого?

Говоря о нем, я использовал его театральный псевдоним, Сибер, что лишь добавляло ему нереальности, или же обозначал, да и сейчас обозначаю, как-нибудь иносказательно. Нелегко называть то, чего нет.

Лазарю Кесселю было семнадцать лет, когда началась его связь с моей матерью, и двадцать один, когда он убил себя. Меж тем и другим мелькнул я — как перебегают, торопясь, через опасную дорогу.

Все его однокашники по лицею или Консерватории, с которыми я встречался за свою жизнь, описывали его в одной и той же лирической манере. Он оставил у них впечатление исключительной красоты в ореоле юношеской славы; казалось, он нес в себе искру гениальности.

Таким мне его описывали Филипп Эриа и Марсель Ашар. Историк Пьер де Лакретель, старший брат академика и мой драгоценный сотрудник под конец своей жизни, встретил Сибера в день его самоубийства, недолго поговорил с ним, нашел, что у него немного потерянный вид, но ничего не заподозрил.

На нескольких сохранившихся фотографиях изображен молодой человек с действительно красивым лицом и бесконечно печальным взглядом. Но только та, где он снят на смертном ложе, по-настоящему совпадает с воспоминаниями его друзей. Профиль совершенной лепки, мраморная шея в распахнутом вороте белой сорочки: это романтический герой из иллюстраций к «Вертеру» или «Ночам» де Мюссе; это абсолютный Гамлет при опускании занавеса. «The rest is silence…»[129]

Фото попалось мне на глаза почти шестьдесят лет спустя, в пачке бумаг, которую я получил по смерти Жозефа Кесселя, словно он назначал меня хранителем этих хрупких обломков.

Банальные архивы отрочества: школьные тетрадки, несколько черновиков — стихов или трагедий в подражание Гюго; несколько глав романа без названия, начала и конца; также несколько карандашных набросков, в которых чувствуется неплохая рука; два письма с каникул последнему преподавателю французского с перечислением того, что читает. Восторгается «Красным и черным» Стендаля, Мопассаном, называет посредственной «Жестокую загадку» Поля Бурже.

А также жалуется на отца, который требовал от него получить степень бакалавра до поступления в Консерваторию. Они с братом отшагали три километра, чтобы рукоплескать своему кумиру, трагику Полю Муне, который выступал в Довиле, и весь обратный путь вдоль пляжа декламировали стихи.

Несколько торопливых записей на листках в клеточку, вырванных из классных тетрадей, свидетельствуют о какой-то смуте в душе.

То он говорит, что у него чувство, будто сходит с ума, и решает потребовать от отца, чтобы тот забрал его из лицея и поместил в сумасшедший дом, потому что его преследуют навязчивые идеи насчет реальности внешнего мира. То объявляет, что через восемь дней его уже не будет в этом мире. Хочет выкрасть револьвер из тумбочки родителей и застрелиться в какой-нибудь улочке, или рядом с железной дорогой, или в полях. Но что станет с его «я»? Он рассматривает все возможности потустороннего. «Окажется ли это миром других представлений? Больше ли там страданий или меньше? Или же это полное уничтожение, как утверждают материалисты? Или ад и рай верующих?» А потом, недоумевая, кой черт дернул его писать все эти «бредни», заявляет: «Может, я и не убью себя в ближайшее воскресенье». Ему было, наверное, шестнадцать лет. Но какой же мало-мальски мыслящий подросток не проходил через период метафизических сомнений? Или же в этом ускользнувшем от времени свидетельстве надо видеть настоящую предрасположенность к самоубийству?

В 1917 году он еще подписывает свой ангажемент у Режан как «Л. Кессель» — маленькая роль в пьесе «Госпожа Бесцеремонность», восемь франков за вечер. Сибер продержатся там только три года, пока учился драматическому искусству.

В Консерватории его упрекали за недостаток усердия, но он закончил ее с первой наградой по драме и комедии, сыграв сцену из «Рюи Бласа» и удостоившись аплодисментов жюри (во главе с академиком Марселем Прево), которому вообще-то аплодировать не полагалось.

Театр, театральные события значили тогда гораздо больше, чем сегодня; они оправдывали даже существование особой ежедневной газеты «Комедия». Пресса уделила большое внимание этому триумфу. Администратор «Комеди Франсез» немедленно ангажировал молодого Сибера, которому предстояло дебютировать в «Одеоне». Пресловутый де Макс, принц актеров-кривляк, даже сказал ему (вполне театрально): «После тебя я уже никогда не смогу играть Гамлета!» Можно ли вообразить себе более прекрасное начало карьеры?

Два месяца спустя в маленькой гостинице Латинского квартала он пустил себе пулю в сердце.

Газеты снова предоставили ему свои колонки. Для всех этот конец казался необъяснимым. Одни сообщали, что за несколько часов до самоубийства молодой актер позаимствовал у друга двести франков и купил себе револьвер. Другие, морализаторы, во всем винили неврастению, в которой молодежь погрязла после войны, и писали даже, что эта смерть стала дурным примером. Очень консервативная «Журналь де деба» доброго г-на де Налеша опубликовала весьма достойную статью, сопроводив ее соболезнованиями, тоже весьма достойными. Но наилучший заголовок дала, конечно, «Юманите»: «Самоубийство Рюи Бласа». А дальше — снова тишина.

Моя мать, разумеется, нашла в этой драме повод возвысить свою трагическую роль — безутешной жертвы великой разбитой страсти. И возложила вину на семью Кесселей: на старшего брата, не оказавшего поддержки младшему, и на родителей, которые были к ней так холодны, что довели своего сына до отчаяния. Она решила забыть, что эта возвышенная любовь уже подходила к концу, что любовник не жил с ней уже несколько месяцев и не хранил никакой верности. Его смерть подарила ей рану, которая долгие, очень долгие годы возвеличивала ее судьбу.

Посюстороннее порой подает нам странные знаки. Помню, как после поражения 1940 года я встретил у друзей в Аженэ одну очень красивую женщину, сбежавшую из Парижа, — едва сорока лет, стройную и очень обаятельную. Прекрасные черты, прекрасный, чуть глуховатый голос, что лишь добавляло ей очарования; благородство в манере держать себя и никакого жеманства. Она была русского происхождения.

Во время долгой прогулки, которую мы совершили на природе, самым естественным образом согласовывая наш шаг, она дала мне понять, сдержанно, почти намеками, что была не то любовницей, не то невестой красавца Сибера, то ли до, то ли после его отдаления от моей матери.

Из ее слов можно было заключить, что они намеревались пожениться. В любом случае, она хранила в сердце светлое воспоминание и боль от разбитой надежды. Глядя на меня, говоря со мной, она воскрешала прошлое.

Я никогда больше не видел эту женщину; но она тронула меня за душу, и я никогда ее не забывал.

У каждого своя правда…

Кессели, в свою очередь, считали, что именно моя мать сыграла тут роковую роль, и, быть может, не совсем ошибались.

Всякое самоубийство ставит перед живыми вопросы столь же мучительные, сколь и напрасные.

Я родился под грохот пушки в первые часы 23 апреля 1918 года.

В ту ночь, как и в предыдущие, немцы обстреливали Париж из огромного артиллерийского орудия дальнобойностью более ста километров, которое называли «Большая Берта». Они смогли доставить его так близко после своего мощного наступления на Уазе и теперь надеялись деморализовать столицу.

До тех пор пока Фердинанд Фош, поставленный во главе всех союзных армий, не отодвинул линию фронта, выпущенные наугад снаряды каждую ночь разрушали несколько домов и десятки жертв доставлялись в госпитали или в морги.

В клинике, когда мать рожала меня, всех способных передвигаться больных переправили в укрытие. Но спустить туда роженицу оказалось, видимо, не так-то просто, и ее оставили на этаже.

Так что свой первый глоток воздуха я сделал под глухой гром войны.

Не потому ли мне всегда казалось, что война самым естественным образом написана человечеству на роду, что она его неизбежная реальность? Я всегда ждал, что она вот-вот где-нибудь произойдет, и это, впрочем, не замедляло случиться.

Конечно, можно и должно желать исчезновения вооруженных конфликтов: это благочестивое пожелание. Блаженны пацифисты; но не стоит полагаться на них, чтобы отвратить или сдержать войны.

23 апреля — день рождения Шекспира, а также его смерти, и еще в этот день и в том же году умер Сервантес. Такое соседство в эфемеридах несколько тяжеловато.

Хотя мое первое имя, крестильное, забыли вписать в свидетельство о рождении, что позже вынудило меня к неоднократным исправлениям актов гражданского состояния, зато время появления на свет — 3 часа 15 минут утра — было, похоже, отмечено точно.

Известно, что древние, составляя гороскоп новорожденного, брали за точку отсчета миг его первого крика, считая это первым проявлением жизни. В самом деле, на восточном горизонте небесные аспекты меняются каждые четыре минуты.

Моя астрологическая карта, составленная согласно этому утреннему часу, не противоречит чертам моего характера и главным событиям моей жизни.

Рационалисты презирают астрологию или насмехаются над ней, потому что очень древнее происхождение этой науки, которая почиталась таковой до XVII века, не поддается историческому изучению, а ее методы интерпретации не совпадают с нашими схемами, основанными на опыте. Углубленные статистические исследования не только в индивидуальной, но и в мировой астрологии (которых до настоящего времени не было) могли бы вернуть серьезное отношение к ней, основываясь просто на результатах.

Астрологию не следует путать с ясновидением, магией или оккультизмом, тоже мало исследованными. С «предсказанием будущего» у нее нет ничего общего; если остеречься шарлатанов, подорвавших уважение к ней, то это система определения тенденций каждого человека, а также благоприятных или неблагоприятных периодов его жизни, которая еще может сослужить нам службу не меньше, чем людям древности. Мне самому она была полезна неоднократно, и я рассчитываю, что дальше у меня еще будет случай объясниться.

В момент моего рождения Солнце входило в знак Тельца; на востоке восходило созвездие Водолея, а в небесной глубине[132] царил Юпитер.

Астрология и мифология неразрывно связаны; они две грани одной и той же космогонии. И для той и для другой Юпитер — олицетворение власти, авторитета во всех его проявлениях, порядка вещей, гостеприимства, дружбы, дипломатии. В словесных искусствах он руководит скорее романом, чем драматургией, которая находится в ведении Солнца. Юпитер управляет семьями и династиями, определяет их историю, истинную или фиктивную.

Так что небо моего рождения поддерживал Юпитер; я всегда тянулся к нему и почитал. Посещал его храмы во время своих путешествий. На какие только капитолии я не поднимался! У меня дома всегда найдется какое-нибудь античное его изображение. И часто — сознательно или бессознательно — согласовывал свои труды с его функциями или атрибутами.

Разве не сподобился я написать «Дневники Зевса»? Двенадцатеричный ритм небесного обращения Юпитера то внушал мне спасительное терпение (хотя оно вовсе не в моем характере), то укреплял в решимости. А порой помогал мне дать полезный совет государственным деятелям, будь они у власти или вне ее.

Но квадрат, который Марс образовал с Юпитером в час моего рождения, сулил моему пути также беспрестанные столкновения и даже боевые действия, компенсированные, правда, сильной дружбой и могучим покровительством, что должно было помочь мне в грядущих битвах, ввязываться в которые у меня была определенная склонность.

Другой квадрат, Сатурна и Солнца, позволял предвидеть скрытые под активностью Юпитера кое-какие тормоза и препятствия ходу судьбы, влекущие за собой тяжесть на душе и периоды меланхолии в собственном смысле слова, то есть черного настроения. Сатурн, не сумев пожрать Юпитера, мстит за то, что был свергнут им, и всякий раз, затеняя его в силу своего положения, творит препятствия.

Зато гораздо более ободряющими были динамические аспекты и быстрый подъем благодаря Солнцу и Меркурию в Тельце и Юпитеру в треугольнике с асцендентом в Водолее, причем в этом знаке находился также Уран.

Так что я был рожден под двойной сигнатурой Телец — Водолей, в гармоничном сочетании земли и воздуха, из чего можно вывести сосуществование привязанности к традиционным ценностям, склонность к укоренению, упорство в усилии и не противопоставленные, а взаимодополняющие способности воображения, открытость новизне, поиск ценностей будущего.

Но все это было лишь информационной картой. Еще требовалось, чтобы появился компьютер, то есть сам человек.

Я не любил детство. Я не любил свое детство. Быть может, это было вызвано неприятностями, которые посыпались на меня с первых же недель жизни.

До чего завидно, что жеребенок, едва покинув материнскую утробу, уже встает на свои ножки-ходули — слабые, худые, дрожащие, — но встает! Человеческое же детство — это долгое ожидание, это зависимость, это рабство.

Правда ли, что мать, еще кормя меня грудью, но весьма желая покрасоваться в ореоле молодой родительницы, с гордостью брала меня на занятия в Консерваторию?

Я был бы не прочь усомниться в этом, если бы не газетная заметка того времени за подписью театрального критика, согласно которой я вел себя во время занятий довольно смирно и орал лишь тогда, когда раздавался голос трагика Муне-Сюлли.

Histrio, actor, comoedus, artifex, scaenicus:[133] для обозначения различных театральных исполнителей римляне классической эпохи располагали целым набором слов. Первые представшие моим глазам образчики человеческого рода были как раз представителями этих странных категорий. Да и сам я был выставлен на обозрение именно им. Думаю, что никто не слышал стансы Сида, проклятия Камилла, жалобы Береники и тирады Фигаро в более раннем возрасте, чем я.

Это знакомство длилось недолго. Требования театрального искусства оказались несовместимы с требованиями ухода за грудными младенцами, и вскоре я был доверен попечению бабушки с материнской стороны. В некотором роде сдан на хранение.

Почему моей матери захотелось однажды отвести меня на киностудию? Я вновь вижу себя на этой фабрике образов, вижу, как блуждаю среди нагромождения каких-то балок или, задрав голову, пялюсь на огромного Реймона Пейеля, гиганта с пленительной речью, который был тогда сердечным другом Марселя Лербье.

Реймон Пейель принадлежал к семье крупных судейских и стал ее несчастьем. Иметь сына актера, да к тому же гомосексуалиста, было в ту эпоху гораздо больше, чем мог вынести генеральный прокурор Счетной палаты.

Актерская карьера, в которой Пейель отнюдь не блистал, разве что на вторых ролях в пьесах Эдуара Бурде, прервалась, когда он начал карьеру романиста, на сей раз действительно успешно и талантливо, но не под своим настоящим именем, хотя это могло бы пролить бальзам на семейные раны. Он выбрал себе псевдоним Филипп Эриа, которым и подписывал произведения, созданные с плодотворной и точной медлительностью. Последующие поколения запомнят, по крайней мере, «Семью Буссардель», где описан целый век буржуазии квартала Монсо, весьма замечательный роман об обществе, где, согласно требованиям жанра, вполне хватало едкой и жестокой иронии.

Филипп Эриа никогда не забывал нашу первую встречу и всякий раз, когда мы виделись на протяжении многих лет, охотно мне ее напоминал, по-прежнему смакуя слова своим манерным голосом, который удивлял, доносясь с вершины этой башни, увенчанной широкой, как у большого пса, физиономией, какие бывают иногда у карликов.

Я иногда задумываюсь: а привык ли он вообще к тому, что я вырос? Во всяком случае, сомнительно, что он голосовал бы за меня, если бы уже был членом Гонкуровской академии, когда я опубликовал своих «Сильных мира сего».

Если я отмечаю сходство с собаками, которое часто бывает у гигантов и рахитичных карликов, то потому, что в тот самый день на фабрике образов оказался карлик как раз такого типа, которому Лербье любил давать второстепенные роли. Все боялись, как бы я от удивления не брякнул своим звонким голоском что-нибудь обидное на его счет. Однако, хотя мое поведение со взрослыми было, по словам Эриа, довольно надменным, этому странному существу с туловищем и головой великана, который семенил на крошечных дугообразных ножках и размахивал вывернутыми ручками, я не сказал ничего неуместного.

Когда меня потом похвалили за мою благоразумную сдержанность, я ответил спокойно: «А что такого? Это же карлик, вот и все».

Я не забыл также худощавого и узколицего Марселя Лербье, человека мрачноватого и педантично-размеренного, который относился к своей особе чрезвычайно серьезно. Вокруг него на площадке царила почтительная атмосфера.

Так что нет ничего неестественного в том, что он запечатлелся в моей ранней памяти. Гораздо удивительнее, что я, ребенок, врезался в его собственную. Быть может, из-за своего приветствия. Я слышал, как все вокруг называли его «Лербье… Лербье». Мне сказали: «Иди поздоровайся с Лербье». Поэтому я подошел и сказал: «Здравствуй, Лербье!» Он аж вздрогнул. Мне сделали выговор: «Ну что ты, надо говорить «господин Лербье». Иди извинись». Я опять подошел к нему и очень вежливо молвил: «Я тебя извиняю, господин Лербье».

Мы больше не имели случая увидеться в течение полувека. Однако в последние годы своей жизни ему понадобилось обратиться ко мне как к министру культуры, и он сумел сделать скромный, немного туманный намек на ту далекую и весьма неравную встречу. Судьба порой преподносит нам такие сюрпризы!

Вообще-то, в череде обычно заурядных дней я запоминал то, что мне уже тогда казалось исключительным и в собственном смысле слова памятным. Я отбирал свои первые воспоминания.

Так, я помню угловатую худобу актера Эдуара де Макса, столь решительно вмешавшегося в жизнь Сибера. Мы с ним увиделись за несколько дней до его конца. Де Макс лежал на своем скорбном одре, умирая от туберкулеза. У него был бесплотный профиль, как у Ламартина на его последних портретах, и театральный, носовой голос — голос Мальро в его последних речах. Он упрекнул мою мать за то, что та взяла меня с собой, нанося этот визит, наверняка последний. «Нехорошо ребенку видеть кого-то в таком состоянии…» После чего взял с прикроватной тумбочки, заваленной лекарствами, купюру в сто франков и с щедрым безразличием, словно уже не будет ни в чем нуждаться, дал мне ее со словами: «Купишь себе мячик и стек». С такой суммой я в то время мог запросто опустошить магазин игрушек. Мяч, это я понимаю. Но почему стек? Какое представление о моей маленькой особе сложилось в его полусознании, что он вздумал одарить меня принадлежностью кавалерийского офицера? Или же он хотел своим необычным жестом запечатлеться в моей памяти? Ему это удалось.

Лето 1991 года

Когда вам преподносят в дар имя, к тому же довольно редкое, вполне естественно изучить его историю.

Дрюон — одно из старинных фландрских имен, которое встречается в эпических песнях, святцах и даже в Синем путеводителе по Бельгии.

Его первые написания — Дрюон, Дроон, Дрогон — так же неопределенны, как и его происхождение.

Стоит ли сближать его с древними наречиями Уэльса и Корнуолла, где drud, druth означали «отважный» и «волевой»?

Или же оно пришло с Юга, по прихоти военных и торговых миграций? На генуэзском диалекте druo означает «сильный», а на пьемонтском dru имеет смысл «плодовитый».

Не лишена вероятия и его близость с одной из форм греческого слова, обозначающего дуб: drus, druos, druon. Это даже наиболее правдоподобная гипотеза. Священные ритуалы друидов были такими же, как и у жрецов Додоны. А в древнем мире связи между жрецами и местами оракулов были гораздо теснее и чаще, чем мы склонны себе вообразить. Слова путешествовали вместе с паломниками. Если Самофракия в Эгейском море могла быть связана с Эриче на Сицилии, то почему не предположить связь Додонского оракула в гористом Эпире с кельтскими святилищами?

Первый Дрюон, появившийся в истории или, скорее, в легенде, — это свирепый великан Друон Антигон, который терроризировал Антверпенский порт, отрубая правую руку морякам, не способным заплатить ему дань. Но некий отважный юноша положил этому конец, отрубив кисть руки самому Друону. Подвиг юноши прославляет непомерная бронзовая статуя, воздвигнутая в Антверпене и изображающая искалеченного северного Голиафа и фламандского Давида, который воздел над головой отсеченную руку противника. Должно быть, дело происходило в смутные времена, последовавшие за распадом Римской империи.

Что же сталось с Дрюонами из Карвена или Эпинуа в последующие века, после того как они произвели святого? Сражались ли они в битвах при Бувине, при Куртрэ, при Монт-ан-Певеле и с какой стороны? Чьими вассалами были — графов Фландрии, Эно, Артуа или королей Франции? Похоже, они смогли уцелеть, хотя и не процветали, под последовательно сменявшимся владычеством Бургундии, Австрии и Испании. За отсутствием документов о них ничего не известно вплоть до Пиренейского и Нимегского договоров, то есть до присоединения валансьенской части Эно к Французскому королевству.

И вот, в конце XVII века, словно от скрытого в туманах времени ствола отделяются три солидные ветви: Дрюоны из Бюзиньи, Дрюоны из Като и Дрюоны из Сент-Амана.

Ветвь из Бюзиньи, самая старинная, особенно замечательна долголетием своих представителей. Восемьдесят, восемьдесят шесть лет и даже девяносто четыре года — исключительный возраст для той эпохи, а вышедшие из этого рода землевладельцы, эшевены и священники часто его достигали.

Дрюоны из Като скромно входят в Историю благодаря Франсуазе Аделаиде Дрюон, дочери королевского советника, которая станет матерью барона Камбронна, генерала и первого гренадера Франции, знаменитого своим звучным словцом, произнесенным на поле боя при Ватерлоо, прежде чем его, окровавленного, унесли в лазарет.

Ее потомство было многочисленным, поскольку в ответвлении Камбронн-Дрюон удалось насчитать чуть не тысячу бракосочетаний, среди которых союзы с Сультами Далматинскими, Анри Мартенами, Одилонами Барро, Кантенами-Бошарами. Эти люди были рождены, чтобы давать свои имена улицам.

Мой приемный отец принадлежал к ветви из Сент-Амана. Ее основателем был хирург Жан Жак Дрюон, обосновавшийся в этом местечке, известность которому создали термальные воды, в 1672 году.

Его правнук, Шарль Исидор, родившийся в начале царствования Людовика XVI, купил в Дуэ нотариальную контору для своего сына Эдуара Франсуа, который женился на Луизе Ипполите де Реньяк, дочери полковника, возглавлявшего местный гарнизон.

Занятный был человек этот полковник де Реньяк, чье имя отдает Аквитанией, хотя он родился близ Льежа. Его герб украшала корона маркиза, но с приходом Революции он отбросил свою дворянскую частицу и подобрал лишь с ее уходом.

Позвольте мне ненадолго задержаться на нем, поскольку он — пример военных судеб того времени.

Реньяк записался в армию в шестнадцать лет, в ноябре 1792 года, рядовым первого бельгийского батальона Северной армии. А через три месяца уже стал младшим лейтенантом в той же армии, которая удостоилась знаменитого названия «Самбра и Мез». Свое первое ранение — в левую руку — он получил, ринувшись на врага с двадцатью пятью людьми, чтобы отбить знамя. Следующий удар, саблей, пришелся ему уже в правую руку, и еще один, штыком, опять в левую — в том же году, во время вылазки гарнизона из Мобежа.

В 1800 году он оказывается в Итальянской армии, где его повышают в чине до лейтенанта. В Тортоне он захватывает пушку у австрийцев, которые в этом деле потеряли еще пятьсот пленных.

Реньяк служит в Римской армии, потом в Неаполитанской, потом в Граубюнденекой. В Швейцарии он получает следующую рану в левую руку. Его шрамы начинают напоминать карту Европы.

В 1804 году он представлен к «капитанскому чину». В 1807-м стал кавалером ордена Почетного легиона. Через два года в Бамберге, в Баварии, этот рубака получает новый удар, в левое бедро.

В 1811 году он в Германской армии, назначается командиром батальона. «Г-н капитан вольтижеров Реньяк обладает доблестью и неустрашимостью сверх всякого выражения».

Не знаю, за какой новый воинский подвиг на поле боя его удостоили под Смоленском офицерского креста Почетного легиона. Он проделал с Великой армией всю русскую кампанию, включая трагическое отступление.

Крест Людовика Святого в 1805-м доказывает, что в Ста днях он участия не принимал.

Можно было бы удивиться, как такой человек, вступивший в армию ради Республики и последовавший за императором на другой конец Европы, смог не менее храбро и верно служить монархии. Что ж, он был настоящим солдатом и служил Франции, подчиняясь, не кривя душой, всем ее правительствам.

Получив чин полковника, он еще участвовал в Испанской войне 1823 года — в войне Шатобриана.

У меня есть его поясной портрет: на нем он дороден, лысоват и розоволиц, в мундире с галстуком Почетного легиона.

Леонар Жозеф де Реньяк так и не стал генералом, а гарнизон Дуэ был последним местом его службы. Не скопил этот солдат и богатства, но, окончив свои дни в 1840 году, мог утешаться тем, что выдал одну из своих дочерей за графа де Бремуа, а другую, Луизу Ипполиту, за молодого городского нотариуса Эдуара Дрюона, происходившего из отнюдь не бедной семьи.

У Эдуара с Луизой Ипполитой было две дочери и один сын, Эмманюэль. Он родился в 1842 году и в двадцать восемь лет принял отцовскую нотариальную контору, да и в остальном следовал родительскому примеру, поскольку тоже женился на дочери командира гарнизона, генерала Порьона.

Я никогда не жил в Дуэ. Не видел, как там сменяют друг друга времена года. Не ходил ни в его школы, ни в его лавки. Я приезжал туда лишь на похороны, где мое детство терялось в веренице пожилых господ, очень высоких, очень достойных, в черных шубах поверх церемониальных фраков и в цилиндрах с черной лентой, но при этом в высоких, доверху застегнутых ботинках, потому что кладбищенские дорожки на Севере часто грязны. Их супруги, тоже долговязые и сухопарые, были в меховых манто и укрывали лица под большими креповыми вуалями.

И все-таки этот город мой; я принадлежу ему через унаследованные воспоминания, составившие мою собственную память; я занял место в одном из его родов, и никакой другой город, кроме этого, не могу назвать прадедовским.

Должен сказать, что Дуэ отплатил мне такой же привязанностью и никогда не упускал случая поставить себе в заслугу любое мало-мальски заметное обстоятельство моей жизни. Ко мне там всегда относились как к «отпрыску Гайяна» — это выражение лишено смысла для тех, кто не родился в Дуэ или не имеет там корней.

Гайян — это сплетенный из ивовых прутьев великан в облачении средневекового рыцаря, с султаном из перьев на шлеме, с мечом на перевязи и круглым щитом, которого проносят по улицам во время городских праздников. Он высотой более восьми метров, и нужна дюжина крепких мужчин, чтобы его нести. Они прячутся под юбкой, которой оканчивается великанский доспех.

Ничуть не меньше носильщиков требуется и для Мари Гайян, его жены, которая запросто достигает третьего этажа домов и весит два с половиной квинтала.[139] За ними следуют, понемногу уменьшаясь в росте, трое их деток: старший Жако, уже с мечом, дочь Фийона и самый младший Бембен, одетый и причесанный как младенец, который таращит свои раскосые глаза в восьми футах над землей.

Изначально, то есть в XVI веке, Гайян был произведением гильдии «плетельщиков» — изготовителей корзин для овощей и фруктов, которых в других местах называли корзинщиками. Из-за этих-то гигантов дуэзийцев и прозвали «ивовыми брюхами».

6 июля 1667 года, после взятия Дуэ Людовиком XIV, Гайяна с семейством вынесли для встречи короля. И с тех пор каждый год в первую неделю июля, отмечая конец испанской оккупации, эти пять колоссов и следом за ними колесница Фортуны двигаются по улицам города под стук барабанов при великом стечении толпы. Народное гуляние, ducasse, может длиться три дня.

Девиз Дуэ: «Слава победителям». Его герб — прописное D, окруженное каплями крови. Кто основал город? Галло-римские офицеры, построившие в этом месте крепость? Инженеры VIII века с их уже достаточно развитой технологией, сумевшие, отклоняя ручьи и осушая болота, сделать судоходной реку Скарп, которой город обязан своим процветанием?

Филипп Август дал ему хартию; Фердинанд Португальский другую; Филипп Красивый вернул его в свое королевство, откуда он выпал во времена Карла V.

Дуэ, торговавший сукном и хлебом, деятельный, трудолюбивый, порой пышный, долго оспаривали друг у друга короли Франции и графы Фландрские. Его изящная дозорная башня говорит о гордости, ведь он вызывал вожделение столь многих, а колоколенки словно смеются, вспоминая, как о городские стены разбивались приступы Карла Смелого. Его суды, его парламент, его товары и учебные заведения, его произведения искусства, сосредоточенные в монументах и благородных жилищах, а главное, жизнь, которую вела его крупная буржуазия, вполне оправдывали прозвание, которого он удостоился при старом режиме: Афины Севера.

Да, я знаю Дуэ и питаю к его истории то внимание, какое может вызывать лишь нематериальное наследство.

Я знаю, что в церкви Святого Петра, приходской церкви Дрюонов, большом разносоставном здании со стрельчатым цоколем, ренессансной колокольней и перестроенным в XVIII веке нефом, хранились два железных молоточка, принадлежавшие, согласно молве, святому Элогию.

Я знаю, что при первой Реставрации мэром города стал г-н Беке де Межий, что во время Ста дней он был смешен комиссаром императора, восстановлен в должности указом короля при второй Реставрации и все еще занимал свой пост в начале Июльской монархии.

Город насчитывал тогда около двадцати тысяч жителей, а тридцать членов муниципального совета избирались из ста наиболее крупных налогоплательщиков кантона. Все-таки во времена избирательного ценза платить налоги было довольно почетно!

А также приятно нести военную службу в гарнизоне, который насчитывал четыре казармы (две из них артиллерийские), огромный арсенал, три пороховых склада и завод, на котором отливали пушки. Офицеров тут чествовали, а войска всегда хорошо принимали по причинам, выраженным с любезной откровенностью в постановлении муниципального совета от 1830 года: «Никто в этом городе не смог бы подсчитать, сколько еще один полк пустит денег в оборот…»

Итак, Дрюон из Сент-Амана, Эдуар, родившийся при Первой империи и ставший нотариусом в Дуэ, женился на Луизе Ипполите де Реньяк. У них были две девочки и один мальчик. Старшая дочь вышла замуж за некоего Клу де ла Кудра, другая — за Байанкура по прозванию Курколь. Сын Эмманюэль, родившийся в 1842 году и в двадцать восемь лет воспринявший от отца нотариальную контору, последовал, как я уже сказал, родительскому примеру, женившись на дочке другого коменданта гарнизона, генерала Порьона.

Этот последний происходил из Пикардии. Одна улица в Амьене, выходящая к собору, носит его имя.

Комендант обладал весьма представительной наружностью. Его брат Шарль Порьон, художник, писавший батальные сцены и торжества (кое-что из этих полотен сохранилось в музеях Версаля и Компьеня), изобразил его в парадном мундире дивизионного генерала.

Именно с портретом этого военного у меня находили в детстве очевидное сходство. И сегодня, когда мои волосы поседели, как у него, должен признать, что между нами (особенно когда я в мундире академика) и впрямь есть некое «фамильное» сходство. Собственно, я не похож ни на кого, кроме этого предка, ни одной капли крови которого во мне нет!

Генерал Порьон в юности был адъютантом сына Луи Филиппа, несчастного герцога Орлеанского, который погиб на авеню Нейи, когда лошади его экипажа понесли.

Проделав несколько кампаний, Порьон снова стал адъютантом, на сей раз императора Наполеона III. Во время осады Парижа в 1870 году он сражался на улицах Ванва и Кламара и командовал обороной Мон-Валерьена.

У него были сын и дочь. Сыну, избравшему, как и отец, военное поприще, предстояло сделать карьеру в колониях. Он основал на реке Нигер «округ» Бамако, который стал столицей Мали, и служил на Мадагаскаре под началом Галлиени.

Что касается дочери генерала Луизы, вышедшей замуж за Эмманюэля Дрюона, то она отличалась исключительной красотой.

В своих «Воспоминаниях» о Дуэ той эпохи одна из современниц Луизы, г-жа Камескасс, описывает ее так: «Своей стройностью, голубыми глазами со стальным отливом и напудренной прической, напоминающей те, что носили во времена Людовика XVI, она не одну зиму затмевала всех дуэзянок, даже самых хорошеньких, когда девушкой стала бывать в свете».

Остановлюсь ненадолго на самой г-же Камескасс. Происходившая из местного мелкопоместного дворянства Валентина Люс де Лагорг вышла замуж за одного из первых префектов полиции Третьей республики. Но даже в Париже, во дворцах высшей государственной власти, она сохранила ностальгию по родному городу и оставила мемуары, которые являются шедевром провинциальной светской хроники.

В них есть все: семьи, браки, воспитание, религиозные правила, традиции, жизнь салонов и соседних поместий, конские соревнования, концерты, лавки, празднества и похороны.

Поскольку г-жа Камескасс безыскусна, она правдива.

Благодаря ей я могу представить себе свадебные трапезы, ибо она не только описывает их, но и приводит полное меню. Тридцать пять блюд за обедом, устроенным в 1845 году пивоварами Пенге для шести молодых пар, поженившихся в последние месяцы. «За стол сели в три часа». Вина: мадера и мерсо 1815 года, сен-жюльен и вольнэ 1794-го, марго 1719-го, а нюи-сен-жорж 1715-го. Все это сопровождало бульон, закуски, почки, молочных поросят, говяжью вырезку, баранье жаркое, рагу из куропаток, слоеные пироги, угрей под винным соусом, пулярок, косуль, фазанов, щук, антверпенские окорока, шпигованные языки из Труа и страсбургский паштет из гусиной печенки. Омары, бог знает почему, шли перед десертами и фруктовым мороженым с ликером. Как в те времена находились женщины, умудрявшиеся оставаться почти худощавыми?

Так и вижу этих дам из Дуэ, выбирающих в воскресенье пирожные или направляющихся в ратушу на лотерею для «стыдливых бедняков». Слово не так ужасно, как кажется; это значило лишь, что имя получавших помощь держалось в секрете, чтобы им не пришлось обнаруживать свою постыдную нищету.

Вижу также длинные соломенные кресты, которые вешали на дверях домов, где только что кто-то умер, и «смертные весточки» — большие траурные извещения на толстой бумаге, которые рассыльный просовывал под двери. Благодаря этим унаследованным воспоминаниям я хожу по улицам, где никогда не жил. Слышу, как вечером из больших домов доносится бальная музыка. Я знаю имена танцующих. Знаю, что м-ль Дрюон и м-ль Порьон приглашены на вальсы и мазурки г-ном Дюпоном, который создаст один из крупнейших банков Севера, лейтенантом Оскаром де Негрие, будущим генералом, который завоюет для Франции Тонкин, или г-ном де Байанкуром по прозванию Курколь.

Любопытное родовое имя — с единственной во всем французском дворянстве добавкой «по прозванию». Она восходит к сражению то ли при Бувине, то ли при Куртрэ, когда король, теснимый фламандскими пехотинцами,[140] призвал на помощь рыцаря де Байанкура, чья голова казалась вжатой в плечи, наверняка из-за некоторой горбатости, крикнув ему: «Ко мне, Короткошеий!»[141] Это оброненное королем словечко «Короткошеий» стало прозвищем рыцаря и, пройдя сквозь века, закрепилось, словно почетный знак, в его необычайно плодовитом потомстве. Родольф де Байанкур, тоже нотариус из Дуэ, женился на одной из сестер Эмманюэля Дрюона.

В то время этот край процветал благодаря добыче каменного угля, главного и почти единственного источника энергии для всей тогдашней промышленности. Создавались новые угледобывающие компании, нотариусом которых был Эмманюэль Дрюон.

Он возглавил отцовское дело в 1870 году (тогда же и женился), и, несмотря на войну, прибыль его конторы за этот первый год составила сто тысяч франков. Сто тысяч золотых франков.

В том же году он приобрел особняк на улице Блан-Мушон, совсем рядом с церковью Святого Петра, — прекрасное здание XVIII века из кирпича и камня на фундаменте из местного песчаника и с очень классическим фасадом.

Оно ему весьма подходило, поскольку это был человек солидный и упорядоченный. У него было красивое лицо и хороший рост, волосы довольно густые и волнистые, четко разделенные посредине пробором. Он рано поседел, держался весьма прямо, и никто не помнил его иначе как в рединготе. Вполне естественно, что именно ему досталось председательство в нотариальной палате Севера.

Он, как и его жена, обладал большим вкусом и здравым суждением касательно предметов искусства и редкой мебели. Опись оставшегося после них наследства занимает многие страницы. Когда среди комодов эпохи Регентства, лакированных картелей Мартена, сервизов Индийской компании я обнаруживаю там и картины с пометкой «приписывается Кранаху», «приписывается Микеланджело», мне очень легко вообразить себе жилище этого почтенного, влиятельного человека. Все рассеялось при разделах, утекло на разные нужды. Мне досталась лишь опись, чтобы мечтать о былом.

В этой приятной обстановке Луиза Дрюон, по-прежнему красивая и неизменно в сопровождении пары шоколадных пуделей, дополнявших ее облик, держала литературный салон. Она страстно любила музыку, поэзию, была весьма в курсе того, что тогда публиковали, и отнюдь не возражала, чтобы у нее велись философские беседы хорошего тона. А также угадывала и ободряла таланты.

Думаю, что Огюст Анжелье, университетский деятель, сделавший изрядную часть своей карьеры в Дуэ, частенько посещал улицу Блан-Мушон. Как поэт, он заслуживает меньшего забвения, хотя бы ради ста шестидесяти сонетов «К потерянной подруге», составивших одну из самых прекрасных и скорбных песен любви, что произвел наш язык.

Этот провинциальный салон привлек к себе и несколько парижских знаменитостей, таких как художник Каролюс-Дюран в апогее своей известности. Не стоит пренебрегать портретами его кисти, лучше присмотреться к ним внимательнее. Однако из всех посетителей по-настоящему прославится только Жорж Фейдо, чьи пьесы, настроенные на смех, словно часовщиком, до сих пор выручают театры, испытывающие затруднения.

Когда меня привели к нему в первый раз, он пристально рассмотрел мой ужасный светло-зеленый бархатный костюм с батистовым воротничком, в который меня выряжала бабушка и который я ненавидел, потому что чувствовал себя в нем похожим на девчонку… Потом взял меня за руку и, с признательного согласия моей матери, отвел в английский магазин на Больших бульварах.

Я вышел оттуда весь в твиде и похожий — от кепочки до башмаков — на маленького британского школьника.

Это был первый подарок, который он мне сделал, и начало установившегося меж нами сообщничества. Он отнесся ко мне как к мальчику, то есть как к будущему мужчине. Вместе с ним в моей жизни впервые появилось что-то по-настоящему мужское.

В то время Рене Дрюону было почти пятьдесят, но он еще отличался редкой красотой: голова и овал лица совершенной формы, четкое телосложение, хорошо прорисованные черты и голубые «со стальным отливом» глаза, которые он унаследовал от матери. От всего его существа — профиля, походки, манеры держать себя — исходило впечатление силы и изящества. Впрочем, он достаточно заботился о своей внешности. Этот состоятельный провинциальный буржуа одевался у модных портных с улицы Риволи и Вандомской площади.

Он наверняка многих обольстил. Я обнаружил в его бумагах немало женских фотографий — красивые подруги времен молодости, легкие увлечения или более глубокие влюбленности. Я даже познакомился с двумя из них, когда они уже стали дамами зрелого возраста, но все еще сохраняли отблеск своих былых прелестей. То были: дочь Жоржа Фейдо Диана Валентина, своими повадками немного напоминавшая амазонку, и Анриетта Фукье, которая стала графиней де Мартель, выйдя замуж за знаменитого нейрохирурга. Обе бросали на своего друга Рене взволнованные воспоминаниями взгляды.

Он был превосходным наездником, как в скачках с препятствиями, так и в псовой охоте, а также довольно хорошим альпинистом; около 1900 года его чуть было не внесли в книгу восхождений на Монблан.

Проведя несколько лет в Англии под конец Викторианской эпохи (в основном чтобы приобщиться к коммерческим делам, хотя без особой пользы), он скучал по этой стране. В его памяти сохранился Лондон, где он жил в Найтбридже, английская деревня, английские сады, английские лавки.

Как многие люди его поколения, Рене Дрюон семь лет провел в армии; сначала три года в артиллерии, поскольку таков был срок воинской службы в то время; потом прошел всю войну 1914–1918 годов, записавшись добровольцем с первых же дней. Но по какой-то причине, объяснения которой мне так и не удалось от него добиться, он упрямо отказывался стать офицером, предпочитая оставаться сержантом. Наверняка ему претило командовать, быть ответственным за смерть других. Эту ужасную, нескончаемую, топтавшуюся на месте войну грязи и гекатомб он проделал в одиночку, связным-велосипедистом двух маршалов Франции, Фейоля и Франше д’Эспере, которые его ценили.

Так же как от офицерских нашивок, отказывался он от благодарностей в приказе и от крестов, которые выполненные им задания вполне оправдывали. По меньшей мере два раза предлагал вместо себя товарищей: «Пусть лучше наградят такого-то. Он сделал не меньше меня, но у него жена и дети. Им это будет приятно».

Передо мной на письменном столе единственное осязаемое свидетельство тех четырех ужасных лет — его солдатская зажигалка, сделанная из медной гильзы маленького английского снаряда.

Хотя этот суровый человек (и в конечном счете изрядный мизантроп, но без всякой напускной угрюмости) никогда не признавал собственных заслуг, такие основополагающие нравственные ценности, как честь, порядочность, искренность, прямота, долг, любовь к родине, были неотделимы от него. В некотором роде он был иллюстрацией категорического императива. Лгать нельзя, потому что нельзя, и точка. Он не украл у государства и почтовой марки.

Мысль покупать что-либо в кредит, а тем более в долг или на заем, была ему совершенно нестерпима. «Я плачу наличными». Этот короткий девиз, который он охотно повторял, словно тот был украшением его родового герба, в итоге дорого ему обошелся.

Довольно удивительная черта для человека, вышедшего из финансовой буржуазии: он не обладал ни даром, ни вкусом к делам, будь то даже ради надзора за собственными средствами. Наследственность тут ни при чем. Презрение или неспособность? Наверняка и то и другое. Он не настолько углубил свои знания в юриспруденции, чтобы взять на себя отцовское дело, хоть и весьма процветавшее. Предприятия, в которых он стал компаньоном своих друзей ровесников, большого успеха не имели, как и компания с великолепным названием «Сельскохозяйственное общество Тан-Туи-Ха», располагавшаяся в Марселе и Сайгоне. Он был в ней генеральным секретарем, но с Дальнего Востока получил только ветер.

Акции, составлявшие портфель его ценных бумаг (и которые биржевые шквалы развеют, как пыль), были совершенно характерны для духа того времени, склонного к разработке далеких богатств: оклахомская нефть, донецкий каменный уголь, силезские цинковые рудники, суматранский каучук, мексиканский государственный долг, трансваальский «Голд майнинг», «Бритиш мотокэб компани» и венец всего — панамские выигрышные боны. Солидные ценные бумаги были представлены трехпроцентными облигациями, слывшими хорошим вложением для отцов семейств. Но и они медленно таяли, как снег ледников, под воздействием неуклонного обесценивания денег.

Я видел целые чемоданы, полные изумительных ценных бумаг, настоящих шедевров графического искусства — плотных, глянцевых, с арабесками и виньетками, но стоимость которых не оправдывала даже издержки на их хранение.

Какой странный паралич поражал этого человека при виде банковской корреспонденции! А ведь он был воспитан в нотариальной пунктуальности. Можно было по десять раз запрашивать у него расписку о получении выписки со счета, доверенность на продажу или на восполнение убытка, понесенного из-за войны, поручение на покупку дополнительных акций для увеличения капитала — в общем, все то, что требовало лишь простой подписи. Он умудрялся даже просрочивать чеки, поленившись сделать передаточную надпись, причем как раз тогда, когда сам же в этом крайне нуждался.

Другой его слабостью была несколько чрезмерная привязанность к своим дворянским корням, ради чего он вытащил из забвения фамилию де Реньяк, которую никто уже больше не носил. Но эта черта была свойственна многим почтенным буржуа его поколения.

Наконец, в его поведении наблюдалось некое противоречие. У этого столь совершенно и элегантно вежливого человека, отличавшегося к тому же большим самообладанием, порой случались без всякой видимой причины внезапные и яростные вспышки гнева, бури всего в несколько минут, но за это время успевали прогреметь все ругательства кавалерийского манежа. Наверняка это было разрядкой, необходимой властному, юпитерианского склада человеку, который чем-то раздосадован.

В остальном же — с первой нашей встречи и до его последнего вздоха — моя память хранит образ человека исключительно благородного, верного и прямого.

Где он повстречал мою мать? В кафе «Режанс», известном с XVIII века и располагавшемся в самом начале улицы Фобур Сент-Оноре, напротив «Театр-Франсе». Оно было парижским эквивалентом кафе «Греко» в Риме или «Флориан» в Венеции и сохраняло убранство времен Директории. В юности я видел там столик, за которым частенько играл в шахматы молодой генерал Бонапарт. «Режанс» более не существует. Жаль, что оно не было объявлено историческим памятником.

Чаще других его посещали люди из театральных и литературных кругов. Там назначали встречи крупные пайщики «Комеди Франсез» и преподаватели Консерватории со свитами любимых учеников. Драматурги обсуждали состав исполнителей или мизансцены своих пьес. Молодые актеры, да и старые тоже, показывались там, ища ангажемента. Как только опускался занавес, строчили свою завтрашнюю статейку критики, пристроившись за одноногим круглым столиком с чашкой вербены. Вечерами генеральных репетиций сюда стекалось парижское общество и, вертя головами, высматривало за тем или иным столиком мимолетных кумиров и сильных мира сего на тот момент.

Сын нотариуса из Дуэ, увлеченный театром, как многие провинциалы со средствами, и располагавший снятыми почти на год апартаментами в отеле хорошего тона, всего в двух шагах оттуда, на улице Эшель, часто приходил поужинать в «Режанс» после спектакля. Всегда в вечернем костюме, чаще всего один за столиком, сдержанный и красивый настолько, что его невозможно было не заметить… В общем, он интриговал.

Судьбе оказалось угодно свести его с моей матерью, и между ними словно ударила молния. Они нашли друг друга, придя из такого далека!

Она привлекла его своей пылкой молодостью, обворожительной наружностью, экспансивной и лирической натурой. К тому же ее темнокудрую головку осенял отблеск сцены и престиж театральной карьеры, на которую она еще надеялась.

Он же в ее глазах воплощал собой силу, стабильность, надежность и был окружен ореолом респектабельности и богатства — на самом деле уже весьма умеренного. Он недавно потерял свою мать.

Быть может, оба, каждый по-своему, относительно собственного положения, почувствовали, как это говорят, потребность остепениться.

Но все же это был не тот выбор, которого могли ожидать в их окружении. С точки зрения театрально-литературной богемы, где вращалась моя мать, она собиралась обуржуазиться. А для дуэзийской родни избранница на двадцать лет моложе, актриса, разведенная, да еще и с ребенком на руках, была просто противоположностью желательной супруги. Все, кто желая им добра, но чья привязанность была немного ревнивой, полагали, что это всего лишь приключение на один сезон. Однако оно обернулось долговременной любовью.

Рене Дрюон терпеть не мог излияний чувств и слащавой сентиментальности. Его письма к моей матери были редкими и краткими. Я из уважения сохранил несколько, относящихся к началу их связи. Они нежны, но без вздора. Написаны мужчиной, который любит с достоинством.

Вскоре, не покидая свою гостиницу на улице Эшель, он нанял на имя моей матери временное жилье в XV округе, но не потому, что этот район нравился ему больше, а чтобы она была ближе ко мне — я ведь по-прежнему обитал у бабушки.

Нижний этаж выходил на спокойную улицу, правда, порой там проезжали запряженные лошадьми грузовые подводы, еще многочисленные в ту эпоху.

Однажды, когда по мостовой грузно рысила пара першеронов, таща тяжелые ломовые дроги, я беспечно побежал через улицу с риском угодить под их копыта. Тот, кого я тогда звал Мун, потому что еще не умел называть иначе, догнал меня в три прыжка и поймал за шиворот. Он так сильно разволновался, что обвесил мне затрещину, памятную во всех отношениях. Этот жест был первым проявлением родительского авторитета.

Эльзас был синим. Бесконечно ясная синева неба над его огромной равниной. Его чернильно-синие, вылощенные солнцем пихтовые леса. Сине-фиолетовая черника. Мун взял нас с матерью в Эльзас на целое лето — лето моего шестилетия. Свежий утренний воздух был восхитителен, спокойная жара августовских дней чудесна. Память рисует мне маленькую, сверкающую чистотой гостиницу на склоне Вогезов, между Селестой и Сент-Мари-о-Мин, на берегу очаровательной речки, которая называлась Льепвретт.

На некотором расстоянии от деревни возвышался Шальмон, то есть Карлова гора, чью вершину, образованную огромной, плоской, как стол, скалой, овевала легенда, восходящая к Карлу Великому.

Рене Дрюон, превосходный ходок, уводил нас своим ровным шагом альпиниста в прогулки по вогезским кручам (которые там называют «баллонами») — на восемь, десять, а то и двадцать километров. Мои ноги к ним привыкли; порой я брюзжал, но, когда меня обули в подбитые гвоздями башмаки и снабдили маленькой палкой, это доставило мне некоторое удовольствие.

Обостренный летним зноем запах хвои, гудение насекомых, серебристые ручейки, в которые мы окунали руки, словно пытаясь зачерпнуть оттуда прохладу; разнообразная и спокойная природа — все откладывалось во мне впечатлениями, становилось вехами. Просто чудо — через восемьдесят лет обнаружить эти воспоминания совершенно нетронутыми.

Нам случалось наблюдать в лесах удивительную работу шлиттеров, спускавших по крутым склонам, упираясь пятками в ступени из кругляка, груз неокоренных брёвен в своеобразных санях, которые они удерживали спиной. Видеть, как эти силачи наполовину запрокидываются назад, выгнув поясницу и напрягая мускулы, было одновременно потрясающе и тревожно.

Однажды, когда мы шли через ущелье, нас застигла чудовищная гроза, какие разражаются летом в горах. Ужасающий и великолепный гнев Вселенной. Черные, пронизанные молниями тучи мчались друг за другом по небу, словно атакующие дикие звери. Высокие, поросшие елями утесы вспыхивали, как охваченные пожаром соборы, а через миг снова погружались в адскую ночь. С неба низвергались водопады, грохоча, будто гром, и превращая тропинки в потоки.

Промокнув насквозь, мы нашли укрытие в крестьянском доме, где смогли обсушиться. Поскольку гроза затягивалась и не было никакой возможности снова пуститься в путь, гостеприимные эльзасцы пригласили нас остаться. В этом совсем простом, но выскобленном и навощенном до блеска доме при свете керосиновой лампы и веселого огня в очаге нам подали ужин — отличный суп, яйца, нежную ветчину и вкуснейшее варенье. Потом мы заснули на льняных, приятно пахнувших недавней стиркой простынях, в глубоких кроватях, наверняка хозяйских.

Это была моя первая гроза. Утром омытая дождем природа блестела на солнце.

Тем же летом мы посетили достопримечательности, оставшиеся в Эльзасе после трех четвертей века германского господства. Эта провинция всего шесть лет назад снова стала французской и еще не успела этому нарадоваться. Женщины наряжались (и не только по праздникам) в платья с традиционной вышивкой и головные уборы с широкими черными крыльями, украшенные трехцветной кокардой. Обернэ, Мольшем с их свежепокрашенными фахверковыми домами и гнездами аистов на крышах казались тогда гораздо менее фольклорными, чем сегодня. Они вполне соответствовали эльзасскому образу жизни, каким его изображали произведения «дяди Ганси» поколениям французских школьников. Утраченные провинции!

Но ценой каких страданий и жертв пришлось оплатить их возвращение!

По склонам Вьолю, одного из самых ужасных полей сражений, простирались, насколько хватало глаз, только стволы обезглавленных, наполовину срезанных деревьев — бесконечные ряды обгорелых черных свай. Земля тут была до такой степени нашпигована снарядами и шрапнелью, что на ней еще не выросла никакая растительность: ни малейшего пучка травы, ни кустика падуба, ни мха. Мертвая земля. Сколько человеческой крови выпил этот адский пейзаж! Тот, кто день за днем все больше становился моим отцом, задумчиво смотрел на него, но молчал о своих воспоминаниях.

Замок О-Кенигсбург, перестроенный с размахом каким-то немецким Вьоле-ле-Дюком[142] по приказу Вильгельма II, который желал показать этим свое могущество.

Гора Сент-Одиль с ее девятисотлетней монастырской обителью, перед которой разворачивается вся Эльзасская равнина; Страсбург с его розовым собором, и Кельский мост, и берега Рейна… Именно тут я начал учиться любить Францию — так, как ее надо любить.

Дорогой Эльзас! Судьба вновь приведет меня сюда в поворотные часы моей жизни.

Марсилио Фичино, которого мы во Франции называем Марсиль Фисен, гуманист огромного масштаба, вдохновивший всю эпоху Возрождения, ссылался на миф о «дважды рожденном» боге Дионисе, утверждая, что тоже родился дважды, поскольку имел двух отцов. Первым был породивший его врач Фичино, а вторым — Козимо Медичи, который покровительствовал ему в юности и стоял у истоков его карьеры.

Все, кто, подобно мне, имел родителя, а потом воспитателя, могут, по здравом размышлении, сказать то же самое.

Мое второе рождение осуществилось, когда мне было семь лет.

Однажды мать сказала мне немного торжественно: «Теперь у тебя вместо Сибера будет Мун. Это тебе от него большой подарок. Иди поцелуй его и назови папой».

Рене Дрюон только что узаконил их союз в парижской мэрии. Акт бракосочетания сопровождался тем, что называют «признанием отцовства»: я официально становился его сыном. С этого момента моей будущей жизни предстояло совершенно измениться.

Я без всякого затруднения начал по-новому обозначать этого человека, которого любил, кем восхищался и чей естественный авторитет вполне признавал. Я сам ждал, втайне конечно, что так оно и будет. Отец — наконец-то!

Имя Сибер перестало произноситься; только мать, бывало, изредка и вскользь намекала на него, да и то лишь когда оказывалась со мной наедине. Это был всего лишь еще один секрет, сокрытый в глубине моего существа, который отличал меня от других детей, но не выталкивал из их круга.

Я с удовольствием упражнялся в написании своей новой фамилии и заполнял целые страницы подписями. И без конца задавал своему отцу вопросы о его юности, родителях, предках. Он охотно удовлетворял мое любопытство. Мне еще предстояло понять, что этим я тоже делал ему подарок. Я доставлял ему радость передавать.

Так мне был привит Дуэ; но прививка происходила в нормандском окружении.

В самом деле, к тому времени мы уже несколько месяцев как обосновались в деревне. Мой отец, наверняка немного уставший от парижского безделья, предпочел ему праздность среди полей. И купил в долине Эра маленькую старинную ферму, которую превратил в очаровательное жилище. Он был первооткрывателем «благоустроенной фермы», то есть переделанной под загородный дом, что получило широкое распространение после Второй мировой войны.

Что касается моей матери, то она, хотя я не был ни особенно хил, ни хрупок, сумела истолковать медицинскую рекомендацию как категоричное предписание: вывезти меня за город, чтобы я жил на свежем воздухе. А отсюда до того, чтобы убедить себя, будто она жертвует ради моего здоровья своим артистическим будущим, оставался всего один шаг. И она не замедлила его сделать, поскольку увидела в этом достойный выход для своей карьеры, которая в последнее время доставляла ей одни лишь разочарования.

Так что она предпочла удалиться навстречу уединенному полевому счастью, которое ей предложили, а сумев построить его и оценить, всегда охотно признавала, что это были самые лучшие, самые счастливые годы ее жизни.

Благословляю Небо и моего отца за то, что подарили их ей, ибо из-за превратностей жизни и собственной беспокойной души других ей даровано не было.

Это место уединения оказалось не таким уж далеким. Оно называлось Ла-Круа-Сен-Лефруа (сокращенно Ла-Круа) и было честной деревней в сотне километров от Парижа, не больше. Сегодня, когда все расстояния сократились, это по соседству со столицей.

Но в то время три четверти ее обитателей никогда, хотя бы на один день, не бывали в Париже, да и не собирались там побывать. Автомобили были редки. А весьма медлительные поезда требовалось еще и менять раз или два, чтобы добраться до какого-нибудь очень скромного вокзала.

Люди, происходившие из другого департамента или хотя бы из соседнего кантона, обозначались там словом «пришлые». Нас и самих долго звали не иначе как «парижанами».

Деревня была приятная, ничем особо не живописная, но приятная. Дорога из Паси-сюр-Эра в Лувье, проходя через нее из конца в конец, принимала название Большой улицы. С перекрестка один путь вел к плато, в сторону Гайона и долины Сены; другой спускался к мосту через тихую речку Эр, что течет, серебрясь среди лугов. От Средневековья тут осталась усадьба Кревкер, большая укрепленная ферма с двумя круглыми приземистыми башнями, где накануне битвы при Кошереле заночевал дю Геклен.

В глубине просторной площади — старая церковь с остроконечной, крытой сланцем колокольней и несколькими большими деревьями по бокам. Немного поодаль замок — бывшее аббатство времен Людовика XIII, весьма классическое здание из кирпича и камня, окруженное собственным парком. Построенная Третьей республикой мэрия-школа. И наконец, совсем недавний памятник павшим, где взору представал отнюдь не убитый солдат на руках безутешной Отчизны, но всего лишь галльский петух, чьи бронзовые крылья простирались над длинным списком имен — свидетельством того, в какое количество крови обошлась мельчайшей коммуне Франции ужасная война 1914–1918 годов. Такой была Ла-Круа-Сен-Лефруа.

В одном из углов площади находилось кафе, по совместительству табачно-мелочная лавка, куда заходили купить марки, местную газету, конфеты и лакричные палочки. Чуть дальше торговал зерном и семенами человек с удивительной фамилией Келорум-Бельмер, у которого мешки с чечевицей, конопляным семенем и копченой селедкой громоздились рядом с погребальными венками в фиолетовых бусинах. Его сосед-столяр, худой и чахоточный, был также певчим и церковным сторожем, а заодно состоял в «Братьях милосердия», иначе «человеколюбцев», вместе с которыми, облачившись в черную шапочку как у священника и расшитую серебром перевязь, нес на похоронах носилки с мертвецами. Помню, как он рыдал, склонившись над верстаком, когда мастерил гробик своему последнему ребенку, умершему в колыбели.

С течением моей жизни мир становился все более шумным. Улицы, людские жилища, даже небо наполнились гулом, пронзительными звуками, эхом усиленных голосов.

В те времена деревня звучала гораздо тише. Болтовня кумушек у порога, звон молота из кузницы, гомон домашней птицы на заднем дворе, собачий лай, мычание скотины в хлеву. На берегах ручьев у самой воды болтовня прачек, перемежающаяся шлепаньем вальков по мокрому белью.

Один раз в неделю улицу оглашала хриплая труба «плантатора из Каиффы», разъездного бакалейщика. Очень редко появлялась пара верховых жандармов, объезжавших рысцой округу.

Два раза в год, за три дня до Вознесения и на праздник Тела Господня, пение процессий, медленно двигавшихся по усыпанным листьями ириса и полевыми цветами дорогам от одного временного алтаря до другого, где устраивали молебен об урожае; факельное шествие 14 июля во главе с тощим духовым оркестром пожарных; несколько мотивчиков, вырвавшихся с танцев в субботу вечером, — вот и вся деревенская музыка.

Стоило пройти метров сто влево или вправо от Главной улицы, и вокруг уже расстилались поля или засаженные яблонями луга.

Я многое узнал в этой нормандской деревне. Узнал вещи простые, но важные, которые почти бессознательно откладываются в душе и остаются там как постоянные ориентиры. Я узнал чередование времен года, набухание почек на фруктовых деревьях, долгожданное появление цветов в садах, пьянящий запах сенокоса, вибрирующее насекомыми летнее оцепенение, бурые, жирные борозды пашен и хрустящий ледок на лужах зимой. Я узнал бесконечное разнообразие оттенков неба, переменчивость облаков, ласку мелкого, пронизанного солнечными лучами дождя, горячий запах бредущих к водопою животных и внезапное ненастье, от которого опускаются плечи. Наблюдая за движениями крестьян, я приобщился к некоему многовековому наследию, и такое хоть и затертое, но незаменимое выражение, как «земля Франции», обрело для меня свою плоть и истину.

Я узнал также, какое невероятное количество различных трав может произрастать на этой земле — стоит только всмотреться в нее, лежа на лугу. На клочке не шире двух ладоней умудряются сосуществовать двадцать, а то и тридцать разных видов. Вот тогда-то я и начал восхищаться многообразием природы, изобилием форм и красок, которыми может облекаться жизнь. Тайна мироздания не абстракция. Мне предстояло расти среди этой природы целых пять лет.

Целью одного из таких приездов в Париж стало посещение Выставки декоративного искусства, устроенной в 1925 году вдоль Сены, между мостом Альма и дворцом Трокадеро. Родители взяли туда с собой и меня. Это была первая большая выставка по окончании войны, и она ознаменовала собой целую эпоху. Во-первых, своим названием, поскольку термин «декоративное искусство» до этого отнюдь не был распространен; а во-вторых, потому что стала неким переломом во вкусах.

Там появились новые формы, новые материалы. Светлая, гладкая мебель красивых очертаний, ровные полированные металлические поверхности, лаковые изделия Дюнана, стекло Лалика. Чисто геометрические формы начали возобладать над резьбой и украшениями. Тут порвали с перегруженным стилем Третьей республики и вступили на путь строгости и простоты, который, впав в другую крайность, приведет нас к угловатой прямолинейности, к агрессивным, бесчеловечным металлам, к однообразным, холодным или резко контрастным цветам, ко всему тому, что составило обыденность декоров в конце прошлого века и в начале нынешнего.

Моим родителям было особенно любопытно взглянуть, что придумал великий кутюрье Поль Пуаре.

Я уже упоминал этого друга моей матери, чье имя вписано в историю моды и нравов.

Не удовлетворившись, как прочие участники выставки, навесом или стендом, он решил декорировать три пришвартованные у набережной просторные баржи. А в качестве названия выбрал три французских слова, которые в единственном числе относятся к мужскому роду, но во множественном — к женскому: Amours, Delices, Orgues — Любови, Наслаждения и Органы. Выставленные там образчики роскоши были отнюдь не наименее оригинальным из всего, что выстроилось чередой вдоль реки. Посетители хлынули туда потоком, и Пуаре принимал их в белом альпаковом пиджаке, величественным шагом переходя с одной баржи на другую.

Он был своеобразной личностью. Выглядел персидским сатрапом: полные щеки, обрамленные короткой бородой, большие светлые глаза навыкате, лицо древнего императора. Впрочем, он владел персидским бюстом, наверняка эпохи Селевкидов, поразительно похожим на него, вплоть до легкой впадинки на одной стороне черепа. Она у него была врожденной. Что даже наводило на мысль о реинкарнации.

О Поле Пуаре много писали. И еще будут писать. Этот человек неисчерпаем.

Он был сыном суконщика и уже в детстве проявил склонность к рисованию платьев. Рано поступил к Дусэ, первому кутюрье эпохи, и стал первым модельером в его ателье на улице де ля Пэ. Аристократическая клиентура там чуть не дралась из-за него, настолько ее очаровывали его оригинальность и внимание. Он проявлял замашки гения.

Пуаре одевал для сцены великую Режан. Одевал Сару Бернар для «Орленка». Вскоре он приобрел достаточную известность, чтобы открыть собственный дом мод в частном особняке квартала Сент-Оноре. Там он совершил настоящую революцию, упразднив корсет, этот панцирь из китового уса со шнуровкой на спине, в котором задыхались многие поколения дам. Даже Клемансо поздравил его с этим освобождением женщины.

Пуаре создал одежду для каждого часа дня и для всех обстоятельств жизни: от придворного бала до спорта. Правда, он не поладил с Церковью, изобретя широкие женские брюки.

Его успех был колоссальным. Носить платье от Пуаре считалось свидетельством элегантности. В 1910-х годах заказов у него было, наверное, на миллион франков золотом. Он был щедр и любил блеснуть, а потому устраивал костюмированные празднества; во-первых, чтобы упрочить свою известность, а во-вторых, из склонности восхищать — как других, так и самого себя. В этом тоже проявлялось его безмерное воображение.

На один вечер он превратил сад своего особняка в персидский базар, где, нарядившись султаном, принимал гостей в маскарадных костюмах.

Он снял у государства павильон Бютара в лесу Ложного Ответа и, отремонтировав, использовал как декорацию для триумфа Бахуса, мифологического празднества, в котором отвел себе роль Юпитера. Шампанское там текло рекой.

На бал «Четыре искусства» он прибыл в облике Навуходоносора на колеснице, влекомой сотней полуобнаженных женщин. Едва женившись, Пуаре заявил жене: «Только не прививайте мне склонность к бедности. Работать меня заставляет как раз склонность к богатству».

Он часто ей изменял, поскольку имел для этого все возможности, и в конце концов они расстались.

Ну конечно! О нем говорил Париж. И не только Париж, всемирная столица моды, но и весь мир. Поскольку он первым объехал Европу, взяв с собой девять манекенщиц и представляя свои коллекции вплоть до Санкт-Петербурга. В Соединенных Штатах он побывал десять раз и даже открыл филиал в Нью-Йорке.

Вдобавок он был меценатом, дружил с Дюфи, Ван Донгеном, Фужитой, Вламинком, Дюнуайе де Сегонзаком, Мари Лорансен. Да и сам обладал заметным талантом пейзажиста.

Поль Пуаре Великолепный денег не считал и даже не заглядывал в счета, полагаясь на своего верного администратора, который умудрялся совершать чудеса равновесия. Но после Великой войны экономические условия изменились, а Пуаре этого не заметил. И когда в 1923 году умер его администратор, это стало началом краха. Банки, уставшие от его сумасбродств, отказали ему во всяком новом кредите. Кредиторы набросились на марку и вырвали ее у создателя.

Пуаре делал все, чтобы еще казаться триумфатором. Но Любови, Наслаждения и Органы были всего лишь попыткой удержаться на плаву перед неизбежным кораблекрушением.

Они были театральны, эти три спасательных судна, задуманные как гигантские футляры для услад любви, стола и искусств.

Пуаре решил придать внутреннему убранству новую компоновку и новые цвета, порывая с привычками многих поколений буржуазии, для которых в мебели и ее расстановке каноном вкуса оставался XVIII век. Это с Пуаре начались низкие, широкие, глубокие диваны и одноцветные, белые или ярко-красные шелка…

Так и вижу его, широко, с величавостью эмира раскинувшегося на одном из своих диванов. И слышу, как он говорит моим родителям, воздевая нероновский монокль к большому голубому глазу: «Друзья мои, я разорен». Это было правдой.

Еще двадцать лет поверженный монарх, по-прежнему воображавший, что может отвоевать свой трон, упорствовал в своих утопических прожектах и финансовой акробатике, перемежая эффектные взлеты со все более драматическими падениями.

Он представил свои коллекции в крупные магазины, открыл бутик и снова был вынужден закрыть его, затеял выпуск справочника «Пан», опять проявив себя новатором, поскольку для рекламы предметов роскоши привлек известных живописцев и рисовальщиков своего времени, но вышел всего один номер. Его мемуары «Одевая эпоху» не лишены мастерства и остроумия, равно как и сборник забавных аллитераций «Пополоперо».

Пуаре начал строить на Меданских высотах, в месте, называвшемся Жибе, большой дом решительно модернистских форм и пропорций, которые после него можно встретить во всей частной архитектуре.

Но упадок в делах вынудил его остановить строительство. Мелан не слишком далеко от нашей нормандской деревни, и Пуаре порой заезжал за нами в большой американской машине, чтобы показать свой бетонный корабль, застрявший на холмах Иль-де-Франса. Эта преждевременная руина уже заросла бурьяном. Единственной пригодной для обитания постройкой оставалась сторожка без сторожа, где Пуаре и ютился. Именно там, надевая большие маски из папье-маше, изображавшие осла, ворона, льва, собаку, аиста, он читал мне басни Лафонтена.

Позже Жибе будет приобретен Эльвирой Попеско и ее мужем графом Фуа, которые блестяще завершат мечту Пуаре.

А ему, попавшему в очередную черную полосу неудач, случилось даже разослать циркулярное письмо от имени объединения «Друзья Поля Пуаре», где «ввиду нынешних затруднений при сборе необходимого капитала» просили «каждого из искренних поклонников и друзей выдающегося художника сделать скромное пожертвование в 50 франков в обмен на обещание значительных преимуществ в ближайшем будущем (как то: приглашения, скидки и прочие льготы)».

Я мало знаю столь же патетичных текстов, как эта отдающая попрошайничеством страничка, которую написал человек, занимавший такое место в своем веке.

Во времена моего отрочества, когда мы жили в Кламаре, он порой появлялся, одетый как буржуа времен Луи Филиппа, чтобы занять несколько купюр у моих родителей, которые тогда сами сидели на мели.

Мне еще довелось увидеться с Пуаре в Каннах, где он в конце концов нашел пристанище. Зная адрес его убогого семейного пансиона, я заглянул к нему, и он удержал меня на обед. Теперь он носил окладистую бороду, как у бретонского моряка, и был довольно сильно поражен старческой хореей.[143] Завораживающее зрелище. Его рот открывался, сильными толчками высовывался язык. Чтобы взять ложку, ему приходилось удерживать свою правую руку левой; от этого усилия выпадал монокль, и рука снова отправлялась в путь, колотя по воздуху. Пока он ел, горошинки так и летали по комнате.

Я вспомню эту сцену, когда буду описывать конец банкира Шудлера в «Сильных мира сего».

Мы вышли на Круазет выпить кофе, за который он попросил меня заплатить, потому что в его кармане не было буквально ни гроша. Я разделил с ним скромное содержимое своего бумажника. Он пылко поблагодарил меня и тотчас же побежал, спазматически дергаясь, в казино, чтобы пережить там несколько мгновений нелепой надежды, проигрывая полученные от меня сто франков.

Последний раз его видели на публике в 1944 году, раздавленного и дрожащего, в кресле галереи Шарпантье, которая организовала из милосердия выставку-продажу его полотен. Он умер через несколько недель. Таков был конец Пуаре Великолепного.

В первые два года нашего житья в нормандской глубинке заботу о продолжении моего начального образования взяла на себя мать.

Это было ее собственное решение. Но сделала она это на свой, как всегда особенный, то бишь театральный лад.

Она выдумала для меня целый класс и населила его воображаемыми учениками, которым дала имена. Вооружившись школьным учебником, облаченная в особый наряд, который называла платьем школьной учительницы, она поднималась на маленькое возвышение и хлопала в ладоши, отмечая начало урока. Затем спрашивала по очереди иллюзорных детей, которыми окружила меня, делая вид, будто выслушивает ответы, собирала тетрадки, в том числе и мою, единственную осязаемую, кому-то ставила хорошие отметки, кого-то отчитывала. Я увлекся этой игрой. Мои призрачные одноклассники обрели некое подобие реальности: я ревновал, когда они получали отметки выше, чем у меня, и раздражался, когда их хвалили, но это меня только подстегивало. Мать дошла даже до того, что устроила распределение наград — под навесом, между кустами роз.

Позже я растрогал немало материнских сердец, рассказывая эту историю, а какое-то время и сам был ею растроган.

Но если приглядеться к ней внимательнее, то обнаружится, что исполнение роли учительницы было для моей матери своего рода компенсацией. Она вновь становилась актрисой, и это порождало сцену, где я был одновременно послушным партнером, подававшим ей реплику, и ее единственным зрителем. Однако такое сообщничество в вымысле, такое замыкание матери и сына в крошечном иллюзорном мирке могло иметь не только счастливые последствия.

То, чему учил меня отец, восстанавливало равновесие и возвращало меня к действительности.

Дети — резонеры, и они нарочно пытаются загнать взрослых в тупик, изводя их своими бесконечными «почему». Почему надо делать это, почему надо делать то? Почему нельзя лгать?

Мой отец умел положить предел этим пустым словопрениям: «Потому что так надо», — «А почему так надо?» — «Потому что если не уймешься, получишь затрещину».

Он ознакомил меня также с начатками английского языка и французского бокса — ему казалось, что эти два навыка дополняют образование.

Моя мать, хорошо игравшая на фортепьяно, захотела и меня приобщить к этому инструменту. Но тут уже незачем было изобретать мне соперников, они бы все меня обогнали. Узнавать ноты на клавиатуре или набренчать какой-нибудь отрывок для самых начинающих мне еще удавалось. Но к сольфеджио я остался неподатлив. Это была не моя письменность.

Элементарные познания я за эти два года приобрел, однако теперь требовалось перейти к другим методам обучения. О том, чтобы отдать меня в пансионат, для моей матери и речи быть не могло. Охотно признаю, что в том возрасте я бы и сам от этого страдал. Так что я пошел в деревенскую школу.

Это была настоящая начальная школа, из добротного розового кирпича, какие понастроили во всех коммунах Франции согласно закону Жюля Ферри. Классное помещение справа — для мальчиков, классное помещение слева — для девочек, по обе стороны здания мэрии.

У меня там был великолепный преподаватель, превосходный образец сельских учителей Третьей республики, прекрасно образованных, терпеливых, влюбленных в свое ремесло и целиком проникнутых благородным пониманием долга. Они обучили надежные поколения, а их потомство составило добрую часть университетской или политической элиты нации.

Разумеется, мой наставник прошел войну 1914 года, в пехоте. У него были очень коротко остриженные волосы, заостренные, начинающие седеть усы; держался он прямо и всегда был одет с достоинством. Летом носил панаму.

Под его началом было тридцать — сорок детей, разделенных на три возрастные группы, и он отлично со всеми справлялся, переходя от одних к другим, без всяких пауз: пока старшие решали арифметическую задачку, самых маленьких он заставлял читать по складам, а дав задание малышам, устраивал старшим диктант или чтение наизусть.

Он обладал особым искусством писать мелом на черной доске — с нажимом и без — и чинить карандаши, придавая им идеальную остроту. Зимой ему время от времени приходилось подбрасывать поленья в большую чугунную печку.

Его жена прижигала йодом ободранные во время перемены коленки и в полдень разогревала на своей плите котелки детворы, обитавшей на далеких хуторах.

Благословенно будь имя этого превосходного человека, Анри Фоше! У меня хранится фотография, где я в золоченом венке стою рядом с ним во время распределения наград — настоящих.

Я обязан ему тем, что узнал основные даты истории Франции и имена великих людей. Я также обязан ему уроками нравственности и гражданского воспитания, которым тогда уделяли большое внимание; учебник по этому предмету, описывая главные законы устройства страны, внушал: «Франция — славное отечество, и мы можем с гордостью говорить: «Мы французы!»»

Я обязан ему и той малостью, которую знаю о сельском хозяйстве и ботанике. Он дал мне задание сделать гербарий, и я составлял его, прогуливаясь по окрестностям. Еще и сегодня, работая над словарем Академии, я помню, что майоран — из семейства губоцветных, а губоцветные обладают четырехгранным стеблем. Как бы я узнал это без дорогого г-на Фоше? Иногда он поручал мне также отмечать поутру показания дождемера, установленного в его саду.

Относительность социального положения я осознал в тот день, когда, по случаю какого-то чтения, он задал нам вопрос: «Что бы вы сделали, если бы были богаты?»

Был ли я первым, кто решился ответить: «Если бы я был богатым, то…»? Я тотчас же услышал, как вокруг меня заерзали и изумленно, почти осуждающе зашептали. В глазах моих одноклассников, сыновей крестьян или мелких торговцев, я уже был богатым ребенком, так что вопрос не мог быть обращен ко мне, и с моей стороны было даже неприлично отвечать на него.

Может, именно это поддерживало некоторую дистанцию между нами? Мне запомнились только двое из них. Один, потому что у него были две сестры, с которыми он приходил иногда поиграть у нас в доме, а главное, потому что его отец занимался необычным ремеслом. Склонив черную бороду над планшетом, он рисовал маленькими кисточками какие-то тонкие линии и цветочки — эскизы рисунков для набивных тканей, которые продавали в деревнях.

С другим дело обстояло иначе. У него было призвание: он хотел стать пастухом. Долговязый, костлявый молчун с кротким взором. Его семья владела фермой в Буассэ, на холме, вдалеке от другого жилья. Зимой его руки были все в трещинках от мороза. «Почему ты хочешь быть пастухом?» — «Потому что остаешься один и можно смотреть на звезды».

Я воображал, как он сидит перед своей кибиткой с опущенными оглоблями и ест густой суп, который ему принесли с фермы в глиняном горшке с двумя ручками. У его ног собака, перед ним спящие овцы, а он созерцает небо над ними.

Много лет спустя, тридцать быть может, желая показать женщине, которая потом стала моей второй супругой, края своего детства, я случайно завернул на это плато, узнал Буассэ и увидел прислонившегося к расшатанной ограде крупного паренька лет тринадцати-четырнадцати, долговязого, костлявого, с тощими ногами и выпирающими коленками — точную копию моего былого однокашника. Я остановил машину.

Даже в этом возрасте нормандские крестьяне осторожны и не слишком разговорчивы с «пришлыми».

Я спросил его: не ферма ли это семьи Минье? «Да…» И она все еще обитаема? «Да». А не знает ли он некоего Люсьена Минье, который учился в школе Ла-Круа? «Нет». Он еще хотел стать пастухом… «А, так он и стал…» И где же он теперь? «Помер. Это был мой дядя».

Я добился наконец некоторых объяснений. Во время оккупации немцы реквизировали стадо моего друга-пастуха. Он нашел себе работу на заводе, в нескольких лье от дома. И однажды, когда в цеху никого не было, он в результате несчастного случая упал в большой резервуар с гудроном. Утонул в липкой черноте. Какой ужасный конец для мальчугана, хотевшего жить, только глядя на небо! Его поглотил Аид, мир преисподней. Слишком символичный образ злосчастной судьбы.

Чтобы дополнить мое начальное образование и чтобы я не отстал, когда поступлю в лицей, мой отец договорился с кюре, что тот будет давать мне уроки латыни.

Этот добряк священник, аббат Менге, был крупным краснолицым пикардийцем, прибывшим в епархию более тридцати лет назад. Он не воротил нос от вина и разъезжал в своей сутане и плоской шляпе на дамском велосипеде, мощно крутя педали. Иногда его встречали пешим, в белом стихаре, в сопровождении мальчика-певчего с колокольчиком — он шел соборовать умирающего.

Его проповеди были картинны. Он легко загорался, стучал по кафедре ладонью и метал громы и молнии в своих прихожан, которые посмели работать в воскресенье, не испросив у него разрешения. «Братья мои, из-за вас я опять поддамся гневу, своему главному пороку! Это вы повинны в грехе, за который Господь с меня спросит».

Катехизис мы с ним изучали в старой церкви с деревянными балками, а латинские склонения он мне вдалбливал в своем довольно бедном доме. Вскоре я начал переводить «Epitome historiae grecae».[144]

Так проходили дни в те другие времена, пока мне не терпелось вырасти.

Если в самые первые свои годы я не всегда чувствовал твердую почву под ногами, поскольку попадал в очень разные круги, то в течение этого деревенского периода мать и отец проявляли ко мне самую крайнюю нежность и, сосредоточив на мне все свое внимание, старались дать мне ощущение стабильности. Я охотно это признаю. Но бывает ли детство когда-нибудь счастливой порой?

Иногда мне требовалось убежать на край луга, туда, где никто не мог меня услышать, и кричать, даже вопить, освобождая легкие от неудержимой и нерастраченной силы.

Мне внушали, что детям подобает не только вести себя особо вежливо с пожилыми людьми, но и искать их общества и всегда проявлять к ним интерес и внимание. «Во-первых, это доставит им удовольствие, — говаривал мне отец, — а во-вторых, они могут сообщить тебе такие вещи, которые ты ни от кого больше не узнаешь, когда они уйдут из жизни».

Пьер Тюро-Данжен в моих глазах казался человеком пожилым, поскольку уже разменял пятый десяток. Он был владельцем замка и мэром деревни, а также располагал своим личным входом в церковь, через боковую дверь, которая сообщалась непосредственно с его парком, и отдельной скамьей рядом с хором.

Как бывший драгунский офицер, он отличался довольно молодецкими манерами и некоторой вежливой надменностью в тоне, но не нарочитой, а вполне естественной.

При отменной выправке и хорошо вылепленном лице его внешность чуть портила легкая кривизна носа, которую можно было бы счесть следствием несчастного случая, хотя она была врожденной, поскольку у обоих его братьев, сенатора от Кальвадоса и археолога, члена Академии, она тоже имелась.

Он женился на девице Леиде, родившейся в большой банкирской семье; она была не слишком красива лицом, но взгляд ее дивных голубых глаз лучился такой добротой, что в молодости она наверняка походила на княжну Марию из «Войны и мира» Толстого.

Оба души друг в друге не чаяли. Как это часто случается с парами, которым было отказано в потомстве, их умиляло присутствие детей. Клер Тюро-Данжен вела в особой тетради учет подарков, которые делала на каждое Рождество своим пятидесяти двум племянникам и племянницам, чтобы не подарить два раза подряд одно и то же.

Зазывая моих родителей к себе на чай, они всегда приглашали и меня.

Как раз в библиотеке Пьера Тюро-Данжена, сплошь обшитой панелями светлого дерева, я и открыл для себя Французскую Академию. Поскольку отец нашего гостеприимна, Франсуа Тюро-Данжен, историк Орлеанского дома, был в начале века ее постоянным секретарем.

Там висели, доступные моему любопытству и восхищению, рисунки и картины, где он был изображен в зеленом фраке, сидящий под куполом Академии в том самом кресле, которое я займу шестьдесят лет спустя.

Знаки, которые подает нам судьба, мы распознаем и понимаем лишь много лет спустя. Иногда, работая за тем же мраморным столом, я вспоминаю те далекие мгновения и задаюсь вопросом: я ли вижу того былого ребенка или же это он на меня смотрит?

Я в долгу перед Пьером Тюро-Данженом за то, что он объяснил мне, чем является Академия, как она была основана, какова ее миссия и что она собой представляла в жизни и истории Франции.

Я ему обязан также своим первым интересом к псовой охоте. Сколько копыт добытых им оленей, косуль, кабанов украшали его вестибюль! Когда охотники из окрестностей Эвре собирались травить зверя неподалеку от нашей деревни, он всегда участвовал. Я видел, как они проезжали по Главной улице: все в красных костюмах, свора лает, трубы трубят.

Возвращаясь из школы, я часто встречал Пьера Тюро-Данжена, едущего верхом — на прогулку или в мэрию. За ним следовали два его пса, Люк и Марк Аврелий, один грифон, другой что-то вроде сенбернара. Пьер Тюро-Данжен всегда останавливался, протягивал мне руку с высоты своего коня и перебрасывался со мной парой слов.

У меня сохранилось воспоминание об одном летнем дне той прекрасной нормандской поры. Я тогда забавлялся, спиливая ветки засохшего грушевого дерева, срубленного в поле, которое мой отец приобрел, чтобы округлить свои владения.

По дороге вдоль этого поля проходил Пьер Тюро-Данжен, опираясь вместо трости на длинную палку с кривым лезвием, которым подрезают корни чертополоха, поскольку возвращался с осмотра своих земель, а за ним, как всегда, следовали Люк и Марк Аврелий. Тюро-Данжен был в канотье и колониальном костюме из белого полотна, какие носил в Африке, когда ездил туда по делам в качестве администратора компании «Сен-Гобен». В дни большой жары ему случалось надевать их и здесь.

Он остановился рядом со старым кизилом. Это дерево почти исчезло из наших полей; ягоды у него продолговатые, красные и кисловатые, а древесина тверже, чем у любого другого. Из нее прежде делали рукоятки для орудий.

Я поспешил навстречу, чтобы поздороваться с нашим дружелюбным соседом. «Морис, — сказал он мне, — знаете ли вы, кто такой Гладстоун?..» — «Нет, мсье».

Я уже тогда решил никогда не притворяться, будто знаю то, чего не знаю, потому что иначе лишил бы себя возможности узнать это.

«Спросите у вашего уважаемого батюшки… Гладстоун был выдающимся английским министром. В дни своего досуга, в деревне, он любил рубить дрова. И люди довольно дорого покупали эти поленья, потому что их нарубил выдающийся человек. — Он сделал паузу, улыбнулся мне и добавил: — Ну что ж, ваши дрова тоже должны стоить недешево, поскольку их нарубил будущий выдающийся человек». Ребенок не забывает такие слова.

Пьер Тюро-Данжен, важная фигура моих юных лет, умер рано, от болезни, подхваченной как раз в Африке. Переписка, которую его вдова долго поддерживала со мной, вполне подтвердила, что он и в самом деле был моим первым другом: он верил в мою судьбу. Гладстоуном я не стал, но, по крайней мере, занимаю место, на котором он видел своего отца.

Осенью 1930 года мои родители вернулись в Париж, где мне предстояло учиться в лицее. Ожидая, когда будет приведена в порядок и обставлена квартира на Внешних бульварах, рядом с Версальскими воротами, они сняли временное жилье на улице Мениль, в нескольких шагах от площади Виктора Гюго, где на гигантском пьедестале, обвитом бронзовыми музами, возвышалась статуя поэта. Десять лет спустя этот памятник исчезнет — немцы снимут его, чтобы переплавить на свои пушки.

Меня приняли в лицей Жансон-де-Сайи. Я достаточно знал латынь, чтобы, перескочив через шестой класс, попасть сразу в пятый. Я проучился в Жансоне только один триместр, успев за это время войти в список лучших учеников. Так что у меня сохранилось очень мало воспоминаний об этом известном лицее, где учились и продолжают учиться дети буржуазии XVI округа. Помню только, что мой преподаватель истории и географии был прямым потомком мореплавателя XVIII века Ива де Кергелена, который оставил свое имя на самых южных островах, какими владеет Франция.

Тогда у лицеистов была мода на бриджи, называвшиеся еще брюки гольф, которые мы носили, опустив штанины как можно ниже, почти до щиколоток — так нам казалось элегантнее.

По окончании занятий отпрысков самых состоятельных семей поджидали длинные черные лимузины, обтянутые внутри гаванским сукном табачного цвета, — «испано-суизы», «роллсы» или «делажи».

Мы переехали в квартиру на бульваре Виктор незадолго до Рождества. По окончании зимних каникул мне предстояло продолжить учебу в лицее Мишле, в Ванве, в полукилометре от Версальских ворот. Я был записан туда с января. Судьба распорядилась иначе.

В праздники я почувствовал, что мой нос заложен, а сам я будто расклеиваюсь, как это часто случается в детстве. Помнится, одна супружеская пара, друзья родителей, с которыми мы часто виделись во время наших каникул на нормандских пляжах, да и потом, по возвращении в Париж (муж был молодой, но уже довольно известный врач), пригласила нас вечером 1 января посмотреть недавно вышедший фильм, который вызвал большой интерес. Это был «Голубой ангел». На просмотре мои родители, взявшие меня с собой, чувствовали себя довольно неловко, поскольку сюжет был, в общем-то, не для моего возраста. Что же касается меня, то я это произведение, которое открыло Марлен Дитрих и стало датой в истории кино, видел как в тумане. Помню только сцену, где Марлен разбивала яйцо на голове падшего учителя, которого играл замечательный немецкий актер Эмиль Яннингс.

По выходе из кинотеатра наш друг-врач, найдя, что я неважно выгляжу, решил, что заглянет завтра осмотреть меня. Что и сделал.

Меня знобило, и я чувствовал себя еще хуже, чем вчера. Едва осмотрев и прослушав меня, он позвонил по телефону одному из своих коллег, хирургу, попросив его приехать немедленно.

Тот подтвердил диагноз, требовавший срочного хирургического вмешательства, и я был доставлен в клинику на бульваре Aparo, чтобы меня там прооперировали, несмотря на повышенную температуру, — «горяченьким», как это тогда называлось.

В предыдущем веке, когда аппендицит еще называли «кишечной коликой», у меня не было бы шансов выжить. Теперь же это было вполне классическим заболеванием, классической была и операция, которая его излечивала, кроме одного особого случая, названного «токсичным аппендицитом». Однако именно это со мной и приключилось.

Меня усыпили — эфиром, как это тогда делалось. О той анестезии я надолго сохраню тревожное воспоминание, всплывающее при соскальзывании в сон. Вам на лицо накладывают маску, и возникает жуткое ощущение, будто вы проваливаетесь в черную ледяную бездну, не имея возможности хоть за что-нибудь уцепиться.

В таком небытии я колыхался еще по меньшей мере два дня после операции. Температура подскочила до максимальной высоты, а пульс стало почти невозможно сосчитать. Я немного бредил; некоторые мои способности восприятия ослабли, другие, наоборот, обострились, но особенно я страдал, чувствуя, как мое существо неуклонно угасает.

Меня спасли в последнюю минуту переливанием крови, ради которого обратились к специалисту. Это новое лечение осуществлялось тогда напрямую от донора к больному. Обоим в вены рук вводили иглу, соединенную трубкой, а перекачивали кровь, сжимая резиновую грушу посредине.

Моим донором была полная белокурая женщина, похожая на кормилицу. Ей предстояло получить за это двести франков вознаграждения. Я видел ее как в тумане, рядом с моей койкой, мы были соединены трубкой. Во время операции она потеряла сознание. Что касается меня, то я даже на это уже не был способен. Но через какое-то время жар начал спадать. Я вышел из смертельной зоны.

Просеивание золы воспоминаний может стать поводом заплатить долги. Я обязан своим докторам: врачу Жоржу Кампана, хирургу Лебовиси и специалисту по переливанию Декому за то, что сохранили мне жизнь, когда она уже была готова меня покинуть.

Раздражаясь из-за неудобств и помех, порожденных научно-техническим прогрессом, не могу не вспомнить, что именно благодаря одному из его достижений я обязан тем, что прошел свой путь. Родись я десятью годами раньше, меня ждал бы лишь детский гроб.

Во время этой многодневной больничной трагедии, когда я, как говорят, держал свою душу зубами, моя мать, желая мне как-то помочь, сбегала в ближайший писчебумажный магазин и купила для меня вечное перо — авторучку с резервуаром, который заполнялся чернилами с помощью встроенной пипетки. Наверняка я хотел заполучить такую еще до болезни, а мать тогда любым способом пыталась удержать меня в сознании, пока ожидали донора.

Эта первая авторучка, попавшая мне в руки в такой момент, сохранит для меня ценность символа.

Я получил также, когда смог ходить, свою первую собаку, жесткошерстного фокса, игривого, но довольно отстраненного, у которого была одна особенность: он рычал, когда его хвалили. С тех пор счастье жить для меня всегда будет неразрывно связано с собачьим присутствием.

Мое выздоровление было долгим и по большей части прошло в деревне. Снова Нормандия. Я возобновил занятия только после летних каникул.

Поскольку у меня из-за болезни пропал целый учебный год, отец в утешение решил продолжить мое знакомство с Францией. Он уже возил меня к рейнской границе с Фландрией и вдоль берегов Ла-Манша. Это незабываемое путешествие мы совершили в маленькой четырехместной машине «пежо», которую он размеренно вел.

Мало кому из детей выпадала такая удача: за одно долгое лето проехать через нормандскую Швейцарию и ле-манские Альпы, чью безмятежную красоту сколько не воспевай, все мало будет, достичь Луары с ее замками и вписать в свою память огромный, ирреальный Шамбор, Шенонсо, перебросивший через речку Шер пять своих белых арок, и Азэ, и Шинон — всю долину наших королей. Потом мы медленно пересекли Пуату, Шаранту и их протяженные пейзажи с вкраплением романских церквей, зеленеющую Гасконь с ее замками, что выныривают из виноградников или возвышаются над ее реками, благоухающие смолой леса Ландов. Наконец, двигаясь вдоль огромных, золотистых, пустынных океанских пляжей, добрались до страны басков и Бидассоа, реки Людовика XIV, где заканчивается Франция и начинается Испания.

С той поры некоторые названия звучат во мне, словно музьпса: Сен-Жан-де-Люс, Ирулеги, Сент-Этьен-де-Байгори.

Почему мне так четко запомнились огромные комнаты былого командорства тамплиеров в Наварранксе, превращенного в гостиницу?

Сен-Жан-Пье-де-Пор тоже врезался в память, потому что там я опьянел — впервые в своей жизни. Трактирщик за обедом немного перестарался, украдкой наполнив мой бокал, и я встал из-за стола довольно шумно, заявив, что собираюсь «пожить своей жизнью». Это отправление к свободе завело меня не дальше конца квартала.

Еще до поездки среди моих игрушек была карта французских департаментов в виде разъемной мозаики. Теперь она составлялась на моих глазах. Я выучил наизусть названия всех административных центров и супрефектур; они становились реальностью.

Мне показали все классические достопримечательности. Мы побывали в Лурде, где агрессивная коммерция на благочестии неприятно поразила простодушную веру, которая во мне тогда еще обреталась. Побывали в цирке Гаварни. В Люшоне я впервые сел верхом, совершив прогулку на крупном смирном пони, и испытал от этого живую радость.

Что еще мне запомнилось из этого кругосветного путешествия по Франции? Я собрал в запасники памяти крепостные стены Каркассона, Нима, его арен и Квадратного дома, арлезианский Прованс, куда буду так часто возвращаться и столь же часто проезжать по залитой солнцем дороге вдоль Лазурного берега, петляющей по горным карнизам над самым синим на свете морем, спускаясь к пальмам Канн и Ниццы, чтобы после Мантона коснуться границы с Италией.

Мы вернулись дорогой Наполеона, дорогой его возвращения с острова Эльба — самого пагубного для Франции из всех деяний императора.

Каждый город — память. Лье за лье во мне откладывалась наша история, творившаяся здесь после римской античности.

Мы добрались до Эвиана и пересекли озеро Леман на большом белом прогулочном судне. Выпили чаю в Швейцарии, в Лозанне.

Отныне я знал почти все пределы Франции, физически осознал страну, которой уже гордился и которой желал послужить с некоторым блеском.

По возвращении из этого путешествия мой отец помрачнел. В деревне часами молча глядел на породистую домашнюю птицу или на русских кроликов, скакавших в крольчатнике. Но явно уже не получал от этого никакого удовольствия. Счастливая пора для него миновала.

В Париже он каждый вечер внимательно читал биржевую страницу газеты «Тан», чего никогда прежде за ним не замечалось. И опять молчал.

Гигантский финансовый крах, который поразил Соединенные Штаты в 1929 году, став причиной стольких разорений и самоубийств, через пару лет добрался до Франции. И мой отец день за днем видел, как тает его состояние.

Поняв, что ему уже не хватит средств для жизни на прежнем уровне, к которому мы привыкли, он принялся подыскивать себе какую-нибудь службу. Но как ее найти почти в шестьдесят лет, не имея ни квалификации, ни опыта, в то время как банковские, промышленные и коммерческие предприятия разорялись и множество людей теряли свои места?

Ему требовалось самому добыть средства к существованию, и он решил заняться разведением домашних животных. Он предпочел бы лошадей, но это требовало вложений, которые намного превосходили его возможности. Собаки? Дело тоже дорогостоящее и весьма ненадежное. Тогда он остановился на птицеводстве, в котором после лет, проведенных в Нормандии, немного разбирался.

Место для своей птицефермы он искал поближе к Парижу и нашел в Кламаре, на краю Медонского леса. С заурядным уродством дома ничего поделать было нельзя, разве что скрыть за завесой зеленого винограда; зато участок, использовавшийся прежде для огородов, был достаточно обширен, чтобы разместить на нем курятники, гнезда для наседок и клетки для цыплят. И к тому же прямо напротив дома простирался лес, самый дикий в предместье столицы, потому что ни одна дорога через него тогда еще не пролегала.

Поскольку Кламар соседствовал с Ванвом, где находился лицей Мишле, куда я был записан, мне не пришлось его менять.

Для покупки, так как брать взаймы отцу казалось недостойным, он продал наибольшую часть своего портфеля ценных бумаг, причем по отчаянно низкому курсу.

На следующий же день, словно биржа только того и ждала, котировки начали подниматься.

Вернувшись однажды вечером из банка, отец сказал нам: «Дети мои, мы разорены». У меня эта фраза навсегда застряла в ушах.

Отец сделал еще несколько прекрасных заявлений. Решив носить впредь только штаны землекопа из коричневого бархата с желтоватым оттенком, но всегда в сочетании с элегантно повязанным галстуком-бабочкой, он, усевшись в свое глубокое кресло стиля Людовика XV и сунув руки под бедра, охотно заявлял: «Я рабочий». Его гости улыбались. И все же… Наемная рабочая сила была ненадежной, непостоянной, неопытной. Часто, какая бы дурная погода ни стояла на дворе, я видел, как отец нес ведра с зерном, чтобы задать корму своей живности. Я ему в этом помогал.

Он говаривал также: «Мы живем, как русские эмигранты», потому что не все изгнанники большевистской революции стали таксистами на Монмартре, некоторые обзавелись птицефермами, в основном в районе Луары.

Впрочем, и у нас в Кламаре, совсем неподалеку от нашего жилища, была своего рода русская колония: Трубецкие, Оболенские, племя светловолосых великанов, обосновавшееся в большом старом романтичном доме. У них постоянно кипел самовар, и все проявляли радостное удовлетворение, когда самый юный их отпрыск, едва трех лет от роду, с силой бросал бронзовые предметы на паркет.

Наша птицеферма, записанная на имя моей матери, не замедлила снискать некоторую известность.

Существуют сотни пород кур, всевозможных размеров и обличий, происходящие со всех континентов: белые, черные, цвета красного дерева, крапчатые, пестрые, высокие, мохноногие, хохлатые, карликовые. Их названия — целая география: орпингтон, лэнгшем, марандез, гатинез, леггорн, виандот, паду, индийские бойцовые… Многие родом из Азии, где их изображения встречаются среди керамических изделий или росписей тысячелетней давности. У каждой породы есть свои приверженцы, которые знают все их характеристики, критерии красоты, чистоту происхождения и качество селекции. Они организуют клубы и ассоциации, подобно любителям собак и кошек.

Продукты птицеводства из Кламара неоднократно получали на выставках первые премии. Мы рассылали по всей Франции яйца под наседок, однодневных цыплят, производителей. Перед отправкой на конкурс птицу приходилось мыть шампунем на кухне.

Через несколько лет мою мать пригласили в союз птицеводов, а вскоре выбрали судьей соревнований. Она была даже награждена медалью «За сельскохозяйственные заслуги». Тут она обрела новую роль, которую исполняла благосклонно и буднично, не уступая мужеством своему супругу.

В этих птицеводческих кругах, по большей части провинциальных, они завели себе много друзей. Самым обаятельным, самым тонким из них был граф Пьер де Ларошфуко, отец бесчисленного потомства. В своем большом поместье Сользе-ле-Потье, в Шере, где мы его навещали, он разводил также отборных охотничьих собак. При этом жаловался, но с юмором хорошего тона, что земля больше не приносит ничего.

За исключением нескольких приятных моментов это были довольно трудные годы. Они могли бы стать полегче, если бы мой отец обладал хозяйственной жилкой, а моя мать удержалась от беспорядка в бумагах. Но это у нее было врожденное.

Нам приходилось туго, особенно в конце каждого месяца. Нормандский дом был продан, как была продана и последняя дуэзийская ферма, и «приписывается Кранаху», и лучшая мебель. Я узнал, что такое неоплаченные счета, нетерпеливое ожидание крошечных доходов и ходатайства о займе для покрытия срочного долга.

Таким образом, мое детство и начало отрочества были отнюдь не безоблачными. Я уже сознавал: все, что я сделаю, мне придется делать одному.

Однажды я решил взглянуть на место, где прошли мои юные годы. Дом исчез. На месте птицефермы выросли новые дома, и даже номер улицы больше не существует, словно все эти горькие воспоминания стерлись начисто.

Остался только лес, уже не такой дикий, как прежде, но все еще густой.

Бывшее охотничье поместье герцогов Конде (от которого и поныне сохранилось лучшее из его зданий — великолепный павильон, построенный Мансаром), лицей Мишле занимает у самых ворот Парижа уникальное положение. Раскинувшийся на шестнадцати гектарах — почти площадь острова Сите, — с парком, глубокими аллеями в окаймлении дивных деревьев, он уже располагал, когда я там учился, бассейном и обширными спортивными площадками, что было редкостью по тем временам. Весной каштаны на его террасах отягощались бело-сиреневыми пирамидальными соцветиями.

Он был основан в 1864 году как лицей Имперского принца. Бедный Эжен Луи Наполеон, разделивший изгнание своего отца и погибший в двадцать три года в Африке от рук зулусов! Лицей сохранил его бронзовую статую, которая изображает школяра того времени.

Слова имеют решающее значение. Вторая империя исчезла быстро. Но лицей остался имперским, правда на иной лад. Установилась традиция посылать туда на учебу сыновей туземных элит колониальной империи Третьей республики. Когда наши бывшие владения обрели независимость, я нередко узнавал в президентах и министрах новых государств былых пансионеров, носивших серые блузы, — своих однокашников. Среди самых известных питомцев лицея Мишле числится генерал Вейган; в те времена его еще звали Максимом де Нималем, он был ребенком неизвестных родителей, но пользовался покровительством монарших семей.

Именно воспоминание об этом лицее вдохновило поэта Фернана Грега назвать свой первый поэтический сборник «Домом детства».

В этом доме я завершил свое среднее образование. Как мне не питать к нему благодарность? Как не питать благодарность к своим учителям, которые почти все были превосходны?

Жан Лишнерович, прекрасный наставник юношества, укрепил во мне основы французского и латыни. Он был моим первым вожатым, и я проникся к нему привязанностью. Я продолжал видеться с ним и после того, как покинул его пятый класс, а он достаточно любил меня, чтобы часто уделять мне свое время на перемене. Мы беседовали, шагая по прекрасным террасам; он советовал мне, какие книги читать. Я обязан ему тем, что очень рано ознакомился с «Зильберманном», одним из прекраснейших романов эпохи. Благодаря ему же родилось мое восхищение Жаком де Лакретелем. Мог ли я тогда помыслить, что в тот день, когда вступлю во Французскую Академию, Лакретель усадит меня рядом с собой?

Фамилия Лишнерович будет прославлена его сыном Андре, гениальным математиком, который удержит французскую математическую школу на одном из первых мест в мире.

Пропустим мой четвертый год, который был весьма средним. Наш преподаватель словесности, человек довольно славный, уже в возрасте, не обладал природной властностью и, хоть и сангвиник (или же как раз поэтому), был неспособен утихомирить наш галдеж. И мы с детской жестокостью устраивали ему сущий ад. На самом-то деле мы первыми от этого страдали.

Прежде я получал премии по французскому, латыни и истории. В тот год я отличился только по рисунку, благодаря молодому учителю Мету де Пеннингему, которому предстояло позже открыть собственную мастерскую и выучить многие поколения отличных художников.

Все встало на свои места, когда я попал к великолепному педагогу Жану Лескофье, который учил меня два последующих года. Он разрывался между двумя своими страстями — к Греции и Скандинавии, что не так уж противоречиво, если вспомнить, что Аполлон был сыном Зевса от северянки.

Классная комната Лескофье была увешана большими фотографиями самых прекрасных греческих монументов. Он не только заставлял нас переводить Гомера; он позволял нам окунуться в эллинизм, жить в древних Афинах. Мы сидели в театре, где играли Еврипида, шагали по улицам, встречая Перикла. Я забыл свой греческий, но навсегда сохранил любовь к этой Греции.

На каникулах Лескофье, переводчик Бьернсона, уезжал к норвежским фьордам. Он достаточно ценил меня, чтобы после сдачи экзамена на степень бакалавра предложить мою кандидатуру на должность ассистента преподавателя французского в университете Аархуса, на лето. Но дело тогда не сладилось, и я посетил Данию лишь много позже.

Насколько же учителя того времени были близки к нам! Они почитали нас уже за взрослых, которыми нам предстояло стать. Проявляли бесконечное внимание к нашим дарованиям и способствовали тому, чтобы мы смогли осуществить свои возможности, — это и было их самоотверженным призванием.

Не могу не упомянуть о Жане Бонеро, который на протяжении всех этих лет был моим преподавателем английского. Он руководил журналом «Ревю д’этюд англез». Там-то и вышла в свет первая из когда-либо опубликованных мною работ. Я еще учился в лицее. Собственно, он сам и побудил меня написать ее. Этот маленький этюд, навеянный воспоминаниями моей матери, касался парижских лет Алана Сигера, молодого американского поэта, о котором я упоминал выше.

Я был в классе Лескофье, когда в Малом дворце открылась выставка итальянского искусства от Чимабуэ до Тьеполо. Потрясающее событие!

Сегодня привычно видеть, как в каждой столице по очереди выставляются собрания произведений какой-либо страны, или эпохи, или одного художника — с широким оповещением в средствах массовой информации, с толпами и длиннейшими очередями у дверей музеев. Но в 1935 году подобное произошло впервые, или почти. Все искусство одной страны, хотя и весьма полно представленное во французских коллекциях, развернуло на наших глазах изобилие своих шедевров. Около пятисот полотен и шесть веков гения.

Побывав там единожды, я возвращался еще раз двадцать. Стоило мне выкроить два часа свободы, как я уже сбегал по лестницам метро, чтобы попасть в Малый дворец. Раздобыв себе каталог выставки, я сделал надрезы по краю страниц, и таким образом у меня получился алфавитный указатель. По сравнению с роскошными толстыми каталогами на глянцевой бумаге, изобилующими цветными репродукциями, — настоящими художественными изданиями, которые делают в наши дни, — тот был совсем скромным. Но эта тоненькая брошюрка, чья бумага уже пожелтела, открывалась вступительным словом Поля Валери, которое я приглашаю вас перечитать:

«В этот критический для всех человеческих дел момент, когда народы вооружаются, а вселенская тревога парализует жизнь и затрудняет общение между людьми, сокровища редчайшей красоты, когда-либо созданные искусством художника и скульптора, собраны здесь, чтобы подарить нам мгновение чистой, безмятежной радости и восхищенного созерцания».

И Валери пишет дальше: «То, что требуется сегодня от бегуна, игрока в теннис, от желающего отличиться атлета — разумные упражнения, строгая дисциплина, свобода, достигнутая долгим самоограничением, — любопытно контрастирует с той малостью, которой хватает, чтобы выглядеть художником… Удивлять длится недолго; поражать не является долговременной целью. Но заставить людей вновь и вновь вспоминать тебя, внушить великое желание вновь и вновь любоваться твоими творениями — значит метить не в преходящий миг человека, но в самую глубину его существа».

Сказанное вполне достойно представших перед нами в залах Малого дворца сокровищ, всего того божественно прекрасного, что произвели Сиена, Флоренция, Рим, Венеция… Боттичелли, Веронезе — я перелистывал алфавит человеческого гения. Восхищенно замирал перед Джотто, Паоло Учелло, Карпаччо, Мантеньей, Гирландайо, Лоренцо ди Креди, Верроккьо, Рафаэлем, Кранахами, Филиппо Липпи, Леонардо, Микеланджело. Мифологические сцены, библейские видения, картины для алтарей, пейзажи, архитектурные формы, но все населенное человеком — я упивался этой щедростью, щедростью и совершенством. Стоял, зачарованный портретами Бронзино и Тициана, воплотившими человеческое лицо в его величии.

Я нашел свои любимые века; мои вкусы определились; оттуда я не возвращусь никогда, и в любой моей будущей наклонности, во всяком моем выборе останется отпечаток этих часов и этого долгого восхищения.

Итак, шесть лет подряд с портфелем, набитым тетрадями и книгами, или со словарями под мышкой я садился в автобус, отходивший от мэрии Кламара и доставлявший меня в Ванв, к парку моего лицея.

В автобусах тогда имелась задняя платформа, где можно было стоять на свежем воздухе, там-то я обычно и устраивался.

Внутри мне часто попадался некий пожилой, тощий и очень прилично одетый господин. Он меня просто завораживал, поскольку беспрестанно хлопал себя по левому плечу правой рукой, словно хотел поправить свое шерстяное кашне цвета баклажана, а еще, регулярно разевая рот во всю ширь и жутко, судорожно скалясь, сильным толчком высовывал язык. Позже я узнал, что этот старичок, пораженный ужасной старческой хореей, был философ Николай Бердяев.

Помимо школьной программы в лицее Мишле давались и многие другие предметы — факультативно. Я набрасывался на все. Неутомимая любознательность юности, ее невероятная энергия! Я был убежден, что кроме английского мне необходим второй иностранный язык, и попробовал изучать немецкий, но вытерпел всего несколько уроков. Как-то он меня не увлек. Я попытал удачу с русским, к которому был больше расположен, и всегда буду сожалеть, что не был так же настойчив, как с итальянским, потому что русский всегда казался мне самым чарующим, самым многозвучным, самым выразительным и самым музыкальным языком. В своем ненасытном любопытстве я доходил до того, что даже вскользь приобщился к эсперанто и стенографии.

Я также упражнялся в стрельбе из карабина и пистолета. Начал учиться верховой езде в ветхом манеже на авеню Гобелен, где царил старый польский берейтор с неистребимым акцентом, который прикреплял ленточку своего монокля к полям котелка.

Еще я находил время, если позволяла погода и не было занятий, оседлывать спозаранок свой велосипед и объезжать долины Шеврез и Бьевр, леса Пор-Руаяль и Во-де-Серне или же катить к плато Сакле и Жиф-сюр-Иветт, где простирались крупные сельскохозяйственные угодья. Восхитительные утра свободы, деревушки, сохранившиеся неизменными с XVII века, но наполненные столькими воспоминаниями!

Я проглатывал в деревенском трактире ломоть мясного пирога и возвращался, чтобы сразиться в теннис с кем-нибудь из однокашников. Об этих вылазках у меня сохранились невыразимые впечатления. Моя юность обретала гармонию с природой, я упивался этими истинно французскими пейзажами. Когда с вершины какого-нибудь холма передо мной разворачивались леса, долины и луга, а мои легкие наполнялись свежестью, у меня возникало чувство, что я владею миром.

Долина Шеврез, слава богу, уцелела, оказавшись, как часть национального достояния, под охраной. Когда мне случается проезжать через нее, я вижу, что она чудесным образом не изменилась. Можно по-прежнему шагать по тенистой дороге вдоль Расина.

Но я видел, как исчезают фермы и поля вокруг Пти-Кламара, Сакле и Жифа, а вместо них вырастают унылые коробки многоквартирных домов, высокие промышленные здания и лаборатории для всевозможных исследований, включая атомные. Будущее завладело прошлым.

Столь же ненасытным был и мой голод к чтению. Я тут не исключение. Моя эпоха много читала.

Античные авторы, французские классики, великие иностранцы — за время учебы я поглотил немало шедевров, обзаведясь друзьями на всю жизнь.

Превыше всего я ставил поэзию, и никакое звание не казалось мне сравнимым со званием поэта. В поэзии мне виделась самая суть жизни. Однако новомодные тенденции эпохи меня не затронули. Я был совершенно чужд сюрреализму, таким и останусь. Темное, бессвязное, ведущее в итоге к раздробленной прозе никогда меня не привлекало; анархия в словесности мне всегда казалась столь же отвратительной, как и в обществе.

Романтики, парнасцы, символисты и постсимволисты: мой выбор останавливался в конце столбовой дороги нашего лиризма. К алмазоподобной абстракции Поля Валери я приобщусь чуть позже.

Разумеется, я и сам пытался писать. Начал в тринадцать лет и за все эти годы сочинил тысячи стихов, исписал сотни страниц — начала романов или эссе, отправленные туда, куда и следовало: в мусорную корзину. Я упражнялся, играл свои гаммы. Мне случалось даже писать александритами сочинения по французскому.

Но я должен быть особо признателен моему отцу, стерпевшему однажды, когда в ответ на замечание о моей слабости в научных дисциплинах заявил ему: «Я всегда смогу выехать на литературе». Он не стал уличать меня в нахальстве, а удовлетворился лишь словами: «Может быть».

Не меньшей благодарностью я обязан и своим учителям, которые, проявляя ко мне подобную же снисходительность, поверили в мое будущее.

Как и во многих других лицеях, в Мишле был свой ученический «кружок». В начале первого класса товарищи избрали меня его председателем. Я задавал ему литературное направление.

Разве не мне пришла в голову эта идея: помимо издания рукописного журнала, предназначенного только для нас самих, где мы публиковали свои рассказы и поэмы, устроить в лицее конференцию, посвященную Этьену де Сенанкуру? Я даже дерзнул пригласить на нее наших преподавателей. Некоторым из них хватило великодушия прийти.

В первом ряду сидел Жан Буду — длинный, худощавый, черноволосый, с резким профилем. У него было суровое лицо и нежная улыбка. Этот молодой, едва достигший тридцати, выпускник университета совсем недавно стал преподавать классическую литературу в первом классе, который называли тогда риторическим. Он обладал несравненным интеллектуальным обаянием и низким четким голосом, в котором чувствовались знание и душа. Своим авторитетом он был обязан только самому себе. Этот страстный гуманитарий не только умел оживлять мертвые языки, но и в совершенстве владел всеми тонкостями французского и с любовью относился ко всем созданным им богатствам. Он и нас заражал своей увлеченностью.

Успехи, которых его ученики добились в том году на Всеобщем конкурсе, получив три награды (и я в том числе), привлекли к нему повышенное внимание. Такого в лицее Мишле не было долгие годы. Жана Буду вскоре пригласили в лицей Генриха IV на дополнительный курс для подготовки к Высшей нормальной школе. И все подготовленные им выпускники этого учебного заведения, Жан д’Ормессон например, тоже сохранили о нем исключительные воспоминания. Он завершил свою карьеру генеральным инспектором очень высокого ранга.

Я поддерживал с ним дружеские отношения до самого конца его жизни. Однажды, когда мы воскрешали в памяти эти былые дни, он мне сказал: «Мой класс был талантлив». Это он сам был таким.

Я сказал о своей склонности к поэтам начала века, к тому поколению, что искало себе имя и много их перебрало, но было, по сути, последним поколением романтизма.

Самым выдающимся, совершенным, глубоким, изящным и мелодичным из них был Анри де Ренье. Оставив далеко позади и безнадежно прозаичного Франсуа Коппе, и всех этих Альберов Саменов, Мореасов, Вьеле-Гриффенов, Роденбахов, Полей Форов и даже Анну де Ноай, он возвышается над всей французской поэзией между Верленом и Валери.

Поскольку Анри де Ренье не входил в школьную программу, я открыл его случайно, благодаря одному из тех обманчивых случаев, что вознаграждают нас встречами, на которые мы имеем право. Я читал приятный роман Клода Фаррера «Маленькие союзницы», когда вдруг наткнулся на приведенное там стихотворение Ренье «Желтая луна». Прочитав его, я был немедленно очарован, в буквальном смысле слова.

В родительской библиотеке нашлись два-три сборника Ренье; потом я побежал в Латинский квартал, чтобы добыть себе все остальные его произведения, опубликованные под желтой обложкой с кадуцеем — эмблемой издательства «Меркюр де Франс»: «Зеркало часов», «Крылатая сандалия», «Игры сельские и божественные», «Город вод»…

Обладая образным, музыкальным, шелковым языком, Ренье пользовался верлибром или раскованным, как в классической просодии, стихом с несравненным изяществом.

У него все становилось ритмом и отзвуком. Он переходил от эклоги к элегии с тем же мастерством, с каким чеканил, словно медаль, сонет, всегда оставляя впечатление легкости и совершенства. В нем обитала музыка слов. Напитанный мифологическими реминисценциями и путевыми воспоминаниями, он в совершенстве умел воссоздавать пейзажи и монументы. Он заставлял меня грезить об Италии, о его любимой Венеции.

Сколько раз я вспоминал Ренье, когда сам оказывался в Венеции! Сколько раз в память о нем садился в Китайском салоне, в кафе «Флориан»! Сколько раз шел поразмыслить перед мраморной табличкой на задах Ка’Дарио, этого дворца, чей фасад так странно клонится к Большому каналу, словно женщина, слишком уставшая от тяжести своих украшений и вынужденная искать чьей-то опоры!

Я не знаю другой надписи, отметившей жилище писателя, что была бы прекраснее этой. К несчастью, она так неудачно расположена в закоулке квартала Дорсодуро, что никто не приходит взглянуть на нее. И в этом тоже проявилась участь Анри де Ренье.

Он был в моих глазах поэтом, перекладывавшим на стихи впечатления дня и движения жизни — с меланхолией, весьма способной очаровать отрочество.

На изображениях он предстает довольно отстраненным вислоусым человеком с длинным аристократичным лицом. Его взгляд словно разделен надвое дымчатым моноклем: один глаз в день, другой в ночь.

Он женился на одной из дочерей Жозе Мариа де Эредиа, Мари (которая и сама была поэтессой, писавшей под псевдонимом Жерар д’Увиль). Только позже я узнаю, какие страсти и перекрестные влюбленности сотрясали эту чету — связи Мари де Эредиа с Пьером Луисом и многими другими и связи самого Ренье. Но все это благовоспитанно и с соблюдением внешних приличий.

Анри де Ренье оставил также несколько превосходных романов, часто стилизованных под XVIII век, и среди них свой шедевр «Двойную любовницу» — первый фрейдистский роман дофрейдовской эпохи. Поскольку действие там происходит в Риме, он стал для меня предисловием к Вечному городу.

О, как же пессимистичен и разочарован был этот поэт! Его светский юмор довольно едок. «Многих своих друзей я не слишком люблю; но этого ненавижу». Ренье — автор самой короткой максимы на французском языке; она всего из двух слов: «Жить пошло».

Его стихи крепче, чем все другие, впечатались в мою память; дожив до своих нынешних лет, я, бывает, повторяю вот эти из «Vestigia flammae»:[146]

Я мечтал встретиться с Анри де Ренье, познакомиться с ним, быть может, показать ему свои первые поэтические опыты. Смерть меня опередила.

Он умер 23 мая 1936 года. Без колебаний пропустив занятия, я отправился на его похороны — самый юный, самый безвестный из его почитателей, а возможно, и единственный из своего поколения.

Церковь Сен-Пьер-де-Шайо была полна знаменитостей. Я не всех помню в этой плотной парижской толпе, состоящей из важных персон или из тех, кто мнил себя таковыми. Помню ряды стульев, помеченных: «Правительство», «Французский институт», «Дипломатический корпус». Помню две-три шеренги академиков в парадных мундирах.

Газетчиков было так много, что к концу богослужения меня просто притиснуло к гробу, который проплывал мимо, увенчанный шпагой и треуголкой. Анри де Ренье, я узнал только этот гроб.

Да, я помню все: эскадрон Республиканской гвардии в седле, отдававший честь, поскольку усопший был старшим офицером ордена Почетного легиона.

Снова вижу катафалк, украшенный султанами черных перьев, вижу вороных лошадей под расшитыми серебром попонами. Вижу драпировки на черных кожаных капотах экипажей, которые должны были доставить близких покойного на кладбище. Вижу Клода Фаррера, да, того самого, кому был обязан своим восхищением, который ругался со служащими похоронной конторы, потому что не мог найти свое пальто, оставленное в машине. Помню, как развевалась по ветру его борода.

Именно то утро легло в основу одной из первых глав «Сильных мира сего». Кино, а потом телевидение сделали его зримым. Мои воспоминания воссоздали на студии.

В последние часы своей жизни Анри де Ренье, увидев со своего ложа, где угасал, Жана Луи Водуайе, пришедшего к нему с последним визитом, прошептал: «Только, пожалуйста, после меня — никакого общества друзей».

Ужасное предсмертное слово, совершенно согласное с этой отстраненной натурой, с этим свободным от всякого тщеславия умом.

Его поняли слишком буквально. Забвение, которое постигло Анри де Ренье, — одна из величайших литературных несправедливостей XX века.

Как раз той весной, вскоре после моего восемнадцатого дня рождения, мне пришлось познать самый жестокий миг моего отрочества.

Итак, в восемнадцать лет я был в риторическом классе и по-прежнему сожалел о годе, потерянном в начале учебы. Приближался экзамен на степень бакалавра. Слабость в математике вынудила меня брать частные уроки, чтобы лучше подготовиться. Давал мне их молодой русский эмигрант, едва тридцати лет, скудно зарабатывавший на жизнь в качестве лицейского репетитора. Он был приятного нрава, довольно умен, одарен и любил поболтать после занятий.

И вот как-то вечером он заговорил о Кесселях, с которыми его семья подружилась на чужбине, понятия не имея о моих собственных связях с ними. Он рассказывал о юности Жефа, о докторе Кесселе, о Раисантонне, как вдруг я услышал: «Когда их второй сын, Лазарь, покончил с собой…»

Меня словно молния поразила в душу. Покончил с собой!

Мать все меньше и меньше говорила о том, кто меня породил и остался ее великой возвышенной любовью, но продолжала поддерживать с моего раннего детства эту выдумку об унесшем его испанском гриппе. Дескать, он умер от болезни…

Но Юпитер был бдителен и собирался подарить мне в качестве возмещения мой первый шанс и мой первый успех.

Любопытная, но типично французская традиция, Всеобщий конкурс учащихся был учрежден в середине XVIII века одним гуманистом, аббатом Лежандром, с целью выявить «юную элиту нации». Сначала он охватывал лишь учащихся Парижа, затем был распространен на Версаль, а впоследствии и на всю Францию. С наступлением XX века его упразднили, потому что он якобы не отвечал духу равенства (уже!), но около 1924 года восстановили. Это своего рода олимпиада в рамках среднего образования.

Стать одним из его участников — уже отличие. Но награда победителям — всего лишь несколько книг да иногда какая-нибудь поездка. Это просто соревнование ради чести — чести отличиться, чести быть лучшим. Это также конкурс первого шанса, поскольку, как и во всяком соревновании, он тоже играет тут свою роль. Капля золота, падающая на юношеское чело.

Список его лауреатов, который начинается с Тюрго и Лавуазье, а продолжается Гюго, Сен-Бевом, Мюссе, впечатляет множеством писателей, ученых, государственных деятелей. Жорес тут соседствует с Барресом, Леон Блюм с Андре Тардье, Андре Моруа с Жоржем Помпиду.

В общем, той весной 1936 года я был избран для участия в конкурсе на лучшее сочинение. Он состоялся за несколько недель до экзамена на степень бакалавра в зале Сорбонны. Одна сидевшая неподалеку конкурентка, довольно красивая, с греческим профилем, уже лишилась чувств; но ее обморок не оказал на меня физического воздействия, наверняка потому, что я писал по предмету, в котором был силен. Инцидент лишь вдохновил на следующий день мое стихотворение:

Нам предстояло прокомментировать заявление крупного промышленника, сделанное в недавно опубликованном интервью: «Люди и вещи — вот реальность; что толку властвовать над бумажным миром».

Немного позже я узнал, что промышленник, произнесший эту фразу, был Луи Рено, а записал ее Андре Моруа.

Но в теме имелось уточнение: «Представьте себе, что в своем рабочем кабинете, среди знакомых книг некий просвещенный человек, довольно похожий на Бержере Анатоля Франса, записывает свои размышления по этому поводу и т. д.».

Предаться размышлениям — охотно; но я изрядно отдалился от заданной темы. Мой эрудит не очень-то походил на г-на Бержере. Я дал волю своему темпераменту. Мое сочинение начиналось так: «Я взбешен!»

Это «я взбешен» принесло мне премию, но, как мне сообщили, после долгих прений жюри и всего лишь вторую, первая же досталась другому сочинению, может, и не такому блестящему, но менее запальчивому и гораздо ближе придерживавшемуся заданной темы.

Мой счастливый соперник, старше меня на год, был (совпадение, которое заставляло задуматься) сыном рабочего, как раз с заводов Рено. Надеюсь, теперь понятно, почему я, сильный этим опытом, никогда не разделял теории, где утверждается, будто различия «социокультурных» кругов создают между детьми непреодолимое неравенство.

Первый шанс, сказал я о конкурсе. И не замедлил испытать на себе его последствия. Поскольку я чуть было не провалил экзамен на степень бакалавра из-за слишком низкой оценки, но не по математике, как можно было бы ожидать, а по французскому! Мое сочинение, наверняка слишком оригинальное, не понравилось одному экзаменатору-брюзге. Однако в экзаменационной комиссии оказался, на мое счастье, один из членов жюри Всеобщего конкурса. Он устроил немалый скандал, и моя отрицательная оценка была исправлена.

Перед каникулами меня ожидало еще торжественное распределение премий конкурса в большом амфитеатре Сорбонны.

Оно проходило тогда со всей республиканской и университетской пышностью. Гвардейцы в белых лосинах и касках с лошадиным хвостом отдавали честь. На церемонии присутствовал сам президент республики Альбер Лебрен, восседая в центре среди министров и ректоров за длинным, зеленого сукна столом, занимавшим весь помост. Ритуальную речь по традиции произносил тот, кому предстояло получить 14 июля, тоже ритуально, орден Почетного легиона. В прессе появилась моя фотография, где я красовался в обществе нескольких одноклассников, держа свой приз — красные тома, которые оттягивали мне руки.

Ассоциация бывших лауреатов, присоединиться к которой я был приглашен, тоже традиция. Это что-то вроде дружеского братства, где перемешались все поколения. В последующие годы я присутствовал на банкете, называемом Сен-Шарлемань, который состоялся в Военном клубе на площади Сент-Огюстен. Входя туда, я столкнулся в дверях с генералом Вейганом и увидел, как этот семидесятилетний старец помчался к отходящему автобусу и вспрыгнул на подножку. В тот день я также видел, как возглавлявший трапезу Эдуар Эррио, которому было всего лишь шестьдесят пять, записывал на манжете накрахмаленной сорочки основные пункты своей итоговой речи. И я в первый раз встретил там Андре Моруа, уже переступившего пятидесятилетий порог, но в еще свежих лаврах совсем недавнего академика, того самого Андре Моруа, которому я был обязан темой своего сочинения на конкурсе.

Я поблагодарил его, и это стало началом дружбы, одной из самых моих верных и обогащающих.

Я узнал, что Анри де Ренье тоже был лауреатом и что среди тогдашних французских академиков по меньшей мере десятеро свою первую пальмовую ветвь завоевали на Всеобщем конкурсе.

Немало лет спустя я заметил Жоржу Помпиду, еще премьер-министру, что не только он сам, но и многие члены его правительства были конкурсантами-лауреатами: Морис Шуман, Эдгар Фор, Кув де Мюрвиль… «Кув де Мюрвиль? — переспросил он. — И по какому предмету?» — «По географии». — «Ах, ну да, — сказал Помпиду, — он же описатель».

Я проявил верность детищу аббата Лежандра, сочтя своим долгом сменить ушедшего из жизни Моруа, и согласился стать президентом ассоциации вместо того, кто долгие годы исполнял эту должность с безупречной доброжелательностью.

Моя дружба с Эдгаром Фором, ставшим министром народного образования сразу после университетских волнений. 1968 года, позволила мне спасти Всеобщий конкурс, этот бастион элитаризма, от требуемого упразднения.

Слишком тяжелая для короткого тела голова, взволнованное лицо, руки подняты на уровень плеч, словно удерживая груз Вселенной, — Амеде Понсо преподавал в некоем философском трансе.

Он был сократиком, хотя и не обладал иронической невозмутимостью самого Сократа. Начало его урока всегда отталкивалось от какого-нибудь обнаруженного в газете события или же от романного персонажа, который мог принадлежать как Бальзаку, так и Сельме Лагерлеф. Затем следовали описания, вопросы, утверждения, повторы, и, по мере того как его мысль набирала высоту, философский транс превращался в священный танец.

Он преподавал в классе Жюля Ланьо, о чем сообщала мраморная табличка на стене. Но это напоминание о былой знаменитости мало его впечатляло: он сетовал, что зимой тут сыро и насквозь продувается сквозняками.

Понсо был человеком добропорядочным и достойным, превыше всего ценившим индивидуализм и свободу человеческой личности. А потому считал себя защитником демократии, если не во всех ее проявлениях, то, во всяком случае, в первоосновах. Он предостерегал нас об опасности подъема гитлеризма.

Между ним и учениками возникала такая мысленная связь, что, бывало, увлекшись пылким движением его красноречия, я слышал слова еще до того, как они были произнесены.

Оговорюсь: хоть я и проявлял интерес и способности к этике, психологии, социологии, однако более абстрактные дисциплины интересовали меня мало. Я пришел в класс философии с ожиданием, да что я говорю, с уверенностью, что получу ответы на все метафизические вопросы, которые задавал себе. Но заметил, что Понсо отвечал на них лишь другими вопросами.

Однажды он бросил мне, показав рукой на мраморную табличку: «Я вам повторю то же, что Жюль Ланьо сказал Барресу: «Вы украли инструмент»».

Замечание лестное, однако требует разъяснения. Ланьо упрекал Барреса за то, что тот использовал философский инструмент не по прямому назначению, а для своих романных построений.

Но разве сам Понсо, у которого художественные произведения так часто служили сырьем для размышления, не испытывал ностальгии романиста? Ведь кроме «Введения в философию», которое резюмирует курс его лекций и вполне достойно внимания, после него остались «Бальзаковские пейзажи и судьбы» — свидетельство того, что он был одним из лучших знатоков «Человеческой комедии». Он держал инструмент в руке, но красть не стал.

Премия на Всеобщем конкурсе осенила меня ореолом скромной лицейской славы. Я пользовался некоторой свободой, и преподаватели закрывали глаза на мои прогулы, когда я отправлялся, например, в Коллеж де Франс послушать поэтическую лекцию Поля Валери.

Помню, в конце одного из своих выступлений он сказал: «У художника есть два способа завершить свой труд. Воскресный любитель, в восторге от того, что покрыл лаком свою картину, может решить, что в ней уже нечего подправлять и оставляет после себя мазню. И есть способ Леонардо да Винчи, который на протяжении целых семи лет возвращается к одному и тому же произведению и останавливается со словами: «Это не то, чего я хотел, но лучше я сделать не могу». И оставляет после себя «Тайную вечерю»».

Я продолжал руководить ученическим кружком, который стал называться «Кружком Мишле», и дал ему девиз: «Культура и Прогресс». В данном случае культура была классической, а прогресс весьма умеренным.

Я организовал два литературных утренника в нашем актовом зале, пригласив на них не только преподавателей лицея, но и родителей учеников. Первый был посвящен Анри де Ренье, которому я хотел посмертно воздать дань своего восхищения. Морис Эсканд, пайщик и будущий администратор «Комеди Франсез», знавший меня почти с самого рождения, оказал мне любезность, прочитав несколько стихотворений, чтобы проиллюстрировать мою болтовню.

Второй был посвящен Фернану Грегу, на сей раз поэту вполне здравствовавшему, бывшему ученику лицея и лауреату Всеобщего конкурса. Я сказал пару слов о его творчестве, а он прочитал лекцию об итогах символизма. Этому дню суждено было иметь некоторые последствия в моей жизни. К чему я еще вернусь.

В обоих случаях актовый зал был так же полон, как и в день распределения наград.

Антуан Блонден, один из самых блестящих писателей моего поколения, чей юмор был свидетельством безнадежности, признался мне однажды, когда мы вместе обедали, что я отравил его юность. Он тоже учился в Мишле, но двумя классами ниже, и его мать беспрестанно ставила меня ему в пример: «Посмотри на Дрюона… Бери пример с Дрюона…» — «Я на вас уже не сержусь», — сказал он мне. Его глаза были затуманены доброжелательностью и алкоголем.

Меня еще раз отправили на Всеобщий конкурс, на сей раз по философии, но награды я не удостоился. Зато без всяких помех сдал свой второй экзамен на степень бакалавра.

А потом двери лицея закрылись. Время детского лепета миновало.

Что касается Амеде Понсо, то он сподобился одной из тех кончин, которые резюмируют, оправдывают и иллюстрируют целую жизнь.

Как-то весенним днем, через несколько лет после своего выхода в отставку, этот философ писал у себя дома в Нормандии, сидя перед яблонями в цвету. И что же он писал?

Несмотря на сердечный приступ, он заставил себя дописать фразу, слабеющим от строчки к строчке почерком. И упал лбом на стол, в то время как его вечное перо еще крутилось возле финальной точки.

Между 1930 и 1936 годом во Франции сменилось девятнадцать правительств, причем некоторые продержались всего несколько дней, а остальные в лучшем случае несколько месяцев. Казалось, что главная забота парламента, выпадавшая то палате депутатов, то сенату, — это опрокидывать их.

Появлялись министерские образования, успевавшие лишь сфотографироваться на крыльце Елисейского дворца, после чего уступали место другому образованию с теми же лицами, но в другом порядке. Способ правления при посредстве ассамблеи проявлял в этом свои самые пагубные свойства и в первую очередь неспособность проводить сколь-нибудь длительную политику.

Президент Республики Поль Думе был убит в 1932 году каким-то безумцем на распродаже произведений писателей-фронтовиков. Трагедия без последствий. У президентов Республики было слишком мало полномочий, а они по традиции не пользовались даже теми, что им оставила конституция 1875 года.

Общественное мнение регулярно сотрясали финансовые скандалы: дело Устрика, дело Ано, особенно дело Стависки. Этот мошенник не был лишен ни таланта, ни умения подать себя, а его связи были многочисленны и влиятельны. Его дело, вскрыв странный сговор между политической и судебной властями и спровоцировав целый каскад самоубийств и таинственных смертей, серьезно пошатнуло парламентский строй. Режим загнивал.

Вследствие этого скандала 6 февраля 1934 года на площади Согласия произошли серьезные волнения. С 1928 года ни один жандарм во Франции не воспользовался своим оружием, а тут национальной гвардии пришлось стрелять по манифестантам — утверждали, что их было шестьдесят тысяч и они хотели преодолеть мост, чтобы осадить Бурбонский дворец. В одиннадцать часов вечера срочно вызвали эскадроны конной жандармерии, а когда те примчались галопом, вооруженные бритвами манифестанты стали перерезать лошадям сухожилия. Хоть и движимые разными чувствами, уязвленные ветераны, роялисты из «Аксьон франсез», а также фашиствующие лиги или движения вдруг оказались заодно, сплоченные несчастьем.

Министерство Даладье, просуществовавшее всего шесть дней, и министр внутренних дел Эжен Фор так и не оправились от этого. Левые партии ответили огромным шествием и всеобщей забастовкой. Случились и другие возмущения и были подавлены не менее жестоко.

Той ночью 6 февраля 1934 года несколько вооруженных подразделений спасли Республику, но сама Франция распадалась, потому-то она и окажется разделенной, когда настанут главные испытания.

В октябре того же года в Марселе от пуль фанатика-хорвата погиб король Югославии Александр. Вместе с ним был убит и министр иностранных дел Луи Барту. Возможно, это оказалось для Франции и Европы даже досаднее, чем гибель монарха, поскольку со смертью Барту рушилась вся система средиземноморских союзов, которую он возводил.

Перейдем к 1936 году, 7 мая. Эта дата вполне заслуживает того, чтобы на ней ненадолго остановиться. Мрачная остановка, поскольку этот день по-настоящему отмечает поворот в наших судьбах.

Германией тогда уже три года правил Адольф Гитлер — австриец по рождению, сын таможенника, быть может, с примесью еврейской крови. Этот самоучка, униженный капрал, художник, отвергнутый Венской школой изящных искусств, человек по многим статьям ненормальный, но в котором легко воплотились силы зла, успел написать в тюрьме, куда угодил за свои первые политические выступления, «Майн кампф» — книгу, которую никто или почти никто на Западе не прочтет и не примет всерьез. Ненависть к евреям, объявленным виновниками всех несчастий мира, и превосходство немецкой расы, предназначенной для мирового господства, — у дьявола идеи просты, но заразны. На их основе Гитлер создал мощную партию с брутальной и зрелищной организацией, куда хлынули вся горечь от поражения, надежды на реванш, смятение из-за бедственного экономического положения, а главное, наихудшие инстинкты, которые могут всплыть в человеке, если организовать его в насильственные группы и дать полную власть над другим человеком.

Благодаря своей национал-социалистической партии Гитлер в 1933 году с благословения престарелого маршала Гинденбурга стал канцлером Германии, а вскоре и фюрером рейха. Он восстановил армию и заставил немецкий народ маршировать строевым шагом.

Как западные нации, запутавшиеся в своих демократических принципах, политических играх, изощренных дипломатических сделках, противоречивых мнениях, как их правительства, их парламентарии не встревожились, видя, что посреди континента разрастается эта чудовищная опухоль?

Неужели большие нацистские парады, грохочущие шествия, орлы и свастики над головами новоявленных преторианцев не открыли им глаза?

Хотя ведь Гитлер недвусмысленно заявил о своих намерениях: прежде всего вновь оккупировать военной силой левый берег Рейна, в полное нарушение Версальского договора и Локарнских соглашений. Но даже такой искушенный и трезвый посол, как Андре Франсуа-Понсе, полагал в своей депеше от 27 февраля 1934 года, стало быть, за десять дней до события, что Германия, возможно, «избежит непоправимого».

Но какого такого непоправимого? Французский генеральный штаб не готовился ни к чему, кроме обороны внутри наших границ, и упрямо не желал ничего предусматривать против уже прояснявшейся угрозы.

«Но, друг мой, у меня же нет состояния, мне нечего тебе оставить, чтобы ты мог прилично исполнять свою должность за границей!»

Таков был ответ моего отца, когда я сказал ему, что хочу пойти в дипломатию.

Поскольку таковы были понятия его времени. Представлять Францию считалось честью, но предполагало вкладывание личных средств, так что дипломатическая карьера казалась уделом узкой касты богачей. Этот образ мыслей возник еще до установления налога на доходы.

Тем не менее отец не отговаривал меня от поступления в свободную Школу политических наук. Быть писателем и дипломатом казалось мне весьма завидным образом жизни. Известных или прославленных примеров хватало: Шатобриан, Стендаль, Гобино, а среди здравствовавших Клодель, Жироду…

Война и повороты судьбы направили меня в другую сторону. Однако во второй половине жизни над моей головой замаячили два желанных для меня посольства: Рим и Афины, и лишь в силу обстоятельств, трагических в первом случае и пустячных во втором, я их не занял. Однако внешние дела всегда были для меня предметом крайнего интереса, и по мере выпавших на мою долю средств и возможностей я уделял им свои силы.

Основанная после поражения 1870 года Школа политических наук на улице Сен-Гийом готовила кадры для высшей государственной службы. Девять десятых членов Государственного совета, набережной д’Орсэ,[147] Инспекции финансов и Счетной палаты выходили из этого учебного заведения.

Преподаватели Школы были элитой; ученики, надо признать, тоже.

В те годы, когда я там был, особенно стремились на лекции социолога и географа Андре Зигфрида, академика, человека огромной культуры, с ясным умом и тягучим голосом, который пользовался своего рода лорнетом с короткой рукояткой, заглядывая в свои записи. Дипломатическую историю нам с изяществом преподавал г-н Шеффер — длиннолицый, с бакенбардами на манер Франца Иосифа; поигрывая своим моноклем на шелковой ленточке, он иронично заявлял, что никто и никогда, включая его самого, ничего не мог понять в деле герцогств Шлезвиг и Гольштейн.

Жюль Бадеван, преподававший международное право — право без системы наказаний, — предупреждал нас, что исполнение взятых на себя государствами обязательств зависит исключительно от их желания. Генеральным секретарем Школы был в то время молодой Роже Сейду, из семьи крупных служителей государства, чьим гостем много лет спустя я был в нашем посольстве в Москве.

Студентам, особенно с дипломатического отделения, нравилось щеголять черными фетровыми котелками с шелковой окантовкой на загнутых полях, туго свернутыми зонтами, а зачастую даже светлыми гетрами поверх безупречно начищенной обуви — все эти аксессуары составляли уже почти устарелую униформу посольских канцелярий. Они заранее придавали себе вид того, чем готовились стать.

Встречи назначались у Пуаре-Бланша, кондитера-мороженщика с бульвара Сен-Жермен.

Эта молодежь, происходившая из аристократических кругов или из крупной буржуазии, в целом разделяла идеи правых, а то и крайне правых.

Что касается меня, то наилучшим, по крайней мере наименее дурным, строем я полагал конституционную монархию; и сегодня, испытав на себе или понаблюдав в действии два десятка систем правления, я возвращаюсь к той же мысли.

Строй, при котором правит ассамблея, чреват бессилием, и вскоре нам предстояло испытать на себе этот горький опыт. Президентский или полупрезидентский режим либо слишком краткосрочен, либо порождает чрезмерную борьбу амбиций и объединения по аппетитам, что дробит нацию. Диктатуры же всегда кончают плохо, порой даже ужасно.

Да, конституционная монархия, обеспечивая наряду с переменчивостью демократической игры постоянство государственного представительства и сообщая власти необходимую часть своего величия, дает много преимуществ. И как раз потому, что первое место уже занято, не слишком грызутся за второе.

Единственное устройство, которое можно было бы ей предпочесть, — это устройство Римско-католической церкви, потому что оно объединяет, наслаивает и сочетает в себе истинную демократию в платоновском смысле слова, олигархическую республику и пожизненную монархическую власть. Это устройство позволило Церкви пройти сквозь века. Но никто, насколько я знаю, никогда не думал предложить его в качестве образца современным народам. Разве трезво мысливший Ленин не ответил западному журналисту в 1924 году: «Все режимы Европы падут, кроме Ватикана, который уцелеет благодаря своей организации»?

Мы, учащиеся Школы политических наук, были молодыми патриотами — по определению, поскольку предназначили себя служению государству. И мы все больше и больше сознавали накапливавшиеся опасности. Так, большинство из нас усердствовали в высшей военной подготовке, что позволяло нам стать «отсрочниками», то есть завершить учебу до призыва в армию, куда нас немедленно должны были зачислить офицерами-курсантами.

Сменив свои одеяния будущих дипломатов на более спортивные костюмы, мы несколько раз в неделю отравлялись из квартала Дюплекс в Военную школу, а из форта Монруж в форт Венсенн маршировать строевым шагом и учиться обращению с оружием. Изучение кавалерийского устава, «действительного на сегодняшний день с исправлениями от 19 апреля 1930 года», имело целью приобщить нас к искусству войны. Войны былых времен.

Занимаясь в манеже без стремян, на лошадях и в седлах конной жандармерии, мы часто падали в опилки. Но, несмотря на ломоту во всем теле, возвращались оттуда с легкой душой.

Насколько язык наших учителей с улицы Сен-Гийом был отточенным, а порой и манерным, настолько же жаргон военных инструкторов, даже хорошо воспитанных, был неотесан и чаще всего груб. Нельзя мягко и безболезненно научить управляться с лошадью, да еще и сражаться верхом на ней. Грубость манежа была традиционна, но в этой обстановке рождались крепкие дружеские узы, и мы начали приобретать там определенное отношение к жизни, которое сохранили навсегда.

В предвоенные месяцы мне еще предстояло усовершенствоваться в искусстве верховой езды у тренера-португальца по имени Васконселлос, бывшего конного тореро. Он отличался весьма малым ростом и не знал себе равных в упражнениях высшей школы.

Должно быть, я один из последних парижан, кто может вспомнить, как ехал манежным галопом от ворот Дофин к площади Звезды, по кавалерийской аллее вдоль четной стороны авеню Фош, которую тогда еще называли по привычке Лесной улицей.

От тех времен мне запомнились также несколько девушек, за которыми я заходил домой к их родителям, чтобы отвести на бал. В том, чтобы спуститься в метро во фраке с белым галстуком, тогда не было ничего удивительного.

Я очень хотел познакомиться с Анной де Ноай. Увы, та, что написала «Ослепления», «Неисчислимое сердце», «Честь страдать», умерла раньше, чем я повзрослел и смог бы встретиться с ней. Я сожалел об этом.

От Анри де Ренье, о котором я говорил выше, мне досталось лишь прикосновение к его гробу. По его смерти из всех многочисленных тогда поэтов, кто настойчиво придерживался классического пути, самым известным был Фернан Грег. Этого, по крайней мере, я не хотел упустить.

Я уже упоминал, что устроил в своем лицее поэтический утренник в его честь. Это стало моим предлогом увидеться с ним.

Вот запись, с трудом найденная среди бумаг времен моего отрочества. Читаю: «Суббота, 20 марта 1937. Решающий день в моей поэтической судьбе. Я хочу видеть в нем то же значение, что и в визите, который Анри де Ренье нанес Сюлли Прюдому, когда был едва ли старше меня». Этот день и в самом деле стал решающим, но отнюдь не в том, что я себе воображал. Жизненным поворотом.

Грег принял меня, юнца, с крайней благожелательностью и обаянием. Он хорошо знал мою тетку Жермену Дрюои, равно как и былых завсегдатаев ее салона в Дуэ.

Сказанное мной о Ренье ему понравилось. «У Вас есть критическое чувство и лирический пыл, — написал он мне, — в Вашей речи чувствовался жар сердца и ясность ума». Как же мне всю жизнь хотелось заслужить столь снисходительное суждение!

Прочитанный мною доклад о нем самом понравился ему настолько, что он пожелал увидеть его изданным; мой опус напечатали за счет одного из его друзей, тоненькой, не предназначавшейся для продажи книжечкой.

Грег дал мне список тех, кому следовало разослать экземпляры, начиная со всех членов Академии. Я получил множество хвалебных отзывов, которые наверняка имели целью доставить удовольствие скорее ему, нежели мне. Но все же это был не пустяк — получить несколько любезных слов за подписью герцога де Брольи или маршала Франше д’Эспере. Некоторые академики называли меня «мой дорогой собрат» — милость, которую они оказывали всякому, кто пользовался пером. А кардинал Грант уверял меня в своих «уважительных и преданных чувствах». Его секретарь наверняка не осведомился о возрасте автора.

Жорж Гуайо, постоянный секретарь Академии, зайдя еще дальше в своей любезности, писал мне: «В эту эпоху, когда седовласое поколение чувствует себя столь мало понятым далекой и отстраненной юностью, Вы, напротив, преподносите нам по поводу Грега страничку литературной критики, которая является шедевром рассудительности и остроты ума».

Как благожелательны были тогда по отношению к будущему! Это поощрило меня нанести визит Жоржу Гуайо, человеку, обладавшему добротой и даже, быть может, святостью сердца. Он принял меня с участливой обходительностью. В конечном счете это был мой первый академический визит!

Если сегодня я, насколько могу, выкраиваю время, чтобы адресовать хотя бы несколько строк какому-нибудь дебютанту, решив, что заметил в присланной им вещи проблеск таланта, то именно из-за этих давних воспоминаний, потому что знаю, какую важность может иметь для едва наметившейся карьеры внимание старшего, уже добившегося известности.

У меня появилась привычка все чаще навещать Фернана Грега. Казалось, ему доставляло удовольствие мое общество; он называл меня своим учеником, а может, я и был им. Сидя за китайским бюро в маленькой комнате, продолжавшей гостиную, он читал мне последние из написанных им стихов, а я приносил ему свои, которые он охотно оценивал или поправлял. Или же он брал меня с собой на прогулку, и нам нравилось беседовать александрийским стихом или по-латыни, что тогда начинало становиться менее привычным, чем в прошлом веке. Находясь рядом с Грегом, я испытывал чувство, будто подаю руку всей истории французской поэзии. Ведь он посещал салон Эредиа и присутствовал на похоронах Виктора Гюго.

Неужели это из-за Гюго, биографию которого написал (и которая, разумеется, вполне достойна внимания), он носил седоватую бороду, обрамлявшую его красивое лицо? Он был среднего роста, имел довольно гордую осанку и кроткие глаза. Отличался весьма обширной эрудицией. Зимой предпочитал носить красновато-коричневое пальто.

Своей лиричностью и элегичностью Грег реагировал на засилье символизма. Его заметили в двадцать лет благодаря стихотворению, которое критика приняла за неизвестную вещь Верлена. В свое время он вместе с Марселем Прустом и Даниелем Галеви основал литературный журнал «Пир».

Успех пришел к нему с первым сборником — «Домом детства». Он с равной легкостью пользовался и верлибром, и упорядоченным стихом, был не так музыкален, как Ренье, но как мыслитель глубже — даже получил степень лицензиата по философии. Пути его вдохновения явствуют уже из заглавий: «Красота жить», «Золото минут», «Человеческие знания», «Бесконечная цепь».

Забвение, в которое он впал, несправедливо, потому что в этих сборниках есть довольно красивые вещи, которые по меньшей мере заслуживают места в антологиях.

В чем состоял его недостаток или слабость? Он был счастлив по своему нраву. Восхищался всем: природой, людьми, их творениями; был склонен находить красоту повсюду и очаровываться ею. Страдал ли он, как и каждый, от неудач, беспокойства или огорчений? Его натура тотчас же снова одерживала верх. Даже на самом дне его грусти была надежда и мечта; он воспевал жизнь.

Он не носил свою душу, как шарф, а поэту такое не прощается.

Грег был сыном известного в свое время композитора; их семья происходила с Мальты и была католической, как и все на том острове. Но в жены он взял дочь крупных еврейских буржуа по фамилии Эйем, вот почему его самого всегда считали евреем.

Арлетта, супруга Фернана Грега, была обязана выбором своего имени Барбе д’Орвильи, другу ее семьи. Она тоже писала стихи, опубликовала два сборника и книгу путевых заметок «Нью-йоркское головокружение». Но с тех пор лишь копила рукописи. В юности это была высокая темноволосая красавица, однако с возрастом в ней появилось что-то от колдуньи. Угольно-черный взгляд, крючковатый нос, тонкие губы с горьким изгибом, пожелтевшие от беспрерывного курения пальцы, скрипучий голос… Она вечно куталась в шали и являла собой довольно неожиданное зрелище, но умела вести беседу крайне живо и обладала поразительным даром спорщицы. Властная, томимая бессонницей и тревогами, она жила в основном по ночам, как сова, расхаживая по своей комнате и засыпая только под утро. Муж, хотя она часто его раздражала, обожал ее.

У них было двое детей. Сын Франсуа Дидье, главный инспектор финансов и уже директор Бюджета, был обаятелен и серьезен — тип молодого крупного чиновника. Дочь Женевьева, деятельная и образованная, посвящала себя в основном родителям, будучи натурой преданной. Несмотря на постоянные хлопоты, в ее темных глазах виднелась мечтательная глубина. Поскольку отец превозносил мои достоинства, я вскоре стал близким другом дома.

Странного вообще-то дома. Собственно, это был Павильон вод и лесов, оставшийся от одной из всемирных выставок конца прошлого века, который перевезли в Пасси, на окраину деревушки Буленвийе. Своего рода большая восточная изба. Впрочем, до этого там держали лошадей для «Мишеля Строгова», спектакля по одноименному роману Жюля Верна, поставленного в театре Шатле.

Сад, густой и мало ухоженный, давал приют множеству птиц на своих больших деревьях. Усеянный цветами по весне, осенью он благоухал лесом. Всего пятьдесят метров до улицы Ранелаг, но впечатление было такое, будто вы в сотне лье от Парижа.

Обветшалость странного жилища скрывал дикий виноград. На время сильных дождей приходилось расставлять тазы в гостиной, поскольку крыша протекала.

Гостиная была просторная и обставлена красивыми старинными креслами, но их бархатная или шелковая обивка уже поистерлась, а восточные ковры потеряли половину своего ворса. Раскидистые канделябры с позолоченными листьями придавали камину вид испанского алтаря, чему вторил из угла огромный аналой с распростертыми орлиными крыльями.

Трапезы в столовой, увешанной полотнами школы Фонтенбло, обязывали к особому распорядку, а главное, им предшествовали долгие ожидания. Инспектор финансов погружался в чтение очень серьезной газеты «Тан». Поэт занимал беседой своих гостей до девяти с половиной вечера, а тем временем сверху доносились звуки принимаемой ванны. Наконец, собрав все свое мужество, он решался перейти к столу, не дожидаясь жены. Тут появлялась она, еще влажная после своих омовений, с соломенным козырьком на лбу и в сопровождении дочери, которая помогала ей одеваться. В конце концов подавали на стол, но и тут не обходилось без того, чтобы она не потребовала приглушить свет, резавший ей глаза, или не попросила кого-нибудь из сотрапезников сменить место, чтобы лучше его видеть.

Из-за вечной бессонницы хозяйки трудно было уйти раньше полуночи, поскольку для нее, как для всех дам-литераторов того времени, начиная с Анны де Ноай, беседа была одновременно и искусством, и важным занятием.

Деньги в доме Грегов водились редко, и поэт каждый месяц обходил все писательские организации, чтобы собрать свои гонорары, которые гигантскими отнюдь не были.

Несмотря на это, Грег часто устраивал приемы, где мешались литераторы всех возрастов, артисты, крупные чиновники, светские люди, политические деятели и проезжие иностранцы. Две молодые женщины привносили в эти сборища нотку исключительного блеска: Клод Арно, полупрозрачная блондинка, супруга другого инспектора финансов, сына посла, который и сам станет одним из крупнейших дипломатов Пятой республики, и Люси Фор, отличавшаяся «венецианской» белокуростью, — ее мужу, адвокату, тогда не было еще и тридцати, но в свое время его изберут председателем Совета Четвертой республики. Об этих молодых обворожительных женщинах, с которыми я сближусь по возвращении с войны, могу сказать, подобно Талейрану, что их дружба наполняла мою жизнь прелестью.

Наплыв гостей становился особенно многочисленным и стихийным в дни выборов во Французскую Академию, куда поэт выставлял свою кандидатуру, но не проходил.

У Фернана Грега была самая курьезная и упрямая академическая карьера из всех возможных. Первую попытку он сделал в 1914 году при поддержке Эдмона Ростана. И с тех пор повторял — периодически и довольно весело.

«Видите ли, — сказал он однажды, — мне не везет; мои голоса вечно у покойников». И действительно, если учесть всех усопших членов Академии, которые были бы благосклонны к нему, он смог бы выиграть и маршальские выборы.

Возможно, впрочем, что в этих провалах отчасти была повинна и его неудобная супруга.

В те времена кандидаты посылали какого-нибудь друга узнать результаты голосования. В тот день, когда Грегу хватило храбрости потягаться с Шарлем Моррасом, он возложил эту задачу на меня, что было вполне по-республикански.

Как только объявили результат, я устремился в соседнее кафе, к телефону, чтобы сказать ему, что «увы, увы…». Он не проявил ни малейшего огорчения. «Я ждал этого. Сколько голосов?.. Неплохо… Значит, получится в следующий раз. Возвращайтесь скорее; будет много друзей».

В самом деле, сбежались друзья. Прибыли и академики, проголосовавшие не за него — либо лгали ему, либо уверяли в своей верной поддержке… при следующем случае. Грег же превратил свой провал в праздник и удержал пожелавших на импровизированный обед.

В итоге он все-таки будет избран, после Второй мировой войны, на четырнадцатой попытке, уже приблизившись к своим восьмидесяти годам. И когда он вступил наконец в Академию, каждый нашел его столь обаятельным, столь любезным, столь эрудированным и приятным в обхождении, что все недоумевали: а почему, в самом деле, они так долго лишали себя его общества?

Его вечерам в честь проигранных выборов я обязан одной из удач своей юности — знакомством с Полем Валери. Конечно, этого было недостаточно, чтобы между знаменитым писателем и молодым человеком, едва сделавшим первые шаги в литературе, установилась какая-либо близость. Но все же его присутствие осталось для меня настолько незабываемым, что стоило мне услышать его имя, как я видел пред собой его лицо, а читая его строки, слышал его голос, одновременно четкий и мягкий.

Особенно мне запомнился один обед в конце весны, когда осталось всего несколько близких. Стол в этой густолиственной деревушке был накрыт на природе. И я наблюдал за Валери, восхищенный его речью, его прекрасными выразительными руками, его обрамленным седоватыми волосами лицом — воистину лицом мыслящего человека.

На том же обеде находился и Марсель Прево, другой академик, автор «Полудевственниц»; никто и не подозревал, что он каждый день читал несколько страниц из Нового Завета по-гречески, а дойдя до конца Апокалипсиса, начинал все сызнова.

Однако Марсель Прево серьезно говорил легковесные вещи, тогда как Валери легко говорил серьезные. А как бы он мог иначе? Он был бесконечно учтив, но чрезвычайно трезв. И лучше, чем кто-либо, заметил — во «Взглядах на современный мир» — драмы, в которые нам предстояло ввергнуться из-за противоречий наших властей в сочетании с нашим бессилием.

Никто не был способен ассоциировать столько идей, причем делать это столь ясно. Его мозг напоминал часы с прозрачным корпусом, сквозь который видно изощренное устройство их механизма, вращение колесиков, пружины, рубины…

И никто в наше время не пользовался французским языком лучше его; никто не обладал подобной точностью, подобным соответствием слова и мысли; никто не использовал более верный синтаксис, даже когда он кажется немногословным. Никто не был умнее.

Поль Валери писал алмазом по зеркалу, и даже рука его не отбрасывала тени.

В той первой трети века, хоть у нас и не было, как в Великобритании, традиции назначать официальных поэтов, поэты еще играли некоторую роль в обществе.

Правительство поручило Полю Валери сочинить надписи для верхней части крыльев дворца Шайо, торжественное открытие которого было приурочено к Всемирной выставке 1937 года. Этот монумент заменил собой дворец Трокадеро, гнусный, мрачный и вычурный; надо признать, что он изрядно состарился — последнее свидетельство классического искусства, прежде чем от архитектуры перешли к конструированию.

По этому же случаю Фернана Грега попросили сочинить и записать на пластинку несколько текстов, в которых говорилось бы о значении этой крупной выставки, представившей многообразие мира. Таким образом, со второго этажа Эйфелевой башни на толпу — то застывавшую на миг, то рассеянно проходившую дальше — изливался голос поэта.

Благодаря этому Греги приобрели льготное право входа. Погожими сентябрьскими вечерами я не раз обходил вместе с ними этот странный искусственный и временный город, каждый дом которого был домом какой-нибудь нации. Мы обедали в экзотических ресторанах, привлекавших парижское общество непривычной обстановкой. Любовались устроенными на Сене фонтанами, довольно фееричными, к которым с помощью новшества, названного «волны Мартено», добавлялись свет и музыка.

Но достаточно ли мы остерегались ужасного символа, которым стали два огромных павильона советской России и нацистской Германии, чьи гигантские фигуры вздымали друг против друга свои эмблемы — серп с молотом и свастику?

Разумеется, на нас это неизбежно произвело впечатление. Но многие усмотрели тут лишь искусство пропаганды. Да и в самом этом противостоянии желали видеть только успокаивающую сторону: обе империи нейтрализуют друг друга.

А вокруг вознесшихся в небо угроз кишела всемирная деревня. Париж был столицей мира в последний раз. И Франция была так красива!

Греги владели близ Фонтенбло, в Би-Томери, загородным домом, тоже большим, ветхим и беспорядочным, но обладавшим необычайным очарованием. Его сад выходил прямо в лес. Меня часто туда приглашали. Дни там текли приятно; мы купались в природе и поэзии.

В этом великолепном лесу я совершал долгие верховые прогулки с Женевьевой Грег, которая была неплохой наездницей. Мы встречались и в Париже, чтобы вместе посетить какую-нибудь галерею или музей, обмениваясь восторгами.

Случилось то, что должно было случиться.

Молодой поэт и дочь поэта влюбились друг в друга. И обоюдно признались в этом — в день смерти Габриеле д’Аннунцио. У меня было впечатление, что я получаю наследство от каждого умершего поэта.

После введения войск в Рейнскую область, при котором Франция проявила преступную слабость, Гитлер наметил себе следующую добычу: Австрия, точнее то, что от нее оставил Версальский договор.

Почему, из-за какой антимонархической одержимости Вильсон и Клемансо, эти переговорщики, состряпавшие столь непрочный мир, так ярились против дряхлой империи Габсбургов, но при этом оставили Германии почти всю ее территорию? Неужели одного лишь свержения Гогенцоллернов и установления республики оказалось достаточно, чтобы их успокоить?

Они могли бы поразмыслить над метким замечанием Бисмарка, которое тот сделал в ответ на недоуменные вопросы после битвы при Садове: почему он не воспользовался своей победой, чтобы расчленить Австро-Венгрию? «Потому что австрийцы умеют обходиться с южными славянами. А мы нет».

Серьезнейшая ошибка 1918 года будет отягчать судьбу Европы вплоть до конца века.

Намерения фюрера были объявлены и вполне очевидны. В Австрии появилась мощная нацистская партия, щеголявшая в коричневых рубашках и потрясавшая знаменами со свастикой. Заворожив одну часть населения и запугав другую, эта партия проповедовала устами своего вождя Зейсс-Инкварта слияние Австрии и Германии во имя единства германских народов. Канцлер Дольфусс, человек маленького роста, но огромного мужества, желавший сохранить своей стране независимость, погиб от пули. Несчастье уже было в пути, оно приближалось и сгущалось, как грозовая туча. Сомневались лишь, в какой момент ударит молния.

Уинстон Черчилль рассказывал, что в тот самый день, когда должен был произойти аншлюс, он присутствовал на обеде, данном Чемберленом, премьер-министром Великобритании, немецкому послу фон Риббентропу, который покидал свой пост, чтобы стать министром иностранных дел рейха. И Черчилль добавлял: «Я тогда в последний раз видел герра фон Риббентропа, прежде чем его повесили».

Позже станет известно, что накануне Гитлер при посредстве своего посланника в Риме князя Филиппа де Эсса получил от Муссолини заверение, что Италия, имевшая общую границу с Австрией, не вмешается. Капитальное заверение, которое привело диктатора в восторг. Теперь у него были развязаны руки; все европейское равновесие рушилось.

В тот год моего двадцатилетия для подготовки к экзамену или завершения какого-нибудь текста, который держал меня за сердце, я располагал превосходным убежищем — опять в Нормандии.

Один промышленник, друг моих родителей, владел в Аннебо, неподалеку от Довиля, дивной укромной лощиной длиной всего около километра, но сплошь из лугов и фруктовых садов. Поместье называлось «Истоки».

На въезде в лощину стояла ферма, где разместился сам хозяин. А в конце жилого дома был еще старый охотничий павильон с синими фахверковыми стенами, выцветшими от времени. Я жил то там, то тут, как приходилось.

Наш друг, дородный и жизнерадостный человек лет пятидесяти, довольно гордый своим успехом, недавно женился, после вдовства, на худощавой юнице, томной и полупрозрачной, обладавшей изумительной способностью к ничегонеделанию.

Он привозил меня в эту лощину, предмет своей гордости, в длинном соломенно-желтом «тэлботе», который гнал на максимальной скорости, доступной его двенадцати цилиндрам, — как раз о таких машинах грезило мое поколение. А потом, возвращаясь к своим делам, оставлял меня в этом щедром сельском краю.

Здесь я вновь причащался к природе, любуясь восходами весеннего солнца, озарявшего всю зелень мироздания; яблонями, сбивая с них в конце лета плоды — воплощение земного рая; или сентябрьскими, еще легкими туманами, которые покрывали луга, называвшиеся Большой Воре и Малый Воре. А когда ветер дул с моря, улавливал в нем легкий привкус соли.

Фермерша, крепкая и свежая нормандка, баловала меня омлетом с пряными травами, таким толстым, что не согнуть, потому что туда полными ложками добавлялись густые сливки, а еще откупоривала рыжий сидр, пенистый и сладкий.

Я покидал это место лишь раз в неделю, чтобы сопроводить ее на рынок в Дозюле или в Бомонт-ан-Ож, куда она отвозила на продажу продукты с птичьего двора и молочной фермы.

Мы отправлялись на рынок в такой же двуколке с высоким и круглым откидным верхом, какие съезжались туда со всей округи. Я научился править славной серой кобылкой, утаптывавшей дорогу своей размеренной рысью.

На площадях этих разбросанных местечек, где фермерши прямо на камнях мостовой расставляли свои лотки со связанной за ноги птицей, корзины с яйцами и большущие глыбы белого масла, я делал кое-какие заметки для рассказов, которые появлялись затем в «Марианне» — еженедельнике, двери в который мне открыл Фернан Грег.

Поскольку я начал публиковаться, на меня обратили некоторое внимание. После гамм — прелюдии.

Всего в нескольких километрах от моей нормандской долины жил в местности Ож, между Лизье и Пон-Левеком, некий крестьянский поэт, точнее, поэт, превративший себя в крестьянина, — Андре Дрюель. Порой я навещал его. Странная была личность.

Его фермерское жилище носило великолепное название: замок Экоршевиль. Но похоже, со времен Генриха IV никаких удобств там не прибавилось.

Сам Дрюель был долговязым, худым, коротко остриженным, с костлявыми запястьями и впалыми щеками. Его легкие были поражены туберкулезом. Он писал про себя:

Весь день в перепачканной одежде и сапогах он ходил меж своими лугами и хлевом, доил коров, переливал молоко из ведер в большие оцинкованные бидоны, ворошил вилами подстилки для животных. А вечером при свете керосиновой лампы садился писать, если только его не прерывал отел коровы, и тогда приходилось спешить в поле ей на помощь. Ему хорошо удавались деревенские образы.

Или вот еще:

Я посвятил ему статью, которая появилась в «Нувель ревю критик».

А не так давно с удивлением узнал о его кончине. С удивлением, потому что не ожидал, что он протянет так долго. Этот былой чахоточник угас далеко за девяносто, в своем замке Экоршевиль.

Палм-Бич, 23 апреля 1993 года

Я вернулся из этого плавания на острова, готовый к войне. Та казалась неизбежной и неотвратимой. Не могу сказать, что ждал ее с радостью, но с определенным нетерпением. Пора было покончить с отступлениями Франции; пора было положить предел росту этой немецкой империи, восстановленной через двадцать лет после поражения; пора было сломить этот рейх, руководимый крикуном, и не дать ему положить в карман Европу.

Настал час служить и драться. Я ожидал, что меня мобилизуют в ближайшие же дни. Годам моей военной подготовки предстояло наконец получить свое оправдание. Порой я даже тревожился — о юность, полная иллюзий! — успею ли я в случае быстрой победы закончить обучение военному ремеслу, чтобы принять участие в схватках и въехать в Берлин на коне. Мне не терпелось получить свою долю битв и славы. А потом был Мюнхен.

Есть два Мюнхена.

Один — красивый город Центральной Европы, который еще помнит, что был столицей, в котором есть гармонично размеченные кварталы, множество великолепных монументов, чрезвычайно богатая картинная галерея, очаровательная своей старомодностью гостиница «Четыре времени года», хранящая традиции былых путешествий, отделанные дубом рестораны, где подают хорошо приготовленную дичь. А вокруг простирается приветливая Бавария с ее цветущими балконами и кроткими озерами, по которой рассеяны поразительные архитектурные сооружения Людвига II — романтичного, вагнеровского и отчаявшегося государя. Когда я бываю там, мне не удается наложить на него другой Мюнхен.

Другой Мюнхен — всего лишь имя, зловещая абстракция, черное пятно или, скорее, пятно прусской синьки на истории моего века. Имя трусости, пособницы драм, с ее кортежем — кровью, несчастьем и стыдом.

Оказалось достаточно всего двух с половиной лет бездействия перед повторной милитаризацией левого берега Рейна по дурным причинам, о которых я уже говорил.

Оказалось достаточно лежать, да, лежать, когда случился аншлюс, потому что англичане по-прежнему не были расположены двигаться; лежать, потому что французский парламент в очередной раз опрокинул правительство, которое кое-как обстряпывало лишь текущие дела.

И вот нюрнбергский горлопан, заражая своим фанатизмом народ, всегда готовый опьянять себя мощью, собирался разорвать новую страницу Версальского договора.

Это был последний, решительный момент, когда надо было сказать нет.

Мы располагали бы тогда в составе антигитлеровской коалиции чехословацкой армией, поскольку именно Чехословакия с ее крупными военными заводами была объектом нового доказательства немецкой силы. А главное, мы располагали бы поддержкой Красной армии, поскольку все указывало на то, что Сталин в этих обстоятельствах был готов нам помочь и вступить в коалицию. Но как раз это для нашей стороны и было самым больным местом: альянс с Советами.

«Победа» Народного фронта испугала большую часть французской буржуазии. Коммунизм стал ее наваждением. В конце концов, лучше уж коричневая угроза, чем красная. Нацизм казался ей чем-то вроде заслона от большевиков.

Во имя порядка, восстановления порядка, самого института порядка фашизм на итальянский лад и даже нацизм приобрели своих приверженцев. Вновь расцветал антисемитизм. Одним из его рупоров стал еженедельник «Гренгуар», собственность Горация де Карбучча, родственника префекта полиции Шиапа. Вот почему Кессель, который был одним из основателей этого издания, порвал с ним, и довольно шумно.

«Крапуйо» — журнал, родившийся в окопах 1914–1918 годов и издававшийся своего рода правым анархистом Жаном Гальтье-Буассьером, прирожденным «скандалистом», — выпустил толстый иллюстрированный номер о евреях, которые, если ему верить, держали в своих руках все рычаги политики, информации и финансов. Это был ответ на миф о «Двухстах семействах», служивший лозунгом для левых во время выборов в законодательные органы 1936 года. Так что под общественное мнение подводили мину с двух сторон. И в который раз французы в своих галльских распрях забывали о Франции, а руководители страны ожидали, что соизволит решить Англия.

Однако Англия тоже не чувствовала себя готовой. К тому же во главе ее стоял тогда благовоспитанный пингвин, у которого было все, что угодно, кроме жилки государственного деятеля.

Но почему, из-за какой ошибки в оценке Франция оказалась столь зависимой от английского решения? Ведь Англия-то могла позволить себе не спешить, считая, будто находится в безопасности благодаря своему островному положению, что до некоторой степени было справедливо, как это докажет будущее. Франция же, со своими проницаемыми границами и вопреки линии Мажино, кстати сказать неполной, оказалась под прямой угрозой. Ей надлежало взять ответственность на себя. И тогда Англия последовала бы за ней, с некоторым опозданием, конечно, согласно своей привычке входить в Историю пятясь задом, но, опять же по привычке, уже никуда не сворачивать, как только определена линия поведения. Франции тоже требовался государственный деятель во главе. Но кто у нее имелся? Председателем совета был тогда Эдуар Даладье, радикал-социалист — а это определение, бросая вызов семантике, обозначало левый центр, рассадник компромиссов. Даладье прозвали «Воклюзским быком», потому что он был избран от этого департамента, а также смутно напоминал лицом и повадками известное священное животное, хоть и не обладая ни его силой, ни становым хребтом. Не тот у него был темперамент, чтобы атаковать внешнего врага, он только и годился, чтобы трясти бандерильями на парламентской арене.

Но как раз он-то и отправился в Мюнхен на конференцию «последнего шанса» 29 и 30 сентября 1938 года. Последнего шанса для чего? Для того чтобы поставить конечную точку в отчуждении Европы Третьим рейхом?

О, хороши же они были перед мундирами и высокомерием Гитлера с Муссолини, два наших поборника свободы — англичанин со своим зонтиком и француз в мягкой фетровой шляпе!

Они смогли только подбодрить друг друга, за недостатком мужества, совершенно трезво сознавая, что это не послужит ничему. И развязали Гитлеру руки.

Когда Даладье, прилетевший на самолете из Мюнхена, приземлился в аэропорту Бурже и увидел ожидавшую его несметную толпу, то решил сначала, что все эти люди явились, чтобы освистать его. А когда понял, что те бурно его приветствуют, пробормотал: «Вот идиоты!» Это были исторические слова. И от Бурже до Парижа он приветствовал из машины скопище народа, кричавшего о своем трусливом облегчении и рукоплескавшего самому убогому триумфатору за многие века. На самом деле большинство французов в тот день имели как раз то правительство, которое заслуживали.

Я был в ярости. Ладно бы еще проглотить стыд, если извлекаешь какую-либо выгоду из унижения. Но я достаточно знал политическую историю и просто историю, чтобы отдавать себе отчет, что такого рода уступки только способствуют несчастью.

Но до поры до времени я обуздывал свое прекрасное воинственное нетерпение, сознавая: надо лишь подождать, чтобы оно вновь пригодилось.

Война витала над нами, широко распластав черные крылья. Но каждый продолжал идти своим путем, не в силах свернуть, даже если тому предстояло завтра пресечься.

Как в делах сердечных я жил любовью былых времен, так и в делах литературных вел себя словно образованный молодой человек прошлого. Я вполне это сознавал, но намеренно не переходил на сторону авангарда.

Я уже говорил, насколько был далек от того, чтобы соперничать с Рембо и Лотреамоном. Сюрреализм не оставил меня равнодушным — он меня яростно раздражал. Никогда, даже под чьим-либо влиянием меня по-настоящему не затрагивала диктатура Андре Бретона, этого сына жандарма, который хотел беспорядок сделать порядком.

Сюрреализм занял место дадаизма, который неизбежно вскоре скис, поскольку не имел другой программы, кроме: «Да здравствует вздор!» Бретон оказался ловчее и вызвал гораздо больший интерес, заявив в своем манифесте: «А теперь пора положить конец этому огромному фарсу, который называют искусством». Звук его похоронной трубы попал в уши, утомленные войной 1914 года и слишком наслушавшиеся пушек. Так из-за лжепророков умирают цивилизации, мифы и культы.

Бретон содействовал истощению французской поэзии. Из его присных уцелели только те, кто, подобно Арагону, порвал с ним. Но все-таки он отравил реку.

Я же собирался искать свои истоки гораздо выше по течению, в самых верховьях. Старомодность меня не отвращала. Я находил в ней очарование.

Литературные салоны были тогда еще многочисленны, и еще устраивались «поэтические утренники», которые на самом деле происходили днем, собирая небольшие, непостоянные, но страстные аудитории. Люди, которые их организовывали, черпали в этом иллюзию собственной значимости, убежденные, что «живут ради поэзии».

Эти утренники приводили меня в различные уголки Парижа. Одна молодая румынская артистка с лицом волнующей красоты читала там мои стихи. Изысканная европейская женщина, чей тембр голоса сообщал словам нашего языка музыку, которая не была акцентом, но все же происходила из ее страны. Я видел в ее глазах свет, который не забыл после стольких лет. Дорогая Мари Кристу! Я не мог скрыть от себя, что изрядно в нее влюблен. Но ведь была Женевьева! Будь я постарше, я бы имел связь с обеими. Но тогда я до этого еще не дошел.

Не прошло и двух лет, как Жозеф Кессель начал интересоваться мной. До этого я ребенком, потом школяром лишь получал от него очаровательные письма на дни рождения, где он сожалел, что не видит меня чаще. То он уезжал в путешествие, то возвращался из путешествия, но собирался вновь уехать. Записки ради приличия или, быть может, если копнуть поглубже, из-за угрызений совести. Как я обнаружу позже, у него по части этих угрызений был настоящий дар!

К тому же его вообще смущало присутствие детства, а мое еще больше, чем любое другое. Я был словно выселком его крови, как бывают выселки в сельских коммунах.

И вдруг перед ним неожиданно предстал взрослый молодой человек, имевший несколько схожих черт с его братом, ушедшим из жизни в том же возрасте. И мало того что этот молодой человек прочел все его книги, он вместе с нетерпением жить проявлял также страсть к писанию.

С тех пор он стал испытывать ко мне очень сильное и вместе с тем очень непростое чувство, в котором перемешивались мужская дружба, замещение отцовства, желание советовать и покровительствовать, а еще гордость первыми успехами столь близкого ему существа.

На это чувство, только возросшее за последующие годы, я ответил любовью, привязанностью с долей обожания, которая отметила всю мою жизнь и пошла на пользу судьбе, притом что наши отношения отнюдь не всегда были безоблачны.

В сорок лет вокруг Кесселя уже сложилась легенда — из его путешествий по всем сторонам света, любовных приключений, дружеских связей, кутежей и трудов.

В то время, когда телевидение еще не доставляло на дом зримые образы всех горизонтов и всех трагедий планеты, один только репортаж позволял их увидеть. А Кессель считался самым выдающимся репортером эпохи, равным (и даже с некоторым перевесом) Альберу Лондру, погибшему несколькими годами раньше при кораблекрушении.

Кессель знакомил с ирландским восстанием и борьбой Израиля за право стать нацией; делил, преодолевая песчаные ветры, подвиги пилотов, создававших линии Воздушной почты; плавал на маленьких арабских парусниках по Красному морю и проходил путями работорговцев; исследовал дно Берлина. Он был другом героев и авантюристов, нескольких крупных уголовников тоже. Монмартр оглашался эхом его ночных вылазок. Мало сказать, что он был незаурядной личностью. Его легенде предстояло еще расти и расти. А избрание в Академию подтвердит, что он был изначально и прежде всего исключительным рассказчиком. Его биография будет толстой, как телефонный справочник, и подробной, как нотариально заверенная опись.

Жозеф Кессель был рослым, но не чрезмерно — около метра восьмидесяти. Был силен, но не более того; весил около девяноста килограммов. Однако людям он казался гигантом, колоссом, горой. Быть может, потому что в основе его натуры было врожденное стремление к гигантизму, к непомерности.

Помню, как смотрел на него однажды, когда он спал, лежа навзничь на заднем сиденье машины, длинного синего «рено», который его подруга Катя вела по дорогам Нормандии. Должно быть, всю предыдущую ночь он провел в кабаках. И я подумал: «Сон Геракла». Образ оказался верным. Его личность постоянно отсылала к мифам.

Добавляла монументальности его облику и пышная, изобильная шевелюра. Но сами волосы были тонкими, как у младенца.

Пил он, конечно, много, но не больше, чем другие любители выпить. Просто он пил быстрее, спеша к опьянению и властно призывая остальных следовать за собой. Он был тогда дионисийцем — в изначальном смысле этого слова.

Дионис, двенадцатый и последний из олимпийских богов, прибыл со своей свитой, танцовщицами и тамбуринами из Азии, принеся из Ассама, этой влажной области между Бангладеш и Бирмой, виноградную лозу и вино. Веселый, в венке из виноградных листьев, он вносил в олимпийский порядок, где каждый серьезно занимался возложенной на него космической обязанностью, необходимую часть беспорядка, чтобы сделать его сносным для жизни человека. Он был богом-освободителем.

Алкоголь у Кесселя ломал не только барьеры воспитания и приличий, но и еще более основательно барьеры его робости. Он позволял ему быстрее сближаться с женщинами, заводить случайных друзей, с которыми Кессель тотчас же переходил на «ты», или же беспричинно задирать в пьяном угаре неприятных ему людей и даже незнакомцев, которые ничего ему не сделали. У него случалось меньше драк, чем он искал; его внешность, масса, а также имя советовали ретироваться тем, кто попадался ему под горячую руку. Несмотря на торс боксера, у него были изящные гладкие руки — как говорится, руки прелата — и мало вязались с его охотой к потасовкам.

В те времена его царством была ночь, а русские кабачки — его вотчинами. Свиту вакханок ему заменяли цыгане. Кессель умел разбивать бокалы из-под шампанского на своей голове, что благодаря его гриве было не слишком опасным; однако он умел и другое, а это вещь более редкая: разгрызать бокалы зубами, а потом жевать осколки, пока те не превращались в неощутимую пыль, и проглатывать. И вот этот часто повторяемый подвиг «пожирателя стекла» — существуют ведь пожиратели огня и шпагоглотатели — вошел в легенду. Сколько завсегдатаев кабачков повысили свою репутацию только из-за того, что видели, как «большой Жеф» исполнял этот фокус!

Он попал в серьезную аварию, сломав себе два шейных позвонка, потому что беспрестанно подгонял «быстрее, быстрее» своего брата Жоржа, который вез его в мощной машине по Вандомской дороге. Жозефу пришлось какое-то время носить поддерживающее шею приспособление, которое называется «минерва» — по имени богини мудрости. Но вечером, при входе в ночные заведения, он снимал его и дальше шел налегке вслед за каким-нибудь своим собутыльником, который торжественно, словно оруженосец, вносил вовнутрь этот гипсовый доспех. Стоит ли напоминать, что сам он был неспособен сесть за руль машины?

Быстрее, сильнее, дальше. Кессель всегда хотел раздвигать пределы. Во имя «все дозволено» героев Достоевского не было ничего из осужденного заурядной моралью, чему он не предался бы очертя голову. Пьянство было наименьшим. Он бросился в игру, ставя такие суммы, что однажды в Каннах, совершенно неплатежеспособный, чуть не покончил с собой и вынужден был согласиться с отрешением от всех казино Франции.

Его настоящая сила была в том, что он мог внезапно остановиться, на самом краю пропасти. Но опять же благодаря силе (скорее даже физической, нежели моральной) своей натуры.

Напиваясь так, как он напивался, он все же не стал алкоголиком. Он опробовал, причем неумеренно, все наркотики: опиум, кокаин, героин. Но так и не стал наркоманом или наркозависимым. Он мог прекратить в любой день. Уезжал, чтобы запереться в деревенской гостинице, по преимуществу без удобств, и возвращался через три недели с романом — коротким, иногда написанным на скорую руку, аванс за который потратил еще до отъезда.

Из многих мифов о Геракле Кесселю больше всего подходит пир у Адмета.

История известна. Геракл нежданно явился к царю Фессалии Адмету, своему былому товарищу по приключениям, и нашел его в трауре. Тот попросил его располагаться как у себя дома, отдал приказ, чтобы гостю во всем угождали, но попросил извинить за то, что сам не может разделить с ним трапезу. Геракл спросил у Адмета причину его явной печали, и Адмет из деликатности по отношению к старому другу сказал просто, что в доме умерла женщина. Геракла известие нисколько не тронуло. «Подумаешь, только и всего-то! — воскликнул он. — Не будем же мы плакать из-за какой-то женщины». И он уселся за стол один, ел, пил, обжирался, напивался, принуждал слуг пить вместе с собой, пел, горланил, плясал, пока вдруг кто-то не открыл ему, что покойница в доме — это Алкеста, жена его гостеприимца.

Тогда, разом протрезвев, колосс почувствовал, как его обуяли смущение, стыд, угрызения совести. Он стал бить себя в грудь, плакать, стенать, вопрошая, чем может искупить свое гнусное поведение, внезапно выскочил вон, спустился в Преисподнюю, сразился с божествами смерти, вырвал у них Алкесту и вернул ее, живую, своему другу. Будь он меньше накачан вином, может, и поколебался бы броситься во мрак Аида.

Одаренность по части угрызений совести — полдела. Надо еще создать повод для них. Жеф не переставал упрекать себя за любое зло, которое совершил. Упрекал себя за муки и тревоги, которые причинил отцу и матери; за то, что не откликнулся на зов младшего брата, прежде чем тот покончил с собой; упрекал себя за беспутную жизнь, в то время как его жена Санди угасала от туберкулеза; за безразличие или суровость по отношению к той или иной женщине… Доходил даже до того, что воображал, будто приносит несчастье окружающим.

Андре Мальро, которого всегда сопровождали драмы, этот сатурнианец, и впрямь приносивший несчастье, игнорировал угрызения совести. Кессель же находил в них отраду. Но не было ли в этой отраде смутного ощущения силы, затаившегося в глубине души? Может, эта приписываемая себе «вредоносность» была для него доказательством собственного веса, который сказывался на судьбах других людей? Подтверждением собственной мощи?

А все тяготы и опасности, которым он подвергал себя в журналистской жизни ради нескольких вырванных у Вселенной страниц, не были ли отчасти попыткой искупления?

Известно, что своими двенадцатью подвигами Геракл искупал припадки неистовства, во время которых он не только размозжил головы собственным детям и убил свою жену Мегару, но и отвесил оплеуху Пифии и разбил золотой треножник Дельфийского оракула.

А еще Кессель нуждался в том, чтобы в нем нуждались. Он был неутомимым слушателем. Вперив свой серый пристальный взгляд, но не в глаза, а в лоб собеседнику, он целыми часами выслушивал признания изгнанника, искавшего убежища, уголовника, вышедшего из тюрьмы, писателя, терявшего успех, проигравшегося игрока. Выслушивал всех неисправимых неудачников, всех домогавшихся славы, и ушедшего на покой авантюриста, и того, кто еще не смирился, и мечтателя, который вознамерился переделать мир.

Им не нужны были ни его совет, ни деньги, ни обещание надежды. Он их просто выслушивал, и уже от этого они чувствовали себя ободренными или прощенными. Он мог бы стать замечательным исповедником. Да он, собственно, и был исповедником.

Сколько раз он говорил мне: «Сегодня утром ко мне заходил потрясающий тип!» И пересказывал всю его историю, которая отнюдь не всегда была потрясающей, однако в его устах становилась таковой.

Его считали великолепным, возвеличивали, но в еще большей степени он возвеличивал все сам. Вещи казались ему крупнее, чем были на самом деле, — как лошадям или все тому же Гераклу, который, убив трех змей у Лернейской трясины, был убежден, что уничтожил гигантскую гидру.

Его потребность находить людей, обманувших смерть, людей вне закона, бросающих вызов судьбе, заставляла его видеть это даже там, где ничего не было. Входил ли он в спокойном порту в какое-нибудь бистро, где за столом сидели три моряка? Ему трудно было удержаться, чтобы не принять их за пиратов. Его описания увеличивали места, оживляли краски.

В книге, озаглавленной «Большой Сокко», он так описал танжерский базар, что я, оказавшись там спустя какое-то время, не смог удержаться, чтобы не черкнуть ему: «Я понял: ты фальсификатор наподобие Гомера».

И вот такому человеку предстояло стать на ближайшие десять лет моим наставником, а мне, на целых двадцать, самым его близким, самым верным товарищем.

Пройдет еще двадцать лет, и он, осунувшись лицом от печали, сожженный изнутри чем-то вроде Нессовой туники, облекшей его душу, закончит свои дни поверженным — у ног трагической Омфалы.

Его чувственная жизнь была, наверное, одной из самых бурных и представляла собой любопытное сочетание верности и неверности, смешение долгих связей и случайных любовных увлечений. Он не был терпеливым соблазнителем, которому нравится окружать желанную женщину настойчивыми знаками внимания. С помощью алкоголя он чаще всего завоевывал тех, что сами предлагали себя. Столько женщин, скучающих у семейного очага или из-за его отсутствия, строят свои мечты на одной-единственной встрече!

Но при этом по отношению к нескольким он хранил бесконечную верность, которая, возможно, воспроизводила его изначальную, утробную верность своей матери, или, что из этого вытекало, мать всегда оставалась первой в его сердце.

Во время его наездов в Париж и дня не проходило, чтобы он не побывал у этой стареющей властной женщины с красивым, суровым и скорбным лицом, настолько же скупо экономной, насколько он сам был расточителен, и любившей поучать, как это бывает с еврейскими матерями.

Разве не вынуждал он себя, сопровождая ее в какой-нибудь поездке, брать билеты третьего класса — это он-то, привыкший к шикарным гостиницам и спальным вагонам, — только потому, что она отказывалась ехать первым и даже вторым? Так что оба тряслись на деревянной скамейке.

Кроме того, Кессель проявлял также посмертную и весьма требовательную верность своей жене Санди. Каждую субботу ходил к ней на кладбище, потому что она умерла в субботу. На его письменном столе постоянно стояла фотография Санди, и, отлучаясь хотя бы на день, он обязательно брал с собой это маленькое, немного пожелтевшее изображение, которое целовал, прежде чем уехать, как целуют икону. А едва вернувшись, ставил на стол или на комод гостиничного номера, даже если жил там с какой-нибудь подругой.

В то время, о котором я говорю, его постоянство делили между собой три женщины. Первая, по порядку старшинства, Соня Житовьеска, полька по происхождению, о чем свидетельствует ее фамилия, была великолепна в молодости, но с возрастом начала немного расплываться.

Именно с нее он напишет Доминику в «Башне несчастья». Ее он тоже навещал каждый день, под вечер, в квартире на улице Мариньян. Она пичкала его болтовней — о самой себе. А также внушала ему (или он сам себе внушал) некоторые угрызения совести — из-за того, что отбил ее у богатого покровителя, который, быть может, женился бы на ней.

Соня считала себя единственной настоящей подругой Жефа: той, что имеет права. Остальным он доставался лишь постольку, поскольку она это терпела, — этой мыслью она тешила себя, не в силах что-либо изменить. Он будет помогать ей до конца жизни.

Однако жил он тогда по-настоящему с Катей Гангардт; впрочем, на ней он потом и женился, в первые месяцы войны. Она и так уже вполне была его женой.

Казалось, что более белокурой, более светлоокой, более русской — из «белых» русских, разумеется, — и сыскать нельзя. У нее были волосы цвета свежей соломы, кожа как снег под восходящим солнцем, короткий тонкий нос, красивая гармоничная фигура, гордая осанка и очаровательный акцент, от которого она никогда не избавится. Кроме того, на виске у нее имелось маленькое бордовое родимое пятнышко — тот самый необычный мазок, который требовался, чтобы подчеркнуть это совершенство.

Она была веселой, умела пить, и мною, но никогда не теряя достоинства и не нанося ущерба своей красоте. Умела также курить опиум. Ничто не затрагивало ее глубинную крепость. Она была деловита, умела принимать решения и даже проявлять властность, но все это с таким обаянием, что не возникало ни малейшей шероховатости. И при этом не была лишена ни культуры, ни тонкости ума, ни суждения. Я ни разу не слышал, чтобы она изрекла какую-нибудь глупость или хотя бы плоскость; беседуя с ней, скучать никогда не приходилось.

Катя происходила из мелкого дворянства, была дочерью офицера императорского флота и родилась на севере огромной Европейской России, в Риге, в Латвии. Из-за переводов отца по службе ее детство прошло на юге, на Каспии и Черном море. Брак родителей не клеился и во время революции распался окончательно. Убегая от Советов, мать взяла ее с собой. Так она оказалась в изгнании.

Ей пришлось проследовать маршрутом русской эмиграции: Константинополь, Афины, Рим, Париж, со всеми случайностями и тяготами странствия. В том возрасте, когда буржуазное отрочество только начинает выходить из семейного кокона, она, как говорится, уже хлебнула лиха, узнав и нужду, и невзгоды изгнанников. Даже научилась прятать документы и золотые монеты за подкладкой пальто и чемоданов.

Но она была не из тех натур, что находят удовольствие в несчастьях. В Париже, поскольку надо было как-то жить (а к жизни у нее был большой аппетит), она благодаря своей внешности стала сначала манекенщицей у Молине, а потом и первой продавщицей, потому что быстро заметили ее вкус, точность выбора и любезность. Вот почему полька Соня, закосневшая в статичной ревности и в своих воображаемых превосходствах, называла ее исключительно «портнихой».

Хоть и не будучи персонажем «Княжеских ночей»,[150] Катя все же не слишком отдалилась от монмартрской России, где гвардейские полковники в черкесках открывали перед ночными ресторанами дверцы такси, за рулем которых сидели другие гвардейские полковники. В первый раз она заметила Жефа среди бокалов шампанского и балалаек в кабаре «Золотая рыбка», за столом князя Юсупова — палача Распутина.

Катя сумела без усилий добиться благосклонности матери Жефа, которую быстро стала звать Раисантонной. Ни одной другой это не удавалось. Наверняка тут не последнюю роль сыграл русский язык.

Между пожилой еврейской дамой и православной красавицей упали все преграды, уступив место настоящей привязанности. До такой степени, что Раисантонна нашла вполне естественным, чтобы Катя поселилась в маленькой квартирке на бульваре Брюн, где жил Кессель, на той же лестничной площадке, что и его родители. Расторопная Катя в некотором смысле взяла семью в свои руки.

Ее роль упрочилась после уже упоминавшейся мной драматичной автомобильной аварии, в которую Жеф попал со своим братом Жоржем, и еще больше после смерти их отца, старого доктора Кесселя, чье долго болевшее сердце остановилось декабрьским днем 1931 года.

Катя любила организовывать и решать, убежденная, как и многие русские женщины, что знает, как надо поступать и что делать. В ее случае это было верно. Она отдавала распоряжения, делала заказы, нанимала прислугу, оплачивала счета и долги.

Без всякого эгоизма, но ради общего блага она сумела если не порвать, то хотя бы ослабить пуповину, которая привязывала писателя-геркулеса к матери.

Она же убедила его выбрать в доме 15 по бульвару Ланн прекрасную квартиру с видом на Булонский лес. Ему это было по средствам, поскольку он тогда зарабатывал по-настоящему много.

Время бульвара Ланн оказалось единственным, когда он вел почти буржуазное существование. Я оговариваюсь «почти», потому что он часто ускользал оттуда, и не только ради своих ночных вылазок, но и чтобы встретиться с третьей женщиной, которая занимала место в его жизни, с Жерменой Саблон.

Жермена была сестрой популярного певца Жана Саблона, снискавшего долгую известность. Причиной его успеха была слабость голоса, поскольку, чтобы компенсировать ее, он первым в мире стал использовать на сцене микрофон. Сколько хилых талантов обязаны ему своей карьерой! В Соединенных Штатах его чествовали как очаровательного посланника французской песни.

В памяти людей останется исполненный им перед самой войной припев, который приобретет ценность трагического предвидения:

Жермена тоже пела и тоже талантливо, но голосом обладала мощным, с медной звучностью. Она была звездой самых модных парижских кабаре. Довольно высокая, довольно полнотелая, неоспоримо красивая, с пышными золотистыми волосами, она умела придавать своим чертам трагическое выражение, когда, облаченная в атлас, поднималась на ночные эстрады. По сути, она была буржуазна, и даже мелкобуржуазна. Но в эту семью, непонятно как и почему, залетел порыв аполлонического ветра. Другой ее брат, старший, Марсель, стал директором Оперы в Монте-Карло.

Жермена Саблон была замужем за спокойным человеком, владельцем типографии в Балансе, с которым жила раздельно, но без драм. Он растил там двоих их сыновей. Она обладала жизненной силой, задором, обаянием и не слишком большим умом. Ее влияние на Жефа было, очевидно, плотского порядка.

Ревновала ли Катя? И да и нет, поскольку с этой столь решительной женщиной тоже не все было так просто. В физическом плане она вовсе не проявляла особой требовательности, и ей скорее доставляло удовольствие быть сообщницей мимолетных или же затягивавшихся увлечений своего беспорядочного сожителя. Не она ли сама пригласила Жермену Саблон к их столику в тот вечер, когда они впервые услышали, как та поет, сглаживая тем самым своеобразную слабость «Большого Жефа», который с трудом знакомился с женщинами без чрезмерной поддержки алкоголя? А когда он провел ночь у Жермены, Катя, как ни в чем не бывало, позвонила ей утром, желая узнать, не слишком ли он много пил накануне, не устроил ли дебош, как обычно, и чтобы она напомнила ему о какой-то назначенной встрече. Я сам был свидетелем этих странных отношений.

В сущности, Кессель Катю забавлял. Ей нравилось видеть, как он живет. Его слабости, его чудовищные промахи, а порой и совершенно невозможные ситуации, в которые он попадал и из которых ей приходилось его вытаскивать, — все это ее развлекало. Она прозвала его Чичиковым, по фамилии главного героя «Мертвых душ», хотя с ним у Кесселя не было ничего общего: ни плутоватости, ни бахвальства, ни угодливости, ни опрометчивой развязности, но всего лишь чувствительность, а главное, разнообразие в поведении. Катя любила им командовать и без колебаний отчитывала, словно большого ребенка, делающего глупости. А он выслушивал ее упреки, понурившись и признавая их справедливость.

Как для певицы, так и для польки я был всего-навсего племянником их любовника и существовал лишь в зависимости от внимания, которое он мне уделял. Но я быстро почувствовал, что в глазах Кати существую и сам по себе. Возможно, тут сыграло свою роль полученное мною воспитание. Вскоре она стала проявлять ко мне интерес и привязанность, на которые я откликнулся с легким сердцем. Наши добрые отношения оказались для меня также очень ценны из-за знакомств, которые я сделал у нее.

Какой контраст между вечерами на бульваре Ланн и поэтическими салонами, где пожилые благовоспитанные господа и дамы, все еще тянувшие свою волынку, пытались превратить нескольких молодых людей в наследников своей ностальгии!

Кессель был не прочь перетащить меня на другой склон литературы, свой собственный, намного больше освещенный реальностью.

О! На ужинах у Кати встречались отнюдь не заурядные люди, да и пили у нее не вишневую наливку! Будучи прекрасной хозяйкой, она умела собрать, но всегда в малом количестве, наиболее талантливых, наиболее выдающихся, наиболее ярких друзей Жефа. За ее столом, хоть с виду и буржуазным, никто из гостей не был буржуа по своему нраву, даже если и вышел из этого круга. Все они вырвались из него, пробив брешь своей известностью.

Даже Кессель держался немного неловко, а вовсе не как хозяин дома, будто и сам был в гостях у собственной жены.

Какая галерея мимолетной или долговременной славы, какое удивительное сборище знаменитостей!

Именно там я лучше узнал Филиппа Эриа, с которым время от времени встречался с самого детства. Этот сюсюкающий гигант, сын, как я говорил, первого председателя Счетной палаты, был настоящим беглецом из крупной буржуазии. Он даже сменил прежнее свое имя, Реймон Пейель, но не манеры квартала Монсо. Подвизаясь в театре, он играл в пьесах Эдуара Бурде роли гомосексуалистов, для которых ему и изображать-то ничего не приходилось, а в кино, несмотря на всю нежность, которую одно время питал к нему Марсель Лербье, так и не смог сделать из своего псевдонима имя. Зато литература, где его шаги направлял Кессель, стала истинным призванием Эриа.

Он тогда недавно получил Гонкуровскую премию за «Избалованных детей» и уже был на гребне успеха, прежде чем взялся за свое главное произведение — «Семья Буссардель», которое получит Гран-при Французской Академии. Напрасно его забыли, потому что это один из наиболее солидных романов века.

Филипп Эриа обладал даром измен; его голос, доносившийся с вершины монументального тела, смаковал слова. Вместе с ним часто появлялся молодой декоратор и театральный костюмер Марсель Эскофье — маленького роста, совершенного вкуса и чудесного характера, — одним словом, культурный человек.

Войне в Испании, так глубоко поразившей умы, предстояло закончиться в начале весны. Ее истоком был серьезный кризис 1931 года, когда выборы, став свидетельством мощного народного натиска, вынудили короля Альфонса XIII покинуть страну.

С тех пор были только нестабильность, напряжение, опрокидывания и восстановления правительств, стычки между умеренными и крайними республиканцами, объединениями сторонников монархии, офицерские возмущения, попытки провозглашения независимости Каталонии и почти анархия. До тех пор пока не вмешался с колониальными войсками генерал Франко, губернатор Канарских островов.

Тогда началась настоящая война, получившая международный резонанс. Германия и Италия приняли сторону Франко. Франция, чье мнение было расколото, хотя и склонялось скорее к республиканцам, колебалась: надо или же нет оказывать помощь. И не делала ничего. Интернациональные бригады, куда записался Мальро, распаляли воображение молодежи.

О боях нас прекрасно осведомляли репортажи Кесселя, Сент-Экзюпери, Бренгье, заполнявшие целые полосы газет.

Но мы и не догадывались, что вступили в эпоху новых, идеологических войн, гораздо более свирепых, чем любые другие, где фанатизм обгонял стратегию, где стиралась грань между гражданскими и военными, где женщин, детей, стариков, священников убивали по той единственной причине, что они из лагеря противника. Сколь бы чудовищно убийственной ни была война 1914–1918 годов, там между сражавшимися еще сохранялось какое-то уважение. В Испании же была одна лишь ненависть, и не только к тому, у кого в руках оружие, но и к его матери, деду, сестре, ко всем тем людям, которых называют невинными жертвами.

Говорили: «гражданская война», словно это было если не отпущение греха, то хотя бы объяснение.

Отныне всем войнам предстояло стать, даже в масштабах целого континента, войнами гражданскими или религиозными. В Испании век сделал поворот. Я пойму это позже.

А пока каждый продолжал жить своей жизнью, узкой или блестящей. Каждый прокладывал плугом свою борозду, не слишком обращая внимание на тяжесть облаков.

Два человека с любовью приглядывали за моей начинавшейся карьерой. Фернан Грег отправил в еженедельник «Марианна» один из моих коротких рассказов. В то время газеты еще публиковали рассказы. Мой был оценен, и читатели даже писали, что это один из лучших, появившихся за долгое время. В двадцать лет большего и не надо, чтобы переполниться радостью через край.

Как-то январским днем Кессель, уезжая завтра в Испанию, позаботился отвести меня в «Пари суар», чтобы пристроить туда другой из моих рассказов. Он представил меня Элен Гордон, очаровательной бойкой молодой женщине, которая попросила меня прислать ей что-нибудь и для «Мари Клер». Скоро ее мужем станет Поль Лазарефф.

Расставаясь в тот день на углу Елисейских Полей и улицы Мариньян, я, помнится, спросил Жефа, почему он опять едет в Испанию. «Потому что я в этом нуждаюсь, — ответил он мне. — Нуждаюсь в героизме, в том, чтобы чувствовать братство этих людей перед лицом опасности, братство людей, спаянных битвой, общностью лишений и страданий, нуждаюсь в этом расточении воли, мужской силы. Мне страшно, как и всем, особенно поначалу, но я в этом нуждаюсь. Если Франко возьмет Барселону, я хотел бы это видеть. Конечно, я могу угодить под какую-нибудь бомбу…»

И Франко взял Барселону.

Я особенно интересовался вооружением войск, отправленных на подмогу Франко. Германия и Италия испытывали там в основном авиационную технику и тактику. Испания служила им полигоном с реальными целями.

Я не знал, хотя афиши и призывали нас подписываться на «боны» оборонной промышленности, об уровне стратегической неподготовленности Франции. Но вот состояние духа нации тревожило меня очень сильно.

После череды уступок, о которых я уже говорил, — Рейнская область, аншлюс, Мюнхен — Европа неотвратимо скатывалась к беде.

Сильные всегда привлекательны для слабых, хотя становятся сильными только благодаря их пассивности. На дряблых душой военные парады навевают мечты. Было немало французов, которые полагали, что надо поладить с диктатором в коричневой рубашке. Хоть и не доходя до проповеди нацизма, они охотно увидели бы установление фашизма на французский лад, по примеру того, что установил в Риме Муссолини, диктатор в черной рубашке, который, подбоченившись, выпятив подбородок и перетянутое ремнями брюхо, любовался своими триумфами с балкона палаццо Венеция! Они не замечали, как он смешон, впрочем, этого не замечали и сами итальянцы.

Подобное состояние умов обнаруживало полный упадок душ, и я это сознавал. Но что мог сделать двадцатилетний писатель? Писать.

У меня не было трибуны. Да и кто предоставил бы ее мне? И я еще не научился оттачивать свой стиль для боевой прозы.

Сожалея, что поэзия занимает в обществе место лишь музейного экспоната, я дошел до того, что написал: «Это затмение поэзии — одна из причин, и не самая малая, современного духовного разлада. Души живут в тени. И неизвестно, есть ли еще люди, чья миссия — освещать путь».

Тогда, питаясь иллюзией, что несу свет, я начал писать театральную пьесу. Я воображал в своей прекрасной наивности, что трагедия, вдохновленная античностью, может воздействовать на душу нации. Эта пьеса, которую я считал гражданским поступком, называлась «Мегарей». Она увидела свет слишком поздно, и ее играли слишком мало. Но она существовала. Позволю себе привести здесь часть предисловия, написанного к ней немало лет спустя по случаю переиздания. Не позволяя мне обольщаться насчет ее достоинств или отрицать ее несовершенства, она все же свидетельствует о том, чем я был.

Я скажу дальше, какую судьбу познал «Мегарей». Позже швейцарский критик и гуманист Жорж Меотис напишет об этой трагедии, что она стала первым театральным произведением Сопротивления, которое, впрочем, мало их произвело.

Помню еще о весне 1939-го, что у нас тогда сменился Папа Римский. Я знал только одного, крепкого Пия XI, взошедшего на понтификальный престол через четыре года после моего рождения. Его изображение украшало ризницы моего детства. От него исходило такое же величие, как и от епископа, который меня конфирмовал. Хоть я и не воображал себе, что он вечен, как Бог, которого представлял на земле, но он был далеким, высшим, вневременным. Его кончина напомнила нам, что истории задает ритм длительность жизни государей, будь они от мира или от веры.

Избирая кардинала Пачелли, прежнего нунция в Париже, который принял имя Пия XII, конклав подтвердил римскую поговорку: «Папа круглый, Папа длинный».

Как бы ни был велик опыт долговязого Пачелли в дипломатии и руководстве Ватиканом, каким бы светлым умом он ни обладал и какой бы совершенной ни была его возвышенная вера, ему оставалось слишком мало времени до раскола Европы, чтобы приобрести привычку к непререкаемому авторитету и стать тем, над кем только Бог, которому — и только Ему одному — он мог задавать вопросы.

Древние делили общество на три разряда: oratores, bellatores, laboratores.[153] Писатели, каким бы ни был их характер или талант, принадлежат к первому разряду — жрецов. И, подобно жрецам, могут противопоставить судьбе только слова.

В то тревожное лето, когда я начал пьесу, Кессель заканчивал первую часть «Башни несчастья», которую хотел построить по толстовскому образцу, мечтая, что она станет главным произведением его жизни.

Чтобы целиком посвятить себя этому труду, а также чтобы у всех его близких было укрытие, если Париж начнут бомбить, он нанял сельский дом в долине Эра, в деревне Отуйе, как раз по соседству с той, где я провел годы своего детства.

Я ездил туда читать ему первые сцены «Мегарея», а он читал мне последние главы «Фонтана Медичи». Восхищение младшего ободряло старшего. Советы старшего обогащали младшего.

Окруженные хаосом мира, мы с ним были двумя oratores,беседовавшими под яблоней в теплой безмятежности нормандской деревни, где гудели только любезные Юпитеру пчелы.

Разумеется, я добирался и до Ла-Круа-Сен-Лефруа, чтобы вновь увидеть свою церковь, свою школу. Накануне войн поступки и места легко приобретают ценность символов. Накануне войн все становится прощанием.

Потом Жеф, разрывавшийся между Катей и Жерменой Саблон, поехал в Антеор, на Барское побережье, чтобы повидаться с Жерменой. Ее мать жила в доме, который назывался, кажется, «Багатель» и стоял неподалеку от высокого виадука.

Жеф и меня пригласил навестить ее. Война — дело мужское, по крайней мере, так еще было в то время, и ее приближение делало нас с Жефом неразлучными, словно мы оба спешили обменяться главным.

Берег Антеора — в этом названии звучит что-то мифологическое; зубчатые утесы, вонзающие свои пурпурные неровные острия в лазурную воду; залив Агэ, над которым возвышался замок, принадлежавший семейству де Сент-Экзюпери… Часы пляжа, часы работы перебивались сводками новостей. Радио начинало занимать в жизни каждого место, которое удержит на протяжении нескольких лет.

Дни Антеора оказались краткими, самое большее неделя.

23 августа было объявлено о германо-советском пакте, подписанном Риббентропом и Молотовым. Сталин, который еще прошлым летом был бы на нашей стороне, счел Запад слабым. Гитлер угрожал Польше; Сталин получал с этого свою долю. Все было сыграно; мы слишком долго отступали перед неизбежным. Стало очевидно, что, как только Польша будет захвачена, объявления войны уже нельзя будет избежать.

Тревога хватала французов за горло.

Правительство давало им инструкции по «пассивной обороне». Пассивная оборона! Сознавал ли хоть кто-нибудь, насколько трагично, безнадежно и постыдно было это распоряжение, словно резюмировавшее моральное состояние страны?

Рекомендовали наклеивать на оконные стекла бумажные полосы и упражняться в спуске в убежища. Автомобильные фары надлежало закрасить синим цветом, оставив всего лишь узкую щель для луча света. Вскоре населению начнут раздавать противогазы в серых цилиндрических футлярах, которые каждый будет носить на плече. О, в эти противогазы, которые так и не пригодятся, промышленность вкладывала сил больше, чем в производство боевых танков!

Ожидая со дня на день приказа о всеобщей мобилизации, люди упрямо твердили: «Это невозможно, все уладится…» Ах, как они хотели и дальше оставаться «пассивными»!

Тем не менее надо было срочно возвращаться домой, и отпускники ринулись к переполненным поездам.

Наше возвращение из Антеора произошло при самых странных обстоятельствах.

У Жермены Саблон, как я сказал, был брат, артистический директор оперы Монте-Карло. Однако власти Монте-Карло, опасаясь нападения итальянской армии, решили поместить в надежное место — в сейфы парижских банков — казну княжества и «Общества морских купаний», получавшего главный доход от игры. И именно Марселю Саблону, человеку честному, жизнерадостному и организованному, доверили осуществить перевозку сокровищ по дорогам, на автомобилях. «Я вас заберу по пути», — предложил он своей сестре.

Это была длинная колонна, состоявшая из седанов и разношерстных, либо просто закрытых брезентом, либо запертых на замок грузовиков, доверху набитых золотыми слитками, биржевыми акциями, а также произведениями искусства и драгоценностями, которые оставляли в залог продувшиеся игроки. 25 августа в конце дня, двигаясь вдоль побережья, эта колонна остановилась около виадука.

Как я могу быть настолько уверен в дате? Это просто маленькое чудо, что за все бурные годы уцелели мои записные книжки — Ариаднина нить моей памяти. День, место, имя записаны карандашом — бледные, но еще вполне разборчивые пометки… и пейзажи, сцены вновь оживают во мне.

Оживает и субъект, который вел головную машину, где я помешался, — большой американский автомобиль, верх тогдашнего шика, вернее, роскоши предшествующих лет.

Почему я не списал с него если не характер, то хотя бы силуэт для какого-нибудь романа?

Он носил прекрасный и вполне настоящий титул, прекрасное имя, хоть и не прославленное, но достаточно звучное, чтобы свидетельствовать о его древности. Долговязая фигура, орлиный профиль, голос любезный и уверенный; возраст средний, более склонявшийся к пожилому. Классический тип аристократа, но доведенный до штампа. Костюм от очень хорошего портного, приемлемо поношенный. Он вел автомобиль в перчатках.

Жена была моложе ею — высокая, белокурая и красивая, происхождения менее определенного. Акцент указывал на Центральную Европу. Была ли она благородным обломком какой-нибудь революции или же он выудил ее, пленившись наружностью, в каком-нибудь ночном заведении? Может, и то и другое. Беседе, которую она считала себя обязанной поддерживать, не хватало естественности и умения.

Почему этому дворянину доверили возглавлять колонну, в то время как Саблон, в более скромной машине, отвел себе место замыкающего? Его представительность наверняка могла внушить жандармам некоторое почтение. Но занимал ли он какую-нибудь должность в «Обществе морских купаний», был ли одним из его администраторов?

Нет. Это был игрок, разорившийся игрок, который с годами спустил все: замки, земли, картины, состояние, оставив их на столах казино. Чтобы спасти его, если не от самоубийства, то хотя бы от нищеты, а также потому что его очень любили — как непременную часть обстановки, казино наняло его служащим с неопределенными обязанностями. Но отнюдь не пустыми. Обходились с ним почтительно, что позволяло ему сохранять видимость. Каждый вечер, облаченный в смокинг, он получал в кассе определенное количество жетонов для игры. Если проигрывал, деньги возвращались в казино, а если выигрывал, что также случалось, то сдавал свой выигрыш кассиру. Таким образом он побуждал игроков к игре. Приобщал дам к баккара, уча их держать карты. Присаживался за столы с «железкой», присоединялся к чьей-нибудь ставке, предлагал шампанское главным понтерам, пока тасовали колоду. Превосходно говоря по-английски, он производил впечатление своим титулом и манерами, и американская клиентура, ничего не подозревая, не упускала случая послать ему в конце года Christmas cards.[154] Он был там, словно гончая на невидимом поводке, и, прохаживаясь по «приватным», закрытым для прочей публики залам, задавал тон.

Так, благодаря невероятной насмешке судьбы, именно этот элегантный каторжник неудачи вез сокровища Монте-Карло.

Мы делали едва пятьдесят километров в час по перегруженной дороге, а с наступлением ночи скорость снизилась еще больше. При слабом свете закрашенных синим фар машины ползли как улитки.

Эта медлительность располагала ко сну. Но вдруг я услышал певучий голос подруги водителя, которая воскликнула в экстазе, перекатывая «р», как камешки: «То, что вы делаете, милый, просто чудо! Известно ведь, что ночью вы ничего не видите!»

Около двух часов ночи мы прибыли в Бур-Сент-Андеоль. На следующий день колонна одолела перегон до Баланса, где жил муж Жермены Саблон.

Служащие казино выставили охрану вокруг казны, и день прошел за проверкой состояния грузовиков.

Наконец 27 августа мы прибыли в Париж — Париж встревоженный, погруженный в полумрак и словно бдевший над оружием в канун битвы.

Моим первым военным конвоем — а Богу ведомо, сколько я их еще познаю, — был этот денежный обоз.

31 августа 1939 года, помнится, я обедал в ресторане «Барклай» на авеню Матиньон, в нескольких шагах от Круглой площади Елисейских Полей. Пишущая братия газет, которыми владел Жан Пруво, — «Пари миди», «Пари суар», «Пари матч» — собиралась там ежедневно. Во-первых, потому что место было несомненно приятным: светлые тона, первый зал в виде террасы, отличная кухня; но главное, быть может, потому что здешние метрдотели знали свою публику, и их отчеты, отправляемые каждый вечер в префектуру полиции, были гораздо умнее и сдержаннее, чем в других местах. Только имена и мало комментариев. Сообщалось лишь, кто обедал и с кем, и этого было вполне достаточно для тех, кому по долгу службы полагалось быть в курсе дела. Рутина.

Переговаривались от стола к столу. Атмосфера в тот вечер была тяжелой, натянутой, приглушенной, как бывает в дни драм.

Парижское общество приходило сюда черпать информацию у молодого поколения корифеев прессы, которым политические деятели свидетельствовали дружеское, но несомненное уважение: у Пьера Лазареффа, Шарля Гомбо, Эрве Милля, сидевших за столом со своими ближайшими сотрудниками.

Мои узы с Кесселем и проблеск таланта, который этим людям было угодно за мной признать, позволили им довольно естественно впустить меня в свой круг. И к тому же мне предстояло «уйти», наверняка одним из первых.

Посреди обеда Лазареффу позвонили из отдела новостей его газеты. Мы ждали в молчании, вилки зависли в воздухе. Неужели случилось неотвратимое?

Через несколько минут Лазарефф вернулся своим быстрым шагом — маленький, похожий на гениальную обезьяну. Он не казался ни более озабоченным, ни более нервным, чем обычно: он всегда был таким. Поднял очки на лоб, сел и сказал: «Ничего нового. Гитлер сейчас произносит очередную речь. Пока он говорит, ничего чрезвычайного не произойдет».

В первые часы утра гитлеровские войска вторглись в Польшу.

С тех пор я всегда проявлял некоторую сдержанность по отношению к интуиции крупных журналистов. Они первыми располагают всеми сведениями, а затем превосходно комментируют уже случившиеся события. Но между тем и другим часто бывает разрыв.

Всеобщая мобилизация была объявлена на следующий день, 1 сентября. Я нашел записную книжку, которую открывал в тот день. Вот что там написано:

«Состояние войны» было официально объявлено 3 сентября: Великобританией в 11 часов и Францией в 17 часов. На сей раз Англия вступала в бой вместе с нами.

И началось ожидание. Поскольку война — это ожидание. Ожидание событий, ожидание решений, ожидание повестки, ожидание распределения, ожидание назначения, ожидание поезда, ожидание размещения в части, ожидание перегруппировки, ожидание отправки, ожидание приказа наступать… Сколько дней, недель, месяцев, проведенных в ожидании столкновения, — и всего несколько часов боя и настоящего риска!

Армия — медлительная машина, вызывающая впечатление, что каждое ее колесико долго крутится само по себе, прежде чем зацепит остальные.

Я был студентом-отсрочником, прошел курс военной подготовки и ожидал скорого призыва в армию. А он все запаздывал. Я наводил справки, опасаясь, что моя повестка затерялась на почте. Мне ответили, что остается только… ждать.

Я воспользовался днями своего нетерпения, чтобы привести в порядок бумаги и рукописи — простые архивы отрочества. «Мегарею», разумеется, предстояло остаться недовершенным. Моя прекрасная иллюзия пробудить однажды души рассеивалась.

Мобилизация начинала опустошать рабочие места. Женевьеву Гper только что зачислили в директорский отдел национального радиовещания. Она там сделает долгую карьеру.

Ее лучшая подруга и наперсница Николь Пропер, дочка крупных еврейских банкиров родом из Австрии, оставила нам в пользование, чтобы было где встречаться, свою квартирку на улице Лористон, которая служила Николь для собственных любовных свиданий с Гонтраном Барри-Делоншаном, элегантным клубменом намного старше ее, пока она не вышла за него замуж.

Бездействие, даже если бы оно продлилось всего несколько дней, меня тяготило. Общий тон прессы мне не нравился. Воинственные нотки некоторых передовиц звучали фальшиво. Казалось, что это копии текстов 1914 года. Некоторые, впрочем, даже подписаны были теми же людьми, которые снова взялись за перо. Но за всем этим чувствовалась покорность судьбе и некая подавленность.

Продвижение немецких войск в Польше было молниеносным; но с нашей стороны не последовало никакого движения.

«Эта война не осмеливается назвать себя по имени», — говорил я Женевьеве. Видя, как растет мое нетерпение и возмущение, она посоветовала написать статью. Я написал ее 5 сентября, за один час, назвал «Вера в человека» и отнес Кесселю, чтобы тот передал ее Пьеру Лазареффу.

Шестого дважды выли сирены, хотя никакие вражеские самолеты к столице не приближались. Что это было — проверка средств оповещения или же подчинения парижан указу о пассивной обороне?

Седьмого я обнаружил Жефа в редакции «Пари суар». Там меня поздравили со статьей, которая должна была появиться на следующий день, в субботу, но в номере с воскресной датой. С какой любезностью тогда устраивали праздник дебютанту!

На следующий день я взял газету в руки, но своей статьи не обнаружил. Просмотрел все страницы и вернулся к первой. Он была там, правда под другим заголовком. «Вера в человека» стала «Мне двадцать, и я ухожу».

Пьер Лазарефф дал мне первый урок журналистики.

Статья получила некоторую известность. В тот же вечер ее полностью передали по Национальному радио. Была сделана и немецкая версия для пропагандистских передач, предназначенных для той стороны Рейна. Корреспондент большой британской газеты просил меня о разрешении перевести ее для своих читателей. Посыпались одобрительные телефонные звонки. Фернан Грег, всегда снисходительный, говорил: «Это лучшая статья о войне». Отрывки из нее перепечатали многие газеты, включая «Гренгуар» Анри Беро. Все это было для меня внове.

Чем же эти сто коротких строчек вызвали такой интерес? Перечитывая их сегодня, я не нахожу ничего особенного. Незаурядным там было, возможно, лишь то, что на эту тему еще не говорили, и это совпало с моментом коллективного осознания.

Десять лет спустя Арагон вспомнит, что именно так и сказал мне при нашем знакомстве.

Жеф Кессель был призван раньше меня; я счел, что это совершенно противоречит порядку вещей. Накануне его отъезда на бульваре Ланн состоялся ужин; Катя пригласила Жана Жерара Флери, хирурга Анри Мондора и Жаннетту де Бриссак, которая тоже уезжала в армию медсестрой.

Кессель оказался в Провенских казармах среди сельскохозяйственных рабочих и чернорабочих различных профессий. Было там и несколько его собратьев по перу, столь же ошеломленных, как и он, поскольку в качестве обмундирования им выдали сандалии и штаны, реквизированные на оптовых складах готового платья, а еще снабдили лопатой и киркой. Оказалось, что в военных канцеляриях перепутали «журналист» и «поденщик»[155] — недоразумение, над которым можно было бы посмеяться, если бы при этом не обнаружилось, что у армии не хватает обмундирования на всех резервистов.

Вот так обстояло дело с хваленым механизмом всеобщей мобилизации, таким полным, таким совершенным, что тремя годами раньше, во время немецкой реоккупации Рейнской области, из него не смогли выкроить две дивизии!

Пьер Лазарефф, позвонив министру, быстро вытащил Кесселя из этого нелепого положения и добился назначения его военным корреспондентом, что гораздо больше соответствовало военному прошлому и репортерской известности Жефа.

Меня же мобилизовали только 16 сентября. Немецкие войска в Польше уже перешли через Вислу.

Именно в эти дни один офицер-танкист в Лотарингии, не понимая, зачем торчит там без всякого толку почти целых две недели вместе со своим неподвижным танком, придумал выражение «странная война», которому предстояло познать гораздо больший успех, чем нашим войскам.

Десять недель, которые я провел в Рамбуйе, убедили меня в абсолютной необходимости воинской повинности, или национальной службы, как ее сегодня обозначают из какой-то дурной стыдливости, не желая называть своими именами реалии, которые считаются тяжелыми или сопряженными с неприятными случайностями. Это малодушие, которое через язык выявляет ослабление народа.

«Упадок начинается, — писал Монтерлан, — когда уже не осмеливаются называть глупость ее именем». То же самое с трусостью.

Пусть будет национальная служба, при условии, что она включает в себя солидную долю военного обучения.

Совершенно законно, когда, подсчитав, сколько нация тратит на здоровье, образование, формирование человека с самого его рождения, решают, что он, достигнув взрослого возраста, должен посвятить один год своей жизни уплате долга, для начала научившись защищать эту нацию, чтобы она смогла существовать и далее. Это является частью, если осмелюсь сказать, естественных законов.

Однако на протяжении нескольких десятилетий я видел, как этот принцип постоянно подвергался сомнению под предлогом спора: профессиональная армия или армия по призыву. На эту ложную дилемму я всегда отвечал: «Тут нечего выбирать. Нужно и то и другое».

Профессиональная армия, потому что война все больше и больше насыщается техникой, и необходимо, чтобы крупные боевые подразделения состояли из специалистов, которые занимаются ею профессионально. Армия по призыву, поскольку война стала тотальной, и каждый гражданин, каждая гражданка должны знать, как вести себя в случае не только вторжения на территорию страны, но и подрывной деятельности или терроризма, который может принимать чудовищные формы. Мы еще не подвергались ядерному терроризму, но это вполне может произойти. И тогда каждому надлежит знать, каким приказам и распоряжениям он должен подчиняться или какие приказы должен сам отдавать в том секторе ответственности, который ему поручен.

Наше энергоснабжение, наша промышленность все больше делаются таковы, что могут стать целью нападения или случайно породить катастрофу. На это тоже надо уметь ответить. Годные к военной службе люди должны отправляться не только на границы, как это было прежде. Теперь повсюду, в каждой деревне, в каждом городе, на каждой улице каждому следует знать, что делать, если случится несчастье в любой из многочисленных форм, которую может придать ему современность. Научиться оказывать помощь, научиться предотвращать панику — первый долг гражданина.

Мне всегда казалось необходимым, чтобы всеобщая одногодичная национальная служба, включающая в себя по меньшей мере три месяца военной подготовки, была обязательно вписана в скрижали закона. И никто не должен становиться полноправным гражданином, то есть получить право голоса, пока не исполнит эту обязанность.

Конечно, содержание двух армий — одной профессиональной, то есть наступательной, и другой по призыву, то есть территориальной, — стоит дорого.

Но не потому ли так противятся необходимым расходам на два вида армий, дополняющих друг друга, что наши финансы обременены всеми вообразимыми гарантиями, ассигнованиями, компенсациями, «социальными» пособиями?

Однако первейшая безопасность, основополагающая, без которой остальные — ничто, есть безопасность территории и государства.

Плоды военной подготовки в системе всеобщей воинской обязанности отнюдь не пустяк и для самого индивида. Во-первых, о чем уже часто говорили, это смешение, совместная жизнь с людьми разных кругов, географического происхождения и характеров. Как раз то, что я узнал в Рамбуйе. Конечно, все мы в этом учебном эскадроне имели дипломы; все выбрали, по традиции или по собственному вкусу, кавалерию; и все хотели стать офицерами. Но при этом сколько различий!

Мы происходили из всех областей северной половины Франции, поскольку на юге имелся свой центр обучения, в Тулузе. Были среди нас и сельские жители, и дети городов, юноши, чьи фамилии веками вписывались в историю, отпрыски крупной и средней буржуазии, и те, что вышли из преподавательской аристократии Третьей республики. Одни готовили себя к государственной службе, другим предстояло продолжить семейное дело или возделывать свои сельскохозяйственные угодья. У каждого из нас были свои мечты или уже намеченные пути. И мы научились ходить в ногу, вместе петь строевые песни и есть из одних котелков, укладывать свои вещи и заправлять по-военному койку, вместе драить нашу обувь и пуговицы кителей, вместе гасить свет. Мы научились не только подчиняться одной дисциплине, но и терпеть друг друга. Нет ничего более надежного, чтобы спаять вместе людей, нежели общая усталость.

С другой стороны, я утверждаю, что обращение с оружием очень важно для формирования характера. Это школа ответственности и владения собой. Уметь разобрать и вновь собрать пистолет, винтовку, автомат, пулемет, сделать так, чтобы оружие стало тебе близко знакомым, дружеским, знать его дальнобойность, поражающую силу, тренировать глазомер и нервы, чтобы целиться точно, быть способным защищаться или нападать полезно не только для социального организма, но и для индивидуальной души.

Спорю, что в нашем обществе было бы меньше неконтролируемого насилия, если бы у нас больше учили обращению с оружием. Знать, что можно убить и как это сделать, — отнюдь не поощрение к уничтожению, это доставляет спокойствие и самообладание. Осмелюсь сказать, что тому, кто не держал винтовку в руках, всегда будет чего-то не хватать. Мужчина — воин по своей природе, и даже если он никогда не окажется на войне, чего ему, разумеется, хочется пожелать, очень важно, чтобы в молодые годы он смог в течение нескольких недель одновременно осознать и обуздать эту часть самого себя.

В то время, о котором я говорю, военная подготовка имела непосредственную цель. Мы были уверены, что она нам скоро пригодится. Не из-за этого ли между нами было так мало агрессии и даже трений?

Я не помню в своем взводе проявлений враждебности или антагонизма, как то случается обычно в любой человеческой группе. Между этими молодыми людьми, оторванными от их семейных привычек, трудов, надежд, царила атмосфера, которую я могу обозначить только словом «дружба». И я понял смысл старого выражения «полковой друг».

Поскольку «Пари суар» и «Фигаро» просили у меня статьи, я написал одну на эту тему, что стоило мне первого письма от Мишеля Дебре.

Ко всему этому в нашем случае добавлялись работы, обучение, выполнение обязанностей и особая кавалерийская подготовка, поскольку этот род войск требует особого состояния духа. Никто не может стать удовлетворительным кавалеристом, подчинить себе свою лошадь, твердо знать, что он может, должен или не должен от нее требовать, если не научился кормить ее, ухаживать, ощупывать, жить с ней в постоянном контакте.

На войне хорошее состояние лошади, ее правильный отклик на требование того или иного действия могли стать самими условиями успеха или спасения.

Так что мы не удовлетворялись теоретической гиппологией. Каждое утро три сотни курсантов, отпрысков приличных семей, облачившись в робу, начинали свой день с чистки лошадей. Участвовали в этом и многие мои товарищи по Школе политических наук, и, при всей необходимости нашей работы, было все-таки довольно забавно вновь оказаться всем вместе, как на лекциях Андре Зигфрида, но перед конюшнями, в пилотке на голове и со скребницей в руке.

Бернар Дестремо, будущий посол и Государственный секретарь, которого в наших глазах окружала ореолом его молодая слава чемпиона по теннису, написал где-то, воскрешая в памяти то время, что коня, который мне достался, звали Плутархом и что это было знаком некоторого предопределения. Мне самому кажется, что кличка того крупного коняги была Цицерон. Но в любом случае мне предстояло оседлать Античность.

Мы должны были по очереди выполнять наряд по смене подстилок и обеспечивать ночную охрану конюшен. До сих пор в ушах стоит стук копыт в стойлах о боковые перегородки между лошадьми, которым порой не нравилось их соседство. У меня от того времени сохранилась в качестве сувенира (скромная кража) жестяная бляха виде в полумесяца с надписью «Вне строя», которую вешали на боксе лошади, которая из-за раны на холке или воспаления лимфатических сосудов становилась временно непригодной к работе. Я повесил эту табличку на двери своего кабинета в загородном доме, но, признаться, она мало кого по-настоящему отвратила от того, чтобы меня беспокоить.

Если лошади ранили себя, то и люди тоже. Уроки вольтижировки и прыжки без стремян через препятствия порой заканчивались для нас ссадинами на ляжках или седалище, и мы лечились, капая на рану сало с зажженной свечи.

Сельская местность и лес вокруг Рамбуйе были прекрасны, и наши упражнения снаружи проходили в рыжине осени, оживленной пролетами фазанов из президентских охотничьих угодий.

Памятный день — нам выдали сабли! Поверят ли мне, если я скажу, что был обучен атаковать конным строем? Да-да, тактика Ланна и Мюрата! Да, тяжелый галоп, как при Решоффене! Мы были в восторге, хотя упражнение это небезопасное. Всякий раз кто-то оказывался в санчасти или госпитале, поскольку нам полагалось кричать, выставив саблю наголо, чтобы произвести впечатление на предполагаемого противника, что пугало лошадей и ускоряло их галоп. Нам с трудом удавалось удерживать их в последовательных рядах, и каждый запросто мог оказаться насаженным на клинок скачущего сзади всадника. Но разве не восхищались мы героизмом польских улан, которые в эти недели по-настоящему атаковали, хоть и безрезультатно, немецкие танки? О да! Я и в самом деле познал последнюю из древних войн!

Это упражнение былых времен оказалось полезным по крайней мере одному из моих друзей, Пьеру Шамбри, который во время разгрома 1940 года, оказавшись на мушке у вражеского пехотинца, ринулся на него, выставив саблю вперед. Того это так поразило, что он забыл выстрелить. Шамбри нанес ему удар острием в грудь, а потом, вспомнив, чему нас учили, отпустил рукоятку сабли и выдернул ее за темляк, чтобы не сломать себе запястье.

С людьми случается то, что на них похоже. В самом конце войны, на Атлантическом побережье, где немцы попали в один из «котлов», Шамбри, по-прежнему верхом, примет саблю пришедшего сдаться немецкого офицера. Сцена совершенно символическая для человека, который станет одним из первых наездников Франции, одним из лучших мастеров верховой езды и самых замечательных ее рисовальщиков.

Рамбуйе был очаровательным городком, еще далеким от Парижа и провинциальным, который жил в ритме своего гарнизона. Ресторанчики тут были приятны. Тот, что располагался в гостинице «Козочка», прямо напротив казарм, стал для нас местом сбора в короткие часы увольнительных, в конце дня. Если мне нужно представить себе совершенный образ курсанта, то я вспоминаю облокотившегося о барную стойку Франсиса Моле-Вьевиля, который по результатам учебы станет лучшим из нашего выпуска. Худощавый, сухопарый, любезный и уверенный в себе, этот будущий председатель коллегии адвокатов и член конституционного совета восхищал нас своими сапогами, великолепно облегавшими его петушьи икры, и кожаной сумочкой, в которой помещалось радио. Его портативный приемник казался нам верхом элегантной современности. Благодаря этой вещице Франсис сообщал нам новости.

Несмотря на своих улан, Польша была расчленена. В конце октября Гитлер предложил Франции и Англии план мирного урегулирования. Теперь, когда Польша, нежизнеспособная, по его мнению, нация, была разделена между Германией и Россией, он уже не видел причин для продолжения боевых действий. Даже великодушно не заявлял притязаний на Эльзас и Лотарингию. Его предложение осталось без ответа. Но мы по-прежнему не сдвинулись с места.

Коммунистическая партия во Франции, чья зависимость от Москвы становилась по-настоящему невыносимой, была распущена, и человек тридцать ее депутатов арестованы. Вот и все, что мы совершили для оказания помощи несчастной Польше. Объявили ради нее войну, которую не вели.

Задавался ли наш генеральный штаб вопросом: а не будет ли тактика подвижной, молниеносной войны, так быстро одержавшей верх над Польшей, применена и против нас? Ну нет, это же были поляки. Французская армия — совсем другое дело. У нас ведь есть линия Мажино, эта длинная непреодолимая преграда вдоль немецкой границы. То, что она не доходила до моря, никого не смущало. Продлив ее, пришлось бы обидеть Бельгию. А Бельгия нейтральна. Никогда Гитлер не дерзнет вторгнуться в нее, а если осмелится, ему покажут.

В новостях сообщалось о нескольких боях по ту сторону линии Мажино. В этих стычках все-таки были погибшие.

Плакаты призывали подписываться на военные займы, ничем не занятых солдат старались обеспечить мячами. Вдоль бельгийской границы протянули колючую проволоку. В самом деле, странная война.

«У любимой женщины нет возраста». Принадлежала ли эта формула Дизраэли, или же я позаимствовал ее у кого-то другого, или это моя собственная? Впрочем, она не настолько оригинальна, чтобы была большая охота оспаривать ее у кого-либо.

Но уже во второй раз и по-прежнему косвенным образом Андре Моруа предстояло повлиять на мою жизнь.

Написанная им биография Дизраэли, которую я прочитал в то время, — шедевр. Однако Дизраэли женился на женщине, которая была на пятнадцать лет старше его. Да она еще попросила у него целый год на размышление, прежде чем согласиться. Но похоже, их союз был счастливым от начала и до конца, а карьера Дизраэли, и как писателя, и как государственного деятеля, общеизвестна. Когда мы с Женевьевой Грег решили пожениться, этот знаменитый прецедент сыграл свою роль.

Война — время обязательств. Чтобы противостоять смертельному риску, душа ищет абсолютного постоянства и создает себе требования чести. Я еще не знал, что как змея меняет кожу, так и человек в течение своей жизни может несколько раз менять душу.

Этот брак не обошелся без маленькой драмы. И отнюдь не со стороны моей семьи. Отец, который был по-настоящему привязан к моей будущей супруге, хотя и не предвещал ничего хорошего из-за разницы в возрасте между нами, удовлетворился тем, что сказал мне, не без некоторой торжественности: «Друг мой, почитаю своим долгом предупредить тебя, что ты собираешься совершить глупость. Это тебе ничуть не помешает совершить ее, и ты поступишь так, как тебе заблагорассудится. Но что касается меня, то я свой долг выполнил». И больше мы к этому вопросу не возвращались.

От матери я ожидал большого театрального представления на тему: мать, у которой отнимают ее единственного сына, предмет ее исключительной любви, которому она пожертвовала свою жизнь. К моему удивлению, она ничего такого не устроила, примерив на себя совсем другую роль: безупречной, все понимающей матери, согласной на все ради скорейшего счастья сына, которому вот-вот предстоит столкнуться с войной и подвергнуть себя ее опасностям. Думаю, тогда-то в ее воображении и родилась надежда пережить меня. Какие сценические эффекты она могла бы из этого извлечь! Мать героя… Кроме того, подобное самоотречение давало ей преимущество по контрасту с матушкой Женевьевы, другой родительницей, намного превосходившей ее в искусстве семейной трагедии.

Для милейшего Фернана Грега молодой человек без имени, без состояния, крайне юный был, разумеется, совсем не той партией, которую он в идеале желал бы для своей дочери; но мое звание поэта искупало все. Он долго беспокоился, что «милая Лесла», как он ее называл, упорствовала в безбрачии. Видел, как у нее намечаются интересы без будущего. Видел череду блестящих молодых людей, о которых говорили: «Он подошел бы для Леслы». Она же отвечала: «Я жду». И вдруг перестала ждать. Ее охватила романтическая страсть. И она объявила ему, что хочет выйти замуж за его ученика. Ну что ж, улыбнемся жизни и доверимся богам!

«Да, но как же твоя мать?» — тотчас же спросил он с тревогой.

И небо обрушилось на Арлетту Грег, когда она узнала о решении дочери. Во-первых, потому что поняла, что отнюдь не сама являлась предметом моего внимания в их доме, но ее дочь. Иллюзии стареющих женщин безграничны. К тому же до нее дошло, что она потеряет служанку, которую сама же произвела на свет.

Тогда в деревне Буленвийе вознеслись к самым вершинам трагедии. Тщетно было напоминать этой Эринии, что вообще-то шла война и стоило, быть может, установить некоторую иерархию катастроф. Глухая ко всему, обманутая, преданная, брошенная, она наполняла вселенную единственно своим горем. Всю ночь деревянный дом оглашался вельможной поступью ее бессонницы. Рыдания и проклятия перемежались приступами страхов. Приходилось вызывать врачей, и те удивлялись, обнаружив столь превосходное здоровье у шестидесятилетней женщины, способной на такую энергию в отчаянии.

Ей удалось перетянуть все внимание своего окружения на себя: в замужестве дочери уже не дочь была центром интереса, но она сама. И, как и накануне морского путешествия, она уверяла, что не переживет его.

Чем ближе была дата, тем выше поднимался градус припадков, пока дорогой Фернан Грег, сам истерзанный этими стенаниями, не спросил себя, не спросил меня, нельзя ли отсрочить церемонию на несколько дней.

И в двадцать один год я доказал твердость своего характера.

Я испросил у полковника разрешения на женитьбу, поскольку таково было правило в то время. Я попросил Мишеля Дебре стать моим свидетелем, представителем вышеназванного полковника. И речи быть не могло, чтобы менять что-либо.

К тому же в деле уже был замешан провинциал доминиканцев Франции. Не самая посредственная часть этой авантюры.

У Женевьевы отцовская семья была католической, а материнская — еврейской, но обе не соблюдали обрядов, как то часто бывало в республиканских кругах начала века. Сама она была воспитана вне религии. Однако давно желала обратиться, чувствуя внутреннюю нехватку веры и Церкви. К тому же за несколько недель до событий умерла ее английская гувернантка, мисс Льюис, всегда имевшая на нее влияние, и перед смертью взяла с нее обещание окреститься. С моей стороны подобный обет мог встретить только одобрение.

Так что я отправился в дом № 222 по улице Фобур Сент-Оноре, к преемнику отца Паде, доминиканца, друга моего детства. Папа круглый, Папа длинный. Преподобный отец Луи оказался долговязым и белолицым. У него были черты, свойственные выдающимся доминиканцам: властность в доброте и ум в любых обстоятельствах. Братья-проповедники[156] — ораторы, конечно, но сохраняют ту же силу слова и в частной беседе. Они умеют проповедовать и письменно, а порой бывают превосходными мастерами эпистолярного жанра. Я сохранил не только прекрасные письма отца Луи, но и память о нашей беседе. Мы заговорили о войне, и он вдруг спросил меня, очень просто, устремив на меня необычайно ясный взгляд: «Сын мой, вы ведь приносите в жертву свою жизнь?» У меня возникло впечатление, что, уверившись в ответе, он молча, внутренне, дал мне прозорливое благословение.

В общем, отец Луи дал Женевьеве немного поспешное наставление в вере и окрестил ее.

Перспектива венчания в церкви лишь усугубила отчаяние и проклятия Арлетты Грег, но в итоге она смирилась.

Объявив, что не будет участвовать ни в чем, что все обойдется без нее и что она никогда в жизни больше не увидит не только меня, но и свою дочь, моя будущая теща накануне бракосочетания неожиданно призвала меня в свое логово, набитое книгами, рукописями и разбросанными шелками, служившее ей спальней. Жертва, заколотая кинжалом, — у нее не было даже сил подняться с шезлонга, в котором она возлежала. Она обвинила меня в том, что это я убил ее… Потом вдруг пригласила ее поцеловать. Потом решила, что даст после венчания прием, который, разумеется, подготовит дочь.

На следующее утро у нотариуса Грегов был подписан брачный контракт, а гражданское бракосочетание состоялось во второй половине дня в мэрии XVI округа, на авеню Анри-Мартен. Религиозная церемония прошла на следующий день в часовне на улице Ассомпсьон. Прием в деревне Буленвийе был похож на те, что устраивались экспромтом по случаю провалов поэта на выборах в Академию.

Все это случилось в середине ноября, и после двух дней отпуска я вновь присоединился к своему эскадрону в Рамбуйе. Но мое положение женатого человека давало мне право проживать в городе. Я поспешил снять просторную белую комнату в доме, находившемся прямо у входа в расположение части, напротив гостиницы «Козочка». Туда долетал звук горнов, возвещавший подъем и отбой.

Так я начал вести офицерскую жизнь, что, возможно, не слишком понравилось моим командирам. Месяцем позже, на выпускном конкурсе, мне присвоили приемлемый чин, однако не более того. Но в Сомюрскую школу приняли, а это было главное.

Тем времени Россия напала на Финляндию, и в снегах, рядом с Ладожским озером, шли жестокие бои. Наши газеты сообщали о яростном сопротивлении доблестного маленького финского народа под руководством маршала Маннергейма.

Единственным важным военным событием было уничтожение английскими крейсерами броненосца «Граф фон Шпее» в открытом море возле уругвайских берегов.

Соединенные Штаты, замкнувшись в своем изоляционизме, просто согласились по закону «cash and carry»[157] поставлять Франции и Великобритании бомбардировщики — за золото.

Но Япония, воевавшая с Китаем, начинала угрожать богатым колониям в Юго-Восточной Азии и уже захватила остров Хайнань.

Верховный главнокомандующий Гамелен расхаживал взад-вперед по казематам Венсенского замка, где устроил свою ставку.

Он был начальником штаба при Жоффре и другом Даладье; его считали франкмасоном, что, быть может, объясняло его карьеру и высшее командование. Его считали также сифилитиком, что могло объяснить некоторые странности характера.

Получив в эти недели адресованное жене приглашение возглавить какую-то благотворительную распродажу в пользу солдат, он ответил, к удивлению организаторов, что, поскольку мадам Гамелен сейчас слишком занята, он сам туда отправится!

У него, похоже, был план, большой план наступления на Германию. Его-то он и обдумывал, продолжая расхаживать взад-вперед по Венсенским казематам.

Века, исторически говоря, не обязательно совпадают с календарем. Век Людовика XIV кончился только с его смертью, в 1715 году. Девятнадцатый век переступил через начало двадцатого и кончился только в 1914-м. То же самое с некоторыми годами. 1939-й перешагнул через 1 января и продолжился, для Франции во всяком случае, в течение первых четырех месяцев 1940-го в той же неподвижности войск, в той же пассивности обороны, в той же трусливой и смутной иллюзии, будто война может закончиться сама собой и воевать не придется.

Эти четыре месяца я провел в Сомюрской кавалерийской школе, где атмосфера была совсем иной.

Сомюр представлял собой замкнутый мир, где думали только о войне и где готовились физически, умственно, нравственно к битве. Фабрика по производству бойцов. Что будет доказано в полевых условиях в последний день весны.

Не имея склонности к обману, даже невольному, я всю жизнь был вынужден отрицать, что участвовал в боях при Сомюре.

Но поскольку свой первый роман «Последняя бригада» я посвятил именно этой битве ради чести, которая была дана на Луаре инструкторами и курсантами Школы, когда Франция уже запросила перемирия, часто считали, что и я состоял в той героической фаланге.

Если бы это было так, я бы, конечно, не воспел в таком тоне тот символический подвиг, одно из редких военных деяний, которыми мы могли гордиться за все время гнусной и унизительной кампании 1940 года.

Вопрос даты. Я принадлежал к предыдущему выпуску и вышел из Школы несколькими неделями раньше. Случай сподобиться славы мне не выпал.

Но если кто интересуется жизнью, которую вели тогда в Сомюре, его традициями, его духом, то может полистать «Последнюю бригаду». В этом романе я был слишком кропотлив, слишком заботился о точности, слишком воспроизводил реальность в мельчайших подробностях, чтобы счесть его удавшимся. Ему не хватило дистилляции, перегонки. Но из-за самого своего внимания к мелочам эта хроника обладает по крайней мере одним достоинством — правдивостью.

Я описал пылкое и жизнерадостное настроение, с каким прибывала туда очередная партия курсантов, атмосферу, напоминавшую одновременно возвращение с каникул и выход в жизнь по окончании Школы.

Я описал поведение этой молодежи, изрядная часть которой происходила из семей, где поколениями служили в кавалерии, кадровыми офицерами или резервистами, а некоторые принадлежали к рыцарству со времен Крестовых походов.

Я постарался передать их небрежно-элегантную речь, нашпигованную провинциальными архаизмами, выражениями из псовой охоты и манежного жаргона.

Сама Школа тоже описана точно: большие классические постройки из прекрасного луарского камня, носившие прославленные имена: крыло Баярда, крыло Конде, павильон дю Геклена, двор Аустерлица, ворота Брака.

Молодежь надо воспитывать сурово, но в благородном окружении, как барышень Почетного легиона[158] в аббатстве Сен-Дени, а не вяло, среди уродства. Наши предки умели тратиться на то, что возвышает душу.

Уже парадный вестибюль заставлял вновь прибывших по-настоящему задуматься, глядя на высеченные там имена двадцати маршалов Франции, вышедших из кавалерии (последним тогда был Льоте), ста знаменитых генералов, ста выигранных кавалерией битв и ста славных расформированных полков. Ни одной картины, ни одной фрески в этом просторном холле; только золотые буквы имен, в которых пела История.

Две трети из нас, и я в том числе, испытали большое разочарование, узнав, что нас зачислили, исходя из требований современной войны, в «моторизованную кавалерию», которую тогда еще не привыкли называть бронетанковыми войсками. Оказаться в Сомюре и не сесть в седло — это обидно.

Утешением стали примерки у портного, у брючного мастера, у сапожника, а также посещение седельщика, пусть лишь ради того, чтобы получить ташку из свиной кожи, без которой не было полным обмундирование офицера кавалерии, даже моторизованной.

И уже ничто не могло помешать в будущем, когда об одном из нас скажут: «Он из Сомюра», представить его этаким кентавром, будь он хоть из навозных, хоть из промасленных.

Однако кентавры все-таки имелись — те люди, что жили только лошадьми, сливались со своим конем в одно целое, такие как капитан Мопу, тренер из Черных кадров,[159] которому, к его великой досаде, поручили вести курс механики. Он являлся на занятия как наездник, в сверкающих сапогах, затянутый в козью кожу времен войны 1914 года, и объявлял, не без некоторого презрения, что собирается пересказать нам то, что вычитал вчера вечером из учебника. Прохаживаясь среди карданных валов, клапанов, осей, которые небрежно катал ногой, он выдавал нам свою лекцию так, словно она пачкала ему пальцы. А заканчивал ее всякий раз, потрясая хлыстиком с позолоченным кольцом на рукоятке и восклицая: «И запомните, господа, когда дело дойдет до драки, единственное, что важно, — это ввязаться в нее, черт подери!»

Что же представлял собой пресловутый «кавалерийский дух», на который ссылались по любому поводу, но при этом никогда не давали ему точного определения? «Имейте кавалерийский дух! Храните кавалерийский дух!» В нем было гораздо меньше надменности, чем это обычно утверждают, но скорее долг по отношению к самому себе, который и порождает чувство некоторого превосходства над всеми остальными. Просто потому, что всадник возвышается над равниной и пехотинцами. Просто потому, что это он разведывает на войне территорию и возглавляет победоносные продвижения армии, а при неудаче остается в тыловом контакте с противником, прикрывая отход остальных войск. Кавалериста учат преодолевать препятствие, даже если он не видит, что за ним: его конь заметит это первым. Упав, всадник должен удержать поводья в руке и, если только не изрублен в куски, тотчас же снова вскочить в седло. На привале всадник в первую очередь должен заняться своей лошадью и подчиненными ему людьми и только потом самим собой. Иначе на следующий день он не сможет снова двинуться в путь. Отвага и решительность — непременная часть его поклажи. Ему прощаются любые проказы, если они совершены с честью и блеском.

Во время полевых учений нам раз или два задавали тему маневров, формулировка которой вызывала у нас улыбку. Она начиналось так: «После неудачного боя на севере Луары наша часть отступает в южном направлении, прикрываемая кавалерийской дивизией, развернутой по фронту от Жена до Монсоро…»

Сама формулировка обнаруживала ее военную фантастичность. Двадцать, тридцать, а может, и пятьдесят выпусков до нас точно так же смеялись над этой невероятной ситуацией.

Хоть мы и старались как можно четче выполнять наши упражнения, отчасти это было еще детской игрой. Жандармы-разбойники, атака на иллюзорные замки… После маневров нам полагалось собрать и пересчитать свои холостые патроны.

Однако еще до наступления лета невообразимое станет явью. И сомюрские курсанты, усиленные лишь несколькими орудиями да кое-какими избежавшими разгрома подразделениями, действительно будут держать весь фронт от Жена до Монсоро со своим старым учебным оружием и на три дня остановят целую вражескую дивизию, когда во всех других местах бои уже прекратятся. Это и есть кавалерийский дух, доведенный до его высшей степени.

Мой выпуск не познал в Сомюре других тягот, кроме суровой зимы. В этом мягком по климату луарском краю температура в январе-феврале опустилась почти до минус двадцати. Все реки замерзли, а дороги превратились в катки. Лошадей пришлось подковать шипами; моторы наших мотоциклов и старых бронеавтомобилей времен войны 1914 года отказывались заводиться, шагать в ногу по ледяной корке было отнюдь нелегким упражнением. Мы возвращались, продрогнув до костей.

Но все эти неудобства — пустяк по сравнению с тем, что происходило в Лотарингии, где мороз был еще более жестоким: ниже на целых десять градусов! Сводки новостей сообщали о стычках патрулей в лесу Варндт. Единственную активность на фронте между линией Мажино и линией Зигфрида проявляли кавалерийские разведывательные отряды. Мороз делал раны смертельными и немедленно превращал мертвецов в каменные статуи. Но похоже, надо было прощупать оборону противника. И дать тылу иллюзию боев.

Каждый набор сомюрских курсантов организовывался в эскадроны и взводы, которые по традиции назывались «бригадами». Отсюда и название книги. Я попал в двадцать шестую бригаду, которую разместили на этажах центрального корпуса. Мы жили по восемь человек в комнате. Прообразом для героев романа послужила моя собственная восьмерка, то есть мы сами — восемь товарищей.

Ко всеобщему удовольствию, среди нас оказались два сына производителей коньяка, которых отцы щедро снабжали своим продуктом, соревнуясь в его качестве и выдержке. Финшампань[160] прибывал целыми ящиками прямиком из «рая», поскольку так назывались личные запасы крупных коньячных производителей. И каждый вечер, чтобы справиться с холодом, мы выдували целую бутылку пятидесяти, а то и столетнего напитка.

Один из наших, бенедиктинский послушник, тоже ничуть этим не гнушался, после чего, когда звучал сигнал к отбою и гас свет, без всякого стеснения преклонял колена возле койки и читал свои молитвы. Его силуэт вырисовывался на побеленной известью стене.

Непредвиденным, необычным, а вскоре и симпатичным стал чех, деливший с нами комнату. Он занимал первую койку слева от двери, как входишь. Я помещался напротив. Это был рослый светловолосый малый с продолговатым лицом и прозрачными глазами. Обычно он был задумчив, но временами порывист, неутомим во время маневров, превосходно играл на аккордеоне и обладал солидной способностью поглощать спиртное, ничуть не изменяя ни своему самообладанию, ни меланхолии.

Его звали Петр Фюрт. Он был включен в наш набор, чтобы стать офицером службы взаимодействия с чехословацкой армией, которая воссоздавалась во Франции. Он оказался самым зрелым из нас, и не только потому, что был старше на несколько лет, но, главное, потому, что познал гнет нацистов и изгнание.

Четверть века спустя, в тот год, когда я был принят во Французскую Академию и моя биография стала известна более-менее повсюду, я получил из Чехословакии письмо от этого самого Петра Фюрта, в котором он спрашивал, не был ли я в Сомюре в 1940 году и не я ли «тот господин Дрюон, который говорил на таком красивом французском языке» и который вручил ему от имени всех товарищей по комнате хлыстик как подарок на день рождения. Одно из его редких приятных воспоминаний, писал он мне, в то время, когда их совсем не было.

Я смог ответить ему, что не только это был я, но и что он сам, под именем Сирила Стефаника, стал персонажем романа.

Я узнал тогда продолжение его собственного романа. После поражения наших войск он перебрался в Англию, влился в зачаток чешской армии, которая снова там возрождалась, женился на англичанке, участвовал в последних боях войны и наконец вернулся на родину, где вновь взял в свои руки отцовский завод по производству бумажной массы. Короткая отсрочка. Ибо вскоре ему опять пришлось познать притеснения, на сей раз от коммунистического режима, и он оказался служащим на собственном предприятии, ставшем коллективным.

Вот почему, наверное, он получил разрешение на поездку во Францию. Мы вместе вернулись в Сомюр. Я с удовольствием показал ему нашу прежнюю Школу и широкую эспланаду Шардонне, которая простирается перед ней, по одну сторону знаменитый берейторский манеж, по другую — большие конюшни. Мы побывали там, где проходили наши учения, в Вери и Треффоре; остановились в деревенском кафе, где после полевых занятий откупоривали бутылки варена — лучшего из вин Шампиньи.

Никогда я не видел, чтобы человек с таким счастьем вспоминал время невзгод. И если я когда-либо делал подарок другу, то это были те три дня на Луаре нашей юности.

Петр Фюрт любил Францию с редкой силой.

Через несколько лет ему удалось вернуться и осесть здесь окончательно, построив в Вогезах — не без трудностей, но с невероятной энергией — новый завод.

Его судьба могла бы стать примером судеб всех людей Центральной Европы, попавших между жерновами века, для кого выжить — просто выжить — было терпеливым подвигом. Человек образованный, с опытом и характером, Фюрт обладал дарованиями, которые остались неиспользованными. Он в совершенстве владел французским и английским, прекрасно писал письма на обоих языках. Никто с такой иронией не рассказывал о своих трагедиях. В нем была отрешенность, свойственная великим душам.

Каждый год на Рождество он посылал друзьям своего рода хронику, где резюмировал семейные события за истекшие двенадцать месяцев: рождения, болезни, трауры, финансовые неурядицы, поездки, визиты, дружеские встречи. И заканчивал свои письма размышлениями о состоянии мира, не изменяя своему горьковатому юмору. Те, что были адресованы мне, ему случалось подписывать «Станик».

Он довел свою элегантность до того, что написал письмо, в котором извещал о собственной смерти, которое я получил после его кончины.

В моей коллекции исключительных персонажей занимает свое место и Петр Фюрт.

Книги мемуаров — это также гробницы. Если бы не эти строки, которые я только что написал, что осталось бы от моего друга Фюрта, чеха из Сомюра, кроме воспоминаний нескольких его потомков?

Сказал ли я, что Сомюр был приятным городком, одним из самых приятных во Франции? Когда я думаю о недавней провинции, мне вспоминается именно Сомюр. И я вновь вижу его, построенный из прекрасного белого камня, белого песчаника, который так хорошо впитывает краски неба, слегка окрашиваясь розовым на заре, в полдень принимая оттенок свежей соломы и опять розовея с приближением вечера. Вижу его набережные по берегам Луары, которые были бульваром наших королей. Вновь вижу большой укрепленный замок, который возвышается над ним, и его плотно застроенный остров посреди реки. Слышу, как отдается мой одинокий шаг на поднимающихся в гору улицах квартала Сен-Пьер, украшенного особняками XVI века, среди которых Бальзак выбрал дом для Евгении Гранде. Большой дверной молоток, чугунный, в виде удлиненной слезы, всегда был у его двери — точно такой, каким его упомянул Бальзак.

Никакого шума на улицах, никакого гула толпы. Вселенная людей, живших за этими окнами былых времен, кажется тесной и ограниченной, но это была их вселенная, а не сегодняшний мир, слепленный без разбору из всего подряд, когда уже нет провинции.

В кварталах, построенных в XVIII веке или при Империи и Реставрации, проживало богатое или зажиточное население. У владельцев больших окрестных имений, таких как герцог де Бриссак, были свои дома в городе.

На самом деле жизнь Сомюра вертелась вокруг Кавалерийской школы, ее Черных кадров, а также вокруг Школы обозного транспорта, когда тыловое обеспечение еще не обозначали словом «логистика». По окончании работы главные улицы заполнялись мундирами, и на тротуарах беспрестанно взмахивали руки в знак приветствия.

Во времена мира главным событием года были конные состязания в конце июня со всевозможными празднествами, приемами и балами по этому поводу. Даже в ту военную зиму они были излюбленным предметом для бесед.

У книготорговца продавалась знаменитая почтовая открытка, где берейтор Черных кадров преодолевает великолепным прыжком накрытый стол, а сидящие за ним, чуть откинувшись на своих стульях, приветствуют его с бокалом в руке.

В обычае каждого выпуска было также публиковать своего рода портреты или карикатуры офицеров Школы. Поскольку я в то время немного владел карандашом, то стал автором почтовой открытки с профилем нашего лейтенанта Тевено, спокойного патриота и пунктуального инструктора.

Отель «Бюдан», просторный и старомодный, чей классический фасад выходил на реку, был одним из главных мест города. Он был вотчиной генералов и старших офицеров, мы там бывали нечасто, разве что иногда, в час аперитива.

Моей штаб-квартирой в конце недели был «Отель де ля Пэ», менее импозантный, но столь же старомодный.

В воскресенье утром наибольшая часть курса присутствовала на мессе в церкви Сен-Николя-дю-Шардонне. Полковник и офицеры занимали первые пролеты, перед хором, а курсанты — всю мужскую сторону. Некоторые приходили туда, будучи истинно верующими, другие по традиции, а кто-то просто ради соблюдения приличий. Для всех этих молодых людей, которые целую неделю учились самым эффективным методам убивать себе подобных, это время сосредоточения становилось поводом подумать и о собственной смерти.

Когда мороз соблаговолил отступить и повеяло весной, мы пользовались этим, чтобы посетить окрестности Сомюра иначе, нежели в военных грузовиках, которые доставляли нас к местам наших маневров, ориентирования по компасу, установления опорных пунктов и составления планов боя.

Шовело, Ле Ме, Дофен и я отправлялись в какую-нибудь известную деревенскую гостиницу, например к сестрам Барро в Жене, где подавали несравненных пулярок в сливках, или к Безе. Эти воскресные трапезы были настоящими праздниками. Я еще помню неизменное меню Безе: омар по-арморикански в своем пурпурном панцире, горячем и маслянистом; сладкая телятина в белом и пряном соусе с грибами; розовое, в самый раз, жиго из ягненка с белой фасолью, таявшей на нёбе; местные козьи сыры, мягкие или твердые; большие теплые фруктовые торты, где дольки яблок образовывали золотистые чешуйки; «плавучий остров», словно пенный и твердый паковый лед в океане свежих сливок. Тот, кто хотел, мог добавить к этому обычному набору начиненный картофелем омлет с тонкими приправами или шоколадный мусс в салатнице. И еще у Безе подавалось сколько угодно вина: открывало трапезу местное белое, не игристое, но, разумеется, близкое к этому, а остальное орошалось почтенным красным шиноном.

Женщины, быстро насытившись, с некоторой опаской смотрели, как мы все это поглощаем. Родина отца Гаргантюа требовала поддерживать свою репутацию. Не без помощи таких вот трапез прежние поколения так часто страдали от подагры и умирали от апоплексии.

Но в первую очередь мы тут были в краю Бальзака. Турень и Анжу — провинции в высшей степени бальзаковские.

Небольшие белые дворянские усадьбы, окруженные прекрасными парками, чьи отлогие лужайки спускаются к тихим речкам, строгие аристократические особняки в городках, живущих сами по себе, лавки, приятно пахнущие зерном, полотном или пряностями, пристройки мелких ремесленников — именно эти декорации и пейзажи Бальзак населил всеми социальными типами и всеми страстями. На берегах Туэ, к западу от Сомюра, все еще были видны тополевые рощи папаши Гранде, а однажды я совершил паломничество в замок Саше, где, полагаю, была написана «Лилия долины». Я отправился туда в коляске, поскольку коляски тогда были многочисленнее, чем такси, с той же скоростью, что и сам Бальзак, под то же цоканье копыт и по дороге с той же тряской.

Мне достаточно вновь открыть один из луарских томов «Человеческой комедии», чтобы вновь обрести этот запах сирени, сенокоса или грибов, которые по прихоти часов или времен года пропитывают воздух Анжу; чтобы вновь обрести этот столь ясный, столь особый, столь пастельный свет — будто все голуби потеряли в небе перья со своих горлышек.

Не могу отрицать, что в этих воспоминаниях есть немного ностальгии, стало быть, приукрашивания. Но ведь и вся провинция состоит из наслоившихся друг на друга ностальгических воспоминаний.

В ту сом юрскую зиму и весну область Анжу, после Нормандии моего детства, стала одной из моих Франций, совокупность которых и составляет мою Францию. Позже я добавлю к ней еще Прованс и Аквитанию.

Мой двадцать второй день рождения выпал на десятидневный отпуск, который был нам предоставлен по выходе из Сомюра. После этого мне надлежало отправиться в центр Монлери, чтобы получить назначение в часть. За эти дни мы с женой совершили большую экскурсию по другой части Луары, вверх к Орлеану, чтобы посетить в Жерминьи-де-Пре, среди полей, древнейшую церковь Франции: маленькую, совсем простую и строгую каролингскую часовню с еще византийскими пропорциями — свидетельство веры раннего Средневековья.

Затем мы направились в аббатство Сен-Бенуа-сюр-Луар, куда прибыли в час последнего посещения. Нашим гидом стал то ли церковный сторож, то ли ризничий — маленький пожилой человечек с лицом горгульи, в баскском берете и в довольно потертой темно-синей пелерине, какие носили школьники и бедные священники. Он шел быстрым подпрыгивающим шагом и монотонно бубнил, как сторожа при монументах, привыкшие по десять раз на дню повторять одно и то же. Но сам его рассказ был далеко не зауряден: об основании аббатства в VII веке, о бенедиктинском уставе, о самом святом Бенедикте, чье тело было перевезено сюда; о романском искусстве, одним из шедевров которого стала эта церковь; о школах, которые тут основали Карл Великий и Людовик Благочестивый, о Папе Герберте, который был одним из здешних аббатов, о могиле Филиппа I и о самом этом короле… Он сыпал подробностями, сплетая историческую эрудицию с монастырской проповедью и высказывая порой необычные эстетические суждения. Решив, что молодые посетители оценили его речи, он расщедривался все больше и больше.

А в конце экскурсии, стоя в затененном углу у церковных дверей, протянул руку: «На поддержание базилики, пожалуйста…»

Положив ему в ладонь свою лепту, я сказал: «Спасибо, господин Макс Жакоб…»

Он вздрогнул от деланого удивления. «Вы меня узнали? Вы знаете, кто я такой?»

Чего проще! Будто школьный берет мог скрыть его большеносое лицо, будто каждый не знал, что этот странный, барочный, непредсказуемый поэт, но которою по разным причинам ценили Клодель и Жид, стал привратником в Сен-Бенуа!

Он родился в Кемпере, в лавке еврейского антиквара. Кемпер для еврея — это и в самом деле край света, разве только перепрыгнуть через Атлантику. Было что-то необычное уже в этом его рождении. Прибыв в Париж с мечтой войти в «администрацию», он, забавляясь, перебрал множество ремесел: преподаватель игры на фортепьяно, секретарь у поверенного, продавец, подметальщик, журналист, критик искусства, предсказатель, художник. Он был другом Аполлинера и Пикассо во времена Бато-Лавуар,[162] вплоть до того, что делил с этим последним комнату. Созданное им множество разрозненных произведений относительно мало читаемо, но полно находок. Первая известность пришла к нему как к беспощадному и забавному романисту.