Ким Стенли Робинсон (род. 1952) — американский писатель-фантаст, возможно, наиболее известный своей Марсианской трилогией, удостоившейся нескольких премий, в том числе премий «Хьюго» и «Небьюла». Сегодня К. Робинсон по праву считается одним из лидеров твердой научной фантастики.
Содержание:
Калифорнийская трилогия
Красная Луна
Нью-Йорк
2312
Аврора
Годы риса и соли
Рассказы и повести
На далеком горизонте проплывают иногда черные военные корабли, да волны выносят порой мертвые тела на берег округа Ориндж — вот и все признаки того, что в мире есть что-то, кроме разрухи, пустошей, банд, живущих грабежом могил. Некогда цветущий край стал диким берегом. Но даже здесь прошлое дарит надежду…
— Мы же не ворье кладбищенское, — объяснил Николен. — Только выкопаем гроб и снимем с крышки серебро. Открывать не будем, тихо-мирно зароем обратно. Чего тут плохого? Так и так эти серебряные ручки зазря пропадают под землей.
Все пятеро задумались. Садящееся солнце заливало нашу долину янтарным светом, тени от куч плавника на широком песчаном пляже дотягивались до валунов у подножия обрыва, на котором мы сидели. Каждое переплетение отполированных морем коряг могло оказаться могильным холмиком. Я представил, как разгребаю грязь и что нахожу внизу…
Габби Мендес бросил камешком в пролетавшую чайку.
— Ну и чем это лучше кладбищенских воров? — спросил он Николена.
— Кладбищенский вор оскверняет само тело. — Николен подмигнул мне. В подобных делах мы всегда действуем на пару. — А мы ничего такого не будем. Искать запонки или пряжки, снимать кольца или там золотые зубы рвать — нет!
Кристин Мариани икнула.
Мы сидели на скале над устьем реки: Стив Николен и Габби, Кристин и Мандо Коста, Дел Симпсон и я — старые друзья, выросли вместе, здесь, над обрывом, собирались почти каждый вечер, спорили, говорили, строили воздушные замки — впрочем, воздушные замки — это по нашей с Николеном части. Под нами, у первой излучины реки, сушились перевернутые рыбачьи лодки. Приятно было сидеть на теплом песке с друзьями, глядеть, как играет солнце на гребнях волн, и знать, что дневная работа закончена. Меня слегка клонило в сон. Габби снова кинул камешком в чаек, но птицы, не обращая внимания, опустились возле лодок и затеяли ссору из-за рыбьих голов.
— Накопаем серебра — станем королями толкучки, — продолжал Николен. — И королевами, — добавил он, глядя на Кристин. Та кивнула. — Захотим, так все скупим. А захотим, двинем вдоль побережья. Или на материк. И вообще, будем делать, что вздумается.
«А не то, что тебе отец велит», — подумал я. Однако, сказать по правде, слова его меня завели.
— А как узнать, на каком гробе серебряные ручки? — спросил все еще не убежденный Габби. — Чтоб зря не копать.
— Ты бы слышал, что старик говорил про тогдашние похороны, — сказал Николен. — Генри, расскажи им.
— Они тогда жуть как боялись смерти, — сообщил я тоном знатока. — Поэтому и устраивали пышные похороны, не хотели думать, как там все на самом деле. Том говорит, на похороны тратили до пяти тысяч долларов.
Стив одобрительно кивнул.
— Он говорит, каждый гроб обивали серебром.
— Он еще говорит, мол, люди ходили по Луне, — откликнулся Габби. — Только я не полечу туда следы искать.
Но я почти убедил его; он знал, что Том Барнард, который учил нас (Стива, Мандо и меня так уж точно) грамоте, начнет расписывать старинную роскошь во всех подробностях, только попроси.
— Всего-то делов — дойти по бетонке до развалин, — продолжал Николен, — и найти богатый могильный камень.
— Могильный камень с бриллиантовыми серьгами? — поддразнил Габби.
— Том не велит туда ходить, — напомнила Кристин. Николен откинул голову и засмеялся:
— Том просто боится. — Потом он сделался серьезнее. — Это понятно, после всего, что он пережил. Но там никого нет, кроме помоечных крыс, да и те ночью спят. Он не мог знать наверняка, мы там не были, ни днем, ни ночью. Однако, прежде чем Габби успел на это указать, Мандо взвизгнул:
— Ночью?
— А то! — громко ответил Николен.
— Говорят, мусорщики, если поймают, обязательно съедят, — сказала Кристин.
— Твой отец позволит тебе уйти от больных или с огорода днем? — спросил Николен у Мандо. — Ну и у нас такая же история, только хуже. Копать придется ночью. — Он понизил голос: — Тем более ночь — самое время раскапывать могилы на кладбище.
Он рассмеялся, глядя на испуганную физиономию Мандо.
— Раскапывать могилы на берегу можно в любое время, — сказал я как бы про себя.
— Я могу достать лопаты, — сказал Дел.
— А я — принести фонарь, — сказал Мандо. Он торопился показать, что не боится. И вот мы уже сидим и составляем план. Я выпрямился и стал слушать внимательней. Вообще-то я немного удивился. Мы с Николеном и раньше много чего задумывали: поймать в западню тигра, или поискать затонувшие сокровища возле бетонного рифа, или выплавить серебро из железнодорожных рельсов. Но когда начинали обсуждать, рано или поздно обнаруживались какие-нибудь практические сложности, так что все это был просто треп. Однако теперешний замысел требовал от нас просто-напросто пробраться в развалины (а мы всегда божились, что только об этом и мечтаем) и раскопать могилу. Мы обсудили, в какую ночь мусорщиков почти наверняка не будет на кладбище (в полнолуние, заверил Николен Мандо, когда гуляют привидения), кого нам взять с собой и от кого таиться, как расплющить серебряные ручки, чтоб они годились на обмен, и все такое.
Красный солнечный диск коснулся океана, похолодало. Габби встал, потер зад и сказал, что на ужин у них дичь. Мы тоже встали.
— А что, ведь сделаем, — решительно сказал Николен. — И я, черт возьми, готов.
Я откололся от остальных и пошел по краю обрыва. На пляже внизу отливные озерца поблескивали темным серебром. У каждого была красная каемка — маленькие подобия огромного океана за ними. По другую руку от меня извивалась меж подступавших к морю холмов долина, наша долина. Деревья на холмах качали ветками под вечерним бризом, поздняя весенняя зелень в свете заходящего солнца казалась пожухлой. На многие мили вдоль берега ели, пихты и сосны колыхались, словно волосы огромного живого существа. Я шел, ветер колыхал и мои волосы. На изрезанных оврагами склонах не угадывалось никаких следов человека (хотя люди там были); только деревья — высокие и низкие, секвойи, сосны, эвкалипты — да темные холмы, спускающиеся к океану. Я шел по янтарному краю обрыва, и я был счастлив. Мне и в голову не приходило, что мы с друзьями вступаем в лето, которое… которое переменит нас всех. Сейчас, несколько месяцев спустя, когда я пишу об этом, а на дворе лютует зима, какой на моей памяти еще не было, у меня есть преимущество: я знаю, чем все кончилось, — все, что началось с нашей вылазки за серебром. И дело не столько в том, что после этого случилось, сколько в том, чего не случилось, в том, как мы обманулись. И в том, к чему почувствовали вкус. Понимаете, я изголодался: не в смысле — хотел есть (это всегда), но по другой жизни. Мне надоело только ловить рыбу, рубить дрова и проверять силки. А Николен изголодался еще сильнее.
Однако я забегаю вперед. Когда я шагал по крутому обрыву между лесом и морем, у меня не было ни предчувствий, ни опасений, ни желания прислушаться к советам старика — только радостное волнение. Я свернул на южную дорогу к нашей с отцом маленькой хижине. Запах сосновой смолы и соли щекотал ноздри. Я захмелел от голода и волнения и уже воображал куски серебра размером с дюжину десятицентовиков. Мне пришло в голову, что мы с друзьями наконец-то сделаем то, что много раз хвастливо обещали сделать, — и по телу у меня пробежала приятная дрожь. Я перепрыгивал с корня на корень и думал: мы вторгаемся на территорию мусорщиков, проникаем на север в развалины округа Ориндж.
В ночь, которую мы выбрали для похода, с океана тянуло туманом, белесые клочья призрачно отсвечивали под ущербной луной. Я ждал в хижине, у самой двери, слушая, как храпит отец. Час назад он заснул под мое чтение и теперь лежал на боку, положив мозолистую руку на вмятину возле уха. Отец у меня хромой и не шибко быстро соображает — это его лошадь покалечила, я тогда был еще маленький. Мама, пока была жива, всегда читала ему перед сном, а когда умерла, он послал меня к Тому учиться. «Пойдет нам обоим на пользу», — сказал он по обыкновению с растяжкой. И, похоже, не ошибся.
Я грел руки над потухшими углями, потому что дверь оставил приоткрытой и с улицы тянуло холодом. Снаружи большие эвкалипты у дороги качались на ветру, то появляясь в дверной щели, то исчезая. Раз я увидел, что кто-то под ними стоит, но тут в дом вплыл клок влажного тумана. Он принес запах речной сырости, а когда рассеялся, под деревьями уже никого не было. Мне стало не по себе. Скорее бы ребята пришли. Слышался только отцов храп, да еще капало с деревьев на крышу.
«У-уху, у-уху». Оказывается, я задремал, и Николен разбудил меня своим кличем. Очень похоже на большую ущельную сову, только совы кричат раз-два в году, так что, по-моему, для тайного зова это не очень. Впрочем, все лучше, чем кашлять кугуаром, как хотел сперва Николен — так и пулю схлопотать недолго.
Я выскользнул за дверь и побежал по тропке к эвкалиптам. Николен нес на плечах две лопаты Дела; сам Дел и Габби стояли у него за спиной.
— Надо еще за Мандо зайти, — сказал я. Дел и Габби переглянулись.
— За Костой? — переспросил Николен. Я посмотрел на него пристально.
— Мандо будет ждать.
Мы с Мандо моложе остальных, я на год, Мандо — на три, поэтому иногда я считал, что должен за него заступаться.
— Так и так мимо пойдем, — сказал ребятам Николен.
Вдоль речки мы добрались до моста, перешли на другую сторону и почесали вверх по склону к дому Косты.
Док Коста построил свое жилище из железных бочек, и выглядит оно таинственно, ни дать ни взять маленький черный замок из книжки Тома — приземистый, как лягушка, а в тумане еще и мрачный, как не знаю что, Николен прокричал совой, Мандо вышел почти сразу.
— Не передумали сегодня идти? — спросил он, вглядываясь в туман.
— Не, — быстро сказал я, пока остальные не заметили его колебаний и не велели, коли трусит, сидеть дома. — Фонарь принес?
— Забыл.
Он сбегал за фонарем, мы вернулись на бетонку и пошли к северу.
Шли быстро, чтобы согреться. Автострада в тумане тянулась двумя белыми лентами, бетон сильно потрескался, из трещин лезла черная трава. Скоро перевалили через хребет на севере нашей долины, пересекли узкое русло Сан-Матео и двинулись через холмы Сан-Клементе. Дорога шла вверх-вниз, мы старались держаться ближе друг к другу и почти не разговаривали. В лесу по обеим сторонам дороги виднелись развалины: стены из бетонных блоков, крыши на столбах, перекинутая с дерева на дерево запутанная проволока. Все было мрачно и неподвижно. Однако мы знали: где-то тут живут мусорщики, поэтому шли быстро и бесшумно, как привидения, о которых Дел с Габби шутили милю назад, пока их тоже не пробрало. Дальше автострада ныряла на дно каньона, и мы оказались в сыром тумане, как в молоке, виден был только растрескавшийся бетон под ногами. Из влажной темноты доносился треск и звук падающих капель, словно кто-то раздвигает мокрые ветки. Не нас ли выслеживает?
Николен остановился взглянуть на отходящую вправо дорожку.
— Та самая, — прошипел он. — Кладбище в конце этой долины.
— Откуда ты знаешь? — Обычный голос Габби прозвучал ужасно громко.
— Сходил сюда и разведал, — отвечал Николен. — Откуда еще?
Мы пошли за ним по проселку. Нас здорово потрясло, что он ходил сюда один. Даже мне не рассказал. В лесу зданий было чуть ли не больше, чем деревьев, больших зданий. Они обрушились как попало: двери и окна выбиты, словно зубы, из каждой щели лезут папоротники и ежевика, крыши холмами громоздятся на земле. Туман полз по улице вместе с нами, в темноте что-то шуршало, будто тысячи шаркающих ног. Местами прямо на дороге лежали столбы, между ними тянулись провода; мы перешагивали, стараясь не задеть проволоку.
Лай койота прорезал пропитанную влагой тишину. Мы замерли. Койот или мусорщик? Лай не повторялся, и мы двинулись дальше. Нервишки явно пошаливали. В конце долины улица круто поднималась в гору. Подъем вывел нас на прорезанное каньоном плато. Здесь когда-то был верхний город Сан-Клементе. Большие дома теснились ряд за рядом, как вяленая рыба на жердях — можно подумать, в городе жило столько народу, что нельзя было дать каждой семье по приличному садику. Многие дома осели и заросли травой, от других остались только полы да трубы, похожие на тянущиеся из могилы руки. Я и прежде слыхал, что мусорщики разбирают на дрова дом, в котором живут, а когда все сожгут, перебираются в следующий, но впервые своими глазами видел результат — разор и запустение.
Николен остановился на заваленном головешками перекрестке.
— Они и впрямь делали улицы крест-накрест, — заметил Дел.
— Сюда, — сказал Николен.
Он свернул на север, на улицу, которая шла по краю плато, параллельно океану. Под нами лежал еще один океан, туманный, и мы, можно сказать, снова шли по берегу. Иногда белесые волны набегали на нас. Дома кончились, началась ограда, железные перекладины между каменными столбиками. За оградой в густой траве виднелись каменные плиты — кладбище. Мы остановились. В тумане не видно было, где оно кончается. Сколько хватал глаз, холмистое плато было испещрено светлыми прямоугольниками. Наконец мы обнаружили дыру в ограде и вошли в густую траву между кустами и надгробиями.
Могилы тянулись такими же ровными рядами, как и дома. Вдруг Николен поднял лицо к небу и дурным голосом взвыл: йип-йип-иу-ии-у-и-у-иии — ни дать ни взять койот.
— Прекрати, — злобно сказал Габби. — Сейчас все собаки сбегутся.
— Или мусорщики, — боязливо добавил Мандо. Николен рассмеялся:
— Ребята, мы стоим на серебряной жиле. — Он наклонился прочесть надпись на плите — слишком темно, — перескочил через нее и нагнулся над следующей.
— Гляньте, какой здоровущий камень. — Он поднес лицо к самому надгробью и, нащупывая пальцами буквы, прочел: — «Мистер Джон Эпплби. 1904–1984». Умер, когда надо, жил, небось, в одном из тех больших домов, камень у него большой — точно богач, а?
— Если он был богатый, на камне должно быть много написано, — сказал я.
— Написано, будь спок, — сказал Николен. — «Любимому отцу…», кажись, и все такое. Ну что, пробуем этого?
Довольно долго никто не отвечал, потом Габ процедил:
— Можно и этого.
— Отлично, — сказал Николен, положил одну лопату и взвесил на руке другую. — Снимем дерн.
Он стал окапывать край будущей ямы. Габби, Дел, Мандо и я смотрели. Стив поднял голову и увидел, что мы стоим.
— Ну, — быстро спросил он, — а вам серебро не нужно?
Я перелез через плиту и тоже взялся за лопату. Мне и раньше хотелось, только было боязно. Мы сняли дерн и принялись с жаром копать землю. Когда яма стала по колено, нас сменили Габби и Дел. Мы оба задохлись, я вспотел и потому сразу стал мерзнуть. Мокрая глина чавкала под ногами. Скоро Габби сказал:
— Тут темно. Зажгите фонарь.
Мандо достал кресало и поджег фитиль.
Фонарь давал мертвенный желтый свет. От него было больше теней, чем толку. Я отошел, чтобы согреться и дать глазам снова привыкнуть к темноте. Руки у меня были в грязи, на душе скребли кошки. Издали огонек казался больше и слабее, видны были черные силуэты ребят. Габби и Мандо, который сменил Дела, зарылись уже по пояс. Я дошел до выкопанной и не засыпанной могилы, вздрогнул и, тяжело дыша, заспешил обратно к фонарю.
Габби поднял голову: она была как раз вровень с кучей земли, которую мы накидали.
— Глубоко хоронили, — сказал он чужим голосом и выбросил еще лопату грязи.
— Может, этого уже выкопали, — предположил Дел, глядя в яму на Мандо, который за один бросок выкидывал горстку земли.
— Да уж конечно, — фыркнул Николен. — А может, его закопали живым и он выполз сам.
— У меня руки болят, — сказал Мандо. Рукоять его лопаты была сделана из сука, да и ладони у него нежные.
— «У меня ручки болят», — передразнил Николен. — Вылезай тогда.
Мандо вылез, Стив спрыгнул на его место и принялся остервенело копать. Из ямы полетела грязь.
Я поискал глазами звезды, но ни одной не нашел. Однако чувствовалось, что уже поздно. Холодало, зверски хотелось есть. Туман сгущался. Совсем близко воздух казался чистым, дальше становилась заметна дымка, а в нескольких ярдах уже было сплошное молоко. Нас окружал белесый кокон, а из-за него выглядывали тени: руки тянулись, лица подмигивали, нога быстро переступали…
Звяк. Николен задел что-то штыком лопаты. Он перестал копать и, держа обе руки на рукоятке, вгляделся вниз. Потом на пробу постучал: звяк, звяк, звяк.
— Есть, — сказал он вслух и вновь принялся выбрасывать из ямы грязь. Покопав немного, велел: — Посветите сюда. — Мандо поднял фонарь и осветил могилу. Я увидел лица ребят, грязные, потные, с огромными белками глаз. У меня руки были грязные по локоть.
Однако оказалось, это только начало. Николен разразился ругательствами. Скоро мы поняли: наша яма, пять футов на три, вскрыла только конец гроба.
— Эта штука закопана под могильной плитой! Сам гроб торчал из сплошной глины. Мы некоторое время спорили, чего делать, и сошлись на предложении Николена — соскрести грязь с крышки и боков гроба, а потом втащить его в нашу яму. Мы соскребли, сколько хватило рук, потом Николен сказал:
— Генри, ты меньше всех копал, и вообще ты тощий и длинный, так что лезь туда и выталкивай грязь к нам.
Я отнекивался, но все сказали, мол, Генри справится лучше других. И в итоге, вообразите: я лежу на крышке гроба, пальцами выгребаю глину и выталкиваю наружу, а на спину и на задницу мне капает грязь. Только безостановочная ругань помогала забыть, что лежит там под досками, точно параллельно моему телу. Ребята подбадривали меня криками вроде: «Ну ладно, мы пошли», или: «Ой, кто это вылезает?», или: «Чуешь, как гроб вздрогнул?» — по-моему, ничуть не смешно. Наконец я нащупал заднюю стенку гроба, выполз из дыры и принялся счищать с себя грязь, что-то бормоча от страха и отвращения.
— Генри, я знал, ты не подведешь, — сказал Стив, спрыгивая в могилу. Теперь была их с Делом очередь подлезать, тащить и отдуваться. Наконец гроб подался и выскользнул в яму. Дел со Стивом упали.
Черную древесину гроба покрывала зеленоватая пленка, которая в свете фонаря отливала павлиньим пером. Габби счистил с ручек грязь и обтер выступающий обод крышки — и то и другое было серебряное.
— Гляньте на ручки, — с почтением сказал Дел.
Их было шесть, по три с каждого бока, яркие и блестящие, будто вчера закопаны, а не шестьдесят лет назад. Я заметил вмятину в крышке, там, куда Николен первый раз угодил лопатой.
— Ух, это же все серебро, — сказал Мандо.
Мы глядели. Я вообразил нас на следующей толкучке: идем, разодетые в меха, сапоги и шляпы с перьями, что твои мусорщики, и придерживаем штаны, чтоб не свалились от тяжести серебряного лома в карманах. Мы начали орать, и вопить, и хлопать друг друга по спине. Потом перестали и еще поглядели, и снова принялись орать. Габби потер одну из ручек пальцем и наморщил нос.
— Хм, — сказал он, — н-да… — Схватил прислоненную к могильной стенке лопату и ударил по ручке. Звук не походил на удар металла по металлу. И на ручке осталась выбоина. Габби взглянул на Стива и Дела, нагнулся разглядеть поближе. Еще раз ударил лопатой. Тук-тук-тук. Пощупал рукой.
— Не серебро, — сказал он. — Ломается. Что-то вроде… вроде пластмассы.
— Черт.
Николен спрыгнул в могилу, рубанул лопатой по ободу крышки и рассек его пополам.
Мы снова уставились на гроб, только теперь никто не вопил.
— Чтоб он сдох, старый врун. — Николен бросил лопату на землю. — Дескать, каждые похороны стоили состояние. И дескать… — Он остановился: мы все отлично знали, что рассказывал старик. — …дескать, здесь будет серебро.
Они с Габби и Делом стояли в могиле. Мандо опустил фонарь на гробовую доску.
— Надо было назвать ее гробовой тоской, — сказал он, стараясь разрядить обстановку. Николен услышал и скривился:
— Может, поищем кольца, пряжки?
— Нет! — закричал Мандо. Мы рассмеялись.
— Кольца, пряжки и зубные коронки? — резко повторил Николен, подмигивая Габби. Мандо яростно замотал головой — вот-вот расплачется. Мы с Делом снова засмеялись. Габби с оскорбленным видом выкарабкался из ямы. Николен запрокинул голову и издал отрывистый смешок. Потом тоже вылез.
— Давайте зароем этого, а потом пойдем и уроем старика.
Мы стали бросать лопатами грязь. Первые комья ударили по гробу с отвратительным глухим стуком. Закапывать оказалось легко. Мы с Мандо постарались получше уложить дерн. Все равно вид у могилы был отвратительным.
— Будто он там под землей брыкался, — сказал Габби.
Погасили фонарь, тронулись. Туман тек по пустым улицам, как вода по речному руслу, и мы шли по дну меж затопленных руин и черных водорослей. На автостраде это ощущение почти исчезло, зато ветер задул сильнее и стало совсем холодно. Мы чесали на юг во все лопатки, никто не раскрывал рта. Согревшись, пошли чуть помедленнее, и Николен заговорил:
— Раз они делали пластмассовые ручки под серебро, значит, кого-то и впрямь закапывали в гробах с серебряными ручками — тех, что побогаче, или тех, кого хоронили до тысяча девятьсот восемьдесят четвертого, или уж не знаю кого.
Мы поняли, что он как бы предлагает еще покопать, и потому никто не стал соглашаться, хотя предположение звучало здраво. Стив обиделся и быстро пошел вперед, так что вскоре его фигура с трудом угадывалась в тумане. Мы почти вышли из Сан-Клементе.
— Какая-то долбаная пластмасса, — говорил Делу Габби. Он начал смеяться, все пуще и пуще, так что ему пришлось опереться Делу на плечо. — Ох-хо-хо… Ночь напролет выкапывали пять фунтов пластмассы. Пластмассы!
Внезапно ночную тишину прорезал не то вой, не то визг — протяжный, сперва низкий, потом все более высокий и громкий. Ничего подобного я в жизни не слышал; ничто живое не могло издавать этот звук. Достигнув пика своей громкости, он стал дрожать на двух нотах — ооооо-иииии-ооооо-иииии-ооооо — и так без конца, словно визжали все покойники округа Ориндж или все погибшие под бомбами повторяли свой предсмертный вопль.
Мы прибавили шагу, потом пустились бежать. Вой продолжался и, похоже, следовал за нами.
— Кто это? — вскричал Мандо.
— Мусорщики, — прошипел Николен. Звук дрожал, все ближе и ближе.
— Быстрее! — перекрикивал его Стив. Ямы в дороге ничуть нас не задерживали: мы летели через них. За нами по бетону и по насыпи автострады застучали камни.
— Лопаты не теряйте! — крикнул Дел.
Теперь, когда я понял, что преследуют нас всего-навсего мусорщики, мне стало спокойнее. Я поднял с дороги увесистый булыжник. Позади был только туман, туман и вой, но оттуда с завидной частотой летели камни. Я бросил свой булыжник и помчался вдогонку ребятам. Вслед нам летели вопли — то ли звериные, то ли человеческие. Однако все перекрывал вой, который вздымался и опадал, и снова вздымался.
— Генри! — крикнул Стив. Остальные уже были с ним под насыпью. Я спрыгнул и побежал вниз по траве. — Камней наберите, — приказал Николен. Мы похватали булыжников и все разом швырнули их в направлении дороги. Там кто-то завопил. — Одного подбили! — сказал Николен, но проверить было невозможно. Мы взбежали на бетонку и дали деру. Вой отставал. Мы были уже в долине Сан-Матео, на пути к перевал) Бэзилон, откуда начинаются наши места. Позади все еще слышался вой, приглушенный расстоянием и туманом.
— Должно быть, сирена, — сказал Стив. — То, что они называют сиреной. Шумовая машина. Надо спросить Рафаэля.
Мы побросали оставшиеся камни в направлении звука и потрусили через перевал в Онофре.
— Чертовы мусорщики, — сказал Николен, когда мы вышли к реке и немного отдышались. — Узнать бы, как они нас выследили.
— Может, бродили и случайно наткнулись? — предположил я.
— Не верится.
— Мне тоже. — Однако я не мог придумать более правдоподобного объяснения, а Стив молчал. Впрочем, трудно верилось и в то, что бывает такой мерзкий вой.
— Я домой, — сказал Мандо с ноткой явного облегчения. Голос его прозвучал странно — испуганно, что ли. Меня прошиб озноб.
— Валяй. С помоечными крысами расправимся в следующий раз.
Через пять минут мы уже были на мосту. Габби с Делом пошли вдоль реки вверх, а мы с Николеном остановились на развилке. Он принялся обсуждать вылазку, ругал старика, мусорщиков и Джона Эпплби — всех подряд. Видно было, что он на взводе и готов говорить хоть до зари, но я устал. Я не такой бесстрашный и все не мог забыть тот вой. Сирена или нет, но уж больно не по-человечески вопит. Поэтому я попрощался со Стивом и проскользнул в хижину. Отцов храп ненадолго прекратился, потом зазвучал снова. Я оторвал ломоть от завтрашней буханки хлеба и затолкал в рот. На зубах заскрипела грязь. Я окунул руки в умывальное ведро, вытер, но они все равно пахли могилой. Плюнул, как был, грязный, завалился в кровать и заснул, не успев согреться.
Мне снилось, что мы засыпаем могилу. Комья грязи глухо и жутко стучали по крышке, но в моем сне стук раздавался изнутри гроба, все громче и отчаянней с каждой лопатой земли.
В середине кошмара меня разбудил отец:
— Сегодня утром на берегу нашли мертвеца. Морем выбросило.
— А? — Я ошалело вскочил с кровати. Отец в испуге отпрянул.
Я наклонился над умывальным ведром и плеснул в лицо воды.
— Чего ты сказал?
— Опять китайца нашли. Ты весь в грязи. Что с тобой? Снова шлялся ночью? Я кивнул:
— Укрытие строили.
Отец растерянно и недовольно покачал головой.
— Жрать охота, — добавил я и потянулся за хлебом. Снял с полки чашку, зачерпнул из ведра.
— У нас только хлеб.
— Знаю. — Я отколупнул от буханки. Хлеб у Кэтрин хороший, даже когда заветрится. Подошел к двери, открыл. Полоска света разрезала темноту заколоченной хижины. Я высунул голову наружу: тусклое солнце, мокрые деревья у реки обвисли. Свет падал на отцов швейный стол и старую, лоснящуюся от долгого употребления машинку. Дальше была печка, а рядом с уходящей в потолок трубой — посудная полка. Еще стол, стулья, шкаф и кровати — вот и все наше имущество, скромные пожитки простых людей, занятых немудреным трудом. Да и кому оно нужно, отцово шитье…
— Поторопись к лодкам, — строго сказал отец, — вон времени сколько, скоро отчалят.
— Ага. — Я понял, что и впрямь припозднился. Дожевывая хлеб, надел рубашку, ботинки и выбежал на улицу. Отец вдогонку пожелал мне удачи.
На бетонке меня остановил Мандо.
— Китайца нашли, слышал? — крикнул он.
— Ага! Ты видел?
— Да. Отец ходил взглянуть, а я следом увязался.
— Застреленный?
— Ага. Четыре пулевых ранения, прямо в грудь.
— Дела… — Это был далеко не первый выброшенный морем труп. — Интересно, из-за чего они там воюют?
Мандо пожал плечами. На картофельном поле за дорогой раскрасневшаяся Ребл Симпсон с криками гонялась за собакой. У той в зубах была картофелина.
— Отец говорит, в море береговая охрана, чтоб никого не впускать.
— Знаю, — сказал я, — просто интересно, к чему все это.
Огромные корабли, которые возникают в море, обычно у горизонта, иногда ближе; простреленные тела, которые время от времени выбрасывает на берег. Вот, по-моему, и все, что мы знаем о внешнем мире. Иногда любопытство так донимает, что в глазах темнеет от ярости. А вот Мандо, наоборот, верит, что его отец (который на самом деле только повторяет за стариком) все объясняет правильно. Он проводил меня до обрыва. Горизонт был затянут облаками — позже, когда ветер пригонит их к берегу, они станут туманом. На отмели в лодки грузили сети.
— Ну, мне пора, — сказал я Мандо. — До скорого.
Когда я спустился с обрыва, лодки уже затаскивали в воду. Стив тащил самую маленькую, она была еще на песке, я подошел ему пособить. Джон Николен, отец Стива, взглянул на меня внимательно.
— Берите удочки, вы оба, — сказал он. — Сегодня от вас мало проку.
Я сделал деревянное лицо. Николен-старший пошел прочь, командовать, чтоб отчаливали.
— Он знает, что мы ночью уходили?
— Ага. — Стив скривил губы. — Я, когда пробирался в дом, споткнулся о сушильную стойку.
— Схлопотал?
— А ты как думаешь?
Он повернулся и показал синяк под ухом. Настроение у него было неразговорчивое, я пошел помочь со следующей лодкой. Ледяная вода в ботинках наконец-то меня разбудила. Прибой с легким шуршанием набегал на берег — волнение небольшое. Дошел черед до маленькой лодки, мы со Стивом запрыгнули, нас оттолкнули. Мы лениво гребли по течению и без хлопот миновали бурун у входа в устье.
За буем, который отмечал основной риф, началась обычная работа. Три большие лодки кружили, растягивая кошельковую сеть; мы со Стивом направились на юг, остальные удильщики на север. В южном конце долины была небольшая бухточка, почти вся занятая бетонным рифом — мы зовем ее Бетонная бухта. Между этим рифом и большим прибрежным оставался пролив, и туда самая быстрая рыба устремляется, когда забрасывают сеть. Здесь обычно хороший клев. Мы зацепились якорем за бетон и дали волнам вынести нас в пролив, почти к белому выступу рифа. Достали удочки. Я привязал к леске блесну — отполированный металлический стержень — и, держа ее наготове, сказал Стиву:
— Ручка от гроба.
Тот не рассмеялся. Я дал блесне опуститься на дно, потом стал медленно поднимать.
Забрасываешь блесну, вытягиваешь, снова забрасываешь. Иногда удочка выгибается, багор доканчивает несколько минут борьбы, и все начинается по новой. Севернее выбирали серебряные от бьющейся рыбы сети, лодки кренились от тяжести, словно сейчас опрокинутся. Мне казалось, что прибрежные холмы мерно поднимаются и опускаются. Солнце проглядывало сквозь облака, сочно зеленел лес, уныло серели обрыв и голые вершины холмов.
Пять лет назад, когда мне было двенадцать и отец впервые отдал меня в работники Джону Николену, я обожал рыбачить. Все мне нравилось: сама ловля, настроения океана, дружная работа мужчин, завораживающий вид берега. Но с тех пор много воды утекло под килем и много рыбы переброшено через планшир — и крупной, и мелкой. Иногда мы возвращались с пустыми руками, иногда — с руками, усталыми и пораненными после особенно большого улова. В хорошую погоду, когда небо чистое, а вода ровная, как тарелка, в ветреную, когда море пенится белыми барашками, в дождь, когда холмы превращаются в серый мираж, в шторм, когда облака скакунами несутся над головой… а чаще в такие дни, как сегодняшний: умеренная зыбь, лучи пробиваются сквозь облака, обычный клев. Тысячи таких дней лишили рыбалку всякого очарования. Работа как работа, ничего больше.
Волны убаюкивали, и, когда не клевало, я задремывал. Хорошо было скрючиться и положить голову на планшир, или свернуться на банке, хотя тогда рыбины лупили меня хвостами. Остальное время я дремал над удочкой и просыпался, когда она дергалась и тыкала меня в живот. Тогда я подсекал, цеплял багром, втаскивал рыбину в лодку, оглушал ударом о дно, освобождал блесну, снова забрасывал и засыпал. Наконец мне это надоело. Я лег спиной на банку (три фута длиной), поджал колени, осторожно пристроил пятки на планшир и собрался минут десять соснуть.
— Генри!
— Что? — Я выпрямился и машинально проверил удочку.
— Мы уж порядком наловили.
Я пересчитал скумбрий и окуней на дне лодки:
— Да, с дюжину.
— Хорошо клюет. Может, сумею вырваться вечером, — с надеждой сказал Стив.
Я сомневался, но промолчал. Солнце совсем скрылось за тучами, океан сделался серым, холодало. Потянуло туманом.
— Похоже, вечер проведем на берегу, — сказал я.
— Ага. Надо зайти к Барнарду — дать старику по мозгам, чтоб в следующий раз не завирался.
— Само собой.
Потом у обоих клюнуло по большой рыбине, и пришлось следить, чтобы не спутались лески. Мы еще возились, когда Рафаэль продудел сигнал к возвращению. Сети были выбраны, туман быстро сгущался: конец рыбалке. Мы со Стивом откликнулись, спешно вытащили добычу, вставили весла в уключины и принялись грести к рыбакам. Лодки были перегружены, часть улова переложили к нам, и маленькая флотилия двинулась к устью реки.
Семья Николена и остальные помогли нам выволочь лодки на песок и отнести рыбу к разделочным столам. Чайки допекали все время, кричали и хлопали крыльями. Освободив лодку от улова и втащив на песок, Стив подошел к отцу. Тот осматривал сети и выговаривал Рафаэлю, что веревки перекручены.
— Па, можно я теперь пойду? — спросил Стив. — Нам с Хэнкером[1] надо к Тому, на урок. (Это была правда.)
— Нет, — отрезал Николен-старший, придирчиво оглядывая невод. — Поможете нам поправить сеть. А потом будешь с матерью и сестрами чистить рыбу.
Сперва Джон силком гонял Стива к старику, считая умение читать признаком зажиточности и положения в поселке. Зато когда Стив полюбил учебу, что произошло не сразу, отец перестал его отпускать, используя запрет как новое оружие в их извечной войне. Джон и Стив сердито зыркали друг на друга: сын чуть выше, отец заметно шире, оба темноволосые, голубоглазые, с квадратными подбородками, с крупными прямыми носами… Джон как бы подначивал Стива: мол, попробуй возрази на людях. Секунду я думал, что Стив не снесет и затеет безобразную ссору, которая Бог весть еще чем закончится. Однако нет — повернулся и побрел к разделочным столам. Я подождал, пока он немного остынет, и пошел следом.
— Я скажу старику, что ты придешь позже.
— Ладно. — Стив не глядел в мою сторону. — Приду, как освобожусь.
Николен-старший дал мне три окуня в сетке, которую велел вернуть. Я поднялся на обрыв. Почти все дома на второй излучине реки были заброшены. У берега ребятня полоскала белье; чуть выше по течению, возле дома Мариани, женщины пекли хлеб. Вдали от моря было тихо; над спокойной рекой явственно разносился собачий лай.
Я отнес рыбу отцу. Он сразу вскочил из-за машинки — проголодался.
— Славненько, славненько. Одну сейчас пожарю, остальных повешу вялиться.
Я сказал, что иду к старику, отец кивнул и потянул себя за длинный ус:
— Поешь вечером, ладно?
— Лады, — сказал я и пошел.
Старик жил на крутом склоне хребта, закрывавшего долину с юга. Дом едва помещался на крохотном плоском уступе. С его порога был лучший в Онофре обзор. Когда я пришел, дом — деревянный ящик в четыре комнаты с отличным окном спереди — был пуст. Я осторожно пересек свалку во дворе: рамки для сот, мотки телефонного провода, солнечные часы, резиновые покрышки, бочки для сбора дождевой воды с брезентовыми раструбами наверху, разобранные движки, сломанные моторы, ходики, газовые плиты, железные клети со всякой всячиной, большие куски битого стекла, крысоловки, которые старик постоянно переставляет — только держись. Рафаэль такие штуки чинит или разбирает на запчасти, но у Тома во дворе они только предлог для разговора. Зачем к козлам для пилки дров приделан автомобильный мотор, и вообще, как старик втащил его на гору? Этого Том и хотел — чтобы мы спрашивали.
Я прошел по размытой тропке дальше вдоль гребня. Южнее к морю спускались лесистые отроги — один, другой, третий, и так до самого Пендлтона. Возле вершины тропка сворачивала к югу, в расселину, такую узкую, что летом ручей на ее дне пересыхал. Под эвкалиптами подлесок не растет, и на крутом склоне расселины старик разбил ульи, десятка два белых деревянных колод. Здесь же обнаружился и он сам — в шляпе и накидке от пчел похожий на ребенка во взрослой одежде. Однако расхаживал он там довольно бойко — я хочу сказать, для своих ста с лишком лет. Так и снует между ульями — из одного вынет рамку, тронет перчаткой, другой пнет, третьему погрозит пальцем — и, бьюсь об заклад, хотя лица за шляпой не видел, говорит без умолку. Том говорит со всеми: с людьми, сам с собой, с деревьями, с собаками, с небом, с рыбой на тарелке, с камнем, о который споткнулся… и, разумеется, с пчелами. Он задвинул рамку на место и огляделся во внезапной тревоге. Заметил меня и помахал рукой. Я подошел, и Том снова занялся ульями, а я смотрел, как он шагает — коленные чашечки ходят ходуном. И руки в длинных рукавах мотаются, чисто плети — надо думать, для равновесия.
— Не подходи к ульям, зажалят.
— Тебя ведь не жалят.
Он снял шляпу и отогнал пчелу к улью:
— Меня и жалить-то теперь некуда. Да они и не будут: знают, лапушки, кто за ними ходит.
Мы отошли от ульев. Седые стариковские волосы развевались на ветру, и мне казалось, что они сливаются с облаками. Борода заправлена под рубаху. Туман поднимался, образуя потоки облаков. Том потер покрытую веснушками лысину:
— Пойдем, Генри. От холода пчелки совсем рехнулись. Ты бы слышал, что за чушь болтают. Как окуренные. Чайку выпьешь?
— Обязательно.
(У Тома чай такой крепкий — выпил и почти сыт.)
— Уроки выучил?
— А то. Слыхал, покойника волнами выбросило?
— Я ходил смотреть. К северу от устья. Похоже, японец. Мы закопали его за кладбищем, где они все.
— По-твоему, что с ним приключилось?
— Ну… — Мы свернули к дому. — Кто-то его застрелил. Я открыл рот, Том хохотнул:
— Полагаю, за попытку посетить Соединенные Штаты Америки. Однако Соединенные Штаты Америки закрыты для посещения.
Старик шел через двор, не глядя под ноги, я трусил по пятам. В доме он продолжил:
— Кто-то объявил нас запретной территорией, мы в черте оседлости, приятель, а вернее, не в черте, а черт те где. Эти корабли на горизонте — они такие черные, что видны даже в безлунную ночь: тоже мне, маскировка. Я не встречал иностранца — живого иностранца — с того самого дня, а у мертвого много не выспросишь, хи-хи. Долгонько для случайного совпадения, а есть и косвенные свидетельства. Однако вопрос вот в чем: кто нас стережет? — Он наполнил чайник. — Моя гипотеза такова: нас закрыли от людей, чтобы защитить от нападения и уничтожения… Но я уже излагал тебе эти взгляды? Я кивнул.
— И все же, если на то пошло, я даже не знаю, о ком говорю.
— Они китайцы, да?
— Или японцы.
— Как ты думаешь, они заняли Каталину, чтобы никого сюда не пускать?
— Знаю только, что на Каталине кто-то есть и это не наши. Видел, как ночью весь остров сияет огнями. Да ты и сам видел.
— Еще бы, — сказал я. — Красотища.
— Похоже, теперь Авалон — оживленный маленький порт. Без сомнения, на том берегу есть гавань побольше. Какое счастье, Генри, хоть что-нибудь знать наверняка. Поразительно, как мало нам известно. Знание — ртуть. — Он подошел к очагу. — Но на Каталине кто-то есть.
— Надо бы сплавать туда и посмотреть кто. Он мотнул головой, глянул в окно на быстро струящийся туман и сказал невесело:
— Мы бы не вернулись.
Потом подбросил на тлеющие угли сучьев. Мы сели в кресла у окна и стали ждать, когда закипит чайник. Море было в серых заплатах, светлых и темных, а между нами и солнцем пролегла цепочка серебристых пуговиц. Похоже, туман прольется дождем — везет Николену-старшему, в дождь ловить можно. Том состроил гримасу, тысячи морщинок сложились в новый узор.
«Что случилось с летнею порой, — пропел он, — когда жизнь была чудесна»[2].
Я подкинул еще сучьев, не трудясь откликаться на сто раз слышанную песню. Том без конца рассказывает про старые времена, например, что наше побережье было безлесной, безводной пустыней. Однако, глядя в окно на лес и клубящиеся облака, чувствуя, как огонь согревает холодный воздух в комнате, вспоминая ночные похождения, я думал — а верить ли старику? В его книжках я не нашел подтверждения и половине историй — и вообще, вдруг он научил меня читать неправильно, чтобы чтение подкрепляло его слова?
Это было бы слишком сложно, решил я, наблюдая, как он сыплет в чайник заварку — травки, собранные на материке. Мне припомнилось, как на толкучке он догнал меня, Стива и Кэтрин — пьяный, возбужденный — и затараторил: «Глядите, что я купил, что у меня есть!» Он потащил нас под фонарь и показал половину драной энциклопедии, открытой на картинке: черное небо над белой равниной и две совершенно белые фигуры под американским флагом. «Видите, Луна! Я вам говорил, мы туда высаживались, а вы не верили». «Я и теперь не верю», — сказал Стив и чуть не помер со смеху, когда старик полез на стену. «Я купил эту книгу за четыре горшка меду, чтоб убедить вас, а вы не верите?» «Не верим!» Мы с Кэтрин тоже были изрядно поддамши и хохотали до упаду. Однако Том сохранил картинку (хотя выкинул энциклопедию), и позже я разглядел Землю — голубой шарик в черном небе, маленький, как наша луна. Помню, таращился на картинку битый час. Так что самая невероятная из Томовых историй подтвердилась, и я был склонен верить большинству остальных.
— Отлично, — сказал Том, передавая чашку пахучего чая. — Послушаем.
Я собрался с мыслями и представил страницу, которую Том велел мне заучить. Стишки хорошо запоминаются, и я стал читать с воображаемого листа:
Я читал без запинки, мне нравилось разыгрывать дерзкого сатану. Некоторые строчки было особенно здорово орать:
— Отлично, пока хватит, — сказал Том, с довольным видом отворачиваясь от окна. — Лучшие его строки, и половина украдена у Вергилия. Как с другим отрывком?
— Еще лучше, — сказал я самоуверенно. — Вот так:
— Это он про нас, — перебил Том. — Про Америку. Мы пытались проглотить мир, но подавились. Извини, давай дальше.
Я постарался вспомнить, на чем он меня сбил, и продолжил:
— Довольно! — вскричал Том, прищелкивая языком и тряся головой. — Даже чересчур. Не знаю, что на меня нашло. По крайней мере, я задал тебе стоящий отрывок.
— Ага, — сказал я. — Сразу понятно, почему Шекспир предпочитал Англию другим штатам.
— Да… он был великий американец. Может быть, величайший.
— А что такое ров?
— Ров? Большая канава вокруг какого-нибудь места, через которую трудно перебраться. Сам не мог сообразить из текста?
— Мог бы — не спрашивал. Старик хихикнул:
— Я слышал это слово в прошлом году на ярмарочке, дальше от побережья. Один фермер сказал: «Выроем вкруг амбара ров». Я даже удивился. Однако странные словечки нет-нет да всплывут. Раз на толкучке я подслушал, что кого-то собираются «обморочить». А кто-то сказал, что цены у меня «флибустьерские». Или вот еще — «ненасытный». Удивительно, как слова проникают в разговорную речь. Что брюху беда, то языку радость. Понимаешь, о чем я?
— Не-а.
— Ты меня удивляешь.
Он с трудом встал, снова наполнил чайник, повесил над очагом и подошел к одной из книжных полок. В доме у него почти как во дворе — горы всякой рухляди, только мелкой: часы, некоторые даже ходят, битые фарфоровые тарелки, собрание фонарей и ламп, музыкальная машинка (иногда он ставит пластинку и крутит тощим пальцем, нам велит прижать ухо к динамику, откуда шепотом доносятся отрывки музыки, а сам приговаривает: «Вслушайтесь! Это «Героическая симфония!»», пока мы не скажем ему заткнуться и дать нам послушать), однако большую часть двух стен занимают полки со штабелями ветхих книг. Обычно у старика не допросишься, но в этот раз он сам вытащил книжку и бросил мне на колени.
— Почитай теперь вслух. От того места, которое я отметил.
Я открыл заплесневелую книжицу и начал читать — занятие, которое и сейчас требует от меня огромных усилий, но доставляет огромную радость:
«Справедливость сама по себе безвластна; от природы главенствовать дано лишь силе. Привлечь последнюю на сторону справедливости, дабы посредством силы справедливость могла управлять, — задача государства, безусловно сложнейшая, с чем вы согласитесь, если размыслите, какой безграничный эгоизм дремлет в груди почти каждого человека; и что многие миллионы людей, подобным образом устроенных, необходимо удерживать в границах мира, порядка и законности. Учитывая это, приходится дивиться, что мир в целом так спокоен и законопослушен, как мы это наблюдаем… (В этом месте старик хохотнул) …каковое положение, впрочем, достигается лишь действием государственных механизмов. Ибо единственное, что может дать немедленный результат, — есть физическая сила, поелику только ее людям обыкновенно свойственно понимать и уважать…»
— Эй! — Николен ворвался в дом, как сатана в Божью опочивальню. — Убью на месте! — орал он, наседая на старика.
Том вскочил, крича:
— Попробуй! Так тебе и удалось! — и они закружили по комнате. Стив держал старика за плечи на расстоянии вытянутых рук, и тот никак не мог дотянуться до обидчика.
— Чего забиваешь нам голову враками, старый хрен? — вопрошал Николен, в неподдельной злобе тряся Тома за плечи.
— А ты чего врываешься в дом как чумовой? К тому же, — теряя вкус к обычной перебранке, — что я сказал не так?
Стив фыркнул:
— А что ты говоришь так? Наплел, будто покойников хоронили в серебряных гробах. Теперь мы знаем — это враки. Вчера ночью ходили в Сан-Клементе, раскопали могилу и нашли пластмассу.
— Чего-чего? — Том взглянул на меня. — Чего вы там наворотили?
Я рассказал, как мы ходили в Сан-Клементе. Когда я дошел до пластмассовых ручек, старик принялся хохотать — плюхнулся на стул и стал смеяться — хи, хи, хи, хи, хи, и так до конца рассказа, включая нападение мусорщиков с сиреной.
Николен, хмурясь, стоял над ним.
— Теперь мы знаем, что ты наврал.
— Хи, хи, хи, хи, хи, кхе-кхе. Ничего подобного. Том Барнард всегда говорит правду. Как вы думаете, почему пластмасса была под серебро? — Стив многозначительно взглянул на меня. — Разумеется, потому, что обычно это было серебро. Вы раскопали какого-то бедолагу, который умер в нищете. Семья купила дешевый гроб. А с какой радости вам вздумалось раскапывать могилы?
— Из-за серебра, — сказал Стив.
— Не повезло вам. — Том взял еще чашку, налил. — Я вам говорю, обычно хоронили в серебре. Сядь, Стивен, и выпей чаю.
Стив придвинул деревянный стул, сел и начал прихлебывать чай. Том устроился в кресле и обхватил шишковатыми руками чашку.
— Настоящих богачей хоронили в золоте, — сказал он с расстановкой, глядя на идущий от чашки пар. — А одного так и в золотой маске, повторяющей его черты. В погребальном покое у него стояли золотые статуи жены, собак, детей — и золотые тапочки на ногах, — а по стенам мозаичные картины главных событий его жизни, сплошь из самоцветов…
— Врешь, — сказал Стив.
— Серьезно! Вы же видели развалины, и будете говорить мне, что люди, которые там жили, не осыпали своих покойников серебром?
— Но зачем? — спросил я. — Зачем золотая маска и все остальное?
— Затем, что они были американцы. — Старик отхлебнул чаю. — И это еще мелочь. — Он отрешенно взглянул в окно. — Будет дождь. — Снова отхлебнул, помолчал. — А зачем вам серебро?
Я промолчал — затея была Николенова, пусть сам и отвечает.
— Чтобы менять на вещи, — объяснил Стив. — Чтобы покупать нужное на толкучке. Путешествовать вдоль побережья, например, и выменивать в дороге еду. — Он взглянул на внимательное лицо старика: — Путешествовать, как ты в молодости.
Том пропустил последнее замечание мимо ушей:
— На все нужное вы можете заработать своим трудом. Например, рыбной ловлей.
— Так далеко не уйдешь. На себе, что ли, эту рыбу переть?
— Ты в любом случае далеко не уйдешь. Судя по всему, большие мосты разбомблены. Даже если и доберешься куда, местные оберут тебя и убьют, а нет — серебро все равно когда-нибудь кончится и тебе придется работать на тех же местных. Копать выгребные ямы или что-нибудь такое.
Мы сидели и смотрели на огонь. Дрова потрескивали. Стив упрямо вздохнул. Старик отхлебнул чаю и продолжил:
— Через три дня, если позволит погода, отправимся на толкучку. К твоему сведению, дальше, чем когда-либо. И новых людей там больше.
— В том числе мусорщиков, — сказал я.
— Не связывайтесь с молодыми мусорщиками, — сказал Том.
— Уже связались, — ответил Стив. Теперь вздохнул Том:
— И без того слишком много стычек и ссор. Зачем? Когда живых — раз, два и обчелся?
— Они первые начали.
В стекло ударили большие капли дождя. Я смотрел, как они стекают, и жалел, что у нас нет окна. Хотя дверь была закрыта, а небо — затянуто тучами, книги, посуда, лампы и даже стены слабо серебрились, будто подсвеченные изнутри.
— Не смейте драться на толкучке, — сказал Том. Стив тряхнул головой:
— Не будем, если они первые не начнут. Том нахмурился и сменил тему:
— Урок выучил? Стив мотнул головой:
— Работы было много… извини. Помолчав, я сказал:
— Знаете, что мне это напоминает?
— Что напоминает что? — спросил Том.
— Берег. Как будто сперва были только холмы и долины, до самого горизонта. Потом какой-то великан провел посередине черту, и все к западу от нее опустилось и стало океаном. Там, где черта разрезала холм, получился обрыв, а где долину — болото или пляж. Но везде по прямой, понимаете? Холмы не вдаются в океан, волны не заливают долины.
— Это разлом, — сказал Том задумчиво, словно сверяясь с книжкой у себя в голове. — Поверхность земли состоит из огромных плит, которые медленно ползут. Честно! Очень медленно — может быть, на дюйм за время вашей жизни, за время моей — на два, а мы живем за разломом, вдоль которого плиты соприкасаются. Тихоокеанская плита ползет на север, наш берег — на юг. Потому и прямая линия. И землетрясения — вы их помните — оттого, что плиты трутся. Однажды… однажды в старые времена землетрясением разрушило все прибрежные города. Дома падали, как в тот самый день. Начались пожары, нечем было тушить. Автострады вроде нашей встали дыбом, и поначалу никто не мог приехать, даже спасатели. Многие тогда погибли. Зато когда догорели пожары… понаехали отовсюду. Пригнали машины, привезли материалы, пустили в дело то, что осталось от домов. Через месяц на месте прежних стояли новые города, словно землетрясения не было в помине.
— Врешь, — сказал Стив. Старик пожал плечами:
— Так было.
Мы сидели и сквозь косые струи дождя смотрели на долину внизу. Черные ливневые щетки мели испещренное барашками море. Несмотря на годы трудов, на квадратики полей у реки, на мостик и крыши домиков — деревянные, черепичные, из телефонного провода, — несмотря на все это, главным признаком человеческого присутствия в долине оставалась автострада — мертвая, в трещинах, наполовину занесенная песком и бесполезная. На наших глазах бетонные плиты намокли, стали из беловатых серыми. Много раз мы сидели вот так у Тома, пили чай и глядели в окно — Стив, и я, и Мандо, и Кэтрин, и Кристин, — занимались уроками или пережидали ливень, и много раз старик рассказывал нам про. Америку, и всякий раз показывал на бетонку. Он описывал мчащиеся по ней автомобили, так что я почти видел их: огромные стальные махины всех оттенков и форм спешат по делам в Сан-Диего или Лос-Анджелес, летят друг другу навстречу, рулят, чудом избегая рокового столкновения, свет красных и белых фар скользит по мокрому бетону, озаряет холмы, брызги взметаются вверх и закрывают обзор, и рядом с каждым пассажиром притаилась Смерть — так рассказывал Том, и под конец я уже дивился, что бетонка пуста.
Однако сегодня Том молчал, вздыхал, поглядывал на Стива и качал головой. Прихлебывал чай. Я расстроился. Лучше бы он что-нибудь рассказал. Придется идти домой под дождем, а отец вечно экономит дрова, в хижине колотун, и долго после ужина — рыбы с хлебом — я буду сидеть над углями в промозглой тьме… Бетонка, серая на фоне мокрой лесной зелени, казалась дорогой исполинов, и я думал: неужели автомобили никогда по ней не помчатся?
Снаряжать караван на толкучку собиралось почти все население Онофре. У поворота на Бэзилонский перевал нас толклось человек двадцать — кто грузил рыбу в установленные на подводы лодки, кто бегал в долину за позабытыми вещами, кто орал на собак, которые раз в жизни сгодились на что-то путное — тащить подводы. Запрячь их была сущая мука. Вокруг подвод народ ссорился из-за места. Лодки, установленные на легкие железные рамы с двумя колесами, подвижны, но не очень вместительны. Так что старый Том ругался на всякого, кто пробовал изменить опасное нагромождение горшков с медом, Кэтрин столь же рьяно оберегала хлебы, а Стив требовал целые лодки под свой товар. На толкучку мы возим в основном рыбу — живую и вяленую, девять или десять телег, и моя обязанность — помогать с погрузкой Рафаэлю, Стиву, Доку и Габби. Рыба билась, собаки лаяли, Стив командовал направо и налево и распоряжался всеми, кроме Кэтрин, которая бы живо дала ему пинка, а над головой вились чайки и вопили так, будто понимают, что им ничего не достанется. Собаки бесились. В самый разгар невообразимого гвалта мы тронулись.
У берега небо было цвета простокваши, но, когда мы свернули с бетонки в долину Сан-Матео, солнце начало пробиваться сквозь тучи и зеленые холмы засверкали под его лучами. Дорога — старинная, асфальтовая, в гравийных заплатках там, где мы заровняли ямы, — сужалась, и караван растянулся.
Стив и Кэтрин в обнимку шли за подводами. Я сидел на краю лодки, волочил ногу по асфальту и смотрел на них. Кэтрин Мариани я знаю с рождения и почти с рождения боюсь. Ее семья живет по соседству с нашей, так что видимся мы постоянно. Она старшая из пяти девиц, и в детстве вечно нас воспитывала, вечно раздавала оплеухи за попытку стащить ломоть хлеба или пройти полем. К тому же она всегда была рослой — помню, свалит меня пинком тяжелого башмака и сердито смотрит сверху вниз. Я тогда считал ее редкой образиной. Лишь года два назад, когда мы сравнялись ростом, я понял, что она хорошенькая. Вздернутый носик плохо смотрится снизу (честно говоря, походит на свиной пятачок), да и крупные губы тоже, а сверху — вполне ничего. В прошлом году у них со Стивом началась любовь, так что остальные девчонки хихикали и гадали, скоро ли свадьба; в итоге мы сдружились, и Кэтрин больше не казалась мне огородным пугалом со скалкой. Сейчас мы поддразнивали друг друга, вспоминая старое время.
— Подкреплюсь-ка я хлебом с первой подводы. Думаю, никто не против.
— Только тронь, я так тебя пну — будешь лететь до Онофре, Генри, зайчик.
Николен рассмеялся. В поездках он всегда веселел — семья оставалась в поселке, так как отец не хотел пропустить и дня рыбалки. Когда собаки начинали скулить, Стив толкал их, дразнил, подбадривал, а они весело скалились и облизывали его, готовые тянуть подводы весь день только потому, что Стив так заразительно хохочет. У Николенов много собак, и в основном они промышляют крыс на обрывах. Стив их выдрессировал, чтобы не лаяли, когда он уходит и приходит ночью. Мы с отцом собак не держим — счастье, что сами-то кормимся, но Николеновы псы меня любят. «Хорошие собачки», — сказал я им, когда Стив вернулся к Кэтрин.
До толкучки — большого парка с редкими эвкалиптами — добрались около полудня. Солнце сияло, больше половины участников уже собралось. В кружевной тени пестрели навесы и флаги, стояли подводы, остовы автомобилей и длинные столы, прохаживались нарядно разодетые люди, от костров поднимались струйки дыма, заливисто лаяли псы.
Ведя собак в поводу, мы обогнули толпу и прошли к отведенному нам месту. Поприветствовали соседей — пастухов из каньона Талега, сгребли кизяк на кострище, часть подвод разгрузили, остальные составили квадратом наподобие столов. Я помог Рафаэлю натянуть тент над лодками с рыбой. Старик восторженно взглянул на белый круглый навес, под которым устроились пастухи, показал нам со Стивом и сказал:
— В старину такие привязывали на спину, прыгали с самолета и пролетали под ними тысячи футов.
— А окуни играли в бейсбол, — сказал Стив. — Не рано начал отмечать, а, Том?
Старик обиделся, мы рассмеялись. Собаки путались под ногами, пришлось отвести их подальше, привязать к деревьям и утихомирить рыбьими головами. Когда мы вернулись, торг уже начался. Из прибрежных поселков на толкучке был только наш, поэтому покупатели валили валом. «Онофре здесь», — услышал я. «Глянь, какая мидия, — донеслось с другой стороны. — Прямо сейчас и съем». «Рыба, кому рыбу?!» — нараспев кричал по-испански Рафаэль. Заявились даже мусорщики из Лагуны — живут у самого моря, а не могут поймать ни рыбешки. «Спрячьте ваши десятицентовики, мадам, — говорил Док. — Мне нужны ботинки, ботинки, и я знаю — у вас есть». «Берите десятицентовики и купите на них ботинки у кого-нибудь другого; у меня уже кончились. В Синей Книге сказано: за рыбину — десятицентовик». Док поворчал и согласился. Я принес дров, на этом моя сегодняшняя работа кончалась. Иногда я торгую одеждой; сперва покупаю у мусорщиков драную, а когда отец подлатает, снова продаю. Но в этот раз отцу нечего было латать — в прошлом месяце у нас не хватило на старье. Так что я был свободен как ветер в поле, хотя и приглядывал какую-нибудь рванину — впрочем, видел ее только на людях. Я уселся на солнышке перед нашим лагерем и стал смотреть на гуляющих.
Ярмарочная жизнь кипела. Прошла женщина в длинном лиловом платье и с куриной клетью на голове, за ней двое парней в одинаковых полосатых красно-желтых штанах и синих рубахах, следом, в компании расфуфыренных приятелей, еще тетка в лопающихся по швам узких радужных брючках.
Мусорщиков можно отличить не только по одежде. Они всегда громко разговаривают — почти орут. Наверно, боятся тишины развалин. Том говорит, от жизни в разрушенных, городах мусорщики сходят с ума — все до единого. Я глядел на прохожих и соглашался с Томом — у них были такие глаза, пустые и неприкаянные, словно они ищут и не могут найти какого-то захватывающего дела. Я особенно приглядывался к тем, что помоложе, гадая, не они ли гнались за нами в Сан-Клементе. Нам и прежде случалось драться, на толкучках или в долине Сан-Матео, когда камни летали, как бомбы, но я не знал, эти ли ребята подстерегли нас в Сан-Клементе. Двое как раз проходили мимо — в белых-пребелых костюмах и белых шляпах. Я улыбнулся. Мои голубые джинсы, латаные-перелатаные под коленями, давно выцвели до белизны. Весь народ из новых поселков был одет примерно так же — в старье, которое держится на заплатах и честном слове, иногда в новое, сшитое из лоскутков или телячьей кожи. Если ты так одет, значит, ты здоров и в своем уме. Думаю, мусорщики своей одеждой хотят сказать, что они богаты и опасны. За компанией пастухов проплыли несколько мусорщиц в кружевных платьях — на каждое пошло ярдов по шесть ткани, если не больше, и ярда два волочилось по земле. Мотовство.
Из нашего лагеря вышла Мелисса Шенкс. Она несла корзину с крабами. Я, не задумываясь, вскочил и окликнул:
— Мелисса!
Она обернулась, и я расплылся в дурацкой улыбке:
— Помочь донести, что выменяешь на свой товар? Она подняла брови:
— А если бы я шла за пачкой иголок?
— Тогда, наверно, обошлась бы без помощников.
— Верно. Однако, на твое счастье, я иду за бочонком и буду рада помощи.
— Отлично.
Мелисса иногда бывает в пекарне — она подружка Кристин, сестренки Кэтрин. В других местах мы не встречаемся и почти не знакомы. Ее отец, Эдисон Шенкс, живет на Бэзилонском холме и с поселковыми почти не знается.
— Здорово, если тебе отдадут бочонок за столько крабов, — сказал я, заглянув в корзину.
— Знаю. Синяя Книга говорит, что это возможно, хотя придется поторговаться.
Она уверенно тряхнула длинными черными волосами, такими густыми и ухоженными, что в солнечном свете казалось — они украшены самоцветами. Хорошенькая: зубки острые, носик тонкий, кожа белая, гладкая. У губ — целый запас осторожных, серьезных, капризных гримасок; тем приятнее редкая улыбка. Я так уставился на Мелиссу, что столкнулся с какой-то бабусей. Та выругалась по-испански.
— Извини, мамаша, я загляделся на девушку…
— Так и держался бы.
— Будет исполнено, мамаша. — Я подмигнул, ущипнул старушенцию (она с улыбкой хлопнула меня по руке), догнал Мелиссу (она тоже улыбалась) и взял под локоток. Мы весело двинулись вдоль главной аллеи искать бондаря. Решили идти в лагерь каньона Трабуко, где собирались фермеры — они обычно хорошие мастера по дереву.
Над лагерем Трабуко поднимался дымок, перламутровый в кружевной тени эвкалиптов. Запахло мясом — жарили разрубленного пополам бычка. Пиршество привлекло заметную толпу. Мы с Мелиссой обменяли краба на два ребрышка и остановились поесть и понаблюдать за паясничаньем трех разбитных мусорщиков, которые требовали шесть ребер за коробку английских булавок. Я уже собрался пройтись на их счет, когда вспомнил, что Мелиссин отец, по слухам, водит компанию с мусорщиками. Эдисон ходит торговать по ночам, и никто не знает, что он выручает у мусорщиков за товар, что за работу, а что просто ворует… Сам вроде мусорщика, только живет не в развалинах. Я молча жевал мясо, внезапно поняв, как мало знаю про девушку рядом со мной. Мелисса обглодала ребрышко, как собака, поглядывая на шипящее над костром мясо. Вздохнула.
— Хорошо, но бочек не видать. Придется заглянуть к мусорщикам.
Я согласился, хотя это означало, что придется торговаться насмерть. Мы прошли на северный край толкучки, где остановились мусорщики — наверно, чтобы сохранить путь к отступлению. И сам лагерь, и товар здесь были иными: почти никакой еды, только несколько женщин охраняли лотки с пряностями и консервированными деликатесами. Мы миновали дядьку в блестящем синем костюме — он расстелил на траве одеяло и торговал инструментами всевозможных форм и размеров. Часть инструментов были ржавые, часть — ярче серебра. Мы пытались угадать, что зачем нужно. Одна штуковина вызвала у нас смех: оранжевая трубка, а в ней проволочка с двумя зажимами на концах.
— Чтоб удерживать мужа с женой, если они не ладят, — сказала Мелисса.
— Не выдержит, все равно разбегутся. Это, наверно, дверная пружина.
— Что? — хихикнула она.
Я попытался объяснить, но не тут-то было — стоило начать, Мелисса сгибалась пополам от хохота, не давая сказать ни слова. Мы пошли дальше мимо развалов яркой одежды и сверкающей обуви, мимо огромных ржавых механизмов, которые не работают без электричества, мимо продавцов оружия, окруженных вечной толпой зевак. Между нашим лагерем и лагерем мусорщиков торговали семенами, как всегда оживленно. Я хотел посмотреть, там ли Кэтрин, потому что торгуется она — заслушаешься, но не мог разглядеть в толпе. Вдруг Мелисса потянула меня за рукав.
— Вот, — сказала она.
За семенными рядами женщина в алом платье продавала стулья, столы и бочки.
— Иди торгуйся, — сказал я. — Пока начнешь, я схожу посмотрю, чего там делает Том. — Старик как раз только что попался мне на глаза.
— Ладно, попробую для начала тихо и невинно.
— Удачи.
Невинной она не выглядела, это точно. Я зашагал к Тому, который увлеченно беседовал с другим продавцом инструментов. Когда я подошел, он хлопнул меня по плечу и продолжил разговор:
— …из промышленных отходов, гнилой древесины, собачьих трупов…
— Говно, — сказал продавец. («Из говна тоже», — вставил старик.) — Его делали из сахарной свеклы и тростника: так написано на пачках. Сахар не портится, и на вкус не хуже твоего меда.
— Сахарную свеклу и тростник выдумали производители, — презрительно сказал Том. — Ты их видел? Нет! Сахар делали из всякой дряни, поэтому от него болезни и уродства. Но мед! Мед предохраняет от простуды и легочных болезней, излечивает подагру и отрыжку, он в десять раз слаще сахара. Будешь есть мед, проживешь, сколько я. Это свежий и натуральный продукт, а не синтетическая гадость, шестьдесят лет пролежавшая в развалинах. На, попробуй, обмакни палец — это бесплатно.
Продавец запустил два пальца в горшок и слизнул мед:
— Вкусно…
— Еще бы! И за одну дерьмовую зажигалочку, каких у вас в Ориндже тысячи, я отдаю два, два-а-а горшка превосходного меда. Тем более… — Том хлопнул себя по лбу, словно припоминая. — Тем более что ты получишь и горшки.
— Значит, вместе с горшками.
— Да, я понимаю, что расщедрился, но мы в Онофре все такие — последние бы штаны отдали, кабы не срам, а я вообще из ума выжил…
— Ладно, заткнись и давай свои горшки.
— Прекрасно, молодой человек, получите. Обещаю: питаясь этим волшебным эликсиром, вы доживете до моих лет.
— И дольше, если не возражаете, — рассмеялся мусорщик. — Но штука вкусная.
Он протянул старику зажигалку — пластмассовый прямоугольник с металлической крышкой.
— До встречи, — сказал старик, пряча в карман зажигалку и уволакивая меня прочь. Под следующим деревом он остановился. — Видал, Генри? Видал? Зажигалку за два маленьких горшочка меду! Вот это сделка! Ну, гляди же. Просто не верится. Гляди.
Он чиркнул зажигалкой перед моим носом, секунду подержал пламя и потушил.
— Очень мило, — сказал я, — но у тебя уже есть зажигалка.
Старик придвинул сморщенное лицо вплотную к моему:
— Покупай их всякий раз, как увидишь, Генри. Всякий. Это, без сомнения, одно из величайших достижений американской технологии. — Он сунул руку за спину, порылся в рюкзаке и протянул мне фляжку янтарной жидкости. — Вот, хлебни.
— Уже в винном ряду побывал? Старик улыбнулся щербатым ртом:
— Первым делом, первым делом. Хлебни глоток. Виски столетней выдержки. Отличная штука. Я глотнул и закашлялся.
— Глотни еще, легче пойдет. Чувствуешь — согревает? — Я чувствовал. — Замечательная вещь.
Мы по разу приложились к фляжке, и я указал на Мелиссу — она, похоже, не очень-то продвинулась со своей сделкой.
— А-ах, — сказал Том, заметно пошатываясь. — Мужик бы ей все отдал. Я согласился.
— Слушай, одолжи мне горшочек, а? Отработаю на пасеке.
— Ну, не знаю…
— Да ладно, чего тебе еще покупать?
— Много чего, — возразил Том.
— Ты ведь уже заполучил лучшее, что есть у мусорщиков, так?
— Хорошо, бери этот маленький. Хлебни еще разок на дорожку.
Когда я шел к Мелиссе, в животе у меня горело, а голова кружилась. Мелисса медленно, видимо, в четвертый раз, повторяла:
— …только сегодня из садка. Мы всегда так делаем, это каждому известно. Все едят наших крабов, и никто еще не заболел. В прохладном месте они сохраняются неделю. Мясо вкуснейшее, вы сами подтвердите, если попробуете.
— Да пробовала я, — буркнула тетка. — И впрямь вкусно, да мяса-то всего ничего, не расчувствуешь. Бочка на дороге не валяется, а служит всю жизнь. Крабов же хватит на неделю.
— Если вы не распродадите бочки, вам придется катить их домой, — дружелюбно вмешался я. — Сперва в горку, потом под горку… Да вы благодарить нас должны, что избавляем вас от груза!.. Не больно ваша бочка нам и нужна. Вот — даю вдобавок к этим вкуснейшим крабам горшочек меда от Барнарда, и вы остаетесь в барыше…
Мелисса сперва вытаращилась на меня, что я лезу в ее сделку, но теперь заискивающе улыбалась тетке. Та смотрела на мед, но бочку отдавать не собиралась.
— В Синей Книге написано: бочонок стоит десять долларов, — сказал я, — а крабы — по два. Мы даем вам семь крабов, так что вы получаете четыре доллара лишку, не считая меда.
— Синяя Книга — говно, — сказала тетка.
— С каких это пор? Ее составили мусорщики.
— Да нет, ваши.
— Ладно, кто бы ни составил, все пользуются, а говном обзывают, только когда хотят надуть.
Тетка колебалась:
— А в Синей Книге правда говорится, что крабы стоят по два доллара?
— Правда, — сказал я, надеясь, что поблизости нет списка — на самом деле крабы стоят по полтора доллара.
— Ладно, — сдалась тетка, — мне нравится их мясо. На полпути к лагерю — я катил бочку — Мелисса позабыла про мою грубость.
— Генри, — пропела она, — как тебя отблагодарить?
— Не стоит, — сказал я и остановился пропустить пастухов, которые несли над головами огромный перевернутый стол. Мелисса обхватила меня руками и поцеловала в губы. Мы некоторое время смотрели друг на друга, прежде чем снова тронуться в путь: она раскраснелась, я чувствовал тепло ее тела. Когда мы пошли дальше, Мелисса облизнула губы.
— Ты выпил, Генри?
— Да… старый Барнард дал отхлебнуть.
— Правда? — Она оглянулась через плечо. — Я тоже не прочь пропустить глоток.
В лагере Мелисса пошла разыскивать Кристин, а я помог дораспродать рыбу. Николен принес сигарету, и мы покурили, глядя, как пляшут пылинки в лучах послеполуденного солнца. Потом пендлтонский ковбой подрался с мусорщиком. Их разняли сердитые парни, назначенные следить за порядком. Эти ярмарочные шерифы — ребята серьезные, на затрещины не скупятся, и драчунам приходится туго. Потом я прилег рядом с дрыхнущими псами и часа два покемарил.
Рафаэль принес собакам объедки и разбудил меня. На западе небо еще синело, высоко над головой облака лучились закатными отсветами. Я очухался от сна и пошел к кострам, где народ доедал ужин. Сел рядом с Кэтрин и угостился предложенной похлебкой.
— Где Стив?
— У мусорщиков. Сказал, следующие часа два будет в Старой Миссии.
— Ага, — сказал я, уплетая похлебку. — А ты что не с ним?
— Да понимаешь, Хэнкер… Во-первых, надо было помочь с готовкой. Даже будь я свободна, нельзя же таскаться со Стивом ночь напролет. То есть можно, но какая радость? К тому же, по-моему, ему без меня лучше.
— Зря ты так.
Она пожала плечами:
— Потом пойду поищу.
— Как успехи с семенами?
— Неплохо. Хуже, чем весной, но мешочек ячменя раздобыла. С боем взяла — сейчас все интересуются ячменем, уж больно хорошие в Талеге урожаи. Ничего, выторговала. На следующей неделе засею верхнее поле, посмотрим, как взойдет. Надеюсь, не опоздаем.
— Будет твоим работа.
— Как всегда.
— Верно. — Я прикончил похлебку. — Пойду искать Стива.
— Это несложно. — Она рассмеялась. — Иди на самый громкий крик. До скорого.
В южной части парка, где стояли поселковые, было темно и тихо, только орали недовольные клетками трабуканские павлины. Между деревьями плясали костерки, плыли голоса, темные фигуры говоривших заслоняли огонь. Я споткнулся о корень.
В северной половине парка все было иначе. На трех полянах пылали огромные костры, нагретый воздух колыхал растянутые между деревьями навесы. С ветвей свисали тусклые белые фонари. Я вышел на аллею. Здоровенная тетка в оранжевом ‘платье налетела на меня сзади. «Извини, парнишка». Я зашагал к лагерю Старой Миссии. Мимо пролетела бутылка, обрызгала меня и ударилась о ствол. Огонь освещал неестественно яркие одеяния. Мусорщики, от мала до велика, нацепили все свои украшения: золотые и серебряные ожерелья, серьги, кольца в нос, на лодыжки, на живот, браслеты с красными, зелеными, голубыми драгоценными камнями. Это было очень красиво.
Столы стояли длинными рядами, на скамьях впритирку сидели люди, пили, говорили, слушали игравший на краю лагеря джаз-банд. Я стоял и смотрел, но никого знакомого не видел. Потом откуда ни возьмись появился Николен, хлопнул меня по руке и сказал с ухмылкой:
— Пошли дразнить Тома, он с Доком и остальным старичьем.
Том расположился в конце стола вместе с немногими оставшимися в живых свидетелями давней поры: Доком Костой, Леонардом Саровицем из Хемета, Джорджем из Кристианоса. Эта четверка порядком примелькалась на толкучках, к ним частенько присоединялись Чудила Роджер и другие старики, помнившие прежние времена. Том из них самый старый. Он увидел нас и подвинулся, освобождая место. Мы по разу приложились к Леопардовой бутыли; я поперхнулся и вылил половину за пазуху. Стариканы разразились хохотом. У Леонарда был беззубый, как у младенца, рот.
— А Ферги здесь? — спросил Док Коста у Джорджа, возобновляя прерванный разговор. Джордж мотнул головой:
— Помер.
— Жалко.
— Знаете, какой он прыткий? — спросил Том, хлопая меня по плечу. Леонард хмуро помотал головой. — Раз делаю подачу, он отбивает — аккурат мне мимо уха — и бежит к следующей базе. Я оборачиваюсь и — вообразите! — мячик ударяет ему по заднице!
Остальные рассмеялись, только Леонард снова затряс головой:
— Не отвлекай! Ты нарочно отвлекаешь.
— От чего?
— Суть такова — я только что говорил, ребята, и вам невредно послушать — суть такова: если бы Элиот сражался, как настоящий американец, мы бы не сидели в таком дерьме.
— Не вижу никакого дерьма, — сказал Том. — Мне очень даже неплохо.
— Кончай паясничать, — угрюмо вставил Коста.
— Опять за старое. — Стив закатил глаза и потянулся за бутылью.
— Даю руку на отсечение, сейчас мы снова были бы первой державой мира, — упорствовал Леонард.
— Погоди, — перебил Том. — Американцев теперь не хватит и на плохонькую державу, не то что на первую. А что хорошего, если бы мы и всех остальных разбомбили к чертовой бабушке?
Док так разозлился, что ответил за Леонарда.
— Чего хорошего? — переспросил он. — Никакие китайцы не курсировали бы вдоль берега, не шпионили бы за нами, не бомбили бы нас всякий раз, как мы пытаемся отстроиться. Вот чего хорошего. Элиот по трусости погубил Америку. Безвозвратно. Мы на самом дне, Том Барнард, сидим, как в медвежьей яме.
— Ррррр, — зарычал Стив и снова приложился к бутыли. Я последовал его примеру.
— Нам была хана, как только взорвались бомбы, — говорил Том, — что бы ни случилось с остальным миром. Нажми Элиот кнопку, мы просто убили бы больше народу и разрушили еще несколько стран. Нам от этого ни жарко ни холодно. К тому же бомбили не русские и не китайцы…
— Опять врешь, — сказал Коста.
— А то ты не знал. Это чертовы юаровцы. Думали, мы потребуем от них отменить рабство…
— Французы! — завопил Джордж. — Французы!
— Вьетнамцы, — сказал Леонард.
— Нет, не вьетнамцы, — ответил Том. — Когда мы разделались с этими несчастными, у них не осталось даже хлопушки. И решение не наносить ответного удара наверняка принял не Элиот. Он, небось, погиб вместе со всеми. Решал какой-то генерал в самолете, можешь поспорить на свою вставную челюсть. Вот ведь удивил — и весь мир, и себя самого. Особенно себя самого. Интересно, кто это был?
— Трус и предатель, — сказал Коста.
— Достойный человек, — сказал Том. — А если бы нанес ответный удар по Китаю и России, был бы преступником и убийцей. К тому же Россия в ответ послала бы свои ракеты, и в Северной Америке сейчас не осталось бы паршивого муравьишки.
— Муравьи бы выжили, — сказал Джордж.
Мы со Стивом упали лицами на стол и ржали, тыча друг друга в бок — «нажимали кнопку», как выражается старичье. Странно — нажал кнопку и началась война… Том взглянул укоризненно, мы выпрямились и сделали по глотку, чтобы унять смех.
— …пережили больше пяти тысяч ядерных взрывов, — говорил Коста. (С каждой новой встречей число увеличивалось.) — Пережили бы и еще несколько. Я вот о чем: враги тоже заслужили пяток бомбочек. — Он разошелся не на шутку; хотя старички спорят всякий раз, как сойдутся вместе, Коста по-прежнему злится на Тома. — Нажми Элиот кнопку, мы были бы в одной лодке, имели бы шанс выкарабкаться. Эти гады не дают нам отстроиться, восстановить хозяйство!
— А это чем не хозяйство, Эрнест? — Том, пытаясь вернуть разговор в шутливое русло, обвел рукой ярмарочную поляну.
— Кончай дурака валять, — сказал Коста. — Я имею в виду, восстановить все, как было.
— Ага, чтобы нас снова разбомбили, — сказал Том. Однако Леонард слушал только Дока:
— Мы бы восстанавливались наперегонки с коммунистами. И ты знаешь, кто бы кого опередил. Мы — их!
— Ага, — сказал Джордж, — или французов… Барнард тряхнул головой и отобрал у Стива бутыль.
— Тебе как врачу не следовало бы желать другим такого, Эрнест.
— Мне как врачу виднее, что они с нами сделали, — огрызнулся Док. — Загнали в яму, как медведей.
— Пошли отсюда, — сказал Стив. — Сейчас начнут выяснять, кто нас завоевал — русские или китайцы.
— Или французы. — Я соскользнул со скамьи и глотнул на прощанье из стариковой бутыли. Том отвесил мне тумака и крикнул:
— Идите отсюда, неблагодарные юнцы. Не желаете слушать историю.
— В книжках прочитаем, — сказал Стив. — Они не напиваются.
— Чего мелет! — сказал Том. Его дружки рассмеялись. — Научил его читать, а он говорит, что я пьян.
— От твоей учебы у них мозги набекрень, — сказал Леонард. — Ты часом книжки не вверх ногами держишь?
Мы ушли, провожаемые подобными замечаниями, и враскачку направились к рыжему дереву. Это был огромный старый дуб, один из полудюжины в парке, на его ветвях висели обернутые рыжей прозрачной пластмассой газовые фонари — знак мусорщиков из центрального округа Ориндж. Здесь ближе к середине ночи собиралась наша компания. Никого из Онофре мы не нашли, поэтому уселись в обнимку на траве и принялись отпускать похабные шуточки на счет прохожих. Стив жестом подозвал продавца спиртного и купил за два десятицентовика бутылку текилы. «Вернешь назад без трещины, иначе жди затрещины», — пропел, уходя, продавец. По другую сторону оранжевого дерева жужжал и потрескивал маленький педальный движок — компания мусорщиков подключила к нему маленькую микроволновую духовку и пекла шматы мяса с целыми картофелинами. «Разогрей и ешь! — орали они. — Вот так чудо-печь! Разогрей и ешь!» Я глотнул текилы — крепкое зелье, но во хмелю хотелось пьянеть еще больше — и объявил Стиву:
— Я хорош. Borracho. Aplastaaaa-do[5].
— Оно и видно, — сказал Стив. — Глянь, сколько серебра. — Он указал на мусорщицу в тяжелом ожерелье. — Глянь! — Приложился к бутылке. — Хэнкер, эти люди богаты. Могут делать что угодно. Идти, куда захотят. Быть кем вздумается. Мы должны раздобыть серебра. Как угодно. Жить — это не просто день за днем ковыряться на одном клочке земли ради пропитания, Генри. Так живут звери. Но мы — люди, Хэнкер, люди, не забывай, и Онофре для нас мал, мы не можем прожить всю жизнь в одной долине, как коровы, жуя жвачку. Жуя жвачку и дожидаясь, пока нас запихнут в чудо-печь и спекут… Хм… Дай-ка мне еще глотнуть, Хэнкер, друг сердечный, меня внезапно охватил приступ неутолимой жажды.
— В самом себе живет бессмертный дух, — мрачно заметил я, передавая ему бутылку. Обоим уже не стоило пить, но, когда подошли Габби, Ребл, Кэтрин и Кристин, мы помогли им прикончить еще бутылек. Стив позабыл про серебро и стал целоваться с Кэтрин — за ее рыжими волосами не было видно, как они это делают. Оркестр — труба, кларнет, два саксофона и басовая скрипка — заиграл снова, и мы затянули под музыку: «Матильда», «О, Сюзанна» или «Я только что видел». Мелисса подошла и села рядом. Я обнял ее и понял — она пила и курила. Из-за Мелиссиного плеча мне подмигнула Кэтрин. Оркестр наяривал, вокруг оранжевого дерева собиралось все больше народу, и скоро мы уже ничего не видели, кроме ног. Сперва мы в шутку угадывали горожан по одним ногам, а потом потанцевали вокруг дерева вместе со всеми.
Много позже мы двинулись к лагерю. Это было здорово. Мы пробились через поющую толпу, вернули бутылки продавцу и вышли на аллею, пошатываясь, держась за руки и горланя «Большие надежды» под стихающие звуки оркестра.
На полпути из-за деревьев выскочила компания. Меня грубо бросили на землю. Я с ругательствами вскочил. Слышались крики и вой, кто-то падал, катался по земле и злобно орал: «Какого…» Две компании разделились и встали стенка на стенку. В свете фонаря я узнал ребят из Сан-Клементе. На всех были одинаковые, красные в белую полоску, рубахи.
— Ох, — сказал Николен тоном усталого презрения. — Это они.
Один из вожаков, парень с отметиной от брошенного камня, выступил на свет и нехорошо улыбнулся. Мочки ушей у него были в клочьях от выдранных в драке серег, тем не менее в левой и сейчас красовались две золотые, а в правой — две серебряные сережки.
— Привет, Дол Грин, — сказал Николен.
— Деткам нельзя ходить в Сан-Клементе ночью, — сказал мусорщик.
— Какой-такой Клементе? — невинно осведомился Николен. — К северу от нас ничего нет, только развалины, развалины, развалины…
— Детки могут забояться. Они могут услышать вой, — продолжал Дол Грин. Ребята за его спиной затянули: «ухмммммммм-иииииииихххххх», то выше, то ниже, как сирена, которую мы слышали той ночью. Вожак сказал: — Вашим нечего делать у нас в городе. Другой раз так легко не уйдете…
Николен осклабился:
— Давно мертвечинкой лакомился?
На него набросились; мы с Габби поторопились встать рядом, чтобы Стива не окружили. Впрочем, он ловко молотил мусорщиков башмаком под коленки и самозабвенно выкрикивал: «Коршуны! Шакалы! Крысы помоечные! Старьевщики!» Я держался начеку — мусорщиков было больше, и у каждого на пальцах перстни…
Шерифы накинулись на нас с криком: «Это что? Прекратите! Эй!» Я снова очутился в грязи вместе с большинством дерущихся. Встать оказалось непросто.
— Гребите отсюда, парни, — сказал один из шерифов, здоровенный, на голову выше Стива, которого держал за ворот. — Еще раз придется вас разнимать — запретим появляться на толкучках. А теперь валите, пока еще не схлопотали.
Мы догнали девушек — Кристин и Ребл дрались наравне с нами, но остальные предпочли держаться в сторонке — и зашагали по аллее. За спиной ребята из Сан-Клементе снова завыли сиреной: «ухммммммиииии-ухмммммиииии-ухмммммиииии…»
— Черт! — сказал Николен, обнимая Кэтрин за талию. — Как бы мы им врезали…
Кэтрин, не в силах больше хмуриться, рассмеялась:
— Их двое на одного!
— А что, Кэт, может, это нам как раз по вкусу? Все согласились, что мы поколотили бы мусорщиков, и в отличном настроении двинулись к костру. Мелисса догнала меня и взяла под руку. Возле лагеря она сбавила шаг. Я понял, к чему она клонит, свернул в рощицу и встал, прислонясь к лавровому дереву.
— Ты здорово дерешься, — сказала Мелисса. Мы целовались долго-долго, потом она вся обмякла и повисла на мне. Я сполз по стволу, царапая корой спину.
На земле я оказался наполовину сверху, наполовину сбоку от нее, ноги наши переплелись — ужасно неудобно, но в висках у меня застучало. Мы целовались без передышки, ее частое прерывистое дыхание щекотало мне лицо. Я попытался было залезть ей рукой в трусы, но не дотянулся, поэтому задрал блузку и ухватился за грудь. Мелисса куснула меня в шею. По телу пробежала дрожь. Кто-то шел по аллее с фонарем, и на секунду я увидел Мелиссино плечо: светлая кожа, перекрученная грязная лямка белого лифчика, грудь колышется под моей рукой… Мы целовались, а эта картинка так и стояла перед моими закрытыми глазами.
Она отодвинулась:
— Ох, Генри. Я сказала папе, что скоро вернусь. Он будет меня искать.
Я поцеловал ее в надутые губки, едва различимые в темноте.
— Ладно. В другой раз.
Я был так пьян, что не почувствовал разочарования — еще пять минут я ничего такого не ждал, и вернуться к прежнему состоянию оказалось легко. Все было легко. Помог Мелиссе подняться, снял со спины кусок коры. Рассмеялся.
Проводив Мелиссу к отцовскому навесу и поцеловав разок на прощанье, я пошел в рощу пописать. За деревьями по-прежнему светился кострами лагерь мусорщиков, оттуда неслись звуки «Прекрасной Америки». Я стал подпевать вполголоса. Старая мелодия переполняла мое сердце.
На аллее перед нашим лагерем я увидел старика с двумя незнакомцами в темных куртках. Том спрашивал, но слов было не разобрать. Гадая, кто бы это мог быть, я побрел к своему лежбищу и рухнул на землю. Голова кружилась, черные ветви качались над головой, и каждая еловая иголочка виделась четко, словно нарисованная. Я думал, что вырублюсь сразу, но, едва лег, услышал шуршание: кто-то размеренно придавливал кучу листвы. Звук доносился с того места, где должен был спать Стив. Я прислушался и вскоре различил дыхание, тихое, частое «ах-ах-ах» и узнал голос Кэтрин. У меня тут же встал; я понял, что скоро не усну. Еще через минуту мне сделалось не по себе; я поднялся на нога, сердито бормоча под нос, и пошел на окраину лагеря, где дышала жаром огромная куча головешек. Я сидел, смотрел, как от ветерка они из серых становятся алыми, и был возбужден, обижен, счастлив и пьян.
Внезапно в лагерь ворвался старик, с виду еще более пьяный, чем я. Серые волосы дымком вились вокруг головы. Он увидел меня и опустился на корточки рядом с костром.
— Хэнк, — сказал Том непривычно взволнованным голосом, — я только что говорил с двумя приезжими. Они меня искали.
— Я видел. Откуда они?
Том взглянул на меня, и в налитых кровью белках отразился костер.
— Из Сан-Диего, Хэнк. Они приехали сюда — вернее, они остановились чуть южнее Онофре. Они говорили с Рекавери Симпсоном и следовали за нами до толкучки — нарочно, чтобы поговорить со мной, правда здорово, слухом земля полнится, кто в поселке старший… Так вот…
— Эти двое…
— Да! Они говорят, что приехали из Сан-Диего в Онофре на поезде.
Мы сидели, уставившись друг на друга. Язычки пламени плясали над головешками и в шальных глазах старика. «Приехали на поезде».
Через несколько дней после возвращения с толкучки мы с отцом проснулись под шум ливня. Позавтракали целой буханкой, развели большой огонь и сели чинить одежду, но дождь все сильнее молотил по крыше, а когда мы выглянули в дверь, то в сплошной серости едва смогли разглядеть огромные эвкалипты. Казалось, океан подпрыгнул до неба и рушится сверху, чтобы смыть нас и в первую очередь наши посевы. Молодые всходы, почву, колышки — все унесет вода.
— Похоже, будем класть пленку, — сказал отец.
— Точно.
При свете очага мы принялись ходить по темной комнате, нашли пончо и шляпы, еще немного походили, взволнованно переговариваясь. Сквозь шум ливня слабо донесся зов Рафаэлевой трубы: высокий-низкий-высокий-низкий-высокий-низкий.
Мы оделись, выскочили на улицу и через минуту промокли до нитки. «Ух!» — крикнул отец и побежал к мосту, расплескивая лужи. На мосту ежились под пончо и зонтами несколько человек — ждали, когда принесут пленку. Мы побежали к бане. Дорога превратилась в ручей, река пенилась и бурлила. Мы посторонились, пропуская троих или четверых соседей, с трудом шагавших под тяжестью огромного рулона пленки. В бане Мендесы, Мандо, Док Коста, Стив и Кэтрин, не глядя, укладывали пленку на плечи входившим. Я подлез под конец рулона и засеменил вместе с ним, подгоняемый резкими выкриками Кэтрин. У нее не посачкуешь, это точно. На улице хлестало как из ведра.
Я помог отнести через мост на поле три рулона, теперь пришло время расстилать. Мы с Мандо ухватились за край неплотно смотанного полиэтилена, когда-то прозрачного, а сейчас мутного от грязи, и наклонились, чтобы обхватить его руками. Дождь заливал в штаны; пончо хлестало по спине. Габби и Кристин взялись за другой конец, и вчетвером мы поволокли пленку к рядам капусты в нижней части склона. Дальше работа шла так: мы, сопя от натуги и покрикивая друг на друга, поднимали рулон, разматывали один оборот и снова опускали, по щиколотку в воде, которая уже залила борозды между грядками. Склон высился перед нами корявый и черный. В ямах собрались вспененные дождем лужицы серой воды. Рулона еле-еле хватило на всю капусту. Идя назад вдоль пленки, я заметил, что многие всходы примяты. Плохая защита, но другой у нас нет. Ниже маленькие склоненные фигуры раскатывали другие рулоны: Хэмиши, Эглоффы, Мануэль Рейс и прочие работники Кэтрин, с ними Стив и Рафаэль. Дальше бушевала река, коричневый поток, из которого торчали затопленные деревья и макушки кустов. На секунду проглянуло солнце, все преобразилось, засияло под косой завесой дождя, но тут же снова померкло.
В нижней части поля старик помогал разложить оставшиеся рулоны. К спине у него были привязаны две жерди, на которых он пристроил пластиковый купол — зонтик. Я рассмеялся, невольно глотая дождь:
— Надел бы шляпу, как все нормальные люди.
— В том-то и дело, — сказал Мандо, согревая замерзшие руки под мышками. — Он не хочет, как все.
— Он и без этой хреновины над головой не как все.
Габби и Кристин догнали нас у подножия склона. Габби, похоже, свалился в грязь, он был весь чумазый, и его робкая улыбка казалась по контрасту особенно белозубой. Мы подхватили следующий рулон и потащили в гору. Ветер качал деревья на холме, ветки клонились и шумели, так что вершина походила на огромного зверя, захваченного бурей. Вода бежала по уже расстеленной пленке. На обратном пути мы с Габом остановились расправить складки и как следует убрать края в борозды.
Дренажная канава у подножия переполнилась, но тем не менее вода стекала в реку.
Подошел Том. Его лицо под зонтом было таким же мокрым, как у всех остальных. «Привет Габриэль, Генри, Армандо, Кристин. Приятная встреча. Кэтрин сказала, ей надо помочь с кукурузой». Мы четверо, дрожа и хлопая себя руками для согрева, побежали на берег реки, где росла кукуруза. Кэтрин, такая же чумазая, как Габби, носилась повсюду, сгоняла работников в кучу, помогала тащить вверх непослушные рулоны, указывала на складки в уже расстеленной пленке. Она крикнула, что делать, и мы побежали, подгоняемые ее пронзительным голосом.
Кукуруза вымахала уже в две ладони, и класть пленку прямо на нее было нельзя — сломались бы побеги. Поэтому через каждые несколько ярдов были расставлены цементные блоки, и пленку привязывали к ним за кольца. Приходилось двигать блоки, чтобы они соответствовали кольцам. Стив и Джон Николен работали на пару, двигали блоки и затягивали узлы. Все были перемазаны по уши. Кэтрин отправила нас на верхний край поля. Здесь мы нашли двух ее младших сестренок, Дока и Кармен Эглофф, которые возились с узким рулоном.
— Давай разматывай, пап! — крикнул Мандо на ходу.
— Берись, — устало отвечал Док.
Мы присоединились к работающим и, покуда они разматывали, стали привязывать пленку к блокам. Кэтрин расставила их неделю назад, и я удивлялся, как близок каждый блок к своему кольцу. Однако все равно каждый приходилось немного двигать, стоя на коленях в грязной жиже. Наконец мы закрепили этот рулон и побежали за следующим.
Прошло немало времени, прежде чем мы снова полезли на горку. Ветер рвал пленку из окоченевших пальцев, все больнее было ее держать. Узлы не завязывались, и я отчаивался, глядя, как непослушные пальцы делают ошибку за ошибкой. Ноги, разумеется, давно онемели. Небо затянули черные тучи, стемнело. Растянутая пленка слабо поблескивала. Стоя на коленях в грязи и дрожа от холода, я поднял глаза от узла и увидел, что поле чернеет фигурами: сгорбленными, скрюченными спиной к ветру. Я остервенело затянул узел.
К тому времени как расстелили третий рулон — работники мы были не ахти какие, — большая часть кукурузы была укрыта. Мы пошли к речке искать Кэтрин. Мимо нас под мостом проплыла сосна: жалко было смотреть на ее зеленые еще иголки, белые, вырванные из земли корни.
Почти все работники — человек двадцать — собрались у переполненной дренажной канавы и смотрели, как Мендесы с Николенами бегают вдоль пленок, подлезают под них, натягивают, оправляют, чтобы вода стекала как следует. Часть народа ушла к бане, остальные стояли под зонтиками и делились впечатлениями от работы. Поля теперь блестели полиэтиленовыми грядами, дождь разбивался о пленку, скрывая ее под слоем брызг. Вода хлестала с пленки в дренажную канаву, однако она не уносила с собой ни земли, ни наших летних всходов. Смотреть на это было приятно.
Когда всю пленку расправили, мы гуртом двинулись к бане. Внутри усердствовал Рафаэль: воздух уже прогрелся, от чанов поднимался пар. Входящие нахваливали Рафаэля за, как выразился Стив, «отличный домашний костер». Снимая мокрую одежду, я в сотый раз восхитился сложной системой труб, насосов и баков, которую Рафаэль смастерил для нагрева воды. Я залез в грязный чан, где уже было полно народу. Грязный чан — самый горячий, и в комнате слышались довольные стоны распаренных купальщиков. Я не чувствовал своих ног, остальное тело обдало, словно кипятком. Потом жар проник в ступни, и мне показалось, что они превратились в отцовы подушечки для булавок. Я радостно завопил. Металлическое дно чана было раскалено, и мы плавали, сталкивались, плескались и обсуждали бурю. Раф поддавал жару и улыбался, как лягушка.
В чистом чане стояли деревянные скамьи, и вскоре народ перебрался туда, поговорить и понежиться в тепле. Ливень дребезжал рифленой металлической крышей, звук усиливался вместе с дождем. Когда он стал совсем громким, мы перестали говорить и прислушались. Некоторые выбежали расстилать пленку, не накрыв собственные огороды, и теперь должны были напяливать мокрую одежду (кроме тех, кто держал в бане сменку) и бежать на улицу. Все они обещали скоро вернуться, и мы охотно верили.
В отблесках пламени тени труб плясали на потолке, дощатые стены поблескивали красным. Красными казались и люди. Женщины были бесподобны: Кармен Эглофф подкидывала сучья в очаг, ребра у нее на спине выпирали; девчата ныряли возле скамьи, как нерпочки; Кэтрин остановилась поговорить со мной, пышная, округлая, с капельками воды на коже; миссис Николен с визгом увертывалась от мужа, который в редком приступе благодушия плескал на нее водой. Я сидел, как обычно, в углу, слушал Кэтрин и с удовольствием смотрел по сторонам: мы были огненнокожими зверьми, мокрыми, распаренными, встрепанными, прекрасными, словно кони. Мы уже выбирались из чана, и Кармен раздавала полотенца, когда с улицы донеслось:
— Эй, в доме! Эй!
Разговор смолк. В наступившем молчании (только дребезжала кровля) мы услышали отчетливей:
— Эй, в доме! Здравствуйте! Мы путешественники с юга! Американцы!
Женщины и большинство мужчин машинально ухватились за полотенца или одежду. Я натянул мокрые штаны и вслед за Стивом подошел к двери. Том и Нат Эглофф были уже там; Рафаэль присоединился к нам, голый, но с пистолетом в руке. Джон Николен, все еще застегавая шорты, раздвинул нас плечами и выскочил за дверь.
— Чего надо? — услышали мы его вопрос.
Ответ потонул в шуме дождя. Через секунду Рафаэль снова открыл дверь. Двое в пончо вошли впереди Джона и с изумлением уставились на Рафаэля. Оба были насквозь мокрые, усталые и оборванные — один тощий, с длинным носом и шкиперской бородкой, другой — кряжистый коротышка в мокрой кепке. Они сняли пончо и остались в темных куртках и мокрых штанах. Тот, что пониже, узнал Тома и сказал:
— Здравствуй, Барнард. Помнишь, встречались на толкучке?
Том сказал, что помнит. Гости обменялись рукопожатием с ним, с Рафаэлем (забавное зрелище), с Джоном, Натом, Стивом и со мной, потом украдкой огляделись по сторонам. Все женщины были одеты или закутаны в полотенца, огонь наполнял комнату красными отблесками, от чанов валил пар, несколько голых мужчин выделялись среди одетых блестящей, словно рыбья чешуя, кожей. Коротышка вроде бы как поклонился.
— Спасибо, что впустили. Мы из Сан-Диего, мистер Барнард вам расскажет. Мы уставились на него.
— Вы приехали поездом? — спросил Том. Гости кивнули. Тощий трясся от холода.
— Мы оставили дрезину и ребят милях в пяти отсюда, — сказал он, — и пришли пешком. Не хотели тянуть рельсы дальше, пока не переговорим с вами.
— Думали добраться раньше, но помешала буря, — добавил низенький.
— А зачем вообще ездить в дождь? — спросил Николен. Низенький, поколебавшись, ответил:
— Мы предпочитаем передвигаться, когда облачно. Чтобы не было видно сверху.
Джон закинул голову и сощурился, не понимая.
— Если хотите залезть в чан, — предложил Том, — то не стесняйтесь.
Высокий покачал головой:
— Спасибо, но… Они переглянулись.
— На вид тепло, — заметил коротышка.
— Верно, — сказал другой и несколько раз кивнул. Он все еще дрожал. Потом робко огляделся и сказал Тому: — Если позволите, мы бы просто погрелись у вашего огонька. Здорово вымокли и не прочь обсушиться.
— Конечно-конечно. Располагайтесь как дома.
Джон явно не пришел в восторг от этих слов Тома, но гостей к огню проводил, а Кармен подбросила дров. Стив толкнул меня в бок:
— Слыхал? Поезд до Сан-Диего! А что, если прокатиться?
— Может, и удастся, — ответил я.
Гости представились: маленького звали Дженнингс, высокого — Ли. Дженнингс снял кепку и оказался взъерошенным блондином, потом скинул куртку, рубашку, ботинки и носки, повесил все сушиться, а сам встал греть руки над огнем.
— Мы уже несколько недель тянем ветку на север от Ошенсайда, — сказал он. Ли тоже принялся раздеваться. Дженнингс продолжил: — Мэр Сан-Диего формирует разные бригады, и наша занята прокладкой путей к соседним городам.
— На толкучке говорили, что в Сан-Диего больше двух тысяч человек, — сказал Том. — Это правда?
— Около того, — кивнул Дженнингс. — А с тех пор как мэр взялся за дело, мы многого добились. Поселки далеко один от другого, но мы наладили железнодорожное сообщение. Дрезины, конечно, хотя в городе есть и генераторы, и электричество. Ярмарки раз в неделю, рыболовецкая флотилия, ополчение — все, чего раньше не было. Ясное дело, мы с Ли больше всего гордимся своими успехами. Мы расчистили восьмую автомагистраль через горы до Солтон-Си, проложили по ней рельсы…
Что-то в манере стоящего у огня Ли заставило Дженнингса смолкнуть.
— Солтон-Си, наверно, разлилось, — сказал Том. Дженнингс молчал, и Ли кивнул:
— Теперь вода там пресная и кишит рыбой. Местные живут неплохо, хотя их совсем мало.
— Что вам здесь нужно? — резко спросил Джон Николен.
Пока Ли в упор смотрел на Джона, Дженнингс оглядел собравшихся. Все глаза были устремлены на него, все уши навострены. Похоже, ему это нравилось.
— Мы дотянули рельсы до Ошенсайда, — объяснил он, — и разрушенные пути идут дальше на север, поэтому мы решили их починить.
— Зачем? — настаивал Джон.
Дженнингс тоже выставил вперед подбородок.
— Зачем? Полагаю, надо спросить мэра — идея его. Видите ли… — Он взглянул на своего спутника, словно испрашивая разрешения продолжать. — Вы знаете, что японцы наблюдают за побережьем?
— Конечно, — сказал Джон.
— Трудно не заметить, — добавил Рафаэль. Он положил пистолет и сидел на краю чана.
— Я не про корабли, — сказал Дженнингс. — Я про наблюдение с неба. Со спутников.
— Вы имеете в виду камеры? — спросил Том.
— Да. Вы видели спутники?
Мы видели. Том показывал нам их — светлые точки, словно сорвавшиеся с неба звезды. И про камеры он тоже говорил. Хотя…
— Спутниковые камеры могут различить предмет размером с крысу, — сказал Дженнингс. — Они видят все.
— Можете поднять голову, сказать «катитесь к черту», и они прочтут по губам, — добавил Ли с невеселым смешком.
— Верно, — сказал Дженнингс. — А по ночам они включают камеры, которые чуют тепло и могут различить даже эту вашу крышу, если разведете огонь в безоблачный день.
Народ недоверчиво качал головами, однако Том с Рафаэлем, похоже, верили, и остальные, глядя на них, начали сердито перешептываться. «Я тебе говорил», — сказал Тому Док. Нат, Габби и еще пара-тройка других в отчаянии уставились на потолок. Только подумать, что за нами так пристально наблюдают… И впрямь жуть берет.
Говорят, захожего человека всегда интересно послушать, но эти двое были что-то особенное. Я думал: интересно, знал ли Том все это и просто нам не говорил, или тоже слышит впервые. По его лицу похоже было, что да, знал. Мне тогда казалось, что это наблюдение сверху не особо влияет на нашу жизнь, но все равно было мерзко, словно к тебе залезли в дом. И в то же время — колдовство да и только. Джон недоверчиво взглянул на Тома и, получив утвердительный кивок, сказал:
— Откуда вы знаете? И как это связано с вашим приходом?
— До нас доходят кой-какие вести с Каталины, — туманно сказал Дженнингс. — Но это не все. Похоже, япошки следят, чтобы между поселками не было сообщения. Чтобы мы не объединились. Когда тянули рельсы по восьмой магистрали, — он состроил возмущенную гримасу, — то построили несколько больших и прочных мостов. И вот в один прекрасный вечер, на закате, их взорвали.
— Что?! — вскричал Том. (При слове «взорвали» он подпрыгнул.)
— Ничего особенного, — сказал Дженнингс. Ли фыркнул. — Это и не взрыв даже. Просто на закате красная полоска с неба. Чик — и готово.
— Сжигают? — спросил Том. Ли кивнул:
— Огромный жар. Рельсы плавятся, шпалы превращаются в пепел. Иногда загорается что-нибудь по соседству, но редко.
— Мы не разбиваем лагерь вблизи мостов, — усмехнулся Дженнингс. — Как легко можно догадаться. Никто не засмеялся.
— Мэр, когда узнал, пришел в ярость. Он твердо решил проложить пути, несмотря на бомбежку. Он сказал, что общаться с другими американцами — наше законное право. Раз япошки пока творят, что хотят, и бомбят нас, как увидят, значит, наше дело — оставаться невидимыми. Так он сказал.
— Мы нашли-таки выход, — с внезапным воодушевлением произнес Ли. — Опоры большинства старых мостов сохранились, и мы просто кладем на них шпалы, а рельсы укладываем сверху. Дрезины легкие, им особой опоры не надо. Мы переправляемся, снимаем рельсы и шпалы, прячем в лесу, и от переправы не остается следа. Теперь так натренировались — небольшую речку пересекаем за пару часов.
— Конечно, бывают проколы, — добавил Дженнингс. — Раз возле Джулиана красные полосы сожгли опоры моста до самой воды.
— Может быть, они поняли, что мы зашевелились, и теперь начеку, — сказал Ли. — Кто их разберет. Они непоследовательны. Мэр говорит: может, они не сговорятся между собой, как с нами быть. Или ведут выборочное наблюдение. Поэтому мы никогда наперед не знаем, как они поступят. Но возле мостов не останавливаемся.
Все наши в почтительном молчании глазели на людей, которые, пусть не прямо, но борются против японцев. Дженнингсу внимание явно льстило, Ли как будто не замечал. Потом Джон повторил свой вопрос:
— Ладно, коли вы сюда добрались, чего вашему мэру от нас надо?
Ли буравил Джона взглядом, но Дженнингс ответил вполне дружелюбно:
— Думаю, он хочет передать вам привет. Сказать, что при необходимости мы можем быстро связаться. Еще он надеется, что вы пришлете к нему кого-нибудь из начальства — заключить торговое соглашение и все такое. Кроме того, мы хотели бы тянуть рельсы дальше на север, разумеется, с вашего согласия и с вашей помощью. Мэр очень хочет иметь связь с Лос-Анджелесом.
— Как бы мусорщики из округа Ориндж не помешали, — сказал Рафаэль.
— А начальства у нас нет, — враждебно вставил Джон.
— Тогда кого-то, кто будет говорить от вашего имени, — миролюбиво ответил Дженнингс.
— Мэр хотел бы поговорить и про мусорщиков, — сказал Ли. — Я так понимаю, вы их не обожаете? — Никто не ответил. — Мы тоже. Похоже, они помогают япошкам.
Стив так часто тыкал меня в бок, что заныли ребра; сейчас он чуть их не проломил.
— Слыхал? — яростно прошипел Стив. — Я знал, что эти старьевщики — сволочи! Так вот откуда у них серебро!
Мы с Кэтрин цыкнули на него, чтобы не мешал слушать.
Однако слушать было нечего; даже крыша больше не дребезжала. Дождь перестал, хотя бы и ненадолго. Те, кто хотел добежать до дома сухими, спросили Дженнингса и Ли, сколько они у нас пробудут. Гости отвечали, что хотели бы остаться на день-два. Часть поселковых надели пончо, башмаки и вышли. Том пригласил приезжих к себе, те сразу согласились. Ко мне подошел отец.
— Ты не против пойти домой перекусить?
Похоже было, что разговор окончен, поэтому я согласился. Мы уходили смущенные и пришибленные. Слишком много нового рассказали чужаки, такого, чего и на толкучке не услышишь. Народ от растерянности не мог отыскать заранее оставленную в бане сухую одежду. Я огляделся: после всего сказанного Дженнингсом и Ли даже баня не казалась прежней. Мы с отцом натянули мокрое — у нас нет запасной одежды, чтобы держать ее в бане, — и заспешили домой мимо вздувшейся бурой реки. По дороге снова начало накрапывать. Мы развели жаркий огонь, сели на кроватях, поужинали вяленой рыбой с лепешками и поговорили о гостях из Сан-Диего и об их поезде.
— Может быть, они поведут рельсы к нашему мосту, — сказал я. — Готов поспорить, он выдержит, а туда, где пути шли раньше, все равно не подобраться. — В том месте из реки торчали гнутые рельсы. — Том говорит, река теперь втрое шире.
— Здорово придумал, — одобрил отец. — Ты у меня головастый, Хэнк. Посоветовал бы им.
— Может, и посоветую.
Я заснул, думая о поездах и о мостах, сплошь состоящих из рельсов.
На следующее утро я выуживал овощи из нашего затопленного огорода, когда увидел Кэтрин — она шла по тропинке, снова чумазая, и несла охапку колышков для кукурузы. Видать, сматывала рулоны, а раз так, значит, вместе с работниками вышла в поле со светом. Снимать пленку — это не расстилать, народу не дозовешься, вроде как это ее дело. Само собой, Кэтрин увидела, сколько посевов смыто. Сразу было понятно, что она вне себя. Из сада Мендесов с радостным лаем выбежала собака, но Кэтрин чертыхнулась и занесла на нее ногу. Шавка с визгом увернулась и убежала обратно в сад. Кэтрин осталась браниться на дороге, потом с размаху пнула ствол громадного эвкалипта. Я решил обойтись коротким «здравствуй» — поговорить успеется в другой раз. Кэтрин пошла дальше, не переставая ругаться.
С противоположной стороны на тропинке показался Том.
— Генри? — окликнул он.
Я помахал рукой.
Том подошел, остановился и, сощурив глаз, сказал:
— Генри, как насчет прокатиться до Сан-Диего?
— Чего-чего? — завопил я. — Конечно!
Том рассмеялся и сел на бочонок в нашем дворе.
— Вчера вечером я говорил с Джоном, Рафом, Кармен и ребятами из Сан-Диего. Мы решили, что к мэру отправлюсь я. Мне нужен кто-нибудь еще, старшие заняты. И я подумал, может, ты не будешь возражать.
— Возражать! — Я забегал кругами. — Возражать!
— Так я и предполагал. А с твоим отцом мы как-нибудь договоримся.
— А, что? — спросил отец, выходя из-за дома. Он нес два ведра воды и улыбался. — Из-за чего шум?
— Понимаешь, Скай, — объяснил Том, — хочу взять твоего парня с собой в поездку.
Отец поставил ведра и слушал, дергая себя за ус. Потом они поспорили, сколько стоит неделя моего труда. Оба сходились, что немного, оставалось выяснить, сколько именно. В конце концов Том согласился купить нам швейную машину, которую отец два месяца назад присмотрел на толкучке.
— Даже если она не работает, ладно, Скай?
— Ладно, — кивнул отец. — Мне она и нужна-то, чтобы Раф снял с нее запчасти.
Решили, что Том уговорит и Николена отпустить меня на неделю с рыбалки.
— Эй! — сказал я. — Надо бы и Стива позвать. Том взглянул на меня, потеребил бороду, сказал:
— М-да… наверно, надо. Отец крякнул.
— Ладно. Не знаю, что скажет Джон, но ты прав. Коли я беру тебя, надо позвать и Стива. Посмотрим. Кончишь рыбачить, спроси Джона, когда мне можно поговорить с ним о ребятах из Сан-Диего. И не проболтайся Стиву, не то он первый пойдет к отцу, а это может плохо кончиться.
Я согласился и побежал к обрывам, распевая: «Сан-Диего, Санди-Данди-ого-го». На берегу я заткнулся и полдня рыбачил, как обычно. Когда мы вернулись на берег, я сказал Джону:
— Том хотел бы поговорить об этих, с поезда, сэр. Он спрашивает, когда можно зайти.
— В любое время, когда я дома, — по обыкновению резко ответил Джон. — Скажи, пусть приходит нынче вечером, — добавил он. — К ужину. И ты приходи.
— Спасибо, сэр, — сказал я, загадочно подмигнул Стиву и взбежал на обрыв. Я мчался вдоль реки, нарочно наступая во все лужи. В Сан-Диего! В Сан-Диего на поезде!
Ближе к вечеру мы со стариком направились вдоль реки к Николенам. Долина вокруг казалась чашей, наклоненной, чтобы выплеснуть нас в море. В небе лениво кружили, собираясь на ночлег, вороны. Над ними не было ни облачка, только купол чистой вечерней сини. Мы оба, разумеется, пребывали в отличном настроении: прыгали через лужи, перешучивались и рассказывали друг другу, что будет у Николенов на ужин.
— Я умираю с голоду! — объявил старик. — Умираю! — Он махнул Марвину Хэмишу и Нату Эглоффу, которые удили в пруду за речкой. — Ни крошки не съел с тех пор, как ты передал мне приглашение.
— Да это было-то два часа назад!
— Конечно. Вот я и пропустил чай.
Мы свернули прочь от реки и пошли по проселку к дому Николенов. За деревьями виднелась бетонка.
Дом этот — самый большой в поселке, он стоит на вырубке сразу над высоким береговым обрывом. Двор вокруг дома засажен травой, и двухэтажное, крытое черепицей строение высится над зеленым газоном (на приличном расстоянии от сарая, собачьих конур и курятника), словно осколок давних времен. На стеклянных окнах — ставни, над дверьми — большие козырьки, кирпичная труба. В тот вечер из трубы шел дым, в окнах светились лампы. Мы с Томом переглянулись и направились к дверному молотку.
Раньше чем мы успели постучать, миссис Николен распахнула дверь, восклицая:
— У меня беспорядок, но не обращайте внимания, входите, входите.
— Спасибо, Кристи, — сказал Том. — Может, в доме у тебя и беспорядок, но сама ты выглядишь, как всегда, прекрасно.
— Ах ты лжец, — сказала миссис Николен, поправляя выбившуюся прядь густых черных волос. Однако Том говорил правду: Кристи Николен была на редкость хороша лицом. Сильная, добрая, высокая, она, даже родив семерых, осталась стройной. Стив взял от нее больше, чем от Джона — рост, орлиный нос, подбородок, рот. Сейчас она зазывала нас в дверь, встряхивая головой, чтобы показать, как ужасно замотана. — Говорят, что убираются. Весь день мастерили маслобойку, прямо в моей столовой.
В доме не меньше дюжины комнат, но только в столовой окна большие и выходят на запад, поэтому, несмотря на возражения миссис Н., все, для чего нужен хороший свет, делается там, особенно когда на дворе сыро. Комнаты, через которые мы проходили, были обставлены прекрасной мебелью, кроватями, столами и стульями, которые Джон и двенадцатилетний братишка Стива, Тедди, смастерили в подражание старине. Мне дом казался ожившей картинкой из книжки. Я сказал об этом Тому, он согласился и добавил, что этот дом — единственный, который напоминает ему прежние.
— Только тогда не было очагов в кухне, кадок для воды в прихожей, деревянных полов, потолков и стен в комнатах.
Мы подошли к столовой, навстречу нам с визгом высыпала малышня. Миссис Николен вздохнула и провела нас внутрь. Джон с Тедди выметали стружки и обрезки дерева. Том и Джон обменялись рукопожатием — они это делают, только когда приходят друг к другу в гости. За широкими выходящими на запад окнами синело море. Косые солнечные лучи освещали низ восточной стены и висящую в воздухе древесную пыль.
— Ну-ка, приберитесь, — велела миссис Николен.
Она провела рукой по волосам, словно сам воздух комнаты их испачкал. Джон в притворном изумлении поднял бровь и кинул в нее щепкой. Я пошел на кухню (оттуда доносились дразнящие запахи) искать Стива, но нашел его на заднем дворе, где он вытрясал новую маслобойку.
— Чего там затевается? — спросил он.
Я не знал, как скрыть, и поэтому рассказал:
— Дженнингс и Ли пригласили Тома с собой, чтобы он поговорил с мэром. Том едет и хочет захватить нас. Стив выронил маслобойку на траву.
— Захватить нас? Меня и тебя? Я кивнул.
— Ура! Едем! — Он перепрыгнул через маслобойку и исполнил победный танец. Потом вдруг остановился и посмотрел на меня: — Надолго?
— Том говорит, примерно на неделю.
Глаза у Стива сузились, подвижный рот сжался.
— В чем дело?
— Надеюсь, меня отпустят. Черт! Я поеду в любом случае. — Он поднял маслобойку и вытряхнул на траву последние стружки.
Вскоре миссис Николен позвала нас ужинать и рассадила вокруг большого дубового стола: она и Джон во главе, потом ее бабушка Мэри, девяностопятилетняя, выжившая из ума старуха, Том, Стив, Тедди, Эмили (ей тринадцать, и она ужасно робкая), потом близнецы — Вирджиния и Джо, малыши — Кэрол и Джудит, рядом с матерью. Джон зажег лампы на столе, миссис Н. и Эмили принесли еду. Желтый свет ламп контрастировал с вечерней синевой за окнами. На больших окнах запрыгали наши слабые отражения.
Эмили и миссис Н. вносили блюдо за блюдом и вскоре заставили почти всю скатерть. Мы с Томом под столом толкали друг друга ногами. Некоторые блюда были накрыты крышками. Когда Джон их открыл, изнутри повалил пар, запахло тушеной в красном соусе курицей. В большой деревянной миске оказался капустный салат, в фарфоровой супнице — суп. На тарелках лежали лепешки и хлеб, резаные помидоры и яйца. В кувшинах подали воду и молоко.
От вкусных запахов я захмелел и сказал:
— Миссис Николен, вы приготовили пир, банкет, так что ждите призрака Банко, только боюсь, я его не увижу — объемся до бесчувствия.
Николены рассмеялись, а Том сказал:
— Он прав, Кристи. Ирландцы сложили об этом песни.
Следуя указаниям миссис Н., мы пустили блюда по кругу, наполнили тарелки и принялись есть. Некоторое время в тишине слышалось только звяканье ложек и вилок. Вскоре Мэри, которая едва притронулась к овощам и курятине, захотела побеседовать с Томом. Старик так быстро заглатывал куски — похоже, совсем не жуя, — что находил время говорить, особенно когда подкладывал добавку. Мэри обрадовалась Тому — одному из немногих соседей, кого еще узнавала.
— Томас, — сказала она громким дребезжащим голосом, — ты видел хорошее кино в последнее время?
Вирджиния и Джо захихикали. Том проглотил кусок курятины, словно это хлеб, наклонился к почти глухому уху соседки и проорал:
— Нет, Мэри, в последнее время не видел. Старушка сморгнула и с важным видом кивнула. Вирджиния снова хихикнула.
— Том, бабуля путает, теперь нет никаких кин.
— Никаких кино, — машинально поправила миссис Н.
— Никаких кино.
— Понимаешь, Вирджиния… — Том жадно отхлебнул рыбного супа. — Вот, попробуй.
— Не-е…
— Мэри говорит про старое.
— Она путает, что старое, а что теперь.
— Да.
— Чего-чего? — закричала старуха, поняв, что речь о ней.
— Ничего, Мэри, — сказал Том ей в ухо.
— Почему она так, Том?
— Вирджиния! — одернула дочь миссис Н.
— Все в порядке, Кристи. Понимаешь, Вирджиния, с нами стариками такое случается. Я вот тоже путаю.
— Нет, ты не путаешь. А почему она?
— Понимаешь, у нас голова забита старым, новому приходится тесниться, вот оно и перемешивается. — Он заглотнул еще кусок курятины, жадно облизал с усов подливку, причмокнул. — Попробуй. Твоя мама замечательно готовит курицу.
— Не-е…
— Вирджиния!
— Ма-а-а…
— Ешь! — рявкнул Джон, поднимая глаза от тарелки.
Стива передернуло. С тех пор как мы вошли в столовую, он не произнес ни слова, даже когда мать прямо обращалась к нему. Мне это не нравилось, но, сказать по правде, я был больше занят едой. Поначалу набросился как волк, потом стал есть медленнее, жевать, пока во рту не останется только вкус. Столько было запахов, оттенков, каждый следующий кусочек таял на языке по-своему, а после глотка воды можно было начинать по новой. Я был уже сыт, но остановиться не мог. Джон тоже ел теперь помедленнее и, ни к кому в отдельности не обращаясь, заговорил про теплое течение — оно подошло к берегу после вчерашнего ливня. Том по-прежнему уписывал за обе щеки, и Вирджиния сказала:
— Никто не отнимет твою тарелку, Том. Старик услышал, но не обиделся, а улыбнулся Вирджинии. Дети рассмеялись.
— Бери еще курицы, Генри, — уговаривала миссис Н., — запивай молоком.
— С удовольствием, — отвечал я.
Маленькая Кэрол расплакалась, Эмили подсела к ней и стала кормить с ложки. Дети расшумелись, Мэри заметила и воскликнула: «Включите телевизор!», зная, что вызовет смех. Стив продолжал есть молча, и Джон явно это заметил. Я глотнул молока, убеждая себя, что все в порядке.
Мы продолжали жевать и разговаривать. Когда Кэрол успокоилась, Эмили встала и принялась собирать блюда.
— Сегодня твоя очередь помогать, — напомнила Стиву миссис Н.
Тот молча встал и понес тарелки на кухню. Стол освободили, подали ягоды, сливки, еще кувшин молока. Том толкнул меня ногой, смешно двинул бровями и произнес благоговейно:
— Выглядит превосходно, Кристи.
Мы умяли и ягоды, и сливки, после чего детям разрешили взять бабушку и идти. Джон, миссис Н., Стив, Эмили, Том и я развернули стулья к окну. Джон достал из бара бутылку бренди, и все стали, прихлебывая, разглядывать свои отражения. Забавная получилась картинка. Стив за вечер ни разу не раскрыл рта, Эмили молчит всегда, так что разговаривали Джон и Том, да мы с миссис Н. иногда вставляли словечко. Джон продолжал рассуждать о течении:
— Похоже, с теплыми течениями приходят самые холодные тучи. Ледяные ливни, даже снег, когда вода на сорок градусов[6] теплее воздуха. С чего бы это?
Никто не предложил объяснения. Удивительно, но и Том не воспользовался случаем поговорить о погоде. Мы помолчали. Миссис Н. начала вязать, Эмили бесшумно села рядом и взяла клубок. Джон залпом допил стакан.
— Так что, по-твоему, нужно этим южанам? — спросил он Тома.
Старик отхлебнул.
— Не знаю, Джон. Думаю, смогу разобраться на месте. Если они не врут, то многого им не добиться, на глазах у азиатов-то. Но… они не договаривают. Когда я упомянул, что на берег выбрасывает застреленных азиатов, Дженнингс открыл было рот, но Ли не дал ему сказать. Дженнингс что-то знает. Но зачем они здесь? Пока не знаю.
— Может, просто хотят увидать что-то новое, — вставил Стив.
— Может, — отвечал Том. — Или попробовать свои силы. Или торговать с нами, или продвинуться дальше на север. Не знаю. Они не говорят, по крайней мере — здесь. Вот почему я хочу отправиться с ними и поговорить с мэром.
Джон покачал головой:
— Я по-прежнему не уверен, что стоит. У Стива побелели уголки губ. Том небрежно продолжил:
— Вреда не будет. И вообще, ехать надо, разузнать, что к чему. Кстати, мне бы взять с собой пару человек из молодых, кто меньше занят. Стив бы как раз подошел…
— Стив? — Джон вытаращился на старика. — Нет. — Взглянул на Стива, снова на Тома. — Нет. Он нужен здесь.
— Всего на недельку! — выпалил Стив. — Пожалуйста! Вернусь — отработаю вдвое…
— Нет, — повторил Джон тем голосом, каким распоряжается на воде.
В соседней комнате дети перестали играть и затихли. Стив встал и пошел на отца, который по-прежнему сидел, развалясь, на стуле. Кулаки у Стива были сжаты, лицо перекосилось.
— Стив, — тихо сказала миссис Николен. Джон развернулся, чтобы лучше видеть сына.
— Когда вернешься, теплое течение отвернет от берега. Ты нужен здесь. Твое дело — ловить рыбу. Самое главное дело в этой долине. На юг можешь отправиться в следующий раз — может быть, зимой, когда закончится лов.
— Я дам денег, найду замену, — в отчаянии выговорил Стив.
Джон помотал головой, его упрямый рот скривился. Я втянул голову в плечи. Все это было не в первый раз, и чувствовалось: в один прекрасный день дело окончится дракой. В какую-то минуту я думал, что это произойдет сегодня: Стив сжал кулаки, Джон был готов вскочить. Но нет, Стив снова пересилил гнев. Повернулся на каблуках, выбежал вон. Хлопнула кухонная дверь.
Миссис Николен встала и подлила Джону бренди.
— А Эдисон Шенкс никак не мог бы подменить Стива на неделю?
— Нет, Кристи. Пусть поймет, что его работа — здесь. Работа, которая кормит. — Он взглянул на Тома, отхлебнул бренди, сказал раздраженно: — Тебе известно, что он мне нужен. Зачем приходить и морочить парню голову?
— Я думал, на неделю можно.
— Нет, — в последний раз с чувством ответил Джон. — Я тут не в бирюльки играю.
— Конечно, конечно.
Том отхлебнул бренди и смущенно взглянул на меня. Я взял пример с Эмили и притворился, будто меня здесь нет — уставился на отражения в черном оконном стекле.
Зрелище было невеселое. Молчание затянулось: было слышно, как в другой половине дома играют дети. Стив ушел — на берег, наверно. Я попытался представить себя на его месте, и вся вкусная еда комом встала у меня в горле. Расстроенная миссис Николен предложила налить еще. Я мотнул головой, Том прикрыл стакан ладонью. Прочистил горло.
— Ну, нам с Хэнком пора. — Мы встали. — Спасибо, Кристи, все было очень вкусно.
Миссис Николен принялась прощаться, будто ничего не произошло, Том болезненно поморщился.
— Спасибо за угощение, Джон. Извини, что я все это затеял.
Джон что-то проворчал и в задумчивости махнул рукой. Мы все глядели на него: здоровенный мужик, окруженный своим имуществом, своим добром, рассеянно глядит на собственное бесцветное отражение…
— Да ладно, — сказал он, словно разрешая нам идти. — Понимаю, почему ты так. Вернетесь — заходите, расскажете.
— Зайдем.
По дороге к двери Том еще раз поблагодарил миссис Н. Она вышла нас проводить. На пороге сказала:
— Мог бы догадаться заранее, Том.
— Да, конечно. Спокойной ночи, Кристи.
Мы шли вдоль реки, сытые до отвала, но полные грустных мыслей. Том со злобой отпихивал нависающие над дорогой ветки и бормотал под нос:
— Мог бы догадаться… иначе и быть не может… ничего не изменишь… словно клин забил… — Он повысил голос: — Прошлое сидит в нас, как клин в дереве. Мы — дерево, в котором засел клин. Понимаешь, парень?
— Нет.
— Ох. — Он снова зло забормотал.
— Я понимаю, что Джон Николен — старая скотина.
— Заткнись! — рявкнул Том. — Клин, — повторил он. Потом вдруг остановился, схватил меня за плечи, развернул лицом к реке.
— Видишь?
— Ага, — сердито ответил я, вглядываясь во тьму.
— На этом самом месте. Николены тогда только что перебрались в поселок — Джон, Кристи, Джон-младший и Стив. Стиву было меньше года, Джону-младшему — около шести. Они пришли с материка, откуда — не рассказали. Однажды Джон помогал строить первый мост. В начале зимы. Джон-младший играл на откосе, и… весь откос съехал в воду. — Голос у Тома стал резким. — Раз — и в воду, понимаешь? Во вздувшуюся после дождя реку. Прямо на глазах у Джона. Он прыгнул в реку и проплыл ее всю, до моря. Плавал больше часа, но мальчонку так и не увидел. Понял?
— Ага, — ответил я, смущенный непривычным тоном. Мы пошли дальше. — И все-таки это не значит, что он не может обойтись без Стива, потому что это неправда…
— Заткнись, — огрызнулся Том так же резко, как и вначале.
Через несколько шагов он добавил тихо, как бы самому себе:
— В тот год мы зимовали, как крысы. Ели, что попадется.
— Да слышал я про те времена, — сказал я, раздраженный бесконечными возвращениями в прошлое. Все уши нам прожужжали: прошлое, прошлое, чертово прошлое. Все-то им можно объяснить. Человек тиранит сына, и что его оправдывает? Прошлое.
— Слышать — не значит пережить, — сказал Том, тоже раздраженный. Разглядывая его в темноте, я видел следы прошлого: шрамы, впалые щеки, за которыми недостает зубов, сгорбленную спину. Он напоминал мне дерево на вершине холма, скрюченное постоянными океанскими ветрами, расщепленное молнией. — Парень, мы голодали. Люди умирали, потому что зимой нечего было есть. Долина стояла, залитая водой, деревья росли, как сорная трава, а мы не могли вырастить зерна себе на прокорм. Рылись в снегу — в снегу, это здесь-то! — и жрали личинок. Одичали совсем, хуже волков. Ты такого уже не увидишь. Не знали, какой день и какой месяц, Нам с Рафом понадобилось четыре года, чтобы вычислить дату. — Он замолчал, чтобы вспомнить, к чему все это говорит. — Мы видели рыбу в реке и пытались ее поймать. Раздобыли в округе Ориндж удочки, леску, крючки из спортивных магазинов. — Он сплюнул в реку. — Каждая третья рыбина срывалась, сволочные удочки все время ломались… Джон Николен увидел и стал задавать вопросы. Почему не ловим сетями? Сетей нет. Почему не ловим в океане? Нет лодок. Он поглядел на нас как на идиотов. Кое-кто озверел. Где прикажешь взять сети? Где?..
…Так вот, Николен знал ответ. Он пошел в Клементе и заглянул в телефонную книгу, клянусь. В долбаный справочник. — Том рассмеялся коротким довольным смешком. — Нашел там перечень рыболовецких складов, взял несколько человек и пошел искать. Первый склад, куда мы заглянули, оказался пустым. От второго после бомбежки осталось мокрое место. В третьем мы увидели груды сетей. Стальные канаты, тяжелый нейлон — обалдеть. И это было только начало. По телефонному справочнику и карте мы нашли, где в округе Ориндж сохранились верфи, поскольку все порты были обчищены. Лодки мы тащили по автостраде.
— А что мусорщики?
— Тогда их было мало, и мы ладили.
Тут я понял, что он врет. Не рассказывает о своих подвигах. Он всегда так. Почти все, что я знаю о прошлом Тома, мне рассказали другие. А наслушался я многого: старейший человек в долине само собой оброс легендами. Рассказывали, как он совершал набеги на округ Ориндж, ведя за собой Джона Николена и других тогдашних соседей. Говорят, в то время он был грозой мусорщиков. Если тех оказывалось больше, Том исчезал в развалинах и вскоре мусорщиков не оставалось. Это Том научил Рафаэля стрелять. А байки о его выносливости — я слышал столько и таких чудных, не знаю, чему и верить. Что-то он сделал и на самом деле — иначе откуда бы пошла слава, — но что именно? Неделю без сна и отдыха отступал из Риверсайда или ел древесную кору, когда их окружили в Тьюстине? Прошел сквозь огонь или полчаса сдерживал дыхание под водой? Как бы там ни было, он точно превзошел всех в долине, а ведь ему тогда уже стукнуло семьдесят пять. Помню, Рафаэль как-то говорил, мол, в день бомбежки старик облучился и мутировал, стал бессмертным, вроде как Вечный Жид. «Одно точно, — рассказывал Рафаэль, — раз на толкучке мы прошли мимо мусорщиков, у которых был счетчик Гейгера, так машинка чуть не лопнула от трезвона. Мусорщиков как ветром сдуло…»
— Так вот, — продолжал Том, — все, что связано с рыбной ловлей, — дело рук Николена. Он объединил людей в долине, сделал нас поселком. Во вторую зиму после его прихода никто не умер с голоду. Парень, тебе не понять, что это значит. Мы жрали вяленую рыбу, на которую уже тошно было смотреть, но не умер никто. Тяжелые времена случались и после, но такого, как до Николена, не было. Я им восхищаюсь. Плохо, что он думает только о рыбе и не хочет отпустить сына на неделю. Но таким он стал, и тебе придется это понять.
— Что толку в кормежке, если в результате собственный сын тебя ненавидит…
— Да. Но Джон не нарочно. Я знаю. Вспомни Джона-младшего. Может быть, Джон, сам того не понимая, хочет удержать Стива при себе. Уберечь. Тогда рыбная ловля только предлог. Не знаю.
Я мотнул головой. Все равно нечестно держать Стива дома. Клин в дереве. Теперь я лучше понимал, что хотел сказать Том, но мне представилось: это мы — клинья, вбитые так глубоко в прошлое, что можем только входить дальше. Под ударами событий. Как мне хотелось вырваться и быть свободным!
Мы подошли к моему дому. Из дверных щелей сочился свет очага.
— Стив поедет в другой раз, — сказал Том. — Но мы… мы отправляемся в Сан-Диего следующей облачной ночью.
— Понял.
В ту минуту я не был способен радоваться. Том хлопнул меня по плечу и шагнул за деревья.
— Готовься! — крикнул он и растаял в лесном сумраке.
Следующей облачной ночи пришлось дожидаться. В кои-то веки теплое течение принесло с собой хорошую погоду, и каждый вечер я нетерпеливо бранил судьбу. Днем, как обычно, рыбачил. Джон велел Стиву помогать с сетями, так что мы не сидели вместе в лодке днями напролет. Чувствовал я себя одиноким и не в своей тарелке — будто я его предал. Когда нам случалось работать вместе — разгружать рыбу или сматывать сети, он говорил только о лове и не смотрел мне в глаза, а я не находил, что сказать. У меня камень с души свалился, когда после обеда на третий день он рассмеялся и сказал:
— Как раз когда не надо, стоят погожие деньки. Давай маханем на пляж.
С ловом было покончено, и мы еще засветло отправились к устью реки, где синие полосы волн медленно превращались в белые. Подошли Габби, Мандо и Дел с ластами, и мы все побрели через грубый песок мелководья к буруну. Вода была на редкость теплой. Мы надели по ласту и пошли туда, где кончается пена. За буруном вода была как синее стекло: я различал каждую песчинку на дне. Радостью было просто брести, позволяя волнам перехлестывать через голову, оглядываться на бурые обрывы и зеленый лес, обрамленные небом и синим-пресиним океаном у самого подбородка. Я лег на волну и стал качаться вместе со всеми, радуясь, что они не очень завидуют моей удаче.
Мы говорили только о волнах, ожидая, пока накатит самая большая, и никто даже вскользь не упомянул о моей предстоящей поездке в Сан-Диего. А когда вернулись на берег, ребята распрощались со мной и ушли гуртом.
Над рекой, в узком ущелье у самого впадения в море, показалась какая-то фигура. Когда она приблизилась, я узнал Мелиссу Шенкс, вскочил и махнул рукой. Она тоже узнала меня и пошла вдоль берега, огибая лужи.
— Привет, Генри, — сказала она. — Качался на волнах?
— Ага. А ты чего здесь?
— Да вот, мидии собираю. — Мне в голову не пришло сообразить, что при ней нет ни сетки, ни корзинки. — Генри, я слышала, ты едешь с Томом в Сан-Диего?
Я кивнул. У нее расширились глаза.
— Обалдеть, — сказала она. — А когда?
— В следующую облачную ночь. Погода как будто нарочно меня не пускает.
Она рассмеялась и поцеловала меня в щеку. Я поднял брови и тут же получил еще один поцелуй. Тогда я ответил тем же.
— Не верится, что ты едешь, — мечтательно произнесла она между поцелуями. — Правда, никто лучше тебя не справится.
Я сразу повеселел.
— Много вас едет?
— Только я и Том.
— А эти, из Сан-Диего?
— Ну, и они тоже. Они нас и поведут.
— Только те двое, что приходили сюда?
— Нет, их целая бригада. Остальные ждут на бетонке, там, докуда пока дотянули рельсы. — Я объяснил, как ребята из Сан-Диего это делают. — Поэтому и нужно дождаться облачной ночи — чтобы япошки нас не видели.
— Господи. — Она поежилась. — Опасно-то как.
— Да ничего подобного. — Я снова поцеловал ее и повалил на песок. Мы целовались так долго, что я успел ее наполовину раздеть. Тут Мелисса огляделась и засмеялась.
— Не на берегу, — сказала она. — Могут с обрыва увидеть.
— Не увидят.
— Увидят, сам знаешь. — Мелисса села и поправила синюю ситцевую юбку. — Вернешься из Сан-Диего, может, сходим в Качельный каньон покачаться.
В Качельный каньон ходили парочки; я с жаром кивнул и потянулся к Мелиссе, но она уже встала.
— Мне правда пора, а то папа хватится. — Она поцеловала указательный пальчик, поднесла к моим губам и со смехом убежала. Я глядел, как она бежит через широкий пляж, потом встал сам, стряхнул песок и рассмеялся вслух. Взглянул на море. Где облака, где?
Вскоре после заката ветер принес ответ на мой вопрос. Тучи мчались рваными волнами, а когда стемнело, на сине-сером небе не зажглось ни звездочки. Я снял с крюка куртку, достал из мешка теплый свитер и поболтал с отцом. Поздним вечером в дверь постучал Том. Я отправился в Сан-Диего.
Дженнингс и Ли ждали под большими эвкалиптами.
— Мелковат твой приятель, — поддразнил Тома Дженнингс; Ли промолчал, но, кажется, при виде меня нахмурился.
— Не хуже ваших! — крикнул из дверей отец. Судя по голосу, он расстроился.
— Двинулись, — коротко скомандовал Ли.
Мы вышли на автостраду и вскоре миновали крутой обрыв Бетонной бухты. Долина осталась позади, отсюда начиналось Пендлтонское побережье. Автострада здесь сохранилась неплохо: хотя бетон кое-где растрескался, деревья и кусты еще не проросли через него, только на месте особенно широких трещин получилось что-то вроде живой изгороди. Однако по большей части дорога оставалась белой полосой под темными нависающими ветвями. Она шла по узкой полоске земли между береговыми откосами и первыми отрогами холмов. Здесь было много оврагов, над которыми дорога нависала, вроде как мост, но в двух местах она все-таки обвалилась. Оба раза пришлось спускаться в овраг и переходить быстрый черный ручей по нагромождению бетонных плит. Ли вел нас в эти провалы молча и без колебаний — видать, торопился в Сан-Диего.
Почти сразу после второго провала Ли остановился. Я поглядел вперед — за деревьями угадывались полуразрушенные дома. Ли сложил ладони рупором и три раза кряду довольно похоже прокричал чайкой, потом еще три. На шестой раз из поселка ответили свистом. Мы пошли к самому большому дому, из которого навстречу нам уже высыпали несколько человек. Нас встретили громкими и веселыми приветствиями и провели в дом, где горел огонь, давая больше дыма, чем света. Горожане — их было семеро — оглядели Тома и меня.
— Столько ходили, а привели — старого да малого, — сказал пузатый коротышка. Он потянул себя за бороду и рассмеялся лающим смехом, однако его налитые кровью глазки остались невеселыми.
— Что, Сан-Онофре не настроено всерьез говорить с мэром? — спросил другой. Я впервые услышал «Сан» перед названием нашего поселка; на толкучках говорили просто «Онофре», как и мы сами.
— Хватит болтать, — сказал Дженнингс. — Это — Том Барнард, один из старейших американцев.
— Оно и видно.
— И один из самых уважаемых людей в Онофре. А мальчик — его помощник, очень толковый молодой человек.
В продолжение разговора Том и бровью не повел; он смотрел на коротышку, склонив голову набок, словно изучал невиданного прежде жука. Ли не дал себе труда слушать; он сматывал канат и лишь на секунду поднял лицо, чтобы распорядиться:
— Тушите огонь и по машинам. К рассвету надо быть в Сан-Диего.
Его спутники не возражали. Собрали вещи, залили огонь, вышли на бетонку и вслед за Ли зашагали через лес в сторону океана. Шагов через двадцать — тридцать Ли остановился и зажег фонарь.
Луч света выхватил из темноты машину: платформу на железных колесах. Посередине на возвышении был закреплен горизонтальный рычаг. Все покидали на платформу вещи. За первой машиной я заметил и вторую. Чтоб подойти, пришлось переступить через рельсы. Они были такие же, как в нашей долине — ржавые, погнутые и лежали на изъеденных временем шпалах. Мы с Томом смотрели, как на платформы укладывают кувалды, оси, мотки толстой веревки, мешки со звякающими железными костылями.
Вскоре все было погружено. Дженнингс и Ли вскарабкались на платформу, мы с Томом забрались следом. Двое встали по концам рычага, один с помощью Ли нажал на поднятый конец. Колеса заскрежетали по ржавым рельсам. Когда конец рычага опустился, коротышка всем телом налег на другой. Они жали попеременно, дрезина катилась, другая не отставала.
Из рощицы, где были спрятаны машины, мы выехали на заросшую кустарником равнину. Здесь холмы отступили от океана на несколько миль, деревья росли только по лощинам. Рельсы были уложены на автостраде, и всякий раз, как мы въезжали на пригорок, взорам открывался океан, серебристо-серый под низкими облаками. Мыс, до которого мы с Николеном добирались полдня, остался позади; дальше к югу мне бывать не приходилось. Отсюда начинались незнакомые места.
Колеса скрежетали по рельсам; мы разогнались и летели быстрее, чем бежит человек. Четверо не занятых у рычага пассажиров нашей дрезины сидели возле центрального возвышения или лежали, глядя вперед. Под горку машина катилась еще быстрее. Сидя было невозможно по-настоящему ощутить скорость, и я встал. Остальные глядели на меня как на болвана, но я плевать хотел. Борода флагом развевалась у Тома за спиной. Старик взглянул на меня и улыбнулся:
— Только так и стоит путешествовать, а?
Я с чувством кивнул, не в силах говорить от волнения. Несмотря на скрежет и стук, казалось, что платформа летит.
— К-как быстро мы едем? — заикаясь, выговорил я. Том взглянул на шпалы, попробовал рукой ветер.
— Миль тридцать в час, — сказал он. — Может, тридцать пять. Давненько я так быстро не ездил.
— Тридцать миль в час! — заорал я. — Уррра!
Мужчины рассмеялись, но мне было все равно. На мой взгляд, болванами были они — ехать со скоростью тридцать миль в час и прятаться от ветра, вместо того чтобы смотреть по сторонам!
— Покачать хочешь? — спросил Дженнингс, поднимая лицо от рычага. Остальные снова рассмеялись.
— Еще как! — воскликнул я. Дженнингс подвинулся, и я взялся за рукоятку. Она имела форму буквы «Т». Я навалился, и дрезина дернулась куда сильнее, чем можно было ожидать Я снова завопил. Я жал что есть мочи и видел, как мой напарник улыбается в темноте. Он тоже налегал на рычаг, и под нашими усилиями дрезина летела вдоль Пендлтонского побережья, словно во сне. Глаза уже слезились от ветра, но я все равно смотрел на мелькающие позади шпалы и вдруг понял, каково оно было в старину. Понял, какой мощью обладал тогда человек, во сколько крат увеличил он свои природные возможности. Об этом рассказывал Том, об этом говорилось в его книжках, но теперь я ощущал это кожей и мускулами. Это пьянило. Мы качали, дрезина летела. Задние улюлюкали нам вслед и кричали:
— Эй, впереди! Кого поставили к рычагу? Мы знаем, это не Дженнингс!
На обеих дрезинах рассмеялись.
— Да нет, Дженнингс! — крикнул кто-то из задних. — Что, по жене соскучился?
— Небось боится, что сбежит бабонька!
— Жми помедленнее, силу до дома побереги!
— Коли так разошлись, возьмите нас на буксир!
— Давайте помедленнее, — сказал Ли спустя некоторое время. — Ехать еще далеко, не стоит выматывать задних.
Мы стали качать медленнее. И все равно, когда меня сменили, я был весь в поту и на ветру сразу замерз. Сел, завернулся в плащ. Мимо проносились белые, недавно обрубленные ветки, искры летели из-под колес. Начались холмы. На подъеме качать приходилось всем вместе, на спуске мы катились так быстро, что я бы не встал ни за какие коврижки.
Проехали мимо шеста с красной тряпицей на конце. Ли встал и потянул тормозной рычаг. Дрезина осыпала рельсы снопом искр и остановилась с таким скрежетом, что у меня мороз побежал по коже.
— Сейчас начнутся сложности, — сказал Дженнингс, спрыгивая с дрезины. В наступившей тишине я услышал шум воды. Мы с Томом тоже слезли и пошли за остальными. Рельсы уходили в реку, поуже нашей, но все равно приличную. Из воды торчали два ряда черных столбов, соединенных кое-где продольными и поперечными балками. Продольные продолжались на обоих берегах, но в середине зияли провалы. У столбов вода пенилась и закручивалась водоворотами. Понятно было, что течение быстрое.
— Основание нашего моста, — объяснял Дженнингс Тому и мне, покуда Ли распоряжался остальными. — Все, что осталось от старого. Наверно, он горел, когда вода стояла высоко.
— Скорее обрушился, когда взорвалась Пендлтонская бомба, — возразил Том. — Вряд ли раньше вода была выше, чем теперь.
— И то верно, — согласился Дженнингс. — Но главное, опоры целы. Мы их подравняли и соединили продольными перемычками. Сейчас положим шпалы, на них рельсы, переедем, а шпалы и рельсы втащим за собой. Морока, конечно, зато, когда спрячем рельсы и шпалы, никто не догадается, что тут проезжали.
— Очень изобретательно, — похвалил Том.
Зажгли еще три-четыре фонаря, свет металлическими отражателями направили на опоры. Мужчины в темноте ругались на колючки, тащили шпалы из кустов к воде и цепляли к толстому канату, который подняли с мелководья. Канат шел над водой к другому берегу, где был пропущен в большой блок. От блока другой конец шел обратно к нашему берегу. Дженнингс с гордостью изобретателя продолжал объяснять нам, как эта штука работает: десять поперечных балок, или шпал, втаскивают в воду выше моста, потом канат ослабляют, и шпалы подплывают к опорам. Остается влезть на продольные балки, которые не убираются, выловить шпалы из воды и прибить к опорам.
Объяснениям Дженнингса помешали дружные ругательства с берега. Канат застопорился и не шел через блок. Ли оборвал начавшийся было спор, что делать.
— Кто-то должен сплавать туда и поправить блок. Вручную нам шпалы не занести: слишком тяжелые.
Предложение явно никого не обрадовало. Один из тех, кто был на второй дрезине, со смехом указал на меня:
— Может, ваш силач сплавает?
Пузатый весело фыркнул. Том бросился меня выгораживать, но я сказал:
— Конечно, сплаваю. Вряд ли тут кто плавает лучше меня.
— Он прав, — согласился Том. — Они с друзьями плавают в прибое выше вашего роста.
— Молодец, — от души похвалил Дженнингс. — Понимаешь, Генри, мы несколько раз переплывали реку, но это непросто. Лучше всего держаться за канат, чтобы не снесло течением. Освободишь блок, а уж мост мы настелим за пару минут.
Я разделся и, пока не замерз, взялся за скользкий канат и вошел в воду. Река была холоднее, чем океан на прошлой неделе, у меня перехватило дыхание, сердце застучало. Держась за веревку, невозможно плыть по-настоящему. К тому же она была такая скользкая, что перехватывать руки приходилось осторожно. Течение развернуло меня ногами к мосту, так что я не мог ими себе помогать. Переправа заняла куда больше времени, чем я предполагал поначалу, однако в конце концов я нащупал коленями жидкую грязь и выбрался на берег. Оказавшись на твердой почве, крикнул, что переплыл легко, и пошел вдоль каната к блоку.
В блоке застряли наросшие на канат водоросли, и, когда я их вытащил, веревка заскользила свободно и система снова заработала. Я обрадовался, с другого берега раздались одобрительные выкрики. Однако, наблюдая, как осторожно движутся по прогнутым балкам призрачные фигуры, я понял: закончат они нескоро. Тем временем я стоял мокрый, холодный, одежда осталась на том берегу. Дженнингс, надо думать, знал, что мне придется плыть обратно, но по доброте душевной не стал огорчать заранее. Оставалось только снова лезть в воду. Я коротко обругал Дженнингса, крикнул, что плыву назад, зашел в воду по грудь и поплыл.
Однако я не учел, что теперь на моем пути окажутся десять шпал. Каждую надо было оплывать выше по течению или подныривать под нее, не выпуская из рук веревку. Это бы еще ничего; однако из темноты река несла на меня полузатонувшую сосну. Лесина проехала по мне и прибилась к веревке, я оказался под водой среди корявых сучьев и иголок. Я едва держался за канат и не мог толком глотнуть воздуха; ледяная вода заливала рот и нос. Пытаясь свободной рукой хоть как-то раздвинуть ветки, я думал: может, отпустить канат совсем и поднырнуть под сосну, но тогда течение понесло бы меня на опоры, и я мог разбиться. Веревка натянулась. Я продрался сквозь ветки, глотнул воздуха, перехватил руку и свободной левой ухватился за ствол. Потом потянул его вверх, а веревку вниз. Дерево перевалилось через веревку. Ветки по-прежнему цеплялись, но теперь можно было держаться и перехватывать руки с другой стороны. Я ругался на испанском и английском попеременно.
— Эй! — кричали с берега. — Стряслось что-нибудь?
— Генри! — вопил Том.
— Все в порядке! — крикнул я. Однако теперь канат тянули к берегу, и меня вместе с ним. Я понял, почему никто не хотел плыть. Если бы сосна ударила посильнее и я выпустил канат, мне бы, конечно, удалось выплыть ниже по течению, но плыть мимо опор было бы опасно, а идти по берегу до моста — довольно мерзко. Я раза два перехватил руки, но веревку тянули быстрее, и скоро я уже коснулся ногами грязи. Двое зашли в воду по колено и помогли встать. На берегу мне дали шерстяное одеяло, а когда я вытерся, еще одно, на которое сесть. Я съежился возле фонарей и объявил, что сплавать было парой пустяков. Горожане не нашли, что ответить. Том взглянул на меня подозрительно.
Пока я отогревался, настелили мост. Шпалы уложили на опоры, рельсы втащили и прибили костылями. Костыли входили в уже готовые отверстия в шпалах. Рельсы шли ближе друг к другу, чем опоры, но ненамного. Черные силуэты ползали взад-вперед по ажурному сооружению; фонари освещали балансирующие в опасных позах фигуры. Кто-то уронил балку и упал на четвереньки, чтобы не свалиться следом за ней. Балку тут же унесло течением. По команде Ли застучали кувалды.
— Первый раз им пришлось, небось, повозиться, — сказал мне Том. Он сидел рядом, грея руки на фонаре. — Надо думать, эта штука выдержит дрезины, но не хотел бы я быть на месте первого, кто проезжал по мосту.
— Похоже, они знают, что делают, — заметил я.
— Ага. Нелегко им в темноте. Жалко, что нельзя просто построить мост раз и навсегда.
— Мне подумалось о том же самом. Просто не верится, что эти… — я не знал, как назвать, — что они бомбят такие маленькие мостики.
— Да. — В тусклом свете фонаря лицо Тома было печальным. — Но я не думаю, чтобы эти ребята врали или вот так уродовались для собственного удовольствия. Кто-то и впрямь следит, чтобы между поселками не было сообщения, как Дженнингс говорит. Однако я прежде не знал. Плохой признак.
Дженнингс играючи прошел по рельсу, спрыгнул на берег и присоединился к нам.
— Почти готово, — объявил он. — Можете перейти. Машины погоним пустыми — простая предосторожность.
— Понимаем, — сказал Том. Он помог мне встать. Я оделся, а сверху накинул одеяло, потому что еще не согрелся. Мы перешли по тому рельсу, который ниже по течению. Шли с опаской, готовые, если что, схватиться за рельс руками. Шпалы, когда я на них наступал, казались прочными, но они сильно покоробились, и рельсы не ко всем прилегали плотно. Я указал на это Дженнингсу, который шагал по рельсу, как по земле.
— Верно. Шпалы коробятся. Но это не страшно: когда проезжаешь, рельсы немного прогибаются, только и всего. Пока, по крайней мере, ничего плохого не случалось. Первую машину поведет Ли — если что, выплывать придется ему. Надеюсь, до этого не дойдет — пешком до Сан-Диего далековато.
На южном берегу мы собрались возле фонарей. Отражатели направили на первую машину. Ли и еще один мужчина медленно повели ее через мост. Когда дрезина переезжала через шпалы, рельсы визжали и скрежетали; в остальное время зловеще и тихо прогибались под тяжестью машины. Странное это было зрелище: черная железная тележка, с обеих сторон нависая над водой, ползет по двум тонким жердочкам, словно паук по паутине. Когда она оказалась на нашем берегу, горожане тихо и довольно сказали: «Порядок, хорошо переехали».
Перенесли снаряжение и перегнали вторую машину, выдернули костыли и втащили рельсы на южный берег. Ли строго следил, чтобы все уложили по порядку — тогда в следующую поездку на север мост можно будет настелить без труда.
— Очень изобретательно, — сказал Том. — Очень умно, очень опасно, очень толково сделано.
— По мне, так все довольно просто, — ответил я.
Вскоре канат пропустили через блок на северном берегу, и платформы обеих дрезин вновь загрузили снаряжением. Мы опять сели на первую и покатили.
— Следующая переправа попроще, — сказал Дженнингс, когда мы въезжали на склон.
Я вызвался качать, потому что еще не согрелся. В этот раз я жал на передний конец и видел, как позади убегают холмы — непривычное зрелище. Ветер дул в спину. Я снова захмелел от скорости и рассмеялся вслух.
— Паренек плавает и жмет, как настоящий участник сопротивления, — сказал Дженнингс.
Я не понял, о чем он, но остальные в дрезине согласились, по крайней мере те, кто дал себе труд поддакнуть.
Согревшись, я понял, что устал. Меня сменил пузатый — дружески хлопнул по плечу и отправил на задний край платформы. Я сел, укрылся одеялом и вскоре задремал, слыша сквозь сон завывание ветра, стук колес, приглушенные голоса.
Проснулся я оттого, что дрезина остановилась.
— Опять, что ль, река?
— Нет, — тихо ответил Том. — Смотри.
Он указал на море.
Луна еле-еле просвечивала сквозь сплошные облака, море под ней казалось покрытым серыми заплатами. Я тут же увидел, на что показывает Том: тусклый красный огонек в середине черного силуэта. Корабль. Огромный — такой огромный, что поначалу я решил, будто он у самого берега, хотя на самом деле он был посередине между береговыми обрывами и скрытым облаками горизонтом. Так трудно было осмыслить это расстояние и эти огромные размеры, что я подумал, будто сплю.
— Тушите свет, — сказал Ли.
Фонари погасили в полном молчании. Огромный корабль бесшумно и быстро скользил на север. Его движение было таким же несообразным, как его размеры и пропорции. Вскоре он скрылся за холмом, который мы только что переехали.
— К населенным берегам они так близко не подходят, — объявил Дженнингс. — Редкое зрелище.
Поехали дальше. За следующим белым флажком вновь остановились. Вторая река была шире первой, но опоры начинались сразу от берега, и сохранились почти все перекрытия. Наши спутники принялись укладывать пути на шаткую старую платформу, а мы с Томом остались на дрезине, возле фонарей. Подморозило, мы кутались в одеяла и выдыхали пар. Потом встали и, чтобы разогнать кровь, помогли таскать снаряжение. Когда дрезины перегнали через реку и убрали пути, я спрятался от ветра за двумя мотками каната и уснул.
Время от времени я просыпался от сильной тряски, ругал себя, что пропускаю часть пути, убеждал, что надо бы высунуть голову наружу, но было еще темно, я устал и сразу засыпал снова. Когда я проснулся в последний раз, уже рассвело и вся команда стояла у рычага: мы преодолевали подъем. Я сел с твердым намерением больше не засыпать и, как только освободилось место, встал к рычагу.
Мы ехали через развалины, но не такие, как в округе Ориндж — разбросанные среди леса груды бетона и досок. Здесь между деревьями виднелись фундаменты домов, а кое-где и восстановленные здания, большие и маленькие. Расчищенные развалины. Пузатый показал, где он живет — ближе к океану. Крутые береговые обрывы чередовались с болотистыми низинами, рельсы то взбирались на гору, то спускались вниз. Болота мы переезжали по дамбам, под которыми в туннелях протекали речки. Потом впереди показалось болото, где дамбы не было, или была когда-то, но рухнула. Путь на юг преграждала широкая река, вьющаяся по широкой, заросшей камышом низине. В прибрежных дюнах река разделялась на три рукава.
Дрезины остановились.
— Сан-Элихо, — сказал Дженнингс Тому и мне. Солнце выглянуло из-за туч; в соленом утреннем воздухе над камышами, над сверкающими бочажинами, над излучинами кружили тысячи птиц. Их крики мешались с шумом прибоя. Том спросил:
— И как вы это болото переедете? Мостить слишком долго будет, а?
Дженнингс усмехнулся:
— Обогнем. Рельсы проложены по дороге, мы их не снимаем. Эти, — он указал на небо, — пока не возражают.
Мы объехали болото по северному краю. Река здесь была всего-навсего ручьем, и через нее был перекинут постоянный мост, вроде нашего.
— Вам удалось узнать, как далеко от Сан-Диего вы можете протянуть дорогу, не раздражая этих, наверху? — спросил Том, когда мы переезжали через мост.
Ли открыл было рот, но Дженнингс не дал ему ответить, и Ли недовольно сжал губы. Дженнингс сказал:
— Ли считает, они установили для нас вполне четкие границы и, пока мы их не переступаем, не вмешиваются. Короче, они не хотят, чтобы была связь между прежними округами.
Ли закатил глаза, кивнул и помимо воли улыбнулся.
— Что до меня, я больше склонен согласиться с мэром, — продолжал Дженнингс, не обращая внимания на улыбку Ли. — Мэр говорит, в том, что они делают, нет ни складу ни ладу. Сумасшедшие смотрят на нас из космоса и решают, что нам позволено, а что нет. Мол, мы для них, как мухи для богов.
— «Мы для богов — что для мальчишки мухи», — поправил Том.
— Точно. Сумасшедшие смотрят на нас сверху. Ли покачал головой:
— Дело обстоит несколько сложнее. Неизвестно, что они видят. Но действия их подчинены определенным правилам. Я думаю, есть резолюция ООН, предписывающая японцам, как с нами поступать. И даже… — Он осекся и нахмурился, словно понял, что зашел слишком далеко.
— О, разумеется, у них есть камеры, которые могут различить человека, — возразил Дженнингс. — Поэтому, что они видят — известно. Неизвестно, что они замечают. Все, что мы делаем на севере, не спрячешь. Мосты остаются прежними, но мы, например, вырубаем на путях кусты. Вполне может быть, что разбирать мосты — пустая трата времени. Я говорил мэру, мы не невидимы, однако не уверен, что он меня услышал. Мы просто малозаметны. Однако они могут сличить старые и новые снимки на глаз или поручить это машине, не знаю. Вот построим дорогу на север — как раз и проверим их наблюдательность.
Мы ехали через густой сосновый лес. Солнце пробивалось сквозь ветки и вспыхивало в капельках росы. Пригревало, и я снова стал клевать носом, как ни нравились мне новые места, через которые мы ехали. За деревьями стояли старые дома, многие были восстановлены, и в них жили. Над крышами поднимался дымок. Когда я это увидел, то сильно смутился и пихнул Тома в бок. Эти из Сан-Диего — самые обыкновенные мусорщики! Том понял, что я хочу сказать, но только мотнул головой. Было ясно, что сейчас не время обсуждать, но все равно мне сделалось не по себе.
Рельсы вели к поселку вроде нашего, только домов в нем было побольше, стояли они чаще и среди них попадались старинные. Душераздирающе заскрипели тормоза, закудахтали испуганные куры, залаяли собаки. Из большого дома вышли несколько мужчин и женщин. Наши спутники спрыгнули с платформ и поздоровались. На свету стало видно, какие они грязные, заросшие, с красными от усталости глазами, но никого это не смутило.
— Добро пожаловать в Сан-Диего, — сказал Дженнингс, помогая Тому сойти с дрезины. — Или, если быть точным, в Университетский городок. Позавтракаете с нами?
Мы охотно согласились. Я вдруг понял, что смертельно хочу есть — еще сильнее, чем спать. Нас познакомили с встречающими и повели в дом.
Входная дверь открывалась в большой коридор, оклеенный красными с золотом обоями. С потолка свисал стеклянный канделябр. На лестнице лежал ковер, а перила были из резного дуба и покрыты лаком. Я вытаращил глаза и спросил:
— Здесь мэр живет?
Грянул оглушительный хохот. У меня запылали щеки. Дженнингс обхватил меня за плечи.
— Сегодня ночью, Генри, ты себя показал. Мы смеемся не над тобой. Просто… Ладно, увидишь, где мэр живет, поймешь. Здесь живу я. Заходи, умойся, я познакомлю тебя с женой, и мы славно позавтракаем в честь вашего прибытия.
После завтрака мы с Томом почти полдня проспали на старинных диванах у Дженнингса в гостиной. Под вечер хозяин ворвался в комнату и растолкал нас со словами:
— Быстрее, быстрее. Я был у мэра. Он пригласил вас пообедать и побеседовать, а ждать он не любит.
— Заткнись и дай людям одеться, — сказала жена Дженнингса, выглядывая из-за его плеча. Она была удивительно на него похожа, такая же низенькая, кругленькая и веселая. — Когда будете готовы, я покажу вам ванную.
Мы с Томом пошли за ней и пописали в работающий унитаз со сливным бачком. Когда мы вышли, Дженнингс торопливо повел нас на улицу. Ли и пузатый ждали на одной из дрезин. Мы сели, и машина покатила на юг. При свете дня пузатый сделался общительнее и представился Эбом Тонклином.
Рельсы бежали по растрескавшемуся бетону другой автострады, под кронами сосен и эвкалиптов, секвой и дубов. Мы проезжали полосы света и тени, мимо больших, густо засаженных кукурузой полян. На одном из этих желто-зеленых полей я заметил человека и, только махнув ему рукой, понял, что это пугало.
Дженнингс, перекрикивая стук колес, объявил: «Уже скоро!» С пригорка нашим взглядам открылось длинное, вытянутое с запада на восток озеро. Похоже, здесь раньше было болото вроде северного, а потом его затопило. Из воды вставали огромные домищи, небоскребы — никак не меньше десятка. У одного, на севере, была огромная круглая стена. А посреди озера торчал кусок автострады на бетонных опорах. На нем стоял белый дом. Над крышей дома я различил маленький американский флаг. Он хлопал на ветру. Я разинул рот и взглянул на Тома — у того округлились глаза. Я снова посмотрел вперед. Никогда прежде мне не случалось видеть более впечатляющего напоминания о старых временах, чем это обрамленное лесистыми холмами, освещенное заходящим солнцем длинное озеро со своим собранием затопленных и разрушенных исполинов. Какие громадины! И снова — словно невидимая рука сдавила мне сердце — я понял, каково оно было раньше.
— Здесь-то и живет мэр, — сказал Дженнингс.
— Боже, это же долина Мишен, — выдохнул Том.
— Верно, — подтвердил Дженнингс с такой гордостью, словно сам все это построил. Том затряс головой и ошалело рассмеялся. Рельсы кончились, Ли с обычным выматывающим нервы скрежетом остановил дрезину. Мы слезли и пошли вслед за хозяевами по автостраде. Она ныряла под воду, кусок дороги в середине озера был ее продолжением. На дальнем берегу белая бетонная полоса вновь выныривала из озера. До меня дошло, что кусок автострады над озером — все, что осталось от моста, соединявшего прежде берега долины. Чем пустить дорогу понизу, они подняли ее на опоры и сделали мост больше мили длиной, просто чтобы не спускаться вниз и не заезжать вверх на своих автомобилях! Я обалдело таращился и все не мог взять в толк, как вообще можно было додуматься до такого моста. В голове не укладывалось.
— Ты в порядке? — спросил меня Ли.
— А? Да, конечно. Просто засмотрелся на озеро.
— Есть на что. Может, утром сделаем круг на лодке.
Со стороны Ли это было верхом дружелюбия, и я понял, что он оценил мое восхищение. Там, где дорога уходила в озеро, к большому плавучему пирсу были пришвартованы десятка два лодок. Ли с Эбом усадили нас в одну из самых больших. Эб взял весла, мы оттолкнулись и поплыли к острову-мосту. По дороге Ли отвечал на расспросы Тома касательно озера:
— Дождями намыло горы грязи, она застряла в устье между дорогами и набережной. Получилась запруда. Большая плотина. Что? Да, вода стекает в океан, но поверх запруды, так что у нас тут озеро. Оно гораздо выше уровня моря и тянется до самого Кахона. Том рассмеялся:
— Ха! Мы всегда говорили, что хороший дождь может затопить эту долину, но чтобы так… А что сталось с путепроводом?
— Говорят, поначалу были сильные наводнения, размыло склоны холмов— и опоры моста рухнули. Сохранились только центральные. Мы взорвали нависающие части, чтобы вид был поаккуратнее.
— Ага.
Мы подплыли ближе, и я увидел обрубленный край автострады, желтый в закатном свете. Из бетонной плиты торчали загнутые ржавые штыри. Платформа имела футов пятнадцать в толщину, ее основание возвышалось над водой футов на двадцать. Лодка скользнула между стройными опорами, рассекаемая носом вода заплескала о бетон.
Платформа, под которой мы плыли, была частью перекрестка. Здесь от основного отрезка дороги отходили узкие съезды. Теперь они служили причалами. Мы подплыли к восточному, и люди, которые вышли нас встречать, приняли причальный конец. С лодки на деревянные мостки, а с них на бетон. Солнце садилось между двумя башнями, ветер трепал нам волосы. Из дома наверху доносились голоса, смех и звяканье посуды.
— Мы опаздываем, — сказал Ли. — Идемте.
Когда мы поднимались по бетонному съезду, я заметил, что он имеет уклон еще и вбок. Я сказал Тому, и он объяснил, зачем это было нужно: чтобы машины на большой скорости не вылетали с дороги. Я взглянул вниз, на воду, и подумал, что прежние американцы были или дураки, или чокнутые, если шли на такой риск.
На широкой и ровной платформе стояли несколько домов — большой на северном краю, несколько маленьких — не больше моей хижины — на южном. Они составляли что-то вроде подковы. Половина большого дома была одноэтажной, с голубыми перилами наверху. Возле перил стояли несколько человек и смотрели в нашу сторону. Дженнингс махнул им рукой. Я вдруг оробел.
Эб откололся от нас и подошел к западному ограждению дороги — толстым стальным перилам, возле которых тоже стояли несколько человек. Солнце садилось между холмами в дальнем конце озера. Ли и Дженнингс повели нас с Томом в большой дом. Дженнингс как вошел сразу вынул из кармана расческу и провел по волосам. Ли, глядя, как тот прихорашивается, ехидно хмыкнул и, обойдя Дженнингса, повел нас по широкой лестнице. На втором этаже мы прошли по коридору в комнату, где было много стульев и пианино. Большие стеклянные двери в южном конце комнаты вели на балкон. Туда мы и вышли.
Мэр — высокий широкоплечий мужчина — стоял у перил вместе с другими и смотрел на нас. Руки у него были мускулистые и ноги под шерстяными клетчатыми штанами тоже. Ему подали синий пиджак. Для такого большого тела голова казалась слишком маленькой.
— Дженнингс, кто эти люди? — спросил он громким скрипучим голосом. Под черными усами у него был маленький рот и слабый подбородок. Однако, когда он поправил воротник и поднял лицо, голубые глаза взглянули на нас умно и проницательно.
Дженнингс представил меня и Тома.
— Тимоти Дэнфорт, — сказал мэр в свою очередь. — Мэр этого прекрасного города.
На лацкане его пиджака был приколот маленький американский флаг. Мы обменялись рукопожатиями; я жал что есть мочи, но с тем же успехом можно было давить камень. Он мог бы смять мою руку, как тесто. Том позже сказал, такой хватки самой по себе достаточно, чтобы стать мэром. Дэнфорт обратился к Тому:
— Я слышал, вы неизбранный лидер Сан-Онофре?
— У Онофре нет избранного лидера, — ответил Том.
— Но вы пользуетесь определенной властью? — предположил мэр.
Том пожал плечами и подошел к перилам.
— Красиво тут у вас, — заметил он рассеянно, глядя на половинку красного солнечного диска. Я был возмущен его грубостью, мне хотелось заговорить и сказать, что Том пользуется в Онофре такой же властью, как и любой другой, и что он не хотел обидеть, однако я промолчал. Том глядел на закат. Мэр, прищурясь, наблюдал за ним.
— Всегда приятно познакомиться с соседом, — сердечно сказал мэр. — Если не возражаете, мы отметим это за столом. — Он улыбнулся, шевеля усами, однако взгляд его оставался пристальным. — Скажите, вы ведь жили в прежние времена? — Тон его, казалось, подразумевал: вы ведь жили в Раю?
— Как вы догадались? — спросил Том. Почти все на балконе рассмеялись, но Дэнфорт только посмотрел на Тома.
— Для нас честь познакомиться с вами, сэр. Вас осталось мало, особенно в таком добром здравии. Вы — источник вдохновения для всех нас.
Том поднял кустистые брови:
— Неужто?
— Вдохновения, — решительно повторил мэр. — Монумент, если можно так выразиться. Напоминание о том, ради чего мы боремся в эти трудные времена. Я обнаружил, что старожилы вроде вас лучше понимают наши цели.
— Какие именно? — спросил Том. Случайно или нарочно, мэр был слишком увлечен своей маленькой речью и не расслышал вопроса.
— Ладно, давайте все-таки сядем, — сказал он так, будто мы отказывались. На балконе стояло несколько круглых столов и маленькие деревья в кадках. Мы сели за тот стол, что ближе к перилам. Дэнфорт буравил Тома взглядом; Том, как ни в чем не бывало, разглядывал флаг, который свисал с установленного на крыше шеста.
На автостраде внизу накрыли столы, штук двадцать пять — тридцать, из вечерних сумерек появлялись все новые лодки. Верхушки южных холмов сверкали яркой зеленью, но все остальное погрузилось во тьму. Где-то в доме загудел движок, и весь остров вспыхнул электрическими огнями. Домики на южном краю, ограждение автострады, комнаты позади нас — все засияло белым светом. Девушки моего возраста и младше вынесли из дома тарелки и серебряные приборы. Одна поставила тарелку передо мной и ободряюще улыбнулась. Волосы ее в электрическом свете отливали золотом, и я тоже улыбнулся. По обоим съездам поднимались мужчины и женщины, разодетые, как мусорщики, в блестящие пиджаки и яркие платья, но меня это уже не смущало. Похоже, в Сан-Диего все не как у нас. Здесь сумели соединить лучшее, что есть в мусорщиках и новых поселенцах. Самая яркая лампочка освещала флаг, и все встали, глядя, как спускают звездно-полосатое полотнище. Мы с Томом тоже стояли. Я чувствовал, что сияю как медный таз. По спине пробежал холодок.
За столом, кроме меня и Тома, сидели Дженнингс, Ли, мэр и еще трое, которые тут же представились. Я запомнил только одно имя — Бен. Дженнингс рассказал мэру о поездке на север, описал оба моста и основные завалы на дороге. Он особо напирал на трудности, и я догадался, что они вернулись позже назначенного. Или Дженнингс привирает просто по привычке. Он в таких выражениях описал, как я переплыл реку, будто это подвиг какой. Даже в краску меня вогнал. Девушка, которая подавала еду, отошла от соседнего столика к нашему, чтобы лучше слышать, и мне это было приятно. Все за столом меня хвалили, а Том толкнул под столом ногой.
— Это пустяки, — сказал я, — мне хотелось поскорее увидеть город.
Мэр кивнул, одобряя мои чувства, и упер подбородок в шею, так что показалось — между кадыком и ртом ничего нет, только складки кожи. — Сколько ехать до Онофре? — спросил мэр у Ли.
Мы с Томом одновременно толкнули друг друга ногами: во-первых, раз услышав, что Том называет нашу долину Онофре, мэр стал называть ее так же, а во-вторых, он знает, кого из своих людей спрашивать, если хочешь услышать четкий ответ. Разумеется, не умей он раскусить Дженнингса и Ли, он не стал бы мэром даже собачьей будки. Однако это был знак.
Ли прочистил горло.
— Прошлой ночью у нас ушло восемь часов, от стоянки до Университетского городка. Быстрее вряд ли возможно, разве что не убирать мосты.
— Мы не можем себе этого позволить. — Подвижное лицо Дэнфорта было мрачным.
— Наверно, да. Так вот, от нашей стоянки до Онофре еще минут пятнадцать. Дорога там сохранилась хорошо.
— И дальше тоже, — добавил Дженнингс. Том поднял голову. Мэр улыбнулся.
— Об этом поговорим после обеда, — сказал он.
Девушки уже принесли тарелки, бокалы, салфетки и серебряные приборы и теперь внесли большие стеклянные миски с салатом из латука и креветок. Том с любопытством взглянул на креветок, наколол одну на вилку, поднес ближе к глазам.
— Где вы их берете? — спросил он. Мэр рассмеялся:
— Подождите, сейчас мы помолимся, а потом Бен объяснит.
Все девушки вышли на балкон и встали, мэр поднялся из-за стола и подошел к перилам, чтоб его видели сидящие внизу. Я заметил, что он хромает: левая нога не гнется в колене. Мы все склонили голову. Мэр произнес: «Милостивый Боже, спасибо за пищу, которую ты нам даешь, чтобы мы обрели силу служить тебе и Соединенным Штатам Америки. Аминь». Все тоже сказали «аминь» и потому не слышали, как Том подавился смехом. Я что есть силы ткнул его в бок.
Мы принялись за салат. Снизу доносились голоса и звяканье тарелок. Бен, не переставая жевать, сказал Тому:
— Креветок мы получаем с юга.
— Я думал, граница закрыта.
— Да, конечно. Только не старая граница. В Тихуане теперь сражаются между собой только коты и мыши. Примерно в пяти милях южнее проходит новая граница — колючая проволока и две вспаханные бульдозером полосы шириной по триста ярдов. Сторожевые башни, прожекторы по ночам. Я не слыхал, чтобы кто-нибудь ее перешел. — Он оглядел остальных, те согласно кивнули. — Там, где ограда подходит к воде, устроен причал и дежурят катера. Но это мексиканские катера. Японцы охраняют побережье до границы, а дальше это поручено мексиканцам. Не скажу, чтобы они очень старались.
— Япошки тоже, — сказал Дэнфорт.
— Верно. Так вот, там дежурят мексиканские катера, но обогнуть их несложно, а как только ты оказался на той стороне, рыбаки охотно продадут тебе, что захочешь. Мы для них такие же покупатели, как любые другие. С той разницей, что они знают, в каком мы положении, и обдирают как липку. Но мы получаем, что хотим.
— То есть креветок? — удивленно спросил Том. Он уже доел салат.
— Конечно. А вам они не нравятся?
— А что нужно мексиканцам?
— Детали ружей, в основном. Сувениры. Всякое старье.
— Мексиканцы любят старье, — сказал Дэнфорт, и его люди рассмеялись. — Но в один прекрасный день они получат от нас кое-что еще. Мы поставим их на место. — Он смотрел, как Том заглатывает еду, и теперь, когда тот закончил, спросил: — В прежние времена вы жили где-то поблизости?
— По большей части в округе Ориндж. Здесь я учился.
— Изменилось тут все, не так ли?
— Еще бы. — Том огляделся, не несут ли еще еды. — Все изменилось. — Он по-прежнему говорил грубо, похоже, нарочно. Я все не мог взять в толк зачем.
— Наверно, в старину округ Ориндж был порядком застроен?
— Примерно как Сан-Диего. Или чуть поменьше.
Мэр уважительно присвистнул. Когда все доели салат, миски унесли, подали суп в горшочках, тарелки с мясом, хлеб, миски с овощами, вазы с фруктами. Блюда следовали за блюдами, и каждое давало мне случай улыбнуться блондиночке — курятина и крольчатина, свиная отбивная, лягушачьи лапки, баранина, индюшатина, рыба, говядина, морские гребешки — блюда ставили на стол, с закрытых приподнимали крышку, чтобы показать содержимое. Когда девушки все подали и ушли, за Нашим столом был накрыт пир, по сравнению с которым ужин у Николенов — все равно что наш с отцом обычный. Я почти растерялся и не знал, с чего начать. Наконец решил, пока буду думать, положить на тарелку гребешков.
— Знаете ли вы, — сказал мэр, — что в наше время япошки высаживаются на берег в ваших родных краях?
— Вот как? — спросил Том, накладывая себе горку гребешков.
Похоже, количество еды на столе ничуть его не впечатлило. Я точно знал, что он интересуется японцами, однако сейчас он не показывал виду.
— Вы не видели их в Онофре? Или каких-нибудь следов?
Том, похоже, не хотел отрываться от еды и только мотнул головой, продолжая жевать, потом быстро взглянул на мэра.
— Им интересно поглазеть на развалины старой Америки, — сказал мэр.
— Им? — переспросил старик с набитым ртом.
— Японцам, хотя попадаются и другие. Но поскольку наше западное побережье охраняют японцы, они в основном сюда и лезут.
— Кто охраняет другие побережья? — спросил Том, как бы проверяя, сколько мэр знает.
— Канада — восточное, Мексика — залив.
— Они считаются нейтральными государствами, — добавил Бен. — Хотя в сегодняшнем мире издевательство говорить о нейтралитете.
Мэр продолжал:
— Японцам принадлежат прибрежные острова и Гавайи. Богатым японцам проще попасть на Гавайи, а оттуда сюда, но говорят, этот путь хотят попробовать туристы разных национальностей.
— Откуда вы знаете? — спросил Том, с трудом скрывая свою заинтересованность. Дэнфорт ответил:
— Мы заслали своих людей на Каталину. Том больше не мог прятать любопытство за волчьим аппетитом:
— Так что случилось? Кто добился нашей изоляции? Мэр зло воткнул вилку в отбивную и сказал:
— Русские. Так нам говорили. Да это и очевидно. Кто еще мог бы раздобыть две тысячи нейтронных бомб? Да большинство государств не могли бы купить даже те фургоны, в которых бомбы прятали до взрыва.
Том сощурился, и я понял почему: тот же довод он приводил нам в истории Джонни-Сосновой шишки, которую я считал выдуманной от начала до конца. Странно.
— Вот так они нас и прихлопнули, — сказал мэр. — Вы не знали? Они спрятали бомбы в фургонах «шевроле», загнали их в центр двух тысяч крупнейших городов и припарковали. Все бомбы взорвались одновременно. Без предупреждения, понимаете? Это были не ракеты.
Том кивнул, словно ему наконец разъяснили загадку.
— После взрыва, — продолжал Бен, поскольку мэр не мог говорить от переполнявших его чувств, — сессия ООН вновь собралась в Женеве. Все боялись Советского Союза, особенно ядерные державы. Русские предложили изолировать нас на сто лет, чтобы избежать международного конфликта. Ради сохранения мира, сказали они. Чисто карательная мера, но кто мог им возразить?
— Занятно, — сказал Том, — но за последние пятьдесят лет я наслушался самых разных домыслов. — Он снова принялся за еду. — Мы сейчас вроде японцев после Хиросимы. Бедняги тогда не поняли, что с ними произошло. Думали, мы сбросили на трамвайные пути магний и подожгли. Мы сейчас в таком же положении.
— Что такое Хиросима? — спросил мэр. Том не ответил. Бен покачал головой, словно огорчаясь его недоверчивости:
— Наши люди иногда по месяцу живут на Каталине. И… Ладно, завтра отведу вас к Уэнтуорту. Он расскажет подробнее. Мы более или менее знаем, что случилось.
— Довольно истории, — сказал мэр. — Главное, что происходит здесь и сейчас. Японские военные в Авалоне подкуплены. Богатые японцы рвутся проникнуть в Америку. Это теперь самое популярное развлечение. Они приезжают в Авалон и находят людей, которые отвозят их на материк. Эти люди, среди которых есть и американцы, ночью доставляют их на лодках в обход береговой охраны и высаживают в Ньюпорт-Бич или на мысе Дана. Мы знаем, что на Гавайях сотни ждут своей очереди.
— Это вы говорите, — пожал плечами Том.
Мэр преувеличенно улыбнулся и снова сделался серьезным. Когда со столов убрали, он встал и подошел к перилам.
— Музыку! — крикнул он.
Люди внизу закричали, и мэр, прихрамывая, направился в дом. Сквозь перила я видел внизу большие, накрытые белыми скатертями столы, уставленные посудой и кушаньями. Сверху жители Сан-Диего казались на удивление прилизанными, волосы у всех были постриженные и причесанные, одежда — яркая и чистая. Я снова увидел в них мусорщиков. На автостраде маленький оркестр заиграл польку, мэр вышел из дома и пошел обходить столы. Он знал всех собравшихся внизу. Народ закончил пировать и собрался вокруг оркестра потанцевать. Вода и берега озера были темны; мы сидели на острове света посреди мрака. Внизу веселились, но на балконе после ухода мэра заскучали.
Дэнфорт снова вышел из стеклянных дверей, взглянул на нас и рассмеялся:
— Наелись? А чего не идете танцевать? У нас праздник! Спуститесь к людям, а мы с Беном займем наших северных гостей разговором.
Мужчины и женщины весело поднялись и ушли в дом. Дженнингс и Ли тоже ушли, с нами остались только мэр и Бен.
— У меня в кабинете есть бутылка отличной текилы, — сказал Дэнфорт. — Пойдемте выпьем.
Мы пошли за ним по коридору в большую, обшитую деревом комнату, значительную часть которой занимал письменный стол. Позади него были книжные полки во всю стену, сбоку — завешенное окно. Мы сели в кресла, расставленные полукругом, лицом к столу. Том склонил голову набок, пытаясь прочесть названия на книжных корешках. Дэнфорт снял с уставленной бутылками полки длинную тонкую бутыль и налил нам по бокалу текилы. Потом нервно заходил вдоль стола, взад-вперед, взад-вперед, устремив глаза в ковер. Включил лампу, и отраженный от крышки стола свет осветил его лицо снизу. Снаружи не доносилось ни звука. Дэнфорт провозгласил тост: «За дружбу двух общин».
Том поднял бокал и выпил.
Я отхлебнул текилы. Крепкая. После всего съеденного мне казалось, что в животе у меня чугунный шар. Я пристроил бокал на ручку кресла и откинулся, приготовившись наблюдать поединок Тома и мэра — хотя никак не мог взять в толк, чего они не поделили.
Лицо мэра выражало раздумье. Он продолжал ходить взад-вперед. Поднял бокал, взглянул на Тома:
— Так что вы думаете?
— О чем? — спросил Том.
— О положении в мире. Том пожал плечами:
— Я только что о нем услышал. Ваши люди знают куда больше, чем мы. Если то, что вы сказали, правда. Нам известно, что на Каталине азиаты. Море время от времени выносит к нам их трупы. Кроме того, мы слышим ярмарочные толки, а они меняются от месяца к месяцу.
— К вам выносит убитых японцев? — спросил Дэнфорт.
— Мы называем их китайцами. Мэр мотнул головой:
— Это японцы.
— Значит, береговая охрана расстреливает нелегальных туристов? — предположил Том. Мэр снова мотнул головой:
— Береговая охрана куплена. Это не она. — Он отхлебнул из бокала. — Это мы.
— Что?!
— Это мы! — неожиданно громко воскликнул мэр. Хромая, подошел к окну и принялся теребить штору. — Мы отплываем из Ньюпорт-Бич или от мыса Дана в туманную ночь или в такую ночь, когда, по нашим сведениям, готовится высадка, и устраиваем засаду. Убиваем, сколько можем.
Том разглядывал свой бокал.
— Зачем? — спросил он наконец.
— Зачем? — Мэр вдавил подбородок в шею. — Вы — старожил, и еще спрашиваете меня зачем?
— Да.
— Затем, что мы тут не в зоопарке, вот зачем! — Он снова заходил, припадая на одну ногу, вокруг стола, вокруг наших кресел, снова вокруг стола. Потом совершенно неожиданно саданул ладонью по столу. Я вздрогнул. — Они сровняли нашу страну с землей! — сказал он пронзительным от ярости голосом, совсем не таким, как минуту назад. — Убили ее! — Он прочистил горло. — Этого уже не исправить. Но мы не позволим им глазеть на наши развалины! Нет! Пока жив хоть один американец! Мы не звери в клетках, чтобы на нас смотреть. Пусть запомнят: сунуться на нашу землю — значит получить пулю. — Дрожащей рукой он схватил бутылку и вновь наполнил бокалы. — В этом зоопарке в клетки не заходят. Когда все узнают, что из Америки не возвращаются, посещения прекратятся. Никто не будет подкармливать этих подонков к северу от вас. — Жадно отпил. — Знаете ли вы, что мусорщики из округа Ориндж устраивают япошкам экскурсии?
— Меня это не удивляет.
— Меня тоже. Подонки! Предатели Соединенных Штатов. — Это прозвучало смертным приговором. — Если все американцы поддержат сопротивление, никто не сунется на эту землю. Нас оставят в покое, и мы возродимся. Но в сопротивлении должны участвовать все.
— Я не знал, что существует сопротивление, — мягко сказал Том.
Бац! Мэр снова хлопнул ладонью по столу, наклонился и заорал:
— Затем мы вас сюда и пригласили, чтобы рассказать о нем! — Он выпрямился, сел, уронил голову на руки. Снова наступила тишина. — Скажи им, Бен.
Бен с жаром подался вперед:
— Мы узнали о нем, когда добрались до Солтон-Си. Американское сопротивление. Обычно его называют просто сопротивлением. Штаб в Солт-Лейк-Сити, военные центры на месте бывших штабов стратегических военно-воздушных сил в Шайенне, штат Вайоминг, и под Маунт-Рашмором.
— Под Маунт-Рашмором? — переспросил Том. Мэр подпер рукой лицо (оно оставалось в тени) и пристально поглядел на Тома.
— Да. Там всегда был тайный военный штаб. Том слегка поднял брови:
— Не знал. Бен продолжил:
— Организации есть по всей стране, но движение едино и преследует одну цель. Возрождение Америки.
Два последних слова он произнес с особым выражением
— Возрождение Америки, — выдохнул мэр.
У меня снова кровь прилила к лицу и по спине побежали мурашки. Только подумать: они связаны с восточным побережьем! С Нью-Йорком, Виргинией, Массачусетсом, Англией!.. Мэр потянулся за бокалом и выпил, Бен осушил свой в два глотка, словно это тост. Мы с Томом тоже выпили. На секунду показалось, что все мы объединены общей идеей. Я захмелел от текилы и от услышанных новостей о сопротивлении — нашей с Николеном мечты, которая внезапно обернулась явью. Коктейль получился крепким. Дэнфорт снова встал, устремил взор на боковую стену комнаты, где висела большая карт(а в деревянной раме, и страстно произнес:
— Вновь сделать Америку великой, такой, как до войны, лучшей страной на Земле. Такова наша цель. — Он направил палец на Тома. — Мы бы уже достигли этого, если бы нанесли ответный удар по Советам. Если бы президент Элиот — трус, предатель! — не побоялся нас защитить. И все же мы это сделаем. Мы будем работать, молиться, прятать оружие от космических спутников. Мы знаем, что в Шайенне и Солт-Лейк-Сити изобретают новое вооружение. Однажды… однажды Америка воспрянет, как тигр, и обрушится на мир. Тигр выскочит из ямы…
Голос его сорвался на хриплый визг, я уже не разбирал слов. Он стоял вполоборота к нам и продолжал говорить сам с собой. Стоны мешались со вздохами. Лампа на столе мигнула раз, другой. Бен вскочил с кресла и пошел в угол зажечь керосиновую лампу.
Мэр уперся костяшками пальцев в стол и снова заговорил, на этот раз спокойно и разумно.
— Вот об этом я хотел побеседовать с вами, Барнард. Главные силы сопротивления сосредоточены вокруг Санта-Барбары. Мы встречались с их представителями в Солтон-Си. Нам нужно поддерживать с ними связь, чтобы вместе противостоять японцам на Каталине и на островах Санта-Барбары. Первая часть этой задачи — очистить округ Ориндж и Лос-Анджелес от японских туристов и от предателей, которые им помогают. Для этого нам нужны вы. Нам нужно, чтобы Онофре присоединилось к сопротивлению.
— Я не могу говорить от имени всего поселка, — сказал Том.
Меня подмывало возразить, и губы мои беззвучно произнесли: «Конечно, мы с вами», но я закусил губу и смолчал. Том прав: надо проголосовать. Том махнул рукой:
— Звучит, как будто… ладно, не знаю, захотим мы или нет.
— Придется захотеть, — яростно произнес мэр, упираясь кулаками в стол. — Это важнее, чем ваше желание или нежелание. Скажите своим, что страну можно сделать прежней. Они в силах помочь. День придет. Новая Великая Америка, автомобили и самолеты, экспедиции на Луну и телефоны. Объединенная страна. — Вдруг он добавил, без всякой злобы и даже бесстрастно: — Скажите своим, что они или присоединяются к сопротивлению, или противостоят ему.
— Не очень дружелюбная формулировка, — заметил Том. Глаза его сузились.
— Формулируйте, как хотите. Только передайте.
— Передам. Но они захотят знать точно, чего вы от них хотите. И я не могу предсказать их ответ.
— Никто не просит вас ничего предсказывать. Они поймут, на чьей стороне правда. — Мэр поднял на Тома сверкающие глаза. — Я думал, старожил вроде вас при вести о сопротивлении запрыгает от радости.
— Я больше не прыгаю, — сказал Том. — Ноги не те. Мэр обошел стол и наклонился над Томом. Сжал его руку своими кулачищами.
— Не теряйте любви к Америке, старина. Это чувство — лучшее, что в вас есть. Это оно помогло вам прожить так долго, знаете вы это или нет. Вы должны всеми силами сохранять в себе это чувство, иначе вы обречены.
Том вырвал руку. Мэр выпрямился и захромал обратно к столу.
— Ладно, Бен. Эти господа заслужили право до своего ухода немного повеселиться внизу. Ведь верно? Бен кивнул и улыбнулся нам.
— Знаю, вы провели нелегкую ночь, — продолжал Дэнфорт, — но, надеюсь, у вас остались силы побыть с нашими внизу, хотя бы недолго.
Мы согласились.
— Пока мы еще в доме, позвольте показать вам наш маленький секрет.
Мы встали и пошли за мэром. Он проковылял по коридору до следующей двери. Вытащил из кармана ключ.
— Это ключ к новому миру. — Отворил дверь и провел нас в комнату, где ничего не было, кроме трех столов с разложенными на них деталями. На самом большом столе стоял металлический ящик размером с лодочный. На ящике были ручки, шкалы и кнопки, а из отверстий сбоку отходили два провода.
— Коротковолновый приемник? — предположил Том.
— Он самый, — сказал Бен, страшно обрадованный догадкой.
— Чтобы наладить его, к нам едет специалист из Солтон-Си, — прошептал мэр. — И тогда мы установим связь со всей страной. С каждой ячейкой сопротивления. Начнется новая эра.
Мы довольно долго стояли и разглядывали ящик, потом на цыпочках вышли из комнаты. Мэр запер дверь на ключ, и мы все вместе спустились на автостраду, где еще играл оркестр. Мэра сразу же обступили молодые женщины — все хотели танцевать с ним. Том побрел к западному ограждению, а я направился к столу с выпивкой. Мужчина за столом сразу меня узнал — он помогал причаливать нашу лодку к съезду.
— Выпивка за счет заведения, — объявил он, наливая мне чашку текилового пунша.
Я выпил и пошел обходить танцплощадку. Девушки, которые танцевали с мэром, плотно обступили его и медленно кружились, словно не слыша польку. Пунш ударил мне в голову. Музыка, отраженные от бетона электрические огни, мелькание ярких одежд, прохладный ветерок, ночное небо, призрачные силуэты небоскребов на фоне обступившего нас сумрака… невероятная новость об Американском сопротивлении — все пьянило. Я и впрямь был на пороге нового мира. Пробился сквозь толпу к Тому — старик, опершись на поручень, смотрел в черную воду.
— Том, правда здорово? Правда замечательно? — сказал я.
— Дай подумать, — тихо ответил Том.
Я расстроился и пошел к оркестру, но огорчение прошло быстро. Среди танцующих с мэром была и блондинка, которая обслуживала нас во время пира. Когда она уступила место другой девушке, я протолкался сквозь толпу и схватил ее в охапку.
— Потанцуй со мной, — сказал я. — Я с севера.
— Знаю. — Она рассмеялась. — Ты нездешний, сразу видно.
— С морозного севера, — продолжал я, неловко ведя ее в польке. Голова кружилась. — Из-за ледников и расщелин, по немереным снежным равнинам пришел я в ваш дивный цивилизованный город.
— Чего-чего?
— С дикого севера пришел я, чтобы увидеть вашего мэра, пророка новых времен.
— Он правда вроде пророка, ведь так? Словно из церкви. Отец говорит, он сделал Сан-Диего таким, как сейчас.
— Верю. Много изменилось за время его правления?
— Да как сказать. Он у нас мэром, сколько я себя помню. Папа говорит, с тех пор, как мне исполнилось два года.
— Давно это было.
— Четырнадцать лет назад.
Я поцеловал ее, и мы потанцевали под три или четыре песни, но тут меня совсем развезло и начало шатать. Она отвела меня за стол, мы сели и поговорили. Я заливал, как самый отъявленный враль в Калифорнии — куда там Николену. Девушка хохотала без умолку. Когда Дженнингс и Том меня разыскали, я огорчился. Дженнингс сказал, что устроит нас ночевать на другом краю платформы. Я неохотно распрощался с девушкой и поплелся за Дженнингсом и Томом, пошатываясь, распевая «уп-па-па» и приветствуя каждого встречного. Дженнингс устроил нас в бунгало на южном краю платформы. Перед тем как заснуть, я минуты две втолковывал молчащему Тому:
— Новая эра, Том, я тебе говорю. Новый мир.
На следующее утро нас разбудили ружейные выстрелы. Мы вскочили, подбежали к дверям и увидели, что мэр с друзьями упражняются в стрельбе по тарелкам, которые один из них подбрасывает над водой. Бросок — тарелка взмывает в воздух — стрелок прицеливается — бабах! — глухой звук, словно две сухие дощечки ударили друг о друга. Примерно каждая третья тарелка разлеталась вдребезги. Том неодобрительно покачал головой.
— Патронов у них много — склад, что ли, нашли, — сказал он.
Дженнингс, наблюдавший за забавой со стороны, обернулся и увидел нас. Подошел, пригласил к стоящим у большого дома столам. В клубах едкого порохового дыма мы позавтракали хлебом и молоком. В промежутках между выстрелами я слышал, как бодро хлопает на ветру американский флаг. Я смотрел, как он плещет над домом, смотрел на стрелков. Каждую разбитую тарелку приветствовали гиканьем, каждый удачный выстрел обсуждали. Мэр стрелял метко, редко промахивался, может, потому, что ему не приходилось долго дожидаться очереди. Остальные с тем же успехом могли бы просто ссыпать тарелки в озеро.
Когда мы доели, мэр передал ружье соседу и заковылял к нам. Днем он казался ниже, чем при электрическом свете.
— Я распорядился, чтобы назад к дому Дженнингса вас отвезли через Ла-Холью. Там поговорите с Уэнтуортом.
— Кто это? — спросил Том, ничуть на стараясь быть вежливым.
— Замечательный человек, печатник. Он обрисует положение подробнее, чем мы с Беном. Когда поговорите с ним, бригада Дженнингса и Ли отвезет вас домой на поезде.
Он сел напротив нас и оперся о стол мощными локтями.
— Придете домой, передайте вашим мои вчерашние слова.
— Я желал бы полной ясности, — сказал Том. — Вы хотите, чтобы мы примкнули к сопротивлению, о котором вы слыхали?
— К которому мы принадлежим. Верно.
— Как и на каких условиях? Дэнфорт взглянул Тому прямо в лицо:
— Каждый поселок должен внести свою лепту. Без этого нам не победить. Разумеется, у нас население больше, так что люди будут в основном наши. Но нам надо, в частности, проложить рельсы через вашу долину. И вашим, раз вы живете на побережье, легче совершать вылазки. Или ваш поселок станет базой для вылазок — это как мы решим. У нас нет какой-то общей схемы. Но вы должны примкнуть.
— А если мы не захотим?
Мэр двинул челюстью. Он выдержал паузу. Все вокруг (стрельба временно прекратилась) тоже замолкли.
— Чего-то я никак вас не пойму, старина, — пожаловался Дэнфорт. — Ваше дело — передать мои слова.
— Я передам, и мы сообщим вам свое решение.
— И то хлеб. До встречи.
Он отодвинул стул и, прихрамывая, направился в дом.
— Думаю, он сказал все, что хотел, — произнес Дженнингс после новой паузы. — Можно ехать.
Он отвел нас обратно в бунгало, Том забрал заплечный мешок, и мы по наклонному съезду спустились к лодкам. Там ждали Ли с Эбом. Мы все сели в лодку и поплыли к северному берегу. День был прекрасный, почти безветренный, на небе ни облачка. Нас ждала другая дрезина, не та, на которой мы приехали, и стояла она на других рельсах — они вели вдоль озера на запад. Мы тронулись. Через некоторое время Том нарушил молчание.
— У вас тут целый вокзал, — сказал он. Дженнингс принялся описывать каждую милю их железной дороги, но, поскольку названия ничего мне не говорили, я бросил слушать и стал глядеть, когда же появится море. Как раз там, где я ожидал его увидеть, дорога сворачивала, огибая большое болото. К северу от болота был густо заросший холм, и дорога вилась по ложбине к его подножию. Ложбина еще не кончилась, когда Ли нажал на тормоза (я уже научился заранее зажимать уши).
— До Ла-Хольи придется идти пешком, — сказал Дженнингс. — Рельсов туда нет.
— Дороги тоже, — прибавил Ли.
Мы спрыгнули с дрезины и двинулись по тропке через лес. Это был не просто лес, а скорее то, что Том называет джунглями: папоротники и лианы опутывали тесно стоящие деревья, и каждая замшелая ветка сплеталась с десятью другими в борьбе за солнце. Сосны соперничали с деревьями, каких я никогда прежде не видел. От мшистой тропки тянуло сыростью, на каждом упавшем стволе росли пышные ярко-зеленые папоротники и древесные грибы. Позади меня Том бормотал себе под нос:
— Гора Соледад, теперь еще один мокрый северный склон. Все дома смыты. Все в руинах, все в руинах.
Ли, шагавший впереди меня, обернулся и странно взглянул на Тома. Я знал, что означает этот взгляд. Подумать только, Том жил, когда все эти развалины еще были домами. Сам Том ругался на корни под ногами, бормотал и не видел, как Ли на него смотрит.
— Дождь и град, боль и смрад, молний блеск и моря плеск, все в руинах. Все эти жуткие сооружения. Ага, вот фундамент. Дом в стиле Тюдоров? В китайском духе? Гасиенда? Калифорнийское ранчо?..
— Что-что? — обернулся Дженнингс, которому послышался вопрос. Но Том продолжал:
— Этот город походил на что угодно, кроме самого себя. Деньги, сплошные деньги, и ничего кроме денег. Бумажные дома; холм только выиграл от того, что с него смыло эту дребедень. Видели бы они его сейчас, хи, хи, хи, хи.
Сразу за перевалом вид изменился. Склон, обращенный к морю, становился положе, образуя мыс. Лес на мысу был вырублен, на расчистке стояли несколько старых домов в окружении новых деревянных. Древние бетонные стены обшили досками, новые домики пристроили к уцелевшим частям старых, так что у одних были толстые кровельные балки, у других — большие трубы, у третьих — оранжевые черепичные крыши. Значительная часть новостроек была побелена, а бетонных старичков выкрасили голубой, оранжевой и желтой красками. Открывшийся нам с перевала поселок весело сверкал на фоне синего океана. Мы вышли на вырубку. Здесь тропа расширялась и переходила в заросшую зеленой травой улицу.
— Краска, — заметил Том. — Хорошая мысль. Только вся краска, которую я видел в последнее время, ссохлась в камень.
— Уэнтуорт научился ее разбавлять, — сказал Дженнингс. — Он говорит, тем же способом, каким разводят чернила.
— Кто такой Уэнтуорт? — спросил я.
— Придете — увидите, — отвечал Дженнингс.
В дальнем конце улицы, прямо над бухточкой, стояло приземистое каменное строение. Из камней была сложена и ограда вокруг него, вдоль ограды росли сосны. Мы прошли через большие деревянные ворота, на которых был вырезан тигр — зеленый тигр с черными полосами. За стеной был посажен газон и цветы. Дженнингс открыл дверь и поманил нас внутрь.
Мы вошли в комнату с большим стеклянным окном. Поскольку дверь тоже осталась открытой, внутри было светло, как во дворе. За низким столом человек пять подростков и двое-трое взрослых месили чистое белое тесто, по запаху явно не хлебное. Мужчина в очках с черной оправой встал из-за стола, где давал указания работникам, и подошел к нам. В его черной бороде блестела седина.
— Дженнингс, Ли, — сказал он, вытирая руки повязанным вкруг пояса полотенцем, — с чем сегодня пожаловали?
— Дуглас, это Том Барнард… э… старейший житель долины Онофре. Это к северу от нас. Мы привезли его по новым рельсам. Том, это Дуглас Уэнтуорт, один из самых замечательных жителей города Сан-Диего, печатник.
— Печатник, — повторил Том. Пожал Уэнтуорту руку. — Рад познакомиться с печатником, сэр.
— Вы интересуетесь книжным делом?
— Еще как. Когда-то я был адвокатом и вынужден был читать книги самого гнусного свойства. Теперь я волен читать те книги, которые мне нравятся, если удается их раздобыть.
— У вас большая библиотека? — спросил Уэнтуорт, пальцем поправляя очки, чтобы лучше разглядеть собеседника.
— Нет, сэр. Книг пятьдесят или около того, но я меняюсь с соседями.
— Понятно. А вы, молодой человек, умеете читать? — Глаза Уэнтуорта — толстые стекла очков увеличивали их до размеров куриного яйца — смотрели на меня спокойно.
— Да, сэр. Том меня научил, и теперь это любимое мое занятие.
Мистер Уэнтуорт улыбнулся:
— Приятно знать, что в Онофре сохраняется грамотность. Может быть, хотите осмотреть наше заведение? Я могу ненадолго оторваться от работы, а наше скромное печатное оборудование, возможно, вас заинтересует.
— С удовольствием, — ответил Том.
— Мы с Ли пойдем сообразим насчет обеда, — сказал Дженнингс. — Скоро вернемся.
— Мы подождем, — отозвался Том. — Спасибо, что привезли нас сюда.
— Благодарите мэра.
— Когда вымесите до полной однородности, — наставлял Уэнтуорт подручных, — начнете раскатывать. К прессованию я вернусь.
Он повел нас в следующую комнату с большими окнами. Здесь на столах стояли металлические ящики. Женщина крутила ручку машинки, вращая барабан с натянутым на него листком бумаги. Листок был сплошь покрыт буквами, другие листки, тоже с буквами, выскакивали из щели внизу машины и ложились в корзину.
— Ротатор! — воскликнул Том.
Женщина вздрогнула от громкого голоса и уставилась на старика.
— Верно, — подтвердил Уэнтуорт. — Как я говорил, размах у нас небольшой. По большей части мы печатаем на ротаторе. Не самый изящный способ и не самый долговечный, но машина надежная, да и выбор у нас небольшой.
— Как насчет трафаретов? — спросил Том. Уэнтуорт, довольный вопросом, попросил женщину отойти. Она нахмурилась и отошла.
— Трафаретов у нас много, и мы научились делать новые с помощью вощеной бумаги и специальных чернил. Все же это наше слабое место. — Он взял листок из корзинки и протянул нам. — Из-за этого приходится ужиматься, печатать через один интервал и почти без полей. Трудно читать, некрасиво…
— По-моему, прекрасно, — сказал Том, беря из его рук страницу и начиная читать.
— Для наших целей годится.
— И такие красивые цветные чернила, — вставил я. Чернила были красно-лиловые, всю страницу сплошь занимал текст.
Уэнтуорт коротко рассмеялся:
— Ха! Вы так полагаете? Я бы предпочел черные, но приходится обходиться тем, что есть. А вот это наша гордость. Ручной печатный станок. — Он указал на сооружение с большим винтом, заслонявшее значительную часть дальней стены.
— Так вот он какой, — сказал Том, кладя листок обратно в корзину. — Никогда не видел.
— На нем мы печатаем то, что требует особой тщательности. Но бумаги не хватает, и поначалу никто из нас не умел набирать. Так что дело это не быстрое. Но есть и первые достижения. Мы пошли по стопам Гутенберга и начали с Библии. — Он снял с полки большую книгу в кожаном переплете. — Версия короля Якова, разумеется, хотя, раздобудь я Иерусалимскую, выбирать было бы труднее.
— Поразительно! — выдохнул Том, принимая из его рук книгу. — Я хотел сказать… — Он тряхнул головой, и я рассмеялся, видя, что у него кончились слова. — Сколько вам пришлось набирать!
— Ха! — Уэнтуорт забрал у Тома Библию. — И все ради книги, которая у нас и без того есть. Разумеется, наша цель не в этом.
— Вы печатаете новые книги?
— По крайней мере, половину времени. Должен сознаться, эта часть работы увлекает меня больше всего. Мы печатаем различные руководства, альманахи, путевые заметки, воспоминания. — Он обратил на Тома увеличенные очками глаза. — Кстати, мы приглашаем всех свидетелей войны записать свои впечатления и передать нам. Мы почти наверняка их опубликуем. Это будет наш вклад в историческую летопись.
Том поднял брови, но ничего не ответил.
— Напиши, Том, — сказал я с жаром. — Кому писать, как не тебе, все твои рассказы про старые времена…
— Так вы рассказчик? — спросил Уэнтуорт. — Тогда тем более напишите. Я считаю, чем больше у нас будет свидетельств об этом времени, тем лучше.
— Нет, спасибо, — растерянно отвечал Том.
Я покачал головой. Надо же, такой говорун, а просишь рассказать о себе — отказывается наотрез. Другие, наоборот, только о себе и говорят.
— Подумайте еще, — сказал Уэнтуорт. — Обещаю, что вас прочтет весь Сан-Диего. Вернее, все грамотное население Сан-Диего. А с тех пор как с нами связались жители Солтон-Си…
— Они связались с вами? — перебил Том.
— Да. Два года назад пришли несколько человек, и с тех пор ваши провожатые, Дженнингс и Ли, люди весьма предприимчивые и целеустремленные, провели туда рельсы. Мы отправляем в Солтон-Си книги, а тамошние получатели пересылают их дальше. Так что ваш труд, возможно, прочитают на всем континенте.
— Вы верите, что сообщение простирается так далеко? Уэнтуорт пожал плечами:
— Как вы знаете, «и только в дымчатом стекле увидеть можно отсвет блеклый». У меня есть книга, отпечатанная в Бостоне — очень прилично, кстати. О более дальних краях ничего не могу сказать наверняка. У меня нет оснований не верить тому, что я слышу. Раз эта книга попала сюда, ваша вполне может добраться до Бостона.
— Я подумаю, — сказал Том, но таким голосом, что я понял: он окончательно похоронил эту затею.
— Напиши, Том, — возразил я.
— Посмотрите, что мы уже отпечатали, — сказал Уэнтуорт, чтобы его подбодрить, и повел нас из печатни в боковую комнату. Окна ее выходили на мыс, и здесь тоже было солнечно. Это оказалась читальня; между высокими окнами стояли книжные шкафы со старыми и новыми книгами.
— Наша библиотека, — сказал Уэнтуорт. Том жадно причмокнул губами, и Уэнтуорт, угадав его мысли, поспешил прибавить: — К сожалению, на дом не выдаем. В этом шкафу — то, что мы отпечатали сами.
Значительную часть книг составляли большие, отпечатанные на ротаторе брошюры, одну полку занимали переплетенные в кожу тома, размером со старые.
Мы смотрели, как Том снимает с полки книгу за книгой.
— «Билл Данжерфилд. Руководство по практическому применению таймеров стирально-сушильных машин фирмы «Вестингхауз»», — прочел Том вслух и рассмеялся.
— Похоже, ваш друг обойдется без нас, — сказал мне Уэнтуорт. — Хотите посмотреть наше собрание иллюстраций?
На самом деле я хотел смотреть книжки вместе с Томом, но понял, что, Уэнтуорт проявляет вежливость, и ответил: «Да, сэр». Мы вышли в коридор. За большим окном, составленным из отдельных квадратных стеклышек, коридор расширялся, а на стене напротив окна висели картинки. На них черными чернилами были размашисто нарисованы самые разные животные.
— Это оригиналы иллюстраций к книге, описывающей животный мир лесов к востоку от Сан-Диего…
Наверно, я сделал удивленные глаза. Многих животных — обезьян, антилоп, слонов — я видел только в Томовых драных энциклопедиях.
— …В Сан-Диего до войны был большой зоопарк. Мы предполагаем, что на основной территории все животные погибли от взрыва, но часть вольер располагалась за городом, и оттуда животные сбежали или были освобождены. Те, кто пережил последующие климатические изменения — которые, возможно, для некоторых оказались даже благоприятны, — размножились. Я сам видел медведей и антилоп-гну, павианов и северных оленей.
— Мне нравится, как нарисован тигр, — сказал я. Тигра я узнал — он был нарисован в книжке про Самбо, чуть ли не первой, которую Том дал мне прочитать.
— Спасибо. Это я рисовал. Удивительная была встреча. Рассказать? — Он как-то смешно задавал вопросы, не с той интонацией, как обычные люди.
— Конечно.
Мы сели на плетеные стулья под окном.
— Мы совершали переход за горой Лагуна. Это высокий пик в двадцати милях от берега, его снежная шапка не тает почти весь год. По весне ручьи в предгорьях вздуваются, отвесные склоны становятся почти непроходимыми.
В путешествии к Джулиану несчастья преследовали нас с самого начала. Радиоаппаратура, которую мы искали, оказалась уничтоженной. Библиотеку западной литературы, которую я надеялся отыскать, найти не удалось. Один из участников экспедиции сломал в развалинах лодыжку. И что хуже всего, на обратном пути нас заметили индейцы куиамука. Они ревниво оберегают свою территорию, и прежние путешественники сообщали о яростных атаках по ночам, когда индейцы не так опасаются ружейного огня. В общем и целом это был неудачный переход, мы несли пострадавшего товарища на носилках, а с каждой открытой вершины за нами наблюдали индейцы на лошадях.
С приближением ночи я оставил товарищей и пошел вперед, отыскать подходящее место для бивуака. Наше медленное продвижение означало, что ночевать придется на индейской территории. Я не нашел сколь-нибудь пригодного для обороны места и двинулся назад, так как солнце уже садилось. Однако на поляне, где я оставил друзей, их не оказалось. Следы были нечетки, но, похоже, вели на север, и сквозь шум бегущего ручья мне почудились в той же стороне ружейные выстрелы.
Покуда я догонял друзей, солнце село, а вы знаете, как темно становится в лесу сразу после захода. Дорогу мне преградил ручей; я не знал, куда подевались товарищи. В растерянности я вглядывался сквозь сумерки в поток и вдруг заметил присутствие на противоположном берегу другой пары глаз. Это были огромные глаза цвета топаза…
— Что такое топаз? — спросил я.
— Надо было сказать, желтого алмаза. Я встретил их немигающий взгляд. Из-за сосен прямо напротив меня вышел тигр.
— Шутите! — воскликнул я.
— Нет. Это был взрослый бенгальский тигр, не меньше восьми футов в длину и четырех в высоту. В сумерках он показался мне зеленым, матово-зеленым с черными полосами. Он выступил на поляну так внезапно, что поначалу я лишь ужаснулся своему чудовищному невезению. Я был уверен, что проживаю последние секунды, и все же не мог шевельнуться, не мог отвести глаз от немигающего звериного взгляда. Не знаю, сколько мы так стояли и смотрели друг на друга. Скажу лишь, что это были главные минуты в моей жизни.
Одним мягким прыжком тигр переступил через ручей, как вы переступаете через трещину в полу. Я сжался. Он поднял огромную — толщиною в мое бедро — лапу и положил мне на левое плечо — вот сюда. Обнюхал меня — так близко, что я видел стеклянный блеск его зрачков, чуял кровь на его морде. Потом снял лапу с моего плеча и толкнул большой головой вправо, вверх по течению. Я пошатнулся и еле устоял на ногах. Тигр скользнул мимо и обернулся, будто проверяя, иду ли я за ним. Из его груди донеслось урчание — он мурлыкал, но мурлыканье это было в сравнении с кошачьим все равно что раскат грома в сравнении с дверным хлопком. Я пошел за тигром. Изумление вытеснило все другие мысли. Руку я держал на его лопатке, чувствуя, как перекатываются при ходьбе мощные мускулы. Вдвоем мы шли по его тропе меж деревьев. Каждые несколько минут он оборачивался и смотрел мне в глаза, и всякий раз я вновь оказывался загипнотизированным.
Много позже встала луна. Мы все шли через чащу вместе. Потом я услышал впереди выстрелы; зверь перестал мурлыкать, мускулы его под моей рукой напряглись. На залитой лунным светом поляне я различил несколько лошадей, а рядом с ними и людей. Я понял, что это индейцы — у моих товарищей лошадей не было. Новые выстрелы донеслись из-за деревьев с дальней стороны поляны, и я заключил, что стреляют мои друзья — как у нас не было коней, так у индейцев не было ружей.
Тигр передернул шерстистым плечом и сбросил мою руку движением, которым, без сомнения, обычно отгонял мух. Он двинулся к поляне, приглашая меня за собой…
— Эй! — Том быстро шел по коридору, потрясая на ходу книгой в кожаном переплете.
— Что вы там отыскали? — спросил Уэнтуорт. Внезапная помеха в рассказе ничуть его не смутила, а вот я вздрогнул.
— «Кругосветное путешествие американца, — прочитал Том. — Отчет о плавании вокруг земного шара в 2030–2039 годах. Глен Баум».
Уэнтуорт рассмеялся своим коротким, неожиданным смешком.
— Отлично. Вы наткнулись на наш шедевр. Глен не только бесстрашный искатель приключений, но и превосходный рассказчик.
— Но это правда? Американец обогнул земной шар и вернулся всего лишь восемь лет назад?
Когда Том так сказал, я понял, с чего он, собственно, ошалел — вроде как я, когда услышал про тигра в окрестностях Сан-Диего, — и встал со стула взглянуть на книгу. На ней и в самом деле было написано «Кругосветное путешествие американца» — прямо на обложке.
Уэнтуорт улыбнулся.
— Достоверно известно, что Глен отплыл на Каталину в 2030-м, а в Сан-Диего объявился осенней ночью 2039-го.
Увеличенные окулярами глаза сощурились. Что-то между Томом и Уэнтуортом произошло, что именно, я не понял, только старик вдруг громко рассмеялся.
— Остальное вы найдете под переплетом, — закончил Уэнтуорт.
— Вот уж не думал, что такое еще пишут, — сказал Том. — Удивительно.
— Иначе не скажешь.
— И где этот Баум сейчас?
— Прошлой осенью отправился в Солтон-Си и перед отъездом сообщил мне название новой книги: «В Бостон по суше». Думаю, она не уступит той, что вы держите в руках.
Он встал. Из коридора доносился голос Дженнингса, который перешучивался с женщиной у ротатора. Уэнтуорт повел нас обратно в библиотеку.
— А чем у вас кончилось с тигром? — спросил я. Но он уже рылся в нижнем ящике большого шкафа.
— Мы отпечатали большой тираж. Вот, возьмите в Сан-Онофре. Подарок от печатни «Новый зеленый тигр». Он протянул Тому обтянутую кожей книгу. Том сказал:
— Спасибо, сэр, огромное спасибо. Очень тронут.
— Всегда приятно заполучить нового читателя.
— Заставлю учеников прочесть, — сказал Том, улыбаясь так, словно ему вручили кусок серебра.
— Чего там заставлять, — сказал я. — Так как насчет тигра…
В комнату вошли Дженнингс и Ли.
— Пора обедать, — объявил Дженнингс. Похоже, в Сан-Диего привыкли есть среди дня. — Хорошо провели время?
Мы с Томом сказали, что да, и показали книгу.
— Вот еще что, — сказал Уэнтуорт, выдвигая другой ящик. — Это чистая книга на случай, если надумаете писать мемуары. — Он перелистал страницы, показывая, что они белые. — Вернете заполненной, а публикацию мы берем на себя.
— Я не могу ее принять, — начал отнекиваться Том. — Вы и так нас задарили.
— Возьмите, пожалуйста. — Уэнтуорт протянул книгу. — У нас их много. Никаких обязательств писать, но, если соберетесь, бумага будет у вас под рукой.
— Хорошо, спасибо, — сказал Том. Он еще секунду колебался, потом сунул обе книги в заплечный мешок.
— Можно перекусить у вас на лужайке? — спросил Дженнингс. В руке он держал буханку хлеба.
— Мне пора к ученикам, — сказал Уэнтуорт, — а вы располагайтесь во дворе. Будьте как дома. — Потом, уже в дверях, Тому: — Не забывайте, что я говорил про мемуары.
— Не забуду. Вы делаете большое дело.
— Спасибо. Продолжайте учить грамоте, иначе наши труды пропадут впустую. Теперь мне пора возвращаться. До свидания, спасибо, что зашли, до свидания.
Он повернулся и пошел в комнату, где его ученики по-прежнему месили бумажную массу.
Мы поели в солнечном дворике под соленым морским ветерком, прошли обратно через гору Соледад, сели на дрезину и поехали на север, вверх-вниз по крутым холмам. Через несколько миль Том попросил Ли затормозить.
— Можно нам выйти на обрыв и поглядеть? Дженнингс взглянул с сомнением, и я сказал:
— Том, с обрыва мы можем поглядеть и дома.
— Не с такого. — Том взглянул на Дженнингса. — Я хочу ему показать.
— Конечно, — сказал Дженнингс. — Я обещал жене, что мы будем к ужину, но она все равно до темноты не управится.
Мы снова слезли с дрезины и пошли к западу через густой сосновый лес и ежевичник. Вскоре перед нами показались каменные утесы. Подойдя ближе, я увидел, что это бетон. Дома. Уцелевшие стены — иные высотой с наш береговой обрыв — высились среди груд мелких бетонных осколков. Плиты побольше моей хижины вставали из зарослей папоротника и ежевики. Дженнингс стал рассказывать про это место, но Том взял меня под руку и попросил наших спутников идти к обрыву.
— Он ничегошеньки не понимает, — сердито сказал Том, когда Дженнингс ушел вперед и уже не мог его слышать.
Дженнингс и Ли скрылись из виду, а я стал бродить по развалинам. Видимо, бомба взорвалась где-то совсем близко: все северные стены были черные, мягкие и хрупкие, как пемза. Среди травы и щебенки валялись осколки стекла, ржавые железяки, куски пластмассы, грудная клетка от человеческого скелета, оплавленные стеклянные трубки, металлические коробочки, грифельные доски… Рафаэлю бы понравилось. Однако вскоре мне сделалось тоскливо, как в Сан-Клементе. Все одно и то же: развалины былого, следы славного прошлого, обращенного в заросший травой щебень; прошлого столь величественного, что, как ни трудись, нам не вернуть ни его, ни даже его слабого подобия. Такие развалины напоминали о нашем ничтожестве, и меня это злило.
Я нашел Тома на северной окраине бетонных утесов: он бесцельно бродил от развалин к развалинам, натыкался на глыбы и смотрел на них так, будто они сами выросли у него на пути; дергал бороду, словно хотел оторвать. Меня он не видел и говорил сам с собой отрывистыми резкими фразами, каждая из которых заканчивалась новой попыткой оторвать бороду. Я подошел ближе и увидел, что тысячи его морщинок сложились в трагическую маску. Никогда прежде я не видел его таким убитым.
— Что здесь было, Том?
Я думал, он не ответит. Он поглядел в сторону, еще раз потянул бороду. Потом выдохнул:
— Здесь был колледж. Мой колледж.
Как-то пару лет назад мы все собрались у Тома во дворе: Стив, Кэтрин, Габби, Мандо, Кристин, Дел и маленький Тедди Николен. Было солнечно, мы все говорили разом, спорили, кто следующий читает «Тома Сойера», и собирались защекотать Кристин до слез, а старик сидел спиной к дереву и все не мог перестать смеяться. «Ладно, замолчите, ребята, замолчите, колледж открывается».
Я оставил Тома и пошел на запад по растрескавшемуся асфальту в рощу, где груды подгнивших балок лежали на месте былых строений. Строений, которые возводились людьми. В которых жили. Я сел на краю каньона, над высоким обрывом. Солнце садилось. Я смахнул слезу. Мне хотелось оказаться дома или хотя бы подальше отсюда.
Том вышел из-за деревьев чуть поодаль. Он искал меня. Я встал, окликнул его и пошел навстречу.
— Пойдем на обрыв, отыщем их, — сказал Том. Он по-прежнему выглядел пришибленным. Я молча поплелся следом. — Сюда, — сказал он и повел меня к южному краю каньона.
Деревья сменились кустарником, потом высокой — по колено — травой, и мы оказались у берегового обрыва. Внизу лежал океан, гладкий и серебристый. Горизонт был далеко-далеко — может, в сотне миль. Сколько воды! Ветер бил в лицо. Я глядел вниз, на пятнисто-бурый обрыв, высокий-превысокий и почти отвесный, на широкий, покрытый водорослями пляж. Дженнингс и Ли стояли в сотне ярдов от нас, крошечные фигурки на краю обрыва; они кидались камнями, стараясь добросить до пляжа, но попадали в откос. Глядя на летящие камни, я вдруг понял, что видят чайки, и мне почудилось: я лечу в облаках, высоко-высоко над миром.
Слева в море вдавалась гора Соледад и Ла-Холья. Она загораживала все, что было дальше к югу. На севере берег изгибался, и дальние обрывы казались разломленными комьями грязи над синеватыми лужицами болот. Череда обрывов и болот тянулась до зеленых холмов Пендлтона, а там, где эти холмы сливались с небом и морем, была наша долина, наш дом. Мне с трудом верилось, что я вижу такую даль. Волны с еле слышным рокотом набегали на пляж и оставляли за собой извилистый белый след. Том сидел, свесив ноги с обрыва.
— Пляж теперь раза в два шире прежнего, — сказал он сдавленным голосом. — Мир не должен так сильно меняться на протяжении одной жизни. Слишком это тяжело.
Я отошел, чтобы не мешать ему говорить с собой, однако он сразу поднял лицо — оказалось, он обращался ко мне.
— Я провел здесь много часов, когда время могло остановиться и я был бы только рад. — Он дернул бороду. — Теперь обрывы совсем не те.
Я не знал, что ответить. Закатное солнце озарило склон, песчаник засветился алыми отблесками. Наши тени протянулись далеко за нами, ветер стал свежее. Мир казался огромным-преогромным, продуваемым, сумеречным. Я ходил взад-вперед по краю обрыва и все смотрел, смотрел. Старик продолжал сидеть — маленький бугорок над откосом. Солнце постепенно тонуло в море, и вот от него осталась лишь крохотная зеленая искорка. Ветер усиливался. Дженнингс и Ли шагали к нам по самому краю обрыва, маленькие, размахивающие руками фигурки.
— Пора собираться, — крикнул, подходя, Дженнингс. — Элма скоро начнет подавать на стол.
— Дайте старику еще минутку, — попросил я.
— Если ужин остынет, она мне голову оторвет, — прошептал Дженнингс. Но Ли сказал: «Пусть его», и Дженнингс замолчал, глядя на оставленный волнами пенный узор.
Спустя какое-то время Том шевельнулся, встал и подошел к нам. Казалось, он только что проснулся. Над океаном зажегся фонарик вечерней звезды.
— Спасибо, что привезли сюда, — сказал Том.
— Не за что, — отвечал Дженнингс. — Однако время поворачивать. В этих развалинах, да еще в темноте, черт ногу сломит.
— Мы обогнем их с юга, — сказал Ли, — по дороге, которая… — Он с шумом втянул воздух.
— Что такое? — воскликнул Дженнингс.
Ли указал на север, в сторону Пендлтона.
Мы все поглядели, но увидели лишь темный изгиб берега да первые бледные звездочки над ним…
С неба пала белая черта, вонзилась в холмы далеко на севере и исчезла.
— Нет, нет, — прошептал Дженнингс.
Другая черта пала с неба, словно метеор, только она не замедлилась и не рассыпалась на куски; она падала по прямой, словно вычерченная по линейке молния; от ее появления в вышине до бесшумного исчезновения в холмах прошло не более трех секунд.
— Пендлтон, — сказал Ли. — Взорвали наши пути. — Он принялся ругаться тихим, страшным голосом. Дженнингс пинал куст, покуда не переломил ствол.
— Скоты! — орал он. — Скоты! Чтоб им… Какого хрена они не оставят нас в покое?..
Еще три черточки пали с неба, одна за другой, целя все дальше и дальше на север вдоль изгиба береговой линии. Я закрыл глаза: на черном фоне плыли красные полосы. Открыл: еще одна черта возникла среди звезд и стремглав понеслась к земле.
— Откуда они берутся? — спросил я и едва узнал собственный дрожащий голос. Кажется, я испугался, что это те бомбы, которыми нас когда-то разбомбили.
— С самолета, — мрачно сказал Дженнингс. — Или со спутника, или с Каталины, или из другого полушария. Откуда, черт возьми, нам знать?
— Накрыли весь Пендлтон, — горько произнес Ли. Дженнингс пинал кустики, так что они вылетали из земли, и швырял их с обрыва, ругаясь без остановки.
— Прекратилось, — заметил Том.
В темноте я не видел его лица, и после криков Дженнингса и Ли голос прозвучал спокойно. Мы все смотрели на небо. Ничего.
— Идем, — хрипло выговорил Ли.
Мы цепочкой прошли по заросшему травой краю обрыва. Вступили в лес. На полпути к дрезине Дженнингс, шедший впереди меня, сказал:
— Мэру это не понравится.
Дженнингс оказался прав. Мэру это не понравилось. Он самолично отправился на север осмотреть ущерб, а когда вернулся вместе с помощниками в дом Дженнингса, рассказал, как сильно ему это не понравилось.
— Гляжу на рельсы, а они расплавлены, — орал он, молотя кулаком по столу так, что трещали швы у пиджака. Расхаживал, хромая, по комнате, останавливался, выкрикивал ругательства в бесстрастные лица Дженнингса и Ли, потрясал кулаками над головой, честил японцев… словом, был совершенно не в себе. Я стоял позади Тома и старательно молчал. — Лужи из железа! А грязь спеклась в черный кирпич. Деревья рассыпаются в золу. — Мэр подошел вплотную к Ли и затряс пальцем перед его носом. — Вы наследили, оставили что-то такое, что можно заметить на космических снимках. Всю вину я возлагаю на вас.
Ли стоял, плотно сжав губы, и сердито смотрел мимо мэра. Еще я заметил, что двое помощников мэра, в том числе Бен, довольны полученной Ли головомойкой и победно переглядываются. Дженнингс, которому собственные стены придали сил, бросился защищаться.
— Почти все пути идут через лес, под деревьями, так что сверху их не различишь. Вы сами видели. На открытых местах мы ничего не трогали, даже если приходилось проезжать по кустарнику. А мосты выглядят в точности как до нас. Ничего не изменилось, кроме самих путей, а их мы просто обязаны были поправлять, иначе по ним не проехать. Честное слово, сверху ничего не видно.
Дженнингс продолжал врать и путаться, а когда он убедил наконец мэра, тот разозлился еще больше.
— Шпионы, — просипел он. — Кто-то в Онофре рассказал мусорщикам в округе Ориндж, а те рассказали японцам. — Он обрушил на обеденный стол Дженнингса новый удар. — Хватит. Пора с этим кончать.
— Откуда вам известно, что шпионов нет в Сан-Диего? — спросил Том.
Дэнфорт и его люди вытаращились на Тома. Даже Дженнингс и Ли оскорбились.
— В Сан-Диего шпионов нет, — сказал Дэнфорт, вдавив подбородок в шею. От его голоса мне сделалось не по себе, как от скрежета тормозных колодок. — Дженнингс, найдешь Томпсона. Он отвезет тебя, Ли и этих двоих морем. Доберетесь с ними до Онофре, обратно пойдете вдоль рельсов и оцените ущерб. Я хочу знать, сколько времени уйдет на восстановление путей.
— Рельсы расплавлены — это худо, — ответил Дженнингс. — Придется заменять их, как в ветке на Солтон-Си, а это уже незаметно не сделаешь. Может, попробовать по Девяносто пятой магистрали до Риверсайда, потом опять свернуть к берегу… Удар ладонью по столу.
— Прибрежные пути должны действовать. Разыщите Томпсона и делайте, как я сказал.
— Да, сэр.
Вскоре мэр и его спутники ушли, не попрощавшись со мной и Томом. Дженнингс вздохнул и виновато взглянул на жену — она с расстроенным видом стояла в дверях кухни.
— Ли, хоть бы разок ты ему ответил. Он только хуже бесится, когда ты молчишь.
Но Ли был по-прежнему зол и ничего не сказал. Том сделал знак подбородком, и я вышел за ним из комнаты.
— Похоже, домой отправимся по морю, — сказал он и передернул плечами.
На следующий день с моря нагнало туч. Дженнингс и Ли уже договорились с Томпсоном, так что мы живо собрали манатки и попрощались с миссис Дженнингс. Потом проехали на дрезине обратно вдоль берега, через крутые горки к реке Дель-Мар. С холма нам открылись сотни блуждающих русел среди травы и камыша, отливающие сталью потоки в сплошной зелени. Главное русло змеилось большой буквой «S» и подходило к самой подошве холма. Здесь в берег была врезана деревянная пристань, а возле нее покачивались несколько лодок — парусных и гребных. Мы быстро покатили под горку к морю. Внизу рельсы поворачивали и вели назад к пристани, уже под меньшим уклоном. На спуске дрезина так разогналась, что поворот мы проскочили со страшным визгом — будто на берегу душат сразу тысячу чаек. У пристани Ли со скрежетом остановил дрезину. На мгновение закатное солнце пробилось сквозь черные тучи и бросило прощальный луч на болота. В тусклом зеленоватом свете я различил на носу шлюпки у конца причала двоих — они ставили кливер. Шлюпка была длинной (на глаз — футов тридцать), широкой, с
мелкой осадкой, с парусиновым навесом впереди мачты и открытыми дощатыми банками сзади. Едва мы ступили на причал, запах рыбы и соли властно напомнил мне о доме. Тучи снова сошлись, мы остались в полумраке.
— Похоже, будет шторм, — заметил я. Ветер крепчал, и тучи набрякли дождем.
— Это нам на руку, — сказал Дженнингс.
— Если разыграется всерьез, будет несладко.
— Все может быть. В случае чего укроемся в бухте. Томпсон знает берег как свои пять пальцев. Просто идти вдоль побережья легче, чем подстерегать японцев. И почти так же быстро, как на поезде. Не совсем, конечно, но при южном ветре по пути туда и северном…
— Давай поживей! — окликнули нас со шлюпки. — Отлив пропустим.
Дженнингс познакомил нас с говорившим — это оказался сам Томпсон — и двумя матросами, Хенди и Гилмором. Мы поднялись на борт. Том и я сели на банку спиной к мачтовым бимсам — распоркам, которые шли к каждому планширу и одновременно служили для крепления навеса. Мешки бросили под навес, Дженнингс и Ли сели на банки ближе к корме. Матросы подняли со дна лодки короткие весла и вставили их в уключины. Мужчины на пристани отвязали швартовы и оттолкнули нас от берега. Матросы лениво гребли, позволяя течению нести суденышко. Сзади моталась на воде привязанная к корме двойка. Вокруг расстилалось болото; рогоз по обеим сторонам доходил до половины мачты, из него с плеском взлетали потревоженные утки. За нагромождением бетона мы свернули влево, где река разливалась на мелководье, образуя бурун у южной оконечности холма. Здесь матросам пришлось попотеть, чтобы проскочить через кипящую, как в котелке, воду, а затем через первые большие волны. Чуть подальше от берега они вынули весла из уключин и поставили два паруса. Дженнингс подвинулся к наветренному борту, чтобы не сидеть под гиком. Томпсон со своего места на корме, возле румпеля, развернул паруса по ветру, суденышко накренилось и двинулось вдоль берега, параллельно волнам. Качало сильно. Ветер дул с юго-запада, и кораблик летел вперед довольно быстро.
Мы держались примерно в миле от берега и, пока не стемнело, видели береговые обрывы и лесистые холмы за ними. Однако вскоре солнце за тучами село, и сумерки сменились ночной тьмой. Теперь черные берега едва угадывались под низкими облаками. Перекрикивая шипение воды в кильватере и скрип трущегося о мачту гика, Дженнингс рассказывал Томпсону, Хенди и Гилмору, как на наших глазах разбомбили рельсы. Мы с Томом сидели спиной к мачте и зябко кутались в одежду. От волн поднимался туман, облака опускались все ниже и ниже, и вскоре мы уже плыли в тонкой прослойке чистого продуваемого воздуха, зажатого, словно в сандвиче, между водой и облаками. Том то и дело задремывал, примостив голову на палубную надстройку.
Часа через два я улегся на бухту каната между двумя досками и решил по примеру Тома заснуть. Однако сон не шел. Я лежал на спине, смотрел, как надувается и провисает серый — почти одного цвета с облаками — парус, и слушал разговор на корме, не понимая и половины слов. Потом закрыл глаза и стал вспоминать виденное в путешествии: мэра, как он молотил кулаком по обеденному столу Дженнингса — аж подпрыгивала солонка; комнату со сломанным радиоприемником; хорошенькую девушку, с которой танцевал на вечеринке. Я думал: мы живем теперь в другом мире. В мире, где американцы вольны сами распоряжаться своей судьбой или сражаться с теми, кто им мешает. Этот мир совсем не походил на то, что мы видели в своей долине. Да и что мы видели, кроме толкучек? То-то обрадуется Николен, когда услышит про это и прочтет книгу, которую дал нам Уэнтуорт… когда узнает, что американец обогнул земной шар… когда мы всей долиной вольемся в сопротивление и будем сражаться против неведомых врагов на Каталине… Да, есть что порассказать ребятам. То-то у них глаза на лоб повылазят. Как описать дом мэра на острове, такой непохожий на все в Онофре? Электрические лампочки, отраженные в черной воде, разрушенные небоскребы…
Наверно, я все-таки заснул, потому что, когда открыл глаза, мы плыли в тумане. Он был не сплошной, а клочьями — то кусочек чистого воздуха высотой в человеческий рост, а над ним белый облачный потолок, то облако сливается с идущим от воды паром. Я опустил руку за борт: вода оказалась теплее воздуха. Чтобы согреться, я зарыл ноги в веревки, на которых лежал. Том сидел рядом и уже не спал, а глядел вправо.
— Как они узнают, где мы сейчас? — спросил я, обсасывая с закоченевших пальцев соль.
— Дженнингс говорит, Томпсон держится на таком расстоянии от берега, чтобы слышать шум волн. Я прислушался и различил слабый рокот.
— Сильная зыбь.
— Ага. Он говорит, когда проходим мимо речного устья, звук меняется, а Томпсон знает все речки наперечет.
— Это же сколько раз надо пройти вдоль берега, чтобы все запомнить.
— Верно.
— Будем надеяться, он не заблудится и не заведет нас в устье реки Пулгас.
— Он говорит, мы ее уже миновали. Вроде бы до Онофре миль десять — пятнадцать.
Значит, я проспал порядочно времени. Вот и хорошо — меньше осталось мерзнуть. На корме все еще тихо переговаривались; никто не спал, все сидели спиной к планширу, застегнутые и замотанные шерстяными шарфами. Мы вошли в туман; Томпсон, который сидел у румпеля, взял подальше от берега, наискосок к волнам. Я долго не мог уснуть. Ничто не менялось: туман, плеск волн под днищем, скрип гика, холод. Ветер налетал порывами и снова стихал. Я слушал, как Томпсон с Дженнингсом обсуждают, не укрыться ли на день в какой-нибудь речке. «Сложновато, — неуверенно говорил Томпсон. — Чертовски сложно идти в тумане и почти без ветра. А зыбь все сильнее. Понимаете, о чем я? По всему видно, скоро совсем разыграется». Словно подтверждая его слова, заскрипела мачта, волны вздымались и падали, вздымались и падали. В тумане их было не различить, и потому они казались еще больше. Волна за волной бросала суденышко, и под эту мерную качку я было снова задремал. Внезапно Том выпрямился.
— Что за шум? — резко спросил он. Я не слышал ничего необычного, но Томпсон открыл рот, чтобы лучше слышать, и кивнул:
— Японский крейсер. Приближается.
Прошли долгие секунды, прежде чем и мы различили глухое ворчание двигателей. Томпсон повернул румпель…
Белый гребень волны ударил кораблик в лоб. Суденышко замерло. Грот захлопал и выгнулся в обратную сторону. Вода и пена хлынули с навеса мне на колени; Том выхватил заплечный мешок из лужи. В тумане зажегся сноп белого света. Наша лодка качалась внутри слепящего конуса. В освещенном тумане возник огромный корабль, черный рычащий корпус, почти не колеблемый волнами. Я вскочил, с трудом понимая, что произошло, сердце колотилось; я прижался к Тому, испуганно заглядывая ему в лицо. Попались!
— Радар, — прошептал Том.
— Спускайте парус, — крикнули с корабля. — Всем стоять, руки за голову! — Голос, как я позже узнал, был усилен рупором, и его металлическое звучание бросило меня в дрожь. — Вы задержаны.
Я обернулся. В мощном луче прожектора все на корме казалось черно-белым. Ли целил из винтовки в вершину светлого конуса. Щелк! Зазвенело стекло, прожектор вспыхнул и погас. Тут же наша корма озарилась пороховыми вспышками: все пятеро стреляли по японскому крейсеру. Том пригнул меня к палубе. Выстрелы гремели без остановки. Вдруг все заглушил чудовищный рев, и передняя часть шлюпки разлетелась в щепки. На нас хлынула холодная вода, в ней крутились доски.
— Спасите! — заорал я, выпутывая ноги из веревки. Моя рука уже тянулась к изуродованному планширу, когда на голову рухнула мачта.
Дальше я почти ничего не помню. Ослепительный свет прожектора. Морская вода заливает в рот, в ноздри. Непонятные выкрики, грубые руки хватают меня под мышки, больно волокут коленями по железным ступенькам. Я ловлю ртом воздух, меня рвет морской водой. Стальная палуба, жесткое сухое одеяло.
Я на японском корабле.
Когда я понял, где очутился — это была моя первая мысль, едва я пришел в сознание и увидел под собой серую стальную палубу, — я попытался вырваться из держащих меня рук. Бесполезно. Руки держали крепко, кто-то лопотал невнятицу: миси кава тонату ка и так далее, и тому подобное. «Спасите!» — снова заорал я. Однако в голове уже прояснялось, и я понял — никто меня отсюда не спасет. Все произошло так быстро, что я не успел как следует испугаться. Я дрожал и задыхался, словно мне дали под дых, но весь ужас происшедшего начал доходить до меня только тогда, когда японцы принялись стаскивать с меня мокрую одежду и кутать в одеяло. Один матрос тянул меня за рукав рубашки; я извернулся и двинул его кулаком в нос. Он вскрикнул от неожиданности. Я размахнулся как следует и заехал другому в челюсть, потом принялся брыкаться что есть мочи. Кому-то здорово перепало. Они навалились на меня всем скопом, отволокли на бак, в комнату со стеклянными стенами, и уложили на полукруглую скамью под носовой переборкой. Я сел, прислонился спиной к переборке и заплакал.
Сквозь стеклянную стену я видел, как матросы на баке прочесывают воду прожекторами — туда-сюда — и что-то кричат в мегафон. Двое стояли на возвышении возле огромной пушки — надо думать, из нее и подбили нашу лодку. Корабль дрожал от рева моторов, однако никуда не двигался. На этой высоте висел сплошной туман. По воде шныряли моторные лодки, видимо, искали остальных уцелевших, но, судя по голосам во тьме, никого не нашли.
Они убили моего друга Тома. При этой мысли я разревелся, а раз начав, уже не мог унять слезы и все ревел и ревел. За эти годы Том пережил все мыслимые и немыслимые опасности — чтобы его потопил жалкий береговой патруль. И все так быстро.
Наверно, прошло довольно много времени. Моторки начали возвращаться. Я почти очухался и даже немного согрелся в толстом одеяле. Однако внутри, в сердце, было по-прежнему зябко. Я решил, что отомщу за Тома. Он вроде не очень поверил в американское сопротивление, но я-то безусловно чувствовал себя повстанцем — сейчас, с этой минуты, и на всю жизнь. В своей озябшей душе я произнес присягу. Дверь распахнулась, и вошел капитан. Может, он был вовсе и не капитан, но на его новом коричневом кителе красовались золотые погоны и золотые пуговицы. Я буду называть его капитаном, потому что он точно был большая шишка. Его лицо и руки были чуть темнее кителя, а черты лица напоминали покойников, которых море выбрасывало к нам на берег. Японец. За спиной у него стояли еще двое офицеров, тоже в коричневых кителях, но без золотых пуговиц и погон. Лица у них были как маски.
Убийцы, все до единого. Я злобно воззрился на капитана, а он смотрел на меня, и его раскосые глаза не выражали никаких чувств. Комната мягко покачивалась, над дверью горела красная лампочка, отчего туман за покрытыми солью стеклами тоже казался красным.
— Как вы себя чувствуете? — спросил капитан по-английски — четко, но не так, как говорят у нас. Я вылупил на него глаза.
— Вы оправились от удара по голове?
Я продолжал смотреть. Он помолчал, потом кивнул. После мне часто снилось его лицо: темно-карие, почти черные глаза, глубокие морщины, веером отходящие от глаз, черные волосы, постриженные так коротко, что стояли щеткой. Губы, тонкие и тоже коричневые, сейчас были недовольно поджаты. Он выглядел пугающе, и я старался смотреть прямо, чтобы скрыть страх.
— Похоже, вы оправились.
Один из офицеров подал ему планшетку с прикнопленными к ней листами бумаги. Он вынул карандаш.
— Ваше имя, молодой человек?
— Генри. Генри Аарон Флетчер.
— Откуда вы?
— Из Америки, — ответил я, обводя глазами японцев. — Из Соединенных Штатов Америки. Капитан переглянулся с офицерами.
— Хорошо держишься, — сказал он мне. Вошли матросы в синих куртках и что-то залопотали. Капитан отослал их на бак и снова повернулся ко мне:
— Вы из Сан-Диего? Сан-Клементе? Ньюпорт-Бич? Я не отвечал, и он продолжил:
— Сан-Педро? Санта-Барбары?
— Это севернее, — сказал я презрительно. Зря, не надо было говорить, но мне так хотелось вцепиться в его мерзкую рожу — меня просто трясло, и от страха тоже, — что я не мог молчать.
— Да. Но здесь нет прибрежных поселений, значит, вы или с юга, или с севера.
— Почем вы знаете, что здесь нет поселений?
Он улыбнулся совсем как мы, только получилось гадко.
— Мы ведем наблюдение.
— Шпионы, — сказал я. — Подлые шпионы. Как вам не стыдно? Вы моряк. Неужели вам не совестно напасть туманной ночью на безоружных моряков. Вы перебили их всех, ведь они не сделали вам ничего плохого.
Я держался, чтобы снова не разреветься. Я был очень близок к слезам и потому распалял свою злость.
Капитан скривил губы, словно ему в рот попало что-то кислое.
— Уж безоружными-то вы не были. С вашей лодки дали по нам несколько залпов и ранили одного человека.
— Хорошо.
— Ничего хорошего. — Он покачал головой. — К тому же я подозреваю, что ваши спутники доплыли до берега. Иначе бы мы их нашли.
Я вспомнил про двойку, которую мы тянули на буксире, и мысленно помолился.
— Пожалуйста, отвечайте на мой вопрос. Вы из Сан-Диего?
Я помотал головой:
— Из Ньюпорт-Бич.
— Ясно. — Он записал. — Но вы возвращались из Сан-Диего?
Главное — говорить неправду. Я сказал:
— Мы возвращались в Сан-Клементе и проскочили в тумане.
— Проскочили Сан-Клементе? Но это в нескольких милях севернее.
— Я же сказал, мы проскочили.
— Но вы двигались на север.
— Мы поняли, что промахнулись, и повернули назад. В тумане трудно понять, где ты.
— А зачем вам было выходить в море?
— А как по-вашему?
— Вы хотите сказать, чтобы избежать наших патрулей? Однако мы не мешаем прибрежному сообщению. Что вам было нужно в Сан-Клементе?
Я быстро соображал, стараясь не подавать виду.
— Ну… мы везли японцев посмотреть на старый город.
— Японцы не высаживаются на берег, — отрезал капитан.
Таки я его поддел!
— Еще как высаживаются, — сказал я. — Вы так говорите, потому что вам положено их не пускать. Но они все равно высаживаются, и вы это отлично знаете.
Он воззрился на меня, потом заговорил с другими офицерами по-японски. Я первый раз обратил внимание, что слышу чужую речь. Это было странно, как будто они снова и снова повторяют пять-шесть звуков, так быстро, что это и речью-то быть не может. Однако они явно говорили, потому что офицеры жестикулировали и согласно кивали, а капитан приказывал, быстро и непонятно. Сильнее, чем цвет кожи и разрез глаз, их невнятная речь убеждала меня, что эти люди пришли из другого полушария и что я отличаюсь от них куда больше, чем от жителей Сан-Диего. Мысль эта меня испугала, а когда капитан обернулся ко мне и снова заговорил по-английски, это прозвучало вроде как не взаправду, словно он произносит звуки, которые сам не понимает.
Он что-то записал и спросил:
— Сколько вам лет?
— Не знаю. Отец не помнит.
— Ваша мать не помнит?
— Мой отец.
Он явно удивился:
— И больше никто не знает?
— Том говорит, мне шестнадцать или семнадцать. Том…
— Сколько людей было с вами в лодке?
— Десять.
— Сколько людей живет в вашем поселке?
— Шестьдесят.
— Шестьдесят человек в Ньюпорт-Бич?
— Я хотел сказать, сто шестьдесят. — Я запутался в своей лжи.
— Сколько людей живет в вашем доме?
— Десять.
Он наморщил нос и опустил планшетку.
— Можете вы описать японцев, которые высадились в Ньюпорт-Бич?
— Они были в точности как вы, — отвечал я со всей возможной искренностью. Он прикусил губу.
— И они были в лодке, которую мы потопили?
— Верно. А почему вы их не задержали, когда они прибыли на корабле, таком же большом, как ваш? Ведь это ваша работа?
Он сердито отмахнулся:
— Не всякой высадке можно помешать.
— Особенно если вам платят, чтобы вы не мешали? Он снова сделал кислую мину. Меня затрясло еще сильнее, и я закричал:
— Вы говорите, что охраняете берег, а на самом деле вы только бомбите наши рельсы и убиваете нас, когда мы плывем… когда мы просто плывем домой… — И вдруг я снова разревелся в голос. Я ничего не мог с собой поделать. Мне было холодно, и Том погиб, и голова раскалывалась на части, и я больше не мог выносить этого японца с его вопросами. Я обхватил голову руками.
— Еще болит? Ну-ка ляг и отдохни. Надо будет перенести тебя в лазарет.
Он взял меня за плечи и помог лечь под наклонный борт. Офицеры подняли мне ноги и закутали их в одеяло, отодвинув планшетку, которую капитан положил на скамью. Мне было так худо, что я даже не брыкался. Руки у капитана были маленькие и сильные; как ни странно, они напомнили мне о Кармен Эглофф, и я чуть было снова не разревелся, но тут я заметил на левом безымянном пальце у капитана перстень. Он был массивный, золотой, с большим красным камнем. Вокруг камня шли буквы, мелкие, сразу не прочтешь. Однако рука с кольцом на мгновение замерла перед моими глазами, и я сумел разобрать: «Анахаймская школа, 1976».
Я дернулся и ударился головой о борт.
— Успокойтесь, молодой человек. Не волнуйтесь. Мы еще поговорим об этом в Авалоне.
Американское кольцо. Такие же кольца мусорщики надевали, когда шли на толкучку, чтобы показать, из каких они развалин. Я дрожал под жестким одеялом, соображая, что это значит. Если капитан корабля, чья обязанность — не допускать иностранцев на берег, сам бывает в округе Ориндж — бывает часто и носит кольцо, которое дали ему мусорщики, — значит, никто по-настоящему нас не охраняет. Весь этот карантин — сплошное притворство. Притворство, из-за которого убили Тома. Слезы хлынули у меня из глаз, и я стал втирать их обратно, злой на несправедливость, на продажность — злой и огорошенный. Все произошло слишком быстро. Казалось, еще несколько минут тому назад я дремал, прикрыв глаза, на шлюпке. А теперь — как он сказал? — «Мы еще поговорим об этом в Авалоне».
Я сел. Меня отвезут на Каталину. Будут допрашивать. Может быть, пытать. Бросят в тюрьму или сделают рабом. Я больше никогда не увижу Онофре. Чем больше я думал, тем больше пугался. До этой минуты у меня не было времени сообразить, что станется со мной — я вообще мало что соображал, — но теперь стало ясно: меня не собираются отпустить в Онофре. Нет. Меня заберут с собой. При этой мысли сердце мое заколотилось — вот-вот выпрыгнет. Кровь забурлила, словно ручей после ливня. Жилы на руках набухли. Даже ноги согрелись, а дыхание сделалось быстрым и прерывистым. Я думал, что потеряю сознание. Каталина! Попасть на Каталину, никогда больше не увидеть родной дом! Конечно, это ужасный эгоизм (вы дальше прочтете, каким я часто был эгоистом), но я больше переживал из-за себя, чем из-за гибели Тома.
Капитан и офицеры стояли под красной лампочкой. Их тусклые красные отражения в покрытом солью стекле были нечеткими. Отражение капитана смотрело на меня, и я понял, что это значит — он смотрит на мое отражение. Приглядывает за мной. На баке двое матросов по-прежнему стояли у прожектора. Чинили, наверно. Больше никого на палубе не было. Нас окутывал холодный белый туман. Моря было не видать, но по плеску воды я рассудил, что до него футов пятнадцать — двадцать. Корабль слабо дрожал, но все так же стоял на месте.
Когда меня вытирали, то раздели догола. Это к лучшему. Капитан опять подошел ко мне.
— Вам лучше?
— Да. Только очень спать хочется.
— Хорошо. Мы отнесем вас в каюту.
— Нет! Не сейчас! Если меня тронуть, мне станет худо. Дайте минутку отдохнуть.
Я притворился обессиленным. Капитан внимательно смотрел на меня.
— Вы упомянули разбомбленные рельсы?
— Кто, я? Я про рельсы не говорил. Он с сомнением кивнул.
— Зачем вы это делаете? — спросил я помимо воли. — Зачем пришли из другого полушария патрулировать наш берег?
— Нам поручила Организация Объединенных Наций. Не думаю, чтобы вы поняли детали.
Значит, в Сан-Диего нам сказали правду. Хотя бы отчасти.
— Мне известно про Организацию Объединенных Наций, — сказал я. — Только там нет никого от Америки, кто бы за нас заступился. Значит, это все незаконно. — Я говорил сонным голосом, чтобы усыпить его бдительность. Надо было вообще молчать, но любопытство было сильнее меня.
— Ничего другого у нас нет, молодой человек. Если бы не Организация Объединенных Наций, возможно, нас всех бы ждали война и разрушение.
— Значит, вы делаете нам плохо, чтобы спасти себя.
— Может быть. — Он смотрел на меня, как будто удивлялся, что я вообще спорю. — Но, возможно, так лучше и для вас.
— Нет. Я здесь живу. Вы не даете нам идти вперед. Он кивнул:
— Но куда? Вот это-то вам и неизвестно, мой храбрый молодой друг.
Я притворился, что сплю, и капитан пошел к офицерам под красную лампочку. Он что-то сказал, и они рассмеялись.
Комната мягко покачивалась — вверх-вниз, вверх-вниз. Я сбросил одеяло и побежал к открытой двери. Капитан этого ждал и с криком «Ха!» ринулся за мной, но я оказался проворнее. Уже в дверях я успел увидеть его изумленное лицо. Пробежал мимо обалдевших матросов к борту и рыбкой нырнул в туман.
После долгого падения мои руки рассекли воду. Уходя в ледяную глубь, я успел подумать: «Ой нет». Похоже, я свалял дурака. Удар о воду вышиб из меня дух, и на глубине десять футов я хлебнул соленой гадости. Когда я наконец вынырнул схватить воздуха, спереди накатила волна и я снова задохнулся водой. Я был уверен, что японцы услышат мое барахтанье. Они что-то кричали вслед и наверняка спускали лодки. Вода была ледяная, все тело требовало воздуха.
Я упрямо плыл прочь от криков и тусклого света прожекторов. Волны накатывали спереди. Черт, я спрыгнул не в ту сторону. Значит, придется огибать корабль. А ведь я был уверен, что прыгаю в сторону берега. Надо же так обмануться. Мне показалось, что я утратил чувство направления, и на какую-то минуту всполошился, что не соображу, где берег. Я был уже уверен, что не выплыву. Однако вскоре до меня дошло, что можно положиться на волны — они мягко толкали в одну сторону. Еще в шлюпке я заметил, что волны бегут к берегу и чуть южнее. Надо плыть, куда и они, может, забирать чуть правее — это и будет кратчайший путь.
Так что с направлением я разобрался. Но холод пробирал до костей. Вода была, наверно, из того же теплого течения, что подошло к нам на прошлой неделе, но сейчас, под штормовым ветром, обдувавшим голову и руки, она вовсе не казалась теплой. Я продрог до нутра и готов уже был звать на помощь японцев. Однако не стал: больно не хотелось снова видеть капитана. Я представил себе его лицо, когда я скажу: «Да, сэр, я хотел сбежать, только, видите ли, вода оказалась больно холодной». Нет, так не годится. Если меня вытащат — отлично; какая-то моя часть надеялась, что это произойдет, и лучше побыстрей. Но сам, нет, сам я не сдамся.
Чтобы меньше мерзнуть, я плыл изо всех сил, надеясь, что уже обогнул корабль и теперь от него удаляюсь. Вот была бы неожиданность — натолкнуться на его корпус; а это было вполне возможно, потому что в тумане я не видел и на десять футов. Однако с каждой следующей волной такая встреча представлялась все менее вероятной. Плохо дело, сетовала какая-то моя часть. Теперь ты погиб. Остальная моя часть думала о том, как побыстрее добраться до берега. Я приладился плыть равномерно и стал работать руками и ногами в этом ритме.
Лишь один раз я вновь услышал японцев, вскоре после того, как окончательно решился плыть к берегу. Что бы там ни говорили, в тумане слышно ничуть не лучше, чем в ясную погоду. Даже наоборот, туман заглушает звуки, как заглушает свет, только не так сильно. Однако иногда он выкидывает занятные шутки: несколько раз мы со Стивом удили в тумане и слышали разговор других рыбаков так близко, будто лодки сейчас столкнутся, хотя нас разделяла добрая миля. Том не сумел этого объяснить, и Рафаэль не смог.
То же случилось и в эту ночь. Внезапно надо мной раздались японские голоса. Они доносились сзади и сверху, и я догадался, что говорят на корабле. Я застонал, думая, что сбился с направления и снова подплыл к кораблю, но тут порыв холодного ветра оборвал разговор на полуфразе, и больше я его не слышал. Остались только я да вода, и еще туман и холод.
Я умею плавать только тремя способами. Или четырьмя. Кролем, на спине, на боку и по-лягушачьи. Кролем быстрее всего и не так мерзнешь, поэтому я опустил лицо в соленую воду — это было страшно, но, держа голову над водой, слишком быстро устаешь — и поплыл. Волны сперва приподымали мои ноги, мягко подталкивали вперед и уходили, а я оставался в промежутке между ними. Кроме волн, я чувствовал лишь ветер, холодивший руки во время гребка. Скоро они совсем задубели, и тогда я поплыл по-лягушачьи, держа их под водой. Она тоже была холодная, но я помаленьку привык, и это было лучше, чем подставлять мокрые руки ветру. Однако я понимал, что главное — плыть быстро, и потому скоро вновь перешел на кроль.
Когда локти совсем замерзали, я переворачивался на спину или на бок, позволяя волнам подталкивать меня к берегу. Так я сменял одно неудобство другим, а потом старался терпеть его как можно дольше.
Когда плывешь, поневоле много думаешь. Собственно, кроме как думать, и делать почти нечего, не то что когда идешь через лес и смотришь под ноги, чтобы не споткнуться, или выбираешь дорогу полегче. В море все дороги одинаковы, а в тумане смотреть-то не на что. Я видел лишь черные вздымающиеся валы, белый туман (с поднявшимся некстати ветром он снова расползся клочьями) да собственное тело. И то лишь когда поднимал голову над водой, а это случалось нечасто. Так что всех дел у меня было — думать, не пора ли перелечь на спину или на бок. По большей части я плыл, опустив лицо в воду и закрыв глаза, чувствуя, как мускулы наливаются тяжестью и суставы ломит от холода, и, хотя мысли мои неслись галопом, они не забегали дальше этих важных для жизни ощущений, определявших стиль, которым я плыву.
Когда я плыл на спине и сильно греб ногами, они немного отогревались — в самый раз, а то я уже переставал чувствовать ступни. Однако на спине плыть медленно. Я жалел, что у меня нет с собой ласт — Том мне их иногда одалживал, когда мы с ребятами катались на волнах. Я любил эти ласты — старые синие, зеленые или черные, в которых идешь, как утка, зато плывешь, как дельфин. Что бы я не отдал сейчас за пару таких ласт! Я чуть не плакал, вспоминая о них. Они никак не шли у меня из головы. К небольшому набору моих мыслей добавилось: «Мне бы сейчас ласты». Если бы у меня были ласты!
Я снова перевернулся на живот и поплыл кролем. Локти и плечи задубели и ныли. Я гадал, сколько уже плыву и долго ли еще плыть. Пытался прикинуть расстояние. Скажем, корабль был в миле от берега. Это примерно половина нашего пляжа. Если бы я плыл от Бэзилонского холма, то сейчас был бы… ладно, не знаю. Точно не скажешь. Одно я мог утверждать наверняка: судя по боли в руках, проплыл я порядочно.
Гребок, гребок, гребок, гребок, гребок. Иногда удавалось совсем выкинуть мысли из головы и просто плыть. После сотни гребков я менял стиль. Сотня за сотней оставалась позади. Прошло много времени. Когда я плыл на спине, то увидел, что туман поднялся, превратился в низкие облака, такие же, какие мы видели со шлюпки. Может быть, это означало, что я приближаюсь к берегу. Облака стремительно неслись над головой и казались очень белыми в сравнении с черным морем. Похоже, встала луна. Море было колышущейся равниной черного вулканического стекла. Над ним кружились снежинки, они летели вперед и падали на меня. Касаясь воды, они исчезали мгновенно, без всплеска. При виде снежинок мне стало еще зябче, и я чуть не заплакал. Я не хотел плакать, хотел беречь силы. И все же плакал. Если б у меня были ласты! Я перевернулся на живот и яростно поплыл кролем, заставляя себя думать о чем угодно, только не о холоде. Например, о том, как я глядел на теплое море… Как мы со Стивом и с Томом сидели у старика во дворе, точили лясы и смотрели на Каталину. «Интересно, как бы оно было, если бы ушла вода», — сказал Стив. Старик с жаром ухватился за эту идейку: «Ну, мы бы думали, что живем на огромной горе. На месте моря была бы равнина, прорезанная каньонами, такими глубокими, что мы не видели бы их дна. Равнина бы круто шла под уклон, закрывая нам низины вдали. Это континентальный шельф, о котором я вам говорил. Низина бы переходила в холмы вблизи Каталины и Сан-Клементе, а сами острова были бы высокими горами вроде нашей». Он все говорил и говорил, натягивал воображаемые сапоги, чтобы вести нас в поход по неведомым землям, через глину и грязь, через груды водорослей, мимо изумленных рыб, на поиски затонувших кораблей и сундуков с сокровищами…
Некстати мне вспомнился этот разговор. Я представил, сколько подо мной воды, как далеко до дна, испугался и подобрал ноги поближе к поверхности. И рыбы — океан кишит ими, я это отлично знал, зубастыми и прожорливыми рыбинами. И ни одна не ложится спать ночью. В любую секунду ко мне может подплыть рыбина с полной пастью зубов, вцепиться в руку или ногу… Или я заплыву в целый косяк и задену кожей склизкую чешую — шершавый акулий бок или шипы рыбы-скорпиона… Но хуже, чем рыбы, была вода под мной, глубже и глубже, все более холодная и темная, до самого илистого дна на самой глубине. Я запаниковал, с ужасом представляя, где я и сколько подо мной воды.
Однако первый приступ паники прошел, за ним второй и третий, а я все плыл и плыл. Я ничего не мог изменить. Время шло, и настоящая опасность, холод, все сильнее напоминала о себе, заставляя забыть воображаемые страхи. От него не было никакого спасения, я не мог плыть быстрее, чтобы согреться, а вода сделалась совсем ледяной и уже не защищала от ветра и снега. Я чувствовал мышцами, что скоро холод меня доконает. Это было куда страшнее, чем огромность океана.
Мысли тоже окоченели, стали медленными и неповоротливыми. Руки ныли так, что я с трудом ими двигал. Плыть на спине было тяжело, кролем тяжело, по-лягушачьи тяжело. Тяжело было просто держаться на воде. Если б у меня были ласты. Дно так глубоко. Руки сделались неподъемными, точно сучья железного дерева, мышцы живота требовали отдыха. Если их сведет, я утону. Однако ничего не оставалось, кроме как напрягать их вновь и вновь. Плыть. Я опустил лицо в воду и судорожно поплыл кролем, стараясь грести чаще.
Если превозмочь боль, получалось плыть быстро. Я сжал зубы. Чувство времени пропало, а с ним и ощущение цели. Я плыл не для того, чтобы доплыть, а чтоб не умереть здесь и сейчас. Левая рука, правая рука, вдох. Левая рука, правая рука, вдох. Снова и снова. Каждое движение было победой над холодом. Иногда я находил силы взглянуть вперед, но видел все то же самое: белые облака несутся над головой, снег кружится и с легким шипением исчезает в море. Я не чувствовал рук и ног, холод проникал во все члены и делал их все менее послушными. Я так замерз, что почти не мог плыть.
Наконец мне показалось, что я сдамся. Все, что я собирался рассказать ребятам, пропадет зря, пронесется перед глазами в последние секунды, когда я буду идти ко дну. Зря, но ничего не поделаешь. Я больше не мог плыть. Если бы только у меня были ласты. И все же всякий раз, как я думал: «Все, Хэнкер, пора тонуть», у меня находились силы еще для нескольких гребков. Казалось, я плыву в холодном масле. Конец, больше не могу. Я снова решал сдаться и вновь находил силы еще несколько раз дернуть ногами. Я думаю, большинство утопленников так и не решали сдаться, просто тело переставало слушаться и принимало решение за них.
Плывя на спине, я мог шевелить ногами и грести руками по бокам. Это все, что мне оставалось, и я плыл, оттягивая неминуемый конец, хотя и понимал, что он близок. При мысли о смерти мне делалось совсем худо. Оказаться на Каталине — ничто в сравнении с этим, и теперь я точно знал, что допустил роковую ошибку. Волны набегали из темноты, приподнимали меня. Может, если я сумею продержаться на воде, они сами вынесут меня к берегу. Я не хотел умирать. Не хотел. Но я слишком устал, слишком замерз.
Лежа на спине, я должен был следить, чтоб не наглотаться, когда волна перехлестывает через лицо — глоток воды утянул бы меня на дно, как сто фунтов железа. Будто во сне, я заметил, что волны становятся больше. Этого только не хватало. Сильная зыбь, как странно. Однако это вроде бы что-то значит? От холода я думал не так, как мы обычно думаем, проговаривая у себя в голове. Мои мысли были самые простые: ощущения, упорное нежелание тонуть, приказы ослабевшим рукам и ногам.
Холодные пальцы погладили меня по спине. Я вскрикнул. Водоросли, тонкие стебли с листьями. Я поплыл, спасаясь от них. Страх придал сил. И вот, на вершине волны, я услышал плеск, ровный и частый рокот. Прибой! Доплыл-таки! Внезапно я почувствовал прилив энергии. Мне не верилось, что я не слышал этого звука раньше, такой он был отчетливый. На гребне следующей волны я взглянул вперед и, разумеется, увидел: вот он, берег, черный и неподвижный под облаками.
— Ага! — сказал я вслух. — Ага!
Я заплыл в новую кучу водорослей, но теперь мне ничто было не страшно. Выпутавшись из гибких стеблей, я оказался на гребне следующей волны и по звуку прибоя понял, что беды мои еще не кончились. Даже отсюда неравномерный плеск волн о берег был громче, чем ружейная пальба у мэра на острове. А вслед за всплеском раздавался низкий рев, который слегка затихал лишь к следующему всплеску. Все звуки сливались в яростный дрожащий рокот; трудно понять, как я не услышал его раньше. Слишком устал.
Я плыл вперед и, оказываясь на гребне волны, видел, как разбивается впереди прибой. За каждой волной море вставало, как на краю света, белая пена рассыпалась брызгами, и все бурлящая громада обрушивалась на песок. Здесь так просто не выплывешь.
Волны толкали меня вперед, пока особенно большая не подхватила и не поволокла за собой, вздымаясь все круче и круче. Я оказался под гребнем и вдруг понял, что меня сейчас швырнет. Набрав побольше воздуху, я нырнул в волну и стал пробиваться обратно сквозь плотную массу воды. Даже так она чуть не уволокла меня за собой, в бурлящую пену. Следующая волна была почти такой же большой, и мне пришлось плыть изо всех сил, чтобы выбраться раньше, чем она разобьется. На гребне я оказался в ту секунду, когда волна встала вертикально, и, обернувшись, увидел футах в пятнадцати внизу взбитую в пену воду. Это черное там внизу — камень? Риф — прямо подо мной? Жалобно скуля, я отплыл подальше, чтобы не попасть в волну вроде тех двух, что чуть меня не утопили. Мысль о рифе ужасала. Я слишком устал для таких испытаний. Я хотел плыть к берегу. Он был так близко. Может быть, я видел не риф, а просто черную воду, но ошибка могла стоить мне жизни. Я некоторое время плыл, изучая прибой. Там, где волны разбиваются первыми, должно быть самое мелководье, и камни, если они есть, окажутся именно там. Поэтому я поплыл вдоль берега к тому месту, где волны разбивались позже всего. Холод и страх вернулись с новой силой. Я решил рискнуть.
Приходилось следить за волнами: если бы волна разбилась до того, как накатит на меня, она бы утащила меня с собой и больше не выпустила. Нет, надо было вскочить на волну и скользить с ней, как мы развлекались в Онофре. Если как следует рассчитать, волна вынесет прямо на песок. Это мне было и нужно. Оставалось дождаться большой волны, однако не слишком большой — средней. Обычно волны набегают по три: большая, потом две поменьше, но, плывя в темноте, я не мог уловить никакого порядка. Крутя головой взад-вперед, я нечаянно глотнул воды и чуть не пошел ко дну. Нет, так не годится. Я лег на спину и поплыл, намереваясь скользнуть со следующей волной. Если меня выбросит на камень, значит, так тому и быть. Выбирать не приходилось.
Когда волна приподняла меня, усталость куда-то исчезла, хотя руки и ноги по-прежнему слушались плохо. Я перевернулся на живот и поплыл вдогонку. Чего бы только я не отдал за пару Томовых ласт, сейчас, когда нужно было настичь убегающую волну! Однако я все же нагнал ее, она подхватила меня и понесла. Когда она собралась отхлынуть, я был уже на самом гребне. Меня бросило вперед и ударило животом о воду. Будь это риф, мне бы пришел конец, но это оказалась вода, и я стремительно заскользил вперед вместе с клочьями белой пены.
Однако волна выдохлась слишком рано. Я, отдуваясь, барахтался в пене. Попробовал достать дно — ушел под воду и почти сразу нащупал ногами песок. Оттолкнулся, вынырнул и увидел позади следующий гребень. Я подобрался в комок и отдался на волю волны — обычный прием, когда катаешься на волнах, но совсем не годный при моей теперешней усталости. Я еле-еле вынырнул обратно, когда движение к берегу прекратилось. Однако теперь я мог стоять, шатаясь, на твердом хорошем песке! При первом же шаге ноги подломились, я рухнул. Вся вода, выброшенная на берег последними несколькими волнами, хлынула в эту минуту обратно, и я, стоя на карачках, цеплялся пальцами за струящийся песок, покуда надо мной проносилась вода и пена. Потом она схлынула, и я заковылял к берегу.
Как только береговой вал остался позади, я упал. Весь пляж устилал слой грязных подтаявших градин. Брюшные мускулы наконец расслабились, меня стошнило. Я и не знал, что столько наглотался воды. И пусть. Это была блевота победителя.
Значит, все-таки выбрался. Отлично и замечательно. Однако праздновать победу не приходилось, поскольку сразу встала целая куча проблем. Снег временно перестал, но ветер по-прежнему пробирал до костей. Я пополз по пляжу к уступу. Узкая полоска песка, обрыв в три моих роста — это может быть любое место на Пендлтонском берегу. Уступ немного заслонял от ветра, и я привалился за валуном, среди осыпавшихся со склона камней. Принялся растираться руками и тем временем огляделся по сторонам. Со стороны моря все закрывали освещенные луной облака. Пляж тянулся в обе стороны, заляпанный черными кучами водорослей. Меня начал бить озноб. Одна куча водорослей была более ровной и правильной, чем остальные. Я встал, чтобы получше рассмотреть, и сразу оказался на пронизывающем ветру. И все же эта куча водорослей… Я обошел валун, стараясь не спешить, чтобы не упасть.
Дыра в уступе, которую я поначалу не заметил, оказалась устьем глубокой расщелины. Ручей, который из нее выбегал, вырыл в песке русло. Я съехал по песку к воде, наклонился попить — как ни странно, меня мучила жажда, — потом выпрямился и с трудом полез на противоположный склон. Песок осыпался. Ругаясь и отдуваясь, я вынужден был вползти на карачках и только потом встать.
Теперь я мог рассмотреть черное пятно. Подозрения мои подтвердились. Это была лодка, вытащенная к самому обрыву. «Да, — сказал я себе. — Не торопись, упадешь». До лодки оказалось дальше, чем я думал поначалу, но я кое-как добрел, спрятался с подветренной стороны и взялся задубевшими пальцами за планшир.
В лодке было два весла и ничего больше, так что нельзя было сказать наверняка, но я не сомневался: это двойка, которую мы тащили за собой на буксире. Они добрались до берега! Том скорее всего жив!
Я, с другой стороны, был почти мертв. Спутники мои, надо полагать, были где-то поблизости — вероятнее всего, в расщелине, — но идти за ними не было никаких сил. От холода и слабости я не мог даже подняться. Мало того, даже когда я просто сидел, голова все время стукалась о борт лодки. Я понимал, что совсем плох. Столько проплыв, обидно было умирать, и я встал на колени. Какая жалость, что в лодке ничего не оставили, кроме весел. Раз так… Я думал со скоростью улитки, как пьяный. Одна мысль в минуту, такая же медленная и спотыкающаяся, как мои шаги. «Надо… спрятаться… от ветра… ага». Я подполз к большой куче водорослей и потянул верхний слой. Стебли спутались и не отрывались. Я обозлился. «Ну же, глупые водоросли, рвитесь!» — бормотал я, покуда не добрался до середины кучи, которая еще не промокла. Сухость согревала, как тепло. Я надрал столько черных стеблей, сколько мог унести, и, шатаясь, добрел с ними до лодки. Уронил водоросли.
Стал толкать лодку — она показалась каменной. Я застонал. Надавил что есть силы на планшир — она слегка качнулась. «Ну же, лодка, переворачивайся». Мне было странно и боязно, что я так ослабел — в другой день я бы перевернул ее одной левой. Теперь же перевернуть эту сволочную лодку было подвигом. Я вытащил весла, подсунул одно под киль, приподнял лопасть и уложил на рукоять другого, которое упер лопастью в песок. Так лодка накренилась, я обошел ее, встал на нижний планшир и со всей мочи потянул за верхний. Лодка перевернулась, я еле успел плюхнуться на брюхо, чтобы не пришибло.
Выплюнул песок, встал. Принес булыжник. Приподнять нос лодки было уже не так трудно, а чтобы он не опускался, я подсунул под него камень. Если бы мне хватило ума положить водоросли в лодку, все было бы готово, но я не мог тогда загадывать так далеко вперед. Водоросли еле-еле пролезали в щель, и я заталкивал их, стебель за стеблем, пока вся моя кипа не оказалась под лодкой. Залезть самому оказалось труднее — я оцарапал спину, и все равно пришлось подымать днище головой, чтобы втащить зад.
Я так вымотался, что, забравшись под лодку, готов был сразу заснуть. Однако меня трясло, как собаку, поэтому я принялся нащупывать в темноте водоросли и стаскивать их в кучу. Получился толстый матрац, на который я тут же заполз, и еще хватило накрыться сверху заместо одеяла. Камень я втащил за собой и теперь лежал, укрытый от ветра, в сухой постели.
Меня колотило все сильнее. Зубы стучали так, что заныла челюсть, вокруг стоял хруст ломающихся водорослей. Согреться не удавалось. По днищу лодки застучал то ли дождь, то ли мокрый снег, и я порадовался, что лежу в укрытии. Однако озноб не унимался. Я поджал колени к животу, сунул руки под мышки, теснее подобрал к себе водоросли — все, чтобы согреться. Это было настоящее сражение.
Потянулся один из тех долгих часов, о которых обычно умалчивают путешественники: жуткое время, когда твоя единственная и насущная забота — согреться. Час тянулся и тянулся, и постепенно мне стало теплее. Не как в парилке, но после ледяного моря и открытого всем ветрам пляжа сухие водоросли под лодкой казались раем. Мне хотелось лежать так всегда, заснуть и никуда больше не идти.
Однако в глубине души я знал, что должен догнать Тома и остальных, пока они не слишком далеко. Я рассудил, что ночь они, как и я, проведут где-нибудь в укрытии, а утром тронутся в дорогу. Я высунулся из-под лодки и увидел тонкую полоску зари, песок, изрезанное основание обрыва, темные тучи. Самое мерзкое утро на моей памяти. Ветер свистел над лодкой, однако я решил, что пора искать спутников, пока они не ушли совсем. Выбраться из-под лодки оказалось легче, чем забраться в нее: я подставил булыжник под нос и прополз в щель. Даже не думалось, что ветер окажется таким холодным. Он мигом выдул из меня драгоценное тепло. Теперь, когда рассвело, можно было разглядеть пляж. Он был пустой и голый: унылый серый песок. Сдвинув лодку, я вытащил водоросли и кое-как обмотался ими, другие набросил на плечи, так что весь оказался в ломких черных листьях, и тут же обнаружил: в них куда теплее, чем я думал, и уж точно теплее, чем нагишом.
Расселина узким клином врезалась в береговой обрыв, и я пошел прямо по ней, по ручью, чтоб не ломиться через кусты. Про то, что будет с пятками, я уж и не думал, но, по счастью, русло было покрыто скатанной галькой. Ветка оцарапала ногу, и я оторвал взгляд от бортов расселины, чтобы видеть, куда иду. После невысокого водопадика я оказался среди деревьев. Здесь кусты росли реже. Расселина свернула вправо, потом влево; за поворотом ветра почти не было. Над головой, шурша иголками, качались верхушки сосен, между ними кружили снежинки, затушевывая четкие линии сучьев. Я застонал и пошел дальше.
Подъем делался все круче, дорогу преграждали новые водопадики, все более высокие. Чтобы вскарабкаться на них, приходилось вжимать голову в плечи, спасая лицо от колючек. Я здорово расцарапался и растерял половину своих водорослей, стебель за стеблем. Перед третьим водопадом я заплакал от бессилия. Он был такой высокий — я думал, ни за что не влезу. Однако я велел себе не дрейфить и полез прямо по ручью, чтобы не изодраться о кустарник. Наверно, это было глупо, потому что меня снова затрясло от холода — в тот день мне бы явно не дали приза за сообразительность. Не знаю, может, другого пути взобраться и не было. Уже на самом верху я оскользнулся и упал в воду — переплыв море, чуть не утонул в плевом ручье. Однако как-то изловчился вылезти и взобрался-таки на уступ. Наверху стало ясно, что идти больше нету сил. Если б только у меня были ласты. Когда до меня дошло, что именно я подумал, я сперва рассмеялся, потом заплакал. Я шел через озерцо над водопадом и вдоль ручья, спотыкался, волочил за собой водоросли, хлюпал носом и думал, что наверняка сдохну от холода.
Так, в слезах и в соплях, я и наткнулся на их лагерь: обогнул несколько деревьев и чуть не наступил на костер, ослепительно ярко-желтый среди серости и черноты.
— Эй! — крикнул кто-то. Другие вскочили. Ли держал на изготовку топорик.
— Вот и вы, — сказал я. — А это я.
— Генри!
— Боже!
— Генри! Это же Генри Флетчер!
Я узнал голос Тома. Вот и он сам, прямо передо мной.
— Том, — сказал я. Он протянул ко мне руки. — Рад тебя видеть, Том.
— Рад видеть меня? — Он крепко стиснул мои плечи Ли оттащил его, завернул меня в шерстяную кофту. Том смеялся, хрипло и радостно.
— Генри, Генри! Хэнк, мальчик мой, ты в порядке?
— Замерз.
Дженнингс подбросил сучьев. Он улыбался и что-то говорил, может, мне, может, другим, не знаю. Ли снова оттащил Тома и поправил на мне кофту. Костер задымил, я закашлялся и чуть не упал.
Ли подхватил меня, усадил рядом с костром. Остальные смотрели, вылупив глаза. Костер пылал перед навесом из сучьев — так жарко, что горели и мокрые дрова.
— Генри, ты что, доплыл до берега? Я кивнул.
— Боже, Генри, мы ведь кружили на том месте, искали тебя, но не заметили! Наверно, ты проплыл мимо. Я помотал головой, но Ли сказал:
— Замолчите, давайте скорей разотрем ему ноги. Не видите, он весь синий, сейчас помрет, если не отогреть. И говорить не может. Положите его у костра. Он все расскажет позже.
Меня уложили перед открытым краем навеса, у самого огня, освободили от водорослей и растерли рубашками. Я был весь в песке, и казалось, с меня сдирают кожу, но это было почти не больно. Я оживал. Наконец-то можно расслабиться. От огня шел жар, как от печки. Он накатывал волнами, медленно проникал внутрь. Мне было хорошо, как никогда. Я протянул руку к самому огню, и Том поддержал ее. Ли кончил растирать мне ноги, укутал их шерстяным одеялом.
— Г-где вы раздобыли с-столько одежи? — выговорил я.
— В лодке было полным-полно, — ответил Дженнингс.
Том положил мою руку и поднял к огню другую.
— Не представляешь, как я рад тебя видеть. Ух!
— Верно, — сказал Дженнингс. — Надо было послушать, как он ревел. Прямо страх брал.
— Мне было худо, ужасно худо. Но теперь все отлично. Не поверишь, как я рад. Уж не помню, когда так радовался.
— Чертовски жаль, что мы проморгали тебя в тумане, — сказал Дженнингс. — Ты бы добрался с нами в лодке без всяких хлопот. Места было вдоволь.
При этих словах Томпсон и другие загоготали.
— Меня подобрали японцы, — сказал я.
— Что? — завопил Дженнингс.
Я, как мог, рассказал про капитана и про его расспросы.
— Он сказал, мы направляемся на Каталину, и тогда я спрыгнул за борт.
— Спрыгнул за борт?
— Да.
— И поплыл?
— Да.
— Ничего себе!
— А лодку на берегу видел?
— Как ты выплыл в такой прибой?
Я с трудом рассортировал вопросы по порядку.
— Переплыл. Увидел лодку на берегу, отдохнул под ней. Догадался, что вы здесь. — Я с любопытством взглянул на них. — Как вам удалось пристать?
Ответил, разумеется, Дженнингс.
— Когда подбили шлюпку, мы перебрались в двойку, все, кроме Ли — он свалился за борт. Остальные даже не намокли. Вытащили Ли, стали ждать тебя, но не нашли, а Томпсон сказал, что видел, как на тебя упала мачта. Мы решили, что ты утонул, и стали грести к берегу.
— Как вам удалось пристать? — повторил я.
— Это все Томпсон. Лодка под нами осела почти до воды, так что, когда он увидел, что в море впадает ручей и прибой там чуть послабее, он велел мне и Ли прыгать за борт и плыть самим. Это было не сахар — хотя, думаю, тебе объяснять не надо. Томпсон выбрал волну поменьше и мастерски въехал на ней прямо на песок. На это стоило поглядеть…
Томпсон ухмыльнулся:
— Нам повезло с волной.
— …Так что, кроме Ли и меня под конец, никто даже не промок. Но ты! Сколько же ты плыл!
— Порядком, — согласился я и лег на бок, чтобы согреться равномерно. Одеяло вбирало тепло и не отпускало его от меня. Я счастливо слушал голоса, уже не трудясь вникать в смысл.
Днем Том несколько раз будил меня, проверял, не стало ли мне хуже. Я что-то бормотал спросонок, и он отставал. Когда я первый раз проснулся сам, то почувствовал, что отлежал руку. Пришлось перевернуться на своем сучковатом ложе и растирать ее — это оказалось здорово больно. Обе руки ломило. Я оперся на локоть и огляделся. Почти стемнело. Снаружи падал мокрый снег, снежинки пробивались сквозь крышу из веток. Мои спутники были в шалаше, сидели или лежали на хворосте, который Ли заготовил на ночь. Сам Ли точил топор; он увидел, что я проснулся, и подбросил веток в огонь. Томпсон и матросы спали. У меня озябла спина. Я перекатился на бок, подставил ее огню и ощутил касание тепла. Том и Дженнингс сумрачно глядели в костер.
Навес стоял на излучине ручья, в яме из-под вывороченных корней дерева. Корни эти и сейчас торчали рядом с нашим навесом, добавляя защиты от ветра. Деревья вокруг были высокие, выше расселины, вершины их качались и кивали. Я повернулся к огню и свернулся калачиком. Ручей журчал, огонь пыхал и шипел, деревья шумели на свои деревянные голоса. Я уснул.
Когда я опять проснулся, был вечер. Снег, похоже, кончился. Мы раскочегарили костер и уселись вокруг. Томпсон вынул из мешка последнюю буханку и разделил на семерых. Даже у Кэтрин я не ел такого вкусного хлеба, как этот, отсыревший и затхлый. Том вытащил из заплечного мешка несколько вяленых рыбешек и тоже разделил. Ли вскипятил кружку воды и пустил по кругу. Заметив Томов мешок, я спросил:
— А книги целы?
— Ага. Даже не промокли.
— Хорошо.
Ветер над расселиной крепчал, в вышине стремительно неслись облака. Наши спутники, чтобы скоротать время, неторопливо обсуждали, что делать дальше. Мне пришлось подробно рассказать, как я плыл. Потом снова принялись решать, как быть. Сошлись на том, чтобы, если шторм разыграется или, наоборот, совсем утихнет, бросить лодку и идти вдоль путей. Дженнингс сказал, что по дороге у них припрятана еда и что сушей можно добраться без хлопот. Мы с Томом можем идти с ними или двинуться на север — до Онофре, заверил Ли, всего несколько миль. Том кивнул:
— Мы пойдем домой.
Наступила тишина. Дженнингс попросил меня снова описать японского капитана, и я рассказал все, что помню. Когда я упомянул про кольцо, все брезгливо скривились, но я видел, что они по-своему рады лишнему подтверждению японской продажности. Том нахмурился, будто не хотел, чтобы я давал такие подтверждения. Потом стали рассказывать байки про жизнь на Каталине. Мне было интересно, только я все время клевал носом. Потом я заснул и, несмотря на холод и сырость, проспал несколько часов. Проснулся за полночь. Сна как не бывало. Я вытащил из-под себя ветку и бросил ее на уголья. Она сразу занялась. В ее свете я увидел спутников: они лежали под навесом, по другую сторону от костра. К своему удивлению, я заметил, что свет отражается в их зрачках: все, кроме Дженнингса и Томпсона, бодрствовали и ждали рассвета. Ноги у меня окоченели, все тело болело и саднило, сон куда-то улетучился. Я пристроил пятки поближе к угольям. Часы тянулись долго-долго — еще один промежуток из тех, что рассказчики обычно выкидывают, хотя, по себе знаю, путешествие во многом проходит именно так: томительное ожидание и полная невозможность что-либо делать. Ли подбросил еще ветку рядом с моей, она зашипела, от нее пошел пар, потом появились язычки пламени и взяли ее в оборот.
Много веток обуглилось, прежде чем призрачный свет штормового утра отодвинул от навеса черные борта расселины. Снова посыпал снег, мокрые снежинки таяли, едва касаясь земли. По осунувшимся лицам спутников я видел, что они продрогли и голодны не меньше моего. Ли встал нарубить еще дров. Остальные тоже встали, вышли справить нужду или размять ноги.
Вернулся Ли, бросил на угли веток и выругался на дым.
— С тем же успехом можно идти прямо сейчас, — сказал он. — Зарядило надолго, нет никакого смысла пересиживать еще день.
Томпсон и матросы, похоже, считали иначе, но Дженнингс сказал:
— У реки Тен Пост мы припрятали еду и одежду. Шалаш вроде этого можно построить и там. Хоть будет что поесть.
— Далеко это отсюда? — спросил Томпсон.
— Миль пять.
— Далековато по такой погоде.
— Да, но дойти можно. А эти двое будут в Онофре к полудню.
Томпсон не стал спорить, и все быстро собрались уходить. Я приуныл. Дженнингс, видя это, рассмеялся и подарил мне свои кальсоны — плотные, белые, они свисали на мне ниже пят и были еще чуть сыроваты.
— В них и в кофте ты не замерзнешь.
— Спасибо, мистер Дженнингс.
— Не за что. Это из-за нас ты искупался. Туго тебе пришлось.
— Еще не все позади, — сказал Том, глядя на летящий снег.
Мы прошли по расселине, пока она не перешла в обычную лесную прогалину, и остановились. С деревьев капало, ветер выл. Я со страхом чувствовал, как холод от босых ступней поднимается вверх к лодыжкам. Я так намерзся, что боялся дать дуба.
Прощались торопливо.
— Скоро снова будем в Онофре, — сказал Дженнингс. — Тогда и одежу заберу.
— А мэр будет ждать вашего ответа, — напомнил Тому Ли.
Мы пообещали, что будем готовы к их приезду, и они, помявшись немного, скрылись за деревьями. Мы с Томом повернули на север. Вскоре перед нами открылась корявая, проросшая травой асфальтовая дорога, и Том объявил, что надо идти по ней.
— Может, лучше поднимемся к автостраде?
— Там место открытое. Ветер, небось, так и свистит.
— Да, но здесь тоже ветрено. А идти там легче.
— Может быть. Как твои ноги? Но наверху холоднее. К тому же вдоль этой дороги, как дойдем до прибрежного парка, будет несколько уборных из шлакоблоков. Если понадобится, сможем отдохнуть в одной из них. В двух у меня запасены дрова.
— Согласен.
Дорога состояла из отдельных асфальтовых пятачков среди лесной растительности. То и дело путь перегораживали овраги. Шли мы медленно, я совсем не чувствовал ног. Переставлять их превратилось в тяжелый труд. Том старался закрывать меня от ветра и поддерживал под левую руку. Не помню, где мы шли, но под конец оказались на открытой местности, заросшей невысоким кустарником, который шумел на ветру. Отсюда было видно море, и ветер ударил с новой силой.
— Том, я замерз.
— Вижу. Старая уборная совсем близко. Видишь ее? Там и отдохнем.
Однако когда мы подошли, то увидели, что стена проломлена и потолок обвалился; внутри валялись мокрые камни.
— Черт, — сказал Том, — может быть, следующая.
Мы пошли дальше. Я почему-то даже не дрожал. «Спать хочу, — бормотал я по-испански, — спа-а-ть хочу-у-у». Холод; знаю, что упоминаю его в сотый раз. Но этого все равно мало, чтобы передать его силу, его выматывающее действие — когда ты весь задубел, и все равно больно, и когда боль выпивает последние силы, и когда часть сознания бодрствует и насмерть перепугана, что остальное сознание отнимается, как и пальцы…
— Генри!
— …Что?
— Вот следующая. Обопрись на меня. Генри! Обопрись на меня.
Он обхватил меня, и мы вместе побрели к бетонной кабинке — единственному старинному зданию, которое оказалось меньше моего дома.
— Это она, — ободрял меня Том. — Мы только немного отогреемся и сразу пойдем дальше. Не может же так дуть весь день. До дома мили две, не больше, только ветер уж больно сильный. Надо укрыться.
Кусты припадали к земле, деревья выше по склону громко шумели. Снег скрыл море и бил в глаза. Мы дошли до кабинки, и Том с опаской заглянул внутрь.
— Отлично, — сказал он, — та самая. И никакого зверья.
Он втащил меня внутрь и усадил возле стены. Дверь выходила в сторону суши, поэтому ветра не было совсем, и уже это одно было сказкой. Однако в углу напротив меня лежали еще и дрова: огромная куча веток, давно срубленных и сухих, как порох. Том, крича, какой он молодец, подбежал к куче и принялся перетаскивать ее к дверям. Потом покопался в заплечном мешке и вытащил зажигалку. Щелкнул. Из нее, словно по волшебству, выскочил огонек. В его оранжевом свете я увидел сияющее лицо Тома, щербатую улыбку, полдюжины уцелевших зубов. Вода с волос стекала по разветвленной сети морщин, борода и волосы были спутаны, глаза открыты так широко, что за зрачками виднелись белки. Руки дрожали, и он смеялся как полоумный. Еще раз щелкнул зажигалкой, и еще, потом согнулся и подпалил тонкие ветки в основании кучи. Я опомниться не успел, как костер уже полыхал. В кабинке сразу стало жарко. Я взял ступни руками и передвинул их ближе к огню. Том увидел, что я шевелюсь сам, и счастливо заскакал вокруг костра.
— Будь у нас еда, мы бы здесь остались. Дворец и тот был бы хуже. Мой дом и тот был бы хуже. Ты только глянь, какой ветрило. Вот разыгрался. Зато снег, похоже, перестает. Отогреемся, побежим домой и пообедаем, а?
За дверью нашей крохотной крепости ветер ревел, словно водопад. Я согрелся и снова принялся стучать зубами, ноги горели. Том подбросил еще дров.
— У-ух! Глянь, какой ветер. Парень, это оно. Понимаешь, это оно?
— Угу.
Я, кажется, понимал, но для меня это было не оно. Оно — это плыть в ночи через огромные прибойные волны и не знать, что между тобой и берегом — вода или риф. Этого я хлебнул сполна, хватит надолго, а может, и на всю жизнь.
Мы отогрелись, смогли снять одежду и слегка ее подсушить. Том стал говорить, что пора идти.
— Снег перестал, а день тоже не вечен.
Я так хотел жрать, что согласился, как ни жаль было покидать теплое убежище. Под дикие завывания ветра мы вылезли из кабинки и быстро пошли по асфальту. Ветер мгновенно выстудил одежду, мокрые кофта и подштанники липли к телу. Облака неслись над головой, но снег прекратился.
— Снег в июле, — злобно бормотал Том. Он снова шел со стороны ветра, стараясь подстроиться под мой шаг. Оба мы смотрели в ту сторону, откуда не дуло. — Здесь никогда не бывало снега. Никогда. Дождик, и то редко. А температура океана скачет как сумасшедшая. Что-то такое сделали с погодой в мире, Хэнк. Точно говорю. Интересно, может, мы вызвали новую ледниковую эпоху? Хэнк, неужели это их ничему не научило? Должно было научить, черт возьми. Если это из-за войны, тогда ладно, поделом им. А если мы это натворили до того, как они нас разбомбили, вот смех! Посмертная месть, а, Генри? — Он продолжал молоть чепуху, стараясь меня отвлечь. — Ты ведь учил отрывок как раз для такого дня, верно, Хэнк? Я ведь задавал тебе? Помнишь, ты читал: «Тому холодно, бр… бр…» Сам я так и не смог запомнить. «Злись, ветер, дуй, пока не лопнут щеки». Что-то в этом роде. Отличные стихи… — и так далее, пока холод не сломал и его.
Тогда Том наклонил голову, обхватил меня за пояс, и мы побрели дальше. Казалось, мы шли целую вечность. Раз я поднял глаза и увидел море, такое же зеленое, как лес, серые кучевые облака над ним, белые барашки, сколько хватает глаз, так что оно было уже не просто зеленое, а бело-зеленое. Потом я снова опустил голову.
Наконец Том сказал:
— А вот и моя гора. Почти дошли.
— Хорошо.
Мы снова вошли в лес и перевалили через гребень. Мимо Бетонной бухты, на автостраду. Снова пошел снег — и вытянутой руки не видать. Деревья, словно призраки, возникали из белой круговерти. Я хотел прибавить шагу, но ноги не слушались, и я то и дело спотыкался. Если б не старик, все время бы падал.
— Идем ко мне, — сказал я. — До твоего дома нам не дойти.
— Конечно. Отец небось ждет.
Даже наша долина, казалось, вытянулась, и мы одолели ее не враз. Вот наконец и большие эвкалипты у дома. Никогда я так не радовался виду нашей развалюхи. Мы заколотили в дверь — мокрый снег посыпался с крыши — и ворвались внутрь, словно сто лет не были дома. Отец спал. Он удивленно хлопнул меня по плечу и потянул себя за ус.
— Ну и видок у тебя, — сказал он, — одежу-то куда дел?
Мы с Томом рассмеялись и принялись говорить. Я поставил ноги прямо на печку. Том говорил быстро, как Дженнингс, и через слово смеялся. Я пошарил на полке и бросил ему полбуханки хлеба, оставив ломоть себе.
— Еще что-нибудь есть? — спросил Том набитым ртом.
Отец достал вяленого мяса, мы навернули и его. Мы съели в доме все до последней крошки и раскочегарили печку, как она не горела с маминой смерти. Говорили без умолку.
— Я не знал, что скажу тебе, — повторял Том. — Думал, все, утонул парнишка!
Отец смотрел на него большими глазами. Я взял умывальное ведро и обтерся тряпкой, вымывая песок из подмышек и из паха. Ноги жгло, как огнем. Мы вдвоем рассказывали мою историю и совсем сбили отца с толку. Наконец мы оба враз замолчали.
— Похоже, вы весело провели время, — сказал отец.
— Да, — ответил Том и громко, почти истерически захохотал. Дожевал последний кусок хлеба, кивнул, проглотил. — Это было что-то.
Том ушел, а я заснул как убитый и проспал конец дня и всю ночь. Утром я проснулся и увидел, что буря, как назло, улеглась и солнце светит в дверь, будто никуда и не пряталось. Пересиди мы в укрытии еще день, дошли бы до дому как нечего делать! Отец услышал мои вздохи и перестал шить.
— Хочешь, сегодня я схожу за водой? — предложил он.
— Да нет, я схожу. Я вполне оклемался.
На самом деле руки у меня были как деревяшки, в паху натерло песком, по всему телу красовались ссадины, царапины и синяки, так что больно было вздохнуть. Однако мне не терпелось высунуть нос на улицу, и я, охая, встал с постели.
Пустые ведра больно оттягивали исцарапанные руки. Солнечный свет ударил прямо в глаза. Несколько облачков еще плыли по небу, но день был ясный, от земли поднимался пар. От дома Косты тоже валил пар, казалось, он горит. Я ковылял по дороге и смотрел во все глаза.
Описывал ли я нашу долину? Она похожа на горсть и вся заросла лесом. Посреди ладони протекает река, здесь растут кукуруза, ячмень и картошка. Основание пальцев — Бэзилонский холм, здесь живет Док Коста, здесь же — башня Эдисона, дом и мастерская Рафаэля. Дальше — волосатые пальцы — лесистые отроги Томова хребта. Я заметил, что дома чем старше, тем чуднее — раньше мне это не приходило в голову, но это так. Рафаэль все пристраивает помещения и кладовые для своих механизмов, следуя перегибам местности, так что, если нарисовать план его дома, получится, будто сверху W написали X. Док Коста, как я уже говорил, построил себе дом из пустых железных бочек для лучшей защиты от зимнего холода и летней жары. Чего он не учел, так это что дом будет завывать точно леший при малейшем ветерке; он говорит, ему это ничуть не мешает, но я иногда думаю, Мандо из-за этого воя такой пугливый. Николены поставили свой большой старомодный дом на обрыве, а Эглоффы выкопали убежище в холме между большим и указательным пальцами, если по-прежнему думать о долине как о горсти. Живут точно крысы в норе, да еще у самого кладбища, но, говорят, земля защищает от холода и жары еще лучше, чем бочки Косты. А вот Том поселился на юру: зимой его домик продувают штормовые ветра, летом припекает солнце, а ему хоть бы хны. Ему главное — видеть. Эдисону Шенксу, наверно, тоже, он устроил свое жилище на Бэзилонском холме вокруг старой высоковольтной опоры. А может, он выбрал место поближе к Сан-Клементе, чтобы тайком обделывать свои делишки. Дома поновее стоят в долине, возле полей. Их строили сообща, и они все на одно лицо: квадратные бревенчатые коробки на стальных распорках, крытые дранкой, листовым железом или черепицей. Та же конструкция, только в два раза длиннее, и вы получаете баню.
Я дошел до реки, сел и снова стал смотреть. Никак не мог насмотреться. Все такое знакомое и в то же время странное. До поездки на юг Онофре было просто домом, знакомым с детства; жилища, мост, дорожки, поля, отхожие места составляли такую же его часть, как обрывы, река и деревья. Однако теперь я видел их другими глазами. Дорога. Пыльная полоса в траве огибает огороды Симпсонов, сужается между грудами камней… Она идет так, потому что об этом договорились, когда заселяли долину, и потому что это кратчайший путь от реки через луга на юг. Люди подумали, как ей идти, и стала дорога. Я взглянул на мост — доски на стальных балках, переброшенных между береговыми опорами. Люди, которых я знаю, задумали и построили этот мост. И так со всем в долине. Я старался увидеть мост по-старому, как часть пейзажа, но не сумел. Когда меняешься, к старому не вернуться. Ничто уже не будет прежним.
На обратном пути (полные ведра больно оттягивали руки) меня грубо схватили сзади.
— Ой!
— Вернулся! — Это был Николен, он улыбался во весь рот. — Где прятался?
— Только вчера пришел, — возразил я. Он забрал у меня одно ведро.
— Ладно, рассказывай. Мы пошли по дороге.
— Да ты весь избит! — сказал Николен. — И хромаешь!
Я кивнул и рассказал, как ехали на поезде и как обедали у мэра. Стив зажмурился, воображая дом на острове, но, по-моему, представил он что-то не то. Я ничем не мог ему помочь, только разве рассказывать дальше. И я описал обратный путь, как я плыл и все остальное. Он поставил ведро у нас в саду, схватил меня за плечи и затряс, хохоча:
— Прыгнул за борт! В шторм! Молодчина, Генри! Молодчина!
— Да я еле выплыл, — сказал я, потирая руку, покуда он плясал и прыгал вокруг ведра. Но мне было приятно. Он перестал прыгать и закусил губу.
— Так японцы высаживаются в округе Ориндж? Я кивнул.
— И мэр Сан-Диего хочет, чтобы мы помогли положить этому конец?
— Верно. Но Том что-то не загорелся этой идеей.
Я заметил слизняка на капусте, осторожно нагнулся снять и увидел, как сильно погрызены листья. Хилая у нас капустка, подумал я, то ли дело салат у мэра.
— Я знал, что от мусорщиков добра ждать нечего, — сказал Николен, глядя на север. — Но чтобы они помогали японцам… Гады! Мы им покажем! Мы будем американским сопротивлением! — Он погрозил небу кулаком.
— По крайней мере, его частью.
Мысль эта увлекла Стива в какие-то неведомые дали, и он заходил по саду, не видя и не слыша меня. Я выдрал несколько сорняков, осмотрел остальную капусту. Смотри — не смотри, слизняки съели почти всю.
Стив спросил как бы между прочим:
— Пойдешь сегодня рыбачить?
— Вряд ли. Руки еле шевелятся. Сегодня от меня проку мало.
— Ладно, мне скоро пора уходить. — Стив нахмурился. — Пока расскажи мне еще про мэра.
Мы некоторое время говорили про мою поездку. Отец вышел в сад послушать. Потом Стив ушел, а я до конца дня то дремал, то гулял по огороду. Ночью снова спал без просыпу. На следующий день Стив зашел, чтобы вместе идти на берег. Рыбаки, вытаскивавшие лодки, бросили работу и засыпали меня вопросами. Показался Джон, все сделали вид, что работают, и молчали, пока он не прошел мимо. Наконец лодки все же спустили на воду, и тут стало не до разговоров — надо было провести их через прибой. Все удивлялись, как я переплыл через такой, да еще ночью. По правде сказать, я и сам дивился. Мне даже снова стало страшно, хоть я и старался не подавать виду.
Далеко к югу извилистая белая полоса набегала на берег, ударяла, обрушивалась белым гребнем — стихийная мощь в чистом виде. Мне повезло, что я жив, жутко повезло. Я сглотнул, стараясь унять сердцебиение, и сжал руки, чтобы не дрожали.
Рафаэль желал знать про японцев как можно больше, так что, пока закидывали сети, я говорил, а он спрашивал. Это было здорово. Джон подплыл в своей лодке, велел Стиву садиться в двойку и половить удочкой, а мне — оставаться при сетях. Стив пересел и погреб к югу, завистливо обернувшись через плечо.
Начался лов. Лодки сильно качало, брызги сверкали на солнце, зеленые холмы на горизонте вздымались и падали. Мы забросили сети (ох и больно это было — с моими-то руками), прошли с ними крут и вытащили, полные рыбы. Я греб, вытаскивал сети, оглушал рыбин, говорил, растирал руки и, вновь оглядывая с моря знакомые холмы, понимал, что приключения мои кончились. Несмотря ни на что, мне было жалко.
Когда лов закончился и лодки втащили на берег, мы со Стивом обнаружили, что вся компания нас ждет. Кэтрин крепко обняла меня, Дел, Габби и Мандо хлопали по больной спине, охали и ахали, какой я исцарапанный. Кристин и Ребл подошли к нам от хлебных печей, и все потребовали, чтобы я рассказал свою историю. Я сел и стал рассказывать, запинаясь от волнения и вставляя длинные «во-о-от».
Я рассказывал эту историю в третий раз за три дня, и некоторые фразы, которые в прошлые разы показались мне удачными, я сохранял. Но и Николен выслушивал ее в третий раз. По его напряженному рту, по тому, как он смотрит на верхушки деревьев, я видел, что ему порядком надоело. Он узнавал все мои фразы, и это замедляло рассказ. Я старался описывать по-иному, но и это не сильно меняло дело. Я поймал себя на том, что комкаю события. Габ и Дел лезли с расспросами, хотели знать все в подробностях. Я отвечал и видел, что Стив слушает, хотя по-прежнему глядит на деревья. Мне казалось, что я хвастаюсь, хотя всего лишь рассказывал, как было. Кэтрин заплетала свои непослушные волосы и подбадривала меня восклицаниями; она видела, что происходит, и раз я поймал ее укоризненный взгляд, предназначавшийся Стиву. Мы опять заговорили про Сан-Диего, и я рассказал про Ла-Холью, поскольку Стив еще про нее не слышал. Описал разрушенный университет, место, где печатают книги. Углы губ у Стива разжались, он повернулся ко мне.
— …он показал нам всю мастерскую и подарил Тому две книги, одну чистую, чтобы в ней писать, и другую, которую они сами отпечатали… — Я помедлил, чтобы усилить впечатление. — «Кругосветное путешествие американца».
— Что это? — спросил Стив. — Книга?
— «Кругосветное путешествие американца», — повторил Мандо, смакуя слова. Глаза у него были круглые. Я рассказал все, что знаю.
— Этот тип отплыл на Каталину, а потом обогнул земной шар и вернулся в Сан-Диего.
— Как? — спросил Стив.
— Не знаю. Об этом и книга, а я еще не читал. Не успел.
Стив сказал:
— Почему ты не говорил мне раньше?
Я пожал плечами.
— Как ты думаешь, Том уже дочитал? — спросил Мандо.
— Очень может быть. Он быстро читает. Все кивнули.
— Быстрее всех моих знакомых, — объявил Мандо. Николен встал:
— Генри, про то, как ты плыл, я уже знаю, так уж извини, а я пойду, попытаюсь вырвать у старика книгу для всех нас.
— Стивен, — рассердилась Кэтрин, но я перебил ее.
— Конечно, Стив.
— Я должен прочесть эту книгу. Если я ее добуду, мы сможет утром почитать вместе.
— К тому времени ты ее проглотишь, — сказал Габби.
— Стив, — снова сказала Кэтрин, но он уже встал и, не оборачиваясь, отмахнулся от нее рукой.
Мы все сидели и смотрели, как он бежит по автостраде. Я продолжил рассказ, но, хотя Стив сбивал меня со стиля, после его ухода половина удовольствия пропала.
Когда я закончил, уже смеркалось. Габби и Дел ушли, за ними Кристин и Мандо. На автостраде Мандо взял Кристин за руку. Я поднял брови, Кэтрин рассмеялась:
— Тут тоже кое-что происходит.
— Наверно, это у них началось, пока меня не было.
— По-моему, раньше, но теперь они осмелели.
— А еще что-нибудь произошло? Она помотала головой.
— А как Стив?
— Ну, не очень… Ему было завидно, что вы с Томом ушли. И с Джоном у них нелады. Они…
— Знаю.
— Я надеялась, что вы вернетесь и он успокоится.
— Может, и успокоится.
Она покачала головой, и я понял, что она права.
— Эти из Сан-Диего, они ведь еще вернутся? И книга. Не знаю, что с ним будет, когда он ее прочтет.
Она выглядела испуганной, и это меня удивило. Не помню, чтобы Кэтрин чего-то боялась.
— Всего лишь книга, — сказал я неуверенно. Она покачала головой и взглянула на меня в упор:
— Кончится тем, что он захочет повидать этот чертов мир. Я знаю.
— Не думаю, что он сможет.
— С меня довольно и желания.
Она выглядела совсем убитой, и мне захотелось спросить, как у них со Стивом дела. Ясно было, что тут замешана не одна книга. Однако я мялся. Это было не моего ума дело, как бы близко я их ни знал и как бы мне ни было любопытно.
— Пора по домам, — сказала она.
Солнце садилось за холмы. Я дошел с ней до тропинки, глядя на ее спину и на развевающиеся волосы. За мостом она обняла меня за плечи и больно ущипнула.
— Я рада, что ты не утонул.
— Я тоже.
Она рассмеялась и пошла прочь. Снова мне захотелось узнать, что там у них со Стивом — о чем они говорят и все такое. Так всегда: сильнее всего хочется знать о том, чего не знаешь. Даже если бы он или она хотели мне рассказать, они бы не смогли — и некогда было бы, и просто нечестно.
Вечером Николен вернулся злой как черт.
— Не дает он мне книгу! Представляешь? Велел приходить завтра.
— По крайней мере он даст ее нам прочесть.
— Попробовал бы не дать! Я бы силой отнял! Я не успокоюсь, пока не прочту, а ты?
— Я тоже очень хочу.
— Как ты думаешь, автор бывал в Англии? Вот здорово было бы узнать про восточное побережье.
И мы некоторое время на пустом месте обсуждали возможные пути и трудности, пока отец не выставил нас на улицу, сказав, что пора спать. Под большими эвкалиптами (в бурю с них сорвало все листья) мы договорились идти к Тому завтра после рыбалки, отнять у него книгу, силой, если потребуется, потому что мы оба были решительно настроены преодолеть свое неведение мира, и книга казалась лучшим к этому средством.
Однако на следующий день, когда мы ворвались к Тому, запыхавшиеся от быстрого подъема, Кристин, Мандо и Ребл были уже там.
— Книгу давай! — выдохнул Стив, влетая в дверь.
— Хо-хо, — сказал Том, наклоняя голову и глядя на Стива. — Я подумывал прежде дать ее кому-нибудь другому.
— Тогда я отниму у этого другого.
— Ну, не знаю, — протянул Том, оглядывая комнату. — Если по-честному, первым должен читать Хэнк. Он первым ее увидел.
Том задел больное место; Николен оскалился. Он был жутко серьезен, но Том встретил его злобный взгляд с совершенно невинным видом.
— Ха, — сказал Том. — Ладно, слушай, Стив Николен. Мне надо заняться ульями. Я одолжу тебе книгу, но, поскольку остальные тоже хотят ее прочесть, ты, прежде чем уйти, прочитаешь вслух одну-две главы. Даже так: читай, пока я не вернусь, а там мы обсудим, на каких условиях я ее тебе одолжу.
— Идет, — сказал Стив. — Давай сюда.
Том ушел в спальню и вернулся с книгой. Николен завопил и шутя двинул его кулаком в плечо. Некоторое время они орали и толкали друг друга кулаками, пока Николен не завладел книгой. Том собрал свое пасечное снаряжение, приговаривая: «Не изомни страницы», и «Не перегибай слишком сильно корешок», и все в таком духе.
Он ушел, и Стив сел у окна.
— Ладно, начинаю. Садитесь и не шумите. Мы сели, и он приступил к чтению.
Кругосветное путешествие американца
Отчет о плаванье вокруг земного шара в 2030–2039 годах Глена Баума
Я родился в Ла-Холье, сын разрушенной страны, и рос, ничего не ведая о мире вокруг, но я знал: он существует и закрыт для меня. В канун своего двадцатитрехлетия я стоял на вершине горы Соледад и смотрел на бескрайний океанский простор. С запада на горизонте красными звездочками загорались огни, они складывались в созвездие на фоне черного сгустка тьмы — острова Сан-Клементе. Под этими светящимися булавочными головками ходят иностранцы, чья работа — стеречь меня, будто моя страна — тюрьма. Внезапно я понял, что не в силах это дальше переносить, и поклялся, сбрасывая камни в пропасть, словно скрепляя этим свою клятву, поклялся, что вырвусь из связывающих меня пут и увижу мир. Я узнаю, каков он и насколько изменился с тех пор, как опустошили мою страну. Затем вернусь и расскажу соотечественникам об увиденном. Спустя несколько недель раздумий и сборов я вместе с плачущей матерью и несколькими друзьями стоял на пристани. Маленькое суденышко, доставшееся мне в наследство от отца, нетерпеливо покачивалось на волнах. Я поцеловал мать, пообещал, если смогу, вернуться через четыре года и взошел на борт. Смеркалось. Не без трепета я отдал швартовы и отплыл в ночь.
Было ясно, Санта-Ана[7] легонько дула в корму, подгоняя мою лодку на северо-восток. Я решил идти на Каталину, а не на Сан-Клементе, потому что, по слухам, на Каталине в десять раз больше иностранцев и там же главный аэропорт. С собой у меня была толстая куртка и мешок с хлебом и домашнимсыром. Больше ничего из того, что можно достать в Ла-Холье, не посчитал я нужным для путешествия. Я пересек пролив за десять часов и ни разу не сменил галс.
Чернота на востоке уже голубела, когда передо мной встали крутые склоны острова Каталина. Черные холмы и серый хребет за ними сверкали красными, белыми, желтыми и голубыми огнями. Я обогнул южный выступ острова, намереваясь высадиться в какой-нибудь подходящей бухте и дойти до Аззалона пешком. Однако западный берег острова оказался обрывистым, совсем без бухт, не то что побережье возле Сан-Диего. Было то время суток, когда видно все, кроме цвета. В этой утренней серости я шел вдоль берега (здесь за обрывами ветра почти не было), когда, к моему изумлению, на мачте, которую я прежде не заметил, поднялся парус. Я повернул было к морю, но суденышко впереди сменило галс и двинулось мне наперерез. Я размышлял, не свернуть ли к берегу, а там будь что будет, когда заметил, что лодкой управляет темноволосая девушка, а рядом с ней никого нет. Она, не спуская с меняглаз, подвела свое суденышко к моему.
— Кто вы? — спросила она.
— Рыбак из Авалона. Она мотнула головой.
— Кто вы?
Я секунду колебался, потом избрал смелый путь и крикнул:
— Я с материка, хочу увидеть Авалон и мир!
Она жестом велела мне спустить парус, я подчинился, и наши лодки сблизились. Кожа у девушки была белая, но черты лица — восточные. Я спросил, есть ли поблизости подходящие для высадки бухты. Она ответила, что есть, но все они патрулируются, и, если не предъявить документов, отправишься в тюрьму.
Таких затруднений я не предвидел и в растерянности смотрел, как плещет между нашими лодками вода. Потом спросил девушку:
— Ты мне поможешь?
— Да, — отвечала она, — а мой отец достанет тебе документы. Перелезай в мою лодку, а твою бросим.
Я прихватил мешоки неохотно перелез через борт. Отцовская лодка, пустая, качалась на волнах. Прежде чем мы от нее отплыли, я поднял со дна девушкиной лодки топорик, перегнулся через борт и пробил днище своей. Глядя, как она тонет, я украдкой смахнул слезу.
Когда мы обогнули южный мыс и стали приближаться к Авалону, девушка — ее звали Хадака — велела мне спрятаться под рыбой. Она ловила всю ночь, так что общество мне досталось не из приятных — угри, кальмары, скаты, морские ерши, осьминоги — все вперемешку. Однако я сделал, как она велела, и лежал, задыхаясь, неподвижный, будто снулая рыба, покуда у входа в Авалонскую бухту девушка говорила с патрулем. В Авалон я прибыл с осьминогом на лице.
Едва только Хадака причалила лодку, я вскочил и стал помогать.
— Брось рыбу, — сказала она мне, когда мы прикрыли улов брезентом. — Быстрее ко мне домой.
Мы прошли по крутым улочкам мимо только что открывшегося рынка. Я казался себе ужасно подозрительным типом, хотя бы из-за вони, но никто не обращал на нас внимания. Уже за городом, в холмах, мы скользнули в ворота и оказались в маленьком саду. Здесь жила семья Хадаки. На востоке солнце взломало половицы Американского континента и засияло над нами. Я оставил родину позади и впервые в жизни стоял на чужой земле.
— Первая глава кончилась, — сказал Стив. — Он на Каталине!
— Давай еще, — взмолился Мандо. — Дальше!
— Никаких «дальше», — сказал Том, входя в дверь. — Поздно, мне пора отдыхать. — Он кашлянул и сложил снаряжение в угол. Замахал на нас руками. — Николен, книгу можешь держать у себя, пока не прочтешь…
— Урррра!
— Погоди! Пока не прочтешь ее вслух остальным.
— Ага! — сказал Мандо, пожирая книжку глазами.
— Здорово, — сказала Кристин, глядя на Мандо.
— Ладно, идите домой ужинать. Все идите! — Том выставил нас за дверь, напоследок пригрозив оторвать Стиву голову, если он помнет или испачкает страницы. Стив рассмеялся и пошел впереди нас по дороге, победно неся книгу. Я с новым любопытством взглянул в сторону Каталины, но ее не было видно за облаками. На этом острове побывал американец! Как мне хотелось попасть туда самому! Я наступил больным местом на камень и стал смотреть под ноги. На развилке мы остановились и сговорились завтра вечером собраться и почитать дальше.
— Давайте встретимся у печей, — предложила Кристин. — У Кэтрин завтра большая выпечка.
— После рыбалки, — кивнул Стив и побежал вдоль обрыва, размахивая книгой над головой.
Однако назавтра после рыбалки он уже не веселился. Джон за что-то на него взъелся и, не успели мы вытащить лодки, отправил разбирать и чистить рыбу. Стив стоял перед отцом как столб и злобно зыркал, пока я не растормошил его и не увел прочь.
— Скажу, что ты придешь позже, — пообещал я и припустил по обрыву, не дожидаясь, пока он сорвет на мне злость.
У печей под присмотром Кэтрин кипела работа. Кристин и Ребл — волосы в муке, лица раскраснелись от натуги — раздували мехи. Кэтрин и Кармен Эглофф лепили булки, лепешки и укладывали их на противни. Воздух над кирпичными печами дрожал от жара. За углом миссис Мариани с девочками месили ячменное тесто. Кэтрин перестала покрикивать на Кристин и Ребл, чтобы поздороваться со мной, а когда я сказал, что Стив задержится, отвечала:
— Проходи и садись. Мандо и Дел все равно еще не пришли.
— Мужчины всегда опаздывают, — сказала миссис М. из-за угла. (Ее хлебом не корми, дай покрутиться среди девчонок и посплетничать.) — Генри, а где твоя подружка Мелисса? — поддела она меня.
— Не видел ее, как вернулся, — ответил я без тени смущения.
Ребл и Кармен спорили.
— Не верится, что Джо снова угораздило забеременеть, — говорила Кармен. — Просто дурость с ее стороны.
— Никакая не дурость, если родит хорошего.
— Родить четырех неудачных подряд! После этого можно было понять, что к чему, и поберечься. Ребл сказала:
— Обидно, когда все время ходишь беременной и никакого результата.
— Они были совсем плохи, — сказала Кармен. — Совсем.
— Плохие — тоже Божьи создания, — сказала Ребл, кусая губы.
— Не он создает их плохими, — возразила Кармен. — Это все радиация, и я уверена, Богу это не нравится. Для тех, кто родился такими, только лучше вернуться к Богу, чтобы он попробовал по новой. Оставь их жить, они будут в тягость не только нам, но и себе. Удивляюсь, как ты этого не видишь.
Ребл упрямо мотнула головой:
— Все они Божьи дети.
— Но они были бы обузой, — вставила практичная Кэтрин. — Запомни: пока ребенку не дали имени, считай, ты его не родила.
— Мы не имеем права, — упорствовала Ребл. — А что, если бы ты родилась однорукой, а, Кэт? Мозги были бы при тебе, и ты все равно бы дала долине хлеб. Твой дар — это не твое тело.
— Хлеб долине дала не я, а дрожжи, — отшутилась Кэтрин.
— Если оставлять их, — сказала Кармен, — половина долины будет увечными. А следующее поколение и вовсе вымрет.
— Не верю я в это, — отвечала Ребл.
Ее мать после нее и Дела родила трех неудачных, и у Ребл это было больное место. Думаю, она тосковала по маленьким уродцам. Однако у Кармен тоже были причины стоять на своем. Решение принимали она и Док, и, по-моему, ей вообще было неприятно об этом говорить. Кэтрин видела, что они заводятся, да еще я начал прислушиваться, и, кажется, ей не хотелось, чтобы разговор происходил при мне. Она сказала:
— Может, Джо и не собиралась беременеть.
— Да уж наверно, — хихикнула миссис М. — Марвин Хэмиш не из тех, кто будет следить за календарем.
Все рассмеялись, даже Ребл и Кармен. Подошли Мандо и Дел, разговор перекинулся на нынешний урожай. Он сильно огорчал Кэтрин: шторм, чуть не доконавший меня, уничтожил немалую часть ее посевов.
Подошел Стив, обнял Кэтрин, оторвав ее от земли, тут же поставил на место и отряхнул с рук муку.
— Ну и вид у тебя, Кэт! — воскликнул он.
— А от тебя рыбой разит! — отпарировала она.
— Вовсе нет. Ладно, пора читать вторую главу.
— Погоди, пока уберем противни в печи, — сказала Кэтрин. — Можешь помочь.
— Я на сегодня отработал.
— Давай помогай, — приказала она. Стив нехотя подошел. Я встал, и мы все вместе принялись заталкивать противни в печь.
— Ишь раскомандовалась, — проворчал Стив.
— Заткнись и смотри, что делаешь, — сказала Кэтрин.
Когда мы задвинули все противни и сели, Стив достал из кармана книгу и начал читать.
Глава вторая.
Разноплеменный остров
Между двумя кустами чайных роз стояла высокая белая женщина с садовыми ножницами. Это оказалась мать Хадаки, хотя они были совсем не схожи. Увидев меня, она сердито защелкала ножницами.
— Это кто? — закричала мать, и Хадака сразу повесила голову.
— Еще одного привела, дура?
Девушки засмеялись, а Ребл сказала:
— Значит, так она раздобывала себе дружков! Неплохой способ.
— Вот это точно называется ловить мужчин в свои сети, — добавила Кармен.
— Тихо! — крикнул Стив и продолжал чтение.
— Я увидела, как он подплывает к запретному берегу, и поняла, что он с материка.
— Молчи! Прежде ты говорила то же… Я вмешался:
— Я благодарен вашей дочери и вам. Вы спасли мне жизнь.
— Так твой отец никогда не уймется, — злилась мать. Потом мне: — Никто бы не стал тебя убивать, если бы ты не сбежал…
— Видишь, — сказала мне Кэтрин, — тебя могли убить, когда ты спрыгнул с корабля. Ты был в большей опасности, чем когда тебя вытаскивали.
— Ну, понимаешь… — замялся я.
— Хватит, — сказал Стив. У него мои приключения в зубах навязли, это точно. Мандо взмолился:
— Пожалуйста! — Ему не терпелось слушать дальше, книга нравилась ему по-настоящему. Стив кивнул и стал читать дальше.
Она щелкнула ножницами.
— Иди и вымойся, — сказала она, морща нос. Обижаться не приходилось: я был весь в рыбьей слизи и щетине, как дикарь. В кафельной ванной комнате я помылся под душем, из которого текла любая вода, от ледяной до кипятка, по желанию. Миссис Ниса (так ее звали) принесла мне одежду и научила пользоваться электробритвой. Покончив с туалетом, я стоял перед большим зеркалом в серых штанах и голубой рубашке — человек без национальности. Вернулся отец Хадаки и, в отличие от жены, совсем не рассердился. Мистер Ниса смерил меня взглядом, пожал руку ина плохом английском пригласил поужинать с семьей. Я, кажется, еще не упоминал, что он — японец и лицом похож на Хадаку, хотя кожа у него темная. Ростом он был гораздо ниже своей жены.
— Надо сделать тебе бумаги, — сказал он, когда Хадака рассказала мою историю. — Я достаю бумаги, ты некоторое время работаешь на меня. Идет?
— Идет.
Он задал мне сотню вопросов, потом еще сотню. Я рассказал о себе все, включая планы на будущее. Похоже, мне и впрямь повезло даже сильнее, чем я думал: мистер Ниса работал в японской администрации островов, в департаменте надзора за проживающими здесь американцами. На этой работе он и познакомился с миссис Ниса, которая двадцать лет назад пересекла, подобно мне, пролив. Мистер Ниса занимался и множеством других дел, по большей части незаконных, хотя это мне стало ясно только спустя неделю-другую. Однако уже в тот вечер я понял: он человек хваткий, и дал понять, что буду служить ему, чем могу. Когда он кончил расспрашивать, вся семья проводила меня в садовый сарайчик, где стояла койка. Я лег спать в отличном расположении духа.
Через неделю у меня были документы, в которых значилось, что я родился на Каталине и провел здесь всю жизнь, работая на японцев. Теперь я мог свободно выходить на улицу, и мистер Ниса отправлял меня с Хадакой ловить рыбу или полоть огород. Когда закончился испытательный срок, он стал поручать мне другие задания: обмениваться с незнакомцами тяжелыми коричневыми пакетами на улицах Авалона или провожать японцев из аэропорта на окраине в город, в обход докучных пропускных пунктов и патрулей.
Не следует думать, будто эта и другая контрабанда была в Авалоне редким исключением. Город кишел представителями всевозможных рас, наций и вероисповеданий, а поскольку ООН разрешила въезд на острова только японцам и только для надзора за американским побережьем, ясно, что большинство посетителей проникли сюда в обход законов. Однако таких служащих, как мистер Ниса, было в избытке на всех уровнях власти — и на самой Каталине, и на Гавайях, воротах в Западную Америку. Почти у каждого в городе имелись документы на проживание, и невозможно было сказать, купленные они, поддельные или настоящие; однако, гуляя по улицам, я видел людей в самых разных нарядах, с восточными и мексиканскими чертами, даже черных, как небо ночью, и понимал: что-то с японской администрацией не так.
Я охотно говорил с иностранцами, используя те несколько слов, которые выучил по-японски, и слушая самые неожиданные варианты английской речи. Избегал разговаривать я только с теми, кто походил на американцев, и было ясно, что они тоже не рвутся со мной беседовать. Слишком велики были шансы, что они, как и я, беглецы, всеми правдами и неправдами осевшие в Авалоне. По слухам, многие из них работали на полицию. В таких обстоятельствах разумнее всего было не заводить тесных знакомств.
Старая часть Авалона, как мне говорили, совсем не изменилась — маленькие беленые домики на холмах вокруг гавани. Гавань увеличили за счет пристаней, новые здания расползлись по холмам на север и на юг — сотни строений в японском стиле, с толстыми балками, тонкими стенами и островерхими крышами. По всему острову идут новые бетонные дороги, а вдоль них — низкие каменные стены, которые делят остров на частные владения. За стенами — парки и большие строения, которые японцы называют дачами. Здесь живут служащие ООН и японской администрации. Дачи на западном берегу острова поменьше, а самые большие выходят окнами на пролив: вид на Америку ценится высоко. Самые большие дачи, я слышал, на восточном берегу Сан-Клементе: их-то огни я и видел в ту ночь, когда решился обогнуть земной шар.
Прошло несколько недель. Я ездил в машине по белым дорогам, раз вел сам и чуть не врезался в стену. Когда едешь, от движения возникает ветер и все мчится так быстро, что не успеваешь соображать.
— Ты это чувствовал, когда ехал на поезде? — спросила меня Ребл, перебив Стива.
— Ага, — сказал я. — Мчишься так быстро — воздух свистит. Хорошо, что нам не пришлось управлять поездом, а то бы мы сто раз врезались.
— Тихо! — воскликнул Мандо, Стив кивнул и продолжал. Он так увлекся, что даже не поднял голову.
Я видел, как огромные летающие машины, самолеты, садились, словно пеликаны, в аэропорту и взлетали с таким ревом, что закладывало уши. И все это время я исполнял различные поручения мистера Нисы. Когда я вполне завоевал его доверие, он предложил мне стать проводником у пяти японских бизнесменов, которые прибыли на Каталину с целью посетить Сан-Диего. Я очень не хотел возвращаться на материк, но мистер Ниса обещал разделить со мной выручку от поездки, а это были огромные деньги. Я взвесил выгоды и согласился.
И вот однажды вечером мы на моторном катере отправились в Сан-Диего. Я отдавал распоряжения лоцману, АО, который единственный на борту понимал по-английски. АО знал, где будут в эту ночь патрульные суда, и заверил меня, чтоони нам не помешают. Я направил его к месту высадки у мыса Лома, сводил туристов к развалинам маяка, а потом провел между рядами белых крестов на военно-морском кладбище — таком огромном, будто на нем похоронили всех убитых в последнюю войну. На заре мы спрятались в разрушенном доме, и весь день пятеро бизнесменов фотографировали верхушки разрушенных небоскребов и взорванную гавань. Ночью мы, к моей радости, вернулись в Авалон.
После этого я еще четыре раза возил туристов в Сан-Диего, и первые три раза всепрошло гладко, но на четвертый меня уговорили ночью войти на лодке в устье реки Мишен. Мои читатели в Сан-Диего знают, что все устье завалено обломками, что вода залила обе старые набережные и несколько дорог, что русло меняется каждую весну, что это самое коварное, опасное и непредсказуемое из речных русел. В тут ночь океан был гладок, как стол, но днем прошел сильный ливень, и вода переливалась через бетонные глыбы, образуя водопады. Один наш турист упал в воду под тяжестью фотоаппарата (у них есть фотоаппараты, которые снимают ночью), и я нырнул за ним. Немало сил потребовалось от меня и от АО, чтобы мы все снова оказались в лодке и вышли в море. Будь это парусная лодка, к каким я привык, мы бы утонули.
После этого мне не хотелось снова отправляться на материк, а благодаря щедрости мистера Нисы у меня скопились кое-какие деньги. Через два вечера после неудачной экспедиции на одной из самых роскошных дач восточного побережья острова давали званый обед, и человек, которого я спас, на ломаном английском предложил нанять меня слугой и забрать с собой в Японию. Видимо, АО рассказал ему, что я мечтаю о путешествиях, и он решил отплатить мне за спасение жизни.
Я позвал Хадаку за подстриженные кусты в саду, и мы сели у подсвеченного фонтана, который изливался на уступ внизу. Мы глядели на темные очертания континента, и я рассказал, какая мне представляется возможность. Поцеловав меня по-братски (мы раз или два обменивались поцелуями, не всегда родственными…)
— Еще бы! — выкрикнула Ребл, и девушки засмеялись. Кэтрин сказала, передразнивая голос, каким читал Стив:
— И я приготовился известить мою любезную матушку, что ее внуки будут на четверть японцами…
— Не перебивайте! — заорал Стив, но мы уже валялись от хохота. — Я продолжаю!
…(мы раз или два обменивались поцелуями, не всегда родственными, но я не настолько увлекся, чтобы злить мистера Нису)…
— Вот трус! — вскричала Кэтрин. — Слабак!
— Погоди, — сказал Стив. — У него была цель — повидать мир. Не мог же он остаться на Каталине. Вам, девчонкам, ничего, кроме любви, в книжках не интересно. Замолчите, а то перестану читать.
— Пожа-а-а-алуйста, — взмолился Мандо. — Я хочу знать, что было дальше.
Хадака сказала, что мне лучше воспользоваться случаем и уехать, потому что, хоть они этого не говорили, жить уних не вполне безопасно — если выяснится, что я живу по поддельным документам, у мистера Нисы будут крупные неприятности. Мне пришло в голову, что поэтому-то он так щедро делился со мной прибылью от экскурсий на материк — с тем чтобы со временем я его покинул. Я решил, что это на удивление благородная семья и мне на редкость повезло к ним попасть.
Я вернулся в дом и, избегая голых американских девушек, которые разносили выпивку и сигареты, сказал своему благодетелю мистеру Тасуми, что принимаю его предложение. Вскоре я распрощался с семьей мистера Нисы. Матери и друзьям в Сан-Диего я хотя бы обещал вернуться, но мог ли я сказать то же своим новым друзьям? Я поцеловал мать и дочь, обнял мистера Нису и в непритворном смятении чувств поехал в аэропорт, чтобы пролететь семь тысяч миль над Тихим океаном.
— Здесь кончилась глава вторая, — сказал Стив, закрывая книгу. — Он в пути.
— Почитай еще, — попросил Мандо.
— Не сейчас. — Стив обиженно взглянул на женщин, которые вытаскивали из печей противни. — Скоро ужин. — Встал и покачал головой, глядя на меня и Мандо. — Девушкам книга не нравится, — пожаловался он.
— Да ладно тебе, — сказала Кэтрин. — Что за радость читать вместе, если и слова сказать нельзя?
— Вы не принимаете ее всерьез.
— Ой ли? Может, мы не принимаем ее слишком уж всерьез.
— Я ухожу домой, — уныло ответил Стив. — Идешь, Хэнк?
— Я к себе. Утром увидимся.
— Завтра вечером Том приглашает всех на собрание в церковь, — сказала Кармен. — Слыхали?
Никто из нас не слыхал, и мы решили встретиться до собрания и прочесть еще главу.
— Из-за чего собрание? — спросил Стив.
— Из-за Сан-Диего, — ответила Кармен. Стив остановился.
— Том должен передать в Сан-Диего, поможем ли мы им бороться с японцами, — сказал я. — Я тебе говорил.
— Я приду туда, — сурово заверил Стив и повернул к дому.
Я помог Кэтрин снять с противней горячие булки и одну прихватил домой отцу. Шел, откусывал от нее и думал, сколько же надо дней, чтобы перелететь через море.
Обычно собрания проходят у Кармен в церкви, но в этот раз они с Томом вытащили всех (Том даже сходил за Чудилой Роджером), так что в церковь — большой амбар у Эглоффов на пастбище — все бы не влезли, и решили собраться в бане. Мы с отцом пришли загодя и помогли Тому разжечь огонь. Я носил дрова, обходя Чудилу Роджера, который искал на полу и на стенах слизняков, любимое свое лакомство. Том поглядывал на него и качал головой: «Не знаю, чего ради я за ним ходил». Том был возбужден куда меньше, чем я ожидал, и необычно тих. Сам я только что не прыгал от радости: сегодня мы примкнем к сопротивлению, вольемся наконец в Америку.
Снаружи вечернее небо расчертили еще розовые от закатного света перистые облака, с моря дул сильный ветер. Люди, подходя к бане, смеялись и переговаривались, там и сям за деревьями мелькали фонари. За картофельной полоской Симпсонов жалобно выли собаки, упрашивая хозяев взять их с собой. Подошел Стив с братьями и сестренками, и мы сели на смотанную пленку.
— И вот, акула разевает пасть и нацеливается на меня, — рассказывал Стив. — Я сую ей в рот весло, чтобы не укусила. Держу весло, чтоб не заглотила целиком, а воздух уже кончается. Надо что-то придумывать…
Из-за излучины реки показались Джон и миссис Николен, ребятня мигом забежала в баню. На мост вышли Марвин и Джо Хэмиши, Джо в округлившейся на животе белой блузке. Я вспомнил разговор у печей и подумал, что там у нее на этот раз. Стайка младших Симпсонов и Мендесов выбежала из-за амбаров, следом шли отцы, степенно беседуя на ходу. Рафаэль, Мандо и Док спускались по склону холма, за ними — Эд и Мелисса Шенксы. Я помахал Мелиссе, она помахала в ответ. Ее черные волосы развевались на ветру. Чуть позже из леса выступили Кармен и Нат Эглоффы, они несли вдвоем тяжелый фонарь и спорили. Мануэль Рейс и его семейство торопились следом, чтоб не отстать от фонаря. В бане стоял гвалт, как на толкучке, и, когда подошли Мариани, я испугался, что все не влезут. Однако снаружи было холодно, и Рафаэль взялся за дело, рассадил всех: мужчин вдоль стен, малышей на колени матерям, нашу компанию в пустой купальный чан. Когда он закончил, все сидели впритирку, как селедки в бочке. Фонари развесили по стенам, в очаге пылали большие поленья, было необыкновенно светло, светлее, чем в банный день. Железная кровля оглушительно дребезжала, малыши начали плакать. Все остальные тоже были возбуждены, потому что такой толпой мы собираемся редко — на Рождество да еще на редких поселковых сходках.
Том медленно обходил комнату, разговаривал с теми, кого давно не видел. Попутно он призывал к порядку, но споры и хождения все равно не прекращались. Однако в основном задавали вопросы, и когда Марвин спросил Тома: «Так из-за чего, собственно, сыр-бор?» — несколько голосов подхватили вопрос, а потом стало тише.
— Ладно, — хрипло сказал Том. Он рассказал про нашу поездку в Сан-Диего. Я сидел на краю чана и глядел на лица. Казалось, прошло сто лет с тех пор, как Дженнингс и Ли вошли в эту же комнату с дождя, чтобы рассказать про новую железную дорогу. Столько событий, столько перемен произошло со мной за это время, даже не верилось, что все вместилось в несколько недель. Не верилось, что я тот Генри Флетчер, который слушал тогда Дженнингса и Ли, однако насколько я изменился и что это для меня значит, я не знал. Это было просто неуютное чувство, или неуверенность, или невежество — словно нужно всему учиться с самого начала. Мне оно не нравилось.
По рассказу Тома выходило, что в Сан-Диего живут не то дураки, не то транжиры — не лучше мусорщиков. Так что мне приходилось иногда вмешиваться и высказывать свое мнение — рассказывать об электрических батареях и генераторах, о сломанном радиоприемнике, о печатнике и о мэре Дэнфорте. Мы спорили на глазах у всех, но я считал, что они должны знать мое мнение, потому что Том настроен против южан. Когда я стал говорить про мэра, старик сердито возразил:
— Он живет на широкую ногу, потому что у него куча людей, которым нечего делать, кроме как помогать ему с управлением. Поэтому он может посылать людей в другие поселки на востоке.
— Может, и так, — согласился я, — но расскажи, что они на востоке узнали.
Том кивнул и обратился к остальным:
— Мэр говорит, что его люди доходили до Юты и что все тамошние поселки участвуют в движении, которое они называют американским сопротивлением. Они говорят, что цель сопротивления — вновь объединить Америку.
Все притихли. Молчание нарушил Джон Николен — он сидел возле дверей:
— Ну и?..
— Ну и, — продолжал Том, — он хочет, чтобы мы примкнули к этому их плану и помогли Сан-Диего сражаться с японцами на Каталине. — Он пересказал наш долгий разговор с мэром. — Теперь мы знаем, почему море выбрасывает мертвых азиатов. Однако, видимо, они не перестали высаживаться, и теперь Сан-Диего просит нашей помощи, чтобы избавиться от них навсегда.
— Какой именно помощи они ждут? — спросила миссис Мариани.
— Ну… — Том замялся, и Док встрял в разговор:
— Это значит, им нужно устье нашей реки как база, из которой можно делать вылазки.
В ту же секунду Рекавери Симпсон, отец Дела и Ребл, сказал:
— Это значит, у нас наконец будут ружья и люди, чтобы что-то изменить.
И то и другое мнение тут же нашло отклик, и обсуждение раскололось на множество частных споров. Я держал язык за зубами и слушал, старясь понять, кто что думает. Оказывается, даже такое маленькое общество, как наше, можно разделить на еще более маленькие. Рекавери Симпсон и старик Мендес возглавляют семейства, которые добывают себе пропитание дальше на материке — охотятся, ставят капканы или пасут овец. Нат, Мануэль и пастухи обычно идут на поводу у Симпсона. Другая группа — фермеры; понемногу сажают все, но Кэтрин и ее женщины засевают большие поля. Третья большая группа — рыбаки. Это Николены, Хэмиши, Рафаэль и я. И наконец, те, кто не относится ни к одной из групп — Том, мой отец, Эдисон и Чудила Роджер. На самом деле такого разделения нет, все понемногу занимаются всем. Но мне поначалу казалось, что я подметил закономерность: охотники, чья работа и так похожа на войну, — за сопротивление, а фермеры, которым надо, чтобы все оставалось без изменения из года в год (к тому же большинство из них женщины), — против. Мне это было понятно, и я решил, что исход голосования будет зависеть от Николена, но потом я увидел, что исключений из придуманного мною правила не меньше, чем подтверждений, и на какое-то время мне показалось, что я вообще ничего не понимаю. Док одним из первых обманул мои ожидания. Лет ему почти сколько Тому, и за стариковским столом на толкучках он всегда ругал предателями тех, кто не стал сражаться за Америку. Я думал, он опять будет против Тома и за то, чтобы взять сторону Сан-Диего. И вдруг он открывает рот и говорит:
— Помню, раз жители каньона Кристианитос позвали соседей из каньона Габино воевать за колодцы с долиной Четырех Каньонов. Те пошли, но на следующих толкучках уже не было каньона Габино, только Кристианитос. Я о том, что большие селения глотают мелких соседей. Генри расскажет вам, что там на юге живут сотни людей…
— Но мы же не соседний каньон, — возразил Стив. — Между нами многие мили. И мы просто должны сражаться с японцами. Если все поселки не объединятся, надеяться не на что.
Он говорил с жаром. Многие закивали, не слушая других. Стив хорошо говорит. Убедительно.
— Мили — не расстояние, если ходят поезда, — ответил Док.
Значит, он против того, чтобы поддержать Сан-Диего. Я был так потрясен, что чуть не спросил его, как можно взять и перечеркнуть собственные слова, едва представилась настоящая возможность действовать, но тут Том сказал громко:
— Давайте-ка по одному.
Рафаэль воспользовался коротким молчанием:
— Мы должны сражаться с японцами при всякой возможности. Подумайте. Они окружили нас со всех сторон. Мы — как рыба в большом неводе. Мало того, что они не выпускают нас наружу, они еще и не пускают нас друг к другу, бомбят рельсы и мосты.
— Про бомбежки мы знаем со слов этих же молодцов из Сан-Диего, — сказал Док. — Как проверишь, правда ли это?
— Конечно, правда, — обиженно вставил Мандо и махнул на отца кулаком. — Генри и Том видели, как бомбы падали на пути.
— Может быть, — согласился Док. — Но это не значит, что и остальное — правда. Может, они хотят, чтобы мы испугались и запросили помощи. Мэр Сан-Диего вообразит себя мэром Онофре в ту минуту, как мы примкнем к этому их сопротивлению.
— А чего он нам сделает? — сказал Рекавери. Остальные охотники закивали, и Рекавери выступил вперед, чтобы включиться в спор. — Просто будем иметь дело еще с одним селением. Так же как с теми, которые приезжают на толкучки.
Док набросился на этот довод, как пеликан на рыбу.
— А вот и не так же. Сан-Диего гораздо больше нас, и речь идет не просто о торговле. Ты сам сказал, у них много ружей.
— Стрелять-то будут не по нам, — сказал Рекавери. — К тому же до них пятьдесят миль.
— Я согласен с Симпсоном, — вступил старый Мендес. — Залатать прошлое можно только сообща. Эти молодцы не хотят ничего у нас отнять, а и хотели бы, ничего они нам не сделают. Они просто зовут вместе воевать за нашу же свободу.
— Я о том же, — твердо добавил Раф. — Эти японцы пригнули нас к земле! Чтобы выпрямиться, надо бороться!
Мы со Стивом закивали, как марионетки на ярмарочном представлении. Габби просунул между нами кулак и победно тряхнул. Я раньше не знал, что Раф так переживает из-за нашего положения — он никогда об этом не говорил. Вся компания была в восторге. Стив зашевелился, напружинился, как кошка, — он набирался духу встать и поддержать тех, кто за войну. Но не успел — его отец отошел от стены и заговорил:
— Мы должны работать. Главное — работать. Добывать еду, хранить ее, строить новые жилища, улучшать старые. Выменивать на толкучках одежду и лекарства. Лодки, снаряжение, дрова. Это твой хлеб, Раф. Это, а не драться с людьми, у которых силы в миллион раз больше, чем у нас. Это мечты. Если мы будем драться, то здесь, в долине, и за долину. Ни за кого другого. Ни за этих клоунов с юга, ни за идею вроде Америки. — Он произнес это слово, как самое непотребное ругательство, и взглянул на Тома. — Америки нет. Она мертва. Есть мы в этой долине, и есть другие в Сан-Диего, в Ориндже, за Пендлтоном, на Каталине. Но они — не мы. Эта долина и есть наша страна, ради нее мы должны работать, чтобы все в ней были живы и здоровы. В этом наша обязанность.
Баня затихла. Значит, Джон против. И Том, и Док. Мне казалось, что Джон вышиб почву у нас из-под ног, но Раф встал и сказал:
— Наша долина слишком мала, Джон, чтобы думать о ней так. Все, с кем мы торгуем, зависят от нас, а мы — от них. Мы все — люди одной страны. И всех нас сдерживает охрана на Каталине. Ты не можешь этого отрицать. Пойми: чтобы работать ради долины, надо иметь свободу разворачиваться шире. Сейчас этой свободы у нас нет.
Джон молча покачал головой. Рядом со мной Стив зашипел — вот-вот взорвется. Кулаки его были сжаты и побелели. В этом не было ничего нового. Стив всегда не соглашался с отцом, но боялся возразить ему на людях и поэтому молчал. Обычно к концу собрания Стив чуть не лопался от возмущения и бессильного гнева. Может, и это собрание кончилось бы так же, не возрази перед этим Мандо своему отцу. Стив это заметил, и разве мог он после этого смолчать — не отважиться на то, на что отважился маленький Армандо Коста? Да ни за что. И ведь спорил я с Томом. Искушение было слишком велико. Стив вскочил дрожа, красный, как помидор. Он обвел глазами собравшихся — всех, кроме своего отца.
— Мы — американцы, в какой бы долине ни родились, — сказал он быстро. — От этого никуда не денешься. Мы проиграли войну и по-прежнему платим за это, но однажды мы снова станем свободными. — Джон яростно зыркал на него, но Стив не сдавался. — И этот день наступит потому, что люди сражались, когда только могли.
Он плюхнулся на край чана и только после этого вызывающе поднял глаза на Джона. Но Джон не собирался отвечать — мол, много чести Стиву спорить с ним на людях. Он просто смотрел на него, багровый от ярости. Наступило неловкое молчание. Все видели, что Джон отрицает право сына участвовать в споре.
Том, гревший руки над огнем, поднял глаза и увидел, что происходит.
— А ты что скажешь, Эдисон? — спросил он.
Эд стоял у стены. Мелисса сидела у его ног; он время от времени гладил ее пышные волосы и внимательно глядел на спорщиков. Сейчас Мелисса опустила глаза и прикусила губку. Если Эд и впрямь связан с мусорщиками, набеги на округ Ориндж могут ему повредить. Однако он пожал плечами и смело встретил наши взгляды, словно ему в высшей степени плевать.
— Мне без разницы.
Старый Мендес выругался по-испански.
— У тебя должно быть свое мнение.
— Нет у меня никакого мнения, — процедил Эдисон.
— Хорош ответ, — сказал Мендес. Габби удивленно смотрел, как его отец говорит, — старый Мендес вообще-то молчун.
— А зачем ты тогда пришел? — спросил Эдисона Марвин.
— Погодите. — Мой отец встал. — Никакого греха в том, что человек пришел сюда без всякого мнения. Мы же только обсуждаем.
Эдисон вежливо кивнул. В этом весь мой отец — заговорил один-единственный раз, и то в защиту молчания.
Док и Рафаэль, не слушая отца, снова сцепились. Доводы сыпались за доводами, переходя в ругань.
— Тебя хлебом не корми, дай поиграться с ружьями, — обвинял Док. Рафаэль, сверкая глазами, отвечал:
— Это что, хорошая жизнь, когда ты у нас в долине — единственный доктор?
Никто прежде не слышал, чтобы они так разговаривали. Я замахал руками и сказал:
— Не надо переходить на личности, а?
— О, мы всего-то говорим о нашей жизни, — желчно заметил Рафаэль. — Зачем же нам переходить на личности. Но вот что я скажу тебе: пусть доктор поцелует змеиную задницу, если думает, что я вожусь с ружьями ради собственного удовольствия.
— Но вы же друзья…
— Эй! — устало крикнул Том. — Мы еще не всех выслушали.
— Может, Генри скажет? — спросила Кэтрин. — Он был в Сан-Диего и видел их. Генри, как ты думаешь, что нам делать?
Она взглянула на меня, будто о чем-то прося, но я не понял, о чем, поэтому сказал, что думаю:
— Мы должны поддержать Сан-Диего. Если мы почувствуем, что они хотят нас под себя подмять, можем разрушить рельсы. А если нет — снова будем частью одной страны и узнаем, что происходит на материке.
— Все, что мне надо, я узнаю на толкучках, — сказал Док. — А разрушив рельсы, мы не помешаем им приплыть на лодках. Они говорят, их тысячи, а нас сколько? — шестьдесят? — и то в основном дети. Они могут сделать с этой долиной, что захотят.
— Точно так же они это смогут, если мы не согласимся, — сказал Рекавери. — А вместе с ними мы, может быть, сумеем повернуть дело в свою пользу.
Джона Николена от последнего довода чуть не перекосило, но он не успел открыть рта, как заговорил я:
— Док, я вас не понимаю. На толкучках вы вечно ворчите, что за бомбежку не отомстили. И вот теперь, когда есть такая возможность, вы…
— Нет у нас никакой возможности, — упорствовал Док. — Ничего не изменилось…
— Довольно! — сказал Том. — Это мы слыхали. Кармен, твой черед.
Кармен заговорила тем голосом, каким произносит проповеди:
— Мы с Натом много говорили об этом и не сумели прийти к согласию. Однако мое мнение однозначно. Борьба, на которую зовут нас жители Сан-Диего, — бессмысленна. Мы не станем свободнее из-за того, что будем убивать посетителей с Каталины. Я не против борьбы, если она на пользу, но это — просто убийство. Убийство не приводит ни к чему хорошему, так что я — против. — Она выразительно кивнула и поглядела на старика. — Том? Ты еще не сказал своего мнения.
— Черта с два он не сказал, — буркнул я, сердитый на Кармен, что она вещает как проповедница и наставница, когда это всего лишь ее мнение. Однако она глянула на меня, и я закрыл рот.
Том, пригревшийся у огня, проснулся от спячки.
— Что мне в Дэнфорте не понравилось, так это его угрозы.
— Какие угрозы? — запальчиво спросил Рафаэль.
— Он сказал, мы или с ними, или против них. Я воспринимаю это как угрозу.
— Но что они нам сделают, если мы откажемся? — спросил Раф. — Придут с ружьями?
— Не знаю. Ружей у них много. И стрелков тоже. Рафаэль фыркнул:
— Значит, ты против.
— Похоже, что так, — медленно ответил Том, словно сам не знал, что думает. — Мне кажется, я предпочел бы выбрать — быть с ними или нет — в зависимости от того, что у них на уме. Так сказать, решать в каждом отдельном случае. Все-таки мы не окраина Сан-Диего, чтобы нами командовать.
— Командовать нами они все равно не смогут, — сказал Рекавери. — Это союз, соглашение об общих целях.
— Держи карман шире, — сказал Джон Николен.
Рекавери обернулся и стал спорить с Джоном, Рафаэль по-прежнему наседал на Тома, так что обсуждение снова рассыпалось, и вскоре в него включились все взрослые и добрая половина детей. «Хотите, чтобы они были тут, на нашей реке?» — «Кто, японцы или эти из Сан-Диего?» — «Будешь рисковать жизнью ни за понюшку». — «Какие-то поганые крейсеры устанавливают для меня границы». Доводы громоздились на доводы. Кто-то уже размахивал руками под носом у соседа, ругательства сыпались даже возле Кармен. Кэтрин держала Стива за рубашку, что-то ему доказывая… Мне казалось, что мы разделились поровну и ни одна сторона не выиграет голосования. Но потом стало понятно: сторонники борьбы в худшем положении. Старик, Джон Николен, Док Коста и Кармен были против борьбы, и и это решало исход дела. Рафаэля, Рекавери и старого Мендеса тоже уважают, но не так, как этих четверых. Джон и Док ходили по бане, спорили, исподволь договаривались с отцом и Мануэлем, Кэтрин и миссис Мариани — я видел, куда склоняется общее мнение.
В разгар споров Чудила Роджер вскочил и нелепо замахал руками, будто понимал, о чем разговор. Он громко визжал, и Кэтрин скривилась.
— Его счастье, что он родился не в нашей долине, — пробормотала она себе под нос. — Здесь бы ему имени не дали.
Многие тоже сердились, что Том привел Роджера. Однако он вдруг заговорил членораздельно, тонким визгливым голосом:
— Убейте всех мусорщиков на этой земле, убейте! Мусорщики отравляют воду, ломают силки, едят мертвых! Если не вырезать нарыв, погибнет все тело! Убейте их, говорю я, убейте, убейте!
— Ладно, Роджер, — сказал Том, беря его за руку и отводя в уголок. Потом, вернувшись к огню, закричал нетерпеливо: — Хватит болтать! Никто не говорит ничего нового! Предлагаю голосовать. Возражения есть?
Возражений было много, но наконец, попрепиравшись из-за формулировки, мы приступили к голосованию.
— Кто за то, чтобы примкнуть к Сан-Диего и американскому сопротивлению для борьбы с японцами, поднимите руки.
Рафаэль, Симпсоны, Мендесы, Марвин и Джо Хэмиши, Стив, Мандо, Нат Эглофф, отец и я — мы подняли руки и помогли маленьким братьям и сестренкам Габби поднять свои. Шестнадцать человек.
— Кто против?
Том, Док Коста, Кармен, Мариани, Шенксы, Рейсы. Джон Николен прошел вдоль своих домашних и поднял руки Тедди, Эмили, Вирджинии и Джо, Кэрол и Джудит, и даже Мэри, словно она тоже ребенок — да по уму она им и была. Маленький Джо встал навытяжку и тянул руку, так что из-под измазанной соплями рубашонки показались животик и пиписка. Миссис Н. взглянула на рубашонку и вздохнула. «И этот туда же», — посетовал Рафаэль, но таковы были правила. Все проголосовали. Получилось двадцать три против. Однако между взрослыми выходило почти поровну, и, когда в напряженной тишине Кармен закончила считать, на многих лицах была написана злость. Ничего подобного в нашей долине прежде не случалось. Предвкушение драки раззадоривает, скажем, на толкучке, когда стоишь против компании мусорщиков, однако в долине, где все друзья и соседи, это ощущение не из приятных. Думаю, остальные чувствовали то же самое; никто не придумал, как загладить впечатление.
— Хорошо, — сказал Том. — Когда они появятся снова, я скажу Ли и Дженнингсу, что мы не станем им помогать.
— Одиночки вправе поступать, как захотят, — ни с того ни с сего заявил Эдисон Шенкс, словно провозглашал общий принцип.
— Разумеется, — сказал Том, с любопытством глядя на Эда. — Как всегда. Просто мы не заключаем союза.
— Меня это устраивает, — сказал Эд и ушел, уводя за собой Мелиссу.
— А меня не устраивает, — объявил Рафаэль, глядя на всех, но в особенности на Джона. — Это неправильно. Японцы задавили нас, понимаете? Остальной мир движется вперед, у них есть машины и лекарства для больных, и все остальное. Они уничтожили все, что у нас было, и теперь держат. Неправильно это. — Не помню, чтобы он говорил с такой горечью, даже голос изменился. — Надо было выбрать борьбу.
— Ты хочешь сказать, что поступишь наперекор общему решению? — спросил Джон. Рафаэль взглянул на него сердито:
— Не тебе бы так говорить, Джон, ты меня знаешь. Я подчинюсь решению. Да и что бы я сделал один? Но я думаю, это ошибка. Мы не можем спрятаться в этой долине, как лисы в норе, — здесь, прямо напротив Каталины. — Шумно втянул воздух, выдохнул. — Ладно, черт возьми. Вряд ли мы могли проголосовать иначе. — Повернулся и пошел между сидящими к двери.
Собрание закончилось. Мы со Стивом и Габби тоже пошли к выходу. Стив изо всех сил старался не пройти близко к отцу. Во всей этой кутерьме мы заметили, что Дел машет нам рукой. Я кивнул Мандо и Кэтрин, и мы вышли наружу.
Вдоль реки шли молча, за чьим-то фонарем. Через мост, к большим валунам у нижнего края ячменного поля. Валуны были мокрые, не сядешь. Ветер качал деревья, после бани было холодно, у меня мурашки побежали по телу. В темноте едва угадывались силуэты стоящих на валунах ребят. За рекой между деревьями мелькали фонари, отмечая дорожки, по которым расходились соседи.
— Верите вы в этот треп? — горестно сказал Габби.
— Рафаэль прав, — зло произнес Николен. — Что подумают о нас в Сан-Диего и дальше, когда узнают?
— Теперь все позади, — сказала Кэтрин, стараясь его успокоить.
— Для тебя позади, — отозвался Николен. — Все вышло по-твоему. Но для нас…
— Для всех, — настаивала Кэтрин. — Позади для всех. Однако Стив не унимался.
— Ты хочешь, чтобы это было так, но это не так. Это никогда не будет позади.
— О чем ты? — сказала Кэтрин. — Мы проголосовали.
— И ты счастлива, — огрызнулся Стив.
— Я за сегодня наслушалась, — сказала Кэтрин. — Я иду домой.
— Ну и вали отсюда, скатертью дорожка, — сердито сказал Стив. Кэтрин, собравшаяся было спрыгнуть с валуна, уставилась на него. В эту секунду мне не хотелось бы оказаться в его шкуре. Без единого слова она спрыгнула и зашагала к мосту. — Не ты командуешь этой долиной! — крикнул вдогонку Стив хриплым от напряжения голосом. — И мной тоже! И никогда не будешь! — Он спрыгнул с валуна в ячмень. Кэтрин уже подходила к мосту.
— Не знаю, чего она сегодня так вызверилась, — жалобно сказал Стив.
После долгого молчания Мандо проговорил:
— Надо было голосовать «за». Дел гоготнул:
— Мы и голосовали. Только нас оказалось мало.
— Я хотел сказать, всем надо было голосовать «за».
— Надо было примкнуть к сопротивлению, — крикнул Николен из ячменя.
— И что теперь? — спросил Габби. Он всегда готов подначить Николена. — Что ты теперь будешь делать?
За рекой тявкнула собака. На секунду в просвет между облаками выглянула луна. Позади шелестел ячмень, я дрожал на холодном ветру, в темноте качались силуэты деревьев, и мне вдруг припомнилось, как я шел по расселине искать Тома и остальных. Вернулся страх, он был вокруг меня, как и ветер. Страх так легко забывается. Стив расхаживал среди валунов, словно попавший в ловчую яму волк. Он сказал:
— Мы должны сами примкнуть к сопротивлению.
— Что? — с жаром откликнулся Габби.
— Мы одни. Слышали, что Эд сказал под конец? Одиночки вправе поступать, как захотят. И Том согласился. Мы можем подойти к ним после того, как Том передаст им ответ. И сказать, что мы хотим помогать. Мы одни.
— Но как? — спросил Мандо.
— Какой помощи они от нас хотят? Никто не смог сказать, но я знаю. Вести их через округ Ориндж, вот что. Мы можем сделать это лучше, чем кто другой в Онофре.
— Вот уж не знал, — заметил Дел.
— По крайней мере не хуже других! — поправился Стив, вспомнив, что его отец и еще кое-кто из соседей подолгу бывали на севере. — Так почему бы нет?
Я осторожно вставил:
— Может, лучше подчиниться общему решению?
— Какого черта! — яростно выкрикнул Стив. — Что с тобой, Генри? Японцев испугался? Съездил в Сан-Диего и теперь учишь нас, что нам делать, да?
— Нет! — громко возразил я.
— Испугался, когда в своем великом путешествии увидел их вблизи?
— Нет. — Я не думал, что Стив впадет в такую ярость, и теперь от растерянности не мог даже защищаться. — Я хочу сражаться, — добавил я неуверенно. — Я и на собрании так говорил.
— Далось тебе это собрание. Ты с нами или нет?
— С вами, — сказал я. — Я и не отказывался!
— Ну?
— Ну… действительно, можно спросить Дженнингса, нужны ли им провожатые. Я об этом не подумал.
— А я — подумал, — сказал Стив. — Так и поступим.
— После того, как они поговорят с Томом, — уточнил Габби, подбивая Стива продолжать.
— Верно. После. Мы с Генри пойдем к ним. Верно, Генри?
— Конечно, — сказал я, вздрагивая от его голоса, как от тычка в бок. — Конечно.
— Я — за, — сказал Дел.
— Я тоже! — закричал Мандо. — Я тоже хочу. Я бывал в округе Ориндж не меньше вашего. — Ты с нами, — успокоил его Стив. — И я, — сказал Габби.
— А ты, Генри? — наседал Стив. — Ты с нами?
Мы были одни, только качались на ветру призрачные деревья. Луна скользнула в просвет между облаками, и я увидел нечеткие лица друзей, белые, как булки на противне.
Все смотрели на меня. Мы положили правые руки на средний валун, наши мозолистые пальцы переплелись.
— С вами, — сказал я.
В следующий раз, увидев старика, я высказал ему все, что о нем думаю. Прими он сторону сопротивления, голоса могли бы разделиться иначе. А если бы долина проголосовала «за», Стив не придумал бы помогать жителям Сан-Диего тайно и я бы не влип в эту историю. А поскольку не хотелось думать, что я пошел у Стива на поводу, я решил, что придумал он замечательно. Так что отчасти виноват был старик. Плохо, конечно, что мы будем помогать сопротивлению украдкой, по-воровски, но ведь мы должны ему помочь. Я отчетливо помнил свои слезы на железной палубе японского корабля, когда думал, что Том и остальные погибли, и свою клятву сражаться с японцами по гроб жизни. И не их заслуга, что Том остался в живых. Все это я Тому высказал.
— И так будет всякий раз, как мы выйдем в море, — заключил я, тыча пальцем ему в лицо.
— Ты хочешь сказать, всякий раз, как мы выйдем в море в туманную ночь и станем палить по ним из ружей, — сказал старик, причмокивая сотами, которые жевал.
Мы стояли во дворе, обливаясь потом под высоким, затянутым облаками небом, и он вытапливал рамки из неудачного улья. Перед нами на земле были разбросаны дымокуры и рамки.
— Сойки, что ли, склевали пчел из этого улья, — бормотал Том. — Одна вредная сойка съедает за один присест десяток пчел. Я тут поставил одну из Рафаэлевых мышеловок на жердочку, куда она садится, и ей-таки хвост прищемило. Ору-то было, ору. Ругала она меня на всех соичьих языках.
— Черт, — сказал я, вытаскивая у него изо рта концы седых волос, пока он их тоже не сжевал. — Сколько себя помню, ты твердишь нам про Америку, какая она была великая. Теперь нам представился случай за нее сразиться, а ты идешь на попятный. Не понимаю. Это против всего, чему ты нас учил.
— А вот и нет. Америка была великой в том смысле, в каком велик кит, понимаешь?
— Нет.
— Ты сильно поглупел в последнее время, знаешь? Я говорю, Америка была огромной великаншей. Она плыла по морю и заглатывала страны помельче — втягивала их по дороге. Мы пожирали мир, парень, и потому мир восстал и положил нам конец. Так что я себе не противоречу. Америка была великой, как кит — огромной и сильной, но она смердела и она была убийцей. Много мелкой рыбешки погибло, чтобы она стала великой. Разве я не этому тебя учил?
— Нет!
— Врешь! А как насчет моих споров с Доком, Леонардом и Джорджем на толкучках?
— Это другое дело, там ты просто подкалывал Дока и Леонарда. А дома ты всегда внушал нам, что Америка была просто рай небесный. К тому же Рафаэль правильно говорит, здесь и сейчас мы задавлены. Мы должны сражаться, Том, и ты это знаешь.
Он покачал головой и втянул щеку, а поскольку зубов у него почти не было, мне с моего места казалось, что у него только половина лица.
— Кармен, как всегда, попала в самую точку. Ты ее слушал? Наверняка нет. Она говорила, убивая безответных туристов, мы ничего по сути не изменим. Каталина останется японской, спутники будут по-прежнему наблюдать за нами с неба, мы как были в изоляции, так и останемся. Даже туристов не отвадим. Просто они станут приезжать вооруженными и скорее причинят нам вред.
— Если японцы и впрямь стараются никого сюда не впускать, мы сможем перебить всех, кто к нам полезет.
— Может быть, но суть от этого не изменится.
— Это только начало. Самое большее, что мы можем сделать сейчас, а начинают всегда с малого. Да если бы ты жил во время Революции, ты бы тоже отговаривал начинать. Сказал бы: «Что толку убить нескольких солдат, если это не меняет сути?»
— Нет, не сказал бы, потому что суть была иной. Теперь же нас не оккупировали, нас изолировали. Примкнуть к Сан-Диего в этой войне — значит просто подчиниться Сан-Диего. Док прав, как и Кармен.
Я подумал, что подцепил его, и сказал:
— Но в Революцию можно было сказать то же самое. Пенсильванцы или кто там еще могли объявить, что примкнуть к повстанцам — значит подчиниться Нью-Йорку. Но они были одной страной и сражались вместе.
— Это ложное сравнение, как все исторические аналогии. Если я учил тебя истории, это еще не значит, что ты ее понимаешь. В Революцию у британцев были люди и ружья, и у нас люди и ружья. Сейчас у нас тоже люди и ружья, как в 1776 году, а у противника спутники, межконтинентальные ракеты, корабли, которые могут обстрелять нас с Гавайев, лазеры, атомные бомбы и еще Бог весть что. Подумай немного головой. Да скорее полевка победит тигра.
— Ладно, не знаю, — проворчал я, чувствуя, что он говорит дело.
Я пошел бродить между разобранных ульев, солнечных часов, кадок и мусора, чтобы придумать новые доводы. Под нами лоскутным одеялом расстилалась долина, золотились оброненные тряпицы полей, сверкали большие ярко-зеленые заплатки освещенного солнцем леса.
— Я все равно уверен, что революции начинаются с малого. Если бы ты проголосовал за сопротивление, мы бы что-нибудь придумали. А теперь я из-за тебя вляпался в историю.
— Как так? — спросил он, поднимая лицо от рамки. Я понял, что наговорил лишнего.
— Ну, понимаешь, — пробормотал я и вдруг нашелся: — Раз мы не будем помогать сопротивлению, значит, из нашей компании никто, кроме меня, Сан-Диего не увидит. Стив, Габби и Дел обижены.
— Со временем они тоже увидят, — сказал Том.
Я с облегчением вздохнул, радуясь, что выпутался. Однако мне было неприятно, что теперь придется от него скрывать; я понял, что с этого дня должен буду все время врать. Я опять подошел поближе и, смущенно сколупывая с пяток грязь, стал смотреть, как он работает. Я понимал, что против его доводов не попрешь, хотя по-прежнему считал выводы неверными. Уж очень мне хотелось считать их неверными.
— Уроки выучил? — спросил он. — Кроме истории Соединенных Штатов?
— Часть выучил.
— Ты становишься вроде Николена.
— Не становлюсь.
— Ладно, послушаем. «Я узнаю вас. Где король?» Я мысленно представил нужное место, и на расплывчатом сером поле появилась желтая потрепанная страница с черными закорючками, которые столько значат. Я начал читать строки, как их видел:
— Отлично! — воскликнул Том. — Точь-в-точь как тогда мы. «Разящий гром, расплющи шар земной, разбей природы форму, уничтожь людей неблагодарных семя!»
— Надо же, целых две строчки запомнил! — сказал я.
— Цыц. Послушай вот это:
— Нам, младшим? — поддразнил я.
— Цыц! Острей зубов змеиных, верно, детей неблагодарность! Впрочем, и впрямь всех больше старец видел в жизни горя. — Он тряхнул головой. — Но слушай, неблагодарный, я задал тебе эти строки, чтобы ты вспомнил наш обратный путь в бурю. Судя по тому, как ты ведешь себя после возвращения, ты уже забыл…
— Нет, не забыл.
— Или не сумел поверить, или не сумел жить с этим. Но это случилось с тобой.
— Знаю.
Темно-карие глаза глядели на меня строго. Том сказал тихо:
— Ты знаешь, что это произошло. Теперь ты должен начинать свою жизнь с этой страницы. Должен усвоить урок, а иначе это все — впустую.
Я не понял, но он уже вскочил и принялся отдирать от коленей воск.
— Я слышал, твои друзья собираются читать книгу, которую мы с тобой привезли, у Мариани в пекарне. Почему ты не с ними?
— Чего? — заорал я. — Почему ты мне раньше не сказал?
— Они не собирались начинать, пока не вынут хлеб. К тому же было время урока.
— Так хлеб они вынули в начале вечера! — сказал я.
— А сейчас разве не начало вечера? — спросил он, поглядывая на небо.
— Я пошел, — сказал я, хватая с рамки у него за спиной кусок сот.
— Эй!
— До скорого!
Я припустил бегом по гребню, через лес по одному мне известному короткому пути, через картофельные грядки Мариани. Все наши сидели на траве между рекой и пекарней: Стив, Кэтрин, Кристин, миссис Мариани, Ребл, Мандо, Рафаэль и Кармен. Стив читал, остальные едва взглянули на меня, когда я сел, отдуваясь, как собака.
— Он в России, — прошептал Мандо.
— Ну и ну! — сказал я. — Как он туда попал? Стив не поднял глаз от страницы, но продолжал читать:
Впервые годы после войны русские, желая показать, что не имеют отношения к бомбардировке, заигрывали с ООН. В частности, передали ей списки американцев в России, и с тех пор ООН строго следит, где мы и что с нами. Не будь этого, я бы не говорил по-английски. Мы бы ассимилировались. Или нас бы убили.
Голос, которым Джонсон это произнес, заставил меня пристальнее вглядеться в наших закутанных, безобидных с виду попутчиков. В купе было тесно. Кто-то из советских, слыша чужую речь, украдкой взглянул на нас, остальные спали, привалившись к стенке, или тупо пялились к окно. Густой табачный дым почти заглушал остальные запахи — пота, сыра, водочного перегара. За окошком серые окраины Владивостока сменились бесконечными сопками. Поезд катил быстро, в час мы проезжали несколько десятков миль, однако Джонсон заверил меня, что путешествие растянется на много дней.
До того как пройти на глазах у железнодорожной охраны, мы едва обменялись рукопожатиями. Теперь я спросил, где он живет, как тут оказался и чем занимается.
— Я — метеоролог, — сказал Джонсон и, поймав мой недоуменный взгляд, объяснил: — Изучаю погоду. Вернее, изучал. Теперь гляжу на экран доплеровского локатора, который прежде предсказывал погоду и давал штормовые предупреждения. Один из последних плодов американской науки. Теперь они устарели и играют вспомогательную роль.
Я, конечно, заинтересовался и попросил рассказать, отчего в Калифорнии после войны так похолодало. Мы ехали уже несколько часов, скучающие лица советских нагоняли тоску, и Джонсон с радостью ухватился за возможность поговорить на близкую ему тему.
— Вопрос сложный. Все согласны, что климат в мире изменила война, однако о том, как именно это произошло, спорят до сих пор. Предположительно в тот день в 1984 году на территории США взорвались три тысячи нейтронных бомб. К счастью для вас, образовалось не так много долгоживущих изотопов, но в стратосфере — верхнем атмосферном слое — возникло сильное завихрение.
Видимо, в результате нарушилось струйное течение. Вы знаете, что такое струйное течение? Ясказал, что не знаю.
— Впрочем, я ходил под парусом и знаю про морские течения.
Он покачал головой.
— В верхних слоях атмосферы постоянно дуют сильные ветры. Целые реки воздуха. В Северном полушарии струйные течения направлены с запада на восток, но, огибая земной шар, они поворачивают четыре или пять раз за один оборот. — Он сжал кулак и пальцем другой руки показал, как направлено течение. — Разумеется, раз от разу оно немного меняется, но до войны была одна четкая точка поворота над Скалистыми горами. Здесь струйное течение неизменно поворачивало к северу, а затем опять к югу через Соединенные Штаты. — Он указал на костяшку безымянного пальца, которая стала Скалистыми горами. — После войны этой поворотной точки не стало. Струйное течение гуляет теперь какему вздумается — иногда прямо из Аляски в Мексику, вот почему у вас в Калифорнии порой случаются арктические холода.
— Вот оно что, — сказал я.
— Это одна из причин, — уточнил Джонсон. — Погода — такая сложная система, что нельзя выбрать одну причину и сказать — вот оно что. Струйное течение гуляет как попало, но изменилась и система тропических штормов. Что повлияло на что? Никто не знает. Например, тихоокеанская область высокого давления — это касается вас в Южной Калифорнии — располагалась у западного побережья Северной Америки и была очень стабильной. Летом она сдвигалась к северу и отклоняла к северу же струйное течение, а зимой смещалась ниже Калифорнийского залива. Теперь она больше не сдвигается к северу и не защищает вас. Это — другой важный фактор, но является он причиной или следствием? Взрывы и пожары привели к выбросу в стратосферу пыли, из-за чего климат в мире стал холоднее примерно на два градуса. На Сьерра-Невада и в Скалистых горах образовались нетающие ледяные шапки, которые отражают солнечные лучи, что ведет к еще большему похолоданию… И тихоокеанские течения отклонились… многое изменилось.
На лице Джонсона была написана странная смесь грусти и восхищения.
— Похоже, в Калифорнии погода изменилась сильнее всего, — сказал я.
— Ну нет, — возразил Джонсон. — Ничуть. Спору нет, Калифорнию затронуло сильно — как если бы она переехала на пятнадцать градусов к северу, но многие другие части мира пострадали не меньше, если не больше. Ливни в Северном Чили! Они смывают весь песок с Анд в море. ВЕвропе тропическая жара летом, засухи в сезон дождей — можно продолжать до бесконечности. Это причинило людям больше страданий, чем вы можете вообразить.
— Сомневаюсь.
— Ах да, конечно. Так вот, не только серая Советская империя сделала послевоенный мир таким невеселым местом, но и в значительной мере климат. К счастью, и сама Россия не осталась незатронутой.
— Как так?
Он покачал головой и разъяснять не стал.
Через два дня — несмотря на скорость, мы еще не выехали из Сибири — я понял, что он имел в виду. Все утро мы провели в коридорчике вагона, показывали наши проездные документы трем бдительным проводникам. У тех никак не укладывалось в голове, что я ни слова не говорю по-русски, и я напропалую лопотал им что-то по-японски и будто бы по-японски, силясь внушить, что я, как записано в документах, на самом деле из Токио, и надеясь, что они не догадаются, как это маловероятно. К счастью, документы были подлинные, и нас наконец оставили в покое.
Джонсона так разозлила проверка, что ему не хотелось возвращаться в купе.
— Это кто-то из попутчиков стукнул проводникам, что мы говорим на иностранном языке. Вот вам Советы как на ладони. Давайте немного постоим здесь. Не могу идти в эту вонь.
Мы еще стояли в коридоре и смотрели в окно, когда поезд остановился посреди бескрайней сибирской тайги. Нигде не было видно никакого жилья. Сколько хватал глаз, во все стороны расходились сопки, мы были на холмистой зеленой равнине под низким синим полушарием с еще более низкими облаками. Я перестал рассказывать про Калифорнию (Джонсон выспрашивал меня про нее вновь и вновь) и высунулся в окно, чтобы взглянуть на голову поезда. На западе низкие тучи превратились в сплошную черную полосу. Едва Джонсон это увидел, он со словами «держите меня за ноги» высунулся в окошко по пояс. Когдаон вынырнул обратно, его обычно строгое лицо кривилось в усмешке. Он прошептал мне в самое ухо:
— Торнадо.
Через несколько минут в вагон вошли проводники и велели всем выйти из поезда.
— Много толку, — объявил Джонсон. — Я бы даже предпочел остаться внутри.
Но мы все-таки присоединились к толпе у выхода.
— Зачем тогда нас выгоняют? — спросил я, не спуская глаз с черной полосы на западе.
— Да раз целый поезд подняло в воздух и понесло. Все пассажиры погибли. Но, стой они рядом с поездом, было б то же самое.
Мне стало неуютно.
— Значит, здесь часто бывают торнадо? Джонсон с мрачным удовлетворением кивнул:
— Это те климатические изменения в России, которые я упоминал. Теперь у них теплее, зато они получили торнадо. До войны девяносто пять процентов торнадо приходилось на Соединенные Штаты.
— Не знал.
— Это так. Они происходили в результате совпадения местных погодных условий и некоторых особенностей в географии Скалистых гор, Великих равнин и Мексиканского залива — по крайней мере так предполагалось, поскольку торнадо были одной из географических загадок. И вот теперь они часты в России,
Попутчики смотрели на нас, и Джонсон подождал, пока мы выйдем из поезда. Потом продолжил:
— Торнадо здесь большие. Как сама Сибирь. Они стерли с лица земли несколько городов.
Проводники согнали нас на поляну возле путей, в самом хвосте поезда. Черные тучи затянули небо, холодный ветер ревел в древесных кронах. Он с каждой минутой усиливался, листья и ветки летели над нами почти горизонтально, и мы, отойдя от остальных пассажиров всего на пару шагов, могли говорить, не опасаясь быть подслушанными. Мы и друг друга-то едва слышали.
— Я так думаю, Карымское прямо впереди, — сказал Джонсон. — Надеюсь, что торнадо его заденет.
— Надеетесь, что заденет? — удивленно переспросил я, думая, что ослышался. Сказать по правде, Джонсон не очень чисто говорил по-английски.
— Да, — процедил он, приблизив ко мне лицо. В зеленоватых сумерках оно вдруг сделалось яростным, фанатичным. — Это возмездие, разве не понимаете? Земля мстит России.
— Но я думал, бомбы к нам привезли юаровцы.
— Юаровцы! — Он сердито схватил меня за руку. — Не будьте наивным! Где бы они раздобыли бомбы? Три тысячи нейтронных бомб? ЮАР, Аргентина, Вьетнам, Иран — не важно, кто привез их в Соединенные Штаты и взорвал. Не знаю, выясним ли мы это когда-нибудь — может, они сделали это сообща, — но изготовила бомбы Россия, Россия подготовила взрыв, и Россия больше всех от него выиграла. Весь мир это знает и знает о здешних чудовищных торнадо. Это возмездие, я вам говорю! Взгляните на ихлица! Они все знают, все до единого. Это мщение Земли. Глядите! Вот оно!
Я взглянул, куда он показывал, и увидел, что в одном месте на западе от туч к земле уходит широкий, крутящийся облачный столб. Ветер ревел вокруг, рвал мои волосы, и все же я различалнизкий глухой звук, дрожание земли, словно по дальним рельсам мчится поезд во много раз больше нашего.
— На нас движется! — крикнул Джонсон в самое ухо. — Глядите, какой столб!
Его бородатое лицо светилось религиозным экстазом.
Торнадо уже вытянулся в черную колонну и яростно вращался внутри себя. От него во множестве разлетались целые древесные стволы. Гул нарастал; часть русских на поляне бросились ничком, другие упали на колени и молились, поднимая к черному небу перекошенные ужасом лица. Джонсон грозилим кулаком, лицо его было искажено, он что-то выкрикивал, но ветер заглушал слова. Смерч, похоже, прошел через Карымское, потому что стволы сменились обломками домов, мгновенно обращенными в щебень. Джонсон приплясывал, сгибаясь навстречу ветру.
Я безотрывно смотрел на эту невообразимую бурю. Она двигалась слева направо впереди нас, приближаясь. Вращающаяся колонна была черной, словно башня из угля. Основание башни порой отрывалось от земли, оно коснулось сопки за разрушенным городом, смело с нее деревья, взвилось чуть не к черным тучам, снова протянулось до земли, двинулось дальше. К моему огромному облегчению, стало ясно, что оно разминется с нами мили на три-четыре. Когда я это понял, мне отчасти передалось странное воодушевление Джонсона. Только что намоих глазах разрушило город. Но Советский Союз виновен в разрушении моей страны, он разрушил тысячи городов — так говорил Джонсон, и я ему верил. Это превращало бурю в возмездие, справедливую кару. Я кричал во всю глотку, чувствовал, как голос вырывается изо рта и уносится ветром, кричал снова. Я и не знал, что так обрадуюсь удару, нанесенному врагам моей страны, — что так в нем нуждаюсь. Джонсон колотил меня по плечу и утирал слезы. Мы, преодолевая сопротивление ветра, пробились с опушки в лес, где могли орать, и указывать пальцами, и смеяться, и пинать деревья, плакать и выкрикивать ругательства слишком страшные для слуха, жалобы слишком ужасные для мысли. Наша страна мертва, и бедный изгнанник — мой провожатый — страдал из-за этого не меньше меня. Я обнялего за плечи и понял, что обнимаю брата, соотечественника.
— Да, — повторял он снова и снова. — Да, да, да.
Через двадцать минут торнадо вновь оторвался от земли и теперь окончательно втянулся в тучи. Мы остались на холодном ветру приходить в себя. Джонсон вытер глаза.
— Надеюсь, пути не сильно разрушены, — сказал он со своим слегка гортанным выговором. — Иначе мы застрянем тут на неделю.
На книгу упала тень, Стив перестал читать. Мы подняли глаза. Перед нами, руки в боки, стоял Джон Николен.
— Пошли, поможешь мне починить сломанный киль, — сказал он Стиву.
По глазам Стива я видел, что он все еще затерян в сибирских лесах. Он сказал:
— Я не могу, я читаю…
Джон выхватил книгу у него из рук и с шумом захлопнул. Стив вскочил, потом опомнился. Они глядели друг на друга в упор. Стив наливался краской. Я еще не очухался, и у меня перехватило дыхание.
— Когда мне не нужна твоя помощь, можешь тратить время на какие угодно глупости. Но когда нужна, изволь помогать. Понял?
— Да, — сказал Стив. Теперь он глядел вниз, на книгу. Наклонился поднять ее, и Джон пошел прочь. Стив, избегая наших взглядов, разглядывал книгу, не испачкалась ли. Мне захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Я знал, как тяжело переживает Стив подобные сцены на людях. А здесь были Кэтрин, Мандо, мать и сестра Кэтрин, другие люди… Я глядел на удаляющуюся широкую спину Джона и мысленно осыпал его ругательствами. Стив ничем не заслужил таких прилюдных выволочек. Это бессмысленная жестокость — и никакое прошлое ее не оправдывает. Я порадовался, что мне он не отец.
— На сегодня чтение окончено, — сказал Стив шутливым (или почти шутливым) тоном. — Но как вам понравился торнадо, а?
— Мне все равно пора идти ужинать, — сказал Мандо. — Но ужасно хочется знать, что дальше.
— Мы тебя обязательно позовем, — сказала Кэтрин, когда стало ясно, что Стив не ответит. Мандо попрощался с Кристин и пошел к мосту. Кэтрин встала.
— Пойду пригляжу за лепешками, — сказала она, нагнулась и поцеловала Стива в макушку. — Не вешай нос, всем иногда приходится работать.
Стив сердито глянул на нее и не ответил. Остальные ушли с Кэтрин, я встал:
— Ну, мне тоже пора.
— Ага. Слушай, Хэнк, ты ведь встречаешься с Мелиссой, а?
— Время от времени.
Он взглянул на меня пристально:
— Готов поспорить, ты своего не упускаешь. Я пожал плечами и кивнул.
— Дело такое, — продолжал он. — Если мы предложим ребятам из Сан-Диего провести их в округ Ориндж, мало знать, как идти по автостраде на север. Это любой дурак догадается. Если мы не предложим ничего больше, нас могут с собой и не взять. Другое дело, если мы узнаем, где и когда должны высадиться японцы — тут-то нас точно возьмут.
— Может быть.
— Что значит «может быть»? Точно!
— Ладно, так что с того?
— Ну, раз ты дружишь с Мелиссой, может, спросишь Эдисона, не поможет ли он с этим?
— Да ты что? Я Эда почти не знаю. И чего он там делает в округе Ориндж — нас не касается. Его никто никогда не спрашивает.
— Нам бы это очень помогло, — сказал Стив, в отчаянии глядя себе под ноги.
Я никогда не слышал, чтобы он так говорил. Некоторое время мы оба глядели в землю. Стив потер книгу о штаны.
— За спрос денег не берут, ведь так? — сказал он просительно. — Не захочет нам ничего говорить, так и не скажет.
— Ага, — с сомнением отвечал я.
— Попробуй, а? — Он по-прежнему не глядел мне в глаза. — Я правда хочу сделать что-нибудь на севере — отомстить, понимаешь?
Я подумал, интересно, кому он на самом деле хочет отомстить — японцам или отцу? Он стоял, глядя в землю, хмурый, пришибленный, еще не оправившийся после взбучки. Мне было жалко его ужасно.
— Я спрошу Эда и посмотрю, что он скажет, — произнес я, не скрывая своей неохоты.
Он сделал вид, что не замечает моего тона.
— Отлично! — Коротко улыбнулся мне. — Если он что-то нам скажет, нас точно возьмут в провожатые.
Я не привык, чтобы он меня благодарил, и мне сделалось неуютно. Прежде мы все делали по-дружески — даже по-братски — и не считались, кто кому чем помог. Прежде… Да, все теперь изменилось, и разбитого не склеить. Если раньше я не соглашался с ним, не велика важность — мы спорили, и, кто бы ни побеждал, это не было вызовом его главенству. Теперь, если я спорил с ним в компании, Стив впадал в ярость. Оспорить его значило оспорить его право на лидерство, и все потому, что я побывал в Сан-Диего, а он — нет. Я уже начал жалеть о своем путешествии.
И вот, в довершение неприятностей, именно я дружу с Мелиссой и Эдисоном Шенксами, так что Стив вынужден, когда ему меньше всего этого хочется, просить меня о помощи, а самому оставаться на вторых ролях, да еще и благодарить за услугу! А я… я не мог поспорить с ним, не рискуя растерять нашу дружбу, должен был соглашаться со всеми его планами, даже с теми, которые мне не по душе, а теперь еще и делать по его просьбе то, что он хотел бы сделать сам, но что мне решительно не по вкусу. События… я больше не мог влиять на события. (Или так мне казалось. Мы часто лжем себе.)
Все это сделалось мне ясным в единой вспышке озарения — в одну из тех минут, когда множество виденного, но непонятого, например чьи-то поступки, складывается воедино и обретает смысл. В то лето такие озарения находили на меня все чаще и чаще и все равно каждый раз ошеломляли. Я сморгнул и, быстро соображая, взглянул на Стива:
— Слушай, тебе пора идти к отцу.
— Да, да, — сказал он, снова сникая. — Назад в рабство. Ладно, до скорого, старина.
— До скорого, — ответил я и пошел вдоль реки. Только у самого дома я понял, что ничего не видел по дороге.
Как-то ясным вечером я сидел у отца на огороде, любовался чистым небом и переходящими оттенками синевы, когда на гребне зажегся костер. Костер у Тома, мерцающий в сумерках, ярко-желтый. Я сунул голову в дверь, сказал отцу, что пошел к Тому, и был таков. Напрямки через лес, а вокруг вскрикивали ночные птицы. В темноте тропинки было почти не видать, но я чувствовал ее ногами, угадывал по очертаниям теней и, хотя голоса деревьев не подсказывали мне дорогу, почти бежал. В просветах между ветвями маняще вспыхивал костер.
На гребне я столкнулся с Рафаэлем, Эдисоном и Мелиссой, соседями Тома по Бэзилонскому холму. Они стояли на дорожке и пили из кувшина вино. К Тому на огонек всегда собирается много народу. Стив, Эмили и Тедди Николены были уже во дворе и бросали в огонь смолистые сосновые ветки. Том, смеясь и кашляя, вышел из дома вместе с Мандо и Рекавери. Младшие Симпсоны прятались среди мусора во дворе, стараясь друг друга напутать. «Ребл! Деливранс! Чарити! А ну марш оттуда!» — крикнул Рекавери. Я улыбнулся. Отрадное зрелище — Томов костер на вечернем холме. Мы поздоровались и расставили пеньки и стулья подальше от огня. Появились Джон и миссис Николен с бутылкой рома и большим куском завернутого в бумагу масла. Их приветствовали радостными возгласами. К тому времени как появились Кармен, Нат и Мариани, веселье было в самом разгаре. Никто, конечно, не упоминал о собрании, но, глядя вокруг, я не мог не вспомнить о нем. Вечеринка явно была задумана как своего рода противоядие. Мне стало совестно, что наша компания наплевала на общее решение, и хотелось забыть об этом, но Стив все время кивал в сторону Мелиссы, поторапливая заняться Шенксами.
Мелисса ворковала с сестрами Мариани, поэтому я взял чашку, в которой дымился горячий ром с маслом, сел у огня и стал осторожно отхлебывать, глядя, как шипят в огне капельки смолы. Мандо, развлекаясь, прилаживал над огнем треножники из веток (этой забаве он научился от меня). Огонь убаюкивал сознание, успокаивал. Странно: ничто иное так не притягивает взгляд. Мимолетные желтые языки вставали над полешками — что они такое? Я спросил Тома, но в ответ услышал самое жалкое объяснение. Все сводилось к тому, что, если вещь сильно нагреть, она сгорит, а горение — это превращение дерева в пепел и дым посредством огня. Рафаэль, выслушав Тома, чуть не подавился ромом от смеха.
— Ну, объяснил! — хохотал я, увертываясь от Томовых ударов. — Так плохо ты еще ничего не объяснял.
— Ка-как насчет молний? — спросил Рафаэль.
— А насчет того, почему дельфины теплокровные? — подбавил Стив. Том отмахнулся от нас, словно от комаров, и пошел за новой порцией рома, а мы продолжали смеяться.
Но Том знал, почему огонь приковывает мысли и взгляд, или мне так казалось. Раз я предположил, что огонь похож на сознание — мысли вспыхивают, как язычки пламени, питаясь, видимо, топливом нашего тела. Том кивнул, но сказал — нет, наоборот. Скорее сознание похоже на огонь, хотя бы вот в каком смысле: миллионы лет люди жили еще беднее, чем мы сейчас. На самой грани выживания, многие миллионы лет. Том божился, что именно так долго, и требовал, чтобы я вообразил все эти поколения, а я, конечно, не мог. То есть не мог представить. Так вот, поначалу человечество видело огонь только в молниях и в лесных пожарах, и они прожгли дорожку от глаз к мозгу.
— И тогда Прометей научил нас управлять огнем, — сказал Том.
— Кто такой Прометей?
— Прометеем называется часть мозга, которая хранит знание об огне. У мозга есть бугры, вроде шишек или древесных наростов, где копятся знания об определенных вещах. Так вот, созерцание огня вызвало рост той самой шишки, которую назвали Прометеем, и дикие люди получили власть над огнем.
Итак, продолжал он, бесчисленные поколения людей сидели и смотрели в огонь. Им было холодно, и огонь означал для них тепло. Они ели мясо через два дня на третий, и огонь означал для них пищу. Между глазом и Прометеем наросла дорожка из нервов вроде автострады, отчего огонь стал и притягивать, и завораживать. В последние столетия прежних времен человеческая цивилизация перестала зависеть от огня как такового. Однако в общей истории людского рода это не более чем миг — теперь миг кончился, а мы снова зачарованно глядим в огонь. Миг никак не затронул нервную дорожку, и картина пляшущих языков так же быстро, как на заре времен, пробегает по ней к спящему Прометею, пробуждая дремлющую старую шишку от задумчивости, от ярких утраченных грез.
— Расскажи нам историю, — попросила Ребл.
— Да, Том, расскажи, — подхватил Мандо.
Мы сидели полукругом возле огня, прихлебывали ром и задумчиво глядели на пламя, дети вскакивали бросить обратно в огонь отлетевшие сучья. Все согласились, что Том должен рассказать историю. Он качнулся в кресле-качалке, которая всякий раз грозила опрокинуться на спинку, прочистил горло и проворчал, что у него нет сил. Мы терпеливо ждали, красные отблески плясали на наших лицах.
— Расскажи про Джонни-Сосновую шишку, — попросила Ребл. — Очень хочется послушать про него.
Я кивнул. Это была одна из моих любимых историй: как в последние секунды прежнего времени Джонни набрел на выпавшую из кузова «шевроле» атомную бомбу и, по выражению Тома, бросился на нее, словно морской пехотинец на гранату, в надежде заслонить сограждан от взрыва, как он оказался в пузыре воздуха и уцелел в эпицентре взрыва, но пролетел многие мили и подвергся действию космических лучей, так что на землю он опустился, словно лист эвкалипта, полоумный, вроде Роджера, и к тому же бессмертный. И как он поднимался на горы Сан-Бернардино и Сан-Горгонио, собирал там сосновые шишки, спускался к морю и сажал их по берегам новых рек, «чтобы прикрыть зеленым плащом послевоенную наготу нашей бедной страны», и так вверх-вниз, вверх-вниз, долгие годы, пока деревья не выросли и не укутали землю, а Джонни сел под секвойей, которая росла быстрее бобового стебля из сказки, и уснул, и спит по сей день, ожидая, когда в нем снова возникнет нужда.
Отличная история, но остальные возразили, что Том рассказывал ее весной.
— У тебя что, всего три истории? — подначивал Стив. — Почему бы нам не послушать что-нибудь новое? Про прежние времена?
Том притворно нахмурился и кашлянул. Рафаэль и Рекавери поддержали Стива: «Расскажи про старое время». Я прихлебывал ром и глядел на старика. Интересно, расскажет или нет? Том сильно сдал в последнее время. Он взглянул на меня и, кажется, вспомнил наш спор после собрания. Когда я сказал, что он всегда расписывал нам величие Америки.
— Ладно, — объявил он. — Я расскажу вам о прежних временах, но, предупреждаю, никаких выдумок. Только то, что было.
Мы, довольные, поудобнее устроились на пеньках и облезлых стульях.
— Так вот, — начал он, — в прежние времена у меня был автомобиль. Клянусь. И в тот день, о котором пойдет речь, я ехал на машине из Нью-Йорка в Флагстафф. Это около недели, если ехать быстро. Я был уже близко к цели, на Сороковом шоссе в Нью-Мексико. Солнце садилось, надвигалась буря. Черные тучи набегали с океана, словно морские валы, надо мной и позади еще голубело небо, вокруг расстилались необжитые земли — кустарник и две дорожные полосы, больше ничего. Призрачный край.
Первое, что я заметил, были два солнечных луча. Они пробились сквозь тучи. Вы сами видали, как это бывает, но те лучи были как маяки, они расходились веером справа и слева от меня, словно некое знамение. Только подумайте об этих лучах, они прошли вот на столько от земли — он расставил большой и указательный пальцы, — но не коснулись ее, а устремились дальше в бесконечность. Для меня это был знак.
Во-вторых, так случилось, что мой старенький «вольво», пыхтя, въехал на перевал, и я увидел табличку «Континентальный водораздел». Да, конечно, перевал через Скалистые горы. На обочине перед спуском голосовал человек.
В то время я был адвокатом и ценил свое одиночество. На целую неделю я был избавлен от необходимости говорить и радовался этому. Хотя у меня и был автомобиль, прежде мне случалось голосовать, и я помнил, как копится, складываясь из отдельных мелких разочарований, обида на все человечество. К тому же собирался дождь. Но мне не хотелось подбирать этого типа, и я ехал, глядя влево, чтобы не встречаться с ним глазами. Однако выходило, будто я трушу, и в последнюю секунду я все же взглянул на него. Поверьте: в ту секунду, как я его узнал, я нажал на тормоз и выскочил на гравий.
Этот человек на обочине был мной. Это был я сам.
— Врешь, — сказала Ребл.
— Не вру! Так бывало в прежние времена. Еще более странные вещи случались каждый день. Слушайте.
Так вот. Мы оба, и он, и я, это поняли. Мы были не просто похожи, вроде того, как друзья тебе о ком-то рассказывают, а встретишься, и оказывается — ничего общего. Это был я, каким, бреясь, видел себя в зеркале каждое утро. Он и одет был в мою старую ветровку.
Я вышел из машины, и мы уставились друг на друга.
— Кто ты? — спросил он. Я узнал свой голос, как он звучит в магнитофонной записи.
— Том Барнард, — сказал я.
— Я тоже, — сказал он.
Мы вытаращили глаза.
Как я уже говорил, я был тогда адвокатом и зимой работал в Нью-Йорке — хилый молодой человек с намечающимся брюшком. Другой Том Барнард явно работал руками: он был крупнее меня, ладный, крепкий, с бородкой на загорелом обветренном лице.
— Подбросить? — спросил я. Чего еще было говорить?
Он неуверенно кивнул, подобрал с обочины рюкзак и подошел к машине.
— Значит, «вольво» еще жив, — сказал он.
Мы залезли внутрь и теперь сидели бок о бок. Мне было настолько не по себе, что я не сразу смог тронуться с места. У него был шрам на руке, там, где я распорол ее, падая с дерева. Это было противоестественно. Тем не менее я повел машину по дороге.
Молчать было уж совсем неловко, и я заговорил. Без сомнения, он был тем же самым Томом Барнардом. Родился в тот же год от тех же родителей. Мы сравнили своей прошлое и нашли точку, в которой наши пути разошлись, или где мы разделились надвое. За пять лет до этого в сентябре я вернулся в Нью-Йорк, а он отправился на Аляску.
— Ты вернулся в контору? — спросил он.
Я вздрогнул и кивнул. Я помнил, что подумывал об Аляске, когда закончил работать в Совете навахо, но счел за благо вернуться в Нью-Йорк. В конце концов мы вычислили и время: утро, когда я выехал в Нью-Йорк и вел машину в ранней предрассветной свежести. Мне надо было съехать с эстакады на сороковое шоссе, и я не помнил, какой там поворот — просто влево или развязка петлей вправо; и пока я думал, оказалось, что я уже на автостраде и еду на восток. То же случилось с моим двойником, только он ехал на запад. «Я всегда знал, что эта машина — волшебная, — сказал он. — Их тоже две, только свою я продал в Сиэтле».
Ну вот, мы ехали, над нами бушевала буря, в стекла то и дело брызгали капли, ветер свистел вокруг автомобиля. Мы немного оправились от изумления и разговорились. Я рассказал ему, чем занимался последние пять лет — главным образом адвокатской практикой, — а он качал головой, как будто я сумасшедший. Он рассказал мне, чем занимался сам, и это было здорово. Ловил рыбу на Аляске, картировал реки на Юконе, собирал звериные скелеты для природоохранной службы — трудная работа под открытым небом. Как смешили меня его забавные истории! От него я слышал свой смех, как слышат его другие, и оттого смеялся еще пуще. Ну и звук! Вам когда-нибудь приходило в голову, что другие видят вас так же, как вы их — набор выражений лица, привычек, поступков и слов, — что они никогда не видят ваших мыслей, не догадываются, какие вы на самом деле замечательные? Что вы для них такие же чужие, как они представляются вам? Так вот, в ту ночь я видел себя снаружи, а он и впрямь был смешной парень.
Но какую жизнь он вел! Я слушал, и мне делалось тошно. Он жил почти так, как мне хотелось бы, как мне мечталось зимой в маленькой нью-йоркской квартирке. Моя жизнь состояла из сидения в бетонных коробках и разговоров — моих и чужих. Так я жил. Но этот Том! Он сделал то, о чем я только мечтал. И он не знал, что будет с ним дальше, жизнь лежала перед ним как бегущая перед нами дорога. Я понял, почему люблю поездки по стране — потому что я оказываюсь вне города. Почему временами в Нью-Мексико мне хочется повернуть машину и ехать в Нью-Йорк, а там снова повернуть и снова поехать на запад, и так без конца, словно «вольво» — подвешенный к Северному полюсу маятник — да потому что я не хотел жить в городе. Я чувствовал пустоту, такую же, как порой в Нью-Йорке, когда гляделся в зеркальце для бритья, видел морщины подтлазами и думал: если бы начать жизнь сначала, я бы прожил ее лучше.
Мне было так худо, что я даже спросил своего двойника: а что, если я только ему мерещусь? Это было бы похоже на правду. Он сделал смелый выбор, я — трусливый; разве не правдоподобно, что я — призрак, видение того, что с ним сталось бы, имей он глупость вернуться в Нью-Йорк?
— Не думаю, — отвечал он. — Скорее тебе мерещится, что ты остановился и подобрал меня на дороге. Хорошенькая галлюцинация, если она везет меня через весь Нью-Мексико. Нет, мы оба здесь. Он слегка ущипнул меня за руку.
— Да, похоже, мы оба здесь, — согласился я. — Но как это возможно?
— Нас было слишком много для одного тела! — сказал он. — Вот почему у нас были трудности со сном.
— Меня и теперь временами мучает бессонница, — сказал я. И я знал отчего: оттого что выбрал неправильную жизнь, жизнь в бетонных коробках.
— И меня, — неожиданно сказал он. — Может, оттого, что слишком много сплю на земле. А может, оттого, что веду такую жизнь. — В эту минуту он казался таким же потерянным, каким я себя чувствовал. Он сказал: — Порою мне кажется: все, что я делаю — невзаправду, потому что никто другой так не делает. Я плыву против течения. Это здорово отбивает сон.
Значит, и ему приходилось нелегко. Но мне казалось, в сравнении с моими трудностями это ничто. Он выглядел здоровее и счастливее.
Дождь усилился. Я включил «дворники», к шуршанию мокрых шин добавился их скрип. Наши фары высвечивали струи дождя, по соседней дороге с ревом промчались на восток грузовики, оставляя за собой длинные шлейфы брызг. Мы поставили кассету с Третьей симфонией Бетховена, вторая часть звучала, как буря за стеклами машины. Мы сидели, слушали и говорили о нашем детстве. «А это помнишь?» — «Ага» — «А то помнишь?» — «Ух ты, хорошо, что никто другой про это не знает». И так далее. Мы держались совсем по-свойски, но обоим было неуютно. Мы не могли больше говорить про наши разные жизни, в этом было что-то неправильное, какая-то напряженность, разногласие, хотя оба мы были недовольны своим теперешним существованием.
Ливень припустил еще сильнее, ветер молотил по машине. Кроме расходящегося света фар, почти ничего видно не было — черная земля, черные облака над ней. Марш из второй части — музыка такая великая, что вам этого и не вообразить, — лился через усилитель, меряясь силой с бурей. А мы говорили и смеялись, и хохотали, лупили кулаками по крыше автомобиля, обалдевшие от того, что произошло, — потому что раз нас двое, значит, мы особенные, понимаете. Волшебные.
Но в самый разгар нашего хохота, на вершине следующего подъема, «вольво» зачихал. Я нажал на газ, но мотор заглох. Я вылез на обочину, попробовал толкнуть — без толку.
— Похоже, в трамблер попала вода, — сказал мой двойник. — Ты так его и не наладил?
Я сознался, что не наладил. Мы подумали и решили его просушить. Возня, конечно, но все лучше, чем сидеть в машине ночь. Мы вытащили пончо. Дождь, к счастью, почти перестал, сменившись слабой моросью. К тому времени как я надел пончо, мой спутник уже откинул капот и рылся в двигателе. Левой рукой он держал карманный фонарик, правой снимал с трамблера крышку. Я подошел, и три руки Тома Барнарда продолжили работу, сняли крышку, вытерли, собрали все снова. Мой двойник побежал за полиэтиленовым пакетом, а я, растянув пончо как тент, остался стоять над раскрытым двигателем, от которого поднимался жар. Двойник вернулся — мы работали с аварийной скоростью, вы понимаете — и тоже склонился над мотором. Теперь четыре наши руки неестественно слаженно трудились над трамблером. Когда мы установили его на место, двойник плюхнулся на сиденье водителя и включил зажигание. Мотор завелся, машина поехала. Он дал задний ход. Починили! Я закрыл капот, мой двойник, улыбаясь, вылез из машины. «Отлично», — сказал он, хлопнув меня по руке, и вдруг подпрыгнул, завертелся, завыл протяжную индейскую песню, которую мы выучили в детстве, и я закружился с ним, размахивая пончо, как индеец ритуальным плащом, горланя что есть мочи. Забавная это была картинка — мы двое пляшем на высоком перевале перед автомобилем, вопим, кружимся, расплескиваем лужи. Я почувствовал… нет, словами, что я почувствовал тогда, не опишешь.
Дождь перестал. На южном горизонте от низких облаков к земле протянулись короткие вспышки молний. Мы стояли и смотрели на них — две или три в секунду. Грома слышно не было.
— Вот и моя жизнь такая, — сказал один из нас. (Я не знаю кто.) Моей правой руке, там, где она касалась его левой, сделалось жарко. Я поглядел…
…И увидел, что наши руки сходятся к одной кисти. Мы опять становились одним человеком. Но это была его кисть — левая. Тут я заметил, что наши ноги сходятся к одной ступне, правой. Моей ступне.
От локтя вниз между нашими руками шел красный рубец, как на месте ожога. Я чувствовал, как жар поднимается вверх и пульсирует. Мы спаивались в одно! У нас уже был общий локоть, и скоро бы мы срослись плечами, как сиамские близнецы! Я ощущал жжение в левой ноге. Наше время кончалось! Сперва руки и ноги, потом туловища и головы!
Я взглянул ему в лицо и увидел свое искаженное страхом зеркальное отражение. Я подумал: вот так я выгляжу, вот таков я, наше время позади. Мы встретились глазами.
— Тяни, — приказал он.
Мы потянули. Он схватился правой рукой за крыло автомобиля, а я уперся левой ногой, стараясь задержаться за мокрый гравий, наклонился и дернул что есть силы. Локоть с кистью встали между нами как коготь. Мы пыхтели, сопели, тянули, рубец между нашими локтями жег, и растягивался, и постепенно позволял нам развести руки. Было больно, как если бы я за что-то держался и в то же время пытался оторвать руку. Но это помогало. Наши локти уже были свободны.
— Держись, — выговорил я и плюхнулся на дорогу. Бац! Мгновение нестерпимой боли и удар о мокрый асфальт. Я оттолкнулся обеими руками и вскочил на ноги. Сильно затряс правой рукой, схватился за правую ногу. Это снова был я, в целости и сохранности.
Я взглянул на двойника. Он прислонился к машине, держа левый локоть правой рукой, его трясло. Увидев это, я понял, что тоже дрожу. Он глядел на меня с яростью, и мне показалось — сейчас он на меня бросится. Я совершенно четко представил, как он накидывается на меня и начинает молотить, погружает кулаки в мое тело и не может выдернуть, и мы боремся, и кусаемся, и пинаемся, и с каждым ударом все больше сплавляемся воедино, пока не становимся одним человеком, и этот человек лежит на гравии и бьется в судорогах.
Но это мне только померещилось. В действительности он резко покачал головой и скривил губы.
— Я лучше пойду, — сказал он. Я сказал:
— Лучше иди.
Пока я вставал, он открыл дверцу, достал рюкзак и снял пончо, чтобы надеть лямки.
— Домой вернешься, а, Томас? — спросил он с издевкой, и я вдруг разозлился.
— А ты можешь валить на все четыре стороны, если тебе это больше по душе, — сказал я. — Мне только лучше. Рядом с тобой мне кажется, что вся моя жизнь — ошибка, словно ты прожил ее правильно, а я — нет. Но ведь правильно живу я! С людьми, как пристало человеку. А ты просто сбежал от всех и бродишь по дорогам. Ты скоро выдохнешься.
Он сверкнул глазами:
— Ты меня неправильно понял, брат. Я просто стараюсь жить, как мне больше нравится. И я никогда не выдохнусь. — Он снова надел пончо. Сказал: — Имя остается тебе. Не знаю, в одном мире мы живем или нет, но кто-нибудь может заметить. Так что имя пусть остается у тебя. Мне кажется, настоящий Том Барнард — ты. — Он в последний раз взглянул на меня. — Удачи! — с этими словами он пошел прочь от дороги, по хребту.
В тумане, в этом своем пончо он казался не человеком. Но я знал, кто он. Я смотрел, как он растворяется в темноте между кустов, и на меня накатила беспросветная тоска. Вот исчезает мое «я»; на моих глазах мое истинное «я» уходит в дождь. Лучше б такого не видеть. Когда он скрылся с глаз, я остервенело выжал сцепление. При каждом шорохе на заднем сиденье я испуганно вцеплялся в руль, и мне не хватало духу оглянуться, что там. Я ехал все быстрее и быстрее, молясь, чтобы в трамблер не попала вода. Мимо скользили равнины Восточной Аризоны, и, кажется, впервые в жизни, я понял, как велико пространство между городами. Я не мог выкинуть происшедшее из головы. Слова, произнесенные между нами, казалось, звенели в воздухе. Лучше бы мы поговорили подольше… лучше бы нам расстаться по-хорошему… лучше бы нам все-таки соединиться!.. Почему мы так испугались целостности? Но я впрямь боялся — страх воссоединения накатывал на меня волнами, и я прибавлял скорости, словно он бежит за мной по автостраде, мокрый и запыхавшийся, отставший на много миль.
Том несколько раз кашлянул и уставился в огонь, погруженный в воспоминания. Мы глядели на него, разиня рты.
— А ты после его встречал? — взволнованно спросила Ребл.
Звук ее голоса разрядил напряженность, и почти все рассмеялись, даже Том. Потом он нахмурился и кивнул:
— Да, встречал. И более того.
Мы приготовились слушать дальше; старшие, которые, наверно, слышали этот рассказ раньше, удивленно подняли брови.
— Я встретил его через несколько лет; вы поймете, о каком годе речь. Я по-прежнему был адвокатом, только постарел, сильнее ссутулился и раздался вширь. Такой была тогдашняя жизнь — годы в бетонных коробках быстро выпивали из тебя соки. — В этом месте Том взглянул на меня, словно хотел удостовериться, что я слушаю. — Дурацкая была жизнь, вот почему мне не по душе толки о том, что, дескать, надо сражаться за ее возврат. Тогда люди всеми силами добивались работы в коробках, чтобы снимать жилые коробки и ходить развлекаться в другие коробки, и всю жизнь они бегали по этим коробкам, как крысы. Я и сам так жил, и в этом не было никакого смысла.
Отчасти я понимал, что в этом нет смысла, и кое-как пытался сопротивляться. В то время я был занят как раз этим, совершал небольшой пеший переход. Я решил подняться на гору Уитни, высочайшую вершину Соединенных Штатов. При моей хилости это было чистое самоубийство, просто пройти вверх по десятимильной тропе, но за два дня я с великим трудом ее одолел. Гора Уитни. Это было перед самым закатом — опять, — так что против обыкновения я был единственным человеком на вершине.
Я бродил по широкой — почти в акр — горной макушке. Тропа поднималась по западному, пологому склону. Восточный склон — почти отвесный, и, когда я взглянул вниз, в темень, мне сделалось не по себе. Тут я увидел альпиниста. Он в одиночку поднимался по отвесной стене, по одной из трещин в склоне. По таким стенкам лазал Джон Мьюир, но он обожал опасность, и после него редкие альпинисты шли на такой риск. У меня голова кружилась смотреть на того отчаянного парня, но, разумеется, я не мог оторвать глаз. Он лез и смотрел вверх; в какую-то минуту он меня заметил и махнул рукой. Мне стало еще больше не по себе. Чем выше он поднимался, тем знакомее выглядел. А потом я его узнал. Это был мой двойник, в альпинистском снаряжении, с бородой и здоровущий как черт. Да еще где — на гранитном откосе!
Я уже подумывал о том, чтобы дать деру по тропе, но тут он снова поднял на меня глаза, и я понял: он тоже меня узнал. До меня дошло, что нам надо поздороваться. Или поговорить. И я остался.
Мне казалось, что последний отрезок подъема он преодолевал целую вечность — и все время на краю гибели. Однако, когда он вполз на вершину, солнце еще висело в мареве над западным горизонтом Тихого океана. Он встал и шагнул ко мне. За несколько футов он остановился. В янтарном свете, который бывает только в горах перед закатом, мы молча смотрели друг другу в глаза. Говорить было нечего, мы стояли как в столбняке.
Тогда это и случилось…
Последние слова Том произнес резким, сразу охрипшим голосом, перестал качаться, пригнулся в своем колченогом кресле и уставился в огонь, избегая смотреть на нас. Кашлянул несколько раз, заговорил быстро:
— Алая половинка солнечного шара еще лежала на горизонте, и… и рядом с ней распустилась другая, а затем еще, и еще, и еще, вдоль всего калифорнийского побережья. Пятьдесят закатных солнц в один ряд. Ядерные грибы с нас высотой, потом выше. Легкие ореолы дыма вокруг каждой колонны. Это был тот день, ребята. Это был конец.
Я сперва увидел, потом понял. Я обернулся к двойнику — он плакал. Он шагнул ко мне, мы взялись за руки. Так просто. Мы без всякого усилия слились в одно — так же легко, как решились на это. В следующую минуту я был уже один. Я помнил и свое прошлое, и брата, я ощущал в себе его силу. Холодный ветер гнал ко мне ядерные тучи. Мне было так одиноко, так одиноко, дрожать на ветру и смотреть на этот ужас, но мне казалось, ну… что я исцелен и… Не знаю. Не знаю. Что меня это миновало.
Он откинулся назад и чуть не кувыркнулся вместе со своим креслом. Мы все перевели дух.
Том встал и палкой поворошил костер.
— Видите, в прежние времена невозможно было жить целостной жизнью, — сказал он уже другим, успокоенным и почти сварливым голосом. — И только сейчас, когда мы сидим у костра…
— Пожалуйста, без морали, — сказал Рафаэль. — Этого мы от тебя в последние дни наслушались, большое спасибо.
Джон Николен кивнул головой.
Старик сморгнул.
— Ну, как хотите. У подлинной истории и не должно быть морали. Давайте-ка подкинем еще дровишек! Рассказ окончен, и мне надо промочить горло.
Он, кашляя, сам отправился за выпивкой. Кто-то встал и подбросил дров, кто-то спрашивал миссис Н., не осталось ли масла. Все были немного притихшие, но довольные.
— Здорово старик рассказывает, — сказал Стив. Потом взял меня за руку и указал глазами на Мелиссу — она сидела по другую сторону от костра.
Я высвободил руку, но через некоторое время обошел-таки костер и сел рядом с ней. Она тут же меня обняла. Едва ее маленькая ладошка коснулась моего бока, выпивка ударила мне в голову. Мы отошли от огня и стали жадно целоваться рядом с грудой железяк. Меня всегда удивляло, как это просто с Мелиссой.
— Я рада, что ты вернулся, — сказала она. — Ты еще ничего не рассказал мне о своей поездке, я все слышу от других! Может, зайдешь к нам попозже и расскажешь? Папка тоже будет дома, но, может, завалится спать.
Я тут же согласился, думая больше о поцелуях, чем о сведениях, которые должен получить от Эда. Однако когда я вспомнил о них (прижимаясь лицом к Мелиссиной шейке, такой красивой в свете костра), то даже возгордился. Все оказалось легче, чем я думал.
— Пойдем глянем, не осталось ли рома, — предложил я.
Мы нашли ром и вылакали, потом нас нашел Эдисон.
— Домой пошли, — грубо сказал он Мелиссе.
— Еще рано, — возразила она. — Можно Хэнку с нами? Я хочу послушать про поездку и показать ему дом.
— Конечно, — безразлично ответил Эдисон.
Я за спиной у Мелиссы попрощался со Стивом и Кэтрин и, видя удивленное лицо Стива, почувствовал себя ловким парнем. Мы трое двинулись по тропке вдоль гребня. Эд за все время не сказал ни слова и даже не обернулся, так что не видел, как Мелисса обняла меня за талию и сунула руку мне в карман. В кармане была дыра, Мелиссе только того и надо было, но я стеснялся идущего впереди Эда и не отвечал, только поцеловал ее на мосту, где точно знал, что не оступлюсь. На подъеме к Бэзилону меня слегка качало от выпитого, и еще Мелиссины пальчики щупали в трусах. Ух! Но в то же время я думал, как подъехать к Эдисону с расспросами про мусорщиков и японцев? Конечно, спьяну я соображал туго, но дело было не только в этом. Куда ни кинь, все выходило, что ни с какого бока ловко не подъедешь. Придется спрашивать напрямик и надеяться на удачу.
Дом у Шенксов старый — Эд его построил, когда в Онофре еще почти никто не жил. Каркасом ему послужила опора высоковольтной линии, так что дом получился в высоту больше, чем в ширину, и мощный, как дерево Дощатые стены были слегка наклонены внутрь, а из крыши торчали четыре железных бруса, которые оканчивались металлическим переплетением высоко наверху.
— Заходи, — радушно сказал Эд, вынув из кармана ключ и отпирая дверь. Открыл ее, чиркнул спичкой, зажег фонарь. В комнате сразу завоняло горящим китовым жиром. Здесь стояли ящики и инструменты, но мебели не было. Эд повел нас к крутой дощатой лестнице в углу, и Мелисса пояснила, что они живут на втором этаже. Когда мы поднимались, она хихикала и подталкивала меня сзади, так что я чуть не вмазался башкой в железную опору.
Насколько я знаю, никому из моих односельчан не доводилось бывать на втором этаже. Однако ничего He-обыкновенного там не было: в одном углу кухонька, светлые деревянные столы, старый диван и несколько стульев. Все купленное у мусорщиков. Еще одна лестница вела к люку — значит, там еще один этаж. Эд поставил фонарь на печь, начал снимать ставни. Ставней было много. Когда он закончил, нам открылся вид на все четыре стороны: темные древесные вершины, куда ни глянь.
— Много У вас окон, — с пьяной рассудительностью заметил я. Эд кивнул.
— Садись, — сказал он.
— Пойду переоденусь, — сказала Мелисса и побежала по лесенке наверх.
Я плюхнулся в большое мягкое кресло напротив дивана.
— А где ты раздобыл столько стекла? — спросил я Эда, надеясь со стекла перевести разговор на интересующую меня тему. Но Эд знал, что мне известно, откуда берется стекло, и криво ухмыльнулся:
— Да тут, неподалеку. На, выпей. У меня ром получше, чем у Николенов.
Я, как уже упоминалось, был вполне тепленький, но стакан взял.
— Садись сюда, на диван, — сказал Эд и подержал стакан, пока я пересяду. — Отсюда лучше обзор. В ясную погоду видно Каталину. В ненастную — океан. Слыхал, это твой второй дом.
— Чуть последним не стал. Он длинно и громко рассмеялся.
— Слыхал, слыхал. — Отхлебнул рому. — Приятный сегодня вечерок получился. Люблю Тома послушать.
— Я тоже.
Мы оба выпили, и мне показалось, что обоим нечего сказать. К счастью, на лесенке появилась Мелисса, в белом домашнем платье, приподнимавшем грудь. Она улыбнулась, налила себе рому и уселась рядом со мной на диван, прижавшись к локтю и коленке. Я смутился, но Эд улыбнулся своей кривой усмешкой (совсем не похожей на кривую улыбку Тома — у старика это от нехватки зубов, а Эд губы растягивает только с одной стороны) и кивнул, как будто ему нравится, что мы такие пьяненькие. Он откинулся в кресле и приладил стакан на ободранный подлокотник.
— Правда, хороший ром? — спросила Мелисса. Я согласился.
— Мы его купили за две дюжины крабов. Мы покупаем только самый лучший.
— Жаль, что мы не будем торговать с Сан-Диего, — проворчал Эд. — А это и впрямь такой большой город, как Том говорит?
— Ага, — ответил я. — Может, даже больше. Мелисса прилегла головой мне на плечо.
— Тебе там понравилось?
— Да вроде. Вообще, было здорово.
Они начали выспрашивать подробности. Много ли там отдельных поселков? Между всеми ли проложены рельсы? Любят ли в народе мэра? Когда я рассказал, как мэр утром стрелял по тарелкам, оба рассмеялись.
— И так он каждое утро? — спросил Эд, вставая, чтобы подлить нам рому.
— Говорят.
— Видать, у них навалом патронов, — сказал он из кухни. — А бутылку-то мы прикончили.
— Еще бы не навалом, — сказал я. Мне казалось, что вот-вот удастся перевести разговор на мусорщиков, поэтому я расслабился и стал ловить кайф. — Им достались военные склады, и мэр велел осмотреть все до единого.
— Угу. Погоди, я схожу вниз за новой бутылкой. Едва его голова исчезла в люке, мы с Мелиссой поцеловались. У нее на языке был ром. Я взял ее за коленку, а она потянула подол, и моя рука оказалась на ее бедре. Мы еще поцеловались, у меня участилось дыхание. Я все задирал ей платье и вдруг понял, что под ним ничего не надето. Я обалдел, у меня аж в ушах застучало. Ее живот колыхался, она качалась на моей руке взад-вперед, давя на нее сверху. Мы снова стали целоваться, она через штаны сжала мой конец, и тут я совсем задохнулся.
Бум, бум, загремели по лестнице Эдовы башмаки. Мелисса отпрянула от меня и одернула подол. Ей-то хорошо, а у меня стоит, а она еще хихикает, глядя на мое перепуганное лицо. Я выпил ром и забился в уголок дивана. Когда Эд вошел в комнату и откупорил бутыль, на меня уже можно было смотреть, хотя сердце и продолжало колотиться вдвое быстрее обычного. Мы выпили еще. Мелисса оставила руку у меня на колене. Эд встал и заходил по тускло освещенной комнате, открывая то одно, то другое окно (чтобы получше проветрилось, объяснил он), выглядывая наружу. Я захмелел.
— А молнии в ваш дом не попадают? — спросил я.
— Еще как попадают! — ответил они хором и рассмеялись.
Эд прибавил:
— Иногда после этого отваливается целая стена. Потом глянешь — а доски обгорели.
— А у меня волосы встают прямо совсем дыбом, — сказала Мелисса.
— А вы не боитесь, что вас убьет? — спросил я.
— Нет, нет, — ответил Эдисон. — Мы хорошо заземлены.
— А что это?
— Это значит, что молния уходит в землю по боковой опоре. Я приводил сюда Рафа, он сказал, мы можем не бояться. Я напоминаю себе об этом, когда от удара молнии весь дом сотрясается и голубые искры порхают, как колибри.
— Это бывает здорово, — сказала Мелисса. — Мне нравится.
Эд продолжал открывать окна. Стоило ему отвернуться, Мелисса брала мою руку и зажимала между ногами, а только он начинал поворачивать к нам, отпускала, и я тут же выпрямлялся. От этого я так завелся, что уже не ждал, пока она возьмет мою руку, а сам то и дело лез ей под подол. Мы еще выпили. Наконец Эда устроило, как проветривается, он отошел от окна, встал над диваном и посмотрел на меня так, словно знал, чем мы тут занимаемся.
— И что же, по-твоему, нужно мэру Сан-Диего на самом деле? — спросил он.
— Не знаю.
Я был как в тумане — мне не терпелось снова залезть Мелиссе под платье, но я видел Эда совсем рядом с нами.
— Может, он надеется стать королем всего побережья?
— Вряд ли. Просто хочет, чтобы японцы не высаживались на берег.
— Ага. Ты и на собрании так говорил. Что-то мне в это не верится.
— Почему?
— Смысла нет. Сколько у него людей, ты сказал?
— Я вроде не говорил. Да я и не знаю точно.
— Радио у них есть?
— Как ты догадался? У них большой старый радиоприемник, но он пока не работает.
— Не работает?
— Пока не работает, но, говорят, они ждут человека из Солтон-Си, который наладит.
— Кто говорит?
— Люди в Сан-Диего. Мэр.
— Не много же ты знаешь.
Я решил, что теперь самое время спросить мне.
— Эд, а все-таки где ты достал столько стекла?
— Да в основном на толкучках.
Он взглянул на Мелиссу — они обменялись взглядами, которых я не понял.
— У мусорщиков?
— У кого же еще? Они одни и торгуют стеклом. Я решил сделать следующий шаг.
— Эд, а ты когда-нибудь торговал с мусорщиками напрямую? Я хочу сказать, без всяких толкучек?
— Нет, конечно. С чего это ты?
Он улыбался своей кривой усмешкой, но глаза его смотрели зорко. Улыбка исчезла. Мне вдруг показалось, что он видит меня насквозь.
— Просто так, — ответил я. — Интересно, и все.
— Нет, — решительно повторил он. — Я никогда не вожу дел с помоечными крысами, чего бы там ни говорили. Я ставлю краболовки под эстакадой, поэтому часто бываю в тех краях, но не дальше.
— Про нас все врут, — горестно сказала Мелисса.
— Пустяки. — Эд снова ухмыльнулся. — Про всех что-нибудь да сочиняют.
— Верно, — сказал я.
И впрямь: про всякого, кто не живет у реки, где он всегда на виду, рассказывают байки. Понятно, что вокруг такого замкнутого человека, как Эд, слухи возникают вдвое быстрее. Он тут ни при чем. Непонятно было, что говорить дальше. Пусть Стив придумает другой способ раздобывать сведения для мэра Сан-Диего. Я моргал и часто дышал, чтобы сбросить опьянение. Эд зажег всего один фонарь, но пламя отражалось в пяти или шести стеклах, и повсюду плясали тени. У меня в стакане оставалось глотка два рома, но я решил не допивать. Эдисон отошел от дивана, Мелисса выпрямилась. Эд шатнул в кухонный угол и посмотрел на большие песочные часы.
— Хорошо посидели, но уже поздно. Мелисса, нам с тобой пора спать. Завтра утром у нас много дел.
— Ладно, папочка.
— Проводи Генри вниз, только по-скорому. Генри, заходи к нам еще, не откладывая.
Я не вполне твердо, но с жаром встал на ноги, мы Эдом обменялись рукопожатиями. Он сильно стиснул мою ладонь и улыбнулся:
— Смотри под ноги, когда пойдешь домой.
— Обязательно. Спасибо за ром, Эд.
Я вслед за Мелиссой спустился на первый этаж, и мы вышли в темноту. Поцеловались. Я прислонился к наклонной стене дома, чтобы не упасть, Мелисса привалилась ко мне, и я просунул ногу ей между колен. Мне вспомнилось, как мы тискались на толкучке, только в этот раз я был пьянее. Мелисса ерзала по моей ноге и позволяла себя щупать, а сама целовала меня в шею и мурлыкала. Потом:
— Он ждет. Мне пора наверх.
— Ох.
— Спокойной ночи, Генри.
Накрутила и убежала. Я отлепился от стены и враскачку двинулся через поляну. Здесь сохранились остатки старых фундаментов — потресканные бетонные плиты в густой траве. Я наткнулся на одну из них и сел передохнуть. За деревьями был виден высокий дом Шенксов и силуэт в освещенном окне второго этажа. Я поднес к губам палец, которым щупал Мелиссу. В голове зашумело. Встать не было никакой мочи, поэтому я сидел и вспоминал, как мне с ней было. Я даже видел ее — она ходила в кухонном углу, наверное, убиралась. Не знаю, сколько времени прошло, но вдруг фонарь на кухне погас и снова зажегся — один, два, три, потом четыре раза. Мне это показалось странноватым.
Справа хрустнул сучок. Кто-то — какие-то люди — шел через соседний фундамент. Я бесшумно прокрался между двумя большими деревьями и вслушался. С северной стороны, ничуть не таясь, к дому подходили по меньшей мере двое. Поселковые никогда бы не наделали столько шуму. Да и чего бы им здесь делать? Я хоть и был пьян, понял это сразу и не успел задуматься, а уже лежал на пузе за деревом, откуда мог видеть входную дверь. Тени на дальней стороне поляны превратились в движущиеся силуэты, а потом в людей — их оказалось трое. Они направились прямо к двери и, задрав головы вверх, окликнули хозяев.
Дверь открыла Мелисса. Покуда они были на первом этаже, я бесшумно, как сова, скользнул из-за деревьев и припал к дощатой стене. Сперва я порадовался на свою прыть и перевел дух, и только потом задумался, чего ради сюда полез. Вот что значит быть пьяным — иногда, если не думать, получается гораздо быстрее.
Отсюда я слышал голоса, но почти не мог разобрать слов. Я вспомнил, что со стороны двери к стене прибиты доски, так что получается лестница на крышу. Я перебрался туда и влез по доскам, по минуте на шаг, чтобы не скрипнуло под ногой. Как только голова моя оказалась под окном, я перестал лезть и прислушался.
— У них есть радио, — сказал Эдисон. — Он говорит, оно не работает, но они ждут кого-то из Солтон-Си, кто должен наладить.
— Наверно, Гонзалеса, — произнес высокий гнусавый голос.
Голос пониже добавил:
— Дэнфорт вечно хвастает, что у него есть аппаратура и что она скоро заработает, но это случается далеко не всегда. Он говорил, в каком состоянии радио?
— Нет, — сказал Эдисон. — В любом случае у него недостаточно знаний, чтобы об этом судить.
Они меня дурачили! Я пришел, чтобы выжать из них сведения, а они взяли и выжали из меня все, что хотели! Меня бросило в краску. И что хуже, Мелисса, наверно, нарочно договорилась с Эдом накрутить меня после того, как я опьянею, чтобы отвлечь мое внимание от вопросов! Подлость какая.
Мелисса добавила презрительно:
— Он знает не больше, чем вся эта деревенщина.
— Он читает книги, — поправил Эд. — И он про что-то пытался разнюхать. Про стекло? Скорее про Ориндж. А может, ему просто любопытно. В любом случае он не такой темный, как большинство остальных.
— Да, он ничего, — сказала Мелисса, — только его развозит от первой рюмки.
Один из мусорщиков заходил по комнате, в окне надо мной то и дело появлялся его силуэт. Я вжался в стену и постарался прикинуться доской. Если меня застукают… Ладно, ночь, в лесу я от них удеру. Если не упаду. Для бега я был нетверд на ногах, и вдруг почувствовал запоздалый страх.
Они продолжали говорить о Сан-Диего. Эдисон с Мелиссой пересказали все, что от меня услышали. Я сам удивился, сколько им наговорил: части я даже не помнил. Они выжали из меня все, это точно. А я так ничего от них не узнал. Я чувствовал себя болваном, меня душила злоба.
Но теперь я наверстывал разрыв. И, несмотря на все происшедшее, несмотря на все ее слова, мне все равно хотелось задрать Мелиссе подол.
— Наши островные друзья рассчитывают скоро привезти людей и груз, — сказал гнусавый. — Надо выяснить, много ли знает Дэнфорт и что сможет предпринять, если узнает. Может, стоит изменить место высадки.
— Ничего они не знают, — сказал Эд. — А Дэнфорт — трепло. Если бы они могли атаковать мыс Дана, они не просили бы помощи у Онофре.
— Может, им просто нужна хорошая якорная стоянка, — сказал тот, что находился прямо надо мной. — В устье Лас-Пулгас намыло слишком много песка, да и далеко это.
— Может. Но, судя по всему, беспокоиться нечего. Гнусавый, похоже, согласился:
— Я слыхал, Дэнфорт терпеть не может своего лучшего помощника. Это значит, вожак он никакой.
Они по косточкам разобрали Дэнфорта и его людей. Меня на моей деревянной лестнице затрясло. Да раз они столько знают, значит, у них шпионы везде! Мы дети малые в сравнении с ними.
— Пора идти, — сказал гнусавый. — Я хочу быть на мысе Дана в три.
Он продолжал говорить, но, едва он упомянул об уходе, я пополз вниз, медленно перенося вес на следующую ступеньку и молясь, чтобы человек надо мной глядел в комнату. Я прижался к дому — в какую сторону ни иди, меня вполне могли увидеть. Деревья на западе были ближе, так что я перебрался к западной стене и затаился. Спускаются? Похоже, да. Я метнулся к деревьям. Лиса бы не перебежала поляну быстрее.
Почти сразу из дома вышли мусорщики. Мелисса, все в том же белом платье, помахала им с порога. Меня подмывало вернуться к дому и еще понаблюдать за ними двоими, но я решил не испытывать судьбу. Покуда они не знают, что я подслушал их разговор с мусорщиками, у меня перед ними преимущество. Это было приятно. Я тихо и осторожно двинулся к реке. В конечном счете я узнал больше, чем они, а они по-прежнему держат меня за придурка — этим можно будет воспользоваться. Мне ужасно хотелось отплатить им. Если б только мусорщики сказали, когда высаживаются японцы… Явно скоро, и на мысе Дана, а это для Стива уже кое-что. Вот он обалдеет от моей истории. С пьяной ясностью я понял, что Стив опять будет мне завидовать. Ну и пусть. Я отплачу Шенксам… утру Стиву нос… одолею японцев… сорву с Мелиссы платье… везде возьму верх…
Хрустнула ветка, и у меня сердце ушло в пятки. Я стал смотреть себе под ноги. Шел я долго и потом долго не мог уснуть. Ну и ночка! Как я висел у Шенксов под окном! Ведь я опять всех победил. Мелисса, конечно, подло со мной поступила. Но все равно я в порядке. Сбежал с японского корабля, выследил мусорщиков и их лазутчиков… все так ловко… Этот пьяный бред продолжался еще некоторое время, а потом я заснул. В ту ночь мне снилось, что меня двое, и за нами гонятся два японских капитана, и в доме над несуществующей рекой две Кэтрин приходят нам на выручку.
— Ну, Генри, — объявил Стив, когда я рассказал ему все (чуть-чуть приукрасив и опустив ту часть, где Эд с Мелиссой все у меня выспросили), — надо узнать, когда они высаживаются на мысе Дана, иначе все остальное без пользы. Узнаешь?
— Да откуда? — возмутился я. — Эд мне ничего не скажет. Сам узнавай. Он обиделся:
— Мелиссу и Эда знаешь ты.
— Я же сказал, это не поможет.
— Ну… вдруг нам удастся снова подслушать, — неуверенно предположил он.
— Может быть.
Мы молча продолжили удить. Солнце разбивалось на волнах яркими белыми бликами. Я всегда особенно любил такие вот жаркие дни, когда от холмов парит, а море и небо — одинаково синие, но в тот день я почти не замечал погоды. Стив рассуждал, как нам подглядеть за Эдом и что он скажет Дженнингсу и Ли. Он все придумал, как убедить их, чтобы они взяли нас проводниками в Ориндж. Когда мы гребли к устью, я впервые после своего рассказа открыл рот:
— Можешь осуществлять свой замечательный план — вон Дженнингс на берегу, говорит с твоим отцом.
— Правда?
— Точно. Не узнаешь, что ли?
Я-то сразу узнал, хотя с такого расстояния лицо его казалось меньше моего ногтя. И сразу вся поездка ожила в памяти, стала взаправдашней. Меня передернуло. Ли видно не было. Дженнингс по обыкновению трепался. Теперь, когда я увидел его живьем, вся затея показалась дурацкой.
— Стив, я по-прежнему считаю, что нам не надо тайком связываться с этими горожанами. Что скажут наши, если узнают?
— Не узнают. Ладно, Генри, не будь занудой. Ты ведь мой лучший друг, так?
— Так. Но это не значит…
— Это значит, что ты мне поможешь. Без твоей помощи я не справлюсь.
— Ладно…
— Надо узнать, о чем они там говорят. Он налег на весла, будто состязался в гребле. Когда днище заскрипело о песок, я спросил:
— Как мы к ним подберемся?
Мы выскочили из лодки и на излете следующей волны втащили ее на песок.
— Неси рыбу мимо них и слушай, пока слышно. Я за тобой, и сложим, что у нас получится.
— Трудновато.
— Ерунда, я знаю, что говорит отец. Давай!
Я подхватил за жабры двух окуней и медленно пошел по волнистому песку к разделочным столам. Когда я проходил у Дженнингса за спиной, тот обернулся и сказал:
— А, Генри, привет! Похоже, ты добрался благополучно.
— Да, сэр. А где мистер Ли?
— Ну… — Глаза его сузились. — В этот раз он не с нами. Шлет тебе горячий привет.
Спутники Дженнингса (их было двое, одного я помнил, он был с нами в дрезине) криво усмехнулись.
— Ясно.
(«Плохо дело», — подумал я про себя.)
— Мы заходили к твоему другу Тому, но он болеет и лежит в постели. Велел нам поговорить с мистером Николеном.
— Чем мы сейчас и занимаемся, — сказал Джон. — Так что вали отсюда, Хэнк.
— Болеет? — переспросил я.
— Мотай! — повторил Джон. Дженнингс сказал:
— Еще поговорим, приятель.
Я отнес окуней на разделочный стол и поздоровался с девчонками. На обратном пути к лодке миновал Стива, потом услышал, как Джон произнес:
— И говорить тут больше не о чем. Мы ни с какого бока не желаем иметь к этому отношения.
— Прекрасно, — сказал Дженнингс, — но нам нужно использовать старые пути, а они идут через вашу долину.
— Есть пути дальше от побережья. Используйте их.
— Мэру они не нравятся.
Дальше я не услышал. Разбирать слова было трудно: все заглушали привлеченные грудой потрохов чайки. Я подхватил еще окуня, скумбрию и поспешил назад. Стив проходил мимо говорящих.
— Барнард отказался со мной говорить, — сказал Дженнингс. — Это потому что он за союз с нами?
— Том вместе с большинством голосовал против того, чтобы вам помогать.
У разделочного стола миссис Николен спросила:
— Почему он спорит с Джоном?
— Хочет использовать те рельсы, которые идут через нашу долину.
— Так они же разрушены, особенно у реки.
— Конечно. Скажи, а старик правда заболел?
— Я так слышала. Ты бы сходил к нему.
— Ему худо?
— Не знаю. Но когда старые люди хворают… Стив потянул меня за рубаху, и я повернул назад.
— Мэру это не понравится, — говорил Дженнингс, — и никому у нас не понравится. В такое время все американцы должны быть заодно, как вы не понимаете? Генри! Оказывается, ты зря ездил в Сан-Диего, знаешь?
— М-м…
— Что тут у вас происходит?
Джон сердито махнул на меня рукой.
— Проваливайте отсюда, ребята, — приказал он.
Как ни громко орали чайки, Стив расслышал, и мы с ним вместе пошли к тропинке на обрыв. Сверху мы оглянулись на речной берег: Дженнингс все еще говорил. Джон слушал, скрестив руки на груди. Еще немного, он сгребет Дженнингса в охапку и бросит в реку.
— Этот малый — дурак, — сказал Стив. Я покачал головой:
— Не думаю. Старик заболел, знаешь?
— Знаю.
Голос его звучал безразлично.
— Чего ж ты мне не сказал? Он не ответил.
— Пойду проведаю.
Я вспомнил, что вчера во время рассказа Том много кашлял. Да и на собрании был вялый и часто дохал. Мама перед смертью тоже много кашляла.
— Погоди, — сказал Стив. — Сейчас этот малый отстанет от отца, мы его перехватим и поговорим с глазу на глаз.
— Дженнингс, — сказал я резко. — Его зовут Дженнингс. Постарайся запомнить, коли уж собрался с ним говорить.
Стив смерил меня взглядом:
— А то я не знал.
Я сердито отошел по дорожке. Джон двинулся прочь от приезжих. Один из них задел его плечом. Джон обернулся, что-то сказал, и приезжие остались переглядываться между собой. Потом Дженнингс заговорил, и они пошли по дороге на обрыв.
— Давай спрячемся, — сказал Стив.
Мы укрылись за деревьями южнее палисадника Николенов. Вскоре на краю обрыва появились Дженнингс и его люди. Они шли в нашу сторону.
— Идем, — сказал я. Стив покачал головой.
— Пойдем за ними следом, — предложил он.
— Им это может не понравиться.
— Надо заговорить с ними, когда никто не увидит.
— Ладно, только не пугай их.
Как только они вошли в рощу, мы тронулись следом, поминутно прячась за деревьями, словно разбойники из книжки.
— Вон они, — сказал красный от волнения Стив. Впереди между деревьями мелькали темные куртки, и до меня то и дело доносились обрывки Дженнингсовой болтовни.
Стив кивнул:
— Можно и здесь.
— Угу.
— Ладно, я их окликну.
— Валяй, я тебя не держу.
Он снова сердито на меня зыркнул. Выступил из-за дерева:
— Эй, стойте! Стойте!
Внезапно лес стих, и приезжие куда-то исчезли.
— Мистер Дженнингс! — позвал я. — Это я, Генри! Нам надо с вами поговорить.
Дженнингс выступил из-за эвкалипта, убирая в карман пистолет.
— Чего сразу не сказали? — спросил он раздраженно. — Нельзя наскакивать на людей в лесу.
— Извините, — сказал я, сердито глядя на Стива. Тот был красный как рак.
— Чего вам надо? — нетерпеливо спросил Дженнингс. Двое его спутников появились у него за спиной.
— Мы хотели с вами поговорить, — сказал Стив.
— Это я уже слышал. Так чего вам надо? Стив секунду молчал, потом ответил:
— Мы хотим примкнуть к сопротивлению. Не все в долине против вас. На собрании голоса разделились почти поровну. Если мы начнем вам помогать, позже могут присоединиться другие.
Один из спутников Дженнингса фыркнул, но Дженнингс жестом велел ему заткнуться.
— Мысль хорошая, ребята, но нужен-то нам проход через вашу долину на север, а тут вы ничем помочь не можете.
— Не можем. Зато можем быть вашими проводниками в Ориндже, а это важнее. И, как я сказал, если дела пойдут хорошо, вся долина может пойти за нами.
Я в ужасе взглянул на Стива, но Дженнингс в мою сторону не смотрел.
— Я знаю мусорщиков, которые за нас, — продолжал Стив. — У них мы можем выведать, когда и где высаживаются японцы.
— И кто же вам такое расскажет? — скептически поинтересовался Дженнингс.
— Знакомые, — ответил Стив. Видя сомнение у Дженнингса на лице, добавил: — Некоторые мусорщики знают, что другие мусорщики помогают японцам, и не одобряют. Сами они ничего поделать не могут, но скажут нам, а мы уж сумеем что-нибудь предпринять, ведь так? Мы там часто бывали, знаем берег и вообще все.
Дженнингс сказал:
— Такие сведения могут нам пригодиться.
— Ну вот, мы их раздобудем.
— Хорошо. Вот это хорошо, — сказал он медленно. — Мы можем договориться, что вы время от времени будете сообщать нам сведения.
— Это не все, — твердо сказал Стив. — Мы можем провести вас к любому месту, где будут высаживаться японцы, как бы далеко это ни оказалось. Никто из ваших не знает развалины лучше нас. Мы сто раз лазили туда по ночам. Когда пойдете на вылазку, вам нужен будет хороший проводник.
У Дженнингса что на уме, то и на лице. Сейчас оно выражало интерес.
— Мы хотим идти вместе с вами и сражаться, — пылко продолжил Стив. — Мы — как мэр, хотим отпугнуть японцев от нашего берега. Вы даете людей и ружья, а мы четверо ведем вас к месту и деремся бок о бок с вами. И еще говорим, где будет высадка.
— Серьезное предложение, — процедил, глядя на меня, Дженнингс.
— Мы молоды, но это не имеет значения, — настаивал Стив. — Мы можем сражаться… устраивать засады.
— Этим мы и занимаемся, — резко сказал Дженнингс, — устраиваем засады и убиваем. Речь идет об убийстве.
— Знаю. — Стив сделал оскорбленное лицо. — Эти японцы — захватчики. Они пользуются нашей слабостью. Убивать их — значит защищать нашу страну.
— Верно, конечно, — согласился Дженнингс. — Однако… Этому человеку, с которым мы сейчас говорили, не понравится, что вы общаетесь с нами за его спиной. Не знаю, стоит ли затевать.
— Он не узнает. Никогда. Нас всего несколько, и мы будем молчать. Мы часто лазаем в развалины по ночам — когда пойдем с вами, решат, что мы снова там. К тому же, если все будет хорошо, они присоединятся к нам.
Дженнингс перевел взгляд на меня:
— Это так, Генри?
— Конечно, мистер Дженнингс, — поддержал я Стива. — Конечно, мы можем быть вашими проводниками, и никто ничего не узнает.
— Может быть, — сказал Дженнингс, — может быть. — Он обернулся на своих людей, снова взглянул на меня. — Вот сейчас вы знаете, когда будет следующая высадка?
— Скоро, — ответил Стив. — Мы знаем, что скоро. Уже знаем — где, а в ближайшие дни узнаем остальное.
— Ладно. Слушайте: если узнаете о высадке, приходите на весовую платформу, там мы пока остановились прокладывать рельсы, и там будут наши люди. Я отправлюсь на юг доложить мэру, и, если ваша затея ему понравится, а это вполне может быть, я привезу людей, и мы будем готовы. Мы ведь починили рельсы, я тебе говорил, Генри? Это оказалось непросто, но мы справились. В общем, вы знаете, где эти строения, весовая платформа.
— Мы все знаем, — сказал Николен.
— Отлично, отлично. Так вот, как узнаете, что япошки высаживаются, мчитесь к весовой и скажите нам, а мы решим, что делать дальше. Пока все.
— Мы должны участвовать в вылазке, — настаивал Стив.
— Конечно. Я разве не сказал? Будете нашими проводниками. Все, сами понимаете, зависит от мэра, но, я думаю, он нас поддержит. Он старается бить япошек при всякой возможности.
— Мы тоже, — сказал Стив. — Клянусь.
— Верю, верю. Ну, нам пора.
— Когда к вам зайти и узнать, что решил мэр?
— Ну… скажем, через неделю. Но если что услышите, приходите раньше.
Николен кивнул, и Дженнингс сделал знак своим людям идти вперед.
— Рад был поговорить с вами, ребята. Приятно знать, что кто-то в этой долине американец.
— Мы — американцы. До скорого!
— До свиданья, — прибавил я.
Мы проводили их глазами. Стив двинул меня в плечо:
— Готово! Мы будем с ними, Генри, мы будем с ними!
— Похоже, — ответил я. — Но чего ты такое нес, будто мы в ближайшие несколько дней узнаем, когда высадка? Ты их морочишь! Неизвестно, когда мы это узнаем и узнаем ли!
— Да ладно, Генри. Должен же я был что-то сказать. Ты притворяешься, что недоволен, а на самом деле рад не меньше моего. Ты создан для сопротивления. Ты быстрее всех соображаешь, быстрее всех бегаешь. Если ты захочешь узнать, когда высадка, ты узнаешь.
— Ну, наверно, — сказал я, довольный помимо воли.
— Конечно, узнаешь.
— Пошли назад, пока нас не хватились. Он рассмеялся:
— Вот видишь! Я ж говорю, что ты для этого создан, Генри.
— Угу.
И надо признаться, я мысленно с ним соглашался. Кто помешал Дженнингсу и его людям по ошибке нас застрелить? И каждый раз, как я попадаю в переплет, что-то случается, что помогает мне выкрутиться. Мне стало казаться, будто это не просто случилось со мной, а я сам так подстроил, так сделал, что все обернулось правильно. А это значило, что события меня слушаются: я могу сделать так, что мы примкнем к сопротивлению и будем сражаться против японцев, не противореча общему решению и не восстанавливая против себя соседей. Я правда думал, что мне это по силам.
Тут я вспомнил про старика, и все ощущение могущества испарилось. Мы еще были в лесу между домом Николенов и Бетонной бухтой: если повернуть вверх, окажешься на Томовом гребне.
— Пойду проведаю старика, — сказал я.
— Я должен возвращаться в рабство, — сказал Стив. — Но потом… эй, погоди секунду! Но я уже бежал через лес вверх.
Томов двор всегда выглядел нежилым: поваленная ограда заросла травой, повсюду мусор. Но сейчас, когда я взбирался на гребень, дурные опасения заставили меня увидеть его новыми глазами: обшарпанный дом, большое окно, в котором отражается небо, утонувший в сорняках двор, кривое дерево качается на ветру и цепляет пухнущие на глазах облака — все казалось заброшенным, словно хозяин умер и похоронен десять лет назад.
В окно выглянула Кэтрин, и я постарался отогнать нехорошие мысли. Ветер качал траву. Кэтрин увидела меня и помахала рукой, я приветственно вскинул голову. Она открыла дверь и встретила меня на пороге.
Я небрежно спросил:
— Чего он там? Что с ним стряслось?
— Сейчас спит. Ночью, кажется, почти не спал, кашлял.
— Помню, он покашливал, когда рассказывал историю.
— Теперь хуже.
Я внимательно вгляделся в ее лицо, в знакомые озабоченные складки вокруг рта. Она взяла меня за руку. Я притянул ее к себе, и она припала к моему плечу. Я напугался. Если Кэтрин боится, значит, дела совсем плохи. Я похлопал ее по плечу, стараясь успокоить, но я сам дрожал.
— Кто там? — крикнул старик из спальни. — Я не сплю, кто там?
Он закашлялся. Это был хриплый, лающий звук, словно он нарочно вкладывает в кашель всю свою силу.
— Это я, Том, — сказал я, когда он откашлялся. Подошел к двери в спальню. Обычно он нас туда не пускал. Заглянул внутрь. — Мне сказали, ты заболел.
— Верно сказали.
Он сидел на постели, прислонясь к стене. Вид у него и впрямь был больной — волосы и борода мокрые и всклокоченные, лицо бледное и потное. Он глядел на меня, не поворачивая головы.
— Входи.
Я впервые вошел в его спальню. Она, как и кладовка, была заполнена книгами. На столе и на стуле тоже лежали книги и пластинки; к стене под окошком были приколоты фотографии.
Я сказал:
— Наверно, ты простудился на обратном пути с юга.
— Я думал, ты простудишься. Ты замерз сильнее.
— Мы оба замерзли.
Я вспомнил, как он заслонял меня от ветра. Как поддерживал меня на ходу. Я глядел на фотографии. В соседней комнате Кэтрин что-то переставляла.
— Чего она там делает? — спросил Том. — Эй, дорогая! Поставь на место!
Он снова закашлялся.
Когда приступ кашля прошел, сердце у меня колотилось.
— Тебе бы лучше не кричать.
— Да, верно. Я робко добавил:
— Обидно простужаться летом.
— Конечно.
В дверях появилась Кэтрин.
— Где твоя сестра? — спросил Том. — Она только что здесь была.
— У нее дело, она ушла, — сказала Кэтрин.
— Есть кто дома? — спросил голос снаружи.
— Вот, наверно, и она, — сказала Кэтрин. Но голос был Дока.
— Охо-хо, — сказал Том. — Зря вы это.
— Не зря, — сказала Кэтрин.
В комнату быстро вошел Док. В руке у него был черный мешок, за ним шла Кристин.
— Чего приперся? — сказал Том. — Нечего суету разводить вокруг меня, слышал, Эрнест? — Он откатился к стенке. Доктор решительно подошел. — Оставь меня в покое, кому сказано.
— Заткнись и ляг на спину, — сказал Док, положил мешок на кровать и вытащил стетоскоп.
— Эрнест, это совершенно лишнее. Я всего-навсего простыл.
— Помолчи, — сердито сказал Док. — Делай, что тебе говорят, иначе я заставлю тебя проглотить эту штуковину. — Он поднял стетоскоп.
— Тоже мне, испугал, — сказал Том, однако на спину лег и дал Доку пощупать себе пульс и послушать стетоскопом. Он продолжал ворчать, и Док сунул градусник ему в рот, так что жалобы прекратились или по крайней мере стали неслышны. Док снова стал слушать. Потом он вынул градусник и посмотрел.
— Дыши глубже, — велел он, снова прикладывая стетоскоп к Томовой груди.
Том раз или два вдохнул, поперхнулся, задержал дыхание, так что даже побагровел, и раскашлялся надолго.
— Том, — сказал Док в наступившей тишине (я затаил дыхание), — ты отправляешься ко мне домой, в больницу.
Том мотнул головой.
— Не вздумай спорить со мной, — предупредил Док. — Тебе нужно в больницу.
— Исключено, — сказал Том и прочистил горло. — Я останусь здесь.
— Черт, — сказал Док. Он был сердит не на шутку. — Похоже, у тебя воспаление легких. Если ты не переедешь ко мне, придется мне перебираться сюда. Что подумает Мандо?
— Мандо только обрадуется.
— Но я — нет.
Тут Том поймал выражение у Дока Косты на лице. Наверно, Доку и правда проще было бы переехать к Тому, чем наоборот. Но дом Дока был больницей. Док давно не занимался серьезным лечением — я хочу сказать, он делал все, что мог, но это не так уж много. Переломы, порезы, роды — с этим он справлялся отлично. Его отец, доктор, был помешан на медицине и, пока Док был молод, учил его с настойчивостью фанатика. Но теперь у Дока на руках оказался лучший друг, и друг этот серьезно болен — перенести его в больницу значило убедить себя, что он чем-то может помочь. Я видел, как Том, глядя на Косту, все это соображает — соображает медленнее, чем обычно.
— Воспаление легких? — переспросил он.
— Верно. — Док обернулся к нам. — Выйдите-ка ненадолго.
Кэтрин, Кристин и я вышли во двор и стали среди ржавых механизмов. Кристин рассказала, как искала Косту. Мы с Кэтрин, объединенные общим отчаянием, смотрели на океан. Тучи неслись по небу. Это бывает так часто — днем солнце, а к вечеру набегают тучи. Ветер рвал сорняки, рвал с головы волосы.
Док выглянул в дверь:
— Нам понадобится помощь. Мы вошли.
— Кэтрин, собери Тому одежду, несколько рубашек, чтобы в них лежать, понимаешь. Генри, он хочет взять с собой книг; подбери ему, какие нужны.
Я вернулся в спальню и увидел Тома перед фотографиями. Одну он гладил рукой.
— Ой, извини, — сказал я. — Какие книги ты хочешь захватить?
Он повернулся и медленно пошел к постели.
— Я тебе покажу.
Мы вышли в кладовку и оглядели наваленные в полутьме книги. В ближайшей к двери стопке было все, что ему нужно. Он стал накладывать их мне на руки. Я заметил только один заголовок — «Большие надежды». Когда класть стало больше некуда, он остановился. Подобрал еще одну.
— Вот. Возьми эту себе.
Он протягивал книгу, которую нам дал Уэнтуорт, чистую.
— Чего мне с ней делать?
Он пытался положить ее мне на руки вместе с остальными, но она уже не помещалась.
— Погоди… я думал, ты будешь писать в ней свои истории.
— Я хочу, чтобы писал ты.
— Да я историй не знаю!
— Знаешь.
— Не знаю. И писать не умею.
— Как это не умеешь?! Я сам тебя учил, черт возьми.
— Да, но не книги. Я не умею писать книги.
— Это просто. Пиши, пока все не заполнишь. Он запихнул книгу мне под мышку.
— Том, — возразил я, — нет. Тебе подарили, ты и пиши.
— У меня не получается. Я пробовал. Ты увидишь, первые страницы вырваны. Ничего не выходит.
— Не верю. Только третьего дня ты рассказывал…
— Это другое. Поверь. — Вид у него был потерянный. Мы стояли, уставясь на чистую книгу. Оба были расстроены. — Истории, которые я вам рассказываю, не для книг.
— Ой, Том.
В комнату вошел Док.
— Генри, ты не сможешь нести книги. Отдай их Кристин — у нее сумка.
— А я что понесу?
— Глупый, что ли? Мы с тобой понесем Тома. Он что, похож на человека, который пойдет через долину пешком?
Я думал, Том его ударит, но ничего, обошлось. Он просто взглянул мрачно, устало и сказал:
— Не думал, что у тебя есть носилки, Эрнест.
— Нет у меня носилок. Мы понесем тебя в кресле.
— Ладно. Нелегко вам придется. — Он прошел в большую комнату. — Вот это, у окна, вроде самое легкое.
Он сам вынес его во двор и сел.
— Положи книги Кристин в сумку, — распорядился Док.
Кристин охнула, когда я свалил всю груду ей в сумку. Я пошел помочь Кэтрин с рубашками. Мне было интересно, на какую фотографию смотрел Том, и я подошел глянуть: это оказался портрет женщины. Кэтрин прихватила охапку одежды, и мы вышли наружу. Старик смотрел на море. Оно потемнело, на горизонте появлялись и исчезали белые барашки.
— Готов? — спросил Док.
Том, не глядя на нас, кивнул. Мы с Доком взяли кресло за ручки и под сиденье. Том вертелся, оглядывался на дом, мы медленно несли его вдоль гребня. Он скривил рот и сказал:
— Я — последний американец.
— Черта с два, — сказал я, — черта с два. Он слабо хихикнул.
По гребню идти было неудобно, но на спуске стало тяжелее.
— Давай я тебя сменю, — сказала Кэтрин Доку.
Мы поставили кресло. Том сидел с закрытыми глазами и молчал. Это было ужасно непривычно, видеть его притихшим. Несмотря на холодный ветер, на лбу у него проступил пот.
Мы с Кэтрин подняли кресло. Она была гораздо сильнее Дока, мне стало легче. Мы вошли в лес.
— Я тяжелый? — спросил Том. Открыл глаза и взглянул на Кэтрин. Ее полные, в веснушках, руки соединялись локтями, стискивая груди прямо перед Томовым носом. Он притворился, что хочет их укусить.
— Не тяжелее, чем полное кресло камней, — рассмеялась она.
У моста мы остановились передохнуть. Смотрели, как бегут над головой тучи, и говорили, будто просто вышли прогуляться. Но поскольку Том сидел в кресле, выходило притворство. Выше по течению купалась стайка ребятни: они перестали плескаться и смотрели, как мы переходим по мосту: он узкий, и мне пришлось идти первым, спиной вперед. Том горестно смотрел на голых ребятишек, которые показывали на него пальцами и вопили. Кэтрин перехватила его взгляд и невесело сощурилась. Жирные серые облака спускались все ниже, ветер трепал волосы, холодало и смеркалось… Я с трудом придумывал, чем бы отвлечь Тома.
— Я все-таки не знаю, что делать с твоей чистой книгой, — сказал я. — Оставь-ка ее лучше себе, может, пока будешь у Дока, захочется написать что-нибудь.
— Нет. Она твоя.
— Но что мне с ней делать?
— Писать в ней. Затем я ее тебе и дал. Напиши в ней свою собственную историю.
— Но у меня нет истории.
— Как же нет. «Домашняя жизнь американца».
— Но это чепуха. И я не знаю как.
— Просто пиши. Пиши, как говоришь. Расскажи правду.
— Какую правду?
Он долго молчал, потом сказал:
— Выяснишь. Для того и книга.
Он больше не слушал меня, но мы уже поднимались по тропинке к дому Дока и были почти на том расчищенном уступчике, где он стоит. Я взглянул на Кэтрин, и она короткой улыбкой поблагодарила меня, что отвлек старика. Мы пронесли его последние несколько шагов.
Дом Косты поблескивал чернотой на фоне деревьев и облаков. Навстречу нам вышел Мандо и весело спросил у Тома, как он себя чувствует. Том, не отвечая, попытался встать, чтобы самому войти в дом, но не смог, и мы с Кэтрин его внесли. Мандо провел нас в угловую комнату, которая называлась у них больницей. Две внешние стены были сложены из железных бочек; на гладком деревянном полу стояли две кровати, печка, сверху был люк для света и воздуха. Мы положили Тома на дальнюю кровать. Он лежал, немного скривив рот. Мы пошли на кухню, чтобы не мешать Доку его осматривать.
— Он всерьез заболел? — спросил Мандо.
— Твой папа говорит, это воспаление легких, — ответила Кэтрин.
— Тогда хорошо, что он здесь. Садись, Генри, у тебя вид расстроенный.
Я сел, Мандо принес нам воды. Он всегда был заботливым хозяином, и, когда Мандо и Кристин на нас не смотрели, мы с Кэтрин обменялись улыбками на его счет. Но вообще-то нам было не до смеху: мы были огорчены. Мандо и Кристин болтали без умолку, и Мандо принес свои рисунки — он рисовал животных.
— А ты правда видел медведя, Армандо?
— Правда… Дел вам скажет, мы с ним вместе были. Кэтрин мотнула головой в сторону двери.
— Давай выйдем, — сказала она мне. Мы сели в палисаднике на бревенчатую скамейку. Кэтрин вздохнула. Некоторое время мы сидели молча. Из дома вышли Мандо и Кристин.
— Папа велел разыскать Стива и привести сюда, чтобы он почитал книгу, — сказал Мандо. — Он говорит, Тому будет приятно.
— Это он хорошо придумал, — сказала Кэтрин.
— Стив, наверно, дома, — сказал я. — Или на обрыве у самого дома, вы знаете где.
— Ага. Там и поищем.
Они ушли, держась за руки. Мы проводили их взглядами и снова замолчали.
Кэтрин с размаху прихлопнула муху.
— Стар он для этого.
— Ну, он не первый раз хворает, — ответил я, хотя сам понимал, что сейчас другое дело.
Она не ответила. Резкий ветер с моря раздувал ее непослушные волосы. Облака сгущались, лес в долине темнел. После такой жизни…
— Мне казалось, что у него нет возраста, — сказал я. — Что он старый, но, понимаешь, не меняется.
— Понимаю.
— Мне боязно, что он заболел.
— Понимаю.
— В его-то лета. Он же древний старик.
— За сотню. — Кэтрин покачала головой. — Не верится.
— Интересно, отчего мы стареем. Иногда это кажется мне… неестественным, что ли.
Я скорее почувствовал, чем увидел, что она поежилась.
— Жизнь так устроена, Хэнк.
С моей точки зрения, это был не ответ. Чем глубже вопрос, тем мельче ответ, а на самые глубокие вопросы ответов и вовсе нет. Почему все такое, как оно есть, Кэт?
Вздох, касание рук, завитки волос, брошенные ветром в лицо, облака над головой. Есть ли другой ответ, более глубокий? Я задыхался, как будто океан облаков распирал меня изнутри. Прядь ее волос щекотала мое лицо, и я все смотрел на эту прядь, примечал каждый ее изгиб, каждый перелив от рыжего к каштановому — это был способ задержаться… зацепиться чувствами за мир, чтобы тот не ускользнул.
Время шло. (Так все наши пути не приводят никуда.) Кэтрин сказала:
— Стив в последние дни такой взвинченный, того гляди сорвется. Как слишком тонкая тетива на мощном луке. С отцом ссорится. Несет эту чушь про сопротивление. Если я не соглашаюсь с каждым его словом, ссорится со мной. Я так устала.
Я не знал, что ответить.
— Ты бы поговорил с ним, Генри, а? Может, ты как-нибудь объяснишь ему, что это сопротивление — ерунда?
Я покачал головой:
— С тех пор как я вернулся, он не позволяет мне с ним спорить.
— Да, я видела. Ну как-нибудь по-другому. Даже если ты сам за сопротивление, ты же понимаешь, это не повод сходить с ума. — Я кивнул. — Ты как-нибудь не споря. У тебя хорошо получается говорить, Генри, ты придумаешь, как привести его в чувства.
— Наверно. — (Мне хотелось спросить: «А как насчет моих чувств?» — но, глядя на нее, я не мог. И разве я сам вполне уверен в собственной правоте?)
— Пожалуйста, Генри. — Она снова положила ладонь мне на локоть. — Он от этого только изводится, а я страдаю. Знай я, что ты стараешься его расхолодить, мне было бы полегче.
— Ох, Кэт, не знаю.
Она сжала мой локоть, в глазах у нее стояли слезы. И это Кэтрин, девушка, которая мной помыкала, просит меня о дружеской помощи. Касание ее руки связывало меня с мятущимся миром вокруг, таким холодным и таким прекрасным.
— Я поговорю с ним, — сказал я. — Постараюсь.
— Спасибо. Спасибо большое. Неважно, что ты скажешь. К тебе он прислушивается больше, чем к другим.
Я удивился:
— Мне казалось, он больше слушает тебя. Она закусила губу и сложила руки на коленях:
— Мы не очень ладим, я говорила. Из-за всего этого.
— Ну да.
Что ж это выходит? Я обещаю помочь ей — просто не мог бы ей отказать, — и я же сговорился со Стивом вести жителей Сан-Диего в округ Ориндж! Когда я об этом вспомнил, мне сделалось кисло. Всякая связь с зеленью, белизной, запахом моря и шепотом деревьев улетучилась. Я чуть не сказал Кэтрин, что не могу ей помочь, что я со Стивом заодно. Но не сказал. Словно комок застрял у меня под ложечкой.
На дорожке появился Стив, в одной руке он нес книгу, а другой размахивал. Мандо, Кристин и Дел вприпрыжку бежали за ним.
— Эй! — крикнул он весело. — Эй! Мы встали и встретили их у двери.
— Значит, Док перетащил его сюда? — спросил Стив.
— Он думает, у Тома воспаление легких, — сказала Кэтрин.
Стив сморгнул и покачал головой. Его лоб под густыми черными волосами нахмурился.
— Тогда пошли, составим ему компанию.
В доме Стив с Томом затеяли обычную перепалку, все рассмеялись, и комок у меня под ложечкой начал понемногу рассасываться.
— Ты чего делаешь в больнице, старый лежебока? Уже всех медсестричек перекусал?
— Только когда они меня мыли, чтоб не вздумали приставать, — со слабой улыбкой ответил Том.
— Конечно, конечно. Кормят, небось, ужасно. А это тебе подают, как его, судно?
— Думай, что говоришь, а то огрею судном по башке. Судно, тоже скажешь…
И так, за шутками и возней, оказалось, что Том сидит в кровати, прислонясь спиной к стене из бочек. Мы всем скопом набились в больницу и сели, кто на пол, кто на другую кровать, и хохотали, как давеча возле костра. Стив это умеет. Даже Кэтрин смеялась. Только Док оставался серьезным и не сводил с Тома глаз. Он отвечал за больного, и было видно, что груз ему не по силам. По-моему, Доку не нравится лечить, он предпочел бы копаться в огороде. Но уж так завелось в долине, что лечатся все у него. Хоть он и выучил Кэтрин помогать ему и говорит, что она теперь умеет не меньше его, все равно больных доверяют только Доку. Он знает, как лечили в старину, и это его работа. Но все равно видно, что лечить ему не нравится, даже когда болезнь несерьезная, а тут на руках у него оказался его лучший друг, а в придачу и единственный старожил в округе, и он совсем растерялся.
Мандо еще хуже Стива пристрастился к «Кругосветному путешествию американца» и теперь требовал немедленно читать. Стив сел на кровать у Тома в ногах, а Кэтрин рядом с ним на полу, чтобы он мог, когда читает, гладить ее волосы. Мы с Габби и Делом принесли с кухни стулья, а Мандо и Кристин сели на свободную кровать и взялись за руки.
Стив начал с главы шестнадцатой «Лучше символическая месть, чем никакой». Баум уже добрался до Москвы и в день большого майского парада, когда все кремлевские деспоты выходят смотреть на русскую военную мощь, пронес на Красную площадь в пустой консервной банке связку петард — настоящей взрывчатки ему добыть не удалось. В разгар парада петарды взмыли вверх и рассыпались красными, белыми и голубыми искрами, а все советское правительство попряталось под стулья. Проделка, слабый отзвук того, что Россия сделала с Америкой, порадовала Баума не меньше торнадо, но ему пришлось уносить ноги из столицы, где вовсю искали виновных. В следующей главе он героическими усилиями добирался до Стамбула. Приключение следовало за приключением. Док закатывал глаза и временами начинал хихикать, например, когда в Крыму Баум угнал катер на подводных крыльях и, преследуемый советскими канонерками, пересек Черное море. Баум был в смертельной опасности, но Док продолжал смеяться.
— Чего тут смешного? — спросил Стив, раздосадованный тем, что Док своим смехом портит впечатление от отчаянной гонки к Босфору.
— Ровным счетом ничего, — торопливо ответил Док. — Просто пишет он забавно. Очень спокойно рассказывает о таких приключениях.
Но когда Стив стал читать главу «Затонувшая Венеция», Док снова рассмеялся. Стив поморщился и перестал читать.
— Погоди, — сказал Док, не дожидаясь, пока Стив сделает ему замечание. — Он пишет, что после войны море поднялось на тридцать метров. Но всякому видно, что здесь уровень моря остался прежним. Если не опустился.
— Остался прежним, — сказал Том, улыбаясь перемене разговора.
— Хорошо, но в таком случае в Венеции должно быть то же самое.
— Может, там все по-другому, — возмутился Мандо. Док снова засмеялся.
— Все океаны связаны, — объяснил он Мандо. — Один океан, один уровень моря.
— По-вашему выходит, этот Глен Баум врет, — с интересом сказала Кэтрин. Ее эта мысль не огорчила, и я знал почему. — Вся его книга — выдумка!
— Нет! — сердито крикнул Стив, а Мандо повторил. Док махнул рукой:
— Я этого не говорил. Я не знаю, что тут правда, а что нет. Может, что-то для занимательности преувеличено.
— Он говорит, Венеция затонула, — холодно произнес Стив и заново прочел отрывок. — Острова погружаются, и жителям приходится строить лачуги на крышах, чтобы оставаться над водой. Так что уровень моря тут ни при чем. — Он заносчиво глянул на Дока. — По мне, это звучит убедительно.
— Может быть, может быть, — без всякого выражения ответил Док. Стив сжал зубы, лицо у него горело.
— Давайте читать дальше, — сказал я, — интересно, чем кончилось.
Стив стал читать резким торопливым голосом. Приключения Баума набирали скорость. Он все время подвергался смертельным опасностям, но всякий раз новым. В главе под названием «Далекая Тортуга» он прыгнул с парашютом с падающего самолета. Дело было в Карибском море, и вместе с ним спрыгнули еще несколько человек. Когда они стали надувать плот, Док отвернулся, чтобы Стив и Мандо не видели его лица, и ушел на кухню. Люди на надувном плоту гибли один за другим, кто от жажды, кто от нападений огромной черепахи, так что до прибрежных джунглей Центральной Америки добрался один Баум. Все это было бы очень драматично и очень печально, но, когда в джунглях Баум встретил охотника за головами, Том принялся хохотать, а с кухни донесся громогласный смех Дока, и Кэтрин тоже принялась смеяться, так что Стив с шумом захлопнул книгу и вскочил, едва не наступив на Кэтрин.
— Больше не буду вам читать! — вскричал он. — Вы не уважаете литературу!
Тут Том так расхохотался, что даже закашлялся, поэтому Док пришел из кухни и выгнал нас всех, так что чтение на этот день закончилось.
Но на следующий вечер мы пришли снова, и Стив нехотя согласился почитать еще. Вскоре, к счастью, мы одолели «Кругосветное путешествие американца» и начали «Большие надежды», а потом читали по ролям «Много шума из ничего» и другие книги. Это было весело, но Том кашлял, становился тише, бледнее и тоньше. Дни шли медленно и одинаково, и мне не хотелось перешучиватйся с другими рыбаками, или учить наизусть отрывки, или даже читать. Все мне казалось неинтересным, а Тому день ото дня делалось все хуже, так что иногда мне просто больно было на него глядеть, когда он лежал на спине, едва ли замечая нас, и каждый день я просыпался с комком под ложечкой, думая, что этот день может оказаться для него последним.
По утрам я вскакивал на заре и до ухода лодок бегал его проведать. Обычно в это время он спал. Док говорил, что особенно тяжело бывало по ночам. Старик был совсем плох, на грани смерти, и здесь, не переходя эту грань, он задержался. Однажды утром он не спал, и его покрасневшие глаза глянули на меня с вызовом. Не торопитесь меня хоронить, говорили они. Мандо сказал, что ночью старик почти не спал. Теперь он не мог говорить, просто смотрел. Я сжал его руку — кожа была влажной, ладонь вялой и бесплотной — и пошел прочь, дивясь стариковской живучести. Ста лет ему мало, он хочет жить вечно. Это сказали мне его глаза, и я слегка улыбнулся, надеясь, что ему удастся. Однако посещение это меня напугало. Я бежал со склона к лодкам так быстро, будто за мною гналась старуха-Смерть.
В другое утро я заметил, как состарила Дока забота о больном. Доку самому за семьдесят, в других поселках он был бы самым старым. Скоро, наверно, будет самым старым у нас. Как-то после тяжелой ночи мы с Мандо и Доком сидели за кухонным столом. Они всю ночь суетились вокруг Тома, стараясь облегчить его кашель, который стал не таким сильным, но почти не переставал. У Дока углубились и покраснели морщины, под глазами были круги. Мандо лег лицом на стол, рот у него был открыт, как у рыбы. Я встал, подбросил дров в печку, принес воды, сварил чаю и каши. «Опоздаешь к лодкам», — сказал Док, но губы его сами складывались в благодарную улыбку. Рука, которой он держал кружку, дрожала. Мандо учуял горячую кашу и оторвал лицо от стола. Мы рассмеялись и стали есть. Когда я бежал с холма, под ложечкой у меня сжимался комок.
Это было в субботу. В воскресенье я пошел в церковь. Там были и такие, кто — как я — редко туда заглядывает: Рафаэль, Габби, Кэтрин и, за нашими спинами, Стив. Кармен поняла, почему мы здесь, и в конце своей заключительной молитвы сказала: «И, пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы Том поправился». Голос у нее такой сильный и спокойный, что, слыша его, как бы чувствуешь прикосновение. Голос, который знает, что все будет хорошо. Все громко сказали «аминь», и из церкви мы вышли одной большой семьей.
Впрочем, это было воскресным утром. В будни напряжение делало людей склочными. Мандо потерял сон, да и от отца ему доставалось; ему стало все равно, что я читаю и читаю ли вообще. «Армандо! — говорил я. — Кому-кому, а тебе должны быть интересны книги». «Отстань», — с тоскою отвечал он. Женщины возле печей переговаривались вполголоса. Прекратилась веселая болтовня и взрывы смеха. В лодках не слышно было шуток и прибауток. Я ходил с Мендесами за дровами и чуть не передрался с Габби из-за того, как нести упавший эвкалипт к козлам. В тот же день я слышал, как миссис Николен и миссис Мариани в сердцах спорят возле уборной. Расскажи я об этом, никто бы мне не поверил. Расстроенный, я торопливо пошел дальше.
Как-то на берегу случилось совсем неприятное происшествие. Я пришел, когда лодки вытаскивали на отмель — всю неделю я помогал Мендесам и приходил только разбирать улов. Я взял рыбу и потащил ее к разделочным столам. Над головой кружили чайки, наполняя воздух пронзительными жалобами. Стив помогал Марвину вытаскивать сети из лодок, полоскать их на мелководье и свертывать. Обычно Марвин делает это в одиночку; Джон увидел Стива и крикнул:
— Стив, иди помоги Генри!
Стив даже не поднял головы. Он стоял на коленях на отмели и тянул за тугой канат. «Ответь же! — подумал я. Джон подошел и взглянул на него снизу вверх.
— Иди помоги носить рыбу, — приказал он.
— Я свертываю сеть, — ответил Стив, не поднимая глаз.
— Брось и иди носить рыбу.
— Бросить как есть? — злобно переспросил Стив. — Оставь меня в покое.
Джон ухватил его под мышки и рывком поставил на ноги. Со сдавленным криком Стив вывернулся из его рук и отскочил назад на мелководье. Он выпрямился и смотрел на Джона, который шел на него, заставляя отступать в воду. Стив сжал кулаки и готов был броситься на отца, но тут Марвин прыгнул между ними.
— Ради Бога! — крикнул он, оттесняя Джона плечом. — Немедленно прекратите!
Стив словно и не слышал. Он обогнул Марвина, но я схватил его обеими руками за запястье и потащил прочь.
Чтобы увернуться от удара левой, мне пришлось упасть в воду. Если б Рафаэль не вцепился в Стива железной хваткой, он бы ударил меня и накинулся на Джона; глаза у него были безумные, казалось, он нас не узнает. Рафаэль протащил его несколько шагов, потом отпустил.
Все на берегу побросали работу и смотрели на нас, кто огорченно, кто без всякого выражения, кто с затаенным удовольствием, а кто и с открытой насмешкой. Я медленно встал.
— Вы двое не даете спокойно заниматься делом, — огрызнулся Рафаэль. — Дома бы разбирались.
— Заткнись! — рявкнул Джон. Рубанул рукой: — Давайте работать.
— Идем, — сказал я Стиву, таща его на отмель. Он нетерпеливо вырвался. Мы прошли по сети, из-за которой все началось.
— Идем отсюда, Стив, — повторил я.
Он дал себя увести. Джон не глядел в нашу сторону. Над обрывом идти я побоялся — Стив вполне мог скатить на отца камень — и повел его вдоль реки. Я был потрясен и радовался, что Марвину хватило сообразительности прыгнуть между ними. Обычно у меня реакция быстрее, но Марвин раньше оправился от потрясения. Не сообрази он вовремя… об этом даже думать не хотелось.
Стив по-прежнему тяжело дышал, словно только что качался на больших волнах. Он бессвязно ругался сквозь стиснутые зубы. Мы дошли вдоль реки до разрушенной автострады и сели под нависшей над белыми валунами сосной. Забились в укрытие, словно койоты после стычки с барсуком.
Некоторое время мы сидели молча. Я сгребал в кучки сосновые иголки, потом счищал с бетона грязь. Постепенно Стив задышал ровнее.
— Он нарочно меня доводит, чтоб я на него полез, — сказал он натужно-спокойным голосом. — Знаю. Я сомневался, но сказал:
— Не знаю. Даже если это так, не поддавайся.
— Как это? — спросил он.
— Ну, не знаю. Не связывайся с ним, делай, что он говорит.
— Ну да, конечно! — вскричал он, рывком поднимаясь на ноги. Наклонился, заорал на меня: — Ползать на брюхе и жрать говно! Спасибо, посоветовал! Не учи меня, что мне делать. Тоже учитель нашелся! Ты такой же, как все! И не загораживай его, когда мы снова сцепимся, или схлопочешь по морде вместо него!
Он двинулся по бетонке, свернул в картофельное поле и скрылся с глаз.
Я глубоко вздохнул, радуясь, что он не набросился на меня с кулаками. Это единственное, что меня утешало; в остальном настроение у меня было хуже некуда.
Кэтрин сказала, что Стив прислушивается ко мне больше, чем к другим. Может, это значит, что он больше никого не слушает. Или Кэтрин ошибается. Или я говорил что-то не то. Не знаю.
Мне долго пришлось собираться с духом, чтобы встать и уйти с этого места.
Как-то я отправился вдоль речки, мимо огородов, печей, мимо женщин, полощущих у моста белье, туда, где холмы сходились и лес по обоим берегам спускался к самой воде. Здесь дорожка кончалась — иди куда тебе вздумается. Я зашел в лес и сел, прислонясь спиной к огромной сосне.
Бродить по лесу, сидеть в нем, общаться с ним я начал давно, сразу после маминой смерти. Тогда мне казалось, что в деревьях за домом слышится ее голос. Потом голос умолк, и я бросил свои прогулки. Однако теперь старая привычка вернулась. После того как заболел Том, мне не с кем стало говорить, никто меня ни о чем не просил, и я чувствовал себя заброшенным. Когда накатывало одиночество, я шел посидеть в лесу. Здесь никто ко мне не приставал, и комок под ложечкой понемногу рассасывался.
В этот раз я выбрал замечательное место. Вокруг теснились деревья, высокие сосны, окруженные молодой порослью. Землю устилала мягкая хвоя, наклонный ствол сосны был будто нарочно сделан под мою спину, густые ветви заслоняли яркое солнце, образуя приятную кружевную тень. Солнечные зайчики пробегали по моим латаным джинсам, тени иголок скользили по другим иголкам, бурым, устилающим землю. Качающаяся ветка задела меня шишкой. Не отрывая спины от шершавой древесной коры, я повернулся и вытащил из трещины в дереве кусочек засохшей смолы, сдавил его пальцами, так что корка треснула и выступила прозрачная капля. Сок сосны. Теперь пальцы будут липкими, к ним пристанет грязь, на ладони останутся черные пятна. Зато от них такой приятный, смолистый запах. Смолой, морской солью, дымком и рыбой пахла для меня долина. Ветер перебирал иголки, ронял их на меня — маленькие, собранные по пять мутовочки, которые хрустят, когда их разрываешь.
На меня заползли муравьи, я их стряхнул. Закрыл глаза. Ветер холодил щеку, шептал в каждой иголке на каждой ветке каждого дерева. Приходилось ли вам слушать ветер в сосновой хвое — я хочу сказать, вслушиваться в него, как в голос близкого друга? Ничто так не умиротворяет, как этот шепот. Он чуть не убаюкал и меня; он нагнал на меня забытье, больше всего похожее на сон, хотя слышать я не перестал. Ветер то усиливался, то ослабевал, рокот переходил в шум и бормотанье; иногда он звучал, как близкий водопад, иногда, как волны на берегу и еще тише, словно тысяча людей далеко-далеко басом тянут единственный звук «о». Иногда к этому звуку добавлялся птичий щебет, но по большей части говорил только он, ветер, ветер, тянущий букву «о». Его можно было бы слушать вечно. Мне и не хотелось слушать никого другого.
Однако услышал я голоса: двое, переговариваясь, шли от реки. Я с досадой повернулся, не увижу ли, кого сюда несет, однако не разглядел. Собрался было подать голос, но передумал — в конце концов, это они нарушили мое уединение. Конечно, обижаться было не на что — долина у нас маленькая, и мест, где можно укрыться от посторонних глаз, не так много. Просто мне не повезло, что они направились именно сюда. Я снова прислонился к дереву и стал мечтать, чтобы они ушли. Но не тут-то было. Слева захрустели ветки, потом снова раздались голоса, так близко — всего в нескольких деревьях от меня, — что я мог разобрать слова. Говорил Стив, отвечала Кэтрин. Я сел прямо и нахмурился.
Стив сказал:
— Все в долине учат меня, что мне делать.
— Все?
— Да!.. Сама знаешь, о чем я. Ты становишься такая же, как все.
— Все?
Одно это слово, и я понял, что Кэтрин вне себя от бешенства.
— Все, — повторил Стив скорее печально, чем зло. — Стив, иди ловить рыбу. Стив, не ходи в округ Ориндж. Не ходи на север, не ходи на юг, не ходи на запад, не ходи на восток. Не уходи из Онофре, не смей ничего делать.
— Я только говорю, чтобы ты не связывался с этими из Сан-Диего у наших за спиной. Кто их знает, чего им на самом деле надо. — Она помолчала и добавила: — Генри пробовал сказать тебе то же самое.
— Генри! Он побывал на юге, зазнался и вместе со всеми учит меня, как мне жить.
— Ничему он тебя не учит. Просто высказал, что думает. С каких это пор он не имеет на это права?
— Ну, не знаю… Дело не в Генри.
Я смущенно заерзал за своим деревом. Мне не понравилось, что они заговорили обо мне: судя по тому, как они произносили мое имя, они почувствовали мое присутствие. Сейчас они меня найдут, и выйдет, будто я за ними шпионю, хотя я всего-то хотел немного побыть один. Я не желал подслушивать, не желал ничего об этом знать. Хотя… это было правдой лишь отчасти. Во всяком случае, я не двинулся с места.
— Так в чем дело? — спросила Кэтрин обречено и немного боязливо.
— Дело в этой дурацкой жизни, в этой дурацкой долине. Отец командует мной, как хочет. Я не могу больше этого выносить.
— Я не знала, что тебе тут так плохо.
— Да не о том я, Кэт. Дело не в тебе.
— Не во мне?
— Не в тебе! Ты лучшее, что у меня здесь есть, сколько раз можно повторять. Но разве ты не видишь, я тут, как в ловушке, вкалываю на отца. Это не жизнь! Мир закрыт для меня! И кто меня здесь держит? Японцы! И вот появляются люди, которые хотят сражаться с японцами, а нам не дают им помочь! Мне тошно! Я должен это сделать, должен помочь им, как ты не понимаешь? Может, на то, чтобы освободиться, уйдет вся моя жизнь, может, и жизни не хватит, но по крайней мере я буду знать, что посвятил жизнь чему-то стоящему, а не заботам о собственном брюхе.
Сойка села на ветку у меня над головой и оповестила Стива и Кэтрин о моем присутствии. Они не слушали.
— Значит, здесь ты только заботишься о собственном брюхе? — спросил Кэтрин.
— Нет, черт, ты меня не слушаешь. В его голосе сквозило раздражение.
— Еще как слушаю. И слышу, что жизнь в долине тебя не устраивает. А значит, я тоже.
— Я говорю тебе, что это не так.
— Словами дело не поправишь, Стив Николен. Думаешь, можно месяц за месяцем вести себя по-свински, а потом сказать «нет, это не так», и все плохое куда-то денется? Такого не бывает.
Не помню, чтобы она когда-нибудь говорила таким голосом. Разъяренным — я слышал ее разъяренный голос много раз, но в сравнении с теперешним бешенством это было ласковое воркование. Я даже испугался. Я не желал слышать этот голос. Испуг сделался сильнее любопытства, сильнее уверенности, что я сижу на своем законном месте, и я как дурак пополз на четвереньках прочь. Что, если бы они увидели меня сейчас, когда я, чтобы не выдать себя хрустом, убирал с дороги сучок? Я мысленно ругался на чем свет стоит. Когда их голоса (они продолжали спорить) сделались неразличимы, я встал и уныло поплелся прочь. Кэтрин ругается со Стивом — чего ждать дальше?
За пережимом река разливается и петляет, образуя среди лугов извивистые протоки. Здесь легче путешествовать на каноэ, и я, пройдя немного, сел и стал смотреть, как вода втекает в затон и вытекает из него. Под нависшим берегом играла рыба. Ветер по-прежнему шептал в кронах, но я, как ни вслушивался, не мог вернуть недавнего успокоения. Под ложечкой снова лежал комок. Иногда чем больше пытаешься успокоиться, тем хуже. Я посидел еще, потом, чтобы отвлечься, решил проверить силки, которые Симпсоны поставили на краю пойменного луга.
В один из силков попался хорек. Он полез за кроликом, угодившим в тот же силок прежде, и все его жилистое тельце запуталось в ремнях. Когда я подошел, он последний раз дернулся, взвизгнул и оскалился. Он смотрел с ненавистью даже после того, как я палкой переломил ему шею — или мне так показалось. Я вытащил обоих зверьков, заново насторожил силок и повернул к дому, неся тушки за хвосты. Предсмертный взгляд хорька никак не шел у меня из головы.
Возле реки я вспомнил, как старик пытался снять дикий улей с невысокого эвкалипта на южном склоне холма. Его зажалили, он выронил рубашку, в которую завернул улей, и разъяренные пчелы загнали нас в реку. «Это все ты», — ругался он, когда мы плыли к другому берегу.
Солнце садилось. Вот и еще день прошел, и все осталось по-прежнему. За изгибом река сужалась, образуя череду невысоких перекатов, и здесь я наткнулся на Кэтрин — она одиноко сидела на берегу, бросала в воду веточки и смотрела, как их уносит течением.
— Кэт! — окликнул я. Она подняла голову:
— Хэнк, что ты тут делаешь?
Она взглянула вниз по течению, может быть, высматривая Стива.
— Да так, ходил прошвырнуться за каньоном, — сказал я. Показал тушки. — Проверил Симпсонам силки. А ты?
— Я — ничего. Просто сижу. Я подошел ближе.
— Чего-то ты невеселая. Она взглянула удивленно:
— Разве?
Мне стало стыдно притворяться, будто я читаю ее мысли.
— Чуть-чуть.
— Ладно, ты, наверно, прав.
Она кинула в воду еще веточку. Я сел рядом с ней и тут же возмутился:
— Да ты на мокром сидишь!
— Да.
— Хочешь сказать, не велика важность. Она глядела вниз, на воду, но я видел, что глаза у нее красные.
— Так что стряслось? — спросил я и снова устыдился своего двуличия. Где я такому научился, в какой из Томовых книг вычитал?
Несколько веточек проплыло через перекат и унеслось по течению прежде, чем она ответила:
— Да все то же самое. Я и Стив, Стив и я. — Вдруг она обернулась ко мне: — Ох, — сказала она дрожащим от бешенства голосом, — как-нибудь отговори Стива от идеи помогать южанам. Он это делает назло Джону, а при теперешних их отношениях, если Джон узнает, заварится такая каша — не расхлебаешь. Он ему не простит… не знаю, что будет.
— Ладно, — сказал я, кладя руку ей на плечо. — Постараюсь. Что смогу, сделаю. Не плачь. — Мне было страшно видеть ее слезы. Я-то, дурак, думал, что это невозможно. В отчаянии я сказал: — Слушай, Кэтрин. Ты же знаешь, он меня сейчас ни в грош не ставит. Давеча, когда он попер на отца, а я его схватил, так он меня чуть не ударил.
— Знаю.
Она встала на четвереньки, наклонилась над речкой и макнула голову в воду. Сзади на штанах, где она сидела на мокром, остался большой грязный след. Вытащила голову, отплевываясь и отдуваясь, встряхнулась по-собачьи. Брызги полетели на меня и в воду.
— Эй! — крикнул я.
Пока она была в воде, я собирался сказать: слушай, я ничем не могу тебе помочь, я повязан со Стивом одной веревочкой… Но, глядя ей в лицо, не отважился… не сумел. По правде говоря, я не мог сказать ничего — как ни скажи, кого-нибудь из них да предашь.
— Пошли ко мне, — сказала она. — Есть хочется, а мать приготовила земляничный пирог.
— Пошли, — сказал я, вытирая лицо. — От земляничного пирога я никогда не отказывался.
— Да, я такого не помню, — подтвердила Кэтрин.
Я брызнул в нее водой, она ловко увернулась.
Мы встали. Прошли вдоль реки до того места, где начиналась дорога — сперва едва заметная тропка среди травы и кустарника, дальше утоптанная земля и сдвинутые в сторону камни, дальше колеи в суглинке, которые после дождя превращались в ручьи. Рядом с ними возникали новые тропинки, они огибали лужи, глубокие промоины, каменистые места. Они напомнили мне наш разговор с Томом накануне отъезда в Сан-Диего, разговор о том, что мы все — засевшие в дереве клинья. Однако я чувствовал, что это неверно: мы не так плотно притерты друг к другу. Скорее мы похожи на тропки — сплетение тропок, как здесь, на болоте возле реки.
— Когда идешь по проторенной дорожке, легче выбирать путь, — сказал я скорее самому себе, чем Кэтрин. Она повернулась ко мне:
— Ты хочешь сказать, когда делаешь то же, что до тебя делали другие.
— Да, именно. Многие прошли здесь до тебя и выбрали самый удобный путь. А вот в лесу… Она кивнула:
— Мы все теперь в лесу. — С коряги вспорхнул зимородок. Она продолжила: — И я не знаю почему.
Тени деревьев на другом берегу протянулись через речную рябь и лежали поперек нашей тропы. В соседней старице плеснула форель, и по спокойной воде побежали идеально ровные круги… Почему сердце не растет так же быстро? Я хотел понять… я хотел понять, что я делаю.
Чем больше перечувствуешь, тем больше видишь. В тот вечер я видел все с пугающей четкостью: листья, словно лезвия ножей, буйство красок, как у наряженных к толкучке мусорщиков… Однако чувства мои были самые смутные: облачный океан в груди, комок под ложечкой. Слишком сложные, чтобы дать им название. Река в сумерках, широкая поступь девушки, с которой мы дружим, предвкушение земляничного пирога, от которого у меня заранее текли слюнки, и на другой чаше весов — идея свободы. Затеи Николена. Старик, лежащий в постели за сумеречной рекой. Я не мог подобрать для этого слов и молча шел с Кэтрин до самого ее дома.
В доме оказалось тепло (Рафаэль проложил им под полом трубы, по которым шел теплый воздух от хлебных печей), горели лампы, от пирогов на столе поднимался жар. Женщины болтали. Я откусил пирога и позабыл про все на свете. Алая земляника, сладкий вкус лета. Провожая меня, Кэтрин спросила:
— Поможешь?
— Постараюсь.
В темноте ей не было видно моего лица. Она не знала, что по пути к дому я придумывал, как бы отговорить Стива от его затеи, и в то же время как вытащить из Эда дату предстоящей высадки. Может, следить за ним каждую ночь, пока не подслушаю, как он ее назовет
Я все ломал голову, но не мог придумать, как обхитрить Эдисона. Когда мы в следующий раз удили со Стивом, пришлось в этом сознаться.
— Они в развалинах весовой станции, — сказал Стив, когда мы порядком отошли от других лодок. — Я там был. Они разбили постоянный лагерь. Дженнингс у них за старшего.
— Значит, они там? Сколько их?
— Человек пятнадцать — двадцать. Дженнингс спросил меня, где ты. И еще он хочет знать, когда высаживаются японцы. Когда и где. Я сказал ему, что мы знаем где и в самом скором времени разузнаем когда.
— Зачем ты это сказал? — спросил я. — Может, японцы вовсе не собираются высаживаться в ближайшее время.
— Но ты же слышал, как мусорщики об этом говорили!
— Да, но кто знает, может, они врали?
— Ладно, — сказал он и забросил блесну. Я с тоской уставился на черные обрывы Бетонной бухты. Стив продолжал: — Если так рассуждать, ни в чем никогда не будешь уверен. Но раз эти мусорщики столько сказали Эду, значит, он с ними в деле и ему дадут знать, когда высадка. Я повторил Дженнингсу, что мы говорили ему прежде, и обещал, что мы все разузнаем.
— Что не мы, а ты говорил ему прежде, — поправил я.
— Ты был вместе со мной, — сердито отвечал он. — Нечего прикидываться, будто тебя там не было.
Я забросил блесну с другого борта и отпустил леску. Потом сказал:
— Я там был, но это не значит, что мне очень нравится вся затея. Слушай, Стив, как наши посмотрят, если узнают, что мы помогаем людям из Сан-Диего вопреки общему решению. Чем будем оправдываться?
— А мне плевать, что про нас скажут. — У него клюнуло, и он со злобой дернул удочку. — И это еще если узнают. Они не могут запретить нам делать, что мы хотим, тем более что мы сражаемся за них, за трусов. — Он забагрил скумбрию, будто это один из трусов, о которых шла речь, втащил ее в лодку и с размаху шмякнул головой о дно. Она слабо встрепенулась и испустила дух. Стив продолжал: — В чем дело, ты решил меня бросить? Теперь, когда мы зазвали их сюда и они ждут?
— Нет, я не собираюсь тебя бросать. Просто не знаю, хорошо ли мы поступаем.
— Конечно, хорошо, и ты это знаешь. Вспомни, что ты сам говорил на собрании! Ты был лучше всех, ты все говорил правильно, до последнего слова. И ты знал, что прав. Давай вернемся к делу. Мы должны выведать у Эда день высадки, а с Шенксами знаком ты. Сходи к ним, постарайся подобраться к Мелиссе, а там видно будет.
— Хм. — (Зря я в свое время не рассказал Стиву, как Эд с Мелиссой обвели меня вокруг пальца.) У меня клюнуло, но я слишком резко дернул, и рыбина сорвалась. — Надо подумать, — промямлил я, не решаясь сознаться, что врал, выставляя себя в лучшем виде.
— Ты должен.
— Ладно, ладно! — воскликнул я. — Оставь меня в покое, понял! Я что-то не слышал от тебя дельного совета, как выспросить у Эда про день, если он не захочет говорить. И отвяжись от меня!
Мы замолчали и стали смотреть на свои лески. Холмы на берегу вздымались и падали, под ярким дневным солнцем их зелень казалась пожухлой.
Стив переменил тему:
— Я все надеюсь, что этой зимой мы снова попробуем бить китов. Думаю, для начала можно было бы загарпунить кита поменьше. Может, не с одной лодки.
— Без меня, пожалуйста, — отрезал я. Он покачал головой:
— Не понимаю, чего на тебя нашло, Хэнк. С самого возвращения…
— Ничего на меня не нашло. — И горько прибавил: — Ровно то же самое можно сказать о тебе.
— С чего ты взял? Из-за того, что я думаю о китовой охоте?
— Нет, черт возьми.
Единственный раз, когда мы пытались убить серого кита, мы вышли в море на больших лодках, и Рафаэль метко бросил гарпун собственного изготовления. А потом мы стояли и смотрели, как кит нырнул и привязанный к гарпуну трос мигом размотался и ушел под воду. Наша ошибка была в том, что трос мы привязали к кольцу на носу: кит просто утащил лодку под воду — буль! — и все гребцы очутились в ледяной воде. Кончилось тем, что вместо кита мы выуживали из воды своих товарищей. Разматываясь, канат чиркнул Мануэля по руке, и тот чуть не умер от потери крови. Джон тогда объявил, что наши лодки малы для китобойного промысла, и я, поскольку был в соседней с затонувшей лодке, склонен был с ним согласиться.
Однако сейчас я думал не об этом.
— Ты все время прешь на рожон, — медленно сказал я. — Испытываешь отцовское терпение. Не знаю, что, ты думаешь, из этого выйдет…
— Ты вообще не знаешь, что я думаю, — перебил он таким тоном, что стало ясно: он не желает говорить на эту тему. Глядя на его плотно сжатые губы, я видел, что он вот-вот взорвется. Такое выражение бывает иногда у собак: тронь меня еще раз, и я откушу тебе ногу. У меня клюнуло, и я смог без труда оставить этот разговор. Однако, очевидно, я что-то нащупал. Может, Стив надеется, что Джон вышвырнет его из долины и он, Стив, будет свободен делать, что ему вздумается…
Большого окуня, который попался мне на крючок, я вытащил не сразу и не без труда.
— Глянь, Стив, эта рыбина меньше моего локтя, и я еле ее вытащил. А киты вдвое больше нашей лодки.
— В Сан-Клементе их бьют, — сказал Стив, — и выручают за них кучу серебра на толкучках. Как Том говорит, сколько горшков жира получается из одного кита?
— Не знаю.
— И ты туда же! «Не знаю, не знаю». Вся долина перессорилась к чертям собачьим.
— Тоже верно, — сердито ответил я.
Николен фыркнул и стал смотреть на леску. После того как мы вытащили еще по нескольку рыбин, он снова заговорил:
— Может, смазать гарпуны ядом. Или, знаешь, загарпунить кита дважды, с двух лодок.
— Тросы запутаются. Лодки столкнутся.
— А как насчет яда?
— Лучше привязать к гарпуну канат втрое длиннее, и пусть себе ныряет, сколько хочет.
— Но вот видишь, ты и заговорил. — Голос его звучал довольно.
— А что, если привязать гарпун к тросу, который тянется к самому берегу — держится на буйках или что-нибудь в этом роде. После того как гарпун попадет в цель, тянуть можно с берега. Может, удастся втащить кита прямо в устье реки.
— Очень крепко придется привязывать гарпун.
— Разумеется. Это при любом способе.
— Да, конечно. Но уж больно длинный понадобится трос. Обычно киты не подходят к берегу ближе чем на милю, ведь так?
— Да… — Он задумался, потом сказал: — Интересно, как же их все-таки бьют в Сан-Клементе?
— И я о том же думал. Ведь не расскажут же.
— Я б тоже на их месте не рассказал.
— Ты чего? Разве не ты говорил, что поселки должны помогать друг другу, что мы одна страна и все такое? Он кивнул:
— Верно. Ты и сам это говорил. Но пока все с этим не согласятся, надо защищать свои достижения.
Мне показалось, что это имеет какое-то отношение ко мне, но какое именно, я сообразить не мог. Все равно я сделал ошибку, вернув разговор к политике, и, когда мы гребли к устью реки, Стив снова принялся на меня давить.
— Не забудь, что мы обещали Дженнингсу. И ты сам знаешь, чего тебе больше всего хочется — сражаться с япошками. Вспомни, как они чуть не потопили тебя, и Тома, и всех остальных тогда, в шторм.
— Помню, — сказал я. Ладно, Кэтрин, я попытался. Но против себя не попрешь. Николен прав. Я хочу, чтобы японцы убрались из нашего океана.
Мы подгребли к устью и вошли в него вместе с приливной волной. Николен продолжал:
— Так что давай, поговори с Мелиссой. Она к тебе неравнодушна и сделает, что ты скажешь.
— Хм.
— Может, она спросит для тебя у Эда.
— Сомневаюсь.
— Но надо же с чего-то начать. Я тоже буду думать. Может, нам удастся подслушать, как тебе в прошлый раз.
Я рассмеялся:
— Может дойти и до этого. Я сам об этом подумывал.
— Хорошо бы. Но попробуй для начала поговорить, ладно?
— Ладно. Начну с Мелиссы.
Дня два я об этом думал, но не надумал ничего дельного — под ложечкой у меня стоял комок, появилась бессонница. Как-то раз перед рассветом я бросил попытки заснуть и по мокрому от росы мосту пошел к дому Дока. Коста не спал, сидел на кухне, пил чай и смотрел в стенку. Я постучал в окно, он меня впустил.
— Сейчас спит, — сказал он с облегчением. Я кивнул и сел рядом.
— Он все слабеет, — продолжал Док, глядя на свою кружку. — Не знаю… Плохо, что вам пришлось возвращаться из Сан-Диего в такую непогоду. Ты молод, выдержал, но Том… Напрасно он ведет себя как мальчишка. Может, это научит его беречься, больше думать о себе. Если он выживет.
— Вам тоже стоит поберечься, — сказал я. — Вы ужасно устали. Он кивнул.
— Если б не взорвали рельсы, мы бы добрались домой без хлопот, — продолжал я. — Эти сволочи… Док, глядя мне в глаза, сказал:
— Понимаешь, он может умереть.
— Понимаю.
Он отхлебнул чаю. Светало, темнота в кухне постепенно рассеивалась.
— Пойти что ли правда полежать.
— Идите. Я посижу, пока Мандо не проснется.
— Спасибо, Генри. — Он отодвинул стул. Встал. Постоял, собираясь с силами, и пошел к себе.
В тот же день после обеда я поднялся на Бэзилонский холм, посмотреть, не застану ли Мелиссу дома. Через лес, по замшелым фундаментам. Вот и поляна перед башней. Эдисона я заметил сразу — он сидел на крыше, курил трубку и болтал ногами, постукивая каблуками по стене. Увидев меня, он перестал болтать ногами, но не улыбнулся и не кивнул. Смущаясь от его взгляда, я подошел ближе.
— Мелисса дома? — окликнул я.
— Нет, в долине.
— Нет, не в долине! — крикнула Мелисса, выходя на поляну с северной — противоположной нашей долине — стороны. — Я дома!
Эд вынул изо рта трубку:
— Значит, дома.
— Что стряслось, Генри? — с улыбкой обратилась ко мне Мелисса. На ней были просторные джутовые штаны и синяя майка. — Хочешь прошвырнуться по хребту?
— Как раз это я и хотел тебе предложить.
— Папа, я иду с Генри, вернусь засветло.
— Если не застанешь меня, — сказал Эд, — то жди к ужину.
— Ага. — Они обменялись взглядами. — Я постараюсь, Чтобы он не остыл.
Мелисса взяла меня за руку:
— Идем, Генри.
Мы углубились в лес за домом. Она шла впереди, пританцовывая, ловко огибая деревья, и поминутно сыпала вопросами.
— Где ты был, Генри? Чего-то тебя совсем не видно. Опять ходил в Сан-Диего? Тебя туда не тянет?
Я вспомнил, что она в ту ночь говорила мусорщикам, и с трудом удержался от улыбки. Не то чтобы мне было весело — но уж слишком откровенно она меня выспрашивала. Я врал напропалую:
— Да, я потихоньку ходил в Сан-Диего. Этого никто не знает. Я встретил… — Я хотел сказать «целую армию американцев», но предпочел не показывать, что знаю ее намерения. — Я встретил целую кучу народа.
— Правда? — воскликнула она. — И когда же это было?
Вот ведь шпионка! И в то же время она была такая складная, так пружинисто скользила между деревьями, солнечные зайчики так отсвечивали в ее иссиня-черных волосах, что, шпионка или нет, мне хотелось перебирать и гладить их тугие пряди.
Выше по склону деревья сменялись колючей порослью и живучим можжевельником. Мы влезли по расселине на самый хребет и остановились на ветру. Это был и впрямь хребет — как рыбий — узкий каменистый гребень. Мы пошли по гребню, любуясь видом на море и на долину Сан-Матео.
— Качельный каньон сразу за этим отрогом, — сказал я, указывая вперед.
— Правда? — спросила Мелисса. — Хочешь пойти туда?
— Хочу.
— Пошли.
Мы поцеловались, чтобы скрепить наше решение, и у меня кольнуло сердце — почему она не такая же девушка, как остальные, как Мариани и Симпсоны?.. Мы продолжали идти по гребню. Мелисса по-прежнему спрашивала, я по-прежнему врал в ответ. За Кучильо, вершиной Бэзилонского хребта, от гребня в долину спускались несколько отрогов. Между двумя такими отрогами и располагался Качельный каньон; отсюда сверху мы видели и сам каньон, и то место, где текущий по нему ручеек сбегал на кукурузное поле. Мы съехали на заду по осыпи в верховье каньона, потом осторожно зашагали через низкую колючую поросль. И все время Мелисса продолжала меня выспрашивать; я дивился, что она так открыто вытягивает из меня сведения, но, не знай я подоплеки, наверно, ничего бы не заподозрил, счел бы простым любопытством. Размышляя об этом, я решил быть смелее: в конце концов, я знал больше ее. Смелее во всем: снимая ее с уступа, я поддержал ее рукой между ног; она отставила колено, чтоб мне было удобнее, и, соскочив на землю, весело рассмеялась. Мы поцеловались и пошли дальше.
— А ты слыхала, что японцы с Каталины приезжают смотреть развалины округа Ориндж? — спросил я.
— Слыхала, бывает такое, — беспечно отвечала она, — но больше ничего. Расскажи мне, что знаешь.
— До чего же мне хочется увидеть такую высадку, — сказал я. — Знаешь, когда меня подобрал японский корабль, я довольно долго говорил с капитаном и видел у него на пальце университетское кольцо, из тех, что продают мусорщики!
— Да ты что! — воскликнула она в изумлении. Мне захотелось сказать ей, что она пересаливает.
— Ага! Капитан корабля! Я думаю, все эти японские капитаны подкуплены, чтобы в определенные ночи доставлять на берег туристов. Как бы мне хотелось подсмотреть такую вылазку — может, узнаю своего капитана.
— Зачем? — спросила Мелисса. — Ты хочешь его застрелить?
— Нет-нет, что ты. Я хочу знать, правильно ли я про него угадал. Понимаешь, правильно ли я угадал, что он высаживает туристов.
Все это прозвучало не слишком убедительно, но ничего лучшего я не придумал.
— Сомневаюсь, чтобы тебе удалось посмотреть, — резонно отвечала Мелисса. — Но желаю удачи. Мне бы хотелось чем-нибудь тебе помочь, но я бы на твоем месте не пыталась.
— Ну, — сказал я, — может, ты и могла бы помочь. Мы спустились в начало каньона, и я прервал разговор, чтобы поцеловаться. Качели висели на большом дереве, росшем возле родника, от которого брал начало ручей. Вокруг родника за естественной каменной запрудой образовалось озерцо, а рядом была ровная площадка, окруженная елями. Мелисса взяла меня за руку и повела прямиком туда, из чего я понял, что она знает это место не хуже меня. Мы сели в полумраке под елями и поцеловались, потом легли на мягкую подстилку из листьев и еловой хвои и стали целоваться снова. Мы прижимались друг к дружке, бессмысленно катались по шуршащей листве. Я просунул руку под пояс ее просторных штанов, скользнул по животу к тугим завиткам волос. Она сквозь джинсы нащупала мой конец, сжала, и мы целовались, целовались, часто и прерывисто дыша. Я был возбужден, но не мог позабыть все и просто ласкать ее. Обычно когда тискаешься с девчонкой — с той же Мелиссой, с Ребл Симпсон в прошлом году или с Валери из Трабуко (то-то были ночки на толкучке), — то весь плавишься, сознание перетекает в кожу, так что уже ни о чем не думаешь и, после того как кончишь, словно возвращаешься из обморока. Теперь же я гладил Мелиссу, целовал в шею и плечи и одновременно думал, как бы представить мое желание подглядеть за японским капитаном убедительным и даже очень важным, как снова допросить, чтобы она подкатилась к Эдисону с расспросами. Все это было ужасно странно.
— Может, ты и могла бы помочь, — произнес я между поцелуями, будто это только что пришло мне в голову. Моя рука по-прежнему была у нее в штанах, между ног.
— Чем же? — спросила она, извиваясь.
— Может, попросишь отца расспросить об этом у знакомых. Я понимаю, конечно, знакомых у него в Сан-Клементе немного, но ты говорила, один или два есть…
— Не говорила! — резко сказала она и отстранилась. Моя рука выскользнула из ее штанов и тут же потянулась обратно: нет-нет, умоляли мои пальцы.
— Не говорила я ничего подобного! У папы своя работа, мы тебе это сто раз говорили! — Она села. — И к тому же зачем тебе это? Никак в толк не возьму. За этим ты сегодня и приходил к отцу?
— Да нет, конечно. Я пришел повидаться с тобой, — с жаром произнес я.
— Чтобы я спросила у него, — ответила она, ничуть не убежденная. Я привалился к ней, уткнулся лицом в шею.
— Понимаешь, — промямлил я, — если мне не удастся еще раз увидеть японского капитана, я буду бояться его до скончания дней. Он мне снится в страшных снах и все такое. А Эд мог бы помочь мне разузнать про такую встречу.
— Не может он, — с досадой отвечала Мелисса. Я попытался снова залезть ей в штаны, чтобы отвлечь, но Мелисса оттолкнула мою руку.
— Не надо, — холодно сказала она. — Слышишь? Ты завел меня сюда, чтобы я пристала к отцу. Так вот: не смей докучать ему расспросами про округ Ориндж и про японцев, понял? Не спрашивай его ни о чем и не втягивай в свои дела. — Она стряхнула с волос листья и отсела от меня на край озерца. — В вашей дурацкой долине нам и без твоих вывертов несладко приходится.
Зачерпнула пригоршню воды, выпила, сердито отбросила с лица волосы.
Я встал на ватные ноги и пошел к качелям. Мне сделалось стыдно за мою расчетливость. Мелисса стояла на коленях возле темного озерца, такая красивая-красивая… и все же! Это сладкое притворство после того, как она говорила тогда с мусорщиками — после того, как они с Эдом пригласили мусорщиков в дом и выложили им все, что разнюхали в нашей «дурацкой долине» и выведали у главного из ее дураков — Генри Аарона Флетчера… Я чуть не заскрипел зубами.
Качели висели на дереве, которое росло на самой запруде. Собственно, это были не качели, а просто кто-то давным-давно привязал к одной из верхних ветвей толстую веревку; держась за узел, можно было раскачиваться над самым каньоном. Я сердито ухватился за веревку и отошел от запруды вбок. Разбежался по поляне, крепко держа узел, прыгнул. Полет длился долго. Это было здорово — лететь и видеть еще освещенный солнцем противоположный склон каньона, а внизу, под собой, — темные древесные кроны. Я медленно крутился, оглядываясь на толстый ствол дерева, и опустился на приличном расстоянии от него. Габби как-то полез качаться пьяным и вмазался спиной в дерево, прямо в небольшой сук. Он тогда аж побелел.
— Никогда больше не говори с нами об этом. Ты меня слушаешь, Генри?
— Слушаю.
— Ты мне нравишься, но я не потерплю, чтобы про папу распускали слухи, будто он встречается с мусорщиками. На нас и без того косо смотрят, хотя мы ничего плохого не делаем, ничего.
Она говорила жалобно и обиженно, а мне хотелось заорать: «Стерва, на вас косо смотрят, потому что вы оба — мусорщики! Я видел, как вы для них шпионите! Ты меня не надуешь!» Но я сжал зубы и прыгнул снова.
— Я тебя слушаю! — горько крикнул я в воздух.
Она не ответила.
Веревка громко скрипела, я свел ноги вместе и медленно крутился. Потом прыгнул еще раз и еще. Мне было так здорово, что хотелось качаться всегда-всегда, крутиться вместе с веревкой над землей, над всеми ее заботами, ни о чем не думать, только о разрезаемом со свистом воздухе, о идущих кругом деревьях, о темно-зеленом озерце внизу. Тогда бы и комок под ложечкой рассосался. Я приземлился и чуть не вмазался лицом в ствол. Всегда так: только размечтаешься, сразу получаешь сучком по морде.
Мелисса наклонилась над озерцом и, придерживая волосы, пила прямо из ключа.
— Ну, я пошел, — резко объявил я.
— Мне без тебя отсюда не вылезти, — сказала она, не глядя в мою сторону.
Я чуть было не посоветовал ей спуститься по каньону и пройти долиной, тогда ей никакая помощь не понадобится, но сдержался.
Почти весь обратный путь прошел в молчании. Подъем оказался трудным, мы оба перепачкались. Мелисса не позволяла ее поддерживать, только когда не могла справиться сама — может быть, помнила, как я ссаживал ее с уступа по дороге вниз. Чем больше я думал как она со мной обошлась, тем больше злился. И только представить, что я по-прежнему ее хотел! Да я полный кретин, а Шенксы — те же воры. Мусорщики. Шпионы.
Крысы помоечные! Мало того, мне никакими силами не удастся вытянуть у них нужные сведения.
По Бэзилонскому хребту мы шли на расстоянии нескольких деревьев друг от друга.
— Дальше я доберусь без твоей помощи, — холодно объявила Мелисса. — Можешь возвращаться в свою разлюбезную долину.
Я молча развернулся и начал спускаться напрямик, без дороги. Мелисса рассмеялась мне вслед. Кипя от злости, я спрятался за деревом и немного обождал; потом повернул обратно к дому Шенксов и дал кругаля, чтобы подойти с севера. Я шел крадучись, стараясь укрываться за деревьями. Сквозь развилку в сосне видно было все их мрачное жилище. Эдисон стоял у дверей и оживленно беседовал с Мелиссой. Она указывала на долину и смеялась, Эдисон кивал. На нем была длинная, засаленная коричневая куртка (как раз к волосам). Закончив говорить с Мелиссой, он впустил ее в дом, хлопнув напоследок по заду. Потом зашагал в лес, на север, разминувшись со мной всего на несколько стволов. Между деревьями шла еле заметная тропка — небось сам Эдисон ее и протоптал, когда ходил на север, — и я на цыпочках двинулся по ней, глядя под ноги, чтобы не наступить на сучок. Через некоторое время я снова увидел Эдисона, быстро свернул с тропинки и, тяжело дыша, затаился за елкой. Когда я высунул голову из-за дерева, он все еще шел вперед; я обогнул ствол и перебежками двинулся через лес, ступая на пятки, в грязь или на сосновые иголки, поднимая колени, как в танце, чтобы не наступить на сучок или не зашуршать листьями. После каждой лихорадочной перебежки я нырял за дерево и высматривал Эдисона. Пока все шло хорошо: он даже не заподозрил, что за ним идут. Выскочив из укрытия, я бежал в ту сторону, где, мне казалось, получится бесшумнее. Постепенно я вошел во вкус. Мало того, что мне было не страшно, — мне было весело. После того дерьма, в которое окунули меня Эдисон с Мелиссой, было по-настоящему приятно утереть ему нос — переиграть его в его же игре.
Приятно было неслышно скользить между деревьями — словно выслеживаешь зверя, только лучше, потому что никакой зверь не позволил бы так за собой идти. Любая нормальная зверюга мигом бы меня учуяла, только б я ее и видел. А человека выслеживать легко. Я даже мог наметить заранее, с какого боку буду к нему подкрадываться, а потом сменить направление и подбираться с другой стороны. Вроде игры в прятки, только теперь в ней были настоящие ставки.
На полпути через долину Сан-Матео я вдруг вспомнил, что впереди река, мост через нее только один, и это, естественно, открытое место, так что я не смогу прокрасться за Эдисоном следом. Придется дойти до моста, там отпустить его вперед, выждать, а потом быстро перебежать мост, спрятаться за деревьями и, если повезет, высмотреть его и наверстать потерянное расстояние.
Я все еще прокручивал в голове, как это лучше сделать, когда Эд вышел на берег реки Сан-Матео значительно ниже моста. Я с размаху плюхнулся на живот, спрятался за первым попавшимся деревом — это был эвкалипт, тонковатый, чтобы за ним прятаться, — и стал думать, что же Эдисон будет делать дальше. Он озирался, даже в мою сторону взглянул, поэтому я сжался и спрятал голову за ствол. Теперь я ничего не видел. Шершавая эвкалиптовая кора пахла смолой, я тяжело дышал, пялясь на нее и боясь высунуть нос из-за дерева. Услышал он меня? При этой мысли пульс начал выбивать дробь, точно дятел на дереве, вся радость от погони за человеком улетучилась. Я лежал плашмя, стараясь не шуршать нависшими надо мной эвкалиптовыми ветвями, потом, затаив дыхание, выглянул из-за дерева одним глазком.
Эда не было. Я высунул всю голову, но все равно его не увидел. Я встал, и тут услышал идущий от реки шум мотора. Эд все еще стоял на берегу и, глядя в сторону моря, махал рукой. Я застыл. Эд так ни разу и не обернулся. Вскоре между деревьями я различил лодку, в которой сидели трое. Она шла без весел — на корме у нее был подвешен мотор. На средней банке сидел японец. Лодка приблизилась к берегу, тот, что сидел на носу, встал, спрыгнул на берег и помог Эду закрепить причальный конец за дерево.
Пока остальные вылезали из лодки, я по-кошачьи перебирался от дерева к дереву и, наконец, сполз на животе по толстой подстилке из листьев эвкалипта и сосновых иголок к толстой сосне, всего в трех или четырех деревьях от них. Здесь, под низкими ветками, за толстым стволом, я был укрыт надежно.
Японец — он был похож на моего капитана, только ростом ниже — вытащил из лодки белый матерчатый мешок, перехваченный сверху веревкой. Протянул Эду. Потом они спрашивали, Эд отвечал. Я слышал голоса, особенно голос японца, но не мог разобрать ни слова. Я затаил дыхание и ругался про себя черными словами. До них было рукой подать — я не осмеливался подобраться ближе, — и все-таки невозможно было разобрать ничего, кроме случайных «вы» и «мы». Я мог уловить только тон разговора. До них было не дальше, чем до Кэтрин со Стивом, когда я подслушал их ссору, но эти-то говорили на берегу реки, а течение хоть и не сильно шумело, но все же заглушало голоса. Так я узнал, что на берегу реки ничего толком не подслушаешь. Выходит, вся погоня была зря. Я не мог поверить в свое невезение. У меня на глазах Эд говорит с японцами, может быть, как раз о том, что я хочу узнать; я там, где хотел быть, на расстоянии не больше длины четырех лодок. И все без толку. Мне хотелось уткнуться носом в сосновую хвою и зареветь.
Временами кто-нибудь из мусорщиков (я решил, что это мусорщики, хотя одеты они были как деревенские) смеялся и более громким голосом подначивал Эда. «Дураков легко дурить», — сказал один. Эд хохотнул. «Через месяц-два это к нам вернется», — сказал другой, указывая на Эдов мешок. «По крайней мере, обратно к нашим девкам», — заржал первый. Японец переводил взгляд с одного на другого, не улыбаясь и не жестикулируя. Он задал Эду еще несколько вопросов, и Эд, надо думать, на них ответил — он стоял спиной, так что его голоса я не слышал вообще.
Потом у меня на глазах трое вернулись в лодку, Эд отвязал причальный конец, оттолкнул лодку от берега и остался стоять, глядя вниз по течению. Лодка мгновенно скрылась из виду, но я слышал, как заработал мотор.
И все. Я не узнал ровным счетом ничего нового. Я ткнулся лицом в палую хвою и сжал зубами несколько иголок.
Эд недолго смотрел вслед лодке — через минуту-две он прошагал мимо меня. Я еще немного полежал, затаившись, потом встал и пошел за ним. Мне было до того худо, что временами я ударял кулаком по стоящим на пути деревьям. Эд куда-то подевался. Я замедлил шаг. Злоба и разочарование душили меня, и я не знал, хочу ли следить за ним до самого дома. Что толку? Однако одному плестись в Онофре было бы еще хуже. Я снова побежал по лесу длинным косыми перебежками.
Я так и не увидел Эда, пока он не выскочил на меня и не сбил с ног. Он вытащил из-за пояса нож и навалился на меня, но я успел откатиться и лягнул его в запястье, извернулся и лягнул в колено, вскочил, изловчился схватить его за горло. Он ударился о дерево и зашатался; я выхватил мешок из его левой руки, увернулся от ножа и, держа тяжелый маленький мешок на изготовку, словно дубину, быстро отступил назад.
— Стой, где стоишь, иначе убегу, только ты этот мешок и видел! — выкрикнул я и, почти не думая, продолжил: — Я проворней тебя, ты меня не догонишь. В лесу за мной никому не угнаться.
Я победно расхохотался, глядя ему в лицо, потому что сказал правду, и он это знал. Я самый резвый в долине, я сумел вырваться от Эдисона с его ножом среди деревьев даже раньше, чем успел что-нибудь сообразить, или подумать, или почувствовать. Эд все это понимал. Наконец-то, наконец-то Эдисон Шенкс у меня в руках.
Он левой рукой потер шею, глядя на меня с ненавистью пойманного в силок хорька.
— Чего тебе надо? — спросил он.
— Не много. Мне не нужен твой мешок, хотя, судя по весу, там целая куча серебра, а может, чего получше, а?
Может, я и не угадал, что в мешке, но одно было точно — Эд хочет получить мешок обратно. Он двинулся вперед, я отступил на несколько шагов назад и вправо, за деревья.
— Тому, Джону, Рафаэлю и остальным будет любопытно заглянуть в этот мешок и послушать, что я расскажу.
— Чего тебе надо? — проскрежетал он. Я бесстрашно встретил его ненавидящий взгляд. Сказал:
— Мне не нравится, как вы со мной обошлись. Нож в его руке дернулся. Не стоит говорить ему все, что я знаю.
— Я хочу видеть, как японцы высаживаются в округе Ориндж. Мне известно, что они это делают, известно, что ты с ними заодно. Я хочу знать, где и когда они высадятся в следующий раз.
Он взглянул изумленно и опустил руку с ножом. Потом ухмыльнулся (глаза его горели ненавистью), и меня передернуло.
— Ты ведь водишь дружбу с другими ребятами. С младшим Николеном, Мендесом и другими.
— Я сам по себе.
— Следите за мной, да? Готов поспорить, что Джону Николену ничего об этом не известно. Я потряс мешком:
— Скажи мне, когда и где, Эд, или я возвращаюсь с этим в долину и ты больше не посмеешь туда сунуться.
— Еще как посмею.
— Хочешь попробовать?
Он скривил губы. Я стоял на своем. Я видел, что он думает. Потом он снова ухмыльнулся, я не понял, с чего. Хорек, последний раз злобно оскалившийся перед смертью.
— Они высаживаются на мысе Дана в эту пятницу ночью. В полночь.
Я бросил ему мешок и побежал.
Сперва я бежал, как преследуемый олень, перепрыгивая через упавшие стволы и наступая на ветки, радуясь, что можно шуметь сколько влезет и страшась, вдруг в мешке пистолет или вдруг Эд умеет бросать нож, и сейчас мне в спину воткнется лезвие. Однако, пробежав долину Сан-Матео, я понял, что в безопасности, и дальше бежал просто от радости. Я торжествующе пританцовывал, перепрыгивал кусты, которые вполне мог обежать, обламывал заслонявшие путь ветки. Выбежал на бетонку и припустил в полную силу. Не помню, чтобы я бегал так быстро или чтобы бег доставлял мне такую радость. «В пятницу ночью!» — орал я небесам и мчался по дороге, как автомобиль. Комок под ложечкой наконец-то рассосался.
Однако рассосался он не надолго. Спустившись в долину, я сразу побежал к Николенам, где миссис Н. огорошила меня известием, что Стив где-то с Кэтрин. Я поблагодарил и ушел, обеспокоенный. Ругаются они? Мирятся? Может, Кэтрин отговорила Стива от всей затеи (в это верилось с трудом). Я проверил несколько наших излюбленных мест — не то чтобы мне хотелось встречаться с Кэтрин, но меня просто-таки распирало от желания немедленно повидаться со Стивом. Но оба как в воду канули. Где они, что делают — не угадаешь. Спускаясь в Качельный каньон, я вдруг сообразил, что больше не понимаю этих двоих — если когда-нибудь понимал. Куда идут люди после ссоры, вроде той, что я подслушал? Личная жизнь других парочек — вряд ли есть что-нибудь более личное. Никому, кроме них двоих, не проникнуть в их отношения, даже если они делятся с посторонними. А если нет, то это полная загадка, тайна от всего мира.
Был вечер среды. Я еще дважды заходил к Николенам, но Стив так и не объявился. Наш разговор откладывался, и мне делалось все беспокойнее. Что скажет Кэтрин, когда узнает, какую роль я сыграл в этой затее? Решит, что я ей наврал, обманул ее доверие. С другой стороны, если не рассказать Стиву о высадке, а он как-то проведает, что я знал… — но об этом даже думать не хотелось. В одну секунду я лишусь лучшего друга.
Когда Николена во второй раз не оказалось дома, я пошел к себе и лег спать. Казалось бы, после такого дня не заснешь, но я вырубился в первые же несколько минут, правда, часа через два проснулся и долго ворочался с боку на бок, вслушивался в завывания ветра и гадал, как же мне поступить. Окончательно я проснулся сразу после рассвета. Под ложечкой стоял комок, и от усилий заснуть делалось только хуже. Мне смутно припоминался сон, такой жуткий, что не было ни малейшего желания вспоминать его четче, — будто бы за мной гнались, но через несколько минут я не был уверен даже и в этом. Когда я встал и вышел пописать, то увидел, что задула Санта-Ана — пустынный ветер, который налетает из-за восточных хребтов, сгоняет облака к океану и приносит с собой жаркую засуху. Санта-Ана дует раза три-четыре в году и всякий раз круто меняет погоду. Сейчас она набирала силу прямо на глазах. Деревья, обычно наклоненные от моря, теперь гнулись в непривычную сторону. Вскоре сосновые ветки начнут отрываться и полетят в сторону океана.
Я взялся за пустое ведро, и ручка легонько шибанула меня током. Электростатический заряд, так называл это Том, но он ни разу не сумел внятно объяснить мне, что же это такое. Он толковал про миллионы крошечных огоньков, которые мечутся быстро-быстро (вы, разумеется, помните, как классно он объяснял про огонь), и электричество бежало по проводам, натянутым между башнями, вроде той, в которой живут Шенксы, и приводило в действие все древние механизмы. А бралась эта энергия от маленьких разрядов, вроде того, что сейчас меня стукнул.
Под утренним солнцем все по дороге к реке было насыщено цветом, словно электростатический заряд наполняет предметы и делает их ярче. Волосы у меня на руках стояли дыбом, и на голове, судя по тому, как трепал их ветер, тоже. Электростатический заряд… Может, у человека он скапливается под ложечкой. Я дошел до реки, встал на колени, окунул голову, набрал в горло воды и выплюнул — надеялся, что электричество, уйдет в реку. Не помогло. Сна как не бывало. По реке, подстегивая течение, бежала рябь. Воздух уже сделался теплым и сухим, суля обжигающий зной. Я выпил полведра воды, бросаясь камнями в упавшее дерево на другом берегу. Что же все-таки делать? Чайки, хлопая крыльями, кружили над головой, жаловались на встречный ветер. И пошел домой, и мы с отцом разъели на двоих буханку.
— Что сегодня делаешь? — спросил он.
— Проверяю силки. Старший Мендес велел.
— Отдохнешь от рыбалки.
— Ага.
Отец посмотрел на меня, наморщил нос.
— Что-то ты в последние дни неразговорчивый, — заметил он.
Я рассеянно кивнул — мне было не до него.
— Смотри — станешь таким, что с тобой невозможно будет разговаривать.
— Не стану. И вообще, мне пора.
Прежде чем проверять силки, я снова пошел к реке и сел на обрыве. Ниже по течению появились женщины, семейство Мариани и другие — они торопились, пока дует Санта-Ана, выкупаться, перестирать одежду, простыни, одеяла, полотенца и все остальное, что сумеют дотащить до воды. Воздух с каждой минутой становился все горячее и суше, он уже обжигал ноздри. Женщины достали мыло, разделись, зашли на мелководье со стиральными досками и бельевыми корзинами, принялись стирать, переговариваясь и пересмеиваясь, намыливались, ныряли на глубину — смыть мыло и поплескаться. Утреннее солнце сверкало на их мокрой коже» на прилипших к голове волосах; я мог бы сидеть дольше, глядя на гладкие белые тела; они резвились, словно стайка дельфинов, брызгались, дружно терли белье о стиральные доски, хохотали во всю глотку и улыбались солнышку. Однако они заметили, что я сижу выше по течению, и вскоре принялись бы кидаться камешками или подшучивать: «Эй, у тебя ничего не зачесалось?», или «Может, помочь?», или «Осторожней, а то уплывет, как вот этот кусок мыла!» К тому же все мои мысли были о другом, так что я последний раз обернулся и пошел вверх по реке, позабыв про женщин и возвращаясь к своей заботе, (Но что бы они подумали обо всем этом?)
Ясное дело, я мог ничего ему не рассказывать. Мог сказать, понимаешь, Стив, я ничего не разведал и вряд ли разведаю. Пятничная ночь пройдет, и никто ничего не узнает. По крайней мере не узнают другие. И все останется как было. Эта мысль пришла мне, пока я брел вдоль реки, и, переходя от силка к силку, я прокручивал ее в голове. Кое-чем она мне даже нравилась.
Потом я вспомнил драку с Эдом: как я ударил его о дерево, хотя он был с ножом, а я — нет. Вытащил из силка кролика, заново насторожил силок и вспомнил свой побег с японского корабля — как я плыл к берегу и как поднимался по расселине. Теперь это представлялось настоящим подвигом. Я вспомнил, как взбирался на стену Эдовой башни подслушать разговор мусорщиков, как бесшумно выслеживал Эда в лесу. Никогда прежде в Онофре мне не было так здорово, никогда я не чувствовал себя таким сильным. Мне все больше казалось, что это не просто случайность, а что я все нарочно подстроил — решил сделать то-то и то-то, пошел и сделал. А теперь мне представилась возможность сделать еще больше, сразиться за мою погубленную страну. Эта земля под ногами — наша земля, все, что нам оставили. Пусть держатся от нее подальше или пусть расплачиваются. Мы не ярмарочный балаган, вроде тех, что привозят иногда на толкучку — заходи и смотри, вот тебе жалкие уродцы, жертвы радиации, люди и звери… Мы страна, живая страна, живое сообщество на живой земле, и пусть нас оставят в покое.
Так что, вернувшись в долину с тремя кроликами и скунсом, я занес тушки Мендесу и пошел дальше по реке к Николенам. Стив был во дворе и яростно орал на стоящую в дверях мать — что-то насчет Джона, якобы тот что-то сделал или сказал нарочно, чтобы вывести Стива из себя. Я поежился и подождал, пока он выкричится и повернет к обрыву. Здесь я его догнал.
— Что стряслось? — спросил он.
— Узнал день! — заорал я.
Его лицо просветлело. Я выложил ему все как было и, закончив, ощутил легкую дрожь, поняв, что действительно рассказал. Я ведь так и не принял никакого решения — решением было само действие.
— Здорово, — повторял Стив, — здорово. Теперь они у нас в кармане! Что ж ты мне не рассказал?
— Вот, рассказал, — обиделся я. — Узнал только вчера.
Он хлопнул меня по спине:
— Пошли, сообщим ребятам из Сан-Диего! Времени-то осталось всего ничего — день! Может, им придется вызвать с юга людей или еще чего.
Однако теперь, когда я ему все выложил, сомнения в правильности сделанного вернулись с новой силой. Глупо, но так. Я замялся и сказал:
— Иди к ним сам, а я расскажу Габби, Делу и Мандо, если их разыщу.
— Ну… — Он удивленно склонил голову. — Ладно. Если ты действительно так хочешь.
— Я свою часть выполнил, — сказал я, словно защищаясь от упрека. — Нам не стоит ходить туда вдвоем — так мы привлечем больше внимания.
— Наверно, ты прав.
— Приходи ко мне вечерком, расскажешь, что они ответят.
— Приду.
Вечером, когда он пришел, ветер разыгрался вовсю. Могучие ветви эвкалиптов бились одна о другую, трещали, листья отрывались и летели на нас. Сосны басовито гудели и качались на фоне ярких звезд.
— Знаешь, кто был в их лагере? — сказал Стив. Он был на взводе и даже пританцовывал. — Угадай!
— Не знаю. Ли?
— Нет, мэр. Мэр Сан-Диего.
— Неужели? Зачем он здесь?
— Чтобы сражаться с япошками, зачем еще? Он жутко обрадовался, когда я сказал, что мы отведем их к месту высадки. Он пожал мне руку, и мы выпили виски.
— А ты сказал им, где это будет?
— Конечно, нет! Что я, дурак? Я сказал, окончательно мы узнаем только завтра, а им сообщим, когда пойдем вместе с ними. Понимаешь, так им придется взять нас с собой. Кстати, я сказал, что ты один знаешь про высадку и не хочешь никому говорить.
— Отлично. А почему?
— Потому что ты жутко подозрительный и не хочешь, чтобы дошло до японцев. Так я и объяснил.
Это навело меня на мысль, которая прежде не приходила мне в голову: Эд может сообщить японцам, что мы знаем о высадке, и они просто перенесут день. А может, Эд наврал мне насчет пятницы. Но я не стал говорить об этом Стиву, не захотел осложнять дело. Сказал только:
— Они подумают, что мы рехнулись.
— С чего? Мэр по-настоящему доволен.
— Еще бы. Сколько с ним людей?
— Человек пятнадцать — двадцать.
— И Дженнингс тоже?
— Конечно. Слушай, ты рассказал Габби, Делу и Мандо?
— А Ли? Ли с ними?
— Не видал его. Так что насчет нашей компании? Отсутствие Ли меня беспокоило, я не понимал и не одобрял его исчезновения. Помолчав, я продолжил:
— Габби и Делу сказал. Дел в пятницу идет с отцом в каньон Талега покупать телят, и его с нами не будет.
— А Габби?
— Придет.
— Хорошо. Генри, мы своего добились! Мы в сопротивлении!
Горячий порыв Санта-Аны обжег ноздри, я весь был напичкан статическим электричеством. В листьях плясали звезды.
— Да, — сказал я, дрожа от волнения, — да. Стив смотрел из темноты.
— Не боишься?
— Ничуть! Только немного устал. Пойду лягу.
— Мысль хорошая. Стоит выспаться впрок. — Он хлопнул меня по плечу и исчез между деревьями. Мощный порыв ветра оторвал раскаленную ветвь и пронес ее над моей головой. Я отмахнулся от нее и пошел в дом. Отец еще сидел за машинкой.
В ту ночь мне не спалось. Следующий день тянулся бесконечно. Санта-Ана дула, не ослабевая; земля высохла и накалилась, от нее шел такой жар, что от малейшего движения бросало в пот. Весь день я проверял силки — все пустые. Вечером с трудом проглотил обычную рыбу и хлеб, но на месте усидеть не смог — надо было срочно чем-то заняться. Я сказал отцу:
— Сейчас пойду навещу старика, потом будем строить навес на дереве, так что вернусь поздно.
— Ладно.
Снаружи только начинало смеркаться. Река лоснилась серебром. Небо на западе было таким же серебристо-голубым, и весь купол казался светлее обычного — земля уже погрузилась в тень, а небо еще светилось. Я перешел по мосту к дому Дока. С высокой площадки перед крыльцом был виден качающийся в полумраке лес.
Мандо встретил меня перед дверью.
— Габби мне все рассказал, и я иду с вами, слышишь?
— Конечно, — сказал я.
— Если попробуете улизнуть без меня, я всем все расскажу.
— Ух. Не надо угроз, Армандо, ты идешь с нами. Он опустил глаза:
— Я не знал. Не был уверен.
— Почему?
— Думал, Стив не захочет меня брать.
— Ну… так сходи и поговори с ним. Наверняка он еще дома.
— Не знаю, стоит ли. Папа лег спать, а мне велел сидеть с Томом.
— С Томом я посижу, для того и пришел. Иди скажи Стиву, что ты с нами. Скажи, я буду здесь до нашего ухода.
— Ладно.
Он бегом припустил по дорожке.
— Не смей его запугивать! — крикнул я вслед, но ветер унес мои слова к Каталине, и Мандо их не слышал. Я пошел в дом.
Санта-Ана гудела в каждой пустой бочке, так что весь дом завывал: уууууу-уууууу-уууууу. Я заглянул в больницу: там горела лампа. Старик лежал на спине, голова его покоилась на подушке. Он открыл глаза.
— Генри, — сказал он. — Хорошо.
В комнате было жарко и душно: в такие знойные дни солнценагревательная система Косты работала слишком хорошо, а если б открыть все отдушины, поднялись бы сквозняки. Я подошел к кровати и сел на оставленный рядом стул.
Борода и волосы Тома были всклокочены, сивые и белые патлы казались восковыми. Они обрамляли лицо, которое с нашей последней встречи еще осунулось и побелело. Я смотрел на него, будто впервые увидел.
Время оставило на этом лице множество отметин: морщины, складки, борозды, бородавки, щеки запали там, где недостает зубов… Том выглядел старым и беспомощным, и я подумал, ведь он скоро умрет. Может быть, я впервые видел его по-настоящему. Нам кажется, будто мы знаем лица своих знакомых, и мы останавливаем на них глаз, не вглядываясь, не рассматриваем, а узнаем. Сейчас я смотрел по-новому, изучал. Лицо старика. Он оперся на локти.
— Подними подушку, чтобы мне сесть.
Его голос звучал вполовину прежней силы. Я поднял подушку и поддержал его, чтобы он оперся спиной. Теперь спина была на подушке, голова — на вогнутом днище бочки. Он расправил на груди рубашку.
Единственная горящая лампа заморгала под струей воздуха из приоткрытого потолочного люка. Желтоватый свет в комнате померк. Я наклонился подкрутить фитиль. Снаружи ветер немного сменил направление, дом загудел еще громче.
— Санта-Ана задула? — спросил Том.
— Ага. Сильная. И жаркая.
— Я заметил.
— Еще бы не заметить. У тебя тут как в печке. Не хотелось бы жить в пустыне, если там все время так.
— Раньше было. Но ветер жаркий не из-за пустыни, а из-за того, что переваливает горы и на спуске нагревается от сжатия. Сжатие нагревает.
— Угу.
Я стал описывать, как Санта-Ана корежит привыкшие к морскому ветру деревья, но он видел Санта-Ану прежде, и я замолк. Мы немного посидели, не торопясь заполнить молчание. Сколько часов мы провели вместе вот так, за разговором или в тишине… Я вспомнил эти часы, и мне сделалось тоскливо. Я думал: не умирай пока, я еще не всему у тебя научился. Кто скажет мне, что читать?
В этот раз Том собрался с силами и завел разговор:
— Ты начал писать в книге, которую я тебе дал?
— Нет, Том, даже не открывал. Не знаю, как к этому и подступиться.
— Я говорил серьезно. — Он смотрел прямо на меня. Глаза его, несмотря на слабость, сохраняли былую строгость.
— Я понял. Но как писать? Да я и толком не знаю, как слова пишутся.
— Как пишутся, — скривился Том. — Велика важность. Шесть сохранившихся подписей Шекспира написаны четырьмя различными способами. Помни это, когда будешь тревожиться о том, как правильно писать. И грамматика тоже никому не нужна. Просто пиши, как рассказывал бы. Ясно?
— Но, Том…
— Не знаю никаких «но». Зря что ли я учил тебя читать и писать?
— Не зря, но мне нечего писать. Это ты мастер рассказывать истории. Вроде той, где ты встретил самого себя, помнишь?
Он смутился.
— Ну, где ты подобрал самого себя на обочине, — напомнил я.
— Ну да, — медленно отвечал старик, глядя в стену.
— Это правда было, Том?
Ветер. Старик, не поворачивая головы, повел глазами в мою сторону:
— Было.
Ветер присвистнул от изумления — фью! Том долго молчал, потом вздрогнул и заморгал. Я понял, что он потерял нить разговора.
— Поразительно, как ты помнишь все, что было так давно, — сказал я. — Все, что ты рассказывал. Я так не могу. Не помню даже, что говорил на прошлой неделе. Вот еще одна причина, по которой мне не удастся написать книгу.
— Ты пиши, — приказал Том. — Начни писать, и все вспомнится. Напряги память.
Он замолк, некоторое время мы оба вслушивались в завывания ветра. Старик стиснул покрывавшую его ноги простыню, скомкал в кулаке. Край простыни был разлохмачен.
— Болит? — спросил я.
— Нет.
Однако он продолжал мять простыню и смотрел в стену, мимо меня. Вздохнул раз, другой.
— Ты ведь думаешь, что я очень стар?
Голос его звучал чуть слышно. Я уставился на него:
— Ну конечно, ты очень стар.
— Да, прожил целую жизнь в прежние времена; в тот день мне было сорок пять, а сейчас, выходит, сто восемь, верно?
— Конечно, ты это знаешь лучше других.
— И, видит Бог, на столько выгляжу.
Он с силой втянул воздух, задержал в груди, выдохнул. Я подумал, что с моего прихода он ни разу не кашлянул — видать, сухой воздух пошел ему на пользу. Я уже собирался об этом сказать, когда он заговорил снова:
— А что, если нет?
— Если что «нет»?
— Что, если я совсем не такой старый?
— Не понимаю.
Он вздохнул, заерзал под простыней. Закрыл глаза и не открывал так долго, что я подумал было, он спит. Снова открыл.
— Я хочу сказать, что… Что немного накинул себе годков.
— Но… но как же это?
Блестящие карие глаза смотрели на меня умоляюще.
— Генри, в день взрыва мне было восемнадцать. Я впервые говорю тебе как есть. Должен сказать, пока есть такая возможность. Осенью я должен был ехать в тот разрушенный университет на обрыве, который мы с тобой видели на юге, а на лето отправился в горы. Там я был, когда это случилось. Мне было восемнадцать. Так что теперь мне… мне…
Он моргнул несколько раз кряду, затряс головой.
— Восемьдесят один, — сказал я пересохшим, как ветер, голосом.
— Восемьдесят один, — задумчиво повторил он. — Это все равно очень много. Но в то время я только рос. Все остальное — выдумки. Я хотел сказать тебе об этом, покуда жив.
Я глядел на него, глядел; встал, заходил по комнате, остановился в ногах кровати и снова уставился. Мне никак не удавалось удержать его лицо в фокусе. Он, опустив глаза, смотрел на пятнистые старческие руки.
— Я просто подумал, что тебе надо знать, как я поступил, — сказал он виновато.
— Как ты поступил? — отупело переспросил я.
— Не понимаешь? Вижу, не понимаешь. Ну… важно, чтобы рядом был человек, который жил в прежние времена, хорошо их знает…
— Но если ты на самом деле тогда не жил!
— Выдумал. И к тому же я тогда жил. Жил в прежние времена. Не так долго, и мало что понимал тогда, но жил. Я не врал напропалую. Просто приукрашивал.
Мне по-прежнему не верилось.
— Но зачем? — вскричал я.
Он молчал долго-долго. Ветер воем выражал мою растерянность.
— Как бы тебе объяснить, — устало отвечал старик. — Может, чтобы сохранить все стоящее, что было в нашем прошлом? Чтобы поддержать наш дух. Как эта книга. Неизвестно, было все на самом деле или не было. Может, Глен Баум обогнул земной шар. А может, Уэнтуорт выдумал все, не выходя из своей мастерской. Главное — раз книга есть, значит, описанное в ней произошло. Американец обогнул земной шар. Она нужна нам, даже если все в ней — ложь. Понимаешь?
Я помотал головой, не в силах отвечать. Он вздохнул, отвернулся, легонько стукнулся затылком о пустую бочку. Миллионы мыслей теснились у меня в голове, но сказал я, не думая, севшим от обиды голосом:
— Значит, ты все-таки не встречался со своим двойником.
— Не встречался. Все выдумал. Много чего выдумал.
— Но зачем, Том? Зачем?
Я снова заходил по комнате, чтобы он не видел моих слез.
Он не отвечал. Я вспомнил, сколько раз Стив обзывал его вруном и сколько раз я за него вступался. С тех самых пор как он показал нам фотографию Земли, снятую с Луны, я верил всему, каждой его истории. Тогда я поверил, что он говорит правду. Он еле слышно выговорил:
— Сядь, Генри. Сядь сюда. Я опустился на стул.
— Теперь слушай. Я спустился с гор и все увидел, понимаешь? Понимаешь? Я был в горах, как уже говорил. Это не выдумка. Все выдумки — правда. Я бродил в горах, в одиночку. Я даже не знал про взрывы, веришь?
Он замотал головой, будто сам до сих пор не верит. И вдруг я понял: он рассказывает мне то, что никогда никому не рассказывал.
— День был ясный, я прошел перевал Пинчо, но к вечеру дым затянул звезды. Ни звездочки. Я и не знал, и знал. Я спустился и увидел. Все в долине Оуэне тронулись рассудком, и первый же встречный объяснил мне почему, и в ту секунду — о, Хэнк, слава Богу, что тебе не пришлось пережить той секунды, — я тронулся рассудком, как и все. Я был чуть старше тебя, и все погибли, все, кого я знал. Я сошел с ума от горя, сердце мое разбилось, и порой мне кажется, оно так и не срослось…
Он с усилием сглотнул.
— Теперь ты понимаешь, почему я об этом не говорю. — Он стукнулся о бочку затылком, сморгнул, стряхивая слезу. Яростно зашептал: — Но я должен, должен, должен, — легонько колотясь затылком об стенку: бум, бум, бум.
— Прекрати, Том. — Я просунул ладонь между его головой и гулкой железной бочкой. Кожа у него на затылке была влажной. — Не надо.
— Должен, — шептал он. Я наклонился ближе, чтобы слышать. — Сначала я не поверил. Автобус не ходил, и я понял. Неделю добирался до дома, пешком и на попутках. Город еще горел, весь город, отовсюду поднимались столбы дыма. Тогда я поверил окончательно. Я боялся радиации, поэтому не пошел искать свой дом. Назад в горы, подбирая еду, где придется, воруя в брошенных домах. Как долго, не знаю, я был не в себе, помню только вспышки, словно языки пламени в дыму. Убийственно. Очнулся я в хижине, в горах и понял — надо увидеть своими глазами, чтобы поверить — они мертвы. Моя семья, понимаешь. Я вернулся в округ Ориндж, и там…
Его голос сорвался на крик. Рука мяла и теребила простыню. Я сжал ее: она была горячая.
— Не могу рассказать, — продолжил он. — Это был… ужас. Я бежал бегом. Пустые холмы. Я думал, так во всем мире, люди и насекомые умирают по побережьям. Когда пробуждалась надежда, я думал, может, это только мы и Россия, Европа и Китай, а другие страны уцелели и когда-нибудь придут нам на помощь, ха, ха… — Он чуть не задохнулся и крепче сжал мою руку. — Но никто не знал. Никто не знал ничего, кроме того, что видел сам. Я видел пустые холмы. И все. Я видел, что могу выжить в этих холмах, выжить и сохранить рассудок, если не умру с голода и меня не убьют. Могу выжить. Понимаешь, до той секунды я не знал, возможно ли это. Но здесь в долине я понял — возможно. Больше я в округ Ориндж не ходил.
Я стиснул его руку: мне было известно, что он бывал там и после.
Словно возражая мне, он продолжил:
— Никогда, до сего дня. — Потянул меня за руку, зашептал быстро: — Там ужас, ужас. Ты видел их на толкучках, мусорщиков, что-то с ними не так, взгляд пустой или бегает, что-то у них не так с глазами, они все помешались от жизни в развалинах. Ими движет безумие. И не удивительно. Держись подальше от этого места, Генри. Знаю, ты ходил туда ночью. Но послушай меня, не ходи туда больше, это плохо, плохо.
Он оторвал голову от подушки, наклонился ко мне, с усилием опираясь обеими руками о край кровати, лицо его вспотело.
— Обещай мне туда не ходить.
— Но, Том…
— Нельзя тебе туда ходить, — отчаянно прошептал он. — Обещай, что не будешь.
— Том, а вдруг мне придется…
— Нет! Зачем? Все, что тебе нужно, выменяешь у мусорщиков, для того они и существуют. Пожалуйста, Генри, обещай мне. Там ужас, о котором нельзя даже говорить. Пожалуйста, я прошу тебя не ходить туда.
— Ладно! — сказал я. — Не пойду. Обещаю.
Я должен был это сказать, чтобы он успокоился. Но под ложечкой у меня сдавило так, что пришлось приложить руку к ребрам, и я понял, что поступил плохо. Снова плохо.
Он рухнул на подушку.
— Спасибо. От этого я тебя оградил. Но не себя. Мне было так худо, что я попытался сменить тему:
— Но мне кажется, на тебе это не сказалось, даже со временем. Столько лет прошло, а ты жив.
— Нейтронные бомбы. Короткоживущие изотопы. Я так думаю, но наверняка не знаю. Однако что-то в этом роде. Земля отомстит за нас, но это не утешает. Мщение не утешает. Их страдания не искупят наших, ничто их не искупит, нас умертвили. — Он так сжал мою руку, что заболели костяшки. Втянул воздух. — Те, что остались в живых, были голодны, так голодны, что дрались за еду, убивали тех, кого пощадили бомбы. Это было самое страшное. Безумие. В последующие годы от рук соотечественников погибло больше людей, чем от бомб, я уверен, и они все гибли, гибли, и казалось — мы все сгинем, до последнего человека. Гражданская оборона, да. Глупые американцы, мы были тогда так оторваны от земли, что не знали, как с нее кормиться. Или тех, кто знал, убили невежды, и борьба шла не на жизнь, а на смерть. Дошло до того, что друг, которому ты мог доверять, становился тебе дороже всего на свете. Пока нас не стало так мало, что убийства прекратились, некого стало убивать. Все погибли. Смерть, Генри. Ты и представить себе не можешь, сколько раз я видел на дороге Смерть — старуху в черном платье с косой на плече. Дошло до того, что я кивал ей и шел рядом. Потом с небес сошли бури, климат испортился, задули ветры. Зима стояла десять лет. Страдания были невыносимы. Я дожил до того, чтоб показать, сколь можно вытерпеть и все ж остаться живу, хорошие стихи, помнишь? Давал я их тебе читать? Дошло до того, что при виде человека в здравом рассудке хотелось тут же броситься ему на шею. Годы одиночества, о которых и не гадал. Без людей не обойтись, чем больше вас, тем легче добывать пищу. И мы обосновались здесь… Это было начало. Отправная точка. Нас было не больше десятка. Каждый день — борьба. Пища… Я часто думал тогда зачем… Мы ее рабы, я понял. Вырос и ничего не знал, откуда она берется. Это был грех Америки. Мир голодал, а мы жрали как свиньи, люди мерли от голода, а мы пожирали их трупы и облизывались. Все, что я говорил Эрнесту и Джорджу, — правда. Мы были чудищем, мы пожирали мир, вот почему с нами это сделали, и все же, все же мы этого не заслужили. Мы были хорошей страной!
— Пожалуйста, перестань, Том. Будешь столько говорить — потеряешь голос. Тебе нельзя!
Он весь вспотел и говорил с такой натугой, запинаясь, что я правда думал — он потеряет голос. Я испугался до дрожи, но он уже завелся, вздохнул несколько раз и заговорил снова, стискивая мою ладонь и глазами умоляя: не мешай мне, дай выговориться.
— Мы были свободны. Не совсем, ты понимаешь, но мы старались, как могли, лучше тогда было нельзя. Никто не мог за нами угнаться. Мы… мы были самой замечательной страной за всю историю, — шептал он, словно убедить меня — вопрос его жизни. — Сейчас я говорю правду, не подначиваю Джорджа, не треплюсь. При всех наших глупостях и промахах мы были самой передовой страной, первой страной мира, за это нас и убили. Нас уничтожили из зависти, загубили лучшую страну, какую знал мир, это был геноцид, Хэнк, ты знаешь это слово? Геноцид, истребление целого народа. Да, это случалось прежде, мы сами перебили индейцев. Может, потому это с нами и случилось. Я нахожу причину за причиной, но их все равно мало. И все же лучше думать так, чем думать, будто нас убили из черной зависти. Мы не заслужили такого, ни одна страна не заслужила такого опустошения, мы делали миллионы ошибок, наши промахи были не меньше наших достижений, но такого мы не заслужили.
— Успокойся, Том, пожалуйста, успокойся.
— Им это отольется, — шептал он. — Торнадо, да, и землетрясения, и наводнения, и засухи, и пожары, и бессмысленная резня. Увидеть, я вернулся, чтобы увидеть. Должен был увидеть. Все дымилось, все лежало в руинах. Дом. А в нескольких кварталах от него по-прежнему… все вокруг лежало в руинах, а он уцелел, бывает такая зона в эпицентре взрыва. В моем детстве это и вправду была сказочная страна. — Теперь он шептал так быстро и лихорадочно, что я еле разбирал слова, в них не было никакого смысла. Я держал его руку в своих ладонях, он продолжал: — Главная аллея была завалена мусором, попадались трупы, везде развалины, смрад разложения. За углом пристань, куда подходил пароходик, как-то в детстве родители взяли меня с собой, и пароходик появился из-за угла, и над водой зазвучало как труба архангела Гавриила, и все знали, вот-вот он причалит, Генри. Но теперь озеро было завалено трупами. Я пошел поговорить с Авраамом Линкольном, положил голову ему на колени, заглянул в его грустные глаза и сказал — они убили нашу страну, как убили его, но он уже знал, и я заплакал у него на плече. Прошел через замок к огромным чайным чашкам, крупная краснолицая женщина и двое мужчин пьяно гоготали в мертвой тишине и пытались раскрутить чашки. Она выронила большую зеленую бутыль, та разбилась о бетон, и тогда я понял: все это правда, и мужчина… мужчина выхватил нож, о… о…
— Прошу тебя, Том!
— Но я уцелел! Уцелел. Бежал от ужаса не знаю куда и как и пришел в эту долину. Бежал всю дорогу и учился, как уцелеть. Я ведь ничего не знал, в старое время ничему не учили, так — школьная чушь, и все. Кретинская Америка. Роджер по сравнению с ней — образец разумности. Я чуть не умер, узнавая то, что мне надо знать, умирал двадцать раз и больше. Господи, какая удача, что я уцелел, удача существует, она миллионы раз в жизни определяет, будешь ты жить или умрешь. Чистая удача. Пока она не выкинула пикового туза, мои друзья гибли перед моими глазами, и я ничем не мог им помочь, только гадал, почему не я. Это было тяжко. Иногда было — я или он, он рухнул в пропасть, мог бы рухнуть я… Не нам досталась Троя… Закон джунглей, мы все теперь греки, нам так же тяжело, как было им. Вот бы и нам создать из этого что-нибудь прекрасное, строгий и чистый изгиб, — просто запечатлеть, как это было. И строгий изгиб Смерти всегда меж нас, череп под плотью на солнце, ничего странного — трагедии, стихи на амфоре, изгиб строгий и четкий, — все это просто способ выразить то, что было тогда и есть сейчас, например голод, это способ приглушить боль. Иногда мне не под силу думать об этом. Мы были последней из этих трагедий, великая гордость — великий грех, оба суть одно, и за это нас убили, взорвали, опустошили, оставили тридцать лет проползать в грязи и умереть, как греки. О, Генри, можешь ли ты понять, почему я так поступил, почему лгал вам, я хотел, чтобы вы все-таки поняли, хотел спасти вас от страшного ничто, сделать нас призраками греков на этой земле, преодолеть то, что с нами случилось, чтобы появилось нечто — строгое и чистое и мы бы могли сказать: и все же мы — люди. Генри, Генри…
— Да, Том. Том! Успокойся, прошу тебя!
Я вскочил, схватил его за плечи, наклонился. Меня трясло, словно мне передалась его лихорадка. Он вырывался, стараясь снова заговорить, и я закрыл ладонью его влажный рот. Он вырвался, чтобы глотнуть воздуха, я отпустил руку.
— Ты несешь бессмыслицу, — сказал я. Лампа пыхала, тени дрожали по стенам. Ветер завыл в углу. — Ты слишком заводишься от этого разговора. Послушайся меня, ляг, пожалуйста. Сейчас придет Док и разозлится. Тебе не по силам так говорить.
— И поступать так же… — прошептал он.
— Хорошо, хорошо. Успокойся немного, успокойся, успокойся.
Кажется, он наконец услышал. Я вытер ему лоб, сел. Чувство было такое, как после многомильной пробежки.
— Господи, Том.
— Ладно, — сказал он, — помолчу. Но ты должен знать.
— Я знаю, что ты выжил. Теперь все это позади, и больше я ничего не желаю знать, с меня этого довольно, — сказал я искренно.
Он тряхнул головой:
— Ты должен. — Рухнул на подушку. Бум, бум, бум, бум.
— Прекрати, Том.
Он прекратил. Ветер снова загудел, заполняя паузу в разговоре: уууууу-уууууу-уууууу.
— Ладно, буду молчать, — сказал Том другим, спокойным голосом. — Не хочу злить Дока.
— Вот и не зли, — серьезно сказал я. Испуг еще не прошел, сердце бешено колотилось. — Да и силы побереги, у тебя их не так много осталось.
Он покачал головой:
— Я устал.
Ветер выл, будто хотел подхватить нас и шмякнуть о землю. Старик смотрел на меня.
— Ты ведь не пойдешь туда? Ты обещал.
— Ну Том, — ответил я. — Сам знаешь, может случиться, что мне придется.
Он осел на подушку и уставился в потолок. Потом, не сразу, заговорил очень спокойно.
— Когда усвоил что-то очень важное и чувствуешь потребность передать это другому, кажется, что это возможно. Все, что ты испытал, стоит у тебя перед глазами, порою есть даже слова, которыми это можно выразить. Однако ничего не выходит. Нельзя передать другим то, чему тебя научила жизнь. Все ухищрения риторики, сила личности, ложный ореол учительства, даже притворная старость… Ничто не властно соединить края пропасти… Да и нет такого средства… Значит, я потерпел неудачу. Учил вас, учил, а выучил прямо противоположному своим намерениям. Но никуда не денешься. Я пытался совершить невозможное и… запутался.
Он сполз с подушки и теперь лежал на спине, распластавшись под простыней, словно сейчас заснет — глаза его были закрыты, дыхание ровное, как у очень усталого человека. Но тут один карий глаз открылся и взглянул, словно прожигая меня насквозь.
— Тебя научит что-то сильное, как этот ветер, подхватит и унесет в море.
На улице было темно, завывал ветер. Я стоял у грубой деревянной скамьи в саду, ветер трепал картофельную ботву, трепал мои волосы. На западе, в уходящей голубизне, готовой смениться ночным сумраком, высился Кучильо. Все выглядело по-новому, будто из дома я вышел в какие-то другие времена, в те времена, когда ветер терзал землю, точно бомбы. Не вздохнуть — ветер заталкивал дыхание обратно в глотку. Надо бы взять себя в руки.
— Готов? — выпалил Стив, я прямо подпрыгнул. Он, Мандо и Габби стояли за моей спиной. При таком ветре разве услышишь, как сзади подходят?
— Очень смешно, — пробурчал я.
— Пошли. Мандо сказал:
— Мне надо папу разбудить, чтобы посмотрел за Томом.
— Том уже встает, — ответил я. — Сам твоего папу позовет, если понадобится. Ну разбудишь ты его — и что ему скажешь, куда это ты идешь?
Мандо стоял в нерешительности.
— Пошли, — настаивал Стив, — хочешь идти, так пошли.
Не говоря ни слова, Мандо пошел по тропинке, назад к долине. Мы — за ним. Здесь, в зарослях, ветер дул слабее, лишь порывами. Деревья шелестели, поскрипывали, стонали. Бэзилон мы прошли, держась подальше от дома Шенксов. Через заросшие фундаменты добрались до бетонки. Тут пошли быстрей. Вскоре мы уже были в долине Сан-Матео, миновали место, где я столкнулся с Эдом. Стив остановился; мы ждали, пока он решит, как быть дальше. Он проговорил:
— Они сказали — у реки, где дорога подходит к берегу.
— Тогда не останавливаемся, — сказал Габби, — это дальше.
— Знаю, только… может, лучше нам не спускаться прямо туда.
— Давай пошли, — вступил я, — они, небось, уже ждут, а нам еще столько топать.
— Ну ладно…
Держась поближе, чтобы слышать друг друга в завывании ветра, мы шли к реке. Вдруг Мандо отпрянул — через дорогу пронесся шар перекати-поля. Стив и Габби расхохотались.
— Ой, какой страшный кустик, — съязвил Габби. Мандо не отвечал, но припустил вперед. Мы — следом. Дошли до реки Сан-Матео. Никого.
— Увидят нас и дадут знать, где они, — решил я. — Мы им нужны, и они знают, что мы пойдем по бетонке. Может, спрятались.
— Точно, — согласился Стив. — Может, нам перейти…
И тут нас ослепила вспышка яркого света, голос со стороны деревьев произнес: «Не двигайтесь!» Мы искоса поглядывали в сторону света. Вспомнилось, как в морском тумане перед нами возникли японцы. Сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди.
— Это мы! — откликнулся Стив. Габби презрительно фыркнул. — Из Онофре.
Свет погас, я точно ослеп. Среди завывающего ветра слышался какой-то шелест.
— Хорошо. — Что-то замаячило со стороны моря. — Спускайтесь сюда.
Наталкиваясь друг на друга, мы спустились по склону.
Нас окружили люди. Мы стояли у подножия склона, кустарник был нам по пояс. Вокруг — человек десять, а то и больше. Один из них, наклонившись, снял колпак с газового фонаря; низкие ветки кустарника скрадывали почти весь свет, но фонарь позволил разглядеть Тимоти Дэнфорта, мэра Сан-Диего. Брюки его были в грязи.
— Четверо, так? — оглушительно прокаркал он. Я как сейчас вспомнил вечер в его островном доме. Ответил Николен:
— Да, сэр.
Подошли еще люди, темные силуэты появлялись из кустарника у реки.
— Вы все здесь? — спросил мэр.
— Да, сэр, — подтвердил Стив.
— Отлично. Дженнингс, дайте им оружие.
Один из мужчин — теперь, когда его назвали, я увидел, что это действительно Дженнингс, — склонился над лежащим на земле огромным брезентовым баулом.
— А Ли здесь? — спросил я.
— Ли не любитель таких штучек, — объяснил Дэнфорт. — Да и от него здесь проку маловато. А что тебе?
— Я его знаю.
— Ты и меня знаешь, верно? И Дженнингса?
— Конечно. Просто спросил, вот и все.
Дженнингс дал нам по револьверу. Мне достался большой и тяжелый. Наклонившись, держа его обеими руками, я рассмотрел его при свете фонаря. Черный металлический ствол, черная пластиковая рукоятка. Если не считать толкучки, я впервые держал в руках оружие. Дженнингс дал мне кожаный мешочек с пулями.
— Вот предохранитель; вот так нажмешь на него перед выстрелом. А вот так перезаряжаешь.
Он покрутил барабан, чтобы показать, куда вставляются пули. Остальные, сгрудившись вокруг меня, слушали его объяснения. Взвешивая в руке пистолет, я разогнулся и поморгал, чтобы снова видеть в темноте.
— В карман влезет?
— Кажется, нет.
— Ладно, ребята! — Если бы не ветер, голос мэра, казалось, был бы слышен аж в самом Онофре. Он доковылял до меня, я взглянул на него снизу вверх. Лица в темноте не разглядеть, волосы растрепаны ветром.
— Говорите, где они высаживаются, и мы пошли. Стив сказал:
— Не можем, пока не придем на место.
— Вот еще новости! — взревел мэр. Стив взглянул на меня. Мэр продолжал: — Нам надо знать, как далеко они высаживаются, чтобы решить, брать ли лодки. — Так, подумал я, значит они приплыли на лодках, чтобы миновать Онофре. — Ребята, у вас есть оружие, вы участники операции. Я все понимаю, но теперь мы с вами заодно. Даю вам слово. Так что уж выкладывайте. Мужчины молча стояли вокруг нас.
— Они высаживаются у мыса Дана, — объявил я.
Вот и все. Теперь, захоти они только, могут нас бросить и мы ничего не сделаем. Молча смотрели мы на мэра. Никто ни слова, я лишь ловил на себе укоряющий взгляд Николена, но упорно смотрел в скрытое тенью лицо мэра. Его ничего не выражающий взгляд был направлен на меня.
— Время высадки знаешь?
— Полночь, я слышал.
— От кого слышал?
— От тех мусорщиков, которые не жалуют японцев. Опять молчание. Дэнфорт взглянул на человека, в котором я узнал Бена, его помощника.
— Пожалуй, лучше идти, — после молчаливого совещания произнес Дэнфорт. — Пойдем пешком.
— Пешком до мыса Дана часа два, — заметил Стив. Дэнфорт кивнул.
— Лучше по бетонке?
— До центра Сан-Клементе — да. Дальше есть дорога по берегу, по ней быстрее, и не так заметно для мусорщиков.
Теперь, когда стало ясно, что мы идем, голос Стива зазвучал возбужденно.
— Что нам мусорщики, — рассудил мэр. — На такую ораву они не нападут.
Под сухим обжигающим ветром мы взобрались обратно к обочине. Мандо, как я, держал пистолет в руке; Стив и Габ затолкали в карманы. Вот мы и на дороге, мужчины из Сан-Диего двинулись на север, мы — за ними. Несколько человек скрылись с глаз впереди и позади нас. Какого только оружия не было у них: винтовки, пистолеты длиной в половину моей руки, небольшие толстые ружья на треногах.
По сторонам дороги раскачивались деревья, ветви обрушивались с высоты, как раненые ночные птицы.
В темном безоблачном небе дрожали звезды, и в их свете многое было видно: очертания леса, бетонка — белесая прогалина среди деревьев, иногда — разведчик, бредущий к нам, чтобы доложить что-то мэру. Мы вчетвером шли следом за Дэнфортом, молча слушая, как он рассуждает или отдает распоряжения голосом, от которого в дрожь бросило бы любого мусорщика в округе Ориндж. Добрались до завала, где кирпичные стены обрушились на бетонку, влезли на него, и вот он — Сан-Клементе.
— Скорее всего ветер их задержит, — бросил Дэнфорт Бену, знать не зная, что за границу мы пересекли, границу, которую я обещал Тому не пересекать больше никогда… — Интересно, сколько им пришлось заплатить патрульным, чтоб пропустили? Как ты думаешь, сколько стоит сейчас попасть на материк? А о том, что это может жизни им стоить, их предупредили?
Николен шел за мэром по пятам, ловя каждое слово. Я все отставал, но голос его до меня еще доносился, когда трое из тыльного отряда выбрались из завала кирпичей и один из них сказал:
— Либо держись с ними, либо уходи с дороги и оставайся с нами.
Я прибавил шагу и догнал отряд мэра.
Вверх-вниз, вверх-вниз, через холмы. Деревья бились на ветру, провода провисли, как скакалки. В конце концов дошли до дороги, которая, как говорил Николен, приведет нас через Сан-Клементе на Капистрано-Бич и мыс Дана. Раз, в стороне от бетонки, на заваленных булыжником улицах меня обуяла мысль о засаде. Сквозь пролом в стене вдруг выпадала ветка, доски стучали одна о другую, туда-сюда носились перекати-поле, и каждый раз, готовый броситься в укрытие и стрелять, я щелкал предохранителем пистолета. Мэр с легкостью — любо посмотреть — перешагивал через загромождавшие улицу обломки.
— Вот он нас поведет! — крикнул он нам, пистолетом указывая на крадущуюся впереди фигуру. — Сзади за нами тоже идут. — Дэнфорт расписал, кому куда встать. Улица точно поле боя. Все с винтовками наготове рассыпались тут и там. — Ни одна помоечная крыса к нам сейчас не сунется, это уж точно. — Наткнулся на лежащий на дороге кирпич, оступился. — Чертова дорога! — Вот уже в третий раз он чуть не падал. В этом разгроме надо постоянно смотреть под ноги, он-то почитал это ниже своего достоинства. — Бетонка не идет до мыса Дана? — спросил он у Стива. — На карте показано, что идет.
— Примерно в миле от гавани поворачивает вглубь от берега! — прокричал Стив сквозь грохот ветра. И все равно по сравнению с мэром, который голоса и не повышал, прозвучало это слабовато.
— Ну хватит, — объявил Дэнфорт. — Не хочу я карабкаться через эти развалины, — окликнул он впереди идущих (я прямо вздрогнул от его голоса). — Пошли обратно к дороге. Нам важней быстро добраться, чем прятаться.
Мы свернули на улицу, ведущую в глубь побережья, и, перебравшись через разрушенное здание, дошли до бетонки. Тут мы прибавили шагу и направились на север, через Сан-Клементе к огромному болоту, отделяющему Сан-Клементе от мыса Дана. С южной оконечности болота был хорошо виден мыс Дана. Из ровной в общем береговой полосы выдавалась дуга отвесных утесов, пониже, чем скалы в Сан-Диего, но для этой части побережья довольно высоких. Темной громадой — ни лучика света — высились они на фоне звездного неба. У подножия отвесных скал — смешение болот и островов, зарослей и развалин, огражденных от узких проток каменными дамбами. Пару раз, рыбача на севере, мы прятались тут в бурю. Оттуда, где мы стояли, дамб было не разглядеть, но Стив подробно, как мог, описал их мэру.
— Стало быть, возможно, они высаживаются здесь, — заключил мэр.
— Да, сэр.
— А болото? Похоже на огромную реку. Есть тут где перебраться?
— По прибрежной дороге, — пояснил Стив. — Через устье есть высокий мост, его ничуть не размыло. — Он объявил это с такой гордостью, будто сам построил этот мост. — Я хожу через него.
— Прекрасно, прекрасно. Тогда пошли к нему.
Однако дорога, ведущая от бетонки к мосту, кончилась, и пришлось нам спуститься в овраг, перейти ручей и подняться на ту сторону. Лезть вверх с револьвером было сущим мучением, и для Мандо, я заметил, тоже. Дэнфорт все подгонял нас. По покрытой мощным слоем песка прибрежной дороге мы поспешили к устью. Стив был прав — мост на месте, вполне приличный мост. Габби тихонько спросил меня: «Откуда он все это знает?» — но я лишь пожал плечами и покачал головой. Николен, я знал, бродил по ночам в одиночку, а теперь оказывается, что он даже досюда доходил, а мне — ни слова.
На мосту на нас обрушился отчаянный порыв ветра — с самого Сан-Клементе такого не было. Ветер бушевал так, что мы еле держались на ногах, бурунами гнал воду на сваи. Бурлящие пенистые волны устремлялись между сваями и, шипя, уносились в море. Не мешкая, перебрались мы через мост и оказались под утесами мыса Дана, здесь ветер был послабее.
Скрытая под утесами болотистая равнина оказалась бухтой. Весь заливчик, кроме протоки прямо за каменной дамбой, был занесен песком и покрыт зарослями кустарника. Через крапиву и кустарник в человеческий рост мы продрались к берегу у дамбы, совсем недалеко от нее — камнем докинешь. Прибой разбивался над затонувшими бетонными секциями, образуя вокруг скрытого отрезка дамбы белую кайму, видимую в свете звезд. За дамбой волны теряли силу и лениво плескались у галечного берега. Причал заканчивался почти прямо напротив нас; мы стояли у входа в былую гавань.
— Если они высаживаются здесь, им придется перебраться через это болото, — сказал мэру Дженнингс.
— Так ты думаешь, они пристанут там? — спросил мэр, указывая на выемку в обрыве.
— Может, и там, но почему бы при таком слабом прибое не пристать прямо к берегу — ближе идти.
Дженнингс указал на место, откуда мы только что пришли, — широкий отрезок пляжа от гавани до моста.
— А что, если мы пойдем туда, а они все-таки высадятся здесь? — спросил Бен.
— Даже если они высадятся здесь, — сказал Дженнингс, — им придется идти мимо нас — им же надо в город.
— Это ты так думаешь, — сказал Дэнфорт.
— А вы не согласны?
— Кто их знает.
— В любом случае они от нас никуда не денутся. Им так и так идти мимо — не полезут же они на обрывы. — Он указал на северный край гавани. — А вот если мы останемся здесь, а они высадятся на берегу, у них появится возможность отступить в сторону материка. Нам же нужно прижать их к воде.
— Верно, — сказал Бен. Дэнфорт кивнул:
— Ладно, пошли назад.
Все, конечно, его услышали, и мы, чертыхаясь, поперли назад через густой кустарник. На дороге, которая вела к мосту, мэр снова собрал нас в кучу.
— Надо как следует спрятаться — возможно, мусорщики выйдут встречать японцев, и подойдут они сзади. Так что все в укрытие — в строения, за деревья, куда угодно. Мы предполагаем, что высадка произойдет где-то на этом пляже, но он длинный, так что, когда их увидим, придется перемещаться. Если будут встречать, сможем перегруппироваться раньше, но чтоб без шума. — Он повел нас с дороги к берегу. — Не ступайте на мягкую землю, не оставляйте следов! Так. Главный отряд — за эту стену. — Несколько человек двинулись за низкую поваленную стену из разбитого кирпича. — Спрячьтесь как следует. — Он прошел вдоль пляжа на юг. — Другой отряд — за эти деревья. Получится перекрестный огонь. Теперь отряд Онофре… — Он вернулся на север, мимо первой стены, к груде цементных плит. — Сюда. Надо же, это был сортир. Расчистите себе место и спрячьтесь здесь. Если они попытаются ускользнуть к болоту, вы их остановите.
Мы с Мандо положили револьверы и взялись за обломки плит — одни мы вытащили, другие передвинули, чтобы освободить место.
— Отлично, — сказал Дэнфорт. — Много следов оставлять нельзя, возможно, они высаживались здесь прежде, в таком случае мы не должны ничего сильно менять. Забирайтесь туда, посмотрим, хорошо ли вы укрыты.
Мы перелезли через груду мусора у входа и забрались внутрь. Две стены от времени разошлись, в образовавшийся просвет мы видели большой кусок берега и море.
— Отлично, — повторил Дэнфорт. — Один пусть остается снаружи, следит за берегом.
— Нам видно через эту щель, — сказал Стив, выглядывая в просвет.
— Хорошо. Удобная амбразура для стрельбы. Главное, не высовывайтесь. У них есть ночные бинокли, перед высадкой они тщательно осмотрят берег.
Остальные люди Дэнфорта попрятались кто куда. Он огляделся, убедился, что все в засаде, посмотрел на часы и сказал: — Порядок. До полуночи еще часа два, но вдруг мусорщики придут загодя, да и японцы могут появиться раньше времени. Увидите их — не высовывайтесь. Покуда не услышите наших выстрелов, даже не снимайте оружие с предохранителей, понятно? Это очень важно. Когда откроем огонь, это будет сигналом и для вас. Не тратьте пуль зря. И последнее — если мы потеряем друг друга в стычке, встречаемся на мосту, по которому сюда пришли. Через Сан-Клементе пойдем вместе. Ясно, про какой мост речь?
— Конечно, — отозвался Стив. — Большой мост.
— Молодцы. Я буду с основным отрядом. Сидите тихо, и пусть один смотрит хорошенько. — Он перегнулся через стенку сортира, по очереди пожал нам руки. Мне снова показалось, что он раздавит мне ладонь. — Вот еще что. Мы не откроем огонь, покуда все они не будут на берегу. Запомнили? Значит, договорились. — Стиснув кулак и поднимая его над головой: — Теперь мы им покажем!
Он, хромая, пошел по мягкому песку к разрушенной стене на пляже.
Никого на берегу. Стив стал в открывающийся к морю просвет и сказал:
— Я дежурю первым.
Мы, как могли, расселись и стали ждать. Габби примостился на куче цементного лома, мы с Мандо — по бокам от него. Теперь оставалось только вслушиваться в завывание ветра среди развалин. Разок я встал и глянул через плечо Стива на кромку воды в просвет между стенами. Волны разбивались и накатывали на пляж, ветер с берега относил брызги назад, и в свете звезд возникали короткие белые дуги. Море рябило белыми барашками. И все. Я сел. Пересчитал пули в кожаном мешочке. Двенадцать штук. Револьвер заряжен — теоретически я могу убить восемнадцать японцев. Интересно, сколько их будет? Ногтем я легко выковырнул пулю из гнезда и вставил на место — значит, перезарядить тоже смогу. Мандо увидел, что я делаю, и принялся вертеть свой револьвер.
— Как вы думаете, эта штука стреляет прямо? — спросил он.
— Вблизи — да, — откликнулся Габби.
Мы еще подождали. Я даже задремал, привалившись к цементной стене, но в полусне мне примерещилась зеленая бутылка, она катилась на меня. Я встрепенулся, сердце стучало. Однако по-прежнему ничего не происходило, и я снова чуть не вырубился, несвязно размышляя о кирпичах, из которых сложен сортир. Кто лепил эти некогда безупречные кирпичи?
— Скорее бы уж высадились, — сказал Мандо.
— Ш-ш-ш, — прошипел Стив. — Молчите. Уже почти время.
Я подумал: если они вообще высадятся. В бархатно-черном небе над головой мерцали звезды. Я пересел на другую ягодицу. На обрыве перекликались двое койотов. Прошло много времени: удар сердца за ударом, выдох за выдохом. Нет ничего томительнее ожидания.
Стив встрепенулся и рукой нащупал наши лица, наклонился и свистящим шепотом произнес: «Мусорщики!» Мы вскочили, из-за его спины выглянули в щель.
Темнота. Потом на фоне белой прибойной полосы я различил идущих по пляжу людей. Они задержались возле стены, за которой прятался Дэнфорт, и двинулись дальше на север. Прошли между нами и водой, переговариваясь так громко, что я почти разбирал слова. Затем они сгрудились в кучу и пошли назад, но остановились, не доходя до засады. Один из них наклонился и щелкнул зажигалкой у самого песка — пламя осветило брючины.
Мусорщики были во всем своем блеске: в маленьком кружке света переливалась золотая, алая, лазурная ткань. Тот, что с зажигалкой, засветил пять или шесть фонарей и оставил их на песке рядом с несколькими темными мешками и двумя ящиками. Один из фонарей был с зелеными стеклышками. Второй мусорщик поднял этот фонарь и другой, белый, подошел к воде и замахал ими над головой, меняя руки местами. В свете фонарей мы ясно видели всю компанию, серебро вспыхивало в ушах, на руках, запястьях и груди. Подоспели еще люди, они несли хворост. После некоторой возни им удалось развести огонь. Пламя разгоралось, охватывало большие ветки, дрова трещали, горящая смола с шипением падала на песок. В дрожащем свете костра можно было разглядеть их всех: я насчитал пятнадцать человек, одетых в желтое, красное, лиловое, синее и зеленое, обвешанных серебряными и медными браслетами, кольцами, монистами.
— Что-то я лодок не вижу, — прошептал Стив. — Вроде бы, если они сигналят, значит, должны быть лодки.
— Слишком темно, — прошептал Мандо. — И костер слепит.
— Ш-ш-ш, — снова прошипел Стив.
— Смотрите! — прошептал Габби. Он указывал Стиву за плечо, но я уже видел, о чем он говорит: что-то темное и продолговатое всплывало над водой в самом конце причала. Волны перекатывались через него, очерчивая его пенистой кромкой.
— Они вылезают из-под воды! — выговорил Габби. — Они не плыли поверху!
— Пригнитесь, — сказал Стив. — Это подводная лодка.
Человек на берегу махал над головою зеленым фонарем. Огонь трепетал на ветру, отсвечивая на желтых рубахах, изумрудно-зеленых штанах.
— Вот как они обходят береговые патрули, — сказал Габби.
— Проплывают под ними, — с благоговейным ужасом в голосе подхватил Стив.
— Как вы думаете, эти из Сан-Диего видели? — спросил Мандо.
— Ш-ш-ш, — сказал Стив.
На подлодке зажгли прожектор, он осветил узкую черную палубу. Из люка на нее лезли люди, на воде возле корпуса надували большие плоты. Другие люди лезли с лодки на плоты. Фонарь мусорщиков освещал плоты и весла — гребли к берегу. Два мусорщика зашли в воду по грудь и протащили плот через белую прибойную полосу. С плота спрыгнули несколько человек, еще двое передавали с него свертки и ящики. Мусорщики протягивали им бутылки с янтарной жидкостью, японцы пили, до нас долетали хрипло-панибратские приветствия мусорщиков. Японцы все выглядели очень круглыми, словно на каждом надето по две куртки. Один сильно смахивал на моего капитана.
Я оторвался от щели.
— Когда начнется стрельба, мы будем слишком далеко, — сказал я Стиву.
— Не будем. Смотри, еще плот. Я сказал:
— Надо выбираться из сортира и прятаться в той роще. Как только они сообразят, откуда стрельба, мы окажемся в ловушке.
— Не сообразят — как они разберут в темноте?
— Не знаю. Надо уходить отсюда.
Еще один плот втащили на берег. С него сошли жирные японцы, огляделись. Прожектор погас, но сама подводная лодка осталась. Со второго плота сгрузили ящики, мусорщики собрались вокруг, открыли крышки. Мусорщик в алой куртке вынул из ящика винтовку и показал приятелю.
Бац! Бац! Бац! Люди Дэнфорта открыли огонь. Выстрелы гремели один за другим. Согнувшись в три погибели, глядя из-за ноги Стива, я видел только, как ответили на обстрел наши жертвы: они упали на песок, фонари мгновенно потушили, костер затоптали. Мне было видно не много, но я уже различал ружейные вспышки — они отстреливались. Я прицелился, и в ту же секунду что-то засвистело, бабахнуло, и мы оказались в облаке едкого маслянистого газа. Мы кашляли, задыхались, вопили — глаза жгло так, что ничего больше я не чувствовал: думал, газ выест их начисто. Едва ветер унес газовое облако к морю, снова бабахнуло, и треск наших револьверов перекрыла длинная очередь с берега. Сквозь едкие слезы я видел, как из японских ружей вырывается белое пламя. Я кашлял и плевался, меня мутило, но я все-таки поднял револьвер — выстрелить в первый раз. (Стив уже стрелял вовсю.) Я нажал курок: бац!
Темноту разрезал луч прожектора, он начинался от подводной лодки и шарил южнее нас, возле стены, где сидели Дэнфорт и его люди. Грянули взрывы. На улицах позади нас шла перестрелка, над берегом вновь клубился отравляющий газ. Японцы и мусорщики шли на нас сквозь ядовитое облако, они были в шлемах и палили из автоматов. Стены сортира начали рушиться. «Бежим!» — заорал Стив. Мы перепрыгнули через заднюю стенку и побежали к роще. Выбрались на засыпанную мусором улицу, параллельную набережной, побежали — вернее, запрыгали через груды гнилых деревяшек и битого кирпича, спотыкались, падали, вскакивали. От газа у меня рекой лились сопли; револьвер я выбросил. Вдруг стало светло, как днем, в резком голубоватом свете пролегли твердые, словно камни, тени. В небе над нами брызгала огнем осветительная ракета, подсвечивая снизу крошечный парашют, на котором висела. Вместе с парашютом она рухнула в море, озарив гавань, так что на мгновение я увидел подводную лодку и людей, которые стреляли по нам из пушки.
— К мосту! — орал Стив. — К мосту!
Я скорее прочел по его губам, чем услышал. Пальба гремела так, что хотелось упасть на землю и зажать уши ладонями. Мы карабкались через свалки, упавшие деревья, выброшенные штормовым приливом коряги; Мандо провалился ногой в яму, пришлось его выдергивать. Пули свистели вокруг, разрезая воздух, я бежал, пригнувшись так, что болела спина. Зажглась новая осветительная ракета, выше и дальше от моря, она плавно спускалась на нас, словно звезда с неба. Теперь мы видели свой путь, но и сами были как на ладони, так что приходилось двигаться еле-еле, шаг за шагом. Со стороны города застрочили автоматы, позади через равные промежутки времени гремели взрывы; полыхнула вспышка, оглушительно жахнуло, и позади нас осел и рассыпался на куски дом. Подводная лодка. Мы выбрались из-за груды досок и снова побежали пригнувшись. Новая осветительная ракета в небе. Полуобвалившееся здание на холме снесло взрывом, потом упали три растущие рядом секвойи. Ракета погасла, и мы довольно долго пробирались в темноте, пока не вспыхнула следующая. Мы схоронились за поваленным эвкалиптом.
— Как вы думаете, — выдохнул Габби, — эти, из Сан-Диего, унесли ноги?
Никто не ответил. Мандо по-прежнему держал револьвер. До моста оставалось еще порядком, и я хотел скорее добраться туда, пока подводная лодка не снесла мост своим огнем. Мыс Дана по-прежнему гудел от выстрелов, словно там вдет настоящая война, но, может быть, японцы стреляли по теням. Я не знал, дали наши спутники деру, как мы, или нет. Мы вскочили и побежали через завалы. Порыв ядовитого газа. Зажглась новая ракета, но она с шипением рухнула в болото. Я упал, рассадил ладонь, колено и локоть. Мы добежали до моста. Никого.
— Надо их подождать! — крикнул Стив.
— Пошли, — сказал я.
— Они не знают, где мы! Будут ждать здесь.
— Не будут, — горько выговорил Габби. — Они давно умотали. А нам велели ждать здесь, чтобы мы задержали японцев.
Стив с открытым ртом вылупился на Габби. Новая осветительная ракета вспыхнула прямо над нами, я пригнулся к ограждению. Сквозь просвет между бетонными столбиками было видно сразу несколько ракет: они неровной цепочкой плыли к морю, и вот самая дальняя из них осветила воду. Теперь и последняя проплыла над подводной лодкой.
— Быстрее, пока не пустили следующую! — яростно выкрикнул Габби и, не дожидаясь нашего согласия, вскочил и припустил по мосту. Мы побежали следом. Новая ракета озарила небо, с жуткой четкостью высветила все на мосту. Нам ничего не оставалось, только бежать. Лодка начала стрелять по нам. Бетонное ограждение звенело, воздух рвался с треском раздираемой ткани, с грохотом первого грозового раската. Мы перебежали мост и упали ничком за грудой покореженного асфальта. Лодка поливала мост огнем. В холмах завыла сирена, сперва тихо, потом все громче и громче. Мусорщики забили тревогу. Но с кем они дерутся? Темнота, далекие разрывы снарядов, вой сирены. Подводная лодка прекратила обстрел, но у меня звенело в ушах, так что я скорее почувствовал, чем услышал ружейную трескотню впереди, в Сан-Клементе. Стив поднес губы к самому моему уху: «Пробираемся через улицы». Остальное я не разобрал. Стрельба на юге означала, что наши спутники из Сан-Диего уже там, решил я. Сволочи, бросили нас. Мы побежали снова, но с лодки нас, наверно, заметили в ночные бинокли и снова начали обстреливать. Мы бежали, пригнувшись, через развалины к прибрежной дороге. Подводная лодка стреляла. Мы отвернули от берега, взобрались на низкий уступчик, пробежали лесом на другую дорогу. В развалины Сан-Клементе, в лабиринт завалов. Мандо отстал. Он хромал, и я решил, что это его нога.
— Быстрее! — крикнул Стив.
Мандо покачал головой, прихрамывая, подошел к нам.
— Не могу, — сказал он. — Меня подстрелили.
Мы остановились и усадили его в грязь. Он плакал и держался левой рукой за правое плечо. Я подсунул свою ладонь под его — по моей руке потекла кровь.
— Почему ты нам не сказал? — воскликнул Стив.
— Да его только что, — огрызнулся Габби и оттолкнул меня. Взял Мандо под локоть.
— Идем, Мандо, надо выбираться отсюда как можно быстрее.
В свете последней ракеты я видел лицо Мандо. Он смотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но губы его только вздрагивали.
— Помоги мне его нести, — срывающимся голосом выпалил Габби.
Я подхватил Мандо под другую руку — рубашка у него на спине взмокла от крови. Стив подобрал револьвер. Мы пошли дальше. Через каждые несколько шагов путь преграждала поваленная балка или стена.
Я наконец решился открыть рот.
— Надо остановить кровь, — сказал я. Она текла в моем рукаве, по руке. Мы опустили Мандо на землю, я разодрал свою рубашку на полосы. Нам никак не удавалось плотно прибинтовать повязку к ране. Случайно я задел ее пальцем — маленькая вмятинка под правой лопаткой. Кровь уже почти не шла. Мандо по-прежнему смотрел на меня взглядом, который я не мог прочесть, и молчал. — Мы мигом отнесем тебя домой, — хрипло сказал я и слишком резко выпрямился — меня зашатало. Стив помог нам поднять Мандо, и мы двинулись.
Центр Сан-Клементе — одна сплошная свалка бетона, без смысла и планировки, напрямую через нее не пройдешь. Мы с Габби несли Мандо, а Стив с револьвером в руке забегал вперед, отыскать дорогу полегче. Время от времени в шум ветра врывалась сирена, несколько раз приходилось прятаться от мусорщиков, которые бегали по улицам целыми стаями. В путанице улиц отдавалась пальба. Кто в кого стреляет — не разберешь. Несколько раз мы забредали в тупики. Стив, не оборачиваясь, командовал, куда идти, но иногда мы с Габби случайно натыкались на проход и шли туда, тогда Стив снова кричал пронзительным от отчаяния голосом. Вдруг сзади раздались крики. Мы опустили Мандо посреди улицы. На нас надвигались три мусорщика с пистолетами в руках. Стив выбежал вперед и выстрелил: бац, бац, бац, бац! Все трое упали.
— Идемте! — выкрикнул Стив. Мы подобрали Мандо и побрели дальше. Из-за тупиков часто приходилось возвращаться, и, в какой-то момент, после долгих поисков дороги, мы натолкнулись на Стива — он сидел на асфальте, вокруг рушились дома, ревел ветер, трещали выстрелы, вперед пути не было — его преграждало дьявольское хитросплетение арматуры.
— Не знаю, где мы, — крикнул Стив, — не могу отыскать дороги.
Я ткнул его, чтобы он нес Мандо вместо меня, подхватил револьвер и побежал через улицу. За деревьями виднелся океан — единственная, по сути, примета, в которой мы нуждались.
— Сюда! — крикнул я, перескакивая через балку, убрал ее с пути, побежал дальше, нашел, откуда снова было видно море, нашел проход, расчистил его, как мог. Это продолжалось так долго, что мне начало мерещиться, будто Сан-Клементе тянется до самого Пендлтона. А мусорщики вошли в раж, они ревели сиреной, палили из ружей, вопили в охотничьем азарте. Не раз и не два нам приходилось падать ничком и затаиваться. Стрелять я не решался: не знал, сколько пуль осталось у Стива, если вообще осталось.
Пока мы тряслись от страха в укрытии, я, как мог, старался помочь Мандо. Дыхание его стало прерывистым.
— Как ты, Мандо?
Никакого ответа. Стив выругался. Я кивнул Габби, мы снова подняли Мандо, я переложил его на руки Стиву и выбежал вперед. Мусорщики куда-то подевались, во всяком случае их не было видно. Это все, что мне требовалось. Я вновь кинулся на поиски дороги.
Кое-как мы выбрались на южную окраину Сан-Клементе, в лес под бетонкой. Автострада кишела мусорщиками: мы слышали их крики, временами я видел силуэты людей. Другой дороги из Сан-Матео нет. Мы оказались в западне. Сирены издевались над нами, ружейные выстрелы могли означать, что наши спутники из Сан-Диего еще отстреливаются, хотя я подозревал, что Габби прав: они давно дали деру, сели в лодки и поминай, как звали. Они не вернутся нас выручать. Габби усадил Мандо себе на колени. У Мандо булькало в горле.
— Ему надо скорее домой, — сказал Габби, глядя на меня.
Я вытащил из кармана пули, попробовал затолкать их в револьвер Стива.
— А где твой? — спросил Стив.
Пули не лезли. Я ругнулся и бросил мешочек на бетонку. В грязи нащупал камень — как раз по руке, — взвесил его на ладони и двинулся к бетонке. Не знаю, что я собирался делать.
— Подтащите его к дороге и будьте готовы быстро нести через Сан-Матео, — велел я. — Двинетесь, когда я скажу.
Тут на бетонке над нами загрохотали взрывы, а когда смолкли (ветер нес на нас запах порохового дыма), стихло и все остальное. Ни криков, ни стрельбы. Тишину нарушил звук мотора автомобиля, негромкое «дррр». Я подполз к дороге — взглянуть. Вскочил и замахал руками.
— Рафаэль! Рафаэль! Сюда! — орал я. Слова сами вылетали из глотки.
Рафаэль подкатил ко мне:
— Господи, Хэнк, чуть тебя не пристрелил! Он был в маленькой мототележке для гольфа — он всегда божился, что она поедет, был бы аккумулятор.
— Пустяки, — сказал я. — Мандо ранен. Его подстрелили.
Появились Габби и Стив, они несли Мандо.
Рафаэль сквозь зубы втянул воздух.
С автострады донеслись беспорядочные выстрелы, пуля звякнула о бетон рядом с нами. Рафаэль вытащил из машины наклонную железную трубу на треноге, поставил ее на дорогу и сунул в дуло маленькую не то бомбочку, не то гранату (с виду она смахивала на шутиху). Бумм — гулко сказала труба, и через несколько секунд на автостраде, в том месте, откуда слышались выстрелы, грянул взрыв. Пока Габби и Стив усаживали Мандо в тележку, Рафаэль стрелял гранатами: бумм, бабах, бумм, бабах. Вскоре стрельба по нам прекратилась. Под грохот последнего разрыва Рафаэль вскочил в тележку, и мы покатили.
— На подъеме выпрыгивайте и толкайте, — велел Рафаэль. — Эта машинка нас всех не вытянет. Николен, держи вот это и смотри назад. — Он протянул Стиву винтовку.
— А пули? — спросил Стив. Рафаэль указал на пол:
— Вот здесь, в коробке.
На южном выезде из Сан-Клементе начался подъем, мы выскочили и стали на бегу толкать тележку. В холмах завывали сирены: я насчитал по меньшей мере три с разными голосами. Мы преодолели подъем и покатились в долину Сан-Матео. Я уложил голову Мандо себе на колени и сказал ему, что до дома совсем близко. Сзади доносились слабые крики, но пешему было за нами не угнаться. Дальше дорога взбиралась на Бэзилонский перевал, и Рафаэль сказал:
— Толкайте. — Он был спокоен, но глаза его взглянули на меня строго. На вершине Бэзилонского перевала Стив дико заорал:
— Я им отплачу! — Он помчался назад, на север, по темной бетонке, с винтовкой в руках.
— Погоди! — заорал я, но Рафаэль стиснул мое плечо.
— Пусть бежит! — Впервые голос Рафаэля прозвучал рассерженно. Он подвел машину к своему дому, выпрыгнул, забежал внутрь и вернулся с носилками. Мы уложили на них Мандо. Глаза его были открыты, но он меня не слышал. Из уголка рта сочилась кровь. Мы с Рафаэлем несли носилки, Габби бежал рядом. Через лес, по склону Кучильо, кратчайшей дорогой к дому Дока. Я спотыкался и ревел, и Габби, когда замечал, что я не вижу перед собой дороги, перехватывал у меня ручки носилок. Мы добежали до дома Косты, но я не мог унять слез. Ветер свистел в пустых бочках, заглушая наши шаги. Рафаэль упер носилки себе в бедро и заколотил в дверь, словно хотел ее высадить.
— Выходи, Эрнест! — крикнул он, продолжая колотить в дверь. — Выходи лечить своего сына.
Похоже, именно это Док множество раз воображал заранее: стучат в дверь, и он должен спасать собственного сына. Когда он распахнул перед Рафаэлем дверь, то не сказал ни слова. Вышел, взял Мандо на руки и понес в больницу. Нас он ни о чем не спросил, даже не взглянул.
Мы пошли следом. В больнице Док уложил Мандо на вторую койку, маленькую, отодвинул ее от стены. Ножки заскрипели по полу. Том фыркнул, перевернулся на бок. Потом приоткрыл один глаз щелочкой, увидел нас, сел, потер кулаками веки и без слов уставился на происходящее. Док ножницами разрезал на Мандо куртку и рубашку, жестом показал Габби стянуть штаны. Когда они стаскивали окровавленную рубашку, Габби зажмурился. Мандо кашлял, булькал, дышал быстро и неглубоко. Под яркими лампами, которые Рафаэль принес из кухни, его тело казалось бледным и пятнистым. Под мышкой — маленькая ранка, окруженная синяком. Рафаэль, входя и выходя, чуть не наступил на меня. Я сел на корточки возле стены, упер колени под мышки, обхватил ноги руками и раскачивался, слизывая с губы сопли, избегая смотреть на Тома. Док глядел только на Мандо.
— Позовите Кэтрин, — сказал он. Габби взглянул на меня и выбежал из комнаты.
— Как он? — спросил Том.
Док тщательно ощупал у Мандо ребра, постучал по груди, сосчитал пульс на запястье и на шее. Он бормотал, скорее про себя, чем отвечая Тому:
— Пуля среднего калибра задела легкое. Пневмоторакс… гемоторакс… — как заклинание. Мокрой тряпкой обтер ребра. Мандо закашлялся; Док развернул его голову, залез в рот, вытащил язык, закрепил его пластмассовой штуковиной с аптечной полки. Пластмассовый зажим у Мандо на лице, разинутый рот… Моя спина елозила вверх-вниз по железной бочке. Ветер набирал силу — УУУУУ, УУУУУ-
— Где Николен? — спросил меня Том.
Я. смотрел в пол. Рафаэль ответил из кухни:
— Остался на севере пострелять в мусорщиков. Том заворочался и кашлянул.
— Не двигайся, — сказал Док.
Летящая ветка с размаху стукнула в стену. Мандо дышал часто, хрипло, неглубоко. Док уложил его голову набок, вытер с губ алую кровь. У самого Дока губы были вытянуты в струнку. Алая кровь на тряпке. Пол подо мной, гладкие волокнистые доски. Над стертой поверхностью выступают сучки; щели, заусенцы четко вырисовываются в свете лампы, у стен песок — остался с той поры, когда им терли пол. Ближайшая ко мне ножка кровати качается. Простыни в заплатках, такие ветхие, что светится ткань. Я не поднимал глаз от пола. Сердце болело так, будто ранили меня. Но нет, не меня. Не меня. В комнату вошли ноги — они принадлежали Кэтрин, доски под ними немного прогибались. За ними ноги Габби.
— Мне нужна помощь, — сказал Док.
— Я готова, — спокойно отвечала Кэтрин.
— Надо вставить между ребрами трубку, чтобы выпустить из грудной полости воздух и кровь. Принеси из кухни чистую банку, налей в нее на несколько пальцев воды.
Она вышла, вернулась. Возле кровати их ноги встретились.
— Боюсь, воздух попадает внутрь и не выходит наружу. Напряженный пневмоторакс. Так. Положи трубку и ленту и держи его прямо. Я сделаю надрез.
Я зажал уши. Ни звука. Ничего перед глазами, только серебристый дощатый пол. Ничего не существует, кроме досок… но нет, я не прав. Приглушенный старческий кашель. Быстро поднимаю глаза: спина Кэтрин в бумажном спортивном свитере, старик смотрит, не мигая. На полу стоит банка, в воду опускают прозрачную пластиковую трубку. Вдруг вода начинает пузыриться. По трубке бежит кровь, вода краснеет. Еще пузыри. Старик смотрит, не отрываясь; я обхватываю руками живот и поднимаю глаза. Широкая спина Кэтрин заслоняет Мандо. Меня колотит. Широкие плечи, широкие бедра, полные ляжки, тонкие щиколотки. Локти быстро работают — она отрывает от мотка ленту, прилаживает ее Мандо к груди — куда, мне не видно.
Кэтрин через плечо обернулась ко мне:
— Где Стив?
— На севере.
Она поморщилась и вернулась к работе. Том снова закашлял, негромко, но несколько раз кряду. Док взглянул на него.
— Ляг на место, — сказал он резко.
— Я в порядке, Эрнест. Не обращай на меня внимания.
Док уже повернулся к нему спиной. Он склонился над Мандо. Глаза его глядели с таким отчаянием, будто все искусство, которое передал ему отец, тут бессильно.
— Нужен кислород.
Постучал Мандо по груди — глухой звук. Мандо задышал чаще.
— Надо остановить кровь, — сказал Док. Ветер завывал все громче, дом гудел, я почти не разбирал слов.
— Введем другую трубку в рану…
Том спросил Габби, что произошло, Габби в двух словах объяснил. Том ничего на это не сказал. Ветер на время смолк, я услыхал, как лязгают ножницы у Дока в руках. Он утер со лба пот.
— Держи. Так. Опускай другой конец в банку и быстро давай ленту.
— Лента.
Что-то в тоне ее голоса заставило Дока вздрогнуть и с горькой улыбкой взглянуть на Тома. Том улыбнулся в ответ, но, когда отвернулся, глаза его были полны слез. Кто-то тронул меня за плечо, я поднял голову и увидел Рафаэля.
— Иди на кухню, Генри. Габби уже там. Здесь ты ничем не поможешь. Я мотнул головой.
— Идем, Генри.
Я дернул плечами, сбрасывая его руку, и закрылся локтем. Когда Рафаэль ушел, я снова поднял голову. Том жевал концы своих волос, сосредоточенно глядя перед собой. Кэтрин приложила ухо к груди Мандо.
— Тоны сердца глухие.
Мандо дернулся. Ступни у него были синие.
— Давление падает… — произнес Док сухим, как ветер, голосом. — Тампонировать, о-ох. — Он отпрянул, сжал горло руками. — Не могу ничего сделать. У меня нет иголок.
Мандо перестал дышать.
— Нет, — сказал Док. С помощью Кэтрин он перевернул Мандо с бока на спину.
— Держи трубки, — выговорил он, поднося губы и руки к губам Мандо. Дунул Мандо в рот, зажав ему ноздри, выпрямился, надавил ему на грудь. Тело вздрогнуло.
— Генри, подержи ему ноги, — приказала Кэтрин.
Я с трудом встал, взял Мандо за щиколотки. Они дернулись у меня под руками, напряглись, обмякли. Обмякли совсем. Док снова дунул, еще, и еще, он толчками давил Мандо на грудь так, что толчки эти становились почти ударами. Кровь бежала по трубкам. Док остановился. Мы смотрели на Мандо. Глаза закрыты, рот разинут. Дыхания нет. Кэтрин взяла его за руку, попыталась прощупать пульс. Габби и Рафаэль стояли в дверях. Наконец Кэтрин перегнулась через Мандо и положила ладонь Доку на руку. Мы все стояли, не двигаясь. Док оперся локтями о кровать, приложил ухо к груди Мандо. Припал к ней лбом.
— Он мертв, — прошептал Док.
Мои ладони по-прежнему лежали у Мандо на икрах, на тех самых мускулах, которые еще недавно вздрагивали. Я в страхе отдернул руки. Но это был Мандо, Армандо Коста. Лицо белое — словно это измученное лицо маленького братишки Мандо, а вовсе не того парня, которого я знал. Но это был он.
Кэтрин вынула из комода простыню, легонько отстранила Дока, накрыла Мандо. Ее свитер был мокрым от пота, запачкан кровью. Она прикрыла Мандо лицо. Я вспомнил его выражение, когда я нес Мандо через Сан-Клементе, — даже и тогда оно было лучше. Кэтрин обогнула кровать, потянула Дока к дверям.
— Идемте похороним его, — решительно сказал Док. Кэтрин и Рафаэль пытались его утихомирить, но он стоял на своем.
— Я хочу с этим покончить. Давайте носилки, несем его на кладбище. Я хочу с этим покончить. Том кашлянул.
— Прошу тебя, Эрнест, Подожди хотя бы до утра. Надо позвать Кармен, вырыть могилу…
— Все это можно сделать сейчас! — упорствовал Док. — Я хочу с этим покончить.
— Конечно, конечно. Но уже поздно. Пока мы все подготовим, начнется день. Тогда мы отнесем его и похороним при всех. Пожалуйста, дождись дня.
Док обеими руками потер лицо:
— Ладно. Идемте рыть могилу. Рафаэль удержал его.
— Это можем сделать мы с Габби, — сказал он. — Почему бы тебе не остаться дома? Док мотнул головой:
— Я хочу сам. Я должен, Раф.
Рафаэль взглянул на Тома, потом сказал:
— Ладно. Идем вместе.
Они с Габби надели на Дока куртку и ботинки, пошли за ним на улицу. Я вызвался пойти тоже, но они увидели, что от меня проку никакого, и велели оставаться. Через входную дверь я смотрел, как они идут по дороге к реке. Начинало светать. Маленькие фигурки под деревьями. Когда они скрылись из виду, я обернулся. Кэтрин сидела за кухонным столом, она плакала. Я вышел наружу и сел в саду.
К утру ветер поутих, только временами налетали порывы. Близился рассвет: я уже различал серые качающиеся ветки. Бледный полусвет скрадывал расстояния. Листья трепетали и замирали, снова трепетали. Казалось, волны накатывают на древесные кроны, клонят их к морю. Небесные купол становился светлее и выше, светлее и выше. Серость обрела цвет, цвета просочились в серость, а потом горизонт треснул и взошло солнце, слепящее в зеленой листве.
Я сидел на земле. Колени, локти и ладони саднило. Не может быть, чтобы Мандо умер, — эта мысль на долгое время меня успокаивала. Потом я вспоминал, как его икры обмякли под моими пальцами. Или слышал, как в доме прибирается Кэтрин, — и понимал, что невозможное случилось на самом деле. Но задержать эту мысль надолго мне не удавалось.
Солнце поднялось на ладонь от холмов, когда на дорожке показались Габби и Док. За ними шагали Mapвин и Нат Эглоффы. Рафаэль шел вдоль реки, колотил в двери, будил народ. Габби еле волочил нога, его шатало. Глаза у него покраснели, он был в грязи, Док и Нат тоже. Док взглянул с дороги на дом, остановился и стал ждать. Марвин кивнул мне, и они вошли внутрь. Я слышал, как они говорят с Кэтрин. Потом она заорала на старика: «Ляг! Не дури! Хватит с нас на сегодня и одних похорон!» Наверно, Том попрощался с Мандо в доме. Завернутого в простыню Мандо вынесли на носилках. Я встал, пошатываясь. Все взялись за носилки — по три человека за каждую ручку. Понесли к реке, через мост. Солнечные блики на воде обжигали глаза. Вдоль реки, через рощу. Те, кому Рафаэль сообщил новость, пристраивались к нам сзади, семья за семьей; кто-то был потрясен, кто-то в слезах, кто-то замкнут. Раз я оглянулся и увидел Джона Николена с опухшим и мрачным лицом, за ним шли все Николены, кроме Мэри и малышей. Отец подошел и обнял меня за плечи. Увидел мое лицо, стиснул плечо сильнее. Первый раз он не показался мне глупым. Да, выражение у него и сейчас было такое, будто он не знает, что к чему. Но он понимал. Чтобы понять страдание, не нужно блистать умом. Кроме понимания в глазах его светилась мягкая укоризна — я не мог вынести их взгляд.
Дальше деревья росли гуще. Кармен встретила нас у порога и повела на кладбище. На ней было воскресное платье, в руке — Библия. На кладбище мы увидели свежую яму и кучу земли рядом с ней; по другую сторону от ямы была могила матери Мандо, Элизабет. Мы поставили на нее носилки, все встали кругом. Собрался почти весь поселок. Нат и Рафаэль уложили тело Мандо вместе с простыней в слишком просторный гроб. Нат приладил крышку, Рафаэль заколотил. Тук, тук, тук, тук, тук. Сквозь листву пробивался солнечный свет. Док потерянно смотрел, как гвозди входят в деревянную крышку. И жена, и Мандо были намного моложе его — если сложить их годы, не наберется и половины его возраста.
Гроб забили. Николен вышел вперед и помог подвести под него веревки. Он, Рафаэль, Нат и мой отец взялись за веревки и подняли фоб. Опустили в яму под короткие тихие распоряжения Джона, установили, вытащили веревки. Джон собрал их и отдал Нату — челюсти у него были сжаты так плотно, словно во рту — камешки.
Кармен вышла на край могилы и прочла из Библии. Я смотрел, как по листве пробегают солнечные лучи. Кармен велела нам молиться и в молитве сказала что-то про Мандо, какой он был хороший. Я открыл глаза — Габби смотрел на меня поверх могилы испуганный, обвиняющий. Я снова зажмурился. «В руки Твои предаем дух его». Кармен взяла комок глины, подняла его над могилой, другой рукой занесла над ним серебряный крестик. Разжала руки. Рафаэль и Джон стали лопатами кидать в могилу влажную землю, она глухо стучала о крышку гроба. Мандо был там, и я чуть не крикнул, чтобы они прекратили, чтобы выпустили его. Тут я подумал, что сам мог бы оказаться в этой могиле, и мне сделалось жутко. Пуля, попавшая в Мандо, была одной из многих; и она, и любая другая могла попасть в меня, могла меня убить. Никогда в жизни мне не было так страшно — ужас наполнил меня без остатка. Габби стоял на коленях рядом с Рафаэлем и двумя руки сгребал землю в яму. Док резко отвернулся, Кэтрин и миссис Николен повели его к дому Эглоффов. Но я мог только стоять и смотреть. Я смотрел, смотрел и, хотя безумно стыдно об этом писать, радовался. Радовался, что засыпают не меня. Что я жив и могу все это видеть. Слава Богу, что это не я в могиле! Слава Богу, что убили Мандо, а не меня. Слава Богу! Слава Богу!
Иногда после похорон у Эглоффов собираются на поминки, но только не в этот раз. В этот раз все пошли домой. Отец повел меня вдоль реки. Я так устал, что не мог перешагнуть и кочки. Без отца я бы все время падал.
— Что случилось? — с укором спросил он. — Как вы там оказались?
По дороге шли люди, они качали головами, косились на нас.
Дома я попытался объяснить отцу, что произошло, но не смог — не выдержал его взгляда. Лег и заснул. Можно было бы сказать, что я спал как убитый, но нет. Живые так не спят.
Сон вовсе не распутывает клубок забот, что бы ни говорил по этому поводу Макбет. Тут он ошибся, что с ним нередко случалось. Сон — просто перерыв. Можешь размотать во сне хоть весь клубок, но стоит проснуться, и он смотается обратно. Никакой сон не мог бы размотать для меня тот день. Прошлое не разматывается.
Тем не менее я проспал до вечера. Когда отцов голос, стрекот швейной машинки или собачий лай вырывали меня из забытья, я понимал, что не хочу просыпаться, хотя и не совсем помнил, из-за чего, и старался задремать, покуда вновь не сползал в сновидение. Я проспал почти весь вечер, с каждым часом все яростнее сопротивляясь бодрствованию.
Однако невозможно спать вечно. Мою полудрему окончательно разрушил крик совы — у-ух, у-ух — настойчивый, повторящийся зов Николена. Конечно, это он, ждет меня под эвкалиптами. Я сел, выглянул в дверь — на фоне древесных стволов маячила его тень. Отец шил. Я сунул ноги в ботинки, сказал ему, что выйду. Он взглянул на меня, снова больно ожег растерянно-укоризненным взглядом, слабым намеком на осуждение. На мне была вчерашняя, пропахшая страхом одежда. Есть хотелось зверски — я задержался на секунду, чтобы оторвать полбуханки хлеба. К Стиву я подошел, жуя на ходу. Мы молча постояли. За спиной у него был мешок.
Когда с хлебом было покончено, я спросил:
— Где ты пропадал?
— До полудня — в Сан-Клементе. Ну и денек! Выследил мусорщиков, которые за нами гнались, и стал стрелять по ним из укрытий. Они и не поняли, кто это. Нескольких положил — они, небось, думали, их преследует целая куча народа. Потом вернулся на мыс Дана, но там уже никого не было. Тогда…
— Мандо умер.
— Знаю.
— Кто тебе сказал?
— Сестра. Я тихонько забрался в дом — забрать свое барахло, а она застукала меня, уже когда я уходил. Она и рассказала.
Мы стояли довольно долго. Стив набрал в грудь воздуха, выдохнул:
— Похоже, мне надо уходить.
— О чем ты?
— Помоги мне. — Глаза мои уже привыкли к темноте, и, когда он измученным голосом произнес последнюю фразу, я вдруг увидел его лицо — грязное, исцарапанное, безнадежное. — Пожалуйста.
— Как?
Он направился к реке. Мы подошли к дому Мариани и остановились у печей. Стив закричал совой. Мы долго ждали. Стив постукивал кулаком по печке. Даже я, хотя мне нечего было терять, занервничал. Это ожидание напоминало вчерашнюю ночь.
Дверь открылась, Кэтрин выскользнула наружу, в тех же штанах, что и вчера, но в другом свитере. Стив заскреб ногтями по кирпичу. Она знала, где он должен быть, и пошла прямо к нам.
— Значит, ты вернулся.
Она смотрела на него, склонив голову набок. Стив покачал головой:
— Только чтобы попрощаться. — Он прочистил горло. — Я… я убил нескольких мусорщиков. Они будут мстить. Если вы скажете на толкучке, что я убил и сбежал, что все это моих рук дело, может быть, этим все и ограничится.
Кэтрин смотрела прямо на него.
— Я не могу остаться после того, что случилось, — сказал Стив.
— Можешь.
— Не могу.
По тому, как он это сказал, я понял — он уйдет. Кэтрин тоже поняла. Она обхватила руками плечи, будто зябнет. Взглянула на меня. Я потупился.
— Дай нам немного поговорить, Генри.
Я кивнул и пошел к реке. Вода черным застывшим стеклом перетекала через коряги. Интересно, что он ей говорит, что она — ему? Станет ли она переубеждать, понимая, что это бесполезно?
Впрочем, и лучше, что я не знаю. Думать об этом было больно. Я видел лицо Дока, когда его сына, живую частичку его жены, опускали в могилу рядом с ней. Против воли я подумал — что, если старик умрет сегодня ночью прямо у Дока в больнице? Что будет с Доком?..
Я сел и обхватил голову руками, но не мог прогнать эти мысли. Иногда было бы счастьем не думать вообще. Я встал и принялся бросать в воду камешки. Когда они кончились, сел и стал жалеть, что нельзя так же выбросить мысли или совершенные поступки.
Подошел Стив и остановился, глядя на воду. Я встал.
— Пошли, — сказал он хрипло и двинулся вдоль реки к морю, прямиком через лес. Мы ни о чем не говорили, просто шли рядом, бок о бок, и мне разом припомнилось, как это бывало прежде, всю жизнь, когда мы вот так молча шли через ночной лес, как братья. Прошлое.
Он, не глядя под ноги, спустился с обрыва, привычно перескакивая с камня на камень. Над самой водой висел тоненький лунный серп. Я спускался осторожнее и отстал, догнал уже на пляже, у лодок. Мокрая корка песка ломалась под нашими ступнями, в мягком песке под ней оставались большие следы. У двух рыбачьих лодок в днище были гнезда для мачты, Николен направился к одной из них. Без единого слова мы взялись за нос и за корму и рывками поволокли лодку к воде. Обычно ее несут человек пять-шесть, но это просто для удобства — мы со Стивом справились без труда. На мелководье мы остановились. Николен влез в лодку, чтобы установить мачту, я остался держать нос.
Я сказал:
— Ты поплывешь на Каталину, как тот тип, который написал книгу.
— Верно.
— Ты знаешь, что эта книга — сплошная ложь. Он расправлял парус.
— Плевать. Если книга — ложь, я сделаю ее правдой.
— Это не та ложь, какую можно сделать правдой.
— Откуда ты знаешь?
Я знал, но сказать не мог. Николен, установив мачту, забивал в гнездо шплинт. Мне не хотелось просто просить, чтобы он остался, поэтому я сказал:
— Я думал, ты всю жизнь будешь бороться за освобождение Америки. Он остановился.
— Не считай, что я отступился, — проговорил он горько. — Ты видел, что случилось, когда мы попробовали бороться здесь. Тут мы бессильны. Но на Каталине можно будет что-то сделать. Там наверняка уже полно американцев, которые думают так же.
Я понял, что у него на все есть готовый ответ, и перешел к корме, чтобы оттолкнуть лодку.
— Я уверен, сопротивление там сильнее, — настаивал он. — Действеннее. Ты не согласен? Я хочу сказать — ты не поплывешь со мной?
— Нет.
— Зря. Ты пожалеешь. Здесь — наша маленькая долина и почти ничего больше. Там — целый мир, Генри! — Он махнул рукой на запад.
— Нет. — Я нагнулся над кормой. — Ладно, оттолкнуть тебе лодку?
Он прикусил губу, пожал плечами. Потом плечи его опустились, и я понял, как он устал. Плыть ему долго. Но я не поплыву с ним и не стану объяснять почему. Да ведь он и не ждет, что я соглашусь.
Он встряхнулся, вылез из лодки, чтобы толкать. Она быстро снялась с песка. Мы смотрели друг на друга поверх нее, он протянул руку. Я пожал ее. Я не мог придумать подходящих слов. Он запрыгнул в лодку, взял весла, я уперся в корму и вытолкнул лодку на течение. Он начал грести. Месяц светил из-за его головы, поэтому лица было не различить. Мы не обменялись ни словом. Он греб через буруны в устье реки. Вскоре он отойдет от обрыва, и ослабевшая Санта-Ана раздует его парус.
— Удачи! — крикнул я.
Он продолжал грести.
Следующая волна на мгновение скрыла лодку. Я пошел прочь от реки, мне было зябко. С пляжа я смотрел, как лодка выходит из устья. Парус, бледный лоскуток на фоне черного неба, надувался и опадал. Вскоре он минует бурун. Отсюда он меня не услышит, разве что закричать.
— Сделай там что-нибудь хорошее для нас, — сказал я уже самому себе. Взобрался на обрыв. Со штанов капала вода. Пока карабкался, немного согрелся. Пошел вдоль обрыва. Снова была ясная ночь, месяц садился, сияя над водой. От самого горизонта бежала лунная дорожка. В такую ночь понимаешь, как огромен мир: океан, небо в крапинках звезд, обрыв, долина, холмы за ней — все было таким большим, словно я — муравей. А там, под бледным лоскутком — другой муравей, в муравьиной лодочке.
На горизонте я видел его цель: темная масса воды внизу, темное небо сверху, а между ними — темный бугор Каталины, изукрашенный белыми огоньками, движущимися и неподвижными, красными огоньками на вершинах гор, редкими желтыми и зелеными. Словно яркое созвездие, самое чудесное из созвездий, всегда клонящееся к закату. Многие годы я считал это самым красивым зрелищем. У южной оконечности острова, которой с обрыва не видать, — густая россыпь огоньков, порт для иностранцев. В такие ночи его видно из Томова дома, но у меня не было никакого желания подниматься на гребень и смотреть. Темный лоскуток Николенова паруса вышел из узкой лунной дорожки и растворился во тьме. Стал одним из скользящих по воде лунных бликов, но каким именно, я разобрать не мог, сколько ни напрягал глаза. Можно было подумать, что океан его проглотил. Но я знал, что это не так. Маленькая лодка по-прежнему существовала, она плыла на запад к Авалону.
Я долго простоял на обрыве, всматриваясь в море, а потом мне сделалось совсем тоскливо, и я ушел в лес. Листья хлопали и сосновые иголки трепетали, когда я проходил под деревьями. Долина никогда не казалась мне такой большой и такой пустой, как в эту ночь. На поляне я обернулся: огоньки Каталины мерцали и приплясывали. Я был бы только рад никогда не видеть их снова.
Странное место — ночной лес. Деревья становятся больше и как будто оживают, словно днем они спят или выходят из своих тел и только по ночам возвращаются в них и оживают, может быть, даже выдирают корни из земли и бродят по долине. Если выйти из дома, можно подглядеть краешком глаза, как они это делают. Конечно, в безлунную ночь достаточно слабого ветерка, чтобы вообразить нечто подобное. Ветки наклоняются, чтобы взъерошить тебе волосы, журчащий шепот листвы похож на далекие голоса. Два дупла превращаются в глаза, зарубка — в рот, ветки — руки, листья — пальцы. Легко обмануться. И все-таки я думаю, что они — вроде ночных животных. Все-таки они живые. Мы постоянно об этом забываем. Весной они весело распускаются, летом млеют на солнышке, зимой страдают от холода и наготы. Совсем как мы. Только они днем спят, а ночью просыпаются. Так что, если хотите узнать их поближе, ночь — самое подходящее время.
Разные деревья просыпаются по-разному и по-разному к тебе относятся. Эвкалипты дружелюбны и говорливы. Ветви у них перекрещиваются и на ветру все время скрипят. А висячие листья трепыхаются и хлопают, получается журчание, как от воды, переменчивый голос, который ласкает, как объятие, как прикосновение руки ко лбу. Эвкалипты громкоголосы, но их лучше не трогать и не обнимать, если не видишь стволов — вляпаешься в смолу. Кора у них гладкая и прохладная, она, как и все дерево, приятно пахнет, но, как я думаю, растет медленнее древесины и поэтому все время трескается. Из трещин постоянно течет смола, как слюни у собаки, в темноте обязательно заденешь ее рукой и станешь весь липкий.
Сосны неприветливы. В слабый ветер их тихое «ууууу» зловеще, от яростного «охххх», когда поднимется ветер, мороз пробегает по коже. Но трогать их приятно, на их черные силуэты можно смотреть бесконечно. У сосны Торрея иголки самые длинные, а лапы курчавятся. Они нарастают на больших ветвях по спирали, похоже на пружины, которые Рафаэль держит в мастерской. Грубую, ломкую кору этой сосны удивительно приятно гладить, она — словно язык исполинской кошки. У секвойи кора еще лучше, мохнатая и в трещинах — если запустить в трещины пальцы, никто тебя от ствола не оторвет. Это как обниматься с медведем, или прижиматься к маме и плакать в ее волосы. Сосны — добрые друзья, только, чтобы это понять, надо не пугаться суровых голосов и потрогать ствол.
Конечно, в ночном лесу водятся и настоящие живые существа, я хочу сказать, движущиеся животные, как мы. Даже целая куча: койоты, хорьки, скунсы, олени, кошки, кролики, опоссумы и еще Бог весть кто. Но хоть убей, не узнаете, кто бродит совсем рядом. Даже если в одиночку долго-долго сидеть в лесу, можно так никого и не увидеть, а уж тем более если ломиться через подлесок и обнимать деревья. Тут уж точно ни одного зверя не увидишь, разве что лягушку. Лягушкам чего бояться, они всегда могут прыгнуть в реку, потому такие и смелые. Пока чуть не наступишь на нее, она и замолкнуть не соизволит, не то что двинуться с места. Остальные же обитатели леса слышат тебя или чуют, и уходят с дороги, ты и не узнаешь, что они тут были, разве что расслышишь далекий шорох. Конечно, большой кошке может прийти в голову тебя съесть, но можно надеяться, что они осторожны и в долину не заходят. Обычно они избегают людных мест, а осенью вообще не голодны. Стало быть, если ты идешь через лес, то ни одного зверя не видишь, и это странно, ведь ты знаешь, что они — повсюду, пьют, гложут побеги или мертвую добычу, охотятся или прячутся.
Но я забыл про птиц. Иногда видишь быструю черную тень совы и просто диву даешься, как бесшумно она летает. Или кочующие гуси или цапли пролетят в вышине, вытянув шеи, то выстраиваясь в безупречный клин, то рассыпаясь, словно летят наперегонки. Вот у ворон, у них игра другая, больше похожа на салочки.
В ту ночь я увидел стаю гусей, они летели на юг. Два широких клина пронеслись над нашей долиной перед зарей, когда небо голубело, и я видел их совсем четко. Медленные, размеренные взмахи крыльев, оживленная гортанная перекличка…
Конечно, они не совсем часть нашего леса, но их можно увидеть, гуляя в лесу. И я видел их в ту ночь. Перед этим я задремал у секвойи, а потом просто лежал, свернувшись меж двух узловатых корней. Хотя больше я бродил. Сколько раз ходил я по лесу прежде, и днем, и ночью, но никогда даже не задумывался о нем. Это был просто дом — ничего особенного. Но в ту ночь я не хотел ни о чем думать, нарочно решил не думать, и мне это иногда удавалось. Я изучал дерево за деревом, общался с ними и познакомился по-настоящему, трогал их, на два даже взбирался… Сидел, высматривая зверей, про которых знал, что они тут, но, как я уже говорил, звери не любят показываться людям. Несколько раз я слышал шорох, но не увидел даже белки.
Там, где в реку впадает ручей из Качельного каньона, есть маленький луг, и на нем всегда полно звериных следов. Когда я проснулся и увидел гусей над головой, я пошел туда в надежде подсмотреть, как кто-нибудь из мохнатых братцев придет на водопой. Так и вышло. После того как я довольно долго пролежал в папоротниках за обросшим древесными грибами бревном, наблюдая, как паук плетет свою утреннюю паутину, к воде вышло семейство оленей — самец, самка и детеныш. Самец огляделся и принюхался; он понял, что я здесь, но разумно решил не обращать внимания. Самка грациозно прошла через грязь к берегу ручья, а детеныш проковылял еле-еле, спотыкаясь. Детеныш был примерно трехмесячный, он отлично мог перейти, но, похоже, хотел досадить матери. Напившись, они пошли прочь, через луг и в лес.
Я с трудом встал, подошел к ручью и тоже напился. Штаны мои так и не высохли, ноги мерзли, сам я был разбитый, грязный, исцарапанный, голодный и усталый как собака, но в остальном я чувствовал себя нормально. Я прошел по западному берегу, пустому, как пустая миска, понимая, что уже больше не зареву, даже если все-таки вспомню про Мандо и Стива. Я мог думать о них, ничего не чувствуя. Все прошло, осталась пустота.
А потом я обогнул излучину и увидел фигуру на моем берегу, ниже по течению, там, где начинались поля. Было раннее утро, когда еще ничего не видно, кроме теней и серости — тысячи оттенков серого и ни намека на цвет. С каждого серого листа, сучка, травинки капала роса — знак, что Санта-Ана улеглась. Мышь пискнула, когда я наступил на ее жилище. Я остановился, но не из-за мыши.
Фигура ниже по течению принадлежала женщине (завидев человека, как бы далеко он ни стоял, мы сразу определяем его пол, уж не знаю, как это получается). И темно-серые волосы этой женщины в свете дня были бы каштановыми с отливом в рыжину. Даже сейчас, в мире сплошной серости, я различал этот рыжеватый отлив. Это была Кэтрин, на краю своих полей. Ниже колен штаны ее были темные — мокрые, значит. Выходит, она бродила уже долго. Может быть, тоже всю ночь — еще одно ночное животное, которое я проглядел. Она стояла спиной. Я мог бы подойти к ней, но что-то меня удержало. Бывает, что спина за сотню ярдов не менее выразительна, чем наши лица. Кэтрин вздрогнула и пошла вдоль реки к мосту. У поля она вдруг остановилась и с размаху пнула последний кукурузный стебель. На ней были большие башмаки, стебель закачался и остался стоять, дрожа. Это ее не удовлетворило. Она размахнулась и пнула еще, потом еще, пока стебель не упал. У меня поплыло перед глазами, и я, спотыкаясь, побрел через лес. Все наши утраты вновь обрели реальность.
Значит, пустота во мне оказалась обманчивой. Моя способность к страданию оказалось больше, чем я воображал, куда больше. Я страдал по целым дням, между страданием и пустотой я проводил каждый час. И так день за днем. Это было неожиданностью, причем неприятной, но поделать я ничего не мог. Так я чувствовал, а чувствам не прикажешь.
У меня появилась привычка подолгу торчать на пляже. Я не мог встречаться с людьми. Раз попробовал присоединиться к рыбакам, но ничего хорошего не вышло — меня приняли в штыки. Другой раз я побрел к печам, но тоже ушел — больно было глядеть на бедняжку Кристин. Даже завтраки и ужины с отцом превратились в муку. Я не мог навещать старика, он был совсем плох, и это доводило меня до отчаяния. Все смотрели на меня с вопросом, или с осуждением, или наблюдали за мной, когда думали, я не вижу. Меня пытались утешить, вести себя так, будто ничего не изменилось, а это была ложь. Изменилось все. Поэтому я не хотел быть с ними. Пляж — хорошее место, когда хочешь остаться один. Он такой широкий от обрывов до воды, такой длинный от грубого речного песка в устье до Бетонной бухты с ее белыми валунами, что можно бродить по целым дням и почти никого не встретить. Длинные песчаные валы от давних высоких приливов; лужи стоячей воды за ними; кучи плавника; похожие на осьминогов коряги; водоросли, разбросанные словно кучки черного компоста и кишащие песчаными блохами; раковины — целые и разбитые; песчаные крабики; их пузыри на мокром песке; белые круглые кулички, стайкой бегущие по гальке от разбившейся волны — все это можно разглядывать часами и днями. Так я и гулял взад и вперед по берегу, чувствуя себя то несчастным, то опустошенным.
Понимаете, я мог все от ребят скрыть. Конечно, я мог с самого начала сказать, что не желаю иметь с этой затеей ничего общего. Так и следовало поступить. Но даже после того, как я согласился, мне следовало молчать про высадку, и ничего бы не случилось. Я ведь даже подумывал об этом, был близок к такому решению. А поступил наоборот. Я сделал выбор, и все, что за этим последовало — смерть Мандо, побег Стива, — произошло из-за этого выбора. Значит, виноват я. На моей совести бегство одного друга, гибель другого. И кто знает, сколько еще людей полегло в ту ночь, неведомых мне, но дорогих своим близким, которые их сейчас оплакивают, как мы оплакиваем Мандо. И все из-за того, что я принял решение. Как остро я это теперь понимал! Как желал, чтобы подумал лучше, решил иначе! Я бы все отдал, чтобы изменить это решение. Но нет ничего неизменней прошлого. Шагая вдоль реки к дому, я вспомнил наш со стариком разговор на этом самом месте. Том говорил, мы клинья в трещине истории, мы засели крепко, наш выбор стеснен, но теперь я знал: в сравнении с тем, как засело прошлое, настоящее — вольный простор. В настоящем мы совершаем выбор, в прошлом — поступили единственным образом. Сожалей сколько влезет, ничего не исправишь. Я понимал это и все равно — жалел о прошлом, мечтал его изменить.
Будь я умнее, Мандо остался бы жив. Не просто умнее — честнее. Я лгал, я предал Кэтрин, Тома, отца — всю долину, которая голосовала против союза с южанами. Всех, кроме Стива, и он — на Каталине. Какой я дурак! А я-то считал себя самым умным, когда выведал у Эда время и место высадки, когда вел мэра и его людей на берег, где они собирались устроить засаду.
Но в засаду попали они. Стоило об этом подумать, и все стало очевидно. Мусорщики и японцы не просто оборонялись от внезапного нападения — они нас ждали. А кто их предупредил, если не Эдисон Шенкс? Он знал, что мы проведали о вылазке, и ему оставалось только известить мусорщиков, а тем — подготовиться. Устроить нам засаду.
Только я об этом подумал, все стало ясно как Божий день, но до этой секунды подобная мысль даже не приходила мне в голову. Те, кто хотели устроить засаду, сами в нее попали.
А мэр поставил нас к северу от своих людей — нарочно, чтобы в случае чего мы оказались последними на пути к мосту и отвлекли врагов, пока он будет уводить своих. Бросил нас на дорогу под ноги врагам.
Нас дважды предали, а я — полный идиот.
Моя глупость стоила Мандо жизни. Я всей душой желал (теперь, когда похороны остались позади), чтобы умер не он, а я. Но я знал, что желать — все равно что бросаться камнями в луну, и мне ничто не грозит.
Дня через два я гулял по берегу, размышляя обо всем этом, и мне вдруг захотелось подняться к Шенксам на Бэзилон. Я не собирался ничего им говорить, просто хотел из любопытства на них взглянуть. По их лицам я увижу, прав ли я, действительно ли Эдисон предупредил мусорщиков, а после можно будет с ними никогда не встречаться.
Дом сгорел. Вокруг никого. Я перепрыгнул через обугленные доски — все, что осталось от южной стены, — и некоторое время бродил среди головешек, разгребая их ногами, отчего в воздух поднималась зола. Хозяева ушли давно. Я стоял посреди бывшей кладовой и глядел на черные кучи. Ничего металлического. Похоже, прежде чем поджечь дом, они вынесли все ценное. Наверно, им помогли перебраться на север. Надо думать, после того как я застукал Эда и он узнал, что я жив, они решили податься на север и окончательно присоединиться к мусорщикам. И, разумеется, Эд не пожелал оставлять нам такой дом.
Северная стена еще стояла, но она сильно обгорела и готова была вот-вот рухнуть; остальное дерево превратилось в золу и обугленные головни. Теперь снова стали видны металлические опоры вышки, черные и закопченные, они тянулись к металлической платформе, куда раньше крепились провода. Я опять чувствовал пустоту. Это был хороший дом. Они были дурные люди, но дом построили хороший. Как-то так получилось, что сейчас, среди обгорелых развалин, я не мог вернуть былой злобы к Эду и Мелиссе. Невесело им было, сжечь такой хороший дом и бежать. Да и вправду ли они дурные люди? Водят дела с мусорщиками — и что с того? Мы сами с ними торгуем. А помогать японцам, желающим высадиться на наш берег — так ли это плохо? Вот Глен Баум делал это, если не врет в своей книге, и никто не обозвал его предателем. Эд и Мелисса просто хотели иного, чем я. В чем-то они лучше меня. По крайней мере они держали свои обещания, не предавали друзей.
Я поплелся в долину, совсем расстроенный. Заглянул к Доку: Тому плохо, он спит, лицо осунувшееся, будто уже умер; Док один за кухонным столом, смотрит в стену, глаза запавшие. Я поспешил к реке, прошел по мосту, зашел в уборную возле бани облегчиться. Выходя, столкнулся с Джоном Николеном. Он глянул на меня и молча отодвинул плечом.
Я пошел на пляж. И на следующий день тоже. Я научился узнавать стайки куличков: в одной — одноногий, в другой — черный, в третьей — со сломанным клювом. Прилив заливал обеденный стол мух. Отступал, оставляя кучки мокрых водорослей. Чайки кружили и кричали. Раз на полосу мокрого песка опустился пеликан и стоял, горделиво поглядывая вокруг. Однако в тот день прибой был высокий, и пеликан не успел вовремя отскочить. Волна накатила на него, он побежал, его сбило с ног, перекувырнуло через голову. Я засмеялся, глядя, как он встает, мокрый, взъерошенный и обиженный, но он смешно разбежался и полетел вдоль пляжа. Когда я отсмеялся, то заплакал.
Облака вернулись. Серая стена закрыла горизонт, ветер отрывал от нее клочки и нес к берегу. Ветер наконец поменялся. Санта-Ана неделю сдерживала облака, теперь они возвращались на свою законную территорию. Сперва их было совсем мало, прозрачных и рыхлых по краям. Они плодились и размножались и после полудня сделались темнее, ниже, потом вся стена двинулась от горизонта, становясь темно-синей и закрывая небо, словно одеяло. Воздух похолодал, чайки спрятались, ветер с моря набирал силу. Облака стали тяжелыми, они метали молнии в море и в сушу, вспенивая волны и раскалывая деревья на холмах. Я сидел на старом сером бревне и глядел, как ударяют в песок первые капли. Стальная поверхность океана потеряла под дождем свой блеск.
Я запахнул куртку и упрямо сидел. Дождь сменился градом. Град падал и падал, пока бурые градины не засыпало чистыми: песчаный пляж накрыло стеклянным.
Я двинулся вдоль берега, взобрался по дороге на обрыв. Град сменился дождем. Я шагал вдоль реки, руки в карманах, подставив лицо дождю. Я нарочно шел по открытым местам, и меня это радовало именно потому, что это так глупо.
Так я дошел до края небольшой поляны, где у нас кладбище. Ливень хлестал из низких облаков прямо над головой. Я прошел через тот участок у реки, где хоронили выброшенных морем японцев. На их деревянных крестах было написано: «Неизвестный китаец. Умер в 2045-м» — год мог меняться. Нат постарался, вырезая на крестах буквы и цифры.
Дальше на поляне были похоронены наши. Я переходил от могилы к могиле, читая надписи. Винсент Мариани, 1992–2038. Рак. Я вспомнил, как он играл в прятки с Кэтрин, Стивом и со мной, Кристин тогда была еще малышкой. Арнольд Калинский, 1970–2026. Том говорил, он пришел в долину уже больной, Док боялся, что мы заразимся, но все обошлось. Джейн Говард Флетчер, 2002–2030. Моя мать. Воспаление легких. Я вырвал из-под креста несколько сорняков, пошел дальше. Джон Менли Моррис, 1975–2029; Эвелина Моррис, 1989–2033. Он умер от рака, она — от заражения крови, когда порезала ладонь. Джон Николен-младший, 2016–2022. Утонул в реке. Мэтью Хэмиш, 2034. Врожденное уродство. Марк Хэмиш, 2036; Люк Хэмиш, 2039. Оба с врожденными уродствами. Франческа Хэмиш, 2044. То же. И Джо снова беременна. Джеффри Джонс, 1995–2040; Энн Джонс, умерла в 2040-м. Оба сгорели при пожаре в своем доме. Эндевор Симпсон, 2039. Врожденное уродство. Дифайнс Симпсон, 2043. То же самое. Элизабет Коста, 2000–2035. Неизвестная болезнь, Док так и не сумел ее определить. Армандо Томас Коста, 2033–2047.
Дальше шли еще могилы, но я остановился и стал смотреть на могилу Мандо, на свежую надпись на кресте. Даже в Библии говорится, что век человеческий — семьдесят лет, а это написано так давно. А наш век — короткий, как у захваченных морозом лягушек.
Земля на могиле Мандо осела, теперь дождь умял ее еще сильнее. Я сходил на край поляны, где Нат всегда оставляет в яме лопату, и начал носить на могилу мокрую землю, лопату за лопатой. Грязь прилипала к лопате, не хотела ссыпаться. Это я плохо придумал. Я бросил лопату обратно в яму и сел на траву на краю могилы, держась за перекладину оградки. Лягушки на морозе. От дождя землю совсем развезло, везде были лужи. Я глядел на ряды крестов, с которых лилась вода, и думал: это несправедливо. Так быть не должно. Мандо и младше меня, и не младше: его нет, он исчез. Он не вернется. Я набрал в горсть земли и сдавил. Мандо из живого человека стал чем-то вроде земли у меня в горсти. И то же будет со всеми, кого я знаю. И со мной. Никакие наши поступки, никакие слова этого не изменят. Так в чем смысл? Странно жить и работать, сколько хватит сил, а потом просто превратиться в землю. Я сидел под дождем и давил глину в руке. Чмок, чмок. Чмок, чмок.
И все же старик выжил.
Старик выжил — хотя мне с трудом в это верилось. Кажется, остальные тоже удивились, даже сам Том. А уж Док — точно.
— Просто сам себе не верю, — радостно сообщил он мне, когда однажды ненастным утром я зашел его навестить. — Даже глаза тер и за руку себя щипал. Вчера встаю, а он сидит за кухонным столом и скулит: где мой завтрак, где мой завтрак? Конечно, его легкие очищались всю неделю, но, сказать по правде, я не надеялся, что это поможет. И вот он уже со мной лается.
— Кстати, — крикнул из спальни Том, — где мой чай? Неужели никто больше не заботится о бедном пациенте?
— Если хочешь горячего, заткнись и подожди! — крикнул Док, улыбаясь мне. — Хлеба тебе принести?
— Конечно.
Я вошел к Тому. Он сидел на кровати и моргал, как птица. Я робко спросил:
— Как тебе?
— Голодно.
— Это хороший знак, — объявил Док у меня за спиной. — Аппетит вернулся, очень хороший знак.
— Только не при таком поваре, как у меня, — сказал Том.
Док фыркнул:
— Не обращай на него внимания. Наворачивает за милую душу, как раньше. И, похоже, ему нравится. Скоро он пожелает оставаться тут только из-за кормежки.
— Держи карман шире.
— Вот она, благодарность! — воскликнул Док. — После того, как я столько времени заталкивал в него еду чуть ли не силой! Я уже чувствовал себя мамой-птичкой и подумывал, не переваривать ли еду в своем желудке, прежде чем его кормить…
— Да, это бы помогло, — хохотнул Том, — жрать блевотину, тьфу! Унеси это, ты навсегда отбил мне аппетит.
Он отхлебнул чаю, ругаясь, что слишком горячо.
— Да, я тебе говорю, трудно было затолкать в него еду. А теперь только погляди.
Док с удовольствием наблюдал, как Том по старой привычке заглатывает, не жуя, целые куски хлеба. Доел, улыбнулся щербатым ртом. Щеки его за время болезни запали еще глубже, но карие глаза сверкали прежним задором. Я расплылся в улыбке.
— Ах да, — сказал Том, — могу подтвердить, все дело в мутировавшей иммунной системе. Я крепок, как тигр. Во какой крепкий! Тем не менее извините меня, я чуток сосну.
Он раза два кашлянул, заполз под одеяло и отключился, словно зажигалка, когда ее закроешь.
Так что здесь все было хорошо. Том пробыл у Дока еще недели две, по-моему, просто чтобы составить ему компанию, поскольку поправлялся день ото дня и уж точно не любил больницу. Как-то Ребл постучала в дверь и спросила, помогу ли я перевозить Тома обратно домой. Я сказал, конечно, и мы пошли через мост, разговаривая и перешучиваясь. Солнце играло в прятки за высокими облаками, из дома Косты вышли Кэтрин, Габби, Кристин, Дел и сам Док, посмеиваясь над Томом, который вприскочку возглавлял парад.
— К нам! — заорал Том, увидев меня и Ребл. — Стар и млад, вливайтесь в ряды нашей партии!
Кэтрин дала мне тяжелый джутовый мешок с Томовыми книгами, и я притворился, что хочу сбросить его с моста в реку. Том замахнулся на меня палкой. Мы чудесно прошлись по другому склону долины. Прежде я не позволял себе и думать, что этот день наступит, но вот он, его можно потрогать рукой.
Возле дома старик прямо-таки разбушевался. Он театрально размахнулся и пнул ногой дверь — она не открылась. «Замечательная щеколда, видите?» Он сдувал пыль со стола и со стульев, так что в комнате стало нечем дышать. На полу красовалось лужа — значит, снова потекла крыша. Том скривился:
— За домом плохо присматривали, очень плохо. Вы все уволены.
— Хо-хо, — сказала Кэтрин, — сейчас тебе придется снова нанять нас за деньги, чтобы мы помогли убраться.
Мы открыли все окна и устроили сквозняк. Габби и Дел выпалывали сорняки, мы с Томом и Доком прошли по гребню к ульям. Том, увидев их издали, ругнулся, но все оказалось не так и плохо. Мы немного их прибрали, потом Док велел возвращаться. Из трубы валил белый дым, большое переднее окно сверкало чистотой, на крыше стоял Габби с молотком, клещами и гвоздями, искал дыру и кричал, чтобы ему показали, где она. Когда мы вошли, Кэтрин стояла на табуретке и стучала метлой в потолок.
— Давай-давай, — сказал Том, — проломи мне крышу окончательно.
Кэтрин замахнулась на него метлой, не устояла и спрыгнула с падающей табуретки. Кристин уронила тряпку для вытирания пыли и с визгом бросилась к сестре. Ребл сняла с печки чайник, и мы собрались в столовой выпить ароматного Томова чая.
— Ваше здоровье! — сказал Том, поднимая дымящуюся кружку. Мы подняли свои и подхватили тост.
Вечером я вернулся домой и услышал от отца, что заходил Джон Николен, спрашивал, чего я больше не рыбачу. Прежде мы питались главным образом рыбой, которую я получал за работу, и сейчас отец был расстроен. Поэтому на следующий день я присоединился к рыбакам и дальше выходил на лов всякий раз, как позволяла погода. На воде стало заметно, что год на исходе. Солнце уже не поднималось так высоко, начались холодные течения. Часто во второй половине дня с моря наползали тучи. Мокрые руки мерзли и краснели, зубы стучали, кожа покрывалась пупырышками. Люди берегли силы, говорили коротко и только по делу. Меня это устраивало. Пронизывающий ветер дул в спину, когда мы в ранних сумерках гребли к берегу; под темно-синими облаками береговые обрывы казались бурыми, холмы — темно-зелеными от сосен, океан — стальным. В темноте желтые костры у реки сияли маяками, хорошо было видать их за излучиной. Подтащив лодки к обрыву, я вместе с другими шел к костру отогреться, прежде чем идти домой. Остальные тоже грелись, держа руки над самым огнем, начинались обычные разговоры, но я в них не участвовал. Хоть я и радовался, что старик жив и дома, других радостей у меня не было. Мне часто бывало худо, и все время чувствовалась пустота. Когда во время рыбалки я заставлял негнущиеся пальцы держать сеть, мне вспоминались ругательство или шутка, которые отпустил бы сейчас Стив, и мне их остро недоставало. Когда лов кончался, меня не ждали на обрыве ребята. Чтобы не напоминать себе об этом, я часто огибал мыс, шел на пляж и бродил по знакомому простору. На следующий день я глубоко вздыхал, натягивал сапоги и вновь отправлялся рыбачить. Но я просто двигался по накатанному. Как-то Том это вычислил. Может, ему сказал Рафаэль, может, сам догадался. Раз после рыбалки я взбирался на обрыв, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, и увидел наверху Тома. Я сказал:
— Вот ты и гуляешь.
Он оставил замечание без ответа и погрозил мне скрюченным пальцем:
— Что тебя гнетет, приятель? Я сжался.
— Ничего. — Взглянул на свой мешок с рыбой, но он схватил меня за руку и потянул:
— Что тебя тревожит?
— Ах, Том. — Что еще можно была ответить? Он знал, что меня тревожит. Я сказал: — Ты сам знаешь. Я дал тебе слово не ходить туда и пошел.
— Ну и забудь.
— Но смотри, что получилось! Ты был прав. Если бы я туда не ходил, ничего бы не произошло.
— С чего ты взял? Они бы пошли без тебя. Я покачал головой:
— Нет, я мог их остановить.
Я объяснил, что произошло и какую роль сыгран я сам в этой истории — все до последней мелочи. Старик кивал на каждую мою фразу.
Когда я закончил, он сказал:
— Да, это плохо. — Я дрожал, и он вместе со мной пошел под дороге. — Но задним числом все умные. Ты не мог знать, что случится.
— Но я знал! Ты мне говорил. И вообще, у меня было предчувствие.
— Ладно, послушай, приятель…
Я поднял голову, он замолк. Нахмурился, признавая, что я прав, не желая себя обелять. Мы еще немного прошли, потом он щелкнул пальцами.
— Книгу писать начал?
— Ох, ради Бога, Том.
Он сильно ткнул меня в грудь, так что я оступился и чуть не упал.
— Эй!
— Попытайся на этот раз меня послушать. Удар попал в цель. Я слушал, широко раскрыв глаза. а он продолжал:
— Не знаю, как долго я смогу выносить это твое слюнтяйство. Мандо умер, и ты отчасти в этом виновен, да. Да. Но это будет мучить тебя без всякой пользы, пока ты не послушаешь меня и не запишешь, как все было.
— Ах, Том…
Он накинулся на меня, снова ткнул! Такое он позволял себе только со Стивом, и все равно на этот раз я готов был дать ему отпор.
— Выслушай меня хоть раз! — крикнул он, и я вдруг понял, что он расстроен.
— Я слушаю, сам знаешь.
— Тогда сделай, как я говорю. Запиши свою историю. Все, что помнишь. Пока будешь записывать, осмыслишь. А когда закончишь, у тебя будет записана история Мандо тоже. Это лучшее, что ты можешь сделать для него теперь, понимаешь?
Я кивнул, в горле у меня стоял комок. Я сглотнул.
— Попытаюсь.
— Не надо пытаться, просто пиши. — Я отпрыгнул, чтоб избежать нового тычка. — Ха! Верно — пиши или поколочу. Это — задание. Пока не выполнишь, не буду тебя учить.
Он погрозил кулаком. Рука у него была — кожа да кости, да еще тонкие шнурки мускулов под кожей. Я чуть не рассмеялся.
Так что я стал думать о книге. Снял ее с полки, где она лежала на старом оселке. Перелистал чистые страницы. Много-то как. И ежу ясно, что мне их не исписать. Хотя бы потому, что слишком долго.
Но я продолжал о ней думать. Пустота не отпускала. Дни стали короче, ночи в хижине — длиннее, и воспоминания постоянно теснились в голове. А старик так настаивал…
Однако, еще до того как я взялся за карандаш, Кэтрин объявила, что пора убирать кукурузу. Стоило ей это решить, и для всех нас, кто на нее работал, началась запарка. Мы вкалывали от зари до зари каждый Божий день. С самого рассвета я вместе с другими срезал серпом кукурузные стебли, связывал в снопы, носил через мост в амбар к дому Мариани, обдирал початки.
Из-за летних штормов кукуруза уродилась плохо, мы быстро покончили с ней и перешли на картошку. Здесь мы работали на пару с Кэтрин. После той ночи у Дока мы редко оказывались вместе, и я поначалу смущался, но она, похоже, не держала на меня зла. Мы просто работали и говорили о картошке. Работа с Кэтрин выматывает. По утрам еще ничего, потому что она вкалывает как лошадь и делает больше своей доли, но беда в том, что она работает в том же темпе весь день, так что ты волей-неволей должен делать больше своей доли изо дня в день, сколько б ни сделала она. А картошку копать — и в грязи увозишься, и спину наломаешь, это обязательно. Конец уборки мы отпраздновали скромной выпивкой в бане. Никто особенно не веселился, поскольку урожай вышел плохой, но по крайней мере он был убран. Мы с Кэтрин сидели на стульях рядом с баней и смотрели на закат. К нам подошли Ребл и Кристин. В другом конце двора Габби и Дел перебрасывались футбольным мячом. Пламя костра едва различалось на розово-алом небе. Ребл была грустная из-за неурожая картошки, даже всплакнула, и Кэтрин много говорила, чтобы ее ободрить.
— От вредителей никуда не денешься. На следующий год попробуем тот порошок, который я купила у мусорщиков. Не огорчайся, фермершей в один год не станешь. Картошка — не дети, сама не родится.
На это Кристин улыбнулась впервые со смерти Мандо, по крайней мере — на моих глазах.
— Голодным никто не останется, — сказал я.
— Но меня уже от рыбы воротит, — фыркнула Ребл. Девушки рассмеялись.
— По тому, как ты ее уплетаешь, этого не видно, — заметила Кристин.
Кэтрин лениво отхлебнула виски.
— А чем ты сейчас занимаешься, Хэнк?
— Пишу в книге, которую мне дал Том, — солгал я, чтобы услышать, как это прозвучит.
— Да ты что? Пишешь про нашу долину?
— Да.
Она подняла брови:
— Про?..
— Ага.
— Хм. — Она посмотрела в огонь. — Ладно. Может, что-нибудь хорошее и получится в конце концов из этого лета. Но написать целую книгу? Это, наверно, очень трудно.
— Еще бы, — заверил я. — Скажу тебе по правде, почти невозможно. Но я пишу.
Все три девушки взглянули на меня уважительно.
Так что я опять стал думать про книгу. Снял ее с полки и положил на скамейку возле кровати, рядом с лампой, чашкой и пьесами Шекспира, которые Том подарил мне на Рождество. И думал про нее. Когда это все началось, давным-давно… Компания встретилась, стали придумывать дела на лето. Мы же не ворье кладбищенское, сказал Николен, — и я мгновенно проснулся…
Итак, я начал писать.
Работа продвигалась медленно. Писать для меня было примерно как для Чудилы Роджера говорить. Каждый вечер я решал, все, завязываю. Но на следующий вечер, или через вечер, начинал снова. Удивительно, сколько память выдает, если на нее поднажать. Иногда, закончив писать, я приходил в себя и дивился, что сижу в хижине, по ребрам катился пот, руки немели, пальцы сводило, сердце колотилось от давних переживаний. А днем, качаясь в лодке на расходившихся волнах, я думал о том, что было, и о том, как это изложить на бумаге. Я знал, что закончу книгу, сколько бы времени на это ни ушло. Я был на крючке.
Теперь осенние вечера проходили одинаково. Отнеся рыбу на разделочные столы, я поднимался на обрыв. Ребят там не было. Упрямо не думая о них, я шел домой, обычно уже в ранних сумерках. Дома отец смазывал сковородку и жарил рыбу с луком, а я зажигал лампу, садился за стол, и мы болтали о дневных событиях. Когда рыба была готова, мы садились, отец читал молитву, и мы ели рыбу с хлебом или картошкой. Потом мыли посуду, убирали со стола, допивали воду и чистили зубы купленной у мусорщиков зубной щеткой. Потом отец садился за машинку, а я — за обеденный стол, и он шил одежду, а я сшивал слова, пока мы оба не соглашались, что пора спать.
Не знаю, сколько вечеров так прошло. В дождливые дни было то же самое, только с утра до вечера. Примерно раз в неделю я ходил к Тому. Поскольку я обещал писать, он смилостивился и согласился возобновить уроки. Он разбирал со мной «Отелло», и я догадывался почему. Я корил себя за прошлое, но Отелло! Он единственный из шекспировских героев оказался еще глупее меня.
— Значит, в Аравии тоже есть эвкалипты, — заметил я Тому, закончив читать отрывок, и он рассмеялся. А когда, уходя, я потребовал карандашей, он зашелся от хохота и принялся их искать.
Дни шли. Чем дальше я углублялся в события того лета, чем дальше они от меня отступали, тем меньше я их понимал. В голове была полная каша. Однажды шел дождь, и мы с отцом работали после обеда. Дверь мы открыли, чтобы впустить хоть немного света, но даже при горящей печке в комнате было холодно, а когда менялся ветер, с улицы брызгало дождем. Пришлось закрыть дверь и зажечь лампу. Отец склонился над курткой, которую шил. Пальцы его так и мелькали, прокалывая иголкой ткань, и все же проколы шли на одинаковом расстоянии друг от друга, ровно, словно по линейке. На среднем пальце у него был надет наперсток, он протыкал ткань, вытягивал нитку, протыкал, вытягивал… Нитка натягивалась равномерно, на ткани появлялись идеальные крестики… Прежде я никогда внимательно не наблюдал за его шитьем. Мозолистые пальцы двигались ловко, словно танцоры. Я подумал, отцовы пальцы умнее его самого, и тут же устыдился своей мысли. Прежде всего, это неправда. Отец приказывает своим пальцам, и никто другой. Без него бы они не справились. Вернее будет сказать, его ум — в том, как он шьет. И в этом он очень умен. Мне понравилась эта мысль, и я ее записал. Сшивать мысли. Тем временем отцовы пальцы втыкали иголку, протягивали ее сквозь ткань, соединяя куски, вытаскивали нитку, поворачивали, втыкали снова. Отец вздохнул:
— Глаза у меня уже не те, что прежде. Было бы сейчас лето. Как мне его недостает.
Я прищелкнул языком. Обидно средь бела дня сидеть в потемках и жечь лампу. И не просто обидно. Я обвел глазами убогую лачугу, и мне сделалось тоскливо.
— Черт, — злобно пробормотал я.
— Что-что?
— Я сказал, черт.
— Почему?
— Да… — Как объяснить ему, не огорчая? Он принимал это убожество, почти не раздумывая. Я покачал головой. Он с любопытством глядел на меня.
Вдруг меня осенило. Я вскочил.
— Куда? — спросил отец.
— Есть одна мысль. Я надел сапоги, куртку.
— Льет как из ведра, — с сомнением сказал отец.
— Мне недалеко.
— Ладной. Будь поосторожней.
Я повернулся в открытой двери, шагнул обратно и легонько двинул его в плечо.
— Ага. Я скоро вернусь, ты шей.
Я пробежал по мосту, поднялся на Бэзилон к бывшему дому Шенксов и принялся рыться среди головешек. Довольно скоро я нашел, что искал, в мокрой золе под северной стеной — большое прямоугольное стекло в размах моих рук и почти такой же высоты. Одно из многих окон. С угла оно немного сплавилось и покоробилось, но это меня ничуть не огорчило. Я поднял голову к небу, поймал ртом несколько дождевых капель и пошел в долину, осторожно неся стекло перед собой. По нему стекала вода. Как в автомобиле за ветровым стеклом, а? У мастерской Рафаэля я остановился и постучал. Он был дома, перемазанный в машинном масле, и стучал молотом, как Вулкан.
— Раф, поможешь мне вставить это окно в нашу стену?
— Конечно, — сказал он, выглядывая на дождь. — Прямо сейчас, что ли?
— Ну…
— Давай дождемся погожего дня. Нам придется много ходить в дом и из дома. Я неохотно согласился.
— Всегда удивлялся, чего вы живете без окна?
— Стекла у нас не было! — весело ответил я и пошел домой.
Через два дня мы прорезали окно в южной стене, и комнату залило светом, так что каждая пылинка стала серебряной. Пыли у нас было много.
Рафаэль даже приладил нам подоконник. Взглянул на оплавленный край стекла, заметил:
— Надо же, чуть не расплавилось. — Одобрительно кивнул и вышел, неся инструменты за плечом и насвистывая. Мы с отцом суетились в доме, прибирались, выглядывали в окно, выходили взглянуть снаружи.
— Замечательно, — сказал отец с блаженной улыбкой. — Генри, какая же замечательная мысль тебе пришла. Я же знаю, ты у меня головастый.
Мы пожали друг другу руки. Я почувствовал прикосновение его сильной ладони и весь расцвел. Приятно, когда отец тебя хвалит. Я так тряс его руку, что он даже рассмеялся.
Это напомнило мне о Стиве. Никогда он не слышал отцовской похвалы и никогда бы не услышал. Наверно, это как ходить с занозой в пятке. В пяте души моей, Горацио. Кажется, я начал понимать его лучше, и в то же время я вроде бы как его терял — настоящего, всамделишного Стива. Только во сне мне удавалось как следует увидеть его лицо. И так трудно было изобразить Стива в книге: как он умеет насмешить, как с ним понимаешь, что действительно живешь. Я сел работать над этим — у нового окна.
— Надо будет сшить занавески, — сказал отец, задумчиво глядя на стекло, прикидывая на глаз размеры.
Какое-то время спустя я вместе с нашими отправился на последнюю в этом году толкучку. Зимние толкучки это вам не летние — меньше народу, меньше товара. В этот раз моросил бесконечный дождь, каждый старался побыстрее отторговаться — и домой. Спор из-за цены быстро превращался в ругань и даже в драку. Шерифам было забот хоть отбавляй. Время от времени я слышал, как кто-нибудь из них орет: «Идите, куда идете, не толпитесь! Эй, что тут не поделили?»
Я перебегал от навеса к навесу и под укрытием от дождя старался выторговать для отца ткань или старую одежду. На обмен у меня были только морские гребешки да пара корзин, так что торговаться приходилось изо всех сил.
Компания мусорщиков развела в своем лагере огонь, плеснув на мокрые дрова бензину, и под их навесом собралась куча народу. Я тоже подошел, и там-то обнаружил мусорщицу, готовую отдать за мое добро груду драной одежды.
Когда мы пересчитали ее товар, она сказала:
— Я слышала, это вы из Онофре устроили южанам такую штуку.
— Чего? — сказал я, слегка вздрогнув. Она рассмеялась, показав испорченные зубы, и отхлебнула из бутылки:
— Не прикидывайся дурачком, деревенский.
— Я не прикидываюсь, — сказал я. Она протянула бутылку, но я покачал головой. — Чего, по-вашему, мы устроили тем из Сан-Диего?
— Ха! По-нашему. Посмотрим, как вы отговоритесь, когда они придут спрашивать, зачем вы пришили их мэра.
Меня затрясло от промозглой сырости, и я как стоял, так и сел. Взял у нее бутыль и выпил кислой кукурузной браги.
— Давай расскажи, что ты слышала.
— Ладно, — сказала она, радуясь возможности посплетничать. — На материке говорят, вы завели мэра и его людей прямо в японскую засаду. — Я кивнул, чтобы она продолжала. — Ага! Теперь он не отрицает. Так что японцы почти всех перебили, и мэра тоже. Они в Сан-Диего злые как черти. Если б не дрались промеж собой, кому занять его место, худо бы вам пришлось. Но сейчас каждая собака в Сан-Диего хочет быть мэром, по крайней мере так говорят на материке, а я им верю. Говорят, там черт-те что творится.
Я отхлебнул еще глоток жуткого зелья, и он упал мне в желудок, как большое железное грузило. В воздухе висела мелкая морось, с края навеса капало.
— Слушай, деревенский, ты в порядке?
— В порядке.
Я свернул тряпье, поблагодарил ее и ушел, торопясь скорее попасть в Онофре и сообщить Тому новость.
В другой дождливый день я торчал у Рафаэля в мастерской и ничего не делал. Я пересказал Тому, что слыхал на толкучке, а Том сказал Джону Николену и Рафаэлю, но никто из них особо не всполошился. Это меня очень успокоило. Теперь я сбыл это дело с рук долой и просто проводил время. Кристин и Ребл сидели поджав ноги под большими окнами, плели корзины и болтали. Рафаэль устроился на низкой табуретке и возился с аккумулятором. На грязном полу валялись детали и инструменты, а вокруг располагались Рафаэлевы изобретения и произведения: трубы, чтобы теплый воздух от печки согревал другие комнаты, маленькая печь для обжига, движок с велосипедным приводом и прочее.
— Трудно с жидкостью, — сказал Рафаэль в ответ на мой вопрос. — Все аккумуляторы, которые были наполненными в день взрыва, давно испорчены. Окислились и потекли. Но, к счастью, на складах сохранились пустые. Они никому не нужны, поэтому продают их задешево. У меня есть знакомые мусорщики, которые пользуются аккумуляторами, они принесут на толкучку жидкость, если я попрошу. Она мало кому нужна, так что покупать ее выгодно.
— Это так ты запустил свою мототележку?
— Ага. Только она не нужна. Обычно не нужна. Мы тихо посидели, вспоминая.
— Так ты услышал нас в ту ночь?
— Не сразу. Я был на Бэзилоне и увидел огни. Потом услышал стрельбу.
Я мотнул головой, стараясь привести в порядок мысли, и переменил тему.
— А как насчет радио, Раф? Ты когда-нибудь пытался починить радио?
— Нет.
— Чего так?
— Не знаю. Наверно, радиоприемники слишком сложно устроены. Мусорщики заламывают за них бешеные цены, а они все битые, негодные.
— Да почти все, что ты у них покупаешь, такое.
— Тоже верно. Я сказал:
— Ты ведь можешь прочесть в инструкции, как работает радио?
— Да я не очень-то читать умею, ты знаешь, Хэнк.
— Я бы тебе помог. Я бы прочел, а ты бы разобрался, что это значит.
— Может быть. Но надо иметь приемник, много деталей, и все равно не факт, что я смогу их собрать.
— Но хотелось бы попробовать?
— Еще бы! — Он рассмеялся. — Ты нашел серебряную жилу на своем пляже? Я покраснел:
— Нет.
Рафаэль встал и принялся рыться в большом стенном шкафу. Я лениво откинулся на подушку, которую подложил под спину, чтоб удобнее было сидеть на полу. Кристин и Ребл работали. Они плели корзинки из старых опавших иголок сосны Торрея, замоченных для большей гибкости в воде. Ребл брала пучок из пяти иголок, аккуратно расправляла и свертывала в маленький плоский кружок, привязывала к нему несколько кусков лески, раскладывала их в разные стороны, как лучи. Следующая пятерчатка расправлялась и накручивалась на первую, на нее следующая. Иголки связывались, получалось плоское донышко. Скоро наоборот требовалось уже по две иголки, потом три. Дальше пучки укладывались один на другой, у корзинки появлялся бортик.
Я поднял готовую корзинку и стал ее рассматривать, покуда Ребл протаскивала между иголками леску. Корзинка получилась крепкой. Каждая иголка казалась витком шнура, так плотно пятерчатки подходила одна к другой. Четыре ряда иголок, идущие по бокам, изгибались буквой S, повторяя форму корзинки, которая сперва расширялась, потом снова сужалась. Сколько терпения нужно, чтобы вплести каждую иголочку на место! Сколько сноровки! Я уронил корзинку на пол, и она спружинила — вот какая крепкая и упругая! Глядя, как Ребл пропускает леску через две иголки в заранее приготовленную петельку, я подумал, что моя задача — вроде этой. Когда водишь карандашом по бумаге, пытаешься связать слова, как Ребл связывает иголки, в надежде получить некую форму. Вот бы книга у меня вышла такая ладная, цельная и красивая, как корзинка у Ребл! Но об этом, конечно, нечего и мечтать.
Ребл подняла глаза, увидела, что я на нее смотрю, и смущенно рассмеялась.
— Ужасная скука их плести, — сказала она. Кристин кивнула в знак согласия, изо рта у нее выпала мокрая сосновая иголка.
На следующее утро тучи немного разошлись и можно было бы выйти на лов, но море волновалось так сильно, что не удалось вывести лодки. Закончив писать в книге, я пошел на обрыв и увидел старика — он прятался от ветра за выступом берегового обрыва.
— Эй! — окликнул его я. — Что ты тут делаешь?
— Гляжу на волны, разумеется, как всякий не лишенный чувств человек.
— Ты хочешь сказать, глядя на волны, человек обнаруживает чувства?
— Чувства или чувствительность, хе-хе.
— Не понял.
— И не надо. Взгляни на эту волну!
Волны набегали с юга и вставали высоченной стеной от одного края пляжа до другого. Их было видно издалека: выберешь волну на полпути от горизонта и следишь, как она бежит к берегу, вырастая, пока не превратится в серый утес, бегущий навстречу нашему бурому. В пенистом подножии такой громадины человек показался бы куклой. Когда гребень переливался через край, вся волна с грохотом рушилась, брызги взлетали выше, чем был гребень, обрыв под нами заметно содрогался. Пена захлестывала пляж. Потоки бежали по песку, чтобы отхлынуть к следующей волне. Мы с Томом сидели в белой соленой дымке и перекрикивали рев прибоя.
— Глянь на эту! — снова и снова кричал Том. — Глянь только! Футов тридцать пять будет, клянусь!
За полосой прибоя расстилался океан, уходя во мглистую даль. Низкие облака затянули небо, они едва не цепляли верхушки холмов у нас за спиной. Сквозь просветы в облаках сияло солнце, под ними на свинцовой поверхности моря сверкали яркие пятна, пятна эти неровной чередой убегали к горизонту, словно шел пьяный мусорщик с дырой в кармане и рассыпал серебряные монеты. Что-то было во всем этом такое — присутствие необъятного водного простора, его величина, мощь громоздящихся волн, — что заставило меня встать и заходить по обрыву у Тома за спиной, останавливаться, смотреть, как рушится исполинская водная гряда, оторопело трясти головой, снова ходить взад-вперед, хлопать себя по ляжкам и думать: как пересказать это Тому или кому еще. Все напрасно. Мир вливается в сердце и переполняет его, и слова тут бессильны. Если б я умел говорить лучше! Я начал произносить слоги, обрывки слов, ходил взад-вперед, все больше заводясь от усилий понять свои ощущения, выразить их словами.
Это было невозможно, и, если бы я и впрямь решил добиться желаемой внятности, мне пришлось бы тупо смотреть на море весь день. Однако мысли мои переключились на другую загадку. Я стукнул кулаком по ноге, и Том удивленно поднял на меня глаза. Я выпалил:
— Том, зачем ты плел все эти враки про Америку? Он прочистил горло:
— Хе-хм. Кто тебе сказал, что это враки? — Я стоял и смотрел на него. — Ладно. — Он похлопал по песку рядом с собой, но я не сел. — Это входило в изучение истории. Если ваше поколение забудет историю своей страны, вам нечем будет руководствоваться. Не к чему стремиться. Понимаешь, нам очень многое надо помнить из старого, чтобы к этому стремиться.
— У тебя получалось, что это был золотой век, а мы прозябаем в развалинах.
— Ну… в очень значительной степени так и есть. Лучше это знать…
Я ткнул в него пальцем:
— Нет же, нет! Ты ведь говорил, что прежние времена были ужасны! Что мы живем лучше, чем тогда. Это ты говорил, когда спорил с Доком и Леонардом на толкучках, даже нам иногда так говорил.
— Да, — неохотно согласился он. — Это тоже отчасти правда. Я не лгал — то есть не очень сильно лгал, и никогда не лгал в существенном. Так, понемножку, чтобы передать вам истинное ощущение.
— Но ты говорил нам две совершенно разные вещи, — сказал я, — прямо противоположные. Онофре убого и примитивно, но мы не должны мечтать о возвращении прошлого, потому что оно было ужасным. Ты не оставил нам ничего своего, ничего такого, чем бы мы гордились. Ты сбил нас с толку.
Он взглянул на море, мимо меня.
— Ладно, — сказал он. — Может, и сбил. Может, я был не прав. — И добавил горько: — Я вовсе не великий мудрец, Хэнк. Я такой же дурак, как и ты.
Я смущенно отвернулся и снова заходил по берегу. Не было у него никаких причин нам лгать. Он делал это для собственного удовольствия. Для красного словца. Из эгоизма.
Я подошел и плюхнулся рядом с ним. Мы смотрели, как вода смешивается с песком, словно хочет смыть в океан всю нашу долину. Том сбросил на пляж несколько камешков. Печально вздохнул.
— Знаешь, где бы я хотел умереть? — спросил он.
— Нет.
— На вершине горы Уитни.
— Что?
— Ага. Я хотел бы, когда почувствую приближение конца, пойти по Триста девяносто пятой магистрали, а потом подняться на вершину горы Уитни. Туда можно зайти просто по дороге, а ведь это высочайшая вершина Соединенных Штатов. Вторая по величине, извини. На вершине есть маленький каменный домик, я хотел бы остаться там и до самой смерти смотреть на мир. Как старый индеец.
— Да, — сказал я. — По-моему, это хорошая смерть.
Я не знал, что говорить дальше. Смотрел на него — по-настоящему смотрел на него. Странно, но теперь, когда я знал, что ему восемьдесят, а не сто пять, он выглядел старше. Конечно, его подкосила болезнь. Но думаю, главным образом он стал старше из-за того, что сто пять лет — чудо и оно может тянуться сколько угодно, а восемьдесят — это просто старость. Том — старик, чудаковатый старик, вот и все, и теперь я это видел. Меня больше удивляло теперь, что он дожил до восьмидесяти, чем прежде — до ста пяти.
Значит, он стар и скоро умрет. Или уйдет на гору Уитни. Однажды я поднимусь на холм и увижу, что его дом пуст. Может быть, на столе будет лежать записка: «Ушел на гору Уитни». Но это вряд ли. Однако я пойму. Мне придется гадать, как далеко он ушел. Сумеет ли он преодолеть хотя бы сорок миль до родного Оринджа?
— Только не надо уходить в такое время года, — сказал я. — Там сейчас снег, и лед, и все такое. Придется тебе подождать.
— Я не тороплюсь.
Мы посмеялись. Мне припомнился наш губительный поход в округ Ориндж.
— Поверить не могу, что мы сделали такую глупость, — сказал я дрожащим от злости и отчаяния голосом.
— Да, это была глупость, — согласился он. — Вас, мальчишек, еще можно извинить молодостью и невежеством, но мэр и его люди — просто идиоты.
— Однако мы не можем сдаться, — сказал я, стуча кулаком по камню. — Мы не можем поднять лапки кверху и притвориться дохлыми.
— Верно. — Он задумался. — Может быть, прежде всего надо обезопаситься от вторжения с моря. Я покачал головой:
— Это невозможно. При том, что есть у них и у нас.
— И что? Ты вроде говорил, что не хочешь прикидываться дохликом, как опоссум?
— Не хочу. — Я сел на корточки и стал раскачиваться взад-вперед. — Я говорю, надо придумать, как мы можем сопротивляться, чтобы из этого что-то вышло. Или делать что-то такое, что поможет, или ждать. Не трепыхаться зря. Я вот что думал: если бы все, кто бывает на толкучках, объединились, мы могли бы поплыть на лодках и взять Каталину. Захватить ее на время. Том тихо присвистнул беззубым ртом.
— На какое-то время, — сказал я. Мысль эта пришла мне совсем недавно и очень меня окрыляла. — По тамошним радиопередатчикам мы сообщим всему миру, что мы здесь и нам не нравится карантин.
— Ну ты замахнулся.
— Тут нет ничего невозможного. Не сейчас, конечно, а когда мы больше узнаем про Каталину.
— Понимаешь, это ничего не изменит. Я про радиопередатчики. Может быть, мир теперь — одна большая Финляндия, и все, что нам смогут ответить: да, мы слышим вас, братья. Мы в одной лодке. А потом русские нас прихлопнут.
— Но попытаться стоит, — настаивал я. — Ты сам говоришь, мы не знаем, что происходит в мире. И не узнаем, пока не попробуем сделать что-нибудь подобное.
Он покачал головой, взглянул на меня:
— Пойми, это будет стоит жизней. Жизней таких же людей, как Мандо, — которые могли бы прожить полный срок и сделать жизнь в новых поселках лучше.
— Полный срок, — с иронией повторил я.
Однако Том и впрямь меня охладил. Он напомнил, как грандиозные военные планы вроде моего оборачиваются хаосом, болью и бессмысленными смертями. Так что я на какое-то время совсем растерялся. Мой великий замысел поразил меня своей глупостью. Наверно, Том прочел растерянность на моем лице, потому что рассмеялся и обнял меня за плечи.
— Не огорчайся, Генри. Мы — американцы и с давних-предавних времен не знаем, как нам следует поступать.
Еще одна белая морская гряда разбилась в пену и прихлынула к обрыву. Еще один великий план рухнул и канул в небытие.
— По-моему, это не так, — сказал я сурово. — По крайней мере во времена Шекспира такого не было.
— Кхе-хм. — Он еще два или три раза прочистил горло, слегка отодвинулся от меня. — Кстати, — сказал он, опасливо косясь в мою сторону, — раз мы заговорили об исторических уроках и, хм, о враках, я должен сделать одну поправку. Хм… Шекспир — не американец.
— Да как же, — выдохнул я. — Ты шутишь.
— Не шучу. Хм…
— А как же Англия?
— Ну, она не возглавляла первые тринадцать штатов.
— Ты ж мне карту показывал!
— Боюсь, это была Новая Англия, остров Мартас-Винъярд.
У меня отвалилась челюсть, и я поспешил закрыть рот. Том смущенно стучал каблуком о каблук. Вид у него был несчастный, он избегал смотреть в мою сторону. Вдруг он кого-то заметил и с облегчением показал пальцем.
— Глянь, вроде бы это Джон?
Я поднял голову. По краю обрыва над Бетонной бухтой шел, руки в карманах, широкоплечий человек. Разумеется, это был Джон Николен — его узнаешь почти с любого расстояния. Он быстро взглянул на нас, повернулся к морю. В те дни, когда мы не выходили на лов, он если не чинил лодки, то ходил по обрыву, особенно же — в хорошую погоду, когда с берега нас не выпускало волнение. Тогда он казался особенно обиженным и расхаживал по обрывам, мрачно глядя на волны и срывая злобу на всяком, кто имел несчастье обратиться к нему в это время с каким-нибудь делом. Было ясно, что при таком волнении мы не выйдем в море еще дня два, а то и все четыре, но он всматривался в бурлящую пену, словно искал разрывное течение, по которому мы могли бы выйти в море. Его штанины хлопали на ходу, черные с проседью волосы развевались словно грива. Он заметил нас, замялся, потом двинулся прежним шагом. Том замахал рукой, так что Джону пришлось подойти.
Он, не вынимая руки из карманов, остановился в нескольких футах от нас, мы кивнули и пробормотали приветствия. Он подошел еще на несколько шагов.
— Рад, что тебе лучше, — сказал он Тому словно между прочим.
— Спасибо, я прекрасно себя чувствую. Хорошо быть на ногах и выходить из дома. — Том, похоже, смущался не меньше Джона. — Отличный денек, не правда ли?
Джон пожал плечами:
— Мне не нравится волнение.
Длинная пауза. Джон выставил вперед ногу, словно сейчас уйдет.
— Я не видел тебя в последние два дня, — сказал Том. — Заходил к тебе домой поздороваться, и миссис Н. сказала, тебя нет.
— Верно, — подтвердил Джон. Он остановился рядом с нами, согнулся, уперев локоть в колено. — Мне надо поговорить с тобой. И с тобой, Генри. Я ходил взглянуть на эти рельсы, по которым к нам приезжали из Сан-Диего.
Кустистые брови Тома полезли на лоб.
— Как так?
— Ну, по словам Габби Мендеса выходило, нашими парнями прикрылись, отступая из засады. А теперь выясняется, что мэр убит. Я сходил к пендлтонским друзьям, спросил, они подтвердили. Они сказали, там сейчас настоящая драка, три или четыре группировки дерутся за власть мэра. Это само по себе плохо, а если победят не те, у нас могут быть неприятности. Поэтому мы с Рафом решили: хорошо бы совсем разрушить эти рельсы. Я сходил взглянуть на первую переправу. Опоры можно взорвать взрывчаткой, которая есть у Рафа. И он говорит, можно взорвать рельсы через каждые сто ярдов, запросто.
— Ничего себе, — сказал Том. Джон кивнул:
— Это крайность, но, похоже, придется на нее пойти. Если хотите знать мое мнение, они там все с приветом. В общем, я хотел услышать, как вы отнесетесь к этой мысли. Мы могли бы все сделать с Рафом вдвоем, но…
Но это было бы слишком похоже на нас со Стивом. Том прочистил горло, сказал:
— А ты не хочешь созвать собрание?
— Хочу. Но сперва собирался узнать, что вы об этом думаете.
— Я думаю, мысль хорошая, — сказал Том. — Если они считают, что мы устроили им засаду, а власть перейдет к этим ура-патриотам… Да, мысль хорошая.
Джон с довольным видом кивнул.
— А ты, Генри?
Вопрос застиг меня врасплох.
— Да, наверно. Может быть, когда-нибудь эти пути нам понадобятся. Но не скоро, — добавил я. Глаза у Джона сузились. — И прежде надо подумать, как не пустить к нам этих. Так что я — за.
— Хорошо, — сказал Джон. — Надо бы поговорить с ними на толкучке, если случай подвернется. И предупредить остальных, что это за публика.
— Погоди, — сказал Том. — Надо еще созвать сходку и проголосовать. Если мы начнем решать сами, как наши ребята, кончим как эти из Сан-Диего.
— Верно, — согласился Джон.
Я покраснел. Джон взглянул на меня и сказал:
— Я тебя не виню.
Я водил галькой по песчанику.
— Зря не вините. Моей вины здесь не меньше, чем еще чьей.
— Нет. — Он выпрямился, пожевал нижнюю губу. — Затея была Стива — я во всем вижу его руку. — Голос напрягся, стал выше. — Этот парень с самого начала, с рождения хотел, чтоб все было по его. Как он орал, если мы не исполняли каждую его прихоть! — Он пожал плечами, смущенно взглянул на меня: — Наверно, ты считаешь, что я сам виноват. Что довел его до этого.
Я покачал головой, хотя отчасти думал именно так. И в каком-то смысле это была правда. Но не совсем. Я не мог бы объяснить внятно, даже себе самому.
Джон перевел взгляд на Тома, но тот только пожал плечами:
— Не знаю, Джон, правда, не знаю. Люди такие, как они есть, а? Кто вложил в Генри желание читать книги? Никто из нас. Кто вложил в Кэтрин желание растить кукурузу и печь хлеб? Никто из нас. Кто вложил в Стива желание видеть мир? Никто из нас. Такими они родились.
— M-м, — сказал Джон, не разжимая губ. Он не соглашался с этими словами, хотя они и снимали с него вину, хотя он сам говорил то же самое секунду назад. Джон всегда верит, что его поступки дадут результат. А тут речь идет о его родном сыне, которого он воспитывал с пеленок… Я читал все это на его лице так четко, как будто он младенец. Волна боли исказила его черты, он встряхнулся, сурово прищелкнул языком, напоминая себе, что мы здесь. Замкнулся.
— Ладно, это в прошлом, — сказал он. — Сами знаете, философия — это не для меня.
Итак, разговор был окончен. Я представил себе такое же обсуждение среди женщин у печей: как бы они разжевывали каждый поступок, как бы спорили, орали друг на дружку, плакали; я чуть не рассмеялся. Мы, мужчины, когда речь заходит о серьезном, становимся молчунами. Джон ходил кругами, как я до него, вскоре его нервозность передалась нам, и мы с Томом встали размять ноги. Вскоре уже все трое кружили по берегу, как чайки, руки в карманах, и смотрели на волны. Я оглянулся на долину, на желтые деревья среди вечнозеленых сосен, замер и сказал:
— Что нам надо, так это радио. Вроде того, что мы видели в Сан-Диего. Работающий приемник. Они слышат передачи за сотни миль, правильно?
Том сказал:
— Некоторые приемники, да.
Они с Джоном остановились и повернулись ко мне.
— Будь у нас приемник, можно было бы подслушивать японские корабли. Даже если не поймем слов, будем знать, где они. А может быть, даже слушать Каталину или другие части страны, другие поселки.
— Большие радиостанции могли принимать и передавать через половину земного шара, — заметил Том.
— Во всяком случае, далеко, — поправил я. Он ухмыльнулся. — Понимаете, это даст нам уши, и там уже можно будет разбираться, что к чему.
— Я бы не отказался от чего-то такого, — согласился Джон. — Только не знаю, где его раздобыть, — с сомнением добавил он.
— Я говорил об этом с Рафаэлем, — сказал я. — Он сказал, у мусорщиков на толкучках всегда есть приемники и детали к ним. Сейчас он ничего не знает про радио, но думает, что может получить для него энергию.
— Неужели? — спросил Том.
— Ага. Он много возится с аккумуляторами. Я сказал, мы раздобудем ему инструкцию и поможем ее прочесть, и дадим товару, чтобы летом выменять на толкучке детали. Он сразу загорелся.
Джон и Том переглянулись, их взгляды говорили что-то, чего я не понял. Джон кивнул.
— Мы это сделаем. Конечно, за рыбу такого не купишь, но, может, чего-нибудь подберем — моллюсков или тех же корзин.
Новая водная гряда нахлынула, прокатилась к самому подножию обрывов, мы снова повернулись в ту сторону.
— Не меньше тридцати пяти футов будет, — повторил Том.
— Думаешь? — сказал Джон. — Мне казалось, обрыв всего сорок футов.
— Сорок футов над пляжем, но подошва волны — ниже. А гребни почти вровень с нами!
Это было верно. Джон заметил, что хотел бы выйти в море в такие дни.
— Так ты и впрямь думал об этом, ходя по берегу? — удивился я.
— Конечно. Смотри: если в высокий прилив двинуться по течению…
— Ничего не выйдет! — воскликнул Том.
— Глянь, что творится в устье. — Я показал пальцем: — Даже эти маленькие волны — футов десять — пятнадцать высотой.
— Первая же тебя опрокинет и потопит, — сказал Том.
— Хм-м, — неохотно сказал Джон, хотя в уголке глаза у него, кажется, блеснуло веселье. — Может, вы и правы.
Мы еще покружили, беседуя о течениях и о том, будет ли зима мягкой. Свет по-прежнему пробивался сквозь облака над морем, золотя рябую поверхность воды. Том указал туда.
— Чем тебе действительно стоит заняться, так это китобойным промыслом. Киты скоро будут тут. Мы с Джоном застонали.
— Нет, правда, вы слишком рано опустили руки. Может, вы загарпунили самого сильного, а может, Раф попал не в самое уязвимое место.
Джон возразил:
— Легко сказать, а ты поди попади в самое!
— Нет, я не про то, просто обычно гарпун причиняет больше вреда, и кит уже не может нырнуть так глубоко.
— Если это правда, — сказал я, — и если мы привяжем к гарпуну больше веревки…
— Но столько в лодке не поместится, — сказал Джон. Однако я вспомнил наш со Стивом давний разговор.
— Можно связать веревку с другой веревкой, которая крепится на другой лодке — получим двойную длину.
— Верно, — сказал Джон, навостряя уши.
— Если научимся бить китов, все толкучки — наши, — сказал Том. — У нас будет избыток жира и мяса, целые тонны.
— Если не испортится, — сказал Джон. Однако задумка пришлась ему по вкусу. (Что это, как не рыбная ловля, в конце концов?) — А можно ли протянуть веревку от лодки к лодке?
— Запросто! — сказал Том. Он встал на колени, взял камешек и стал чертить на песке. Джон склонился рядом. Я смотрел на горизонт и увидел: три солнечных луча мощными белыми колоннами, каждый наклонен в свою сторону, измеряют расстояние между серым небом и серой водой.
Год увядал, готовясь испустить дух, штормы бушевали все чаще, и вот уже раз в неделю на море вздымались волны, ветер пролетал через долину, оставляя ее раздрызганной, а море — желтым от смытой волнами грязи. Когда мы изредка выходили рыбачить, то промерзали до костей, поймав всего ничего. Обычно же я сидел под окном, читал, писал или глазел на бегущие тучи. Это был передовой отряд бури; затем ветер хлопал в ладоши, глухо рокотал гром, и вся армия устремлялась в бой. Капли ударяли в окно, текли тысячей ручейков, сливались и разделялись на рукава, сбегая по стеклу. По кровле барабанил ливень. У меня за спиной отец строчил на новой швейной машинке — его дрр, дрр, дррррр звучало укором моему безделью. Иногда мне и впрямь становилось стыдно, и я записывал фразу-две. Но дело продвигалось трудно, и я часами грыз карандаш, смотрел на дождь, размышлял, убаюканный ветром, дребезжанием кровли, песенкой чайника, отцовым дрр-дрр.
В первый декабрьский шторм пошел снег. Уютно было сидеть в доме и смотреть в окно, как снежинки бесшумно ложатся на деревья. Папаня заглянул мне через плечо: «Суровая будет зима». Я не согласился. У нас довольно еды, пусть даже это рыба, каждый день в баню сносят на просушку все новые дрова. После всей этой слякоти приятно было просто смотреть на снег, какой он, как он падает — так медленно, словно и не по-настоящему. А потом выбежать наружу, прыгать в сугробы, лепить снежки и кидать в соседей… Я люблю снег. На следующий день солнце взошло под высоким голубым небом (только на самом верху заляпанном перистыми облаками), и снег к полудню растаял. Но в следующую бурю снова намело, воздух стал холоднее, небо закрыли высокие кучевые облака, и прошло целых четыре дня, пока вышло солнце и растопило снег. Так и пошло: долина сперва бело-зеленая под черным небом, потом черно-зеленая под белым. С каждой неделей холодало.
С каждой неделей все труднее становилось писать. Я запутался. Я перестал верить в то, что пишу. Я заканчивал главу и шел в лес гулять по ковру из мокрой листвы. Злился и расстраивался. Но все равно писал. Прошло зимнее солнцестояние, и Рождество, и Новый год, я ходил на все вечеринки, но все равно был как в тумане и после не мог вспомнить, с кем говорил и что сказал. Книга стала для меня всем, но как же трудно она мне давалась! Иногда я сгрызал карандаш раньше, чем исписывал.
Но вот наступил день, когда я дописал до этой страницы. Все события произошли, Мандо умер, Стив отплыл на Каталину. Я остановился на этом и целый день перечитывал написанное. Оно до такой степени меня разозлило, что я чуть все не сжег. Эти вещи произошли в действительности, они изменили нас бесповоротно, но жалкие слова, написанные за столом, не выражали и половины прожитого — как я видел, что передумал, что перечувствовал. Это как помочиться и сказать: вот так выглядит шторм. В книге было столько же от прошлого лета, сколько в плывущей по реке щепке — от дерева. А сил вложено… В общем, обидно было до слез.
Я пошел прогуляться и успокоиться. Белые кучевые облака плыли над головой, как галеоны, день был холодный и ясный. Повсюду лежал мокрый снег — шапки на ветках искрились всеми цветами радуги, с них капало. Снег на земле рассыпался большими льдистыми крупинками, они таяли, превращаясь в капли-бусины на белом одеяле. Местами снег протаял до земли или травы, снежные мостики над ручьями падали, оставляя в грязи бурые ледяные комья со вмерзшими в них черными сосновыми иголками. Я шел по этим комьям к обрыву, наступая башмаками в лужи, стряхивая с веток мокрые шапки.
На мысу у реки я сел. Море было гладкое-прегладкое; крохотные волны набегали на кромку песка, словно океан ласково гладил ее ладонью. На пляже снега совсем не осталось, но песок был мокрый, повсюду блестели бело-голубые лужицы. Редкие облака почти не закрывали солнца, но сообщали его свету тепловатый оттенок, в котором полоска обрывов становилась бурой, словно кора у секвойи. Недвижный воздух, море гладкое, как голубая стеклянная тарелка, над ним громоздятся застигнутые штилем галеоны.
Я заметил то, чего никогда прежде не замечал. В морской глади облака отражаются перевернутыми, и кажется, что они плывут под водой, в синем небе. «Глянь-ка!» — сказал я вслух и встал. Медленно-медленно облака плыли к долине, их подводные близнецы исчезали у кромки песка. Я стоял и смотрел весь день, и облака вплывали в мою грудь, океаны и океаны облаков. Ближе к вечеру бриз подернул облачные отражения рябью, солнце спустилось и засверкало на воде, слепя глаза. Но домой я ушел довольным.
На зиму мусорщики забираются в большие дома — человек по десять — пятнадцать в дом, как лисы в нору.
По ночам они разбирают соседние дома на дрова и жгут на улицах большие костры, пьют, танцуют под старую музыку, дерутся, горланят, швыряют драгоценности в звезды и в снег. Одинокий человек, скользящий по сугробам на лыжах, без труда минует эти яркие шумные поселения. Он может притаиться за деревом и сколько хочешь глядеть без помех, как выплясывает ярко разодетая толпа. Может залезть в их летние убежища. А там книги, да, горы книг. Мусорщики любят маленькие, толстые, с оранжевым солнцем на обложке, но другие книги валяются в развалинах, ненужные — иногда целые библиотеки. Человек может набрать столько, что лыжи начнут проваливаться в снег, и бежать в долину — мусорщиком иного рода, в собственное зимнее логово.
В конце января особенно сильный шторм повалил у Мендесов стену сараюшки, которую они величали амбаром, и, как только дождь перестал, все ближайшие соседи — Мариани, Симпсоны, мы с отцом и Рафаэль, которого кликнули за советом, — пошли чинить эту стену. В огороде у Мендесов было холодно и мокро, как на морском дне, землю развезло так, что толком кол не вбить, чтоб подпереть на время эту дурацкую стену. Потом Рафаэль посоветовал привязать сарайчик к большому дубу на другом краю огорода.
— Надеюсь, каркас сбит крепко, — шутил Рафаэль, когда мы снова принялись возиться под нависшей стеной. Мы с Кэтрин держали снаружи, Габби и Дел копали внутри, все по колено в грязи. К тому времени как мы приладили у основания стены скрещенные брусья, все четыре семьи были готовы для бани. Рафаэль ушел туда загодя, так что к нашему появлению огонь полыхал и от воды поднимался пар.
— Я бы не стал отвязывать веревку, — сказал Рафаэль Мендесу-старшему. — Так не будешь беспокоиться, выдержат ли брусья.
Мендес не улыбнулся.
Я перебрался в чистый чан и плавал вместе с Мендесом, миссис Мариани и остальными. Потом мы с Кэтрин устроились на деревянном островке поговорить. Она спросила, продолжаю ли я писать, и я ответил, что почти закончил, но остановился, потому что мне не нравится результат.
— Это не тебе судить, — сказала она. — Давай заканчивай.
— Наверно, закончу.
Мы поговорили о штормах, о снеге, о полях (на зиму их оставили под пленкой), о прибое, о еде.
— Интересно, как Док, — сказал я.
— Том часто у него бывает. Они совсем стали как братья.
— Хорошо.
Кэтрин покачала головой:
— И все равно, Док… Понимаешь… — Взглянула на меня. — Он долго не протянет.
— Да. — Не зная, что ответить, я смотрел на крутящуюся воду. Помолчав, спросил: — Ты Стива вспоминаешь?
— Конечно. — Она снова взглянула на меня. — А ты?
— Вспоминаю. Но я должен — из-за книги. Под моим укоризненным взглядом она повела плечами, соски выглянули из пузырящейся воды.
— Ты бы все равно вспоминал, и без книги. Если ты такой же, как я. Но это прошло, Генри. Все это — прошло.
Я рассказал про тот день, когда море было гладким-прегладким, так что отражало облака. Она откинулась на сиденье и рассмеялась:
— Звучит здорово.
— Не знаю, видел ли я что-нибудь красивее.
Он спрыгнула с деревянного островка, провела пальцами по моему предплечью, по ложбинке между мускулами. Я поднял брови и с улыбкой соскочил в воду — поплавать и повозиться. Она поймала меня за волосы, рассмеялась и потащила под воду. Тут мне стало не до мыслей, осталась одна — как не нахлебаться воды и не утонуть. Отплевываясь, я вынырнул. Она снова рассмеялась и указала рукой на друзей. «Ну?» — спросил я и нырнул, чтобы ухватить ее под водой, но она встала и пошла к стене, где сидели остальные. Я двинулся за ней, и некоторое время мы говорили с Габби и Кристин, а потом с Мендесом-старшим, который благодарил за помощь.
Тут Рафаэль объявил, что мы сожгли дневной запас дров, поэтому мы вылезли из чана, вытерлись и оделись. Я оглянулся: Кэтрин стояла в дверях и смотрела на меня. Я пошел за ней. Холодный ветер сразу прихватил лицо и руки. Кэтрин ждала на дорожке между деревьями. Я догнал ее и обнял. Мы поцеловались. Бывают поцелуи, за которыми — целое будущее; я понял это тогда. Когда мы оторвались друг от друга, из бани, переговариваясь, вышли мать и сестры Кэтрин. Я выпустил ее. Она выглядела удивленной, задумчивой, обрадованной. Будь это лето… Но была зима, повсюду лежал снег. Лето еще будет. Она улыбнулась мне, тронула рукой и пошла к своим, обернувшись на меня по пути. Проводив ее взглядом, я в сумерках (белый снег, черные деревья) пошел домой, занятый совершенно новыми мыслями.
Иногда по вечерам я просто сидел под окном и глядел на книгу — даже не открывал ее, просто клал посреди стола и глядел. В один из таких вечеров снежинки падали медленно, как пух с одуванчика, у каждой ветки, у каждой иголки появился белый кончик. В это видение ворвался человек на лыжах и в меховой куртке. В каждой руке он держал по шесту для опоры и, задевая кусты, обрушивал себе на голову и за шиворот маленькие лавины снега. Старик, ходил проверять капканы, подумал я. Однако он шел прямиком к окну и махал рукой.
Я надел башмаки и выскочил наружу. Холодно.
— Генри! — позвал Том.
— Что стряслось? — спросил я, обойдя дом.
— Я ходил проверять капканы и встретил Невила Крэнстона, своего старинного приятеля. Летом он живет в Сан-Диего, зимой — в Хемете. Он как раз шел в Хемет, потому что в этом году припозднился.
— Бедняга, — вежливо заметил я.
— Да нет, послушай! Он только что из Сан-Диего, не понимаешь, что ли? И знаешь, что он мне сказал? Новым мэром выбрали Фредерика Ли!
— Чего-чего?
— Новый мэр Сан-Диего — Ли, слышишь ты — Ли! Невил сказал, Ли никогда не ладил с Дэнфортом, потому что не одобрял его воинственные планы, понимаешь?
— Вот почему мы перестали его видеть.
— Точно. Ну так вот, похоже, многие на юге его поддерживали, но не могли ничего поделать, покуда ружья были у мэра и его людей. Невил сказал, всю осень там шла волчья свара, но пару месяцев назад сторонники Ли добились выборов, и он победил.
— Да, дела. — Мы переглянулись, и я почувствовал, что губы мои расплываются в улыбке. — Хорошая новость, правда?
Он кивнул:
— Еще бы!
— Жалко, что мы взорвали рельсы.
— Не совсем согласен с тобой, но все равно новость хорошая, это без сомнения. Ладно. — Он махнул палкой. — Погода неподходящая, чтобы стоять на улице и трепаться. Я пошел. — И, присвистывая, заскользил на лыжах между деревьями, оставляя глубокие следы. А я понял, что закончу книгу.
Книга лежала на столе. Как-то вечером — 23 февраля — встала полная луна. Я лег спать, не взглянув на книгу, но уснуть не мог, все думал о ней и мысленно разговаривал со страницами. Голос внутри меня говорил, что получилось замечательно, куда лучше, чем в моих силах; этот голос звучал с воображаемых страниц, пересказывал все в мельчайших подробностях, с небывалым красноречием, так что рассказанное вставало перед глазами как живое. Я слышал ритм так же четко, как отцов размеренный храп (хотя смысл его был менее ясен), и у меня захватывало дух. Я думал: может, это душа какого-то поэта явилась ко мне научить, как надо рассказывать.
В общем, я встал и сел дописывать. В доме было холодно, печка прогорела. Я надел штаны, носки, толстую рубаху, накинул на плечи одеяло. Лунный свет серебряной колонной проникал в окно, преображая деревянный скарб в резные, почти живые вещи. Было так светло, что я писал, не зажигая лампы. Я сидел за столом и писал так быстро, как успевала рука, хотя то, что ложилось на бумагу, ничуть не напоминало слышанный голос. Ничуть.
Прошла почти вся ночь. Левая рука ныла, но спать не хотелось. Луна садилась за деревьями, темнело. Я решил прогуляться. Надел ботинки, пальто, книжку и карандаши сунул в карман.
Снаружи было еще холоднее. Роса на траве сверкала под луной. Возле реки я остановился взглянуть на долину, которая проступала из ночного воздуха черными и белыми пятнами. Вокруг ни ветерка: я слышал, как повсюду тает снег, и капель заполняла мои уши журчащей музыкой: плим-плим-кап-кап-кап-кап-буль-буль-буль-плим-тюк-тюк-плюм-плюмк-плюм-кап-кап-кап… Хор лесных вод сопровождал меня, когда я шлепал по лужам вдоль дороги, сунув руки в карманы. Река — черная между рано поседевшими деревьями.
С прибрежного обрыва пришлось спускаться осторожно — повсюду или снег, или грязь. На пляже отчетливо слышался плеск каждой отдельной волны. Соленые брызги в воздухе слегка светились, из-за яркой луны не было видно ни звездочки, просто черное-черное небо, белое вокруг луны. Я вышел к самому устью, где стоял высокий песчаный холм, подмытый с двух сторон рекой и океаном. И там, где сходились два маленьких песчаных обрыва, я сел, осторожно, чтобы не обрушить все сооружение. Достал из кармана книгу, открыл; и здесь я сижу сейчас и пишу при свете полной старой луны.
Я знаю, что дошел то той части истории, где автор в красноречивых выражениях объясняет, что хотел ей сказать, но, по счастью, у меня осталась всего пара страниц, так что на это просто нету места. И хорошо. Удачно вышло, что я не поленился переписать главы из «Кругосветного путешествия американца», отчего так и получилось. Старик говорил, что, пока буду писать, во всем разберусь, и снова обманул, старый враль. Я-то мучился, писал, а теперь книга закончена, а я так по-прежнему ни черта не понял. Кроме одного: почти все, что я знаю, — неправда, особенно то, чему я научился у— Тома. Мне придется перетрясти все мне известное и разобраться, где он врал, а где говорил правду. Я уже начал проверять с помощью книг, которые насобирал в городе, и с помощью книг, которые одолжил у него без спроса. Я узнал, что Американская Империя никогда не включала Европу, что американцы не хоронили своих покойников в золотых доспехах, что мы не первые и не единственные побывали в космосе, что мы не делали летающих и плавающих автомобилей, что здесь никогда не водились драконы (может, правда, искать их надо было не в птичьем определителе, не знаю). Все ложь — это и сотни других фактов, которые сообщил мне Том. Все ложь.
Я скажу вам, что знаю точно: идет прилив, волны бегут вверх по реке. С первого взгляда кажется, что каждая волна гонит весь поток вспять, потому что видимое движение — только такое. Края волны накатывают на берег, разбиваются на песке, оставляя рябь там, где до них ее оставляли другие волны. Какое-то время кажется, что волна так и пройдет против течения до самой излучины. Но под белой пеной река по-прежнему течет в море, и, наконец, волна замирает на пике своего движения, разбивается в пену и брызги, и река уносит взбитую пену в море — покуда не нахлынет следующая волна, и движение вспять не возобновится. Каждая волна — своего размера, каждая встречает разное сопротивление, а итог — бесконечное разнообразие ряби, пены, бурления, завихрений… Ничто не повторяется в точности. Понимаете, о чем я? Понимаешь ли ты меня, Стив Николен? Лучше б тебе держаться того, что может устоять со временем, чем гоняться за новым. Но, все равно удачи тебе, брат! Сделай там что-нибудь хорошее для нас.
Что до меня: к горизонту убегает лунная дорожка. Снег на берегу вчера растаял, но при лунном свете пляж все равно кажется заснеженным, белым у кромки черного океана. Над береговыми обрывами видны склоны нашей долины — наклоненная к морю чаша. Онофре. Эта последняя влажная страница почти дописана. Руки у меня замерзли, пальцы задубели так, что еле выводят буквы, слова получаются огромные, корявые, заполняют последнее место, слава Богу. Скорее бы закончить. Над рекою летит сова. Я останусь здесь и напишу еще книгу.
Сияет бесконечными огнями колоссальный мегаполис, давно поглотивший округ Ориндж. Город поглощает и людей, маня бесконечными соблазнами — машинами, квартирами, оборонными предприятиями и наркотиками в пипетках. И даже те, кому не по нраву жить «как все», без цели и смысла — противники ли они системы, или ее составная часть? Каждый должен ответить на этот вопрос сам и для себя, как делают это молодые жители будущего калифорнийского Золотого Побережья.
Би-ип! Би-ип! Бип-бип.
— Ты меня подрезал! — заорал, высунувшись из окна машины, Джим Макферсон; ни в чем не повинный хозяин «мини-хонды» — именно ее вывела вперед автоматическая программа — недоуменно оглянулся. Древний «вольво» резко рванул вверх, а наполовину вывалившийся наружу Джим повис, чуть не бороздя носом бетон. Эйб Бернард ухватил его за ремень и втащил обратно.
— Ну, ты даешь!
На округ Ориндж опустилась ночь, миля за милей под колеса стелется аутопия[10], в машине четверо друзей. Звезды школьной борцовской команды (сколько же это лет прошло — неужели десять?), они катаются по сиденьям «вольво», пытаются прижать Таши Накамуру, не подпустить его к глазной пипетке с новейшим зельем Сэнди Чапмэна. Таш выступал в полутяжелом и единственный из компании сохранил приличную форму, такого не прижмешь; он победоносно выдрался из рук друзей и заграбастал пипетку, ни на секунду не переставая горланить на пару со старым джимовским компакт-диском: «Дайте мне кто-нибудь чизбургер!» Въездная полоса заворачивает еще круче, контакты с визгом цепляются за электромагнитную — силовую и управляющую — дорожку, на заднем сиденье образуется куча мала.
— Хо-хо, а пипетку-то я вроде уронил!
— Слышь, мы уже на трассе, верно? А чего же никто не следит?
Эйб ужом протискивается на водительское место, осматривается. Все путем. Следуя своим программам, машины жужжат себе потихоньку, мчатся на север точно вдоль восьми дорожек, тянущихся по центру каждой полосы. Впереди — река красных хвостовых огней, сзади — белые подфарники. Некоторые машины сваливают на S-образные дорожки, перестраиваются из ряда в ряд — слева направо, справа налево, желтые указатели поворота отщелкивают ритм этого устремленного вперед потока, клик-клик-клик, клик-клик-клик. На ньюпортской трассе сегодня все путем.
— Нашли там эту пипетку? — голос Эйба звучит чуть недовольно.
— Ага, тут она.
Ведущая на север полоса плавно вздымается вверх, пересекая широко распластавшуюся развязку — здесь трассы расходятся на Сан-Диего, Дель-Мар, Коста-Месу и Сан-Хоакин. Двадцать четыре бетонные ленты свиваются чудовищным — три сотни футов высоты и миля в диаметре — гордиевым узлом, «вольво» пролетает по самой середине этого монумента аутопии, как букашка сквозь сердце великана. Старая калоша Джима загудела полутоном выше, и вдруг показалось, что они посреди посадочного поля международного аэропорта Джона Уэйна, как раз проносящегося по правую руку; в этажерке магистралей северная ньюпортская — самая верхняя, их отделяет от матушки Земли добрая сотня футов. И на многие мили вокруг — ночной ОкО. Представьте себе:
Огромная решетка света.
Вольфрам, неон, натрий, ртуть, ксенон, галогены.
Внизу квадратная сетка оранжевых уличных огней.
Сияет все, способное сиять.
Ртутные лампы: голубые кристаллы над трассами, домами, автостоянками.
Режущий глаза ксенон, сверкающий на магазинах, стадионе, Диснейленде.
Огромные галогенные пальцы прожекторов, шарящие в ночном небе аэропорта.
Красные всплески «скорой помощи».
Неизбывное повторение: красный-зеленый-желтый, красный-зеленый-желтый.
Задние огни и передние огни, красные и белые кровяные шарики, проталкиваемые сквозь лейкемическое тело света.
В твоем мозгу красный стоп-сигнал.
Миллиард огней. (Десять миллионов людей.) Сколько киловатт в час?
Решетка, уложенная на решетку, от гор и до моря. Миллиард огней.
Да, округ Ориндж.
Джим закапывает себе в глаз солидную каплю новейшей продукции Сэнди, промаргивается, и тут же окружающее начинает пульсировать. В мгновенном сатори он прозревает структуру всех структур — все слои освещения ОкО, за многие десятилетия, за многие поколения. Некоторые из решеток даже приподнимаются над землей и поворачиваются на девяносто градусов, чтобы согласоваться с метаструктурой открывшегося целого.
— Я бы назвал эту твою штуку Прозрение структур.
— Подходяще, — согласен Сэнди, — я это вижу.
— Да с такой высоты все увидишь и после таблетки аспирина, — возражает Эйб.
— Точно. И это я вижу.
— Нужно назвать ее Согласие, — предлагает Таши.
— Точно. И это я вижу.
— Мы в центре мира, — объявляет Джим. Эйб и Таши начинают озираться по сторонам, словно они пропустили дорожный знак — ведь должна же быть табличка, или еще что, точно? — Округ Ориндж — это конец истории, чистейший ее продукт. Тысячи лет цивилизация двигалась на запад, пыталась догнать закатное солнце, а потом они пришли сюда, на берег Тихого, и дальше идти было нельзя. Тогда они остановились здесь и сделали вот это. Они были на последнем великом подъеме корпоративного капитализма, потому-то все здесь организовано чистейшим образом: покупать и продавать, покупать и продавать, и так все до самой мелочи.
— Марксист хренов.
— Им, наверное, нравились фонари.
Джим стряхивает с себя друзей и мгновенно впадает в тоску; разговор об истории возвращает его к главной миссии сегодняшней ночи.
— А ведь было совсем не так!
— Загибаешь, — говорит Таши; они с Эйбом обмениваются улыбками: Джим бывает такое отмочит — почище видео.
— Нет, не загибаю. Вся эта низина была покрыта апельсиновыми рощами, двести квадратных миль апельсиновых рощ, а то и больше. Здесь было больше апельсинов, чем сейчас лампочек.
— Что-то верится с трудом, — хором откликаются его друзья.
— Но это так! Округ Ориндж[11] был сплошным огромным апельсиновым садом, — вздыхает Джим. Эйб, Таш и Сэнди переглядываются.
— Это ж сколько деревьев, — серьезно заявляет Эйб. Таш давится смешком, а не желающего сдерживаться Сэнди охватывает приступ знаменитого чапмэновского хохота:
— А-хахахахахаха, а-хахахахахаха.
— Слышь, — спрашивает Таш, — а тебе не надоела дорога?
— Спрашиваешь! — орет Джим.
Эйб щелкает переключателем рядов, они сворачивают в крайний правый, а затем крутят по выездной эстакаде, пока не оказываются двумя уровнями ниже, на Чапмэн-авеню. Улица Сэнди. У нее всего два уровня, и ведущий на восток, где они и оказались, верхний из этих двух. В Эль-Модене кончается вся этажерка, они снова на земле, на шоссе с двухсторонним движением.
— Куда теперь, профессор?
— Паркуйся в молле[12], — говорит Джим.
Эйб пристраивает машину, а Джим тем временем еще раз справляется по карте. Он дрожит от возбуждения — совсем ведь новая идея, эта самая миссия, эдакая самодеятельная археология. Годы чтения книг по местной истории породили в нем неконтролируемый уже порыв что-нибудь такое найти, страстное желание потрогать, погладить какую-нибудь реликвию прошлого. И сегодня — великий день. Великая ночь.
Они припарковались в конце Хьюз-молла, перед рестораном «Эль-Торито».
— Здесь ведь самое старое здание округи, — объясняет Джим. — Квакерская церковь, построена в 1887 году. Они повесили здоровый колокол, но он был слишком тяжелый, и когда первый раз задула Санта-Ана[13], все здание обрушилось. А они снова его построили. Сейчас-то не разберешь, над ним взгромоздили ресторан, а в старом помещении теперь казино. Но это дает точку отсчета — вот, погляди на старой карте. А точно в ста сорока ярдах к западу, на другой стороне улицы, расположена эль-моденская начальная школа, построена в тысяча девятьсот пятом.
— Никогда такой не видел, — сказал Таш.
— Ее теперь нет, снесли в шестидесятые прошлого века. Но двоюродный дедушка мамы ходил сюда, когда был маленьким, и он мне про нее рассказывал. Там было два деревянных здания, а между ними немощеный двор. Когда здания снесли, обломки покидали вниз, в подвалы, а потом залили все бетоном. У меня точно отмечено положение этих зданий. Западное из них прямо под видеодворцом «Пышные пышки» и его автостоянкой.
— Ты хочешь сказать, — удивляется Эйб, — что нам всего-то и надо что проломить покрытие автостоянки…
— Ну да, потому я и просил тебя захватить инструменты…
— Пробить бетон, прокопать три-четыре фута подсыпки — и мы доберемся до руин эль-моденской начальной школы, существовавшей с 1905 по 1960 год от Рождества Христова?
— Вот именно!
— Так давай! — провозглашает Эйб. — Чего же мы ждем?
— А-хахахахахахахаха…
Они выскакивают наружу, расхватывают инструменты, идут по Чапмэн-авеню; в окнах проезжающих машин — лица, глазеющие на людей, передвигающихся пешком.
— Там ведь и закладной камень есть, — все сильнее возбуждается Джим. — И дата на нем высечена. Если бы мы его…
Посетители «Пышек» сверкают ослепительно яркой красно-желто-синей одеждой — в этом сезоне модны основные цвета спектра, — поглощают ослепительно яркие зеленые, пурпурные и желтые пышки, а затем погружаются в голографическую реальность африканской саванны. Четверка друзей огибает видеодворец и выходит на примыкающую к нему маленькую темную автостоянку, с одной стороны которой — глухая стена кинотеатра, с другой — глухая стена супермаркета, а в глубине — глухая стена жилого комплекса. Света не надо — хватает отраженного в низких облаках сияния ОкО. На старом, заляпанном машинным маслом бетоне, совсем рядом со стеной «Пышных пышек», нарисованы маслом крестики — пометки, сделанные Джимом во время разведывательного похода.
— Прямо вот тут.
Эйб и Таш скидывают с плеч инструменты и вытаскивают дорожное спасательное оборудование Эйба.
— Вообще-то не стоило мне это брать, — печально трясет головой Эйб. — Есть, конечно, запасное, но ведь чего не случается…
Он берет вибрационную пилу, Таш — игольчатый пробойник, вскоре бетон проломлен, еще несколько минут — и в нем вырезана основательная дыра. Треск, визг и скрежет почти без остатка тонут в городском шуме. Затем Таш с Эйбом надевают рабочие рукавицы и принимаются вытаскивать обломки. Дело не очень трудное — бетон здесь толщиной всего дюйма в четыре. К нижней стороне обломков прилепились дюймовые корки древнего асфальта.
— Просто залили старую поверхность, — комментирует Джим. — На этом месте очень толстый культурный слой.
Вскоре автостоянка украсилась квадратной дырой примерно четыре на четыре фута.
— Подумают наверное, что кто-то пытался проникнуть в заведение и похитить формулы секретных пышек, — говорит Таш. Они с Сэнди затягивают рекламную песенку Пышек:
Всем сладкоежкам радость несет То, что вокруг этой круглой дыры…
— Ну так что, Джим? — вопрошает Таш. — Где же твоя эль-моденская начальная школа? Тут вроде одна земля.
— Это подсыпка. Нужно ее расчистить.
Сэнди вручает Джиму короткую алюминиевую лопату.
— Твоя очередь.
И Джим берется за работу. Джим никогда не был особенно сильным, боролся он в весе мухи, всего сто двадцать три фунта при вполне нормальном росте, и полагался не столько на грубую силу, сколько на быстроту и ловкость — даже когда тренер Бигл, по прозвищу Дикий пес, заставлял их по четыре часа в день ворочать железо.
С умением у Джима тоже не очень — каждый взмах лопаты выкидывает жалкую горсточку земли. Раздосадованный такими результатами, он выставляет ногу вперед, поднятая обеими руками лопата резко идет вниз — но останавливается на полпути, перехваченная здоровенной клешней Таши.
— Сдурел, Джим? Ты же чуть не ампутировал себе ногу! Думай все-таки, что делаешь, ладно?
— А-хахахахахахаха.
Но вот энтузиазма у него хоть отбавляй, так что через некоторое время яма достигает глубины фута в два, только теперь появляется новая трудность — как помешать земле обваливаться со стенок и засыпать дно? На место Джима встает Эйб, и дело идет быстрее; примерно через час после начала операции лопата глухо стукается обо что-то деревянное.
— Ого! И даже о-го-го! Клад!
Эйб расчищает толстый деревянный брус. Хорошее дерево, то ли дуб, то ли бук, то ли еще что в этом роде. Сухое и ничуть не прогнившее. Рядом обнаруживается обтесанный каменный блок, одна сторона его скошена и изрезана желобками.
— Отлично! — орет Джим. — То самое! Это из фундамента, на таких камнях выбивают дату.
Эйб очищает поверхность камня, но даты нет.
— А может, на другой стороне…
— Слышь, Эйб, — говорит Таш, толкая Сэнди локтем. — Сколько, думаешь, весит этот булыжник?
— Не знаю. — Эйб пинает камень. — Может, тонну.
— Да брось ты! — говорит Джим.
— Ну ладно… может, каких-нибудь семьсот — восемьсот фунтов.
— А-хахахахахахахаха.
— А что, если взять на память кусок этой деревяшки? — предлагает Эйб. — Это, конечно, только для начала. — Он берется за вибрационную пилу и выпиливает часть треугольного бруса.
— Минуты две не трогай черную сторону.
Джим получает деревянную призму, нечто вроде старинной линейки. И глядит на нее с большим сомнением. Такое вот, значит, прошлое…
— Тихо! — говорит Сэнди и выглядывает на улицу. — Полиция. — Он телепат по этой части.
Сэнди спланировал путь отхода и мгновенно ныряет между супермаркетом и жилым комплексом. Он не может позволить себе даже мимолетную встречу с полицейским, тем более — арест, а тут изуродована автостоянка.
Остальные хватают инструменты Эйба и бросаются следом — в тот самый момент, когда луч прожектора заливает стоянку ослепительно белым ксеноновым светом. Гремит стократно усиленный голос, приказывает остановиться, но они уже надежно укрылись в ходах и переходах жилого комплекса, как тараканы под холодильником. Правда, сегодня полицейские настроены решительно, нельзя же, понимаешь, позволять этим хулиганам калечить автостоянки, так что охота продолжается; врассыпную, короткими бросками четверо друзей перемещаются то в крохотные клетушки двориков, то на наружные галереи второго и третьего этажей, то в загородки мусоропроводов, то в дверные ниши… Комплекс — типичный образчик архитектуры L-5, основной формы двадцать первого века, но он не так велик, как большинство жилых лабиринтов ОкО, в нем не так много хороших мест для укрытия. Пересекая очередной дворик (двенадцать на двенадцать), Джим спотыкается об игрушечного робота и роняет свою археологическую драгоценность; деревяшка со стуком куда-то улетает, Джим мечется в поисках, но недолго — выскочивший из-за угла Сэнди уволакивает его к лифту. И очень вовремя: на горизонте появляется полицейский в шлеме с инфракрасными очками, кто его там знает, вдруг он увидит на земле тепловые отпечатки следов.
Вполне возможно. Во всяком случае блюститель закона задерживается; скрючившись в темном проеме, Сэнди с Джимом смотрят, как луч головного фонаря обшаривает крохотный дворик, и молят Бога, чтобы их подошвы оказались достаточно толстыми.
На какое-то мгновение луч высветил обрезок бруса, валяющийся у корней засохшего куста.
— Так вот, — шепчет Сэнди Джиму на ухо, — это — огрызок дерева. А это, — он тычет пальцем в сторону удаляющегося полицейского, — целая ночь в камере. Тебе, Джим, надо как-то взвешивать, чего ты хочешь и во что это может обойтись. Нужно думать, а только потом действовать…
Они подбирают деревяшку и ныряют в противоположном направлении. К этому времени Джим окончательно утратил ориентацию, но Сэнди, в телепатическом наборе которого есть и великолепный внутренний компас, уверенно двигается на восток, затем сворачивает назад, в административно-спортивно-развлекательно-прачечный корпус комплекса, и коридором, стена которого увешена пятью сотнями почтовых ящиков, выходит на Чапмэн-авеню.
Полицейская машина так и торчит перед «Пышками». Ага, а вон впереди и Эйб с Ташем. Теперь следом за ними, через улицу и в «вольво».
— Где это вас носило? — интересуется Таш.
— Я уронил брусок и начал искать, — объясняет Джим. — В такой темноте разве что увидишь.
— Надеюсь, ты все-таки его нашел, — возмущается Эйб. — А то пойдешь сейчас обратно.
— Да нет, вот он! Видишь?
Друзья хохочут, громко и заливисто. Все хорошо, что хорошо кончается. Они запрыгивают в машину. Включают мотор, выкатывают на Чапмэн-авеню.
— Отвезем-ка мы этот бесценный кусок в музей, а потом заедем к Сэнди, посмотрим, как там тусовка.
— А-хахаха. Сегодня, ребята, там нет никакой тусовки.
— Это ты так думаешь.
Следующим утром Деннис Макферсон, отец Джима, вылетел местным рейсом «Юнайтед» из Лос-Анджелеса в Национальный аэропорт Вашингтона, округ Колумбия. Когда «Боинг 7X7» снова вошел в атмосферу, он проснулся, собрал рассыпанные по коленям бумаги и засунул обратно в портфель. Зря и вытаскивал. Конечно же, большую часть недолгого полета Макферсон продремал, но даже и читай он эти бумаги, толку было бы чуть. В Вашингтоне нужно встретиться с полковником ВВС Т. Д. Итоном, доложить о ходе работ по программе «Шаровая молния», одному из крупнейших контрактов компании «Лагуна спейс рисерч». Сам Макферсон в этой программе не занят и не знает толком, чем объясняются многочисленные задержки — прямо-таки эпидемия какая-то. Лететь полагалось бы Дэну Хьюстону, только вот Дэн сейчас в Уайт-Сэндс, пытается довести до ума спутник обнаружения-наведения, который предстоит испытать по этой самой программе. А у Макферсона были в Вашингтоне другие дела, вот на него и свалили заодно «Шаровую молнию». Слов нет.
Одно из этих дел — встреча с Томом Фелдкирком, майором из Отдела электронных систем ВВС. Фелдкирк попросил о такой встрече, не называя конкретной причины, что тоже не добавляет спокойствия. ЛСР работает на Отдел электронных систем по целому ряду контрактов, так что предмет будущих разговоров может относиться к самым разным областям.
Потому что, положа руку на сердце, ЛСР переживает трудные дни. Слишком много соблазнительных контрактов прошло мимо носа, слишком многие из полученных контрактов увязли в задержках и перерасходах. Последнее время ВВС относятся к таким проблемам все суровее и суровее, так что вряд ли беседа с Фелдкирком сулит много хорошего, о чем бы там он ни намеревался говорить.
Самолет снижается вдоль долины Потомака и приземляется. Теперь — в гостиницу.
Макферсон действует автоматически, как на автопилоте. После стольких-то повторений… ЛСР превратила его в главного мальчика на побегушках, и все по таким вот веселым делам. Приходится летать сюда раз двадцать в год, вытаскивать из огня то один каштан, то другой. (Из самолета в терминал, а потом — прямо в очередь за такси. Багаж Макферсона состоит из одной-единственной сумки — результат долгого опыта.) Все эти дипломатического плана задания могут навести на мысль, что Деннис Макферсон — эдакий рубаха-парень, способный за минуту сойтись с разными там летчиками и утрясти любые недоразумения за бутылкой. Вовсе нет, он — человек довольно замкнутый, со строгими, сдержанными манерами, от которых некоторые собеседники даже начинают нервничать. (В такси и — к «Кристалл-Сити Хайет ридженси». На нижнем уровне бульвара Джорджа Вашингтона чуть не пробка, машины тащатся бампер к бамперу.) Нормальную застольную беседу Макферсон ведет не хуже любого другого, он только хорошо знает границу, разделяющую дружелюбие и панибратство, тем более что последнее — в контексте его заданий — выглядело бы весьма прозрачно и фальшиво, а потому — омерзительно. Это же, в конце концов, крупный бизнес, даже самый крупный: оборона. Так чего ради притворяться, что какой-то армейский недоумок, с которым приходится иметь деловые отношения, твой закадычный друг?
«Кристалл-Сити Хайет ридженси», огромное неправильной формы пространство, заполненное зеркалами, эскалаторами, каскадирующими потоками воды и света, стенами живой блестящей зелени, наружными лифтами, галереями. Не задумываясь, автоматически Макферсон пробирается сквозь этот лабиринт, регистрируется, а затем поднимается в свой номер. Теперь — в хромо-белокафельную ванную, посмотреть в зеркало, возможно, привести себя немного в порядок перед работой.
Веснушчатая розовая кожа. Нужно побриться. Над круглым ирландским лбом — белокуро-малиновые (как их называет Люси), начинающие редеть волосы. Холодные голубые глаза, между бровей — глубокие вертикальные складки, коренастая фигура. Типичный ирландец, не слишком разговорчивый, но заряженный внутренней энергией. Ну а сейчас, что это за вид? Усталый, измотанный, чуть не затравленный. А день предстоит трудный.
И как только до этого дошло? Макферсон начинал инженером — кой черт, да он и сейчас инженер. Окончил Калифорнийский технологический институт по аэрокосмическому конструированию, за последние годы, конечно же, безнадежно отстал, но все еще способен понимать объяснения конструкторов. И Макферсон умеет видеть общую картину, где конструирование, с одной стороны, переходит в изобретательство, с другой — в администрирование. Но администрирование как таковое?.. Другие менеджеры программ заняли свои посты благодаря способностям к руководству, они знают, как заставить людей работать, где нужны уговоры, а где — грубое принуждение. Да вот хоть Стьюарт Лемон, начальник Макферсона. Образцово-показательный экземпляр этой породы, типичный динамичный лидер, каких готовят в бизнес-школах. Но пусть в такие игры играют те, кому это нравится. Макферсон начисто лишен наполеоновских замашек, а в том же самом Лемоне они его откровенно раздражают. Сам он просто внимательно изучает вопрос, а затем прямо и без околичностей говорит, что должно быть сделано. Спокойный, уравновешенный подход. (Душ, затем бритье.) Нет, совсем не «руководящие способности» перевели его с конструкторской работы на административную.
Ну а как же тогда все это вышло? Он и сам толком не понимает. (Теперь одежда: неброский консервативный костюм, подходящий для ведения дел в Пентагоне.) Очень распространенная ситуация: нужно объяснить технические вопросы людям, не имеющим подготовки для полного их понимания. Администраторам фирмы, филиалом которой является ЛСР, военным из Пентагона, помощникам конгрессменов… самым разнообразным людям, которые принимают самостоятельные решения и которым нужно для этого иметь ясное представление о сущности технической проблемы. Как раз это Макферсону и удается. Почему — он не знает, но как-то уж так выходит. Он им старается объяснить, и они обычно понимают. Очень странно. Люси расхохоталась бы, возможно даже со злостью. Она считает своего мужа абсолютно «некоммуникабельным». Но именно эта способность довела Макферсона до теперешнего его положения, и ничего тут смешного — он ведь каким-то образом отошел от работы, дававшей ему радость, удовлетворение.
Полчаса надо убить, он включает видеостену на программу последних известий. Аравийская война все разгорается, теперь в нее впутался и Бахрейн; против повстанцев брошена морская пехота США, а значит, дело там серьезное. Шлемы с инфракрасными визорами производства «Хьюлетт-Паккард» дают большое преимущество в ночных схватках, но повстанцы имеют некоторое количество старых норвежских ракет «Пингвин» и наносят жуткие потери кораблям американского флота, алюминий этих допотопных крейсеров плавится, словно воск. Ну а в пустыне работают хьюзовские «Маверики», оставшиеся после таиландской войны… Похоже, во всех сорока с лишним войнах, происходящих сейчас, используется устаревшее оружие — с самыми кошмарными для демократических сил результатами.
Миновав необозримых размеров кровать, застеленную ослепительно радужным покрывалом, Макферсон подошел к окну. Прямо перед ним высится «Башня Хьюза», гостинично-ресторанно-административный комплекс, одно из новейших зданий Кристалл-Сити. Кристалл-Сити растет не по дням, а по часам, небоскребы оборонной промышленности кажутся архитектурным воплощением этого бизнеса — стеклом и сталью сверкающие межконтинентальные баллистические ракеты, тесно сгрудившиеся на небольшом пятачке и устремленные в небо. Все деньги, распределяемые Пентагоном, проходят через эти башни, через хрустальный город оружейной промышленности.
Пора и в Пентагон, Макферсон буквально чувствует, как отключается его автопилот. Вторник, утро, Кристалл-Сити, США: пора переходить на ручное, вступать в бой…
Короткий бросок на такси. Пентагон. Сперва — в службу безопасности, чтобы выйти оттуда с опознавательным значком на лацкане, затем появляется лейтенант, они садятся на тележку и едут между белых стен гигантских бесконечных коридоров, лавируют в сплошном потоке пешеходного и моторизованного движения. Настоящие улицы. Макферсона неизменно забавляет до наглости откровенная попытка произвести впечатление. И ведь попытка эта, в общем-то, срабатывает. Пентагон, конечно, очень стар, но все равно огромен. Похоже, последняя реорганизация приняла во внимание современную моду, все указатели окрашены в яркие основные цвета и прямо пульсируют на фоне белых стен в безжалостном свете ксенона.
Отдел электронных систем ВВС, Секция управления боем. Предпочитая более непринужденную обстановку, полковник Итон приглашает Макферсона в один из расположенных в центральном дворе кафетериев. Они берут булочки и салат, после чего начинается беседа. Макферсон бегло очерчивает проблемы, возникшие у бригады Хьюстона с системой перехвата на разгонном участке траектории.
«Шаровая молния»: при одновременном запуске до десяти тысяч советских МБР система должна обнаружить их все до единой, проследить за траекториями, затем нацелить лучи наземных лазеров, работающих на свободных электронах, отразить эти лучи от летающих в космосе зеркал и уничтожить МБР, пока те еще только разгоняются. Проблема веселенькая, и Макферсон рад, что он за нее, строго говоря, не отвечает. Но сегодня именно ему приходится выслушивать нарекания полковника Итона, нарекания безжалостные и вполне обоснованные. Изложенные в вашей заявке на контракт результаты испытаний показывают, говорит Итон, что вы способны решить все эти проблемы, на которые вы мне жалуетесь. Именно потому вы и получили контракт. Так что заканчивайте, и поскорее. А то ведь может получиться, как с «Большой косилкой».
Упоминание «Косилки» заставило Макферсона зябко поежиться; эта артиллерийская программа, зарубленная министерством обороны за некомпетентность, стала началом конца «Дэнфорт аэроспейс», компании, от которой теперь осталось одно название в книгах по истории промышленных корпораций. И ведь такое бывает, крупная программа может пойти настолько плохо, что рухнет, погребая под собой всю компанию.
Вот так вот. Хорошо позавтракали, весело побеседовали. Теперь Макферсон на верхнем этаже небоскреба «Аэроджет», в конторе, арендованной ЛСР; он делает заметки по проведенной беседе и пытается вспомнить, что же это они там ели? Как-то нехорошо подействовало на желудок. Салат, что ли? Ладно, Бог с ним. Остаток дня он висит на телефоне; сперва — в ОкО, затем — в Уайт-Сэндс, надо сообщить Дэну Хьюстону, что дело пахнет жареным. Дэн и сам понимает; озабоченным, чуть ли не испуганным голосом он просит сделать хоть что-нибудь. Макферсон говорит, что сделает все, что может.
— Но, Дэн, это же не моя программа. Лемон может не дать мне времени что-то сделать. Да я вообще не уверен, что сумею что-нибудь сделать.
Вечером заходит майор Том Фелдкирк, и они едут через реку, в Джорджтаун. Фелдкирку лет сорок пять; бывший летчик, он одет без следов армейской строгости — в спортивную рубашку, эластичные брюки и мягкие туфли; длина черных, спадающих на плечи волос вряд ли привела бы в восторг начальство базы, на которой он когда-то служил. Отличный парень, судя по двум предыдущим встречам. Фелдкирк и Макферсон оставляют машину на подземной стоянке и выходят на мощенный кирпичом тротуар, смешиваются с обычной джорджтаунской толпой. Их можно принять и за адвокатов, и за конгрессменов, да вообще за любых преуспевающих представителей вашингтонской публики. Они обсуждают Джорджтаун, модные бары. Макферсон уже прилично знаком с местностью, легко оперирует названиями ресторанов и тому подобное.
— А вот «Будда в холодильнике»! Такой ресторан ты знаешь? — спрашивает Фелдкирк.
— Нет, — расхохотался Макферсон.
— Давай тогда попробуем. Совсем не так плохо, как можно бы подумать по названию.
Они едут по М-стрит, а затем сворачивают в переулок, где, считай, ничего не изменилось с тысяча восемьсот восьмидесятого, если, конечно, закрыть глаза на металлические направляющие дорожки, проложенные по булыжной мостовой. Перед глазами Макферсона на мгновение возникают старинные монорельсовые трамваи, но он тут же выкидывает их из головы. Не стоит отвлекаться от дела.
Внутри ресторана сплошная Индия, стены увешены свитками, изображающими Будду и различных индуистских богов: шестирукие, слоноголовые, одним словом — экзотика. Макферсон немного обеспокоен, он предпочитает не есть незнакомую пищу, но в меню оказывается целых два десятка страниц, получить можно буквально все, чего душа пожелает, но к каждому блюду полагается некоторое количество отличных буддистских овощей. Ну — это не страшно. Он заказывает филе лосося, а Фелдкирк — какой-то азиатский суп. Несколько лет службы на Гуаме развили в нем вкус к подобной пище. Некоторое время обсуждается тихоокеанская ситуация.
— Советы контролируют ключевые точки, — говорит Фелдкирк, — но теперь мы разместили свои силы в окрестностях всех этих районов, так что тут ничего страшного.
— Но Японии и Корее не позавидуешь.
— Верно. Только ведь японцы и сами могут обеспечить передний край своей обороны, последнее время они очень лихо вооружаются. Ну а мы прикроем их сзади, ситуация не такая уж и скверная.
— А Корея?
— Ну…
Заказ принесли, за едой они обсудили сперва бейсбол, а затем — технические аспекты войны в Бирме. Макферсон потихоньку оттаивает. Ему нравится этот парень, с ним можно иметь дело, вроде как родственная душа. Фелдкирк грустно рассказывает о двух своих сыновьях, оба они сейчас в Аннаполисе[14].
— На Гуаме мы честно ходили в море, но разве я думал, к чему это приведет. — Глядя на выражение его лица, Макферсон смеется. Но как бы там ни было, в Аннаполис жутко трудно поступить. — А твои ребята? — спрашивает Фелдкирк.
— У меня только один. Все еще болтается в Ориндже, преподает на вечерних курсах, по совместительству прирабатывает в агентстве по торговле недвижимостью. Странный он какой-то, — сокрушенно качает головой Макферсон. — Без программы в голове.
Теперь смеется Фелдкирк. Покончив с едой, они никуда не торопятся, сидят за бокалами и сыром, смотрят на сливки вашингтонского общества, болтающие за столиками. Фелдкирк откинулся на спинку стула.
— Ты, наверное, не можешь понять, чего это мне понадобилось поговорить с тобой?
Макферсон приподнял брови: вот оно, начинается.
— Конечно.
— Понимаешь, у нас появилась мысль об одной системе, мне хотелось бы ее обсудить. Начнем с того, что «Ар-Экс16» почти готов.
— Действительно?
«Ар-Экс-16» — это ДУМ, дистанционно управляемая машина, фирмы «Нортон»; в некоторых кругах Отдела электронных систем новинка вызывает прямо-таки неумеренные восторги: полностью автоматизированный реактивный самолет, строго засекреченная скорость которого приближается, по всей видимости, к семи звуковым, способный делать виражи и прочие маневры, которые раздавили бы живого пилота перегрузкой. Изготовленный по технологии стеле из кевлара и прочих легких материалов, он дает радарный рефлекс не больший, чем у мухи. В действительности Макферсон знал, что «Ар-Экс-16» — плод наиболее успешного из последних контрактов «Нортропа» — запускается в производство, но предпочел об этом умолчать.
— Да. Шикарная машина. — В глазах Фелдкирка мелькнуло что-то вроде зависти. — Вот на таком бы полететь… Только похоже, что время пилотируемых боевых самолетов прошло. Как бы там ни было, у нас появились некоторые мысли насчет использования этой машины на европейском театре…
Понятно, использовать против угрозы вторжения стран Варшавского Договора, использовать в великой неопределенности, которая десятилетие за десятилетием вынуждает великие державы доводить свои обычные вооружения до все большего совершенства.
— И что?
— Ну, вот как мы думаем. Аппарат готов. По-видимому, некоторое время он будет быстрее и маневреннее всего, что появится у Советов. И если танки все-таки попрут через границу, очень хотелось бы использовать против них «Ар-Эксы», ведь тогда поле боя может превратиться фактически в тир. Мы видим это примерно так: «Ар-Эксы» валятся на полной скорости со своих шестидесяти тысяч футов, переходят на бреющий, скрытно осматривают местность, находят по дюжине танков каждый, бьют по ним ракетами «Сталкер-девять» и снова уходят на высоту. А затем — новый заход, и так, пока не кончатся ракеты и горючее.
— Картинка, знакомая пилотам пикирующих бомбардировщиков, — замечает Макферсон. — Так значит, вам нужна навигационная система для бреющего полета. На высоте деревьев со скоростью порядка мили в секунду, а то и больше…
— Точно.
— И ты еще сказал — скрытно.
То есть они не хотят, чтобы самолет ощупывал землю собственными сигналами, которые может засечь вражеская система обнаружения. Это находится в противоречии с требованием точной навигации и крайне усложняет задачу.
— Точно.
Стандартное оборудование для нахождения целей, продолжает Фелдкирк, АИГ-лазер, излучающий на длине волны 1,06 микрона, тут не годится. Новое окно для прицельных лазеров расположено в промежутке от восьми до четырнадцати микронов — здесь новейшие радары русских бессильны.
— Возможно, подойдет лазер на углекислом газе. Но луч такого лазера проходит сквозь облака несравненно хуже, чем луч лазера на алюмоиттриевом гранате.
— Система должна быть всепогодной? — спрашивает Макферсон.
— Нет, только для приличной погоды, днем и ночью.
Так что их не заботит, скажем, туман. Макферсону неожиданно представляются советские танки, выжидающие туман, чтобы начать третью мировую войну…
— А вес?
— Мы бы хотели не больше пятисот фунтов, если в одном корпусе. В крайнем случае — семьсот пятьдесят, но тогда — в двух, устанавливаемых под крыльями. Это все можно оговорить.
Макферсон напряженно вздыхает. Ничего себе, ограничительный фактор.
— А мощность питания, сколько может самолет отдать этой системе?
— Порядка десяти киловатт. И никак не больше десяти с половиной.
Еще одно ограничение. Макферсон задумывается, перебирает в уме все факторы. Составные части системы существуют, нужно только собрать их вместе, заставить работать на этом автоматическом самолете.
— Звучит интересно, — говорит он в конце концов. — Думаю, мы выдвинем предложение, если, конечно, идея понравится моему боссу.
Фелдкирк трясет головой и слегка улыбается, отчего становится вдруг похожим на мальчишку.
— По этой теме мы не хотим печатать ЗНП.
— Вот как!
Теперь смысл неожиданной беседы понятен.
По закону Пентагон обязан выставлять все свои программы на открытый конкурс контрактов. Для этого в «Коммерс бизнес дейли» печатается Запрос на предложения, обрисовывающий основные характеристики требуемого оборудования. Все бы и хорошо, но советская разведка тоже покупает «Коммерс бизнес дейли», получая таким образом приличное представление об американских военных возможностях. В данном случае русские постараются быстренько создать радарные системы, закрывающие это самое окно.
— Кроме того, — продолжает Фелдкирк, — если они узнают, что нужно ускорить работы по противовоздушным системам, и сумеют это сделать, все наши старания пойдут насмарку. Так что эту программу мы делаем сверхчерной и хотим поручить ее компании, которая, по нашему мнению, выполнит работы лучше, чем любая другая.
Все это, конечно же, незаконно. Теоретически. Но ведь Пентагону все-таки поручено защищать страну. Некоторые программы приходится хранить в тайне, это признает даже Конгресс. Если уж на то пошло, черные программы — обычная часть системы, некоторые из членов Комитета по вооруженным силам слышат о них чуть не каждый день. Но вот сверхчерная… такая программа остается в ведении исключительно Пентагона и выбранного им подрядчика.
Значит, ЛСР получила контракт. Прочие оборонные компании жаловаться не станут, даже если что-нибудь и прослышат — у всех есть свои секретные программы.
Фелдкирк продолжает оправдывать решение сделать программу сверхчерной:
— У нас есть и другие способы удержать Советы от броска. Поэтому нет нужды трезвонить об этой системе, запугивать противника. Пока они о ней не знают, у нас есть защита — если танки все-таки попрут, им конец. Устарелые, как авианосцы, они станут легкими мишенями, что твои утки в пруду. Кроме того, теперь правительство сможет серьезно отнестись к переговорам по тактическому ядерному оружию. Тогда Советы немного смирятся с нашими космическими установками, заодно снимется напряженная ситуация с ядерной артиллерией в Турции, Саудовской Аравии, Таиланде и где там еще. А то ведь что получается — или ты используешь эту технику в первые же минуты, или она погибла. Подобная ситуация никому и никогда не нравилась, но деваться было некуда. Ну а так мы сможем покончить с этим риском — получим способность сделать все необходимое и без тактического ядерного оружия.
— Да, — кивает Макферсон, — хорошо бы. — Сейчас ему не хочется и думать, насколько вся американская стратегия завязана на ядерное оружие. Оборона организована, мягко говоря, не умно. — Но ты же понимаешь, мне нужно переговорить с начальством.
— Само собой.
— Хотя, правду говоря, я не могу себе и представить, чтобы мы отказались от такого предложения.
— И я не могу.
Фелдкирк поднимает бокал, и они пьют за будущий контракт.
На следующее утро Макферсон звонит Стьюарту Лемону.
— Да, Мак?
— Я насчет моей встречи с майором Фелдкирком из ОЭС.
— Да? Что ему понадобилось?
— Нам предложили сверхчерный контракт.
Стьюарт Лемон, начальник Макферсона, стоит у окна своего кабинета и смотрит на Тихий океан. День близится к концу, низкое солнце окрашивает остров Санта-Каталина в нежно-абрикосовый цвет, золотит паруса яхт, скользящих к своим стоянкам, у мыса Дана и в Ньюпорт-Бич. Кабинет располагается на верхнем этаже высотного корпуса ЛСР, на прибрежном обрыве между Корона-дель-Мар и Лагуной, прямо напротив мыса Риф. Лемон часто повторяет, что вид из его окна — лучший во всем округе Ориндж; возможно, он и прав — вид не включает ни клочка земли, кроме отдаленной глыбы Каталины.
В этот самый момент Деннис Макферсон поднимается на лифте, чтобы рассказать о своих переговорах с Фелдкирком; Лемон думает о предстоящей встрече и вздыхает. Делать так, чтобы твои подчиненные прикладывали к работе максимум усилий — настоящее искусство, в каждом отдельном случае нужно применять свой особый метод. Лемон давно руководит Макферсоном и давно понял, что лучше всего этот человек работает из-под палки. Взбесить его, наполнить его ненавистью — и он прямо набросится на дело, будет работать яростно и продуктивно. Да, в этом нет сомнений, но насколько утомительными стали их отношения! Взаимная неприязнь из деланной превратилась в самую настоящую. Теперь с трудом сдерживаемая дерзость, почти наглость неотесанного, лишенного всяких манер инженера не столько уже забавляет Лемона, сколько раздражает. То, что позволяет себе этот Макферсон, не лезет ни в какие ворота, и помыкать им стало почти приятно.
Звонок — это Рамона сообщает, что Макферсон уже здесь. Лемон начинает прохаживаться перед окном: девять шагов, поворот, девять шагов, поворот. Входит Макферсон, вид у него усталый.
— Вот так, значит, Мак. — Лемон указывает на кресло, а сам продолжает неторопливо расхаживать, глядя не столько на собеседника, сколько в окно. — Добыл нам сверхчерную программу, так что ли?
— Да. Фелдкирк сделал предложение и попросил передать его фирме.
— Отлично, отлично. Расскажи-ка мне поподробнее. Макферсон описывает систему, заказанную Фелдкирком.
— В большинстве компонентов системы нет ничего особенного, нужно только соединить их в одном устройстве, связать оперативной программой и запихнуть в достаточно маленький ящик. Но с двумя системами датчиков — для скрытного обзора местности и для обнаружения целей — тут возможны проблемы. Лазеры на углекислом газе, предложенные Фелдкирком, все еще на стадии лабораторных испытаний. Так что…
— Но ведь контракт сверхчерный, верно? Сугубо между нами и ВВС.
— Правильно. Но…
— У каждого метода есть свои недостатки. Это не значит, что мы не согласимся. Мы, собственно, не можем позволить себе роскоши отказаться от сверхчерного контракта, другого предложения может и не последовать. А в Пентагоне и сами понимают, что программа очень рискованная — потому они и пошли таким путем. И еще одна вещь, о которой не следует забывать: именно самые рискованные проекты приносят самые высокие прибыли. Как выглядит твой рабочий график?
— Ну…
— Ты достаточно свободен. Контракт по «Канадэр» я передам Бейли, и тогда ты сможешь полностью заняться этой штукой. Послушай, Мак. — Самое время воткнуть пару булавок. — Дважды подряд ты руководил составлением предложений, проигравших конкурс. Проекты оказались чересчур сложными, к тому же оба раза ты едва успел подать бумаги в срок. А ведь это крайне важно — подготовить предложение на пару недель раньше срока, показать ВВС, что тебе это раз плюнуть, что ты хорошо знаком с тематикой. Теперь ты получаешь сверхчерную программу, у которой вроде бы и нет никаких крайних сроков. Но в работе, организованной таким вот образом, минуя обычные каналы, самое главное — справиться с заданием быстро, пока не изменилась обстановка. Ты меня понимаешь?
Словно не слыша Лемона, Макферсон смотрит в окно, уголки его рта плотно сжаты. Лемон почти улыбается. Ведь точно, Макферсон так по сию пору и считает свои провалившиеся предложения лучшими из поданных; он все еще не понимает, что стремление к совершенству — недопустимая для нашего бизнеса роскошь. Проект должен обеспечивать высокую отдачу на каждый израсходованный доллар, а для этого необходим трезвый реализм. Именно то, что есть у Лемона. Именно то, что и обеспечило ему занимаемый сейчас пост. И на этот раз придется погонять стадо даже чуть строже, чем обычно.
Он прекращает расхаживать и тыкает в сторону Макферсона пальцем; Макферсон вздрагивает.
— Руководить проектом будешь ты — этого, как я понимаю, хотят ребята из Пентагона. Но я хочу, чтобы все было сделано быстро. Ты это понимаешь?
— Да.
Макферсон снова молчит, но все ясно и без слов — его глаза горят яростью и презрением. Это лицо читается так же легко, как буквы дорожного знака. СВОРАЧИВАТЬ ЗДЕСЬ. Теперь он пойдет на место и будет работать как заведенный; разобьется в лепешку, чтобы выполнить программу как можно скорее и сунуть ее Лемону в глотку. Вот и прекрасно. Именно такая работа и делает отдел Лемона одним из самых продуктивных в ЛСР при всех неисчислимых технических трудностях. Работа всегда выполняется.
— Закончишь предварительное техническое задание — сообщи мне. Потом полетишь в Вашингтон.
— Система поиска целей и управляющая программа, с ними так быстро не разберешься…
— Прекрасно. Я совсем не отрицаю, что есть вопросы, нуждающиеся в разрешении, они есть всегда и во всем, так ведь? Нужно только, чтобы они разрешались с предельной оперативностью. — Теперь самое время для малой дозы начальственного раздражения. — И я не хочу больше слышать, что кто-то там увяз в том или сем. Никаких отсрочек, я устал от оправданий объективными трудностями.
Пробормотав сквозь крепко стиснутые зубы нечто отдаленно похожее на «до свидания», Макферсон покидает кабинет. Лемон не может сдержать смеха, хотя отчасти взъярился и сам. Это какой же наглец! Просто забавно, на что приходится идти, чтобы заставить некоторых работать по-настоящему.
А теперь — последний на сегодня посетитель, Дэн Хьюстон. С Дэном Лемон видится часто. Вот вам человек совершенно иного, чем Макферсон, типа — слабее, конечно, в области техники, но при этом несравненно лучший в обращении с людьми. Они с Лемоном дружат еще с того давнего времени, когда вместе начинали работать в «Мартин Мариетте». Затем один и тот же охотник за головами заманил их обоих в ЛСР; Лемон получил тогда более высокую должность, причем с годами эта дистанция не сократилась, а выросла. Другой мог бы и обозлиться, но Хьюстон не из завистников. Его Лемон берет приветливостью и дружелюбием. Если на Дэна нажать, тот только обидится, помрачнеет и станет работать медленнее. Его нужно приободрить, не столько толкать, сколько тащить. Ну и, если уж по-честному, Дэн Лемону нравится. Хьюстон взирает на своего начальника с восхищением, они проводят много времени вместе — ходят на яхте, играют в бадминтон, гуляют по парку вместе со своими союзницами, Дон и Эльзой. Короче говоря — они дружат.
Поэтому Хьюстона он встречает сидя, и они смотрят в окно на яхты, которые возвращаются в Ньюпорт, лавируя против ветра. И дружно смеются, увидев особо грубую ошибку. Затем Лемон спрашивает, что там новенького с «Шаровой молнией», и Хьюстон начинает обычный скулеж.
Это — один из трех крупнейших контрактов фирмы, и внутренне Лемон кипит — серьезные задержки просто недопустимы. Но приходится сочувственно кивать.
— Никто так и не решил проблему минимального времени облучения, — говорит он, словно рассуждая вслух. — Слишком уж большие энергии. ВВС хотят, чтобы мы творили чудеса.
— Да, но, подписывая контракт, они были уверены, что мы эту проблему уже решили.
— Я знаю. — Конечно же, знает. Кому же еще и знать? Ведь именно Лемон одобрил ссылку на результаты Хантсвильских экспериментов. Все-таки Дэн бывает придурковатым… — Послушай, а ты привлекал к этому Макферсона?
— Ну, попробовал один раз… Он воспринял идею довольно кисло.
— Я знаю. — Лемон сокрушенно качает головой. — Но ведь Деннис с норовом, что твоя примадонна. — Тут нужно поосторожнее, ведь Дэн и с Макферсоном дружит. — Есть немного. Приведи его к себе, пусть поговорит с конструкторами, с программистами. Может, что-нибудь и предложит. Деннис будет занят своей собственной работой по новому проекту, но я скажу, чтобы он выкроил время. Нельзя же, в конце концов, день за днем с утра до вечера непрерывно работать над одной и той же темой.
— Нет, конечно. Обязательно получаются паузы — то одного ждешь, то другого.
Дэн, похоже, доволен; ему очень хотелось получить помощь. А у Макферсона отличное техническое чутье, тут уж не поспоришь.
Кроме того, в результате Макферсон тоже увязнет в «Шаровой молнии» со всеми ее заморочками. Лемон настолько зол на этого типа, что идея приводит его в восторг. Теперь нужно надавить посильнее — как знать, вполне возможно, что Макферсон вытянет программу из дыры, нравится она ему или нет. Превосходно.
Еще несколько минут ушло на обсуждение оснастки кеча, возвращавшегося к мысу Дана. Прекрасная яхта. Затем Лемон решил, что пора и домой.
— Сегодня я готовлю navarin du mouton[15], а это дело долгое.
Отпустив Хьюстона, Лемон спускается на служебную автостоянку к своей машине. Дверь «мерседеса» захлопывается с глухим, приятным звуком. Лемон ставит диск Рейнской симфонии Шумана, раскуривает сигару из кубинского табака, подкрашенного умеренной дозой МДМА, и выезжает на прибрежную магистраль, ведущую к Лагуна-Бич.
День прошел вполне удачно, а удача сейчас очень нужна. ЛСР является филиалом «Арго АГ/Блессман энтерпрайзис», одной из крупнейших транснациональных корпораций; президент ЛСР Дональд, Херефорд, прямой начальник Лемона, обосновался в Нью-Йорке — ведь он имеет заодно пост вице-президента «А/БЭ». Потрясающий человек, но только последние два года ему не нравится, как работает «Лагуна спейс рисерч». Известие о новом сверхчерном контракте немного снимет напряженность, вызываемую проволочками с «Шаровой молнией» и недавней серией проигранных конкурсов. Очень хорошо и вовремя. Лемон переходит на скоростную полосу, дает «мерседесу» волю.
Нет, точно нужно будет положить в navarin du mouton не одну дольку чеснока, а две. И добавить один — или даже два — листика базилика. А то в последний раз получилось как-то пресновато. Будем надеяться, что Эльза сумела найти хорошую баранину. Если, конечно, она вообще удосужилась выйти из дома.
Деннис Макферсон покидает ЛСР чуть позже Лемона и направляется домой. Сперва через Мадди-Каньон, мимо Сигнального холма — это по бульвару, затем дорога идет налево по Ирвин, направо по Ивнингсайд, налево по Морнингсайд, а теперь — до последнего дома по левой стороне; Макферсонам принадлежит половина, выходящая на улицу, а также гараж и навес для автомобилей. Сворачивая по дорожке к навесу, Деннис замечает маленький потрепанный «вольво» Джима, оставленный прямо на улице, и обречено вздыхает — еще один раздражающий фактор, только этого и не хватало для полной коллекции.
Дома Джим и Люси; как обычно, они о чем-то спорят.
— Ты пойми, мама, ведь Всемирный банк дает им ссуды только на выращивание товарных культур, в результате чего они перестают производить то, что нужно для собственного пропитания, не могут больше сами себя прокормить, а затем рынок для товарных культур исчезает, и им остается либо покупать пищу у того же Всемирного банка, либо идти с протянутой рукой, а кончается все тем, что хозяином ферм становится банк.
— Не знаю, не знаю, — качает головой Люси. — А ты не думаешь, что банки просто хотят им помочь? Они поступают очень великодушно.
— Мама, да неужели ты сама не видишь всей подоплеки?
— Ну, не знаю. Банк ссужает деньги почти без процентов. Тебе не кажется, что он практически отдает их за так?
— Конечно, не кажется!
Деннис идет в спальню переодеться, ему не хочется влезать в очередную дискуссию сына и жены. Спорят они бесконечно, Люси — с христианских позиций, а Джим — с псевдосоциалистических, причем оба смешивают серьезные философские проблемы с вопросами повседневной жизни, превращают разговор в какую-то кашу, неразбериху. О Господи. И ведь все — по вопросам, никак их самих не затрагивающим, словно какие-то профессиональные спорщики, переливающие из пустого в порожнее для тренировки, чтобы не терять форму. Сам Деннис ненавидит споры, для него они — нечто вроде словесных драк; ведь при споре неизбежно разъяришься и будешь надолго выбит из равновесия. Такого и на работе более чем достаточно.
Деннис возвращается в гостиную и включает видеостену на последние известия. БИРМАНСКАЯ ВОЙНА ПЕРЕКИДЫВАЕТСЯ НА БАНГЛАДЕШ. Эти двое так и продолжают спорить.
— Прекратите, — говорит Деннис.
Они поворачиваются. Джима ситуация явно забавляет, но Люси расстроена.
— Деннис, — в ее голосе слышны жалобные нотки, — мы же просто разговариваем.
— Ну так и разговаривайте, а не грызитесь.
— Да кто же тут грызется!
Однако Люси капитулирует и начинает собирать на стол, одновременно рассказывая Джиму о прихожанах своей церкви; судя по вопросам Джима, он весьма хорошо осведомлен о делах людей, которых ни разу не видел лет уж десять. Деннис проглядывает новости и выключает стену; завтра в заголовках будет практически то же самое, их только искусно перефразируют, чтобы придать сообщениям хоть какую-то видимость разнообразия. ВОЙНА ПЕРЕКИНУЛАСЬ НА (страну подставьте сами).
Потом они садятся за стол, Люси читает молитву, и они начинают есть. После обеда Джим говорит:
— Э-э, папа, ты прости, пожалуйста, что я тебя отвлекаю, но эта старая машина чего-то сама переходит в правый ряд, хочу я того или нет. Я уж проверял программу, сколько мог, но ничего такого не обнаружил.
— Тут дело не в программе.
— А-а. Вот как. А, э-э… а ты не можешь ее посмотреть?
Ну, теперь понятно, чему обязаны редкой честью. Деннис поднимается и молча выходит. Он раздражен — тем более что деваться некуда; трасса — штука опасная, так что, если отказаться искать неполадку, сказать Джиму: «Научись хоть что-нибудь делать своими руками», опомниться не успеешь, как позвонят из дорожной полиции с сообщением, что машина этого идиота отказала и он разбился в лепешку, а тогда уж — кусай локти, что не захотел заниматься этой чертовой починкой. Поэтому Деннис заводит машину в гараж, ставит на пол сильный фонарь и начинает снимать кожух переключающего механизма.
Джим тоже идет в гараж, садится рядом, на пол, и смотрит. Деннис лежит под машиной на скользящем поддоне, ездит взад-вперед, складывает все винты в одно место, чтобы не потерялись, проверяет магнитные функции всех контактов механизма… Ну да, так и есть. Два вышли из строя, еще два дышат на ладан, в результате чего управляющий сигнал передается направо, чем все и объясняется. Краткий миг торжества по случаю разрешения маленькой загадки, в которой, правду говоря, и нет ничего такого уж загадочного. Тут бы любой разобрался. Что возвращает мысли к Джиму. И снова поднимается раздражение — ну чего, спрашивается, сидит тут, весь ушел в какие-то свои мысли и даже не пытается хоть чему-нибудь научиться, а ведь без машины этой он был бы как без рук, на ней же вся его жизнь построена. Деннис тяжело вздыхает.
— Ты думаешь что-нибудь насчет настоящей работы? — спрашивает он, заменяя дефектные детали запасными (своими собственными, а они, кстати сказать, стоят совсем не дешево).
— Да, пробую найти.
Старая песенка. Да и к какой, собственно, пригоден он работе? Сколько лет посещал колледж, но так и не научился делать ничего настоящего. Конторская работа, немножко преподавания в вечерней школе… неужели он ни на что больше не способен? Деннис плотно заворачивает винт. Ну так что же умеет Джим? Ну… он умеет читать книги. Да, уж книги-то он читает. Но Деннис тоже умеет читать книги. Чтобы научиться этому, совсем не обязательно ходить в колледж шесть лет. Вот только непонятно, чего это ради должен он после одиннадцатичасового рабочего дня лежать на спине и чинить своему сыночку его машину.
Пусть хоть немного поможет.
— Послушай, возьми этот контакт, подлезь сверху и вставь его вот в эту щель.
— Сейчас, папа.
Джим обходит открытый капот машины — заслоняя при этом свет стоящего на полу фонаря — вытягивает руку с зажатым в пальцах контактом и наклоняется.
— Ну вот, сию секунду… ой!
— Что там у тебя?
— Уронил. Но я видел, куда он залетел, это между мотором и распределителем, один момент… — Он наклонился еще сильнее, пытаясь перегнуться через мотор и окончательно загораживая свет.
— Что ты там делаешь?
— Я его сейчас… а, чтоб его!
Джим падает в моторное отделение, передняя часть машины резко опускается и придавливает лежащего на спине Денниса.
— Эй, да ты что!
Слава еще Богу, что у машины приличные рессоры — самим же Деннисом и поставленные год назад, — а то раздавило бы в лепешку. Он пробует выползти, двигается очень осторожно, но край корпуса упирается в ребра и… нет, ничего не получается.
— Ты меня придавил, вылезай оттуда!
— Я… э-э… я не могу. У меня вроде рука… рука застряла под этой штуковиной.
— Какая еще штуковина?
— Да вроде распределитель. Я уже нащупал этот контакт, подобрал его, а потом…
— А если ты отпустишь контакт, рука вытащится?
— Э-э… нет. Ни так ни так не получается.
Деннис обречено вздыхает, сдвигается боком на край поддона и нажимает. Поддон с лязгом ударяет противоположным своим краем по днищу машины, и Деннис скатывается на пол. Затылком по бетону — мало приятного, хорошо хоть не очень сильно. Ведущие контакты, естественно, прижаты к полу, нужно обогнуть их, для чего приходится извиваться ужом, еще немного — и он на свободе.
Деннис стоит рядом с машиной, потирает ушибленный затылок и задумчиво созерцает торчащие из моторного отделения ноги. Можно подумать, этот красавец просто взял и нырнул туда, головой вперед. Собственно говоря, он почти так и сделал. Деннис берет карманный фонарик и освещает внутренности моторного отделения. Голова Джима как-то странно вывернута и прижата к груди.
— Приветик, — говорит Джим.
Деннис освещает руку Джима, ту, которая засунута под распределитель.
— Так ты отпустил этот контакт?.
— Ага.
Джим говорит глухо и неразборчиво, словно с кляпом во рту. Деннис наклоняется, оттягивает защелки и снимает крышку распределителя.
— Попробуй теперь.
Джим резко дергается и освобождает руку. Его голова врезается в поднятую крышку капота и вышибает металлическую подпорку, на которой та держалась; крышка громко захлопывается, чуть-чуть не перебив руку Денниса и шею Джима.
— Ой! Ух ты!
Деннис чуть опускает защитные очки и смотрит на Джима. Затем он открывает капот и ставит крышку распределителя на место.
— Так где, говоришь, этот контакт?
— У меня он, — гордо заявляет Джим, протягивая контакт одной рукой и потирая голову другой.
Дальше Деннис снова работает в одиночку. Крепежные винты он закручивает почти намертво — если Джим решит когда-нибудь снять эту крышку (держи карман шире), поневоле вспомнит, кто ставил ее в последний раз.
— А как у тебя на работе? — Осторожный вопрос Джима призван, по всей видимости, заполнить молчание.
— Порядок. — Деннис заворачивает последний винт и встает. — Следующую неделю меня почти не будет дома, придется сидеть в Вашингтоне. — Он смотрит на сына. — Ты бы зашел сюда раз-другой, поужинал.
— Хорошо. Обязательно.
Деннис складывает инструменты в ящик.
— Ну, так я, пожалуй, поеду.
— Не забудь попрощаться с мамой.
— Да, конечно.
Джим направляется к дому, идущий следом Деннис удивленно покачивает головой. Ноги, болтающиеся в воздухе… ну прямо как жук, перевернутый на спину.
Джим прощается с Люси.
— Что-то давно мы не видели Шейлу, — говорит Люси.
— Ну, как-то все так. Последние недели мы с ней почти никуда не ходим.
— Жаль. Мне она нравится.
— И мне тоже, просто и я, и она были очень заняты.
— Ты обязательно к ней зайди.
— Да, обязательно.
— А еще ты бы зашел к дяде Тому. Ведь давно у него не был.
— Да, давно, но я зайду, честное слово зайду. Ладно, я поехал. Спасибо, папа.
Джим поворачивается к двери, и Деннис буквально видит, как из головы сына мгновенно улетучиваются все обещания.
— Счастливо, — говорит он. — И будь поосторожнее. Старайся не застревать башкой в моторном отделении.
Глядя на закрывшуюся дверь, Деннис рассмеялся — коротко и невесело.
Джим мчится по шоссе, с каждой секундой его охватывает все большая злость. Полностью поглощенный собственными переживаниями, он уже забыл и про Шейлу, и про дядю Тома. Долгое одиночество на трассе, одна из главных составных частей его жизни. И злость. Он вспоминает события, меняет их детали, переставляет, организует в новую картину — пока не оказывается, что во» всем виноват отец, пока вся злоба не переходит на Денниса, оставляя самого Джима ни в чем не повинным. Чего стоит один этот взгляд поверх очков, после того как Джим сумел наконец выдраться из проклятой машины. Просто оскорбительно.
Он паркуется на Саут-Кост Пласа в подземном гараже и поднимается лифтом на верхний этаж. Это южный конец молла, и здешние квартиры — из самых дорогих во всем округе Ориндж. Через звукоизолирующую дверь доносится дробь ударных и еле слышный плеск голосов. Джим входит.
Квартира Сэнди и Анджелы состоит из шести больших комнат, расположенных в ряд, как вагоны поезда. Большие окна — собственно, не окна, а прозрачные стены — каждой комнаты выходят на юго-восток; этот дом — гелиотропный. За окнами — балкон, протянувшийся во всю длину квартиры. И балкон, и все комнаты, кроме спальни, заполнены людьми, тут сейчас человек шестьдесят, не меньше. Обычная, считай, ежедневная тусовка, так что все ведут себя Довольно спокойно. Сэнди еще не пришел. Джим проходит на кухню, это — первая комната анфилады. Везде комнатные растения, огромные, в огромных глазированных горшках. Все растения сияют здоровьем и благополучием, можно даже подумать, что они искусственные, пластиковые; ходит шутка, что у Анджелы полимерный палец[16].
Не заметив никого, с кем особо хотелось бы побеседовать, Джим выходит на балкон. Он прислоняется к высокому, по грудь, парапету и смотрит на огни прибрежного ОкО, подмигивающие в темпе быстрого пульса. Это — его город.
Джим в глубоком унынии. Он обрабатывает документы для фирмы, торгующей недвижимостью, и преподает на вечерних курсах трабукского начального колледжа, но и там и там — вне штата, на неполном рабочем дне. Отец считает его неудачником, а друзья — шутом гороховым. Последнее вполне понятно, Джим придерживается этой роли сознательно, ведь все его друзья в той или иной степени клоуны, так что шутки среди них ценятся очень высоко. Убери шутовство, и он превратился бы в объект чужих насмешек. Только как же все это надоело, надоело, надоело. Насколько лучше быть… кем? Да кем-нибудь другим.
Появляется Сэнди, на собственное сборище и с трехчасовым опозданием. Ну это как всегда, в точном соответствии с Уставом караульной службы.
— При-веет! — вопит Сэнди; тут же подходит Анджела Мендес, вторая постоянная обитательница этой квартиры, и прерывает вопль поцелуем. Сэнди идет дальше, его веснушчатая кожа порозовела от возбуждения.
— Эй, вы, привет! Чего это вы все приутихли? — Он подходит к музыкальной стене и врубает ее децибелов этак на сто тридцать. Сисястая Лаура поет «Я хочу, мне очень нужно», аккомпанирующие ей барабаны грохочут так неистово, словно по ним лупят двадцать эпилептиков.
— Вот так! — Сэнди сдергивает с длинного бежевого дивана, стоящего в видеокомнате, каких-то девиц и начинает танцевать с ними — здесь же, среди свисающих с потолка экранов. Он не удовлетворится, пока каждый из присутствующих не протанцует хотя бы один раз, и все это понимают, и все поднимаются и начинают скакать и прыгать, и все этому рады. Сэнди мечется от одного танцующего к другому, сует свою физиономию прямо в их лица — подрагивает психованная улыбочка, бледно-голубые глаза навыкате, кажется, еще немного, и они вывалятся, закачаются на пружинках.
— Ты какой-то чересчур нормальный! Бери, попробуй эту штуку! — И вот уже у всех в руках глазные пипетки с новейшим творением Сэнди — «Социальная гармония», «Восприятие прекрасного», «Полный улет»; кто там знает, что стоит сегодня на крохотных этикетках, но заторчат все, конечно же, как пить дать. Сэнди — лучший в ОкО составитель наркотиков, знаменитость. Но он совсем не пренебрегает и более старомодными методиками; на кухне Анджела смешивает Маргариту[17], наполняет ею кувшины, а сам Сэнди копошится среди домашних растений, вытаскивает из тайников гигантских размеров косяки, запаливает их от паяльной лампы, швыряет в собравшихся с криком: «Ты вот это покури!» Глядящий с балкона Джим лишь смеется. Ведь есть и другой Сэнди — тонкий, остроумный, мыслящий. Культур-стервятник, не уступающий и самому Джиму. Но это совсем не он мечется среди гостей, стараясь их завести, играет роль уматного хозяина. Интересно, а есть пипетка с ярлыком «Уматной хозяин»?
На пипетке надпись «Постижение структур» (стало быть, Сэнди предпочел это название), и Джим делит ее с какой-то парочкой, почти знакомой, он почти помнит, как их зовут. Моргнуть, еще моргнуть. Это звезды или уличные фонари?
— Я — обитатель ОкО в четвертом поколении, — замечает он между прочим (между ничем). — Оно в генах у меня, место это. У меня в генетической памяти, как тут было, когда тут росли апельсиновые рощи.
— У-гу.
— А вот нам бы трудно было жить таким черепашьим шагом, верно?
— У-гу.
Чего-то в этой беседе недостает. Джим не совсем еще решил, какой вопрос задать: не дома ли они оставили мозги, или — не тяжко ли все время притворяться идиотами, но тут из двери комнаты для игр на балкон высовывается Таши.
— Эй, Макферсон, — говорит он. — Не хочешь помахать ракеткой?
Совершенно ясно, кто им потребовался. Им потребовался Джим — Шут гороховый. Он играет в пинг-понг неортодоксально, а уж если прямо говорить, то неуклюже, но это все шелуха. Он нужен, и это — главное.
Артур Бастанчери как раз приканчивал Хэмфри Риггса; передавая влажную от пота ракетку Джиму, Хэмфри, непосредственный его начальник по торговле недвижимостью, нехорошо выругался. Джим оказался лицом к лицу с Королем пинг-понга или, короче, Кинг-Понгом.
Росту в Артуре Бастанчери, Кинг-Понге, примерно шесть футов два дюйма, он голубоглазый, темноволосый и широкоплечий. И очень нравится женщинам. К полному восхищению Джима, считающего себя социалистом, Артур — активист антивоенного движения и редактор подпольной газеты. А кроме того — прямо-таки образцово-показательный свой парень, с которым можно иметь дело.
Некоторое время они гоняют шарик просто так, для раскачки, и Джим обнаруживает, что сморгнул, пожалуй, излишнюю дозу «Постижения структур». Сложная пространственно-временная сеть, которую плетут они с Артуром, воспринимается великолепно — но, прямо скажем, с некоторым опозданием; кроме того, за белым шариком тянется след, словно за самолетом, а это путает и отвлекает. Короче говоря, игра не сулит Макферсону ничего хорошего.
Они начинают, и все оказывается еще хуже, чем можно было ожидать. Руки у Джима быстрые, но — тут уж не поспоришь — неловкие. И у него сейчас что-то не то с восприятием времени. Почти уже смирившись с неизбежным поражением, он решает нагло идти в атаку. А ну-ка сделаем, думает он, этого в ухо долбаного комми, что, конечно же, курам на смех — ведь Джим полностью согласен со всеми известными ему политическими воззрениями Артура. Но в данный момент очень полезно вздуть в себе этакую яростную ненависть к красным.
Еще полезно не обращать внимание на внешнюю эффектность игры. Артур играет мощно, после его ударов шарик летит, что твой снаряд, и Джим вынужден делать движения, мягко выражаясь, забавные — изгибаться, скрючиваться, нырять к стенкам комнаты и всякое в этом роде… Узнав, кто сейчас играет, Анджела спешит в комнату и убирает подальше драгоценные свои растения. Вот и прекрасно, больше места для маневра.
Артур ведет с разгромным счетом, а тут еще Джим, в попытке позловреднее закрутить шарик, бьет себя ребром ракетки прямо в лоб. Это спортивное достижение вызывает общий хохот, однако боль вскоре проходит, темные пятна, появившиеся было перед глазами, исчезают, и вдруг оказывается, что удар неким странным образом стимулировал Джима. Синапсы выстроились по-новому, в мгновение ока проросли новые аксоны, и вся игра стала очень ясной и очень понятной. Он на два, на три удара вперед видит, куда предопределено опуститься шарику.
Джим поднимается на новый уровень полной уверенности в себе и компетентности; его удары слева начинают достигать цели, при малейшей возможности резкий поворот кисти посылает шарик под таким острым углом, что тот отскакивает прямо в лица людей, сидящих напротив сетки. Теперь чередовать такие удары с прямыми слева, пологами, едва зацепляющими край стола. Все это, в сочетании с отважными, чтобы не сказать идиотическими, нырками к стене, вытаскивающими иногда почти безнадежные мячи, меняет ход игры. Все свои последние подачи Джим выигрывает. Счет 21–17.
— Две из трех, — предлагает Артур, без тени веселья в голосе.
А вот это уже ошибка — стремиться к реваншу, когда Джим на таком подъеме. Ведь в пинг-понге, если разобраться, почти все зависит от того, с какой уверенностью лупишь ты по шарику. Всю вторую партию Джим ощущает мощный напор энергии, энергия буквально струится сквозь него, и тут уж Артур ничего не может поделать.
Теперь Джим даже позволяет себе роскошь заметить, что соседнее помещение — видеокомната — заполняется народом. Сэнди включил установленные в игровой комнате камеры, так что зрители могут наблюдать происходящее в восьми ракурсах, на большом стенном экране и на многочисленных висячих экранах, прикрепленных к потолку серебристыми пружинами — по всей видеокомнате толпами носятся Джимы и Артуры. Пустеет даже сама игровая комната — люди покидают ее и идут к экранам, так что игрокам становится еще просторнее.
Но у Артура все идет из рук вон плохо. Предчувствия Джима приобретают жутковатую, нездоровую отчетливость, иногда ему приходится сдерживать свой замах, чтобы дать Артуру время направить шарик в предопределенное место. Какое все-таки удовольствие эта простенькая, дурацкая игра!
Вторая партия, 21–13. Артур швыряет ракетку на стол.
— Ну! — улыбается он, по-рыцарски признавая полное свое поражение. — Сегодня ты, Джим, вообще. Теперь самое время попробовать, что у них там за Маргарита.
Возбуждение Джима начинает спадать, он оглядывается по сторонам. Таши и Эйб даже не заходили ни в игровую, ни в видеокомнату. Жаль, что ребята пропустили такое зрелище, лишний раз убедились бы, что Джим — не только шут гороховый. Ну да ладно, ведь воздаяние за любое действие — в нем самом, верно?
Вот только убедить себя в этом бывает очень и очень трудно.
— Отличная игра.
Джим поворачивается и видит Вирджинию Новелло. И снова адреналин в крови. Вирджиния — бывшая союзница Артура (они разошлись всего месяца два назад); для Джима она — воплощенный идеал, И вот этот идеал стоит тут, прямо перед ним.
Длинные прямые волосы, густые и белокурые, выгоревшие на солнце, но все еще чуть рыжеватые.
Да, есть такая краска для волос, и ее называют «Золото Калифорнии».
Рост чуть ниже среднего.
Фигура, ради которой женщины ездят на воды и изнуряют себя упражнениями.
Вирджинии это не нужно.
Блузка без рукавов, с низким воротом, вышитая белым по белому.
Сильные бицепсы, маленькие, словно игрушки, трицепсы, четко рисующиеся под гладкой загорелой кожей. Полный отпад.
Эстетические идеалы меняются со временем, но чего, спрашивается, ради?
Лицо калифорнийской модели: маленький изящный нос, изогнутый рот, широко посаженные синие глаза.
Идеал внешности, признанный в обществе, только и пекущемся, что о внешности.
Веснушки на щеках, прикрытые загаром, который вот-вот начнет шелушиться.
Этот красный стоп-сигнал в голове…
Да, думает Джим, это вполне оправдывает небольшую дозу адреналина. Ясное дело, теперь прекрасны все и каждый, ведь мы же, как ни кинь, в Калифорнии, но для него, для Джима, Вирджиния Новелло — то самое. И вот она стоит тут рядом и разговаривает с ним. Она говорила с Джимом и прежде, но всегда как-то рассеянно, отстранение, и всегда об Артуре, а вот сейчас… Джим предлагает Вирджинии только что взятый с подноса стакан с Маргаритой, она берет стакан и отпивает глоток. Под загорелой кожей рук перекатываются сплетения мышц, мерцает на солнце шелковистый пушок, прикрывающий запястья. Ее белая блузка — отдохновение для глаза среди яркого многоцветья, заполняющего комнату. Эти ткани окрашиваются в очень узкой полосе спектра, герц примерно в пятнадцать, и синяя кофта становится, скажем, фиалковой, или желтая — ярко-зеленой, они очень популярны из-за такой своей особенности, но все-таки тут — отдохновение для глаза. Смелая, в некотором роде, одежда.
— Странная штука — пинг-понг, — говорит Джим. — Играешь то так, то так, и никогда не знаешь, насколько можешь рассчитывать на себя. Вот ты это замечала?
— То же самое, пожалуй, и в любом спорте. Настоящий подъем приходит редко. А может, так и во всем, не только в спорте?
Джим молча кивает и смотрит на Вирджинию. У нее хорошая улыбка, легкая и сдержанная. А при всем своем обожании издалека — что он знает про Вирджинию? Работает вроде бы где-то в бизнесе. Странно это сочетается с политической деятельностью Артура. Может, потому они и разошлись. Ну да ладно, не наше это дело.
— Где ты работаешь? — спросил Джим, провожая ее на балкон.
Оказалось, что в Ньюпорт-Бич, в старом молле «Остров Моды». Работает она на управляющую компанию, чьими услугами воспользовалась «Ирвин корпорейшн», которой принадлежит земельный участок. Старое ранчо, с каждым поколением оно дробилось среди все возраставшего числа владельцев, и так продолжалось лет двести… Да и вообще «Ирвин» — только традиционное название, теперь там никого уже и нет из этой семьи. Джим пустился в рассуждения о землевладении в ОкО, Вирджиния слушает его с интересом, иногда перебивает вопросами.
— Интересно, — говорит она, — ведь никто и никогда не задумывался, как это случилось, что все пошло по такому пути.
Ну, Джим-то задумывался, но сейчас об этом не хочется. Вместо этого он рассказывает о недавних археологических раскопках в окрестностях «Пышных пышек», выставляет себя в самом смешном и дурацком свете, и Вирджиния смеется. Шут гороховый — очень, если разобраться, полезная роль, и Джим это прекрасно знает. Тем более что после такой вот демонстрации высшего класса в пинг-понге шутовство воспринимается скорее всего как проявление скромности. Джим и Вирджиния смотрят на бегущие по магистралям машины. Когда они перегибаются через красные герани, окаймляющие балкон, их руки чуть соприкасаются. Прикосновение совершенно случайное и, конечно же, совершенно ничего не обозначающее.
— А ты серфингом занимаешься? — спрашивает Вирджиния.
— Нет. Таш пробовал меня научить, но, как только я встаю на доску, она куда-то улетает, а я плюхаюсь в воду. Вирджиния смеется:
— Нужно просто решиться и прыгнуть на нее, не думая ни о каком равновесии. Ну точно, я могла бы тебя научить.
— Правда? Вот бы здорово. — Джим не кривит душой, это только представить себе такую картину — Вирджиния на пляже. — А то Таш только и знает, что говорит: «Не нужно падать, Джим». Словно я нарочно.
Вирджиния снова смеется. Вообще-то у Джима союз с Шейлой Мейер. О чем не преминула бы напомнить мамочка. Их союзу уже почти четыре месяца, и это были хорошие четыре месяца. Но последнее время Джим стал воспринимать свой союз спокойно, как нечто само собой разумеющееся, новизна и возбуждение прошли, а кроме того, Шейла — лагунатик и добирается до центрального ОкО не чаще двух раз в неделю, так что Джим довольно часто развлекается с другими женщинами, такая вот тусовка — идеальное место для знакомств. Это, естественно, известно всем его друзьям, и Джим фактически начал считать себя свободным человеком, чему Шейла скорее всего очень бы удивилась. Но поговорить с ней как-то все не удается, все нет подходящего случая. Ничего, скоро и этим займемся. А тем временем Джиму кажется, что измены делают его в глазах друзей хоть чуть-чуть не таким уж шутом гороховым, хоть немного светским человеком.
Да и вообще ни о чем таком он сейчас не думает. Он вчистую забыл и о Шейле, и даже о друзьях, только где-то в глубине мозга осталась смутная, неоформленная мысль, что сойдись они с Вирджинией Новелло — тут бы все так и сели.
Довольно длительное время они обсуждают относительные достоинства серфинга и бодисерфинга, а также прочие философские проблемы аналогичного плана. Затем они заходят в комнату, садятся на один из длинных бежевых диванов и берут еще по Маргарите. Они говорят о работе Джима, об общих знакомых и музыкальных группах, которые нравятся ему и ей. В квартире становится свободнее, остались только самые завсегдатаи тусовки, настоящие друзья Анджелы и Сэнди. В комнату заходит Сэнди, он садится на корточки и вмешивается в разговор:
— А рассказал тебе Джим, как мы вчера громили автостоянку?
— Да, и мне очень захотелось посмотреть на этот кусок дерева.
— Где он у тебя, Джим?
— Отдал в мастерскую, там из него сделают мне ручку для пинг-понговой ракетки.
Вирджиния и Сэнди хохочут — ясное дело, Джим шутит. Сегодня — его вечер.
Эрика, она союзница Таши, подходит к сидящему Сэнди сзади, хватает его за длинные, увязанные хвостом рыжие волосы и тянет вверх.
— Ты намерен сегодня открывать бассейн или нет?
— Ага, а что, разве я еще не открыл? Да сколько же это времени? Час? — Губы Сэнди растягивает широкая психованная ухмылочка, похотливо выпученные на Эрику глаза опять готовы вывалиться на пол. — Пошли вместе, я включу тепло, а ты это самое попробуешь.
— Попробую что? — Обняв друг друга, Эрика и Сэнди направляются в дальний конец квартиры, где бассейн и сауна. — Таш! — кричат они хором. — Анджела!
— Пойдем в бассейн? — предлагает Вирджиния Джиму.
— Пойдем, — говорит он спокойно.
Они следуют за Сэнди и Эрикой, и Анджелой, и Розой, и Габриэлой, и Хэмфри, и еще за кем-то по коридору, а оттуда — к бассейну. Сэнди включает свет, водогрей, обогреватель сауны и распылители воды. Тут жарко и влажно, в сетках из макраме висят наиболее тропические из растений Анджелы, прямо джунгли Амазонки. Пол, обшивка стен — все деревянное, да не какое-нибудь, а из секвойи, прозрачный куполообразный потолок, большой, выложенный голубым кафелем бассейн; да, роскошно они живут, Сэнди и Анджела. Все идут в раздевалки и начинают раздеваться.
У Сэнди это делается просто и непринужденно, раздеться на людях — было бы о чем говорить. Потому-то, наверное, и заклинило левый глаз Джима, когда он пытался наблюдать одновременно за раздеванием Вирджинии и Эрики, заклинило самым натуральным образом и в самом ненатуральном положении — глаз этот оказался вывернутым куда-то к носу. Пришлось высвобождать несчастный орган подсматривания, потихоньку надавив на него пальцем — для дальнейшего, естественно, использования: видеонасыщение дало Джиму, как и всем остальным, хорошую подготовку для созерцания женского тела. Когда перекрещенные руки одним текучим движением скидывают через голову блузку, когда слегка свисают освободившиеся груди, а волосы рассыпаются по плечам, каждый мужчина испускает счастливый, восхищенный вздох знатока. Нет сомнения, что женщины тоже испытывают при этом некоторое возбуждение, здесь ведь присутствует момент псевдотабуированного эксгибиционизма, а говоря попросту — это же так здорово, сбросить с себя все это прямо у всех на глазах, не говоря уж об окружающей тебя борцовско-серфинговой мускулатуре… Но все равно в этом нет ничего особенного, само собой, ясное дело, да кто бы сомневался.
Покончив с раздеванием, все переходят в соседнюю комнату и погружаются в бассейн. Роза и Габриэла — они давным-давно в союзе — окунают друг друга в горячую воду с головой. Комната полна смеха и пара. В дверях появляется Дебби Риггс, сестра Хэмфри, желающая узнать, что тут за шум, а драки нет. Для Вирджинии в бассейне слишком горячо, мокрая, она садится на деревянный пол рядом с Джимом. Они опять разговаривают.
Тела. Мускулатура под влажной кожей. Всем нам знакомы ее формы.
Красноватый свет дробится на мокрых завитках волос.
Высокие полные груди, начинающиеся от самых ключиц.
Мужские члены, плавающие среди пузырьков, изгибающиеся то туда, то сюда — привет? привет?
Привет?
Курчавые лобковые волосы, равнобедренные магниты зрения.
И мигание стоп-сигналов: клик-клик, клик-клик — в голове.
Вирджиния наклоняется над своими крепкими, сильными бедрами, критически осматривает ухоженный, лаком покрытый ноготь на пальце левой ноги. Красивой лепки мышцы рук и ног, боковые мышцы ясно говорят о занятиях греблей, а брюшной пресс — об уйме упражнений. Хорошо уравновешенная фигура, приятная для глаза после радикализма других женщин. Взять, например, Розу. Верхней частью тела она — недозрелый подросток, а нижней — цирковой атлет. Или Габриэлу, у которой мощные грудные мышцы, по-старомодному большие груди, мальчишеские бедра и длинные стройные ноги. Обеим им вполне подходят эти оригинальные формы, обе они жутко привлекательны — каждая по-своему, но все-таки умеренность, стандартные пропорции, доведенные до совершенства — это кое-что.
Вирджиния возвращается в бассейн, их с Джимом притискивают друг к другу. Нижнюю часть тел застилают поднимающиеся из воды пузырьки. Джим передает Вирджинии глазную пипетку, их пальцы соприкасаются — и словно замыкается какая-то электрическая цепь. Скользящие вокруг тела напоминают дельфинов. У противоположного края бассейна Анджела, гормонная подпитка придала ее ангелическому телу пышность, далеко превосходящую стандарт, но кому же от этого плохо. Она стоит, широко расставив ноги, запрокинув кверху лицо, высоко поднятые руки держат пипетку. Образ…
В руку Джима тычется грудь.
— Я живу на северной стороне СКП, — неожиданно говорит Вирджиния, за общим гвалтом ее голос еле слышен. — Не хочешь зайти?
— Ты буквально выкручиваешь мне руки, — говорит, как всегда, остроумный Джим.
Легкий бриз носит вокруг гаража бумажные лохмотья, холодит мокрые волосы. Двухминутная поездка на северную сторону Саут-Кост Пласа, где располагаются дома примерно того же класса, что жилище Сэнди с Анджелой. Лифт наверх, входная дверь, и сразу — бегом, с хохотом, в спальню.
Вирджиния зажигает все лампы, включает видеосистему. Установленные под потолком камеры — восемь штук — выслеживают их инфракрасными датчиками, два набора больших экранов, на боковых стенах комнаты, показывают раздевающуюся Вирджинию, спереди и сзади. Джима эти изображения возбуждают, и очень; брюки летят в сторону, и теперь на половине экранов он сам, со стоящим, как кол, членом. Вирджиния хохочет, хватает Джима за природную рукоятку и затаскивает в постель. Они принимают только те позы, при которых могут вместе смотреть на экраны. Изображения Вирджинии…
Плавная кривая бедра, оно провело уйму времени на велосипедных тренажерах.
Светло-желтый поток волос сверху.
Черные лобковые волосы внизу, подбритые в форме стрелки, указующей вниз — и внутрь.
Мигание! Мигание!
Раскачивающиеся груди (изображение).
Боковые мышцы, рельефно выделяющиеся на грудной клетке.
…пронзают Джима. Вирджиния оседлала его. Вот оно — живительное соединение. Она сверху, она шутливо удерживает его за запястья, бицепсы ее напряженно вздуваются, а лицо, глядящее влево, на экраны, рисуется тонким, прекрасным профилем. Ее груди… они почти отвлекают Джима от экранов. Но на стене, куда он смотрит, имеется и вид, снимаемый из-за его головы, так что он видит там эти груди, свисающие с крепких, напряженных грудных мышц, в то время как соседний экран показывает сцену в обратном ракурсе, демонстрирует непристойное, порнографическое, почти невозможное анатомически изображение — его собственный член, внедряющийся в нее и выходящий наружу, то скрытый ее ягодичными мышцами, то освобожденный, розовый и влажный, то скрытый…
Экраны мигнули и поблекли. Остекленевшее, серо-зеленое ничто.
Вирджиния соскочила с Джима.
— Какого хрена! — Она яростно тычет в кнопки управляющего пульта. — Ведь все включено! — Но экраны не горят, а камеры не следуют за ее метаниями по спальне. — Вот черт! — Побагровевшая от усилий и разочарования, она начинает остервенело молотить по кнопкам. — Эта хреновина снова сломалась! — Что-то в ее голосе заставляет принадлежность Джима обмякнуть и уныло обвиснуть, несмотря (смотря?) на всю соблазнительность стоящей посреди комнаты девушки. — Ты можешь это починить? — спрашивает она.
— Ну-у… — Джим неохотно скатывается с кровати и подходит к пульту. Там вроде все в порядке… Он смотрит на камеры. Провода, ведущие к ним, на месте. — Не думаю, чтобы…
— Вот черт! — Вирджиния садится.
— Но… — Джим указывает на кровать. — Главная часть оборудования в порядке.
На лице Вирджинии появляется раздраженная гримаска. Она поднимает голову, протягивает руку и шлепает обвислым членом Джима по его ноге.
— Да неужели?
И резко смеется. Нужно заметить, что приличная видеосистема для спальни Джиму не по карману, а маленький дешевый комплект поминутно ломается, так что выходить из таких вот пикантных ситуаций ему не в новинку. Всегда можно сообразить что-нибудь экспромтом. Джим заглядывает в ванную.
— А-га!
В огромной, с верхним светом ванной стоит высокое, в полный рост, зеркало; со вновь вспыхнувшей надеждой Джим волочет его в спальню. Раскинувшаяся на кровати Вирджиния напоминает сейчас вкладку из какого-нибудь мужского журнала — «Мисс Июнь», или там «Мисс Декабрь»; она шарит в ящике прикроватного столика, пытаясь найти пипетку.
— Вот оно! — гордо заявляет Джим. — Ранний вариант видеосистемы.
Вирджиния смеется и начинает руководить установкой зеркала.
— Чуть-чуть пониже. Вот так, в самый раз.
Они возвращаются к прерванному занятию, на этот раз — поперек кровати, чтобы иметь возможность глядеть в сторону, на зеркало, где напропалую трахаются их близнецы. Несколько неловко, что эти близнецы, в свою очередь, глядят на них, но тут тоже есть свой интерес; не в силах удержаться, Джим ухмыляется и похабно подмигивает своему двойнику. Изображения тоже не такие, как всегда — мягкость и глубина видеосистемы сменилась жесткой, поблескивающей материальностью, словно это не зеркало, а окно, сквозь которое они подглядывают за парочкой, занимающейся своими делами в ином, более глянцевом, чем наш, мире.
— Ве-есьма при-коль-но, — провозглашает Джим по завершении работы. И хохочет.
Но Вирджинии совсем не смешно.
— Теперь придется звать ремонтников, а как я это дело ненавижу. Всегда одна и та же песня: «Простите, мэм, только нужно бы провести что-нибудь вроде испытания, проверить, работает ли система».
— А ты скажи им, — смеется Джим, — да долбитесь вы конем. И пусть это будет такое испытание.
— А они возьмут да так и сделают, — продолжает хмуриться Вирджиния. — Извращенцы.
Ну ладно, все вышло путем. Теперь, по окончании, Вирджиния начинает проявлять беспокойство. Ей, оказывается, хочется вернуться на тусовку. Ладно, соглашается Джим, сейчас он готов на все, чего бы ни пожелала эта его новая и очаровательная подружка. Да ему и самому там нравится. Через несколько минут Вирджиния и Джим уже встали, оделись и готовы вернуться к Сэнди.
У лифта они сталкиваются с Артуром Бастанчери, который тоже возвращается к Сэнди, почему-то с большой сумкой через плечо. Джим чувствует себя неловко — как-никак он только что побывал в постели с экс-союзницей Артура, а кто там знает, какие у них отношения. Но ни Вирджиния, ни Артур и глазом не моргнули, а затем все они вместе прошли в видеокомнату и начали обсуждать происходящее на экранах, и тогда Джим тоже немного расслабился. В конце концов, напомнил он себе, мы же в постмодерновом мире, и каждый человек — суверенная сущность и свободен делать все, что ни пожелает, и никакие союзы не должны этому препятствовать. Так что нечего тут особо смущаться.
Появились Сэнди и Анджела, Таши и Эрика, только что, по-видимому, вылезшие из воды — от тел, обернутых большими толстыми белыми полотенцами, еще шел пар. Они сразу прошли на кухню сообразить какую-нибудь еду. Артур поставил сумку на пол и начал что-то в ней перебирать.
— Вы идете со мной? — крикнул он в направлении кухни.
— Не сегодня, — откликнулся Сэнди. — Я совсем как тряпка.
Остальное население кухни безмолвствовало. Артур поморщился.
— Джинни?
— Вряд ли, Арт, — покачала головой Вирджиния. — Я же говорила тебе, это зряшная трата времени.
Лицо Артура делается совсем уж недовольным, Вирджиния резко встает и выходит на кухню, где компания весело хохочет над чем-то, что Сэнди не то сделал, не то сказал. Артур печально качает головой, ну вот, говорит его лицо, снова мне придется делать все самому, в одиночку.
— А что именно — зряшная трата времени? — интересуется Джим.
— Пытаться изменить этот мир, — с вызовом смотрит на него Артур. — По мнению Вирджинии, пытаться изменить мир — просто зря тратить время. Вот и ты, наверное, так считаешь. Все вы так считаете. Уйма болтовни про то, как все плохо, как мы должны все изменить, но, когда встает вопрос о конкретных действиях, оказывается, все это — одна болтовня.
— Уж так и болтовня!
— Нет? — Голос Артура звучит пренебрежительно, на губах играет саркастическая улыбка, он снова наклоняется к своей сумке. Оскорбленный Джим бросается в бой.
— Конечно, нет! И почему ты не говоришь мне, о чем, собственно, речь?
— У меня тут плакаты. Хочу устроить в этом молле информационный блицкриг. Вот… — Не глядя на Джима, Артур сует ему в руки вытащенный из сумки лист бумаги.
Под одним углом это голограмма ошалевшего от восторга серфера, который катится на идеальной «трубе»[18], но, если чуть повернуть, появляется убитый американский солдат. Сфотографирован труп скорее всего в Индонезии, ноги у него оторваны. Под этой жуткой, не на ночь смотреть картиной, крупными буквами идет надпись:
ТЫ ХОЧЕШЬ УМЕРЕТЬ?
К твоим услугам:
Явные войны в Индонезии, Египте, Таиланде и на Бахрейне.
Тайные войны в Пакистане, Турции, Южной Корее и Бельгии.
В каждой участвуют американские солдаты.
КАЖДЫЙ ДЕНЬ ПОГИБАЕТ 350 АМЕРИКАНСКИХ СОЛДАТ.
СНОВА ВВЕДЕН ПРИЗЫВ НА ВОЕННУЮ СЛУЖБУ.
СЛЕДУЮЩИМ МОЖЕШЬ ОКАЗАТЬСЯ ТЫ.
Джим нерешительно трет подбородок.
— Ну так что? — смеется Артур. — Пойдешь со мной расклеивать эти штуки?
— Ясное дело, — говорит Джим. Говорит с единственной целью: потушить этот пренебрежительный взгляд. — Почему бы и нет?
— За это можно угодить в камеру, вот почему.
— У нас же вроде есть свобода слова, или как?
— Они умеют извернуться, пришить совсем другое обвинение. Загрязнение. Осквернение. Эти бумажки только лазером и сдерешь, у них на обороте молекулярно-керамические связи.
— Хм-м. Ну и что? Ты же не планируешь попадаться?
— Нет, — хохочет Артур.
Он разглядывает Джима с откровенным любопытством. Несмотря на все сегодняшние события — пинг-понговую победу Джима и последующие его постельные кувыркания с Вирджинией… а может, каким-то странным образом, как раз из-за этих событий… Артур вроде как находится на недосягаемой высоте, беседует с Джимом сверху вниз. Джим не понимает этого — но чувствует.
— Тогда идем. — Артур встает, берет сумку и направляется к двери. Джим плетется следом; проходя через кухню, он ловит на себе хмурый взгляд Вирджинии.
— Давай начнем с севера и будем двигаться сюда, — говорит Артур в лифте. Они опускаются на первый этаж, берут пустую мототележку и катят через пустынный комплекс к Саут-Кост Виллиджу, погребенному под северной оконечностью молла.
— Пожалуй, хватит. Нужно сделать все в темпе, минут так за двадцать. Но поосторожнее, поглядывай насчет полиции молла.
Артур и Джим идут назад, по широкой центральной галерее молла. Слева и справа эскалаторы. Отражаясь в зеркалах, они ведут на десятки других этажей — настоящих и зеркальных.
— Плакаты нашлепывай, а потом притирай этим стержнем. Он активирует связи.
Джим приклеивает на витрину пиццерии небольшой плакат. Пенный вал тропического прибоя разбивается о ноги обнаженной девушки. Чуть сдвинуть голову — и девушка сменяется еще одним окровавленным солдатским трупом. Надпись:
НАШЕЙ СТРАНОЙ ЗАПРАВЛЯЕТ МИН. ОБОРОНЫ. — ПРОТЕСТУЙ.
— Ух ты. Некоторым еда не полезет в горло.
Уже почти четыре часа ночи, хотя внутри молла, безвременного, как казино, этого не заметно. В больших универмагах темно, но все остальное — витрины, зеркала, кафельные стены — сверкает прыгающей, подмигивающей настырностью неона.
Свет! Камера! Начало эпизода!
Длинная центральная галерея, уходящая на пять этажей вверх.
Пластиковые деревья, подсвеченные фонтаны. Отраженные подобия. Игорные залы, закусочные, видеобары — все открыто, все упруго пульсирует.
Эй, знаешь что? Я есть хочу.
Вращается карусель Саут-Коста. На каждом животном — седок.
Остекленевшее око. Соударение музыкальных сфер. Мигание.
Парни толкутся в уборных, у входов в закрытые магазины.
Теперь в экспресс-бар. Отираться без дела.
Делать покупки.
На Главной улице.
Ты здесь живешь.
Джим и Артур нашлепывают плакаты на стены, витрины, Двери.
— В этом морге сегодня не протолкнуться, — говорит Артур.
Джим смеется. Он тоже ненавидит моллы, хотя проводит в них не меньше времени, чем любой другой человек.
— А чего вообще обвешивать такое место плакатами? Только молекулярную керамику переводить.
— В основном — да. Но с того времени как опять ввели в действие закон Гинтрича, у призыва прорезались зубки, так что многие ошивающиеся здесь люди сильно рискуют. И ничего об этом не знают, ведь они газету в руки не берут. А если уж быть до конца честным — они вообще ни хрена не знают.
— Как лунатики.
— Вот-вот. — Артур презрительно указал на группку парней, подкуренных до полной неспособности передвигаться. — Именно лунатики. Ну как достучаться до их тупых мозгов? Одно время я издавал газету.
— Знаю. Мне она нравилась.
— Да, но ты ведь читаешь. Ты принадлежишь к крохотному меньшинству. Особенно — в нашем ОкО. Потому-то я и решил перейти на средства информации, доступные большему количеству людей. Мы делаем видеопрограммы, которые очень прилично расходятся. По большей части это секс-комедии. А печатное оборудование перевели на изготовление плакатов.
— Я видел ваши индонезийские плакаты — те, которые у Сэнди. Очень красиво.
— Да при чем тут это, — раздраженно машет Артур. — Все вы, культурстервятники, такие. У вас везде одна сплошная эстетика. Вы же ни во что не верите. Вам нравится то, что услаждает ваш утонченный взор.
Джим не отвечает, он молча идет в «Макдональдс» и наклеивает плакат прямо на меню. С одной стороны, он немного обижен — ведь как-то нечестно так вот набрасываться на него — как раз тогда, когда он рискует своей шеей, расклеивая эти дурацкие плакатики. Но в то же самое время какой-то внутренний голос говорит ему, что Артур, пожалуй, прав. Чего там крутить, это действительно так. Сколько Джим себя помнит, он всегда ненавидел и презирал правящие силы Америки, но при этом ровно ничего не делал, только скулил. Все его усилия уходили на создание эстетически совершенной жизни, жизни, обращенной лицом к прошлому. Король культурстервятников. Да, Артур прав, хотя бы — отчасти.
— А зачем, собственно, ты всем этим занимаешься? — спросил Джим.
— Да ты только посмотри на все это! — взрывается Артур. — Посмотри на всех этих лунатиков, это же прямо зомби какие-то… И не только здесь, вся страна такая! Такая она и есть, от океана до океана, кладбище мозгов. А остальной мир — самое настоящее кладбище. Мир разваливается на куски, а мы заняты тем, чтобы наделать побольше оружия, чтобы захватить побольше этих кусков!
— Я знаю.
— Ну да, конечно, ты знаешь. А что же тогда спрашиваешь?
— Вернее, пожалуй, было бы спросить: неужели ты и вправду думаешь, что такие вот штуки, — Джим качнул висевшую на плече Артура сумку, — могут что-нибудь изменить?
— А откуда мне знать? — пожимает плечами Артур. — Мне хочется хоть что-нибудь сделать. Хотя бы, чтобы лучше себя чувствовать. Но ведь нужно что-то делать. Вот ты, что делаешь ты? Стучишь по клавиатуре для торговцев недвижимостью, обучаешь технократов технопрозе, так ведь?
Джим неохотно кивает. Тут уж спорить трудно.
— И обе эти работы тебе до синей лампочки. Так вот ты и плывешь по течению, заделался королем культурстервятников и предаешься размышлениям о смысле жизни. Да ты хоть во что-нибудь веришь?
— Да! — Жалкое, неубедительное выражение несогласия. Ведь Джим и сам много раз думал, что стоило бы жить более… политически, что ли? Это лучше согласовывалось бы с его ненавистью к ведущимся войнам, к накапливаемым горам оружия (вот-вот, этим-то и занимается отец!), вообще — ко всему положению вещей.
— Я слышал твои разговоры насчет того, каким было прежде ОкО. — Артур смолкает, заметив полицейского. Блюститель порядка наблюдает, как в витрине Лас-Вегаса появляются результаты кено[19], зеленые цифры, светящиеся из глубины стекла. Полицейский двигается дальше, и Артур заклеивает цифры очередным мертвым солдатом. — Кое-что из твоих разглагольствований имеет смысл. Все эти попытки организовать в наших местах коллективное существование — Анахейм, Фаунтин-Вэлли, Ланкастер — их обязательно нужно помнить, хотя они и провалились, все до единой. Но большая часть этой цитрусовой утопии — чушь собачья. Ведь здесь всегда процветал аграрный бизнес, испанские земли расхватывались такими здоровенными кусками, что Калифорния оказалась идеально приспособленной для корпоративного сельского хозяйства, здесь оно, собственно, и началось. Кто собирал апельсины в этих так жалостливо тобой оплакиваемых рощах и кущах? Рабочие, которые вкалывали, как собаки, а жили хуже самых замордованных средневековых крестьян.
— Да я никогда этого не отрицал, — обижается Джим. — Я и сам об этом знаю.
— А с чего такая ностальгия? — не отступает Артур. — Может, тебе просто хотелось бы быть одним из этих привилегированных землевладельцев, в те самые добрые старые времена? Ты рассуждал, как русские белогвардейцы в Париже.
— Да нет же, — неуверенно возражает Джим.
Они оклеили плакатами стены зала для отдыха и теперь приближаются к «Мэй Компани», расположенной на самой южной оконечности молла.
— В наших местах предпринимались очень серьезные попытки создания сельскохозяйственных коммун, по большей части — как раз на основе апельсиновых рощ. Если мы не будем помнить об этих попытках, получится, что все усилия многих людей пошли впустую.
— Их усилия и так пошли впустую. — Артур нашлепывает очередной плакат. — Надо отсюда сматываться, теперь уже полицейские точно успели ознакомиться с нашей работой. А усилия этих ребят пошли впустую потому, — жесткий палец наставительно ткнул Джима в руку, — что у них не оказалось последователей. И мы с тобой тоже вертимся тут практически впустую, это ведь все равно что проповедовать перед глухими, корчить рожи слепым. Необходимо нечто более активное, какое-нибудь настоящее сопротивление. Ты это понимаешь?
— Пожалуй, да. Понимаю. — Правду говоря, Джиму не совсем ясно, о чем это Артур. Но он уверен, что Артур прав, что бы тот ни имел в виду. Джим вообще очень покладистый парень, друзья всегда могут убедить его в чем угодно. А доводы Артура обладают еще и той дополнительной силой, что выражают в явном виде смутные желания самого Джима. Джим знает лучше любого другого, что в жизни его не хватает чего-то очень важного, какой-то цели. И ему очень хотелось бы схватиться со все и вся обволакивающей масс-культурой, ведь он-то знает, что жизнь не всегда была такой.
— Ты хочешь сказать, что действительно делаешь что-то более активное?
— Вот именно. — Артур смотрит на Джима таинственно и многозначительно. — Я, и люди, с которыми я работаю.
— Так какого же черта! — восклицает Джим, раздраженный всей этой таинственностью, недоговорками и высокомерием. — Вот я, я хочу сопротивляться, но что я могу сделать? То есть, вполне возможно, я захочу тебе помочь, но откуда мне знать это точно, если ты только и делаешь, что чешешь языком? Чем ты занимаешься?
Артур смотрит ему прямо в глаза долгим и жестким взглядом.
— Мы занимаемся саботажем. Боремся с производителями оружия.
По холмам разбросаны кости китов. Многие миллионы лет здесь была океаническая отмель. В рощах водорослей жили морские твари, а когда эти водоросли и эти твари умирали, их тела опускались на дно, становились сперва слизью, а затем камнем. Мы по ним ходим.
Вверху солнце вставало из-за горизонта, пробегало свой путь, уходило за горизонт, и так сотни миллионов раз. Внизу тектонические плиты плавали в мантии, перемещались, сталкивались — куски головоломки, вечно ищущие свое настоящее место, никогда его не находящие.
Когда две такие плиты трутся краями друг о друга, земля корежится, складывается, вспучивается. Так случилось и здесь, пять миллионов лет тому назад. К небу возносились горы, извергавшие пепел и лаву. Дождь смывал грязь, засыпал этой грязью морское мелководье. В конце концов получилось то, что видим мы сейчас: гряда песчанистых гор, широкая прибрежная равнина, обширный эстуарий, бескрайний песчаный берег.
Сотню тысяч лет назад, когда на континенте не было еще людей, эта земля стала обиталищем фантастических существ. Царственный мамонт, чьи плечи поднимались над землей на пятнадцать футов, почти такого же роста американский мастодонт, гигантский верблюд и гигантский бизон, далекие предки лошади, восемнадцатифутовой высоты ленивцы, тапиры, медведи, львы, саблезубые тигры, огромные, ужасающие волки, стервятники с размахом крыльев в двенадцать футов. Их кости тоже можно найти в горах и на спускающихся к эстуарию обрывах.
Но время проходило, и эти виды вымирали. Дождь шел все реже и реже. Равнину пересекала река, знакомая нам Санта-Ана; более древняя, чем даже горы, она прорезала эти горы, когда они поднимались, пытались преградить ее течение. Река выходит из гор на эстуарий знакомого нам Ньюпорт-Бич.
В ближней окрестности этой соленой топи выживали только устойчивые к соли растения — стрельчатник, морская лаванда, трава-солянка. Выше по течению, куда не доходит прилив, и вода в реке пресная, по берегам росли ватное дерево, ива, платан, бузина, тойон, олений кустарник, а в горах — белая ольха и клен. На равнинах росли самые разные, по большей части многолетние травы, а также полевые цветы, полынь и горчица, в горах — карликовые вечнозеленые дубы и мансанита. Заболоченные низины давали приют осоке, камышу, тростнику, ряске и болиголову, заливные луга, подсыхая, устилались пестрым ковром цветов. Подножие и нижние склоны гор были покрыты дубовыми лесами; между дубов, под их защитой, густая трава мешалась с кофейными бобами, волчьей ягодой, кустарниковым люпином и грецким орехом. Выше преобладали кипарис и калифорнийская сосна. Все эти деревья и травы росли свободно, ограниченные только погодой, соседями и собственными своими генами. Развиваясь и изменяясь, они заполняли каждую эконишу, они росли, и умирали, и снова росли.
У берега, среди мириадов рыб, жили братья наши двоюродные — киты, дельфины, тюлени, котики, морские львы. Вокруг болот, в тростниках жили братья наши и сестры — койоты, ласки, еноты, барсуки, крысы. На равнинах жили другие наши сестры и братья — олени и лани, лисицы и дикие кошки, и кролики, и мыши. На холмах жили отцы наши и матери — медведи гризли и черные медведи, пумы, волки, горные бараны. Здесь обитало когда-то полторы сотни различных видов млекопитающих, а кроме них еще и змеи, и ящерицы, и насекомые, и пауки — места хватало всем.
Вся эта теплая и сухая полоса прибрежной земли была когда-то — и не так ведь давно! — переполнена жизнью. Она буквально кишела этой жизнью, имела полную, насыщенную экологию. Везде животные — и на травянистых низинах, и в прибрежных лиманах, и на поросших полынью возвышенностях — везде животные. Везде животные! Везде животные. Везде…
А еще птицы! Птицы в небе, всевозможные, какие душе угодно. Чайки, пеликаны, журавли, цапли серые и цапли белые, утки, гуси, скворцы, фазаны, куропатки, перепелки, зяблики, тетерева, рябчики, скворцы, травяные кукушки, сойки, ласточки, голуби, жаворонки, соколы, ястребы, коршуны, орлы. И кондоры — самые большие в мире птицы. Несметное, бесчисленное множество птиц, настолько бесчисленное, что даже в двадцатых годах двадцатого века житель округа Ориндж мог еще сказать: «Их тут тысячи, я даже нахожусь в некоторой нерешительности, сколько их тут, могу сказать только, что мы считаем их не поштучно, а акрами. Осенью вся земля белела от диких гусей».
Могу сказать только, что мы считали их не поштучно, а акрами.
Земля белела от диких гусей.
Эйб Бернард гонит свой аварийно-спасательный фургон по самому быстрому ряду, разгоняет впереди идущие машины мигалками, сиреной и мощным мегафоном.
— Прочь с дороги! — кричит Эйб, его худое, смуглое лицо искажено яростью.
Они с Ксавьером получили вызов какие-то секунды назад, и Эйб все еще на взводе, все еще чувствует первоначальный бросок адреналина. Водитель обгоняемой машины показывает сжатую в кулак левую руку и бьет правой ладонью по ее сгибу.
— А имел я тебя в глаз и в ухо, — гремит Ксавьер.
Эйб коротко смеется. Придурки чертовы, вот разобьются сами, пусть тогда полежат, стиснутые искореженным металлом, и повспоминают, сколько раз они преграждали путь спасателям, сообразят, что в этот самый момент другие такие же придурки задерживают спешащие им на помощь машины… Вот, пожалуйста, еще один упрямый осел; Эйб врубает сирену на полную катушку: прочь с дороги!
По правую руку тянется приморский парк, очень красивый, которое столетие взлетает, на мгновение повисает и падает волейбольный мяч, солнце дробится в воде миллионами сверкающих дротиков; в этом месте, где магистраль на Лагуну встречается с прибрежной, движение густое и ночью и днем. Они осторожно проталкиваются среди красных задних огней, теперь Эйб не выключает сирены ни на секунду. Сидящий рядом Ксавьер крутит рацию, пытается узнать о несчастном случае побольше, но за беспрестанным воем сирены и треском помех Эйб почти ничего не слышит.
На встречной, ведущей к океану полосе машины выстроились почти без просветов, бампер к бамперу, и тащатся, как черепахи; за местом происшествия все скорее всего еще хуже — каждый водитель переходит на ручное, в обход автомозга, замедляет ход и глазеет на встречную полосу. Кровожадное любопытство… Но вверх по каньону ехать еще кое-как можно, пробка, скопившаяся у места аварии, еще впереди.
— Похоже, снова одна из дорожек осталась без присмотра, из-за чего две машины смогли занять одновременно одно и то же место, — с пулеметной скоростью выпаливает Ксавьер, это его обычная манера говорить на работе. — Есть подозрение, виновата система перестройки из ряда в ряд. Господи, а впереди-то что делается!
— Вижу.
Вот и та самая пробка. Впереди — целая симфония мигающих тормозных огней, красныйкрасный, красныйкрасный, красныйкрасный. Все идут на ручном, ни один автомозг не работает, никуда не протолкнешься. С полосой, забитой таким вот образом, не справится никакой компьютер, самое время сводить старинный «шевроле» с дорожки, да, не удивляйтесь, под здоровенным капотом этого суперфургона гнездится двигатель внутреннего сгорания.
— Независимый источник энергии, — кричит Ксавьер, Эйб поворачивает ключ зажигания и запускает мотор, запускает одну тысячу пятьдесят шесть лошадиных сил. Атавистичный, древний, как «Формула Один», всплеск адреналина, а фургон съезжает с магнитной дорожки, втискивается в узкий просвет между столпившимися в быстром ряду машинами и разделителем полос, ревет дрожащей бензиновой мощью, пусть несчастные придурки вдохнут глоток этой угарной амброзии, ностальгический клочок энергетического смога, напоминание о прошлом веке, а тем временем мясо-возка свистит мимо, чуть не срывая их дверные ручки и зеркала, а что, почему и не ободрать их малость на память, чтобы было что рассказать об этой дорожной пробке, десятимиллионной за время их жизни в ОкО? Эйб все еще заметно нервничает, применяя к делу допотопное это искусство, проскакивая мимо почти неподвижных машин, он на работе почти новичок, года еще не исполнилось. Постепенно он успокаивается, ведет фургон ближе к разделителю и все же едва втискивается в узкую щель, оставленную чудовищным «кадиллаком», стекловолоконный корпус которого точно повторяет обводы модели 1992 года. «Вот так, приятель, это я сижу в машине, это у меня здоровенный долбаный фургон, и я снесу тебе весь твой пластиковый бок, если ты не уберешься с пути».
Они несутся вдоль повторяющей изгибы каньона дороги, мимо намертво засевших машин, мелькают и остаются позади дома, которыми густо усеяны все холмы, и по левую, и по правую руку — эрзац-сооруженьица, долженствующие изображать средиземноморские виллы. Вж-жик, вж-жик, вж-жик, мимо парка, слишком маленького для какого-нибудь разумного использования. Если верить Джиму, однажды в пруду этого самого парка уютно обосновался сбежавший из бродячего цирка бегемот, а потом в него всадили стрелу с транквилизаторами, чтобы подцепить краном и увезти, но только бегемот сдох — эти идиоты перестарались с дозой.
Дальше, за этой исторической достопримечательностью, асфальт изжеван, усеян обломками металла и осколками пластика, еще один поворот, и они въехали на МЕНС, место несчастного случая. Здесь уже стоит один ДП-мобиль — машина дорожного происшествия, в стороне от магнитных дорожек, сцену высвечивают вспышки мигалки.
Эйб оставляет мотор на холостых оборотах, врубает электрогенератор, они выскакивают из грузовика и несутся к месту происшествия. Ребята из службы дорожных происшествий — депы — бегают по полосе, занимаясь обычным своим делом, ставят предупредительные сигналы, да и что они еще умеют? В быстром ряду какой-то кошмар. Эйба охватывает тошнотворный ужас и беспомощность. Боже милостивый, не надо, не надо! То же самое почувствовал бы на его месте и любой другой, но у Эйба это ненадолго, он, как всегда, словно проходит сквозь какую-то невидимую мембрану и снова становится профессионалом, аналитиком, пытающимся разобраться в данной структуре и спланировать наилучший способ отделить органические ее составляющие от неорганических… А потрясенный, беспомощный свидетель остается где-то сзади, в каком-то уголке его мозга, откуда смотрит и копит картины ужасов, чтобы увидеть их потом во сне.
На этот раз подвела, похоже, одна из дорожек смены ряда. Это случается — очень редко, но все же случается. При правильной работе управляющий магнитными дорожками компьютер принимает запрос машины, слегка замедляет машину в соседнем ряду, чтобы создать просвет, переводит машину на дорожку смены ряда, а затем, по плавной S-образной кривой — в желаемый ряд, причем машина аккуратнейшим образом вписывается в поток. Здесь нет места для человеческой ошибки, это в тысячи раз безопаснее, чем доверять маневр самому водителю. Но вот снова выпал один из десяти миллионов шанс, и ЧТВК, что-то в кремнии, привело к катастрофе. Машина из среднего ряда вышла в бок другой, двигавшейся по быстрому ряду, сшибла ее с дорожки, бросила на разделитель полос, а сама развернулась поперек и была смята следующей машиной быстрого ряда. Шестьдесят пять миль в час… Затем туда же врезалась еще одна машина, но уже не с такой силой. Ее водитель, спасенный мощными электромагнитными тормозами, стоит рядом с депами и что-то без умолку истерически балабонит. Эйб и Ксавьер бегают вокруг трех разбитых машин. В той, которую бросило на разделитель, был только один человек, его смяло приборной доской, дверью и разделителем. Грудная клетка глубоко вдавлена и облита кровью, шея, по всей видимости, сломана. Теперь к машине, менявшей ряд, на переднем сиденье пара, водитель без сознания, голова в крови, женщина зажата между ним и приборной панелью, сильное кровотечение из шеи, однако она, похоже, в сознании, глаза двигаются. У следующей машины разбито лобовое стекло, двоих, ехавших в ней, уже вытащили наружу, они лежат на земле, у обоих окровавленные головы. Будете в следующий раз пристегиваться.
— Эти двое, в средней, — задыхаясь, говорит Ксавьер. Они мчатся к своему грузовику.
— Ага, — кивает Эйб.
Тот, на разделителе, СНАМП, то есть смерть на месте происшествия. Ксавьер хватает медицинскую сумку, бежит с ней к машине, а Эйб тем временем подводит туда же фургон, как можно ближе. Затем он снова выскакивает на полотно дороги, выталкивает из фургона кусачки, тянет за собой силовой кабель. Руки его засунуты в перчатки кусачек, времена уолдиков[20] уже наступили, и в распоряжении не слишком опытного резчика Эйба Бернарда находится вся мощь современной роботехники. Тонкая сталь корпуса режется, словно бумага, безо всякого ощутимого сопротивления. На металл, под лезвия кусачек льется вода, она обливает Ксавьера, копошащегося совсем рядом, втискивающегося во все расширяющееся отверстие, чтобы заняться своей медициной. Ксавьер оттрубил на Яве целых два армейских срока, поэтому специалист он — каких поискать. Сейчас им очень пригодился бы еще один человек, а лучше даже двое, но бюджеты везде поджимают, нужно всегда держать наготове уйму спасательных машин, а бюджет поджимает, бюджет поджимает!
Потрясенный свидетель, забившийся в угол Эйбова мозга наблюдает, как Эйб стрижет сталь, быстро и ловко, словно вырезая оригами, смотрит на Ксавьера и пассажирку автомобиля, находящихся в каких-то сантиметрах от угрожающе щелкающих лезвий, и удивляется — неужели Эйб знает, как тут справиться. Однако эта мысль не проникает в ту часть сознания Эйба, которая занята работой. Подходит деп, начинает помогать — одетыми в толстые перчатки руками оттягивает вбок мокрый лист стали; Эйб продолжает резать, и они проделывают в машине новую дверь — приблизительно на том же месте, где была старая, а Ксавьер уже обклеил женщину пластырями и впрыскивает ей различные противошоковые супернаркотики, вливает кровяную плазму. Теперь очередь надувного саморегулирующегося по форме тела корсета. Шея и позвоночник закреплены, и они дружно берутся за женщину. Здесь нужно поосторожнее, еще осторожнее, буквально не дыша, теплая плоть между пальцев, на тыльную сторону кисти капает кровь, они поднимают женщину и начинают вытаскивать, ч-черт, рука застряла, и Эйб отстригает смявшийся угол приборной панели, теперь все в порядке. На носилки и в фургон, где оборудовано нечто вроде травматологической палаты. Затем снова бегом, теперь они извлекают мужчину, который, может, жив, может, и помер, но его тоже на носилки и в фургон, рядом с женщиной.
— Дьявол, надо же еще засвидетельствовать парня из той машины, — вспоминает Эйб, хватает у Ксавьера стетоскоп и бежит назад. Теперь разбить окно, просунуться внутрь и приложить стетоскоп к шее водителя. Прибор ничего не регистрирует, и Эйб снова бежит к фургону. Появляется частная мясовозка, чтобы подобрать тех двоих, из задней машины. Давайте, ребята, быстро машет санитарам Эйб, а затем возвращает на место кусачки, прыгает на водительское сиденье и, конечно же, застегивает пристежной ремень — двинули. Да, приемистость у этих древних бензиновых колымаг — что надо.
— В Лагуну? — В окне, соединяющем кабину с медицинским отсеком, появляется голова Ксавьера.
— Нет, по каньону не продерешься, поедем в университетскую больницу, так будет быстрее. Ксавьер кивает.
— Как они там?
— Мужчина умер, скорее всего он так и был СНАМП. Женщина жива, но потеряла уйму крови, и еще плохо с сердцем. Я ее подлатал, переливаю плазму, но пульс все равно слабый. Если бы настоящее искусственное сердце.
Черное лицо Ксавьера блестит от пота, он озабоченно смотрит вперед и просит ехать побыстрее. Эйб жмет сильнее, последний поворот, и они вылетают на трассу к Лагуне, теперь налево, на четыреста пятую выездную эстакаду и по сан-диегской магистрали. Эйб гонит не по полосе, а по обочине, пулей обходит бегущие по своим дорожкам машины, спидометр показывает сто, сто пять, теперь выехать на съезд к университету, дальше по петляющему бульвару, вот где вести машину сложно, не сыграть бы во Фреда Сполдин-га — Фред впилил свой спасательный фургон прямо в опору надземного перехода, и всех уложило на месте, кроме пострадавшего, которого везли в больницу. Тот, правда, тоже умер, но только через два дня.
Фары, задние огни, чтобы всем видно, и не думай даже делать передо мной этот левый поворот, времени нет, и визжат покрышки, и он врубает сирену на полную, и весь мир заполняется воем, и от воя этого раскалывается череп, саднит в горле, и вот уже кампус, теперь по Калифорния-авеню, тут плохой поворот налево, а дальше — вверх, вот и проезд, ведущий к отделению «скорой помощи» — все. К тому времени как Эйб выскочил из фургона и обежал вокруг, Ксавьер и санитар «скорой» уже закатывали носилки в приемный покой. Эйб сидит на погрузочной площадке, его слегка колотит. Выходят еще двое санитаров, он встает, помогает им отнести мертвого водителя в морг. И снова на обтянутый толстой резиной край погрузочной площадки.
Выходит Ксавьер, тяжело опускается рядом.
— Работают.
Столько лет при медицине, два срока в Индонезии и прочее, и все равно на Ксавьера это накатывает, накатывает каждый раз. Черные пальцы дрожат, он раскуривает сигарету, глубоко затягивается. Эйб смотрит на него, понимая, что и сам сейчас выглядит ничем не лучше, хотя и старается внушить себе полное безразличие. Только не начинай воображать себя Спасителем, ты просто спасатель! — сказал бы психологический консультант отряда. Эйб смотрит на часы: семь тридцать. Они получили вызов ровно два часа назад. Верится с трудом, кажется, что прошло гораздо больше времени — и гораздо меньше. Словно шесть часов сжались в пятнадцать минут. Такая уж у спасателей работа.
— Слушай, — вспоминает он, — мы же час уже как отдыхаем. Смена давно кончилась.
— Хорошо.
И опять тянется время. Из дверей вываливается врач.
— Сегодня, ребята, не везет, — весело объявляет он. — Очень печально, но оба доставлены мертвыми.
Некоторое время они молчат — неподвижно сидят и молчат.
— Какого хрена. — Ксавьер щелчком отправляет свою сигарету куда-то в темноту. Эйб почти не различает его лица.
— Пойми, Ксав, мы сделали все, что могли.
— Женщина не была ДМ. Ее же взяли в палату!
— В следующий раз, Ксав, повезет больше. В следующий раз.
Ксавьер трясет головой, встает:
— Так что, мы свободны?
— Да.
— Тогда, Эйб, поехали.
Едут они молча. Эйб выруливает на магнитную дорожку, набирает программу, которая выведет фургон на дель-мар-скую трассу, а затем по ньюпортской до Дайера. Везде пусто и тихо. Они подъезжают к пожарно-спасательной станции, ставят фургон среди нескольких десятков таких же, заходят в дежурку, заполняют отчеты, отбивают время окончания работы, а потом идут на служебную стоянку. Подходя к машине, Эйб чувствует себя выжатым как лимон, опустошенным. Ощущение привычное, оно повторяется каждый раз, когда он после смены лезет в карман за ключами.
— Увидимся, Ксав, — кричит он темному силуэту напарника.
— Уж конечно. Когда наше дежурство?
— В субботу.
— Вот тогда и увидимся.
Ксавьер подает машину назад, разворачивается и уезжает в неведомые глубины нижней Санта-Аны, в свою жизнь, почти недоступную пониманию Эйба: у Ксава там жена, четверо детей, десять тысяч близких и дальних родственников… Жизнь, которой жило дедовское поколение, мелодраматичная, что твой телевизионный сериал. И Ксав, которому приходится содержать всю эту команду, дошел, похоже, до предела. Ведь точно сломается, думает Эйб. А ведь сколько держался.
И снова ньюпортская магистраль, главный кровеносный сосуд ОкО. Машину подхватывает река красных хвостовых огней, красных кровяных шариков. Эйб набирает южную оконечность Саут-Кост Пласа, откидывается на спинку. Ставит на проигрыватель диск, что-нибудь сейчас такое — погромче, побыстрее и поагрессивнее. «Три Чайника и Глупый Гусь» запиливают классический свой альбом «Сьябывай с этого пляжа».
Что сказал бы автомозг, владей он языком?
Залезай в машину? Мотай пешком?
(Ты автомозг,
Ты твердо держишь ряд,
Ты согласен со всем,
Что тебе говорят.)
Сейчас твоя машина
Расшибется в хлам!
Смешается органика
С металлом пополам!
(Жаль, что автомозг не владеет языком.
Жаль, что ты не пошел пешком.)
Подпевая во всю глотку, Эйб влетает в СКП, находит место для стоянки, считай, у самого дома Сэнди, поднимается на лифте, вваливается в квартиру. Яркий свет, оглушительная музыка — «Тастинская трагедия» выдает «Счастливые денечки». Индонезийского стиля аккомпанемент прошит строчками пулеметных очередей. Самое оно, думает Эйб, то, что доктор прописал.
— Тебя искал Таши, — клюет его в щеку Эрика. Вот и прекрасно. Откуда-то вылезает Сэнди.
— Авраам, ну ты совсем как увядшая фиалка, только что с работы, да? — Широкая ухмылка Сэнди, в руке Эйба появляется пипетка, теперь закинуть голову, раскрыть глаза пошире, кап-кап-кап. Эйб хочет вернуть пипетку. — Приканчивай, есть еще.
Кап-кап-кап. Неожиданно по спинному мозгу бежит электричество, его много, оно рвется наружу. Эйб переходит в соседнюю комнату, там танцуют, а он чувствует, как сгустки энергии поднимаются по позвоночнику, стекают с кончиков пальцев, и тоже начинает танцевать — резко подпрыгивая чуть не к самому потолку, стряхивая эту энергию. Теперь все в порядке, теперь все хорошо. Эйб закидывает голову и громко воет:
— У-у-у! У-у-у! У-у-у-у!
Время койота, традиционный апогей собирающихся у Сэнди тусовок, остальная компаха подхватывает этот вой, ребятки воют изо всех сил, их слышно, наверное, до самого Хантингтон-Бич. Все отлично.
Эйб выходит на балкон, теперь он чувствует себя прекрасно. Таща нет как нет, хотя балкон — то самое место, где его и искать: Таш не любит находиться в помещении без крайней к тому необходимости. Он даже живет на крыше, поставил там палатку — и живет. Эйбу это нравится. Таш, ближайший его друг, чем-то похож на холодную, соленую волну Тихого океана.
Таша нет, зато есть Джим. Джим — тоже друг и хороший парень, и это точно, только вот иногда… Уж больно он серьезный, какой-то не от мира сего. Эйбу нужно иметь вполне определенный настрой, чтобы врубаться в Джимово глубокомыслие. А может, и не глубокомыслие это, а что другое, только какая разница — сейчас такого настроя нет.
— Эй, слышь, привет, — говорит Эйб. — Как оно? — Не многовато ли было в той пипетке?
— Прекрасно. А ты ведь сейчас со смены, да? У вас-то там как?
Вот об этом-то сейчас и не хочется.
— Лучше некуда. — Джим спрашивает, значит, ему не по фигу, и это великолепно, только Эйбу хотелось бы немного отвлечься, желательно с Ташем или кем-нибудь из девиц. Потрепаться малость — и домой.
Таша все нет и нет, зато, к полному изумлению Эйба, на балкон выходит Лилиан Кейлбахер.
— Привет, Лилиан! Даже и не думал, что ты знаешь Сэнди.
— А я до сегодня и не знала. — Она, похоже, в полном отпаде, что была представлена такой знаменитости, и это забавно, ведь Сэнди знаком буквально со всеми.
Лилиан лет восемнадцать, а может, и того нет, белокурый, загорелый ребенок со свежим, хорошеньким личиком и живым, невинным интересом ко всему окружающему. Ее мать — как и матери Джима и Эйба — твердая, непреклонная прихожанка крохотной церквушки, в которую они ходили еще детьми. Матери так и сохранили свое богомольство, Эйб и Джим, подобно всей остальной цивилизации, отпали от Бога, а Лилиан… она, возможно, в каком-то промежуточном состоянии, правда, кто там про нее знает. Вот же черт, виновато думает Эйб, и что она забыла на такой тусовке, нечего ей здесь делать. И сразу — почти смеется. А сам-то он — кто такой, что так рассуждает? Он замечает, что непроизвольно спрятал пипетку, и думает, что даже оскорбляет Лилиан, глядя на ее молодость и неопытность сверху вниз. Да и вообще, сейчас уже второклашки закапывают в глаз. Он предлагает ей пипетку.
— Нет, спасибо, — качает головой Лилиан. — У меня от этого голова кружится, а больше ничего.
— Рад за тебя, — смеется Эйб. Он капает по разу в каждый глаз и снова смеется. — А чего ты тут делаешь? Последний раз, как я тебя видел, тебе было лет тринадцать, кажется.
— Возможно. Но ведь это проходит.
— Да, — хохочет Эйб. — Проходит, это уж точно.
— И я, возможно, понимаю значительно больше, чем ты думаешь.
Лилиан подвигается к Эйбу, в широко раскрытых глазах прямо светится призыв к непосредственным действиям — такой детский и откровенный, что у Эйба даже мелькает мысль, а не опытная ли это соблазнительница, умело притворяющаяся ребенком. Эйб хохочет и видит, насколько Лилиан обижена, она мгновенно съеживается, уходит в себя, словно морской анемон, когда его тронешь пальцем. Ну, с этой все ясно, она понимает не больше, чем он думал, а, пожалуй, еще и меньше. Малявка, одним словом.
— Тебе не нужно сюда ходить.
— Обо мне можешь не беспокоиться, — презрительно фыркает Лилиан. — И мы с моей подругой Маршей все равно скоро уходим, сегодня я ночую у нее.
Господи ты Боже.
— Ну, вот и хорошо. А как твои родители?
— У них все в порядке.
— Передавай привет.
— Сказав, что передаст, Лилиан удаляется к своим подружкам, одарив Эйба напоследок очаровательнейшей из улыбок. Эйб вспоминает, какой заход делало на него это дате, и разражается хохотом. Возможно, она вознамерилась получить от своего симпатичного, потрясного старого знакомого первый в жизни поцелуй. А ведь и правда хорошая девочка, у Сэнди ей совсем не место; Эйб чувствует большое облегчение, когда Лилиан вместе со своими — такими же зелеными — подружками хихикающей стайкой направляются к двери. Отважное знакомство с вертепом разврата закончилось вполне благополучно.
Еще большую радость чувствует он через полчаса, когда из бассейна притаскивают Таша — голого, мокрого и в полном отрубе. Подружки Анджелы, которым Сэнди дал коллективное прозвание Шустрые Шлюшки, отвели Таша к имитаторной серфинговой доске и уговорили его, непрерывно хихикая, покататься по проецируемым на видеоэкран волнам, что Таш и выполнил — с идеальной, несмотря на весь свой отруб, грацией.
— Э-гей! — кричит он, явно не замечая ничего, кроме своей волны — великолепной, двенадцатифутовой высоты «трубы». Эрика, союзница Таша, смотрит на него весьма неодобрительно.
— Слышь, люди, — неожиданно оживился Джим, — вот так, с раскинутыми руками, он точно как статуя Посейдона из Афинского музея, я сейчас, подождите секунду.
Подойдя к видеопульту, он пощелкал на клавиатуре, и волна сменилась неподвижным изображением статуи: покрытая патиной бронза, бородатый мужчина, готовящийся метнуть дротик, вместо глаз — пустые ямы; Таш взглянул на Посейдона и мгновенно принял ту же позу. Потолок чуть не обрушился.
— Да он же и вправду копия, — крикнул кто-то, перекрывая общий гвалт.
— Даже глаза точно такие, — со смехом добавил Джим. Таш отозвался негодующим рычанием, но позы не изменил.
Привлеченные оглушительным хохотом Эйба, к нему подсели две Шустрые Шлюшки, давние члены клуба поклонниц Эйба Бернарда; гибкие тела Инес и Мэри плотно прижались к нему с обеих сторон, их пальцы начали перебирать его волосы. Да, блаженство не стесненной никаким союзом свободы…
Эйб положил руку на талию Инес, но тут же почему-то — может быть, виной оказалась податливость теплой плоти? — перед его глазами встала сегодняшняя раненая женщина. Только что вытащенная из сплетения искореженного металла, неестественно согнутая, залепленная пластырем, засунутая в корсет, окровавленная… Хрен с ним со всем. Тут же — резкие спазмы в желудке. Эйб изо всех сил обнял Инес, зажмурился и кое-как придал своему лицу нормальное выражение.
— А где тут моя пипетка?
Деннису Макферсону предстояло лететь в штат Нью-Мексико, в Уайт-Сэндс, на испытания системы ДУМ, получившей теперь кодовое название «Оса», так что этим утром он забежал в свой кабинет с единственной целью — прихватить последнюю почту. И нашел на столе записку с приказанием явиться к Лемону.
Чем выше поднимался лифт, тем чаще колотилось его сердце. Со времени последнего скандала прошла всего одна неделя, в тот раз Лемон налился кровью, стучал кулаком по столу и орал, орал, орал…
— Вы слишком медлительны для этой работы! Столько времени гробится попусту, на вылавливание блох, безупречности он, видите ли, добивается! Мне не нужны копуши и бездельники! Это тоже война, и здесь все — как на войне! Первая же возможность активных действий — и вперед, не останавливаясь, до упора! Разработка по «Осе» нужна мне ко вчера!
И так далее, и тому подобное. Конечно же, всем, работающим на Лемона, хорошо известна привычка босса время от времени отключать все сдерживающие центры, только это совсем не значит, что Макферсон должен быть в восторге от таких сцен. Лемон давным-давно отошел от конструкторской работы, такие мелочи, как вес, напряжение, надежность работы, превратились для него в звук пустой. Подобной ерундой могут заниматься и другие, для него важны себестоимость, отдача, график, упорная работа отдела, внешний вид сотрудников. Он — бесстрашный вождь отдела, карликовый фюрер карликового рейха. Поручи Лемону разработку вечного двигателя, он и тогда будет орать про смету, график, связи с общественностью.
Сегодня начальник — само очарование, лично распахнул перед Макферсоном дверь кабинета, снова называет его Маком, непринужденно пристроился на краешке стола. Он что, не понимает, что такие вот сеансы очарования — когда они перемежаются безобразными сценами, — не значат ровно ничего? Хуже, чем ничего — подобное поведение изобличает в нем скользкого лицемера, маниакально-депрессивного психа, шута балаганного. Уж оставался бы все время орущим деспотом, и то было бы легче.
— Ну и как там, Мак, наша «Оса»?
— Мы изготовили экспериментальный образец системы, укладывающийся в поставленные Фелдкирком ограничения. Лабораторные испытания прошли хорошо, и мы послали изделие на натурные. Его установили на одном из ДУМов, первый полет состоится в Уайт-Сэндс, как раз сегодня. Если все пройдет успешно, мы можем либо прогнать изделие через серию испытаний в термокамере, либо отдать его ВВС, чтобы те занялись проверкой сами.
— Отдадим ВВС, и чем скорее, тем лучше. — Ну конечно же, подумал про себя Макферсон. — Им ведь все равно придется проводить эти испытания.
Оно, конечно, так, но было бы гораздо безопаснее узнать обо всех огрехах системы самим, а теперь их выявят вояки. Макферсон этого не говорит, хотя и надо бы. С него снимают дальнейшую ответственность за систему, его лишают возможности заботиться о ее судьбе, тут есть от чего прийти в бешенство, но только как надоели все эти сцены.
Лемон ведет себя так, словно вопрос решен окончательно. Обычная для всех суперчерных программ беда, контрактор проводит слишком мало испытаний; с белой программой, при конкуренции, на такое не решится никто. И зачем, спрашивается, такая никому не нужная спешка, ведь ни о каком крайнем сроке даже и речи не шло. Фелдкирк просто сказал: будет все готово — приезжайте. Так что нет у этой гонки никаких причин, кроме обычной мании Лемона; он ослабляет позиции ЛСР, подвергает риску всю программу из-за своего совершенно иррационального ощущения, что нужно обязательно спешить, спешить, спешить…
— Мы работаем со всей возможной скоростью, — только и позволяет себе сказать Макферсон. Даже и это — риск нарваться на очередной скандал, ну да черт с ним.
— О, я знаю, я это прекрасно знаю. — В глазах Лемона появляется опасный блеск, он явно намерен углубиться в вопрос, что именно он знает, и насколько хорошо он это знает. Ведь он же босс, он всем командует, он все знает. Вот оно, началось. Однако Макферсону удается сохранить на протяжении начальственного монолога серьезное, вдумчивое лицо, так что все сошло вполне благополучно. Добавив несколько приличествующих фюреру вдохновляющих напутствий, Лемон закругляется.
— Ладно, поезжай в Уайт-Сэндс, — и складывает губы во вполне удовлетворительную имитацию улыбки; Макферсон даже не пытается ответить тем же.
Он едет на машине в Сан-Клементе, а там садится на сверхпроводниковый поезд, идущий до Эль-Пасо. Ощущение — словно ты снаряд в стволе электромагнитной пушки.
Этому испытанию предшествовали два очень трудных месяца. Каждый Божий день он появлялся в своем кабинете к шести утра, составлял список сегодняшних дел — порою в сорок пунктов, — а дальше занимался всеми этими делами, иногда до позднего вечера. Вначале приходилось разбираться со всеми проблемами, возникавшими при конструировании системы «Оса» — беседовать с инженерами и программистами, вносить предложения, отдавать указания, координировать работу, принимать решения. Это — самая приятная стадия, тебе брошен вызов, и ты отвечаешь на него, решая возникающие технические проблемы. К тому же у него подобрались отличные сотрудники — способные, упорные, каждый со своим бзиком, приходится координировать усилия таких разных и интересных людей, и это тоже интересно.
Затем подошло время изготовления и проверки блоков, вылавливания «клопов», время самое неприятное для Мак-ферсона, самое раздражающее. Ему не хватало специальных знаний, чтобы сделать на этой стадии что-нибудь существенное и конкретное, оставалось только руководить испытаниями и следить, чтобы все были при деле, — роль, больше похожая на роль Лемона, правда, исполнял ее Макферсон в совершенно ином ключе.
Далее подошли испытания больших частей системы, а теперь вот система испытывается в целом.
Поезд прибыл в Эль-Пасо менее чем через час после отправления; вертолет фирмы забрал его прямо с вокзала и доставил на ракетный полигон в Уайт-Сэндс — испытательную площадку, арендованную у правительства консорциумом оборонных компаний.
Вылезая из вертолета, Макферсон привычно сунул руку в карман и вытащил темные очки. Песок тут и вправду до странности белый[21] — какая-то удивительная причуда геологии. По этому случаю здесь, рядом с полигоном, организован небольшой заповедник, который никто, похоже, и никогда не посещает.
Макферсона отвезли в корпус, принадлежащий ЛСР, там его ждали приехавшие раньше инженеры.
— Все готово, — сообщил Билл Гамильтон, постоянный представитель ЛСР на полигоне. — Нам выделили взлетную полосу А с полудня до часа. ДУМ заправлен горючим и подготовлен к взлету.
— Великолепно. — Макферсон взглянул на часы. — Это еще полчаса?
— Да.
Они зашли в кафе, взяли кофе с булочками, а затем поднялись на крышу — там, на высоте шестого этажа, располагается наблюдательный пункт. Все подробности полета будут зафиксированы камерами и компьютерами, однако каждому хотелось посмотреть на долгожданное событие собственными глазами. Со всех сторон широкой бетонной площадки волнами дыбятся абсолютно белые барханы, они уходят за горизонт, напоминая океан, который мгновенно замерз, а затем выгорел на солнце так, что не осталось ничего, кроме чистой соли. Странный пейзаж, противоестественный — Макферсону он чем-то нравится.
На севере видны взлетные дорожки, совместно используемые компаниями, дорожки пересекаются, образуя нечто вроде «X», наложенного на «Н»; на фоне окружающей белизны испещренный пятнами бетон выглядит неопрятно и даже грязно. Словно кубики какого-то малолетнего великана, по дюнам раскиданы компоненты изделий «Хьюза», «Аэродайна», «Локхида», «Уильямса», «Райтеона», «Парнелла», других компаний. На востоке столб дыма, он поднимается к небу тысяч на тридцать футов; чье-то испытание то ли удалось, то ли провалилось, в точности сказать трудно, однако вид этого столба наводит скорее на мысли о неудаче.
— «Локхид» испытывал на бомбардировщике «Стеле» новую систему управления бреющим полетом, — пояснил Гамильтон. — Говорят, система не заметила одного маленького холмика.
— Жаль.
— Автоматика катапультировала пилота примерно за секунду до взрыва, так что он выжил. Переломал ноги и ребра, а так — ничего.
— Хорошо.
— Все будущее за ДУМами, тут уж никаких сомнений. Теперешние самолеты летают слишком быстро, чтобы человек мог с ними справиться. Машина, на которой может лететь человек, стоит раз в десять дороже автоматической. Пилоты сидят в этих машинах, рискуют своими шеями — и все совершенно попусту, они ведь ничего не могут сделать.
— До тех пор, пока автоматика работает безотказно. — Макферсон сощурился, высматривая что-то на белом песке.
— Подобно нашей, ты хочешь сказать, — засмеялся Гамильтон. — Впрочем, это мы скоро узнаем. Танки там, — его рука махнула на запад, — у горизонта. Все сделано, как ты хотел — они снабжены советскими противовоздушными системами «Бэйджер» и окружены установками зенитных ракет «Армадилло». Все эти штуки не позволят самолету особенно задерживаться над целью.
Макферсон кивает. На западе, у самого горизонта, шесть дистанционно управляемых танков — маленькие черные лягушки — косым строем двигаются к югу, в воздух поднимаются сахарные облака песка.
— Испытание честное.
Ожидание затягивается, и они продолжают рассказывать друг другу вещи, прекрасно известные обоим. Это нормально, ведь любой занервничает, когда подходит время проверки — а не пошли ли все твои старания прахом? Будет ли в действительности все так же, как на бумаге, в расчетах? Разговор помогает успокоиться.
Из интеркома раздается треск, это их подключили к диспетчерской. Раскрываются ворота ангара, и оттуда выкатывается длинный черный самолет с узким фюзеляжем.
Под фюзеляжем два обтекателя.
Один из них белый, другой черный, большие, как сам фюзеляж.
Сенсоры. Можешь зажмуриться, это ничего не изменит.
Под каждым треугольным крылом, по бокам двигателей, ряды маленьких стреловидных снарядов.
Впереди фюзеляж сужается, превращаясь в длинный тонкий бивень, как у нарвала.
Сзади он переходит в стабилизаторы, почти такие же большие, как крылья.
Под фюзеляжем маленький цилиндр стартового ускорителя.
Пойми: он уже не похож на самолет.
И эти стоп-сигналы, мигающие в аксонах…
В целом этот странный, противоестественный аппарат выглядит слепым, как крот, и плохо приспособленным к полету. Есть что-то жутковатое в том, как он выкатывается на конец взлетной полосы, разворачивается, включает двигатели, мгновенно пробегает полосу и стрелой уходит в темно-синее небо. Кто остался в лавке? Макферсон видит улыбку на лице Гамильтона, чувствует, что улыбается и сам. В этой штуке есть что-то такое страшно… изобретательное, что ли? хитроумное? Птичка, одним словом, будь здоров.
Все это время из интеркома сыпались стартовые параметры и прочее в этом роде. Теперь, когда включили ускоритель и ДУМ исчез из виду, превратился в огненную точку, стоявшие на крыше прислушались:
— Экспериментальный аппарат три-три-пять приближается к высоте семьдесят тысяч. Три-три-пятый начнет работать по программе испытаний в момент «Т» минус десять секунд. Программа запущена.
Собравшиеся на наблюдательной площадке — там человек десять — двенадцать — пускают хронометры. Бинокли, висящие на шее у некоторых, пригодятся позже, после удара, сейчас ни одно пятнышко не нарушает безукоризненной чистоты темно-синего — в ОкО оно никогда не бывает настолько темным — неба. У Макферсона сбилось дыхание, он с трудом его восстанавливает. Вон, примерно там ДУМ исчез из виду, вполне возможно, он появится в совершенно другом месте, ну-ка, присмотримся получше… У Макферсона великолепное зрение, он перестает фокусировать внимание в одной точке, осматривает одновременно весь синий купол и наконец видит далеко-далеко на севере крошечную точку, изъян в этой безукоризненной синеве.
— Глядите, — указывает он рукой. Сперва видна только огненная полоска, а затем со скоростью, за которой не проследить глазом, что-то черное валится с неба, проносится — бум! — над белыми барханами, и все танки распускаются оранжевыми бутонами огня, а черный призрак снова уносится в стратосферу. Семь звуковых скоростей — за таким и вправду не уследишь глазом, — вся атака заняла меньше трех секунд. Теперь над танками взвились черные клубы дыма. Бум-бум-Б-Б-Б-У-У-У-М! Это докатился наконец грохот взрывов. Пустое синее небо, только теперь вдали, у горизонта, над белыми дюнами поднимается шесть столбов грязного, маслянистого дыма. Танков больше нет.
В тот момент когда до площадки долетел звук, все собравшиеся на ней уже дружно галдели, смеялись, пожимали друг другу руки. И неважно, в скольких испытаниях участвовал каждый из них прежде, потрясающая скорость этой машины, сила взрывов неизбежно производили впечатление. С одной стороны, они получили сенсорный, чисто физический шок, с другой — преисполнились гордостью за свою работу, свои вычисления, которые создали такую вызывающую благоговение мощь.
Гамильтон счастливо улыбается:
— Все эти «Бэйджеры» и «Армадиллы» не успели даже заметить, что что-то происходит, готов спорить. Посмотрим записи телеметрии и убедимся.
— Сенсорная система тоже не подвела, — заметил Макферсон.
Сегодня проверялось основное, способность системы находить и отслеживать цели; раз все это работает, значит, условия технического задания выполнены. Тот факт, что лучшие советские противовоздушные системы недостаточно быстры, чтобы остановить «Осу», — всего лишь повод для дополнительной радости, подтверждение того, что ВВС попросили сконструировать именно то, что нужно. Система работает — вот это самое главное.
Несколько часов ушло на предварительное изучение полученных данных. Все выглядело очень и очень прилично. Была открыта бутылка шампанского, все чокнулись пластиковыми чашками, а затем Макферсон собрал распечатки и отправился вертолетом на вокзал.
Подталкиваемый магнитным полем, поезд несся в вакууме надземного туннеля совершенно бесшумно, без малейшей вибрации. Сидя в этой тишине, Макферсон ощущал спокойную, умиротворенную гордость за успешно выполненное задание. Не обращая внимания на разложенные по коленям бумага, он оглядывал роскошный интерьер. Лица сидящих в широких креслах бизнесменов укрыты за газетами, чаще всего — за «Уолл-стрит джорнел». Без окон, без шума и вибрации, трудно поверить, что поезд мчится с двойной звуковой скоростью. Мир стал совершенно невероятным местом.
Теперь предстоит долгое, кропотливое занятие, нужно описать систему в форме предложения. Объем составит несколько сотен страниц, не так, конечно же, много, как если бы предложение выставлялось на конкурс, но все равно именно Макферсону нужно будет просмотреть и отредактировать чудовищное количество описаний, таблиц, диаграмм и всего прочего. Удовольствие, прямо скажем, маленькое.
И все же. Сам факт, что наступила эта стадия, означает очень многое, он означает, что создана работоспособная система, укладывающаяся в заданные ограничения по размерам и потребляемой мощности. А этим могут похвалиться далеко не все разрабатываемые в ЛСР программы. Макферсон на мгновение вспоминает «Шаровую молнию», но тут же отбрасывает мысль. Это один из редких случаев, когда руководитель программы может сказать: «Работа закончена, и закончена успешно». Макферсон слышал такие слова далеко не часто, что само по себе уже говорит о многом.
Перед глазами снова встает полигон. Неправдоподобно стремительное пикирование, атака, исчезновение; быстрое, точное и полное уничтожение шести неуклюже ковылявших танков. Все это до крайности необычно, и с физической, и с интеллектуальной стороны.
Вспоминая ход испытаний, Макферсон неожиданно начинает видеть картину шире, постигает истинное значение случившегося сегодня. Он словно отодвинулся от телевизионного экрана, потратив перед этим целый месяц на изучение каждой точки по отдельности. Теперь он видит, что именно изображено на экране. Вся эта система — ДУМ с его скоростью, радарной невидимостью, дешевизной, отсутствием пилота, за жизнь которого нужно бояться, в сочетании с глазами «Осы» и «умными» снарядами — эта система как раз и есть то хирургически точное оружие, которое может совершенно изменить весь характер войны. Если русские двинут на Западную Европу несметные полчища своего Варшавского Договора — более того, если вообще какая-либо армия куда-либо вторгнется, — с неба свалятся эти беспилотные мстители. Прежде чем оборонительные системы заметят их и соберутся отреагировать, они уже отстреляются, и после каждого захода у агрессора будет на полдюжины танков, либо других машин, меньше. Не успеешь и опомниться, как от сил вторжения не останется ровно ничего.
А конечный результат всего этого, если принять во внимание, что никакой особо сложной технологии тут не требуется — ведь ЛСР совсем не является какой-то там сверхизобретательной фирмой, таких фирм просто нет, — конечный результат состоит в том, что такими системами смогут обзавестись все страны, и тогда никто не сможет вторгаться в чужую страну. Это станет попросту невозможным.
Нет, воевать, конечно же, будут — не такой он идеалист, чтобы думать, будто сверхточные системы вооружения покончат с войнами как таковыми, — но любые крупные силы, решившиеся вторгнуться к соседу, обречены на быстрое хирургическое уничтожение. Поэтому ни о каком крупномасштабном вторжении не сможет идти и речи, что крайне ограничит размах возможных войн.
И для всего этого не потребуется угрозы ядерного возмездия. В течение чуть ли не сотни лет НАТО использует свое ядерное оружие как щит на пути агрессии стран Варшавского Договора. Артиллерия с атомными снарядами, атомные подводные лодки на Балтике и в Средиземном море, противоречащие международным договорам снаряды среднего радиуса действия с малым временем полета, припрятанные в Западной Германии и готовые появиться на свет Божий, как только двинутся танки… Ситуация предельно опасная, ведь никто не может сказать заранее, что будет после того, как взорвется хотя бы одна ядерная головка, на чем остановятся боевые действия. Скорее всего и вообще не остановятся, пока не будут перебиты все. А если даже и остановятся, европейские города будут к этому моменту уже уничтожены. И все это — с единственной целью: сдержать танки!
Но теперь, теперь, когда есть «Оса»… Теперь появится возможность вывести из Европы все ядерное оружие, сохранив при этом стопроцентно надежную защиту против любой неядерной агрессии. И не нужно будет, чтобы вместе с захватчиками гибли города и их население, не потребуется ничего, кроме точного, ограниченного, можно даже сказать, гуманного ответного удара. Если вы к нам вторглись, вас быстренько перещелкают роботизированные снайперы, от которых нет никакой защиты. Быстрое, хирургически чистое уничтожение вторгнувшихся войск — и войне конец. Войны — во всяком случае, крупные войны, связанные с вторжением, — станут невозможны. Господи, ведь действительно, какая идея! Оружие, которое заставит антагонистов вести переговоры, — даже без ужасающей угрозы обеспеченного взаимного уничтожения. Имея подобное оружие, есть, если разобраться, прямой смысл ликвидировать весь этот мегатоннаж, избавиться от ядерного кошмара… Неужели такое может быть? Неужели история подошла к такой точке, за которой техника сделает войну пережитком прошлого, сделает ядерное оружие ненужным?
Да, это похоже на истину. Он сам видел залог этой истины, видел черный силуэт, на скорости в семь звуковых метнувшийся к белым барханам пустыни, видел периферийным зрением, на какой-то краткий миг, но видел, и не далее чем сегодня. Похоже, его работа, пот лица его, и впрямь поможет избавить мир от длящегося целый век кошмара — угрозы ядерного уничтожения. Или даже от длящейся тысячу лет угрозы развязывания большой, катастрофической войны. Такой… ну что там крутить, такой работой и вправду можно гордиться.
И в этот момент, несясь над песчаной пустыней, Макферсон неожиданно ощущает гордость, какой он не испытывал никогда прежде, эта гордость была похожа на радужное сияние, на солнце, вспыхнувшее в груди. Да, это действительно кое-что.
Во сне Джим пробирается по усеянному развалинами склону холма. У подножия холма поблескивает черное озеро. От бывших здесь когда-то строений не осталось ничего, кроме низких стен; все вокруг тихо и пустынно. Джим бродит среди этих стен, он что-то ищет, но, как всегда в таких снах, не может толком вспомнить, что именно. Он натыкается на осколок фиолетового стекла от витража, но ему было нужно что-то другое, это он знает точно. На вершине холма начинает пузырем вздуваться нечто призрачное, вот теперь-то он все узнает…
Он просыпается в Футхилле, в своей собственной маленькой квартире, сквозь окно льется яркий солнечный свет. Он глухо стонет и скатывается на пол. Как трещит голова! Что же это такое мы вчера запускали в глаз? Он с трудом поднимается на ноги и осматривается. В комнате полный кавардак, повсюду разбросаны скомканная одежда и постельные принадлежности.
Три стены покрыты большими, издания братьев Томас, картами округа Ориндж: одна — еще тысяча девятьсот тридцатых годов (дороги едва намечаются), одна — тысяча девятьсот девяностого (северная часть покрыта сеткой дорог и соприкасающимися друг с другом городами) и совсем недавняя (весь округ превратился в сплошную густую сеть). Все равно как, в очередной раз думает Джим, повесить себе в спальню рентгеновские снимки стадий развития раковой опухоли. Сюрреалистическая опухоль.
Теперь, пошатываясь и спотыкаясь, в ванную. Стоя перед унитазом, Джим таращится на большую, плохо окантованную этикетку, такие когда-то наклеивались на ящики с апельсинами. Этими этикетками увешены все стены в ванной.
Три монаха пробуют апельсины, рядом с белой обителью. За ними зеленеет роща, вдали вздымаются синие, со снежными вершинами горы.
Два павлина перед диснейлендовским замком: «Калифорнийская мечта».
Маленький домик, вокруг аккуратные ряды цветущих апельсиновых деревьев.
Очаровательная мексиканка с корзиной апельсинов в руках. За ней зеленеет роща, вдали вздымаются синие, со снежными вершинами горы.
Ты никогда здесь не жил.
Эти этикетки относятся к первой половине двадцатого века, они — работа печатника Макса Шмидта и художников Арчи Васкеса и Отелло Мичетти. И прочих. Богатые, насыщенные цвета — плод полиграфического процесса, именовавшегося цинкографией. Собранные вместе, эти этикетки составляют, как кажется Джиму, первую и единственную утопию округа Ориндж, коллективное видение средиземноморской теплоты и легкости, потрясающее своей — в стиле ардеко[22] — живостью. Ах, что за жизнь! Джим пытается представить себе, как это было, — великая депрессия, пыльные бури, температура ниже нуля, бедный фермер со Среднего Запада приходит в лавку — и вдруг, среди всяких тебе товаров первой необходимости, упакованных в тусклые, унылые банки и картонки, эти ярко-оранжевые, синие, зеленые, белые сны! Чего же тут удивляться, что в ОкО перенаселенность. Вот эти самые этикетки приказывали фермерам — иди на Запад. В те времена они и вправду могли найти страну, схожую с той, что на этикетках. А вот для Джима это невозможно. Он живет здесь — и все же бесконечно удален от этой страны.
Утопии прошлого всегда немного печальны. Джим натягивает штаны, рубашку, шлепает через всю квартиру к входной двери и выглядывает наружу.
Солнечный день. Над головой тяжело нависла трасса, большая такая бетонная хреновина, застывшая в небе, пересекающая его из края в край. Опоры скромно расставлены на задворках, иногда — посреди уличных перекрестков. Вообще-то футхиллская трасса — далеко не новая штука, она появилась еще в конце того века. Все участки, по которым она должна была пройти, были плотно застроены, и домовладельцы ни в какую не соглашались продать свои жилища на снос. Ну и что же придумали? Придать новой магистрали форму виадука, сделать ее частью вознесенной над землей сети дорог, которая прокладывалась в наиболее плотно заселенных частях Ньюпорта и Санта-Аны. Стоимость домов под этой вечно ревущей бетонной полосой, конечно же, разом упала, но ведь их же никто и пальцем не тронул, верно?
Теперь эти дома поделили на квартиры, и они стали идеальным пристанищем для небогатых людей «умственного» труда, вроде Джима. Машины перестали быть такими шумными, как прежде, а что касается тени от дороги, то, как неизменно отмечают торговцы недвижимостью, жарким летом она представляет собой скорее преимущество, чем недостаток.
Джим возвращается в комнату, состояние у него — полный облом. Голова раскалывается, мысли в ней идут как-то наперекосяк. Тоскливо ковыряясь в обычных своих утренних овсяных хлопьях с молоком, он думает об Артуре Бастанчери. Хорошая старая баскская фамилия, пошла она от пастухов, пришедших в ОкО еще тогда, когда Джеймс Ирвин использовал свою землю под пастбище. Во внешности Артура сохранилось что-то баскское — смуглое лицо, светлые глаза, квадратный подбородок. А у этих ребят давняя традиция активного сопротивления — там, у себя, в Испании. Они и терроризмом не брезгуют. Джим не имеет ни малейшего желания заниматься террором, а вот если можно сделать что-либо каким-нибудь другим способом… Он вздыхает, снова берется за ложку, тупо таращится на свою гостиную. Гостиная таращится на него.
Книги повсюду. Историки ОкО — Фриз, Медоуз, Старр и др. Поэзия. Романы. Кипы и кипы — здесь все что угодно. Рядом с окном — уголок дзен: циновка, палочки благовоний, свеча.
Компакт-диски разбросаны по древнему проигрывателю, по выстроенным из кирпичей и досок книжным полкам.
Письменный стол завален бумагами. Потрепанная, из бамбука и винила, койка.
Бумага повсюду. Газеты, письма, какие-то записи.
Стихотворение на счете из бакалеи.
Мы питаемся культурой, ни дня без культуры.
Ну и как она на вкус?
Эва! А ведь кто-то забыл помыть посуду.
А что пыль не вытерта — так и пусть ее.
— Мы считаем, что невероятное количество денег и человеческих усилий (не забывай, что деньги — концентрированное выражение этих самых усилий), вкладываемое в гонку вооружений, является величайшей опасностью нашего времени. — Так сказал Джиму Артур в ночь того плакатного блицкрига. — Ни одна из наших легальных попыток хоть немного притормозить военно-промышленный комплекс не дала ровно ничего. Они — главная в этой стране сила, и ничто их не остановит. Мы не хотели прибегать к насилию, однако постепенно стало ясно, что нужно действовать, нужно выйти за рамки политики. Неожиданно выяснилось, что есть техника, способная уничтожить продукцию, не трогая производителей, и мы решили воспользоваться таким удачно подвернувшимся случаем.
— А откуда может быть у вас уверенность, что никто не пострадает? — От этого разговора Джиму становилось несколько не по себе. — То есть я хотел сказать, ведь с этого всегда и начинается, верно? Сперва не хочешь никакого насилия, затем разочаровываешься, а может, просто забываешь, чего там хотел или не хотел вначале, и вдруг как-то само собой получается, что ты занимаешься террором. С такими делами я не хочу иметь ничего общего.
— Это совершенно разные вещи, террор и саботаж, — вскинулся Артур. — Наши методы приводят в полную негодность пластики, программное обеспечение, различные композитные материалы, не подвергая при этом людей ни малейшей опасности. Мы выбираем наиболее, по нашему мнению, дестабилизирующие военные программы и устраиваем им веселую жизнь. Я не могу сейчас об этом подробнее. И мы очень терпеливы, мы не спешим и не считаем, что отсутствие быстрых конкретных результатов — достаточная причина для перехода к более решительным действиям. Сколько лет потребуется, столько и потребуется, пусть двадцать, пусть хоть сорок. И мы всегда обеспечиваем стопроцентную гарантию, что ни один человек не пострадает. Это — один из самых важных для нас принципов. Отбросив его, мы превратимся в одну из частей все той же машины войны.
Джим кивнул. Рассуждения Артура звучали вполне разумно. А вот сейчас, за завтраком, разумность не казалась такой уж очевидной. В тот раз он сказал Артуру, что хотел бы помочь. А Артур ответил, что поговорим лучше потом. Когда же все это было-то? Неделю назад? Две недели? Трудно сказать. Будет ночной разговор продолжен или не будет — неизвестно, но возможность такого продолжения очень Джима тревожила.
Вконец расстроившись от всех этих воспоминаний, он решил помедитировать — сел на свою дзеновую циновку и поджег палочку для воскурений. Теперь — подготовка к дза-дзен, нужно очистить мозг. Никаких мыслей, полная открытость и опустошенность. Струйки сладковатого дыма поднимаются к потолку, извиваются в солнечных лучах, следи за ними и ни о чем не думай.
Ни о чем не думать трудно, очень трудно. Сосредоточься на дыхании. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, вот, вот, уже получается! Черт. Снова все испортил. Начнем сначала. А ведь сумел все-таки отключиться, секунд на пять, а то и десять. Тоже вполне прилично. Заткнись! Попробуй еще раз. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох, интересно, с кем играют сегодня «Доджерс», ч-черт, вдох, выдох, вдох, выдох, какой завиток дыма красивый, тс-с-с! вдох, а что это там такое? Вот дьявол! Не думай, не думай, хорошо, я не думаю, я не думаю, я не думаю, видишь, я же совсем не думаю!.. Да-а… Ну ладно. Так что там было, вдох? выдох?
Без толку это все. Джим Макферсон — самый уторчавшийся дзен-буддист в истории дзен-буддизма. Ну как это так — перестать думать? Это же невозможно. Этого даже во сне не бывает.
Ну, секунд на пятнадцать-то все-таки получилось. Бывало и хуже. Джим поднимается с циновки. Полный депресняк. Утром у него всегда так, то ли сахара в крови не хватает, то ли тех разнообразных наркотиков, которыми он накачивается в течение дня. Но сегодняшний депресняк какой-то особенно черный. Джим в полной растерянности и тоске.
Тогда попробуем плыть по течению. Джим ставит личного своего изготовления «Супертрагическую симфонию», коллаж из четырех наиболее печальных — по его же, конечно, мнению — эпизодов симфонической музыки. Вначале идет похоронный марш из Третьей симфонии Бетховена, величественный и зовущий бороться с ударами судьбы, полный активной печали, как и приличествует первой части. Вторая часть «Супертрагической» — это вторая же часть Седьмой Бетховена, торжественная мелодия превращается, как это обнаружил Бруно Вальтер, в похоронный марш — если плюнуть на указания Бетховена играть ее алегретто и перейти на адажио. Тяжелая, величественная, ритмичная, полная глубокой печали.
Третья часть — опять же третья часть, но на этот раз Третьей Брамса, лирическая и меланхоличная, квинтэссенция октября, вся осенняя грусть всех веков, собранная в прозрачную мелодию, структура которой многим обязана предыдущей части Седьмой Бетховена. Джиму нравится этот факт — во-первых, он открыл его сам, а во-вторых, такая связь подтверждает право «Супертрагической симфонии» на существование.
Ну а финал — последняя часть «Патетической» Чайковского, тут уж ни о какой сдержанности нет и речи, все стоп-краны сорваны, рыдай себе взахлеб и никого не стесняйся. Тоска, отчаяние, боль утраты, все страдания царской России плюс личные проблемы Чайковского — все сконцентрировано в одном жутком предсмертном стоне. Полный отпад.
Симфония — пальчики оближешь. Возникали, конечно, заморочки с переходом из тональности в тональность, но только Джиму на все это плевать. Зато появляется возможность выплеснуть наружу свою тоску и пришибленность, пропеть их, дирижировать ими, попутно слоняясь по квартире якобы с целью хоть немного в ней прибраться, падая обессилено то в одно, то в другое кресло, размахивая воображаемой палочкой и погружаясь при этом во все более черные глубины отчаяния. Да, вот это я понимаю — депрессуха! Понемногу Джим начинает любоваться своей депрессией, ловить от нее нечто вроде кайфа. К последним аккордам он чувствует себя совсем опустошенным. Наступил желанный катарсис, и мир стал как-то привлекательнее.
Появилось даже настроение что-нибудь написать. Джим — поэт. Да, он поэт, поэт, поэт, поэт.
Правда, занятие это весьма тяжелое — ведь наваленные на полках, кипами громоздящиеся на захламленном письменном столе книги содержат пугающее количество шедевров. На каждое тыканье пальцем в клавиатуру старенького компьютера эти тома отзываются издевательским хохотом. Шекспир, Шелли, Стивене, Снайдер — тьфу! В наши дни, в наш век писать стихи просто невозможно. Джим презрительно смеется над самыми лучшими, знаменитыми поэтами двадцать первого века — и в то же самое время рабски подражает им в собственных своих опусах. Заплесневевший постмодернизм, переваливший уже за пенсионный возраст, — что он, собственно, такое? Пустое, никчемное фиглярство. Нужно создать нечто новое, но ничего нового уже не создашь, все создали другие, раньше тебя. Положение весьма затруднительное. Джим выходит из него, сочиняя постмодернистские стихи в надежде сделать их пост-постмодернистскими, для чего компьютер тасует строчки случайным образом. К сожалению, постмодернистские стихи и сами по себе выглядят так, словно строчки их перетасовывали случайным образом, поэтому все ультрарадикальные эксперименты Джима не приводят ни к каким ощутимым результатам.
Как бы там ни было, самое время попробовать еще раз. Полчаса Джим таращится на пустой экран, полчаса печатает, а затем перечитывает, что же там такое получилось?
Сними себе квартиру.
Сквозь пол пробиваются апельсиновые деревья. Две комнаты и ванная, окна и дверь. Твоя крыша — трасса. Манящая тень. Моторизованный ландшафт: аутопия, ездить одно удовольствие.
Магнитное поле невидимо, но верим же мы в него. Взберись по освещенной вечерним солнцем опоре. Теперь ложись на медь магнитных дорожек, позагорай. Все наши пляжи насыпают привозным песком.
Ты умеешь плавать? Нет. Тогда просто полежи.
Съешь апельсин. Почитай.
Переезжающие через тебя мельком взглянут.
Порядок. Теперь прогоним через рандомайзерную программу, лучше всего через ту, удачную, у которой такое хорошее чувство ритма. Так, каков результат?
Твоя крыша — трасса. Манящая тень. Съешь апельсин. Почитай.
Моторизованный ландшафт: аутопия, ездить одно удовольствие.
Сними себе квартиру.
Теперь ложись на медь магнитных дорожек, позагорай.
Две комнаты и ванная, окна и дверь.
Магнитное поле невидимо, но верим же мы в него.
Все наши пляжи насыпают привозным песком.
Переезжающие через тебя мельком взглянут.
Ты умеешь плавать? Нет. Тогда просто полежи.
Сквозь пол пробиваются апельсиновые деревья.
Взберись по освещенной вечерним солнцем опоре.
А что, совсем неплохо, верно ведь? Джим читает новый вариант вслух. Ну, в общем-то… Он прогоняет стихотворение через компьютер еще раз, и вдруг все три варианта кажутся ему предельно глупыми. Из головы не идет высказанное кем-то мнение: если после перестановки строчек стихотворение стало лучше, значит, в этом стихотворении с самого начала что-то было не так. Например, последовательность строк. Джим думает о шекспировских сонетах, о «Юлиане и Маддало» Шелли. А точно ли он занимается тем же самым родом деятельности, что и они когда-то? «Сними себе квартиру»?
Чушь это все. Жалкие и смешные потуги. Правду говорил Артур, нет у него никакой осмысленной работы! А к тому же — он почти уже опаздывает на работу бессмысленную, ту, за которую платят деньги. Это плохо. Джим мгновенно обувается, наскоро чистит зубы, наскоро причесывается, бежит к своей машине и набирает адрес Первой Американской Компании Титульного Страхования и Торговли Недвижимостью, каковая компания расположена в Санта-Ане, на Пятой Восточной. Старейшая во всем округе Ориндж титульная компания все еще крутится, как молоденькая, так что, добравшись до своего рабочего места, Джим обнаруживает всегдашний неподъемный завал документов, которые нужно отпечатать и обработать. Извещения, передаточные записи, акты оценки, вся эта бесконечная юридическая мутотень, без которой землю не купишь и не продашь. Джим — служащий самого низшего ранга, нечто вроде внештатной машинистки; сколько он ни старается сегодня работать на автопилоте, думать исключительно о недавнем своем разговоре с Артуром, все равно трехчасовая смена тянется убийственно долго, выжимает последние силы. Каждый из сидящих в комнате уткнулся в свой экран и щелкает по своей клавиатуре, каждый настолько поглощен своей работой, что не замечает ничего и никого вокруг. Ни одного знакомого лица — у фирмы так много внештатников, а рабочий день Джима так краток, что он успел запомнить очень немногих — товарищей по несчастью, что ли? Сегодня никого из них не видно.
Становится так тоскливо, что он идет поговорить с Хэмфри, который тут вроде как босс — в том смысле, что Хэмфри пользуется услугами машинописного бюро, где работает Джим. Хэмфри — восходящая звезда торговли недвижимостью, в глазах Джима это просто омерзительно, но разве скажешь такое другу?
— Привет, Хэмф. Как оно?
— Отлично, а у тебя?
— Порядок. А чего у тебя такого отличного?
— Ты ведь слышал, как я исхитрился зацапать на правительственной распродаже один из последних кливлендских участков.
— Как же, слышал.
Про себя Джим считает это одним из самых жутких событий за последние двадцать лет: под непрестанным давлением южнокалифорнийского риэлторского лобби и Наблюдательного совета ОкО федеральное правительство согласилось распродать Кливлендский национальный лесной заповедник, расположенный на границе округов Ориндж и Риверсайд, — распродать частным владельцам, кусками. А что тут, собственно, такого? Надо же с чего-то платить проценты по гаргантюански распухшему государственному долгу, да и леса там никакого давно нет и в помине, одни голые холмы, окруженные поселками, которым земля эта нужна позарез, верно ведь? Верно. Таким вот образом, с одобрения министра охраны окружающей среды (в прошлом — владельца крупной строительной фирмы), Конгресс принял закон, почти незаметный в большом пакете других, принимавшихся одновременно, в результате чего последнюю в ОкО пустующую землю поделили на пять сотен участков и загнали с аукциона. За очень хорошие деньги. Отличный, с точки зрения политики, шаг. Вызвавший всеобщее одобрение.
— Так вот, — продолжал Хэмфри, — мы хотим поставить там административный корпус/Были, правда, трудности с финансированием, но сейчас это уже в прошлом. Проектом заинтересовался Амбанк, если они не остынут, все будет в порядке.
— Послушай, Хэмфри, — изумился Джим. — Ведь административные здания Сантьяго и так заполнены хорошо если на тридцать процентов. Ты же не мог найти ни одного дурака, согласного вьшожить деньги на строительство нового комплекса.
— Верно, но я получил уйму письменных заверений, что люди переедут в новое здание, когда оно будет построено. Тем более что мы обещаем на первые пять лет освободить их от платы за помещение. Эти записки убедили инвесторов, что проект жизнеспособен.
— Но ведь это все липа! И ты сам знаешь, что это липа! Ты построишь там еще одну сорокаэтажную махину, и она будет стоять пустая!
— Не-а, — упрямо покачал головой Хэмфри. — Главное построить, а за съемщиками дело не станет. Просто потребуется какое-то время. Ты пойми, Джим, если удалось получить одновременно и землю, и деньги, — значит, нужно строить. И не волноваться насчет заселения — как-нибудь уж все утрясется. Вот только нам позарез необходимо окончательное согласие Амбанка, и поскорее, пока другие инвесторы не разбежались, а эти ребята все тянут резину.
— Так ведь если вы построите здание и никто не захочет туда вселиться, именно Амбанку и придется платить за все эти игры. Вот они и чешут в затылке.
О таком Хэмфри не хочет и думать. Кроме того, через полчаса у него встреча с президентом компании, поэтому он выпроваживает Джима из кабинета.
Джим возвращается к столу, берет телефон и звонит Артуру.
— Слушай, я ведь и вправду заинтересовался — ну, тем, о чем мы тогда говорили. Я бы хотел…
— Давай не будем сейчас об этом, — быстро обрывает его Артур. — Лучше потом, при встрече, а то по телефону разговор какой-то не такой. Но это хорошо. Это очень хорошо.
И снова тыкать в клавиатуру, проклиная и Хэмфри, и эту идиотскую работу, и жадных тупых политиканов, всех подряд — местный наблюдательный совет, Конгресс, вконец прогнившее федеральное правительство. Ну вот, смена окончилась, еще три часа жизни возложены на алтарь великого бога денег. Джим выключает компьютер и собирается уходить. Сегодня по расписанию ужин у родителей…
Ну что б его! Совсем забыл про дядю Тома! Не навестив дядю Тома, к мамочке лучше и на глаза не показываться. Господи, что же это за день такой получается! Времени-то сколько, четыре? Вот как раз сейчас-то и пускают посетителей. Мама обязательно спросит, и никак из этого дела не выкрутишься. Самое лучшее — съездить туда побыстрее, забежать на минутку к дяде Тому, а потом уж — к маме, ужинать. Да что же это за напасть такая!
Как ни верти, а приходится ехать в «Подыхай на здоровье». Когда «вольво» вывернул на четыреста пятый, Джим включил радио; «Раздолбай» заканчивали свой последний хит, он врубил звук на полную катушку, на все сто двадцать децибел, и начал подпевать — тоже во все горло:
«Подыхай на здоровье» раскинулся на Лагуна-Хиллз, от Эль-Торо до Мишн Вьехо: Россмурский центр «Отдыхай на здоровье», целый город, в прошлом доступный только самым богатым из стариков. Теперь тут есть и свои роскошные кварталы, и свои трущобы, и свои психушки — точно так же, как и в любом другом «городе» ОкО, и перенаселен этот «Подыхай» будьте нате, ведь сейчас гораздо больше стариков, чем когда-либо в прошлом, огромный процент населения перевалил за семьдесят лет, то ли два, то ли три процента — даже за сто, а ведь надо же им всем куда-то деться, верно? Вот и набилось здесь добрых полмиллиона человек.
Джим находит место для парковки, вылезает из машины. Да-а, местечко. Вот уж где депрессия, так депрессия. Джим страстно ненавидит этот отдыхательно-подыхательный поселок. И дядя Том тоже его ненавидит, Джим не сомневается. Но с эмфиземой легких, да еще когда единственный твой доход — федеральная пенсия по старости, особенно не повыбираешь. Здешние квартиры содержатся на государственную дотацию, они до смешного дешевые и предоставляются Исключительно старикам. Если так посмотреть, дом, в котором живет дядя Том, похож на любой другой — разве что все в нем какое-то тесное, унылое, одним словом — занюханное. Тут уж никакого тебе показного форса, никаких тебе липовых средиземноморских фасадов, скрывающих многоквартирную тоску. Это — дом для престарелых.
Более того, психическое отделение дома для престарелых. Вообще-то, по большей части дядя Том сохраняет достаточно здравый рассудок — лежит себе спокойно в кровати, старается дышать ровно. Но время от времени он срывается и лезет в драку — с санитарами, с кем угодно; тогда за ним нужно наблюдать.
Это происходит уже давно, во всяком случае — не меньше десяти лет. Дяде Тому за сто.
Думать о дяде Томе, о его жизни — нестерпимо, и, когда подобные мысли все же приходят Джиму в голову, он сразу их выбрасывает. Но во время нечастых посещений заведения для престарелых такого не сделаешь — тут уж все прямо перед глазами.
По пандусу — здесь сплошные пандусы, это для инвалидных колясок — наверх, к столу дежурной.
— Время для посещений заканчивается через сорок пять минут.
Ну почему, спрашивается, у нее такая недовольная, постоянно кислая морда и сучий голос?
Не беспокойся.
Полутемный коридор пахнет аптекой. Кресла-каталки стукаются в стены, словно аттракционные автомобили на ярмарке; в креслах старые развалины, по большей части накачанные какими-то наркотическими препаратами — по подбородкам струится слюна, глаза пустые, остекленевшие. Совсем молоденькая нянечка толкает кресло и часто-часто моргает, явно готовая заплакать. Вот-вот, в детском саду — нянечки, здесь — опять нянечки («Выиграл я, или я проиграл?»)
Крохотная комната дяди Тома едва вмещает кровать, зато окно выходит на юг. Джим постучал и открыл дверь. Ну да, дядя Том, как всегда, смотрит в любимое свое окно — лежит, словно в трансе, и смотрит на клочок голубого неба.
Мятая фланелевая пижама в клеточку.
На подбородке трехдневная седая щетина.
Так это здесь ты живешь?
Прозрачная пластиковая трубка от ноздрей к стоящему под кроватью баллону. Кислород.
Лысая, веснушками усыпанная репа. Десять тысяч морщин. Голова черепахи.
Она медленно поворачивается, на Джима устремляются тусклые карие глаза, глаза быстро моргают, постепенно фокусируются; глядящий сквозь эти подслеповатые окошки разум неохотно возвращается в комнату — из неизвестно уж каких там своих далей. Том сглатывает слюну, как и всегда, он чувствует себя неловко.
— Привет, дядя Том.
Дядя Том смеется — словно кто-то комкает кусок бумаги.
— Не называй меня дядя Том, а то мне кажется, что сейчас придет Симон Легре. И отхлещет меня кнутом. — Снова смех; похоже, дядя Том окончательно проснулся. Он слегка приподнялся, секунду назад тусклые, глаза его приобрели знакомый Джиму острый, сардонический блеск. — Или сделаем так. Ты называй меня дядя Том, а я буду звать тебя негр Джим. Получится разговор двух рабов.
Джим заставляет себя улыбнуться.
— А что, хорошо.
— Хорошо, думаешь? Так что же тебя сюда занесло? Люси на этой неделе не придет?
— Понимаешь…
— Ничего, ничего. Будь моя воля, я бы и сам ни в жизнь сюда не пришел. — И опять комкается бумага. — Лучше расскажи, чем ты там занимаешься. Как твое преподавание?
— Прекрасно. Дело в том, что… понимаешь, это трудно, учить людей писать. Они и читают-то не слишком много, так что почти не имеют представления, как нужно писать.
— Ничего нового, так было всегда.
— Готов поспорить, сейчас все еще хуже.
— Спорь с кем-нибудь другим, я не стану.
Дядя Том смотрит на Джима, смотрит пристально, изучающе. Неожиданно Джим вспоминает свою археологическую экспедицию.
— Слушай, я ведь откопал кусок эль-моденской начальной школы. Черт, жаль, не захватил с собой, а то бы показал.
Он рассказывает дяде Тому о ночных приключениях, дядя Том отзывается все тем же болезненным смехом.
— Наверное, это просто деревяшка, оставшаяся после строительства пышечной. Но мысль отличная. Эль-моденская начальная школа. Могучая мысль, иначе не скажешь. Даже тогда, когда в ней учился я, она была очень старой. Ее закрыли вскоре после окончания строительства Ла Веты. Два длинных деревянных здания, двухэтажные, с подвалами. В одном еще, помню, был большой колокол. Колокол потом получила средняя школа, и директора тоже, того самого, который был раньше директором начальной. У него еще случился нервный припадок в день начала занятий, на построении. Взбесился прямо у нас на глазах. А между зданиями был большой двор. Здания деревянные, случись пожар, так и не выберешься, поэтому нам чуть не каждый день устраивали учебную пожарную тревогу. В этом самом дворе мы играли в бейсбол. Раз я вышел на первую, потом подал и вышел на вторую, ребята перекинули, и я взял, вышел на третью, снова перекинули, и я в доме. Я в безопасности, ребята построили на мне всю эту игру, а тут мистер Бичем меня позвал. Вроде по делу, а в действительности ему просто не нравилось, что у меня так шустро получается. Ублюдок он был. А еще мы соскакивали с качелей наверху, на самом большом размахе, и летели. Сейчас не верится даже, что мы не ломали руки-ноги каждый день, но ведь и вправду не ломали.
Дядя Том вздыхает и смотрит в окно, словно через него открывается вид на предыдущее столетие. Он описывает свое прошлое с какой-то лихорадочной горечью, словно в обиде, что оно ушло так далеко и невозвратно. Слушать его интересно, но в то же время и как-то тоскливо.
— Были две девочки, они всегда держались вместе, и все над ними издевались. Дразнили их. Лупоглазая и Гургона — это, наверное, значило Горгона. Удивительно, правда, что хоть один из наших мальчишек знал такое умное слово. Они, понимаешь, были умственно отсталые, и на вид тоже страшненькие. Лупоглазая — вся какая-то сморщенная, усохшая, а Гургона — большая и уродливая. Дебилки. Мальчишки ловили их на перемене, тыкали в них пальцами и смеялись. — Дядя Том печально покачал головой и снова взглянул в окно. — А у меня была своя забава, я вроде как играл в прятки с учительницей, которая следила за порядком на переменах. Какая уж там игра, скорее — психологическая война. Пробирался подвалами с одной стороны двора на другую, выскакивал и пугал ее. Она видит меня сперва здесь, а потом вдруг там, чуть с ума не сходила. Один раз я бежал вот так по подвалу и вдруг вижу Лупоглазую и Гургону, они там, значит, прячутся. Прижались друг к другу…
Глаза дяди Тома заморгали, как у той нянечки в коридоре.
— Дети жестокие, — умудрено заявил Джим.
— И ничуть не меняются с возрастом! Ничуть не меняются. — В голосе дяди Тома слышится медная горечь. — Здешние санитарки делят нас на «О» и «Q». «О» — это те, у которых все время раскрыт рот, a «Q» — у которых еще и язык изо рта свешивается. Смешно, правда? — Он снова покачал головой. — Люди жестоки.
Джим слегка скрипнул зубами.
— Может, потому ты и стал судебным адвокатом?
Увидеть двух умственно отсталых детей, испуганно забившихся в подвал, — неужели такое может определить всю дальнейшую жизнь?
— Может, и так. — Свет в маленькой комнатке становится медно-красным, воздух приобретает медный вкус. — Может, и так.
— А на что это было похоже — работать судебным адвокатом?
— На что похоже? Это работа, от которой разрывается сердце. Бедняк совершает преступление, его арестовывают. Большая часть преступлений совершается очень бедными людьми, они ведь находятся в отчаянном положении. Это очень понятно, трудно бы ожидать чего-нибудь другого. Он имеет право на защиту, но адвокат ему не по карману. Тогда судья назначает защитником одного из нас. Огромная нагрузка, бесконечное количество дел — самых разнообразных, хотя, конечно, многое повторяется из раза в раз. Хорошая, конечно, тренировка, но… Не знаю. Во всяком случае, должен же кто-то этим заниматься. Наше общество несправедливо, и такая работа — сопротивление, активная борьба с несправедливостью.
Джим молча кивает, он поражен, насколько созвучны эти слова его собственным недавним мыслям. Так, значит, старик пытался бороться!
— Но потом, через какое-то время, все это теряет значение. Большинство клиентов тебя ненавидит — ведь ты часть той самой системы, которая взяла их за горло. И судят их чаще всего действительно за дело. А нагрузка… — Снова хриплый смех, на этот раз кажется, что в легких дяди Тома действительно что-то рвется. — В конце концов тебя охватывает безразличие. Все, что сделал ты, сделал бы и кто-нибудь другой. Сделал бы, обязательно, и ничем не хуже тебя. Нужно было мне пойти в юристы по налогообложению, в консультанты по инвестициям. Тогда у меня были бы сейчас деньги, вилла в каком-нибудь приличном месте. Личная сестра для ухода, секретарь…
Джим зябко поежился. Да, дядя Том прекрасно понимает, где и в каких условиях он живет. А кому же еще и понимать? Только отчаяние заставляет всех этих обитателей психического отделения, всех этих «О» и «Q»…
— Но ведь ты сумел сделать что-то хорошее, конечно же, сумел! — И уже с сомнением: — Ты спасал людей от тюрьмы, и они были тебе за это благодарны…
— Может, и так. — И опять этот треск. — Вот помню… Мне дали этого русского иммигранта, который двух слов не мог связать по-английски. Приехал в Штаты что-то за месяц до того или за два. Истосковался, видно, в одиночестве и забрел в один из порнотеатриков Санта-Аны. А в то время полиция как раз пыталась прикрыть подобные заведения. Они сделали облаву и похватали всех, кто не сумел смыться, в том числе и моего русского. Предъявили ему обвинение в публичном нарушении приличий — будто бы этот несчастный сукин сын там мастурбировал. Не больше и не меньше. Когда я увидел его впервые, парень был перепуган до смерти, ведь он привык к советской системе, а там если уж тебя арестовали, то не выкрутишься. Суд подтвердит самое дикое обвинение. Кроме того, он не очень-то и понимал, в чем именно состоит обвинение, а оттого дрожал еще пуще. Так что я вынес дело на судебное заседание и разнес помощника окружного прокурора вместе с его обвинением в капусту. Да это обвинение и с самого начала было дерьмом собачьим — ну каким, спрашивается, образом можно доказать такую штуку? Судья прекратил дело за отсутствием факта, и ты бы посмотрел на лицо этого русского, когда его освобождали из-под стражи… — сухой треск. — Да, в этом болоте стоило, пожалуй, побарахтаться — несколько дней. Но и только.
— А что… — Джима больше всего волнуют собственные проблемы, собственный выбор. — А что бы ты сделал сегодня? То есть, дядя Том, если бы ты снова хотел бороться с несправедливостью, с людьми, которые всем заправляют, — что бы ты тогда делал?
— Не знаю. Я не вижу никакого осмысленного пути. Преподавал бы, наверное. Только ведь и это бесполезно. А может, стал бы писать. Или занимался той же юриспруденцией, но на более высоком уровне. Чтобы каким-нибудь образом влиять на сами законы. Ведь все дело, Джим, именно в этом, в пирамиде привилегий и эксплуатации, которая опирается на законы нашей страны. Именно ее нужно переделывать.
— Но как? Ты смог бы заняться активной борьбой? Ну, вроде как… выйти ночью и взорвать оружейный завод, или еще что-нибудь такое?
Живые, блестящие глаза дяди Тома снова смотрят в окно, на небо. Как и обычно, вспоминая прошлые свои горечи и обиды, он взбодрился, даже помолодел.
— Конечно, если бы имел уверенность, что никто при этом не пострадает. Никто, — рвущаяся бумага, — включая и меня самого! Вечные либеральные предрассудки, они, пожалуй, и были главной моей бедой. Но вообще говоря — да. Одной-двумя такими акциями, конечно же, не обойдешься, их потребовалось бы очень много. Но ведь нужно каким-то образом остановить этих идиотов. Они же вытягивают из мира последние соки — и все для продолжения своих игр.
Джим молча кивает. Разговор переходит на родителей Джима, ассоциация вполне прозрачная, хотя никто не упоминал о характере работы Денниса. Потом Джим немного рассказывает о своей работе, о друзьях; постепенно глаза дяди Тома начинают тускнеть. Он заметно устал — весь обмяк, обвис, говорит хрипло, с трудом. В который раз Джим осознает, что этот разум, этот острый живой разум заперт в ветхом, на глазах расползающемся теле, которое держится исключительно на кислороде и лекарствах. В теле, которое время от времени отравляет разум, притупляет его остроту… Костлявые руки цепляются за простыню, ползут по ней, словно два краба; коричневая, пятнистая кожа, пальцы, навечно скрюченные распухшими суставами… Как же ему больно! И эта боль не утихает ни на секунду, стала частью его жизни!
Подобные вещи Джим представляет себе весьма умозрительно, так что мысль о страданиях дяди Тома задерживается в его голове недолго. Да и вообще пора идти.
— Дядя Том, расскажи мне еще что-нибудь об округе Ориндж, а потом я пойду.
Дядя Том смотрит на него невидящими, неузнающими глазами; Джим зябко ежится. Глаза снова фокусируются. Дядя Том поворачивается к окну.
— У мыса Дана, там где потом построили пристань, под обрывом был прекрасный пляж. Туда мало кто ходил. С обрыва спускалась старая, разболтанная деревянная лестница, другой дороги на пляж не было. Многие ступеньки повываливались, с каждым годом лазать по этой лестнице становилось опаснее и опаснее. И все-таки мы по ней лазали. Идти нужно было сразу после сильного шторма. Волны обдирали с пляжа песок, промывали его и швыряли обратно. И в этом песке попадались крохотные кусочки цветных камней. Мы называли его «самоцветный песок». Не знаю уж, действительно ли это были осколки сапфиров, рубинов, изумрудов, но выглядели они похоже, и мы их так называли. И не подумай, что стекляшки, — самые настоящие камни. Нужно было идти по пляжу очень медленно и всматриваться, а потом вдруг видишь цветную вспышку, зеленую, красную, голубую — яркую, отчетливо различимую на фоне мокрого песка. За день удавалось набрать крохотную горсточку, а если потом положить их в банку с водой… У меня была такая банка. Интересно, что с ней случилось потом. А что случается потом со всеми твоими вещами? Со всеми людьми, которых ты знал? Но я точно знаю, что сам бы ее никогда не выкинул…
Дядя Том впадает в задумчивость, а затем в сон, очень беспокойный — так вздрагивает и мечется, что кислородная трубка чуть не передавливает ему горло. Джим, слушавший историю про самоцветный песок далеко не в первый раз, передвигает трубку в сторону, расправляет, сколько может, простыни и уходит в настроении еще более тоскливом, чем раньше. Какое же тут было когда-то место! А человек, отдельная, ни на какую другую не похожая личность, целая жизнь. Бессмысленно цепляющийся теперь за жалкие остатки этой жизни. И какое тут кошмарное заведение — тюрьма для стариков, настоящий концлагерь! Все это просто ужасно. Нужно приходить сюда почаще, дяде Тому нужна компания. К тому же он — источник исторической информации, без всяких шуток, самый настоящий источник.
Но, выезжая на пятый, он начисто все это забывает. Дело в том, что визиты к дяде Тому неизменно действуют на Джима угнетающе, поэтому он каждый раз спешит выкинуть неприятные мысли из головы и приходит сюда только при самой уж крайней необходимости.
Теперь — к родителям, ужинать. А потом еще этих учить. Да уж, денек получается — врагу не пожелаешь.
Джим ушел, а дядя Том продолжил свой рассказ — мысленно, сам себе, но вроде как и Джиму.
Ребенком я играл в апельсиновых рощах. Когда живешь на улице, концом своим упирающейся в огромную, почти бесконечную апельсиновую рощу, гулять тебе позволяют сколько угодно и когда угодно. Лучшее время было после полудня, но не совсем еще вечером, когда жарко и весь мир словно пропитан сонной одурью. Почему-то всегда было солнечно, я совсем не помню пасмурных дней.
Землю между деревьями расчищали — тщательно, не оставляя ни единой травинки. Вокруг каждого дерева была кольцевая ирригационная канава поперечником футов, наверное, в тридцать, отчего рощи выглядели немного странно. И симметричная планировка — она тоже производила странное впечатление. Каждое дерево занимало точно ему определенное место в ряду и в шеренге, и в двух диагоналях — насколько хватал глаз, все эти линии оставались безукоризненно прямыми. Симметричными были и сами деревья, формой похожие на оливы и состоящие из маленьких зеленых листиков и маленьких перекрученных веток.
Апельсины там были почти всегда — деревья цвели и приносили урожай два раза в год, и большая часть года приходилась на вызревание. Поначалу маленькие и зеленые, апельсины становились постепенно желто-зелеными, желтыми и приобретали наконец оранжевый цвет, по мере созревания темневший; затем апельсины, если никто их до этого не сорвал, темнели до коричневато-оранжевого оттенка, потом становились совсем коричневыми и сухими, маленькими и твердыми, затем — серовато-коричневыми и наконец обращались в землю, из которой вышли. Но по большей части их собирали.
Мы кидались апельсинами друг в друга — вроде как снежками, заранее слепленными и готовыми к употреблению. Мягкие, перезревшие расшибались при ударе в ошметки, и пахло от них плохо, а когда в тебя попадали зелеными, твердыми, было немного больно. Мы устраивали целые войны, швырялись апельсинами и уворачивались, и это было немного похоже на немецкую игру, в которую мы играли в школе и в которой тебе стараются запятнать мячиком. И никто особенно не боялся, что в него попадут, — разве что последующих объяснений с матерью по поводу пятна на рубашке или синяка. Очень веселая получалась война и немного странная. Иногда я думаю — а не попал ли кто-нибудь из наших мальчишек потом во Вьетнам? Если да, они были плохо подготовлены к той войне.
А еще мы ходили в те самые рощи с луками, пытались стрелять кроликов. Их там была целая пропасть, и как же здорово они бегали. Нам никогда не удавалось подобраться к кроликам достаточно близко для хорошего выстрела — и слава Богу, как я теперь думаю, — так что приходилось довольствоваться стрельбой по апельсинам. Идеальные мишени — попасть очень трудно, но зато сколько радости, когда это получается. Апельсин раскалывался и отлетал в сторону, а иногда так и оставался висеть на ветке с торчащей в нем стрелой, и это было здорово.
А когда мы ели апельсины, то выбирали исключительно самые лучшие. Едкий, зеленоватый сок, выступающий на кожуре, когда ее снимаешь, белые мягкие лохмотья с оборота этой кожуры, резкий, ароматный запах, дольки — идеально закругленные, серповидные дольки… странно это все. Их вкус всегда казался мне каким-то не совсем реальным.
Я проводил в рощах уйму времени — брал лук и стрелы и слонялся в пыльной, жаркой тишине. И говорил сам с собой. Это был мой, ни с кем не разделенный мир.
Потом рощи начали сводить и, как ни странно, я не помню, чтобы нас это особенно волновало. Ведь никому и в голову не могло прийти, что сведут все рощи. Мы играли в ямах и среди штабелей срубленных деревьев, это было необычно и потому интересно. А на строительных площадках — среди только что поставленных фундаментов и за какие-то часы возведенных каркасов — играть было вообще великолепно. Мы качались на балках, проверяли, размягчается ли свежеуложенный бетон, если к нему поднести пламя свечки, прыгали с крыш в кучи песка, а один раз Роберт Келлер наступил на торчавший из доски гвоздь. Сплошное, одним словом, веселье.
А потом, когда все здания были построены, когда поставили заборы и провели дороги, тогда… ну, тогда место стало совсем другим, и тут уж веселья особого не было.
Но и мы к тому времени не были уже детьми, и нам было почти все равно.
Услышав новость — прямо из Нью-Йорка, от президента ЛСР Дональда Херефорда, — Стьюарт Лемон не поверил своим ушам. Сбылись худшие его предчувствия, и сбылись они самым ужасным образом. Разговаривая по телефону, он был вынужден держаться спокойно — не выказывая особого негодования, заверил Херефорда, что все находится под контролем, что контракт практически обеспечен. Но в действительности резкий, ледяной голос, задававший неприятные вопросы, вызвал у Лемона ужас; повесив трубку и оставшись в полном одиночестве, он дал выход и своему ужасу и своей ярости — заперся в кабинете, отключил все коммуникационные системы и впал в бешенство. Он пинал стол и стулья, швырял чем попало в стены, лупил кулаками по мягкой обшивке своего вращающегося кресла; в конце концов страх и ярость немного притупились.
Тяжело дыша, Лемон осмотрел кабинет, а затем со всей возможной тщательностью привел его в порядок. Ярость оставалась, но прошло хотя бы физическое ощущение, что он сейчас взорвется — самым буквальным образом. Нет, думал он, все-таки нагрузки, связанные с этой работой, не по моему здоровью, тут или язву получишь, или инфаркт, вопрос только один — что скорее. Лемон проглотил таблетку тагамета, таблетку минипресса, затем включил интерком и спросил — самым спокойным голосом:
— Узнай, пожалуйста, вернулся ли Макферсон.
— Сейчас, сейчас, я проверю… — Конечно же, Рамоне прекрасно известно: такой вот мертвенно-спокойный голос шефа — верное свидетельство крайней его ярости. Тем лучше, Лемон этому даже рад. — Да, он только что вошел.
— Пусть сию же секунду придет ко мне.
В действительности Макферсон явился минут через пятнадцать, или даже двадцать. Инженер явно оскорблен и проявляет это в обычной своей сверхсдержанной манере: плотно сжатые губы, злые, в упор глядящие глаза. Это он злится? Лемон встает, в нем опять все кипит.
— Я ведь просил вас поторопиться с программой «Оса», — почти кричит он. — А вам, видите ли, было непонятно, с чего это такая страшная спешка, ведь крайнего срока никто не ставил, а вот теперь я объясню вам, зачем была нужна такая страшная спешка.
От неожиданности Макферсон вздрогнул, болезненно сморщился, но тут же его лицо окаменело, утратило всякое выражение. Ну да, обычная твоя реакция, с ненавистью думал Лемон. В раковину спрятался? Ничего, мы ее быстренько расколем.
— Вы хоть знаете, что эту самую вашу сверхчерную программу сделали белой? Если бы мы послали предложение тогда, когда я хотел, Пентагон не смог бы отколоть такого номера. Так нет же, вам обязательно нужно было тянуть резину. В результате программа стала белой, объявили конкурс, в котором сможет участвовать каждый встречный и поперечный.
Да, вот это его сразу достало — вон как побледнел.
— Когда вы узнали? — Макферсон говорит с видимым трудом, едва ворочая челюстью.
— Только что! Я все-таки шевелюсь на работе, в отличие от некоторых. Только что был звонок из Нью-Йорка, звонил сам Херефорд.
— Но… Что же случилось? Почему? — Ну, этот красавец точно в шоке, иначе не снизошел бы до таких вопросов.
— Почему? Вы хотите знать почему? Да потому, что вы испоганили все своей долбаной медлительностью, вот почему! — Кулак Лемона с грохотом опустился на стол. — С вашего соизволения, Макферсон, я попытаюсь еще раз объяснить вам, что такое военно-воздушные силы. Эти генералы и полковники любят деловой подход, результаты. Терпения у них — круглый ноль, и если они просят о чем-то, так ты хоть в лепешку расшибись, а вынь да положь. Иначе они поищут в каком-нибудь другом месте. А вы заставили их ждать. Господи Боже, да ведь прошло уже четыре месяца, целых четыре месяца! А каков итог? В пятницу на страницах «Коммершиал бизнес дейли» появится запрос на предложения по контракту «Оса», после чего мы станем рядовыми участниками конкурса. Имей Пентагон наше предложение вовремя, он скорее всего принял бы его, и ничего подобного просто не могло бы случиться. Ну а теперь нас поставили раком! — Кулак снова громыхнул по столу. — Мы оказались там же, где были в самом начале!
Лемон намеренно доводил себя до исступления — с целями, пожалуй, терапевтического характера. Нужно же как-то снять невыносимое напряжение. Но и Макферсон тоже утратил все свое знаменитое спокойствие. Гляди, как парень взъярился, он бы поосторожнее зубы стискивал, ведь так и поломать их не долго. Будь он нормальным человеком — покричали бы друг на друга, отлегло бы немного, а там, глядишь, и успокоились бы, выпили на пару, придумали бы какой-нибудь способ выбраться из этой задницы. И напрочь забыли бы все нехорошее, сказанное сгоряча. Да разве с Макферсоном такое получится? Нет, ему же обязательно нужно копить все внутри, чтобы накопленная злоба превращалась в ненависть, ненависть ко мне.
Лемону кажется, что он прямо видит эту ненависть, видит так же отчетливо, как лицо Макферсона, — и приходит в еще большее бешенство. Он ненавидит это высокомерное молчание — добро бы дело касалось его самого, но ведь тут страдают интересы фирмы.
— Убирайтесь отсюда, — с отвращением говорит Лемон, показывая рукой на дверь. — Смотреть я на вас не могу.
— Насколько я понимаю, мы участвуем в этом конкурсе?
— Да! Господи Иисусе, неужели же вы думаете, что я позволю, чтобы такая большая работа пошла псу под хвост? Приведите материалы в пристойный вид, составьте предложение — и сделайте это быстро! Вы понимаете, что такое быстро? Как прошло испытание, успешно?
— Да.
— Прекрасно. Ваше предложение поступит в конкурсную комиссию первым. При том заделе, который у нас есть, наше предложение должно оказаться значительно лучше остальных.
— Пожалуй.
— Не пожалуй, а обязательно. Послушайте, Макферсон, ведь сейчас на кону стоит собственная ваша задница. После всех этих последних историй я бы очень советовал вам выиграть конкурс по «Осе». Очень бы советовал.
Инженера буквально вынесло из кабинета. Вон как прощается, робот проклятый, едва головой кивнул. Странно, думает Лемон, и чего это я терплю эту куклу надутую. Это же совсем не в моем стиле, я не могу работать с подобными типами. Ладно, это — последний шанс Макферсона, мы слишком долго смотрели сквозь пальцы на его дилетантскую страсть вылизывать всякие несуществующие мелочи, а история с «Осой» не лезет уже ни в какие ворота. Мстительно ухмыльнувшись, он стукнул по клавише интеркома.
— Рамона, свяжись с Деннисом Макферсоном. Передай ему, что кроме руководства работами по программе «Оса»… нет, руководства составлением предложения по программе «Оса», на него возлагается совместное с Дэном Хьюстоном руководство программой «Шаровая молния». Скажи Макферсону, что он должен оказывать Хьюстону всю необходимую помощь, но главным в программе так и остается Дэн.
Вот теперь этот ублюдок почешется.
Дорога, по которой ехал Джим, начала взбираться на Ред-Хиллз; первая возвышенность на краю обширной равнины, занимающей большую часть округа, этот холмик казался передовым дозорным, которого выслали столпившиеся позади него горы. Джим читал в книгах, что когда-то, еще в двадцатые годы прошлого века, здесь была шахта, ртутная шахта Ред-Хиллз; шахту закрыли, но отвалы пустой породы сохранились на многие десятилетия. А красноватый цвет покрывающей холм почвы объясняется высоким содержанием киновари.
Дома все, как всегда. Деннис вернулся с работы и сразу пошел в гараж — копаться в моторе, который, как и вся его машина, и так находится в идеальном, словно только что из магазина, состоянии. Поздоровавшись с отцом и не получив никакого ответа, Джим поплелся на кухню, где Люси готовила ужин. Очень скоро он оказался в курсе последних церковных событий: священник все еще не пришел в себя после недавней смерти жены, новый викарий продолжает допекать старых, заслуженных прихожан, Люси так и занимается канцелярскими делами прихода, а последнее время ей помогает в этом Лилиан Кейлбахер.
Затем он услышал, как живут подруги Люси, а чуть попозже — о работе Денниса. Никаких иных способов узнать об отцовских делах у Джима нет, Деннис считает его — и вполне справедливо считает — псевдорадикальным пацифистом, сентиментально осуждающим производство оружия. Но и сама Люси — по сходным, очевидно, причинам — знает весьма немного; сбивчивый рассказ, который выслушивает Джим, состоит по большей части из ее собственных догадок и предположений, основанных на обрывках фраз Денниса; с работы отец приходит злой и неразговорчивый — вот, собственно, и вся реальная информация.
— Он ненавидит своего начальника Лемона, — огорченно говорит Люси. Это ей не нравится, это не по-христиански, это вредит здоровью Денниса, это вредит его карьере. — Он даже не пытается его понять, а нужно бы. Ведь этот человек — совсем не какой-нибудь там дьявол во плоти или еще что. У него, наверное, тоже есть какие-нибудь свои неприятности.
— Не знаю, — качает головой Джим. — Бывают люди, с которыми просто невозможно иметь дело.
— Все дело в том, как ты сам к этому относишься, — огорченно вздыхает Люси. — Деннису стоило бы придумать себе какое-нибудь хобби, что-нибудь такое, что отвлекало бы его мысли от работы.
— Так у него есть машина, верно? Вот тебе и хобби.
— Да, конечно, только ведь это почти то же самое, что и на работе. Там он заставляет работать один механизм, а тут другой.
Едва Джим приступил к изложению хроники собственной своей жизни за прошедшую неделю (с большими, естественно, цензурными изъятиями), как из гаража вернулся отец. Когда Деннис умылся, Люси подала салат и запеканку; все сели за стол, и она прочитала молитву. Деннис быстро, молча поел, встал и снова пошел в гараж.
— Как там Шейла? — спросила Люси, направляясь к раковине со стопкой тарелок.
— Ну, понимаешь… — Джим почувствовал себя виноватым, он не только не видел за это время Шейлу, но даже почти о ней не вспоминал. — Мы сейчас как-то редко встречаемся.
Люси неодобрительно поцокала языком; у нее ко всей этой истории двойственное отношение. Шейла — не христианка. Хорошо бы Джиму остановить свой выбор на какой-нибудь порядочной христианской девушке, может быть — даже жениться; среди прихожанок церкви есть вполне подходящие кандидатки. С другой стороны, Люси видела Шейлу. Шейла ей понравилась, а реальное — оно всегда значит больше, чем любые теории и мечтания.
— А что у вас такое?
— Да как тебе сказать… Мы вроде как не в одной колее, — повторяет Джим одну из любимых фраз матери.
— Шейла хорошая девушка, — качает головой Люси. — Мне она нравится. Тебе нужно зайти к ней и поговорить. Вы должны общаться.
Святой принцип Люси — беседой можно исправить все что угодно. Будь Деннис поразговорчивее, думает Джим, она быстро бы отказалась от этого принципа, поняла бы, как далек он от реальности.
— Да, я к ней забегу. — Ведь и правда нужно забежать. Нужно сказать Шейле, что он, как бы это выразиться, встречается с другими людьми. Трудный получится разговорчик, это еще мягко говоря. Поэтому мозг Джима сию же секунду деловито принимается забывать отважное решение. Шейла и сама все поймет. — Обязательно забегу.
— А к Тому ты ходил?
— Да.
— И как он там?
— Примерно, как и раньше.
— Лучше бы ему жить с нами, — вздыхает Люси.
— Ну и куда бы вы его положили? — с сомнением спрашивает Джим. — И кто бы за ним ухаживал?
— Я это все понимаю. — Подбородок Люси начинает чуть подрагивать, и Джим неожиданно осознает, насколько она расстроена. Вот только чем? — Понимаю, но все равно это неправильно, плохо.
Может, и неправильно.
— Я постараюсь ходить к нему почаще. — Это обещание начинает забываться с такой же скоростью, как и предыдущее.
— На этой неделе Деннис снова летит в Вашингтон.
— Что-то он в этом году туда зачастил.
— Да.
Люси все еще не может успокоиться после разговора о дяде Томе, она закидывает тарелки в посудомойку почти не глядя. Джиму не хочется спрашивать, в чем дело, обязательно ведь мать расплачется, а потом ее успокаивай. Он делает вид, что ничего не замечает, и с преувеличенной жизнерадостностью рассказывает, как прошла неделя, какие книги читал, что рассказывал учащимся на уроках, и видит, что Люси понемногу берет себя в руки. Что она, с Деннисом, что ли, поссорилась? Ну, в отношения родителей лучше не лезть. Джим почти ничего об этих отношениях не знает и ровно ничего в них не понимает. Да, собственно, и не хочет знать и понимать — так спокойнее.
С посудой покончено, разговор тем временем становится обрывочным, бессвязным.
— Что ты сказала? — переспрашивает Джим, задумавшийся о своих делах.
— Джим, ты меня не слушаешь. — Смертный грех по понятиям этого дома. Смертный и — увы — в этом же доме весьма распространенный.
— Прости, пожалуйста, — пробормотал Джим, но тут же на глаза ему попал крупный газетный заголовок. — Просто невероятно, в Индии снова голод.
— Да? А что там пишут?
— Все то же самое. Третий большой голод в Азии за один этот год, еще миллион умерших. А вот это, ты на это посмотри! Столкновение в Мозамбике, убито сто человек! — Из кухонного окна открывается вид на базу морской пехоты. Эль-Торо, большая база. Два огромных ангара, около них, словно пчелы вокруг улья, кружат вертолеты, некоторые садятся, вместо них взлетают другие.
— Им нужно научиться говорить.
Джим молча кивает, все его внимание поглощено второй заметкой. Затем он откладывает газету и встает.
— Ну, я пошел. А то еще опоздаю на урок.
— Иди. Только не забывай, пожалуйста, почаще ходить к Тому. — Люси говорит очень серьезно, настойчиво, даже укоризненно. Да что же это с ней такое? Никак не успокоится.
— Не забуду, но ведь я был у него сегодня. Теперь съезжу в следующий четверг.
— Лучше бы во вторник.
Джим плетется в гараж. За весь вечер он так и не заметил ничего особенного в напряженном, взрывном молчании Денниса. Молчит себе и молчит. Джим давно привык к неразговорчивости отца.
— Кхе-кхе. — Деннис оставляет разноцветные провода, опутывающие двигательный блок машины, и глядит на неловко переминающегося сына. — Э-э, папа, у моей машины что-то непонятное с подачей энергии.
Деннис сдвинул очки на лоб и меряет Джима тяжелым взглядом.
— А как она берет с места? — спрашивает он после долгой паузы.
— Да тоже не слишком хорошо.
— Когда ты чистил контакты энергоприемника?
— Ну-у…
Не скрывая раздражения, Деннис хватает инструменты и ветошь, выходит из гаража и направляется к машине Джима. В ярком свете уличного фонаря старенький «вольво» выглядит особенно грязным, неухоженным. Деннис молча открывает капот и лезет в двигательный отсек, чтобы поднять держатель контактных щеток. И как же мне обрыдло возиться с твоей машиной, красноречиво говорит его согнутая спина.
— Вот, посмотри! Они же буквально заросли дерьмом! — Щетки, забирающие энергию из медной путевой дорожки, сплошь покрыты черной маслянистой пленкой. — Давай приводи их в порядок.
Джим берется за дело, он неумело возится с отверткой, отвертка соскакивает и пропахивает на поверхности одной из щеток блестящую бороздку; совсем рядом с левым глазом Денниса пролетает увесистый комок липкой грязи.
— Да осторожнее, ты же их изуродуешь. — Деннис отодвигает сына в сторону. — Посмотри, как я это делаю.
Джим смотрит, впадая во все большую тоску. Руки Денниса работают быстро, уверенно, экономно; через несколько минут каждая щетка сияет тусклой медью.
— Только ты ведь опять запустишь все это к чертовой матери, — Деннис безнадежно машет в сторону раскрытого капота.
— Нет, папа, — слабо протестует Джим. Он знает, что после стольких лет неумелого и наплевательского обращения с машиной вряд ли удастся убедить Денниса в своей искренности и заинтересованности. Все это, конечно же, интересно — в чисто теоретическом плане. Силы энтропии, сопротивление неуклонному ее натиску, великолепная метафора для описания социума и т. д. Но только закрыт капот, и уже через десять секунд все физические подробности бледнеют, куда-то испаряются, описывающие их слова звучат непонятной тарабарщиной, и Джим возвращается к обычному своему состоянию полной технической неграмотности, так ничего и не почерпнув из урока. «Странно, ведь память у меня хорошая, может, все это мне и вправду не интересно?»
— Так ты ищешь себе другую работу? — с той же безнадежностью спрашивает Деннис.
— Да, конечно, все время ищу.
По лицу Денниса скользит гримаса отвращения.
— А ты знаешь, что я так и плачу страховку за эту машину? — спрашивает он, собирая инструменты. — Это ты знаешь?
— Да, знаю! — Джим болезненно морщится, факт действительно постыдный. В таком возрасте сидеть на шее у родителей. Не уметь даже заработать себе на жизнь. Но раскаяние раскаянием, а презрение, горящее в глазах отца, заставляет Джима ощетиниться: — Очень тебе благодарен, но дальше я буду платить сам, начиная со следующего взноса.
А кто мешал ему платить раньше? Вот это уже доводит Денниса до белого каления.
— Ничего ты не будешь. — Слова звучат резко, почти оскорбительно. — По закону каждый водитель обязан иметь страховку, а тебе ее не потянуть. Если я понадеюсь на тебя, а ты пропустишь взнос и вляпаешься в аварию, кто тогда будет платить по счетам, ты, что ли?
— Ничего бы я не пропустил! — хмурится Джим; он искренне возмущен, что отец мог даже предположить такое.
— А вот я в этом не уверен.
Джим поворачивается, идет прочь, делает круг и возвращается. Ему стыдно, ему очень обидно, он в полной ярости. Но сказать-то ему нечего. А если он к тому же не выдержит и разревется…
— Я никогда такого не делаю! — кричит он. — Я выполняю все свои обязательства!
— Черта с два ты выполняешь, — машет рукой Деннис. — Ты и себя-то прокормить не можешь. А это что, не входит в твои обязанности? Почему ты не найдешь такую работу, которая позволила бы тебе платить по всем своим счетам? Или хотя бы не научишься соизмерять свои расходы с доходами? Ведь ты же не станешь утверждать, что не тратишь ничего из своего заработка на развлечения?
— Не стану!
— Вот так и получается, что я вынужден платить по счетам двадцатисемилетнего оболтуса!
— А мне и не надо, чтобы ты по ним платил! Обрыдло мне это!
— Надо же — тебе обрыдло! Прекрасно, больше я не буду, на том и порешим. Но тогда тебе тем более нужна приличная работа.
— Да я же ищу! И обе мои работы тоже приличные! Какую-то секунду кажется, что отец его ударит, Деннис даже перекладывает инструменты в левую руку — мгновенно, не раздумывая… Но тут же застывает, хмурится, резко поворачивается и уходит в дом. Джим прыгает в машину и уезжает, ничего не видя вокруг и дико, отчаянно ругаясь.
Смех один, думает Деннис; он слышит, как машина Джима щелкнула контактами, выходя на дорожку, и с тихим, благопристойным гудением удалилась. Ну прямо курам на смех. Вот как уезжал бы от родительского порога такой вот сыночек, поцапавшись со своим папашей, раньше, когда-то? Семь тысяч оборотов, покрышки горят, рев — ушам больно. А теперь — такой вот жалкий писк, ни на что большее они не способны.
— Это что, Джим? — спросила Люси. — А почему он не попрощался?
Иди ты к черту со своими вопросами. Деннис молча садится и включает видеостену.
— Мне бы очень хотелось, чтобы вы с ним не ссорились, — Люси говорит негромко, но решительно. — Ты же знаешь, как сейчас трудно найти место. Половина парней его возраста вообще не имеет работы.
— Ничего подобного. — Деннис приходит в еще большую, чем прежде, ярость. Вот теперь и Люси расстроилась. Мне самому, что ли, нравится лаяться со своим сыночком, и чтобы он потом срывался и уезжал, да еще и с обидой и чуть ли не с ненавистью. Кому же это понравится? А что я мог поделать? После такого денечка, как сегодняшний… Вспомнив о работе, Деннис впадает в еще большую тоску. Великолепное, на редкость удачное испытание, и туг же все идет наперекосяк. Вместо верного, обеспеченного контракта — снова неопределенность открытого конкурса… Да еще этот Лемон скандал устроил… Кошмарный день. — И я не хочу об этом говорить.
Через некоторое время Деннис встает и выключает стену; собственно говоря, он даже не знает, что там показывали, вроде бы следил глазами за изображением, но ничего не видел. Он подходит к стеклянной двери и смотрит сквозь свое отражение на горящие окна домов, облепивших Сайтpec-Хейтс, на переброшенный через равнину виадук футхиллской трассы, на фары и задние огни бегущих по нему машин. Везде люди, люди. Хорошо бы выйти на воздух, посидеть в маленьком заднем дворике, но дворик этот, вместе со второй половиной дома, принадлежит семье Аурелиано. Им бы, конечно, все равно, но не все равно самому Деннису.
Он начинает думать о своем участке — в Северной Калифорнии, на побережье, рядом с Эврикой. Причудливые, искривленные ветром сосны, скалистый склон, уходящий прямо в море. Десять лет назад они купили эти пять акров, как капиталовложение, а потом Деннис даже решил, что построит когда-нибудь здесь дом и в нем поселится.
— Иногда мне хочется послать все к чертовой матери, — говорит он вслух, — и переехать на участок. А работа, в таких местах тоже найдется какая-нибудь работа.
Строить своими собственными руками, делать нечто осязаемое, видеть, как день ото дня твое творение все больше обретает форму… Да, хорошо бы заняться такой работой, работой, разительно отличающейся от абстрактных, раздробленных на мелкие кусочки задач, которые он решает для ЛСР.
— Да, — осторожно поддерживает его Люси.
Знакомые интонации, именно так она говорит, когда не согласна с Деннисом, но не хочет вступать в препирательства. Давно уже выяснено, что Люси ни в какую не желает переезжать на север, ведь тогда ей придется бросить и всех своих подружек, и церковь, и работу… Деннис хмурится. Да он, собственно, и сам знает, что это все пустые мечты.
— А как ты думаешь, — спрашивает Люси, — выросли там деревья?
Не успели Макферсоны купить землю, как в окрестностях Эврики случился лесной пожар; выгорело несколько сотен акров, в том числе и весь их участок. Во время отпуска они съездили посмотреть, земля была черная, без единой травинки. Вид ужасный, но местные объяснили, что за несколько лет все придет в норму.
— Не знаю, — раздраженно отмахивается Деннис. У него есть подозрение, что пожар интересует Люси с одной-единственной стороны: из-за него все возможности переезда отодвигаются в неопределенное будущее. — Хотя, если подумать, почти наверняка выросли. Конечно же, деревья еще низенькие, но это не страшно. После таких историй земля оправляется быстро, они — часть естественного цикла.
— Естественного, если не считать, что пожар этот устроили какие-то ребята, ведь так говорили местные?
Деннис молчит. Через несколько минут он вздохнул и ответил наконец на единственный — как ему кажется — волнующий Люси вопрос:
— Что там говорить, все равно мы не можем сейчас переехать.
Его мрачное настроение тяжелым комом оседает где-то в нижней части желудка. Скотина Лемон. Макферсону муторно, он понимает, что сорвал часть вызванной Лемоном злости на сыне; ясное дело, этот идиот вполне заслужил выволочку, но все равно… И какое у него было лицо…
Господи, да что же это за день такой.
— А что сказал Джим, он ищет работу?
— Я не хочу говорить об этом.
Таши Накамура пришел тик-в-тик к началу урока. Интерес Таши к писательскому мастерству минимален, но сохранение курса, который читает Джим, в программе колледжа зависит от числа слушателей, а в начале семестра создалось впечатление, что слушателей этих не хватит. Вот Таши и записался. Типичный для него поступок; есть в Таши какая-то широта, щедрость, хотя мало кто об этом догадывается из-за его застенчивости и бедности.
Десять минут как должен был начаться урок, а преподавателя нет. В тот самый момент, когда уставшие ждать студенты решили разойтись, появляется Джим — весь красный, с плотно сжатым ртом, явно чем-то расстроенный. Он бросает свою папку на стол и некоторое время молчит.
Взяв наконец себя в руки и обречено вздохнув, он начинает монотонно бубнить правила использования запятой. Джим и так далеко не блестящий лектор, а уж сегодня его объяснения бьют все рекорды сбивчивости и невразумительности. Неожиданно Джим оставляет грамматику и переходит к одному из своих любимых исторических экскурсов.
— Вот так и вышло, что ранчо Ирвина, бывшее первоначально в нашем округе главным бастионом борьбы за сохранение окружающей среды, оказалось в руках корпорации, которая распродала всю землю застройщикам, которые, в свою очередь, превратили его в точную копию северной части Оринджа. Не испытывая к земле и тени уважения, ничему не наученные печальными уроками прошлого, они сровняли все холмы, сделали местность плоской, как стол.
И все это происходило в то самое время, когда на орбиту выводились станции противоракетной защиты, поэтому находившаяся на невиданном подъеме оружейная промышленность наложила свою лапу на значительную часть этой земли, усилила свое влияние в нашем округе — влияние, которое и прежде было доминирующим.
В недоуменно моргающих глазах учеников — ни малейшей искорки интереса, более того — аудитория, похоже, готова взбунтоваться. Почти все присутствующие записались на этот курс, чтобы хоть как-нибудь осилить письменный тест по английскому языку, без которого не получить аттестат об окончании Трабуко, поэтому их раздражают вечные отступления Джима от темы. Он что, не соображает, что ли, как это трудно учиться писать, даже и без этих заморочек?
— Послушайте, мистер Макферсон, — прерывает Джима один из слушателей. — Я так и не имею ни малейшего представления, когда нужно писать «какой», а когда «который», и что там такое делается с запятыми. — Парень настроен агрессивно.
Растерянный и явно озабоченный какими-то своими — Таш и не пробует угадать, какими именно, — проблемами, Джим пытается продолжить прерванное объяснение и превращает его в полную уже неразбериху. В аудитории зреет открытый мятеж. Четкие правила и определения — далеко не самое сильное место Джима, он скорее способен передать смысл, общий дух вопроса, но этим ребятам хочется, чтобы все было разложено по полочкам.
Чувствуя настроение учеников, Джим беспомощно замолкает; всеобщее негодование близится к критической отметке.
Зловещую тишину нарушает Таши.
— Я вас тогда спрашивал, и вы сказали, что вопросительное местоимение «какой» имеет качественный характер, а вопросительное местоимение «который» — количественный. Полагается говорить и писать «который раз ты сюда пришел?», а не «какой раз» и, наоборот, «какой цвет тебе нравится?», а не «который цвет». А еще вы сказали, что в роли относительного местоимения оба эти слова подчиняют придаточные предложения, но относительное местоимение «который» вдобавок заменяет в придаточном предложении слово, находящееся в главном. И привели примеры: с одной стороны — «Не знаю уж, какую книгу тебе дать», а с другой — «Книга, которую ты мне дал, куда-то потерялась». А запятые тут используются для выделения придаточного предложения.
Назревавший бунт благополучно угас, ученики удовлетворенно кивают, Джим облегченно вздохнул, начал писать на доске — и тут же сломал мел пополам. Господи, да что же это с ним такое? Ну точно он не в себе.
— Вот так вы мне тогда и объяснили, — добавляет для верности Таши и начинает переписывать примеры с доски в тетрадку.
Урок окончен. Не успел Таши встать из-за стола, как Джим подхватил свои манатки и пулей вылетел из класса. Так расстроен, что не хочет даже и разговаривать! А вот это уже необычно до крайности.
Покидая железобетонную нелепицу, нависшую над аройо[23] Трабуко и теснящимися в нем домами, Таши сокрушенно качает головой. Жаль, что не поговорили. Ладно, может быть, потом, когда Джим придет в себя, что-нибудь выяснится. А сейчас есть другие дела, на сегодня намечен серфинг.
Да, не удивляйтесь, уже начало одиннадцатого, а Таши Накамура хочет съездить в Ньюпорт-Бич и покататься на волнах — зайдя предварительно домой, чтобы перекусить и что-то там наладить в автомозге. Это новейшая его идея — ведь днем все волны усеяны ордами серферов, так что, здраво рассудив, если не хочешь кататься в этой орущей толпе, катайся ночью.
Все его друзья чуть животики себе не надорвали. Это, считай, фирменный знак Таши — доводить решение любой проблемы до абсолютно логичного — и абсолютно бредового конца. Таши, говорит Джим, просто не верит в reductio ad absurdum[24]. И они снова смеются до колик. А-ха-ха-ха-ха.
Хоть попробовали бы сперва. Да нет, люди всегда так — судят о новых идеях, даже не испытав их в деле, а потому так и остаются в наезженной колее, так и остаются винтиками огромного механизма. Ну и Бога ради, Таши ничуть не против — ведь это обозначает, кроме всего прочего, что ночные волны находятся в единоличном его распоряжении.
Самое подходящее время — полнолуние, вроде как сегодня. Около половины четвертого ночи Таши паркуется в Ньюпорт-Бич; на улице, по которой он идет с доской под мышкой, темно и пусто. Даже забавно, чего это почти все люди ведут дневной образ жизни. Теперь пошли фешенебельные прибрежные дома, выходящие на море фасады — сплошное темное стекло. Свернуть между ними, и вот, наконец, широкая полоса молочно-белого в лунном свете песка, вдоль которой расставлены тотемные столбы неведомого племени — наблюдательные вышки спасателей.
Через каждые четыре квартала в море уходят невысокие каменные барьеры, они помогают удержать на пляже завезенный песок. Чуть подальше оконечностей этих барьеров — еле заметная в темноте белизна барашков, именно там начинают вспениваться набегающие волны. Один из секретов ночного серфинга — нужно найти хорошо обозначенное внешними ориентирами место, где гребни регулярно вспениваются. При накате с юга, а сегодня валы идут именно с юга, точки вспенивания располагаются чуть левее стенок, вон они, отлично различимы. Идеальное место.
Таши натирает свою доску и ступает в воду. Пока он бредет по мелководью и привязывает поводок доски к щиколотке, вспененный океан обдает ноги, обжигает их знакомым холодом. Бр-р-р! И все-таки — какая отличная стимуляция. Таши толкает доску навстречу очередному вспененному гребню, с размаху на нее ложится, гребет в открытое море; холодная вода попадает за шиворот гидрокостюма, и Таши отфыркивается, словно морж. Провал между волнами, здесь вода тянет вперед, теперь подъем на гребень, холодный шлепок в лицо, чистый, соленый вкус океана. Таши набирает полный рот воды, полощет ею нёбо, гортань, пока вкус этот не пропитывает его насквозь. Он вернулся в Морскую Стихию, в первоначальную среду, на эволюционную родину далеких своих предков и, вероятно, поэтому переполнен нерассуждающим, экстатическим ликованием, идущим, кажется, откуда-то из спинного мозга. Э-гей!
Ну вот началась глубина, здесь валы катятся ровно, гладко, без единого клочка пены; теперь больших усилий не нужно, достаточно грести спокойными, неторопливыми взмахами рук. Примерно напротив Сорок четвертой улицы, любимое место. Ньюпорт-Бич превратился в длинную узкую полоску белого песка, позади которой расставлены сотни черных игрушечных домиков. Ветра нет (еще одно преимущество ночи), и поверхность воды идеально гладкая, словно стекло, но только гораздо лучше. Какая-то жидкость, гуще и тяжелее воды.
Волну нужно увидеть. Тут, конечно, возникает небольшая проблема, но дальние гребни отчетливо вырисовываются миллионами дробящихся отражений луны, а черную стену близкой волны просто трудно проворонить. Сегодня накат идет слева, время от времени вздымающиеся гребни перегибаются вперед, падают, и тогда слышен резкий, отчетливый плеск, словно хлопают огромные ладони.
Таши притапливает доску, энергично гребет, чтобы уравнять свою скорость со скоростью готовой перехлестнуться волны, и встает — одним текучим, почти инстинктивным движением. Теперь усилий никаких не надо, волна несет его сама, остается только балансировать, удерживаться чуть впереди гребня. Этот полет преисполняет Таши чем-то вроде религиозного экстаза: раз все окружающее — только сплетение разнообразных волновых движений, то, оседлав эту конкретную волну, он словно включается в общий ритм мироздания. Его несут вперед те же гравитационные эффекты, которые определяют движение светил. Гудение камертона, по которому щелкнул палец Бога.
Перекат волны, незамеченный Таши, сшибает его с ног, несколько секунд нереального, похожего на обрывок сна, барахтанья во мраке холодной подводной нуль-гравитации, а теперь вверх, к матовой, беспокойно колышащейся поверхности, где расстаются с жизнью миллионы пузырьков, еле слышно шипя и наполняя воздух мельчайшей водяной пылью. Дернуть за поводок, поймать доску, лечь на нее, дальше — грести изо всех сил, надо успеть подняться по склону следующей волны раньше, чем ее гребень переплеснется вперед. Кое-как получилось, но этой волны хватает ненадолго, так что снова в открытое море, к той, заранее присмотренной точке. Попробуем следующую.
Похоже на па-де-де, причем партнерша Таши, Мать Стихия, ведет себя как расшалившаяся девчонка. Таши быстро улавливает ритм, воспринимает промежуток между волнами скорее всем телом, чем глазами, иногда он отправляется в очередной полет на волне, так ни разу на нее и не взглянув. Интересно, а доступен ли серфинг слепым? Скорее всего — да.
Волны, конечно же, бывают самые различные, в этом их сходство со снежинками, среди которых не встретишь двух одинаковых. В темноте от них можно ожидать любого сюрприза — Таша сшибают с ног то неожиданный переплеск гребня волны, то яма, то рябь на поверхности, но ведь от этого только интереснее, есть с чем бороться. А самое приятное — в то самое время, когда он начал уже уставать от всех этих ежесекундных неожиданностей, звезды на востоке начали тускнеть, краешек неба, только что бывший угольно-черным, приобрел заметный синеватый отлив. Вода быстро впитала в себя цвет неба, и вскоре Таш уже скользил по синему бархату того же самого оттенка, что небо на апельсиновых этикетках Джима, — чистого, богатого, сверкающего, синего-синего. Да-а. И теперь гораздо лучше видна поверхность волн; она настолько похожа на стекло, что, глядя на очередную, готовую накрыть его волну, Таш решает, что надо бы постричься — из глубины ему ухмыляется лохматый парень, этакий японский Нептун. Как знать, может, это и вправду был Нептун.
Самое лучшее время суток. Раз за разом повторяющееся чудо, не теряющее от этих повторений и капли своей чудесности: удивительная способность океана сопротивляться человеку. Здесь же одно из наиболее густонаселенных мест мира, и вот всего-то и надо, что отплыть на сотню ярдов от берега, и ты в пустыне, а город — всего лишь своеобразный, но не очень интересный задник декорации. Заповедник, и он, Таши — то самое существо, для которого устроен этот заповедник, которое в этом заповеднике сберегают.
К тому же сейчас отлив, и гребни волн все чаще переплескивают далеко вперед, все чаще и чаще образуются маленькие четырехфутовые «трубы». Они существуют недолго, какие-то секунды, но и этого достаточно, чтобы забраться внутрь и лететь внутри синего вращающегося цилиндра, открытый конец которого увешан кружевной бахромой водопада. Потрясающее ощущение, словно попал в другое измерение. Да, ребята, «труба» — это вещь.
Увы, прекрасные минуты подобны этим самым пенным «трубам» — приходят и тут же исчезают без следа. Теперь, когда света достаточно, кататься может кто угодно, еще полчаса или около того — и в море не продохнуть от серферов.
Плотные кучки ярких гидрокостюмов напротив каждой стенки.
Россыпь одиноких серферов между кучками — эти надеются на аномальную волну.
Спектральные полосы, красные, зеленые, оранжевые, желтые, фиолетовые, розовые.
Одноцветные и полосатые: костюмы и доски. Вздымаются и падают.
Концепция игры то ли буржуазна, то ли примитивна, но кому какое дело?
Словно детское пластиковое ожерелье, брошенное на воду. Гладкая, как стекло, синяя вода, волны.
Все бы и ничего, только почти все обладатели этих ярких гидрокостюмов — засранцы. Хамством своим эти мелкие пакостники (в среднем им лет по тринадцать) заткнут за пояс любого взрослого. Теснота около хороших начальных точек невыносимая. Чтобы выбраться из этого затруднения, юные серфнацисты стартуют целыми шайками одновременно. Если на одну и ту же волну претендуют две шайки, начинается война, дело доходит до мордобоя. По их мнению, именно в этом и состоит высший класс серфинга.
Таш словно не видит галдящую толпу, с ним эта публика особенно не задирается, ограничиваясь отдельными угрожающими выкриками. Серфнацисты считают его чем-то вроде помеси Брюса Ли с Джерри Лопесом, этаким корифеем боевого кун-фу, с которым лучше не связываться. Однако сегодня один из наиболее агрессивных недомерков намеренно занимает позицию прямо перед носом Таша, орет: «Съябы-вай, дедуся!» — и пытается оттеснить его назад, в гребень. Таш делает вполне нормальный разворот и, к величайшему своему удивлению, сшибает мальчонку с волны.
Когда Таш гребет назад, сбоку появляется знакомый персонаж, сопляк выкрикивает угрозы и созывает дружков — набить морду наглому захватчику жизненного пространства. Таш садится на доску и пронзает его гипнотизирующим взглядом. Ругаться тут совершенно бесполезно, несчастные мазохисты даже любят, когда их обзывают нехорошими словами, это у них считается чем-то вроде комплимента. «Слышь, говнюк! Ну ты даешь, прямо по-фашистски», — в таких вот примерно выражениях приветствуют они своего дружка, удачно прокатившегося на волне.
Поэтому Таш просто смотрит на подгребающего к нему героя. Остальная шайка явно не рвется в бой. Таш позволяет себе небольшую театральность.
— Не подрезай меня больше, мальчик мой, — произносит он леденящим шепотом. — Это очень опасно для здоровья.
Юный нацист в полной ярости — и в полном ужасе, а Таш, посмеиваясь, гребет к стартовой точке.
Но что за радость посмеиваться над запуганным недоумком, если всего час назад он улыбался темному, прекрасному лицу самой Природы, находился в ее объятиях? А теперь здесь что-то вроде часа пик в молле, серфинг, смахивающий на видеоигру. Таш прокатился еще несколько раз, никто к нему особенно не привязывался, но все настроение пропало.
Поэтому он подплывает к берегу, отходит чуть подальше и садится на песок, отдохнуть и погреться.
Смотрит, как в ямку, проделанную большим пальцем его ноги, скатываются песчинки.
Солнце поднимается все выше и выше, людей на пляже все больше и больше. Когда Таш идет на выход, ему приходится пробираться между сотнями раскинувшихся на полотенцах тел.
Проведем день на пляже!
Разговоры. Запах крема для загара — попробуй этот, кокосовый.
Я разотру тебя — кокосовый крем моден в этом месяце.
В прокаленном, дрожащем воздухе сталкиваются тридцать мелодий.
Спасатели уже дежурят на вышках, там вывешены зеленые флаги.
У спасателей красные плавки, обгорелые носы — симпатичные ребята, правда?
Пастельные тона старых прибрежных домов. А сверху — неоновая радуга.
Ты не знаешь, как делается книга.
Прилетевший с моря бриз полощет флаги.
Белый песок, разноцветные полотенца. Смотри!
Девушки с темной, блестящей кожей, лежащие на песке.
Узкие трусики, яркие полоски на теле.
Цветовая гамма та же, что у гидрокостюмов.
Натертые кремом ноги, руки и груди.
Позвоночник, плавно поднимающийся к округлым ягодицам.
Кожа, обтягивающая острые лопатки.
Светлые, шелковистые волосы на внутренней стороне бедер, завитки, пропитанные маслом.
Эротический пляж. Прекрасные животные.
Таш оглядывает загорающих с некой божественной отрешенностью — вполне естественной после утра, отданного серфингу. А для чего, в конце концов, существует весь космос? Если правда, что экстатическое слияние со Вселенной — наилучший ответ на ее существование, тогда серфинг — идеальный путь этого слияния. Ничто другое не обеспечивает такой трепещущей близости с космосом, такого проникновения в его ритм и равновесие. Мало удивительного, что потом появляется несколько высокомерная отрешенность. А так вот раздеться и валяться на пляже — занятие более чем посредственное. У них же у всех мозги отключены либо заняты тривиальной чушью (их собственными проблемами). Насколько большего изящества, углубленности, внимания требует серфинг.
Во всяком случае — иногда. Таш вспоминает серфнацистов. Все зависит от того, как ты сам к этому относишься. Может быть, некоторые из лежащих на песке концентрируют сейчас все свои усилия на глубокой созерцательной медитации, может быть, они — солнцепоклонники.
…Да нет, где там. Лежат себе и треплются в полной отключке от всего окружающего. Для них сейчас нет ни земли, ни времени года, ни животных, ни работы, ни религии, ни искусства, ни общества, ни дома, ни мира… Да-а, ничего себе списочек. А как же иначе, эротический пляж, веселая карусель союзов. Все, что у них осталось.
Да ладно, ничего тут не поделаешь. И вообще пора домой.
Дом его представляет собой палатку, воздвигнутую на крыше одного из высотных домов в центральной части Ньюпорт-Тауна. Раньше на крыше был патио, но потом его закрыли — слишком низкий парапет, какая-то женщина свалилась и, естественно, расшиблась насмерть. Вскоре после этого управляющий зданием нарвался в Вестминстерском молле на крупный мордобой, что могло кончиться весьма печально, не окажись рядом Таша. Тем же вечером, за выпивкой, управляющий рассказал Ташу о патио, а затем позволил ему на этом патио поселиться — с тем непременным условием, что Таш и сам никуда падать не будет и никому другому не позволит. Таш сшил огромную трехкомнатную палатку, каковая и стала его жилищем. На верху дома, рядом с лифтом, есть маленькая умывальная комната, так что все получилось отлично.
Друзья подхихикивают над подобной организацией жизни, но Таша это ничуть не задевает. Такой дом великолепно согласуется с основной его теорией, которую можно изложить буквально в одной фразе: чем меньше ты связан с машиной, тем меньше ее власть над тобой. Одна из сильнейших связей — деньги; чтобы иметь деньги, нужно иметь работу. А так как почти любая работа — часть все той же машины, нужно жить, обходясь без денег; если не совсем (это вряд ли осуществимо), то хотя бы в каком-то приближении. Крыша — великолепное решение главной денежной проблемы, более того, она частично разрешает и другую крупную проблему: у Таша есть длинные ящики с землей, и он выращивает в них овощи. Поставлены эти ящики вдоль парапета, в несколько рядов, что обеспечивает полосу безопасности и, соответственно, помогает выполнять данное управляющему обещание. Все одно к одному. И Таши всегда на воздухе, имеет вид на огромную синюю равнину океана и на вечно изменчивое небо. Отличный дом, что и говорить.
Таш прополоскал гидрокостюм и принял душ; он как раз заканчивал эти занятия, когда открылась дверь лифта и в патио появился Сэнди, сопровождаемый Эрикой Палме, союзницей Таша.
— Я здесь, — крикнул Таш из умывалки. Сэнди и Эрика, направившиеся было в палатку, оглянулись.
— Мы захватили с собой поесть, — сообщила Эрика.
— Вот и хорошо.
— А-ха-ха-ха-ха, — хохочет Сэнди. — Таши? Что это ты делаешь?
— Как что? — Он намеревается почистить зубы, и это совершенно очевидно. — Зубы чищу.
— А зачем ты порвал тюбик?
— Понимаешь, паста почти кончилась. Вот я и выковыриваю остатки.
— Так ты разорвал тюбик, чтобы добыть оттуда остатки зубной пасты?
— Ну да. Ты посмотри, как много там оставалось. Сэнди посмотрел.
— А-га. Да, и верно. Тут вполне хватит на два зуба. А то и на три.
— Фше тшичать тфа! — гордо заявляет Таши, надраивая зубы.
Сэнди хватается за живот, Эрика волочет его — и принесенные из гамбургерной пакеты — в палатку.
Таши кончает есть значительно раньше остальных и тут же берется за испорченный автомозг — он покупает эти штуки по дешевке, чинит их и продает подпольным ремонтным мастерским. Еще один элемент теневой экономики ОкО. Уже этого заработка хватило бы на оплату его счетов, но Таши занимается и многим другим, намеренно не останавливаясь на какой-нибудь одной деятельности.
Эрика молча наблюдает за работой, физиономия у нее довольно кислая, и Ташу становится несколько неуютно. Вице-президент администрации Хьюз-молла, она никогда не придавала значения нищете Таша, но в последнее время что-то стало меняться. Почему? Этого Таши не знает.
Сэнди видит и взгляд Эрики, и то, как ежится под этим взглядом Тащи.
— На той неделе, — нарушает он тяжелую тишину, — я был в Сан-Габриэле, встречался с поставщиком. Взял три галлона МДМА, положил на переднее сиденье, еду себе домой и вдруг нарываюсь на патруль дорожной полиции.
— Господи, Сэнди! — вскрикивает Эрика и тут же поджимает губы — ей не нравятся такие истории.
— Понимаю, понимаю. Обычный технический осмотр, им, видите ли, захотелось проверить контактную группу, каковая у меня в полном порядке. Но потом один из них заглянул зачем-то в машину, увидел эту посудину и спрашивает: «А это у тебя что?»
— Сэнди! — Эрика явно возмущена, что Сэнди позволил себе попасть в такую ситуацию.
— Ну и что же мне было делать? Я сказал ему, что это оливковое масло.
— Врешь!
— Нет, правда. Я сказал, что работаю в греческом ресторане, в Лагуне, а там потребляют чертову уйму оливкового масла. Полицейскому и в голову не пришло, что в такой здоровенной посудине может быть что-нибудь незаконное, так что он просто кивнул мне и отстал.
— Вот я слушаю тебя, Сэнди, и порой ушам своим не верю.
— Да, — соглашается Таши, — ты все-таки поосторожнее. А если бы он захотел попробовать на вкус?
Сэнди и Эрика ушли, каждый на свою работу; Таши осматривает печатную плату, вспоминает рассказ о дорожной проверке и качает головой. Последнее время операции Сэнди становятся какими-то совсем уж сумасшедшими. Когда-то он распространялся, как заработает хорошие деньги, вложит их куда-нибудь и отойдет от дел. Так бы оно, может, и случилось, но тут у его отца отказала печень — не выдержала многолетнего над собой издевательства. С того самого времени Сэнди оплачивает курсы регенерации, проводимые в лечебницах Далласа, Торонто, Майами-Бич… Дико дорогое удовольствие, в результате чего уже целый скоро год Сэнди вкалывает как проклятый, от такого плотного графика он скоро сломается либо свихнется. И знают об этом только ближайшие его друзья, все остальные считают, что Сэнди просто маньяк, к тому же излишне налегающий на ту же дурь, которой снабжает окружающих, и тем усугубляющий природную свою психованность. И ведь тоже, отчасти, правда. Трудное положение.
Сэнди, Джим, да и Эйб. Таши печально вздыхает. Каждый, буквально каждый из них — винтик машины. И даже отказываясь быть таким винтиком, ты — винтик.
Утро ушло на работу по церкви, но и потом Люси Макферсон не смогла поехать прямо домой, а свернула вместо этого под ньюпортскую трассу и углубилась в дебри Санта-Аны. Несчастный город. Большая часть его оказалась под треугольником магистралей, после чего произошло неизбежное — наземный уровень, накрытый бетонным небосводом, быстро превратился в трущобы. Эти полутемные, замусоренные улицы вызывают у Люси нервную озабоченность, она не слишком доверяет живущим здесь людям.
И уж во всяком случае она не одобряет поведения этой женщины. Сегодня Люси должна помочь Анастасии, двадцатилетней мексикано-американке, уже успевшей при всей своей молодости обзавестись двумя внебрачными детьми. Живет Анастасия в старом, запущенном доме на углу Тастинской и Четвертой улиц.
К двери здания, покрытого обшарпанной бежевой штукатуркой, ведет узкая дорожка; по обеим сторонам дорожки, прямо на грязном, неухоженном газоне сидят какие-то неопрятные, подозрительные личности. Люси сжимает зубы, покидает относительно безопасное убежище машины и решительно идет — изо всех сил стараясь не смотреть на парней, — к двери. В полутемном, выкрашенном грязно-зеленой краской коридоре стоит неприятный и, по-видимому, неистребимый запах. С трудом найдя нужную квартиру, Люси стучит.
— Привет, Анастасия! — Люси прямо лучится сочувственным дружелюбием, хотя не может не заметить раковину, полную грязной посуды, и целые горы нестираного белья. Волосы у Анастасии жирные и нечесаные, на щеке — свежая царапина, дитятко, наверное, приласкало мамочку.
— Какое счастье, Люси, что ты пришла. Мне нужно сходить в магазин, что-нибудь купить, а то мы помираем с голода! Маленькая спит, а Ральф смотрит телевизор. Я буквально на несколько минут.
— Иди, — кивает Люси, но тут же твердо добавляет: — Мне абсолютно необходимо уйти не позже одиннадцати, важное дело, которое никак нельзя пропустить.
— Да, конечно. Уж к одиннадцати-то я точно вернусь. — С этими словами Анастасия выпархивает из комнаты, так и не дав себе труда причесаться.
Остается только надеяться, что она придет вовремя; однажды Люси застряла в этой самой квартире на целый день, что не увеличивает ее веру в обещания Анастасии. Люси намеренно утаила, куда именно она спешит — вдруг эта свистулька посчитает, что встреча с преподобным Стронгом не такое уж и важное дело. Она глубоко вздыхает. К сожалению, добрые дела бывают иногда до крайности неприятными.
Посуда вымыта, кой-какое белье постирано в раковине и развешано на просушку — ни одной, если верить Анастасии, автоматической прачечной в радиусе двух миль, — и Люси приступила к занятиям с Ральфом. Она учит этого вялого, инертного шестилетнего мальчишку читать, используя в качестве азбуки единственную в доме книгу — «Повести для детей в кратком изложении», старое приложение к «Ридерз дайджест». Некоторое время Ральф спотыкается на первом предложении, а затем переворачивает страницу, ему гораздо интереснее пластинки «поскреби и понюхай», которые иллюстрируют — или как это лучше сказать? — рассказ запахами. Все кончается, как обычно: Люси читает, а Ральф слушает. А каким, собственно, образом учат детей читать? Люси читает слова и показывает их в книжке. Затем они проходят весь алфавит, букву за буквой. Ральф впадает в тоску и кричит, чтобы ему включили видеостенку. Люси не соглашается — она уже тоже на взводе, — и Ральф орет во весь голос.
Стара я для этого, думает Люси. И можно ли считать такое вот сидение с детьми благим, Божьим делом? Вот Анастасия, сама-то она как считает? Ведь многие из таких вот молодых девиц становятся прихожанками церкви с единственной целью получить дармовую помощь, так, во всяком случае, считают некоторые из подруг Люси. Ну и что ж, думает Люси, даже если это и правда, все равно появляется какая-то возможность повлиять на этих несчастных, изменить образ их мыслей, если даже не сразу, то хоть когда-нибудь в будущем. А если и нет… ну что ж… Какое семя даст всход, а какое нет — об этом позаботится сам Господь, нам же он велел сеять эти семена.
Нужно будет поговорить с Анастасией, записалась бы она на библейские курсы. И где это она, кстати, столько шляется — ведь уже половина двенадцатого. В Люси поднимается раздражение, к двенадцати часам это раздражение переходит в самую настоящую ярость.
Анастасия прибегает в двенадцать двадцать, когда Люси почти уже смирилась, что день пошел псу под хвост. С трудом себя сдерживая, Люси напоминает про обещание вернуться к одиннадцати, после чего Анастасия, и так, видимо, расстроенная какими-то своими делами, начинает плакать. Они помещают жалкие покупки — лепешки, гамбургер с соевым «мясом», бобы и кока-колу — в грязный холодильник. Памперсы, это в ванную. У Анастасии совсем нет денег, а счет за коммунальные услуги давно просрочен, к тому же Ральф вырос из своих ботинок… Одним словом, Люси вытаскивает пятьдесят долларов, а затем они рыдают хором.
Слава Богу, что машину ведет автоматика, ибо обратную дорогу Люси почти не различает. Из нее никогда не получится социальный работник. У нее отсутствует необходимая для этого ментальность, она не умеет смотреть на окружающее со стороны. Она помогает людям, и эти люди становятся ей родными, а ведь как больно и страшно смотреть, насколько жалкое существование влачат некоторые из них — и это в наше-то время. Будь эти люди христианами, они имели бы опору и поддержку в своей вере, но как же мало среди них христиан. Преподобный Стронг вырезал газетную заметку, где говорится, что только два процента жителей округа Ориндж ходят в церковь, и повесил ее в церковной канцелярии, на доску объявлений, вроде как вызов. Теперь сколько Люси сидит за своим рабочим столом, столько торчит у нее перед глазами эта заметка, а если учесть еще все остальное, с чем ей приходится сталкиваться, есть от чего впасть в чернейшую меланхолию.
Преподобный Стронг как раз кончает обедать, он сразу понимает, почему Люси опоздала.
— Я так и думал, что это Анастасия. — Смех его звучит немного цинично, а Люси еще не настолько отошла, чтобы находить в этой истории хоть что-нибудь смешное. Они идут в канцелярию и обсуждают церковные дела.
Преподобный Стронг — бывший миссионер, его жена погибла при взрыве бомбы панамских террористов. По убеждению Люси, именно эта трагедия привила священнику — человеку вполне милому во всех прочих отношениях — стойкую неприязнь к бедным. Он изо всех сил скрывает столь неподобающее сану чувство, не дает ему воли, но кое-что прорывается. Например, удивительный, даже шокирующий цинизм, с которым Стронг относится к большинству благотворительных программ. Кроме того, его проповеди зачастую превращаются в путаные, полные каких-то намеков филиппики против лености, амбициозности и политической борьбы. По большей своей части слушатели приходят в полное недоумение, но Люси все понимает — так ей, во всяком случае, кажется. Понятны, в частности, постоянные возвращения преподобного Стронга к притче о талантах. Некоторым людям отпущен всего один талант, и вот, вместо того чтобы работать с тем, что у них есть, они рвутся ограбить человека, у которого десять талантов… Правду говоря, чем больше преподобный распространяется на эту тему, тем сильнее сомневается Люси — а не ошибся ли немного Господь в притче о талантах. Как бы там ни было, Стронг с большим скрипом санкционирует даже самую необходимую благотворительную деятельность в беднейших кварталах.
Последнее время появилась новая отговорка — его, видите ли, очень беспокоят богословские вопросы, поднятые на доктринальных переговорах с католиками, — эти переговоры проходят в Ватикане и тянутся уже целый год. Преподобный Стронг не желает вникать ни в какие практические проблемы общины, ему нужно думать, всю его ментальную энергию поглощает абстрактная теология. Именно это он и рассказывает Люси за припозднившимся обедом.
В конце концов Люси выдвигает несколько предложений по наиболее насущной их проблеме, по сбору пожертвований, и священник рассеянно соглашается. Ну вот, сердито думает Люси, теперь предстоит еще один никчемный, жалкий благотворительный базар… Ведь кому какое дело, что нам не хватает денег на помощь бедным своим собратьям? Как же, ведь они того и не заслуживают! Им же был отпущен всего один талант…
День уходит на то, чтобы помочь Хелен обзвонить местные газеты с объявлением о благотворительном базаре, разнести благотворительные наборы по четырем эль-моденским семьям, ну и поучить немного Лилиан Кейлбахер ведению конторских дел. На этой последней части программы можно отдохнуть и расслабиться. Восемнадцатилетняя Лилиан — дочка Эммы, одной из подруг Люси, с недавнего времени она — внештатный делопроизводитель церкви, то есть зарабатывает деньги более серьезным и трудным путем, чем большинство теперешних молодых людей. Люси приятно в компании этой девушки, особенно после утренней встречи с Анастасией.
— Люси, я просто нажала управляющую клавишу, чтобы вывести список адресов рассылки, а тут все вдруг исчезло.
— У-гу. — Экран монитора упрямо остается чистым, что они ни пробуют. — А ты твердо уверена, что нажала только управляющую клавишу?
— Мне так казалось, но, наверное, я сделала еще что-нибудь. — Лицо Лилиан искажено ужасом, но тут компьютер коротко гудит, чтобы привлечь к себе внимание, после чего на экране появляются яркие разноцветные диаграммы и цифры.
— Ой! — Они громко, облегченно смеются. — Как вы думаете, — спрашивает Лилиан, — это диск испорчен?
— Надеюсь. Иначе объяснение одно — в компьютер вселился злой дух.
— Может, попросить преподобного Стронга, чтобы он как бы вылечил его.
— Конечно. Пускай изгоняет дьявола.
Одним словом — одно удовольствие. Хорошая девушка, говорит себе Люси, когда за Лилиан закрывается дверь, — у нее это высшая похвала.
Канцелярия в полном порядке и заперта, теперь — домой, готовить обед. Люси болтает по телефону со своей подружкой Валери и одновременно режет картошку для запеканки. Сегодня попробуем новый способ, в микроволновке.
Неожиданно заходит Джим. Выглядит он жутко — усталый, неопрятный.
— Надеюсь, ты не собираешься давать урок в таком виде?
— В каком это таком? — обижается Джим.
— Какая у тебя одежда, Джим! Сейчас ты похож на пьянчужку из нижней Санта-Аны.
— У тебя, мама, слишком много предрассудков.
— У меня нет предрассудков. — Словно она какая-нибудь ханжа и затворница. Интересно, сам-то он бывает в нижней Санта-Ане? Просто возмутительно. И ведь ровно ничего не понимает, вон как снисходительно смотрит. Такой взгляд бывает и у Денниса, да и вообще они, Джим и Деннис, бывают иногда похожи до удивления. Почти всегда не вовремя. Люси пренебрежительно фыркает, берет себя в руки и возвращается к прерванной на секунду готовке. — Как бы там ни было, тебе стоило бы следить за своим внешним видом. Преподаватель обязан быть аккуратным.
— Какой я есть, такой у меня и вид.
— Ерунда, ты вполне способен позаботиться о своей внешности. Кроме того, одежда говорит, подает сигналы о том, что ты думаешь о людях, с которыми общаешься и, конечно же, что ты думаешь о себе самом.
— Семиотикой одежды увлекаешься, мамочка?
— Как ты сказал, семиотика? Не знаю такого слова.
— То самое, что ты тут говорила про сигналы.
— Тогда — да. А ты бы пошел, посмотрел на себя в зеркало.
— Сию секунду.
— Ты останешься обедать?
— Нет, я только забежал проверить, нет ли мне каких писем.
Вот это как у них делается.
— Нет, ничего не было.
Джим торопливо удаляется — не хочет, видимо, нарваться на Денниса. Вот это тревожит Люси больше всего, эта все расширяющаяся трещина между отцом и сыном. Не трудно понять, насколько тяжело это для обоих. Каждому из них нужно ощущать уважение другого, это в порядке вещей. А сейчас, когда и у Джима, и у Денниса великое множество неприятностей, эта потребность становится еще более настоятельной. Поддержка, взаимопомощь в трудную минуту… Люси берет телефон и звонит Джиму в машину.
— Слушай, Джим, а ты не зайдешь к нам завтра вечером? Последнее время мы почти тебя не видим. — Не почти, а совсем, с того самого времени как Джим и Деннис разругались; ведь прошло уже больше недели, и Люси отчетливо чувствует, как все больше и больше обижается Деннис — да и Джим, наверное, тоже.
— Даже и не знаю, мама.
Люси разрывается между желанием сказать сыночку пару ласковых слов и тревогой за него.
— И не заявляйся сюда, как сегодня, — посмотрел, нет ли писем, и до свидания, — резко говорит она. — У нас тут не почта. Ты просто обязан зайти к нам в ближайшее время и нормально, спокойно пообедать с отцом и матерью, ты это понимаешь?
— Хорошо. — Голос из трубки тоже звучит резко. — Только не завтра. Но ничего хорошего из этого не получится — он еще решит, что я опять хочу жить за его счет. — И Джим положил трубку.
Буквально через пару минут приходит Деннис, злой и недовольный. Желая отвлечь его мысли от работы, Люси начинает рассказывать про Анастасию и Лилиан — занятие довольно рискованное, можно нарваться на окрик: «Да отстань ты от меня!» Но Деннис ограничивается нечленораздельным хмыканьем. После обеда Люси решает использовать другую тактику. Пусть он выговорится, не нужно копить это все внутри.
— А что у тебя сегодня на работе?
— С Лемоном общался.
Ну, тогда понятно. Все-таки этот Лемон — очень неприятный тип, хотя Люси весьма трудно такое представить, на вечеринках ЛСР она видела совершенно обворожительного мужчину.
— И о чем?
Но Деннис не желает ничего рассказывать, он уходит в видеокомнату, вытаскивает из портфеля бумаги и погружается в работу. Люси прибирает со стола и садится. Хочется, чтобы ноги отдохнули. Завтра у нее урок на библейских курсах, нужно будет объяснять им Послание к Галатам, очень трудный текст. Павел вообще пишет весьма неоднозначно, в глаза это, может, и не бросается, но если читать повнимательнее… В нем чувствуется борьба различных желаний, полной самоотдачи и чего-то — эгоцентричного, что ли? В результате иногда получается нечто смутное, неопределенное. Люси перечитывает педагогическое пособие и задумывается о своих учениках. И начинает клевать носом. Пора ложиться, и чего это вечер всегда такой короткий? Деннис так там и сидит, наклонил голову чуть набок и смотрит куда-то в пустоту. Думает, наверное, об участке около Эврики, мечтает бросить все и уехать. Люси зябко ежится, ей совсем не по душе безлюдие и заброшенность этого побережья. И тем более — почти полный разрыв с друзьями, с работой, да со всем миром. Она даже задумывалась, несколько виновато, а не был ли пожар, который выжег там землю, чем-то вроде непрошеного ответа на ее молитвы. Не удовлетворил ли Господь самое недостойное из ее желаний, в порядке некоего урока или предостережения… Они ложатся. Вот и еще один день прожит. Сонные молитвы. Нужно притащить сюда Джима. Подумаем об этом завтра. Это важно. После урока. Или после Лилиан. Или…
В субботу утром все та же вечная тусовка начинается с развлечений в спортзале — и вдруг Сэнди чувствует, что его от всего этого тошнит. Снаружи — яркое солнце, и зал с его зеркалами, растениями, яркими стенами, громко клацающими тренажерами, спортивными шортами, трико и сладковатым запахом пота попросту тесен для такого великолепного дня.
— А-а-а-а-а-а! Ску-у-у-ушно! — Сэнди отпускает штангу тренажера, и грузы с грохотом валятся вниз; он пулей вылетает из зала, чтобы через несколько минут вернуться с купленным в молле мячом, битами и перчатками.
— Пошли, пошли! Поиграем в мячик! — Он быстренько выгоняет компанию на улицу.
Потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, где же здесь поблизости можно сыграть в софтбол[25], но в конце концов Эйб вспоминает, и они едут на юг, а потом — на восток, в Ортегу. Большая поросшая травой площадка, совершенно пустая и обсаженная по краям эвкалиптами, как раз то, что доктор прописал. Есть даже сетка вокруг, чтобы мяч не улетал. Они разбиваются на команды, далее все идет по порядку: сперва глазные пипетки, затем — игра.
Никто из компании не играл после окончания школы, а то и дольше, поэтому первые подачи проходят совершенно хаотически. Сэнди стоит шортстоппером и довольно хорошо берет низкие подачи, но потом неудачно отскочивший от земли мяч попадает ему прямо в голову. Сэнди все-таки ловит его и успевает выбить делающего перебежку Эйба. На лбу Сэнди появляется ярко-красное пятно, украшенное отчетливым рисунком шнуровки мяча. Услышав, что он теперь похож на франкенштейновского монстра, подвергнутого трепанации черепа, Сэнди входит в роль, что далеко не помогает его игре.
Таши, по всей видимости, запустил себе дозу «Восприятия прекрасного», он смотрит на все окружающее с оцепенелым восхищением четырехлетнего ребенка; когда бита попадает к нему в руки, он так же оцепенело смотрит на первые два мяча, поданные Артуром. Он забыл, что там делают с этой палкой, — восхищенно разинул рот и глазеет, как красиво летит мячик. Подбежавший Сэнди напоминает Таши, для чего он здесь стоит, взмахивает руками, изображая удар.
— Я знаю, — понимающе кивает Таши. — Я просто рассматривал траекторию.
Со следующей подачи он бьет налево, так высоко и далеко, что, к тому моменту как Хэмфри добежал до мяча, Таши успел пересечь всю площадку и сидит уже на земле в «доме», с видом еще более ошалелым, чем прежде.
— Зачетная пробежка, да? Вот здорово. Смена подачи, Джим занимает левое поле, из него прямо брызжет восторг.
— Я люблю софтбол!
— Джим, да ты же никогда в него не играл!
— Верно, но я все равно его люблю.
На этом чистом зеленом прямоугольнике словно исчезают все взрослые беды и заботы, Джим чувствует себя первоклассником.
К сожалению всей своей команды, играет он тоже как первоклассник. Бита у Артура, и тот подает Джиму верховой мяч. Сразу после удара Джим бросается вперед — а как же иначе, ведь мяч там, впереди, верно ведь? Однако на бегу Джим начинает прикидывать траекторию, соображает, что она проходит очень высоко, пытается дать задний ход и, конечно же, приземляется на пятую точку; мгновенно вскочив, он видит приближающийся мячик и отчаянно несется назад, оглядываясь через плечо — а через какое плечо оглядываться? Через левое? Через правое? Решить очень трудно. Теперь мяч снижается с каким-то неестественно большим ускорением; несущийся во весь опор Джим подпрыгивает, мяч стукается о кончик перчатки, отскакивает, уходит в сторону — нет вы подумайте, еще бы один дюйм кожи, и это был бы совершенно невероятный захват! Джим падает, вскакивает, хватает мяч, бросает его куда-то мимо стоящего на перехвате Сэнди и смотрит, как Анджела подбирает катящийся мяч с земли и пытается запятнать уже почти окончившего пробежку Артура. Вот же черт! Вирджиния — теперь с битой она — покатывается от хохота. Джим в сердцах швыряет перчатку на землю и в ответ на ухмылки товарищей по команде скорбно пожимает плечами.
— Бей опять сюда!
— Попытаюсь, — откликается Вирджиния.
Дальше все так же, новые подачи, новые грубые ошибки, отчаянная, неуклюжая гонка за мячом, дикие, куда попало броски. Все, одним словом, сто четыре удовольствия.
Бита опять у Таши, теперь он бьет еще дальше, чем в первый раз. Снова зачетная пробежка. В ожидании следующих его ударов противники отодвигаются как можно дальше, чуть не к окружающим площадку эвкалиптам.
— Да мне ж так далеко не выбить, — валится от хохота Таши.
— Выбьешь, выбьешь. Не болтай, а работай.
Когда полевые игроки отошли на такое расстояние, между ними, конечно же, образовались широченные промежутки; после пушечного удара Таши мяч летит, кажется, по прямой — две сотни футов на постоянной высоте в восемь футов, затем он касается травы и долго-долго катится. Еще одна зачетная. В следующий раз происходит в точности то же самое. Четыре удара — четыре зачетные пробежки. Таш стоит в «доме», на лице его прежнее изумление.
— Четыре зачетные, точно? Или три? Четыре, да? Вот здорово.
Когда Таши приходится играть в поле, результат получается совершенно иной. Стоя центровым, он ловит не очень сильно поданный мяч и видит, как Дебби пытается перебежать с третьей в «дом». Отличный случай выбить ее, так что Таши широко размахивается и вкладывает в бросок всю свою силушку немереную. К сожалению, он выпускает мяч из руки чуть-чуть рановато, тот пролетает в сорока футах над ограждением и уходит куда-то за деревья, в кусты. Никто не успел заметить, куда именно. Таш стоит посреди поля и серьезно, с некоторым недоумением рассматривает свою правую руку. Остальные обессилено хватаются за животы. Мячик так и не обнаруживается, Сэнди объявляет игру законченной, и все садятся на траву — погреться на солнце, подкрепиться гамбургерами и кока-колой.
— А может, он вышел на орбиту?
— Мощная игра.
Джим сидит на траве рядом с Розой и Габриэлой, которые удостоили его на сегодняшний день своего внимания. Эти девушки выбирают себе исключительно тех ребят, которые наверняка не воспримут их заигрывания всерьез, с которыми им хорошо и спокойно. Джим, конечно же, гордится высоким доверием, но не может и отказать себе в удовольствии пофантазировать — а вдруг сегодня они серьезно? Да, ночка получилась бы будь здоров, это что же такое продемонстрировали бы экраны!
Джим даже толком и не заметил, что с другой стороны от него сидит Вирджиния, чем-то вдобавок раздраженная — при первой же попытке обнять ее она рявкает на Джима и бьет его по руке.
— Что это с тобой? — Джим обижен, а еще больше удивлен.
Вирджиния молчит. Она хмурится, ни за что не признается, какая это муха ее укусила, чем и доводит Джима до полного исступления. Он ровно ничего не понимает. Ему приходится терпеть негромкие, но весьма болезненные подкалывания ее острого язычка — в то время как перед всеми окружающими оба они притворяются веселыми и жизнерадостными. Джим ненавидит такие штучки, Вирджиния прекрасно это знает — и старается еще пуще.
В конце концов Джиму надоедает, он зовет Вирджинию прогуляться, и они уединяются среди эвкалиптов.
— Слушай, чем это ты так расстроена?
— Кто расстроен?
— Да кончай ты, я что, не вижу? Какой смысл изводить меня, если я даже не знаю — за что?
— Ну да, не знаешь, конечно же, ты не знаешь.
— Не знаю!
— Очень на тебя похоже. Витаешь в каких-то своих облаках и даже внимания не обращаешь, что делается вокруг. Тебе на всех наплевать. Я могу умереть, а ты даже не заметишь и опять ничего не будешь знать.
— Умереть? Как это — умереть?
Вирджиния изображает на лице полное презрение и поворачивается, намереваясь уйти. Джим хватает ее за руку и тащит назад.
— Оставь меня в покое! — яростно кричит Вирджиния, вырываясь. — Ты даже не знаешь, в чем дело!
— Правильно, не знаю! Я только знаю, что терплю тебя по свободному своему выбору, ничто меня к этому не обязывает. И если все будет и дальше так продолжаться…
— Оставь меня в покое! — Вирджиния убегает, оставив Джима в полном одиночестве — и в полном недоумении.
Ну что ж. Вот тебе, значит, и союз. Джим не понимает, почему этот союз разорвался, не понимает даже, почему он образовался, однако… Ладно, черт с ним. Злой, расстроенный, с полным сумбуром в голове, он возвращается на поле. Неподалеку от рассевшейся на траве компании — Вирджиния и Артур, они о чем-то разговаривают; затем, к величайшему облегчению Джима, Вирджиния подзывает Инес, они садятся в машину и удаляются.
А вот паршивое настроение, порожденное ссорой, остается, в утреннее блаженство Джима грубо вторгся реальный мир, гамбургер лежит в желудке тяжелым, неприятным комком. Суммируясь с другими, более серьезными неприятностями последних дней, закидоны Вирджинии образуют жгучую, взрывчатую смесь, вызывают желание драться, сопротивляться…
А вот и Артур встал, тоже, наверное, уходит.
— Артур, — подходит к нему Джим. — Вот ты там говорил про настоящее, активное сопротивление. Нечто более серьезное, чем расклеивание плакатов.
Артур останавливается, поворачивается, внимательно смотрит.
— Да. А вчера ты позвонил. Я давно думал, будет у нашего разговора продолжение или нет.
— Понятно, — кивает Джим. — Мне нужно было хорошенько подумать. Но теперь я хочу что-нибудь сделать. Я хочу вам помогать.
— У нас тут и вправду кое-что намечается, — доверительно сообщает Артур. — Планы серьезные, очень серьезные.
— То, о чем ты говорил? Вредительство на оружейном заводе?
Артур смотрит на него и долго — еще дольше, чем минуту назад, — молчит.
— Да.
— На каком?
— Я бы предпочел не говорить этого заранее, — прищуривается Артур. Все понятно и без слов. Джим должен подписаться на участие в диверсиях на любой из многочисленных военных компаний ОкО, в том числе и «Лагуна спейс рисерч». Где работает его отец.
— Хорошо, — кивает Джим. — Но там никто не пострадает?
— Никто из работников завода. Вот мы — мы можем пострадать, сейчас такие места очень сильно охраняются. Операция опасная, я хочу, чтобы ты знал.
— Лишь бы на заводе все остались целы.
— Только так и может быть, для нас это — вопрос этики. При любом другом образе действий мы просто превратимся в еще одну деталь военной машины.
Джим снова кивает:
— А когда?
Артур оглядывается, но все спокойно, рядом с ними нет никого.
— Сегодня.
Гамбургер, мирно лежавший в желудке Джима, выделывает кульбит.
Но ведь это — тот самый шанс, шанс придать своей жизни хоть какое-то значение, шанс нанести ответный удар… кому? А всем и всему. В том числе и конкретным личностям — отцу, Вирджинии, Хэмфри, придурочным ученикам — но Джим об этом не думает, это гнездится где-то в его подсознании. Думает он о другом — о гибельном курсе, которым столько лет двигается его страна, несмотря на все его протесты, несмотря на опущенные им избирательные бюллетени, в противоречии с глубочайшими его убеждениями. Игнорируя нужды остального мира — да и своих собственных жителей тоже. Наживаясь на нищете и убожестве этого мира, вздувая страх, чтобы продать побольше оружия, открыть побольше банковских счетов, владеть все большей частью мира, делать все больше денег… да такой он и есть в действительности, этот американский образ жизни. Поэтому не остается никакой альтернативы, кроме действия, здесь и сейчас, кроме реального, весомого сопротивления.
— Хорошо, — говорит Джим.
Как следствие этой беседы, вечером того же самого дня Джим сидит в машине Артура, и машина эта пробирается сквозь путаницу маленьких улочек района Гарден-Гроув, к востоку от городского молла. Теперь машина едет по Льюис-стрит, это даже не улица, а скорее туннель в подземном уровне города; слева и справа тянутся склады, сейчас уже поздно, так что все они закрыты. Между двух складов открывается маленькая, мест на десять, автостоянка; сворачивая туда, Артур трижды мигает фарами. Большую часть этого закутка занимает автофургон, рядом с ним стоят четверо парней — негр, белый и двое латинос. Джим ухмыляется — трудно не вспомнить лимерик про теорию Менделя, героиня которого родила от негра четверняшек — одного младенца черного, одного белого и двоих цвета хаки. Заметив условный сигнал, парни бросаются к задней двери фургона, выволакивают несколько небольших, но, по всей видимости, увесистых ящиков и торопливо переправляют их на заднее сиденье остановившейся машины Артура. Несколько негромких слов, взмах руки, и Артур с Джимом снова в проулке, но на этот раз они направляются к трассе.
— Обычный способ, — довольно равнодушно пояснил Артур. — Идея в том, чтобы это хозяйство ни у кого не задерживалось больше чем на пару часов, вот его и перепасовывают все время с места на место.
А еще через час Джим ползет по пересохшему руслу реки Санта-Ана, волочит свое брюхо по песку, щебенке, камням, огрызкам пенопласта, металлическим осколкам и грязным лужам. Он облачен с головы до ног в полный комплект десантного обмундирования, оказавшийся в одном из четырех ящиков. Обмундирование это обеспечивает, как объяснил Артур, полную скрытность. Во-первых, оно не пропускает наружу тепло, выделяемое телом, а потому невидимо в инфракрасном диапазоне. Для изготовления одного из слоев комбинезона применен последний писк технологии стеле, изобретенный фирмами «Доу кемикл» и «Плесси», — филабой-37; этот материал — сотовая структура из некоей синтетической смолы, чьи неправильной формы молекулы не только искажают, но и поглощают волны радара. Кроме всего прочего, тусклый, унылый цвет, в который окрашено обмундирование (называется этот цвет «хамелеон»), весьма трудно различим на любой местности.
Смотрит Джим через окуляры прибора ночного видения, который дает довольно отчетливое изображение окружающего мира в низкочастотной области спектра — правда, цветовая гамма этого изображения, с преобладанием зеленого и фиолетового оттенков, сильно смахивает на кошмарную наркотическую галлюцинацию. Артура не видно, наглядная — если можно так выразиться — демонстрация преимуществ десантного комбинезона. Столь же очевиден и главный недостаток этого чуда технологии — душно в нем, словно в парилке, так что Джим мгновенно взмок. Теперь начинается подъем на восточный берег русла. Ведь так и свариться недолго, думает Джим. Мир словно затоплен мутной зелено-фиолетовой водой. «Они переправились через огненное озеро…» Странно все как-то, странно и жутко.
Здесь, со стороны Ньюпорт-Бич, располагается завод корпорации «Парнелл эрспейс»; когда-то из этого участка качали нефть — и всю давно выкачали. Завод ярко освещен (в диковатой картинке, которую наблюдает Джим, каждый из прожекторов кажется ослепительным зеленовато-белым магниевым огнем) и окружен высоким забором. Забор под напряжением, это настолько очевидно, что протянутая по верхнему его краю колючая проволока — всего лишь украшение, а может — дань прошлому, старый фирменный знак на ультрасовременной бойне.
Джим натыкается на Артура, становится на четвереньки и сваливает рядом с собой ящик, который он попеременно то тащил на спине, то толкал перед собой. Тяжелый ящичек. Ярдах в трехстах — четырехстах — корпуса парнелловского завода, темные громады на дальнем краю зеленого бетонного поля, уставленного лавандового цвета автомобилями.
Артур подползает к ограде и осторожно вешает на нее нечто вроде теннисной ракетки без ручки. Рамка ракетки прилипает к сетке, ограниченные ею куски проволоки падают на землю. Теперь эта рамка обманывает охранные датчики, убеждает их, что никакой дыры нет и в помине — так говорил Артур, когда они с Джимом готовились к вылазке.
— И где вы все это берете? — поинтересовался тогда Джим.
— Да есть у нас поставщики, — неопределенно ответил Артур. — А вот это — самый важный элемент, растворяющий снаряд…
Артур возвращается к Джиму, и они быстро разворачивают пусковую установку, снаряд заложен в нее заранее. Станину установки надежно закрепляют на грунте. Снаряд снабжен скрытно действующим лазерным прицелом, является новейшим образцом микровооружения. По стартовому сигналу он проскочит сквозь свежепрорубленную в заборе дырку, а затем, следуя невидимому лазерному лучу, полетит к воротам одного из корпусов, пробьет их и выпустит свое содержимое — газ, состоящий из разрушающих ферментов и химических растворителей, в основном — из «Стикса-90», очень мощной отравы производства все той же «Доу кемикл». Ну а дальше весь пластик, филабой, армированный углерод, графит, эпоксидные смолы и кевлар, до которых сумеет добраться этот газ, обратятся в пыль либо будут изувечены каким-либо иным, менее зрелищным образом. И «Парнелл», главный строитель третьего этажа сложного здания антиракетной защиты, пытающийся в настоящее время сделать космические зеркала, направляющие излучение боевых лазеров, невидимыми, или хотя бы почти невидимыми, получит вместо своего наземного оборудования пыль, да некоторое количество огрызков покрупнее.
Наводить такую систему на цель — занятие простое, но несколько рискованное: необходимо на мгновение включить лазер, а это могут обнаружить. Операцию проводит Артур, затем они проползают вдоль забора пятьдесят футов, устанавливают второй снаряд и нацеливают его на ворота другого корпуса.
Теперь предстоит самое трудное. У каждого из снарядов есть ручной стартовый прибор, маленькая коробочка с кнопкой, на всякий случай, ведь радиосигналы можно заглушить, кроме того, такие сигналы могут вызвать на себя огонь. Артур решил, что оба эти варианта вполне возможны, поэтому надежнее будет воспользоваться ручными стартерами. В коробочке стартера — сто ярдов провода, конец которого присоединен к пусковой установке. Джим отползает назад, сквозь заросли полыни и кучи какого-то хлама, на всю эту длину. Артур пополз к первому снаряду, там он сделает то же самое. Двигаются они чуть под углом, чтобы сойтись примерно посередине, однако Джим Артура не находит — десантные комбинезоны делают их обоих невидимками.
К счастью, Артур предусмотрел и эту трудность; уползая, он дал Джиму конец самого обыкновенного шпагата, и сейчас Джим чувствует три отчетливых рывка. Значит, все готово. Еще три рывка, на этот раз посильнее. Джим нажимает кнопку, бросает стартер, выпускает из руки шпагат и бежит что есть мочи.
И ведь до чего же все просто.
Легкий нажим кнопки словно включил все охранные системы мира разом — бешено взвыли сирены, вспомогательные прожекторы залили поле ослепительно ярким светом.
Какой именно вред причинен заводам «Парнелла» — дело пока темное, с такого расстояния и взрывы-то не были слышны, однако что-то там произошло, иначе с чего бы вся эта суета.
Джим несется по сухому руслу Санта-Аны, низко пригнувшись, чуть не расшибая себе нос коленками, и далеко опережает Артура. Машина была припаркована на стоянке приморского пляжа. Вот она, теперь — в Ньюпорт-Бич. Торопливо содрать с себя и скомкать десантные комбинезоны. Вывернув на трассу, Артур занимает самый медленный, крайний ряд. Вот и Бальбоа Марина. Стекло правой дверцы машины опущено, и комбинезоны летят в воду. После моста Артур сворачивает с трассы, теперь остается проехать немного по воде, и они опять нормальные законопослушные граждане, даже и не подозревающие, что в каких-то там построенных на выработанном нефтяном поле корпусах куча оружия превратилась в кучу мусора.
Запах пота умопомрачительный, почище, чем в спортзале; попытка вытереться специально для этого прихваченными полотенцами не дает особых результатов — полотенца промокли уже насквозь, хоть выжимай, а все равно приходится натягивать одежду на влажное, липкое тело. У Джима трясутся руки, он с трудом попадает пуговицами в петли. К тому же его чуть подташнивает.
— Ну, вот и готово, — смеется Артур. — По данным разведки там было космического оружия примерно на девяносто миллионов. Пусковые установки ровно ничего им не скажут. — Переполненный все еще кипящей в нем энергией, Артур высовывает голову в окно машины и кричит: — Пусть небо будет чистым!
Джим тоже смеется — дико, взахлеб, его кровь все еще насыщена одним из самых сильных наркотиков, какие он когда-либо пробовал, — адреналином, выделившимся за время недавнего кросса по сухому руслу Санта-Аны. Лучший в мире стимулятор.
— Слушай, а ведь это было здорово. Здорово, Я ведь и вправду что-то сделал. — Джим замолкает, несколько секунд думает. — И ведь действительно сделал. Знаешь… — Он неловко мнется, все это звучит несколько глупо. — Мне кажется, что сегодня — первый случай в моей жизни, когда я что-то сделал.
— Понимаю, — кивает Артур и внимательно смотрит на Джима. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Сегодня ты ощутил вкус борьбы; более того, ты понял, как много может она дать тебе самому. Ты всегда ощущал себя рабом системы, непомерно огромной и окопавшейся настолько плотно, что свернуть ее невозможно. Ничто, сделанное тобой в одиночку, не изменит ее ни на йоту. Но, пребывая в такой уверенности и ничего не делая, ты сам создаешь условия, обеспечивающие неуязвимость системы.
Нужно только сделать первый шаг! — Он снова хохочет. — Сделай первый шаг, хоть самый маленький, покажи системе, что ты сопротивляешься, покажи самому себе — и сразу твое восприятие изменится. Изменится сама действительность, которую ты воспринимаешь. Ты увидишь, что ничего тут нет невозможного. Время — времени может потребоваться много, но все равно… — Артур хохочет. — Все можно сделать! Давай отпразднуем твой первый шаг. — Он бьет кулаком по приборной доске. — Да здравствует сопротивление!
— Да здравствует сопротивление!
Они жили здесь больше семи тысяч лет, и единственное свидетельство этой жизни — груды ракушек на берегах Ньюпортского залива.
Вот все, что мы знаем о них, точнее — думаем, что знаем.
Они пришли с равнин, из-за Сьерра-Невады, кочевники из шошонской группы племен; они раскидывали свои стоянки, собирали пищу, торговали и шли все дальше и дальше. Достигнув океана, они остановились и снова раскинули стоянку — теперь уже надолго.
Они говорили на многих языках.
По нашей терминологии они были охотниками-собирателями, они не обрабатывали землю, у них не было домашних животных. Мужчины мастерили оружие и охотились — с луком и стрелами. Женщины собирали ягоды и съедобные коренья, варили кашу из крапивы, но по большей части эти люди питались желудями и семенами из сосновых шишек. Им приходилось вымачивать из желудевой муки танин, для чего использовалась довольно сложная система соединенных между собой ям. Я иногда задумываюсь, кто изобрел такой метод и что они думали, превращая белый порошок из горькой отравы в хлеб свой насущный. Без всякого сомнения, это было священнодействием. Да и все, что они делали, было священнодействием.
Селились они маленькими общинами, жилища свои ставили обязательно по окружности. Климат был мягкий, теплый, так что спали они под открытым небом — если только не шел дождь. Во время дождя они спали в примитивных шалашах, состоявших из ивового каркаса, оплетенного тростником. Женщины ходили в сшитых из кроличьих шкурок юбках, мужчины носили накидки, тоже из шкурок, а дети — вообще ничего. Зимой, для тепла, все одевались в меховые шубы.
Они торговали со многими племенами. У жителей пустыни они получали обсидиан и соль. Кораллы поступали из Баха[26], а шкуры морских животных — от островитян, которые приплывали к ним в своих каноэ, по десять человек в каждом.
Они курили табак, вырезали каменные фигурки птиц, китов и рыб.
Политическая система выглядела следующим образом: большая часть жителей деревни принадлежала к одной и той же семье. Вождь руководил деревней со всеобщего согласия и одобрения. Время от времени вождя меняли.
Иногда они воевали, но по большей части жили мирно.
Они плели чуть не лучшие в Америке корзинки, украшали их замысловатыми символическими узорами.
Каждый день они проводили некоторое время в парильном доме — обливали горячие угли водой и вдыхали пар.
В центре деревни неизменно располагалась круглая постройка из ивы, тростника и прутьев. Северные племена называли эту священную парилку йоба, а южные — уанкеч.
Здесь они проводили главную свою религиозную церемонию, ритуал толоач, во время которого юноши пили отвар из листьев дурмана, впадали в галлюцинаторный транс и получали инициацию — становились полноправными взрослыми мужчинами. В каждом таком святилище стояло изображение самого главного бога, Чинигчинича, того, кто дал вещам имена. С убитого койота или рыси аккуратно снимали шкуру, затем ее набивали стрелами, перьями, рогами ланей, зубами пум, клювами и когтями ястребов и зашивали; чучело очень напоминало бы живого зверя, если бы не юбочка из перьев и торчащие изо рта стрелы. Именно через это изображение Чинигчинич обращался к участникам толоача, сообщал им тайные имена, раскрывающие внутреннюю сущность вещей и дающие людям над этими вещами власть. Узнав тайные имена, юноши становились взрослыми.
Вот почти и все, что мы знаем об их жизни; кроме того, нам известно, что такое существование продолжалось год за годом, поколение за поколением, они жили в мирном равновесии со своей землей, пользуясь всеми ее ресурсами, рассматривая каждый камень и дерево, и животное как священное существо — семь тысяч лет. Семь тысяч лет!
Постарайся — может быть, у тебя это получится — увидеть, как они живут на кишащей жизнью прибрежной полосе. Как они занимаются повседневными своими трудами. Как они навещают соседнее селение. Как юноши ухаживают за девушками. Как в сумерках население деревни собирается вокруг костра. Постарайся увидеть.
А затем откуда-то появилась шайка людей, похожих на крабов, только люди эти, в отличие от крабов, могли снимать свои панцири. А еще они могли убивать издалека, при помощи громкого шума. Эти люди не знали ни одного из языков, зато у них был свой собственный язык. Началась история.
Солдаты ушли, оставив после себя францисканцев. После того как испанский миссионер Хуниперо Серра основал в 1776 году часовню святого Хуана и отправился по «Тропе Истины» организовывать остальные миссии, задача обращения туземцев в христианство легла на плечи брата Жерони-мо Боскана. Новообращенные из окрестностей этой миссии именовались хуаненьос, а жившие севернее — габриэлинос, по миссии Сан-Габриэль. «Я отношусь к этим индейцам с их заблуждениями, как к детям», — писал брат Боскана.
Он приспособил индейцев к добрым христианским делам, они строили миссию и обрабатывали землю. Через пятьдесят лет ни одного из них не осталось в живых. И все это почти позабыто.
Для Эйба, как и для большинства людей, недели пролетают в тумане каких-то путаных лихорадочных действий. Отрывая в начале месяца лист календаря, он неизменно удивляется: этот-то куда девался? Рабочие смены сливаются в одно неопределенное пятно, тем более что он намеренно старается их забывать. Сейчас он не сумел бы рассказать о той бешеной гонке в университетскую больницу почти ничего: выжили тогда пострадавшие или умерли? С кем он тогда работал, с Ксавьером или с кем другим? И когда все это было — месяц назад? Или два? Сказать просто невозможно, никто больше не оперирует такими огромными промежутками времени. Вспомнить бы, что было позавчера.
Где-то внутри, в глубине, хранится, конечно же, все — каждый выезд, каждая авария, каждая мимолетная гримаса на лице Ксава, отчаянно работающего над очередным полутрупом. Но механизм воспоминания надежно отключен. В часы бодрствования Эйб искренне уверен, что этого механизма и вовсе больше нет. Два месяца назад? Было, да сплыло! Для Эйба существует только настоящее время, его реальность — здесь и сейчас, вот в этот самый, единственный в мире момент. Возможно, поэтому у него крайне редко бывает союзница. Союз? Это с кем там было, с Инес? Нет, вроде с Дебби. Ничего, пойдем сегодня к Сэнди и во всем разберемся.
Сегодня Эйб опять с Ксавьером. Иногда — и даже довольно часто — то один из них, то другой меняется с кем-нибудь дежурством, чтобы продлить себе выходные, но обычно они работают на пару. Постоянная команда. Это нравится и Эйбу, и Ксавьеру — работа обретает хоть какую-то непрерывность, становится хоть немного похожей на нормальную службу.
Треск рации.
— Мы на связи, всевидящий-один, — откликается Ксав.
Вызов принят. «Девятый», что значит — куча мала из машин количеством от пяти до девяти, место аварии — футхиллская трасса, чуть западнее восточной, на виадуке. Диспетчер отловил их в Тастине, на трассе к Санта-Ане, теперь они гонят по восточной, затем сворачивают на футхиллскую. Все ряды забиты под завязку, так что Эйб выворачивает на отвратительно узкую обочину виадука и гонит к целому созвездию красных и синих мигалок — кроме трех ДП-мобилей там уже стоит один аварийный фургон. Аварийщики, приехавшие раньше, разбираются с передним концом кучи малы, Эйбу и Ксавьеру предоставляется задний.
— Ксав, — говорит Эйб, оценив обстановку, — ты там свяжись, пусть пришлют еще фургон, а лучше — два.
Третья машина сплющена в блин, водитель и пассажирка все еще внутри, оба — без сознания. Эйб яростно выхватывает из фургона кусачки и начинает работать со стороны пассажирского сиденья. Пассажирка, довольно пожилая женщина, явно СНАМП.
— Вот уж очевидный случай СНАМП, — бормочет Ксав, переползая через нее, чтобы подобраться к водителю. — Всмятку. — Неожиданно водитель — мужчина тоже немолодой — начинает метаться. Эйб перебегает на его сторону, а тем временем Ксав нашлепывает лечебные пластыри и пытается оценить тяжесть повреждений. — Эйб, проруби дырку с той стороны, а то отсюда трудно. — Скрежет разрезаемого металла, вооруженный уолдиками супермен поднимает крышу, и Ксав проскальзывает внутрь. Выругав сквозь зубы острую заусеницу, разорвавшую штаны, он ползет по переднему сиденью, подбирается к водителю. Щелк, щелк, щелк — Эйб все больше расширяет проход, депы направили на них галогенный прожектор, и все становится как на отпечатке с недодержанного негатива. Все ближе вой сирены подъезжающих машин, они воют очень громко, но Эйб не слышит, он только видит упрямый, неподдающийся металл. Отхватив напрочь всю боковую стенку, он поднимает голову, мимо проезжают сотни машин, они едут медленно, в каждом окне — глаза, глаза вампиров, упивающихся зрелищем.
— Эйб! Эйб! — Ксав копается где-то внизу, под рулевым колесом. Эйб наклоняется. — Вот, смотри, его тут зажало. Стенка коробки передач лопнула и раздавила ему правую лодыжку.
— Да, вижу.
— Ты можешь там разрезать? Эйб берется за работу.
— Не так близко!
— Какого хрена, а как же я потом отверну этот лист?
— Стриги повыше, вокруг, и побыстрее, этот мужик скоро загнется от потери крови. Долбаная нога, никак не залепить ее со всех сторон.
Щелк. Хр-рр. Хр-рр. Щелк.
— На эту стенку давят сразу и дифференциал, и мотор, без крана их не сдернуть.
— Некогда! Ладно, я уже наложил турникет на голень. Ступня все равно почти оторвана, а если мы будем долго валандаться, мужику конец. Так что бери, Эйб, свои кусачки и отрезай ему ступню.
— Что?!
— Ты слышал что. Ампутируй ее прямо здесь, а потом я оттащу его в фургон.
Эйб прикладывает лезвие кусачек к окровавленному черному носку и с трудом подавляет желание отвернуться. Все же совсем просто, вроде как щелкнуть ножницами.
— Вот-вот, именно в этом месте.
Эйб осторожно сжимает управляющие рукоятки.
— Да быстрее ты.
Сопротивления почти нет, только легкий хруст, когда лезвия перерезают кость. Лишившийся ступни водитель глубоко вздыхает. Ксав нашлепывает на культяпку кровоостанавливающий пластырь, его руки летают, дыхание вырывается из груди со свистом; стараясь приподнять водителя, он буквально извивается в этой тесноте, затем они с Эйбом высвобождают обмякшее тело из-под приборной доски, вытаскивают наружу и кладут на каталку.
— Не забудь вытащить ступню. — Ксав уже бежит с каталкой к фургону. — Может, еще пригодится.
— Вот же мать твою. — Эйб атакует мотор спереди, прикладывает к нему кусачки, жмет изо всех сил. Этих сил, а точнее — силы уоддика, едва хватает, чтобы располовинить ведущий вал, но после этого все проще — можно засунуть кусачки прямо в мотор и чуть оттянуть его, пользуясь силой привода непосредственно, без этих манипуляторных рукояток. Теперь можно подцепить стенку коробки передач, операция не такая легкая, как сперва казалось, но в конце концов он с ней справляется, отгибает стенку внутрь моторного отсека, оставляет кусачки, бежит к проделанной в машине дыре, нагибается — да, вот оно. В его руке хлюпающий от крови ботинок с торчащей из него костью, он сбрасывает ботинок на землю и бежит, зажав в руке ступню, к фургону. Часть его мозга так и не может поверить в происходящее. Ступня падает на койку, рядом со своим хозяином. Склонившийся над пострадавшим Ксав поднимает голову.
— Нужно поскорее в больницу, а то мужик не выдержит.
Через минуту Эйб уже на водительском месте, пояс застегнут, он резко рвет с места. У Мишн Вьехо есть маленькая больница с приличной травматологией, к ним привозят уйму пострадавших на воде, сейчас, конечно же, никаких этих магнитных дорожек — полный газ и вперед.
— Состояние вроде стабилизировалось, — сообщает из окошка мокрая от пота физиономия Ксава. — Выглядит он вполне прилично.
— А смогут они пришить ему ступню?
— Само собой, ведь разрез хороший, чистый. В наше время можно голову отрезать и пришить на место. Жаль, — смеется Ксав, — ты не видел своей морды, когда швырял мне эту штуку.
— Иди ты, знаешь куда?
— Ха-ха! Это еще что, мелочи. На Яве я как-то тащил целую ногу, бедром вниз, а она все порывалась дать мне пинка, вот с места не сойти.
— Да пошел ты!
— А ты не чувствовал, чтобы там что-нибудь дергалось? Может, пальцы шевелились? Ха-ха.
— Ксав, Бога ради.
Эйб влетает в Ла-Пас, крутит по извилистым улочкам, которые, как считается, придают, старинному Мишн Вьехо неповторимый колорит. К больнице, к подъезду травматологии, закатить парня и его ступню в приемный покой. Все. Они садятся на край площадки.
Потом Ксав поднимается, идет в свою походную амбулаторию, возвращается с двумя полотенцами и бутылкой воды. Они вытираются, пьют воду. Эйба начинает колотить. Руки снова чувствуют, как лезвия чуть задерживаются, а затем с хрустом перекусывают кость.
— Ох, Господи, — говорит он. Ксав негромко смеется.
— Грр! Грр! Аварийная пять-двадцать две, код шесть, лобовое столкновение двух машин в Капистрано-Бич, на соединении прибрежной трассы с пятым съездом…
Ну вот, снова вызов. Они вскакивают, Ксавьер что-то кричит больничным санитарам, Эйб запускает мотор. Ксав прыгает в машину, захлопывает дверцу. Не забыть пристегнуться.
— Да сколько же это их сегодня.
— Сколько есть, все наши. Гони, милый, гони.
Узнав из утренних телевизионных новостей о диверсии у «Парнелла», Деннис Макферсон тяжело вздохнул. Худое дело. Далеко не первое за последние месяцы нападение на фирму, разрабатывающую вооружение, и очень трудно понять, кто же все это организует. Тут что-то покрупнее, чем обычные разборки конкурирующих компаний. Служба безопасности любого концерна — и ЛСР тут не исключение — всегда замешана в крайне сомнительных делишках, чаще всего связанных с раздобыванием секретных военных документов либо рабочих материалов других компаний, это Макферсон знает не хуже любого другого. В отдельных случаях излишне усердная или попавшая в отчаянное положение служба безопасности может сорваться с цепи и причинить соперникам прямой вред. Да, такое бывало и прежде, а уж в последнее время, когда бюджет Пентагона пошел на спад, конкуренция становится все более жесткой и неразборчивой в средствах. Но все равно никто не выходит за рамки шпионажа и мелкого вредительства. Эта крупномасштабная диверсия — нечто совершенно новое. Скорее всего тут приложили руку русские. Или — какая-нибудь держава третьего мира. Или доморощенные отказники от военной службы.
Прочитав, что использованный при нападении на завод «Парнелла» композитный растворитель состоял в основном из «Стикса-90», продукции «Доу кемикл», Деннис невесело смеется. «Парнелл» принадлежит той же самой «Доу». И снова смеется, подумав, что эти компании, взвалившие на себя задачу защитить Америку от межконтинентальных баллистических ракет, и себя-то толком не могут защитить от крохотных тактических снарядиков. Ну кто же после этого поверит, что Америка — неприступная крепость?
Уж во всяком случае не охранники, проверявшие у ворот ЛСР, является ли Макферсон — Макферсоном, или кем-либо другим. Выглядели эти ребята до крайности тоскливо — их же нанимали защищать объект от промышленного шпионажа, а совсем не от диверсантов. На них свалилась непосильная задача.
А на тех людей, что работают внутри?
Последние недели Макферсон придавал неофициальному предложению по «Осе» официальную, стандартную форму. Перекрашивал ее из сверхчерного в белое. У белой программы тоже есть свои, очень понятные Макферсону, преимущества. Все карты — на столе; техническое задание и ограничительные факторы опубликованы, теперь можно не бояться, что какого-нибудь придурка из ВВС осенит блестящая мысль и он все напрочь изменит. Кроме того, жесткая конкуренция заставила бригаду ЛСР провести тщательнейшую работу, в том числе — серию испытаний, продолжавшихся до тех пор, пока каждый элемент системы не доказал, что он будет работать при любых обстоятельствах. И это очень хорошо, во всяком случае — по мнению Макферсона. За последний месяц он ездил в Уайт-Сэндс на испытания семь раз и обнаружил, например, что при плотной группировке танков лазерный распознаватель целей склонен замечать только те из них, которые расположены по периметру, не обращая внимания на середину занимаемого ими пространства. Небольшая работа программистов, и этот сбой исчез, ну а не всплыви он вовремя? Да, именно так предпочитает работать Макферсон. «Не нужно на этом останавливаться, — чуть не ежедневно говорит он своим сотрудникам. — Разумнее добиться максимальной стабильности». Ему даже дали кличку РДМС, по аббревиатуре последней фразы; произносилось это как «Рэдэмэс», поэтому, если кто-нибудь начинал насвистывать марш из «Аиды», все знали — приближается шеф.
Придя в свой кабинет, Макферсон первым делом просматривает составленный еще вчера список «Что Нужно Сделать». Он добавляет к нему еще несколько пунктов, пришедших в голову вечером и по пути на работу.
9. 00: поговорить с Доном Ф. насчет печати предложений по «Осе»;
встретиться с Лонни насчет лазера на угл. газе;
написать введение к предл. по «Осе».
1. 30: собрать программистов по системе наведения;
позвонить Далвину по вопросу энергопитания «Осы»;
работать над предл. по «Осе».
4. 00: встретиться с Дэном Хьюстоном по «Шаровой молнии».
Макферсон поднимает трубку и вызывает Дона Фрейбурга. Рабочий день начался.
Превращение программы из сверхчерной в белую обозначает, что отныне предложение по «Осе» есть элемент основного потока военных поставок. Процесс этот неописуемо сложен и многогранен, содержит сотни переменных, так что очень немногие понимают его полностью, вернее сказать — никто не понимает. И уж во всяком случае — Деннис Макферсон. Ему, как и большинству остальных, знакома только та часть этих хитросплетений, которая связана с его работой. Он отлично разбирается в организации работ по аэрокосмической технике доя ВВС, не зная при этом почти, или даже совсем, ничего обо всем остальном.
Все начинается в недрах самих военно-воздушных сил таким примерно образом: одно из оперативных командований, скажем, Группа первой фазы стратегической обороны (ГПФСО) представляет Главному командованию военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки (ГК ВВС США) Заявку об оперативной необходимости (ЗОН) с указанием Элемента системы, нуждающегося в анализе (ЭСНА). Если в ГК ВВС США решат, что ЗОН связана с осуществлением крупной программы, они составляют Обоснование начала разработки крупной системы (ОНРКС), каковое идет на рассмотрение Группы анализа заявок (ГАЗ). Материалы этого рассмотрения подаются командующему ВВС (КВВС); если КВВС решит, что ОНРКС вполне оправдывает организацию новой Программы закупок военно-воздушных сил (ПЗ ВВС), он одобряет ОНРКС, каковое приобретает теперь статус ОНРКС ВВС. Затем КВВС представляет ОНРКС ВВС министру обороны (МО) в качестве части общего Меморандума о целях программы ВВС (МЦП). Если МО одобряет МЦП, а вместе с ним и ОНРКС ВВС, ГК ВВС США разрабатывает и издает Директиву по руководству программой (ДРП), в результате чего создается Система планирования и финансирования (СПФ). Начался Этап исследования концепции (ЭИК). На этом этапе исследуются различные Предварительные концепции действия системы (ПКДС), результаты этих исследований сводятся в Обзор предварительного этапа (ОПЭ). Затем ГК ВВС США готовит по материалам ОПЭ Памятную записку о концепции системы (ПЗКС), которая вновь подается в ГАЗ, а заодно и в Закупочную комиссию военно-воздушных сил (ЗК ВВС); после анализа ПЗКС попадает к КВВС. Если КВВС одобрит ПЗКС, она рассматривается Закупочной комиссией министерства обороны (ЗК Мин. Об.) и, при одобрении, идет к МО. Если МО одобряет ПЗКС (это одобрение — первый верстовой столб на долгом пути), тогда ГК ВВС издает новую ДРП и начинается Этап подтверждения и демонстрации (ЭПД).
Ну как, все ясно? Так вот, вы, вероятно, заметили, что до этого момента о частной промышленности не было и речи, но дальше без нее уже не обойтись. Если КВВС и МО решат, что разработку нужно держать в полном секрете, программе Присваивается статус суперчерной, после чего представители ВВС в Пентагоне прямо привлекают к ней одного-двух подрядчиков. Возможны, конечно, некоторые вариации, но, как правило, все делается именно так. Существуют и обычные черные программы — эти тоже раздаются подрядчикам напрямую, отличаясь от суперчерных лишь тем, что о них сообщают некоторым конгрессменам — пускай считают себя посвященными во все страшные тайны Пентагона.
Но подавляющее большинство программ относятся к так называемым белым, и с ними все значительно сложнее. ГК ВВС США на стадии ЭПД составляет черновые наброски Заявки на предложения (ЗНП) и Запроса об информации (ЗОИ), распространяет их среди оборонных подрядчиков, занимающихся подходящей тематикой, и просит дать комментарии. Заинтересованные компании присылают свои технические предложения, основанные на ЗНП, и эти предложения становятся частью Процесса принятия координированного решения (ППКР). В конечном итоге ГК ВВС США составляет окончательный вариант ЗНП и опубликовывает его — обычно в «Коммерс бизнес дейли». Уже к этому моменту между заинтересованными подрядчиками развернулась тактическая борьба, каждый из них прилагает все усилия, чтобы в ЗНП были записаны такие требования к системе, выполнить которые под силу ему одному.
Обычный срок подачи предложений — девяносто дней, направляются они Руководителю программы (РП), полковнику, иногда — бригадному генералу ВВС. После подачи начинается процесс оценки предложений. Часть этой оценки проводится Испытательно-аналитическим центром ВВС (ИАЦ ВВС), который входит в состав Командования систем ВВС (КС ВВС), находящегося на базе ВВС «Эндрюс», другая — под непосредственным руководством РП. Из представителей этих и некоторых других подразделений создается Комиссия по выбору поставщика (КВП) под руководством Ответственного за выбор поставщика (ОВП); обычно, но далеко не всегда, эту роль играет все тот же РП. Каждого из конкурсантов вызывают и допрашивают с пристрастием о всех деталях их предложений; по окончании этого шестинедельного процесса КВП выдает свои оценки, ОВП их резюмирует, принимает окончательное решение и использует резюме для оправдания этого решения в глазах вышестоящего начальства. Таким образом, решение поручить программу одному из конкурсантов (или двоим для параллельной конкурентной разработки, или двоим же, но в так называемой связке «лидер-ведомый») принимает ОВП, но он почти всегда следует рекомендациям КВП, кроме того, ему необходимо заручиться одобрением вышестоящих лиц, вплоть до КВВС, или даже МО. Ну так как, все ясно?
Но это все потом, а в настоящий момент у Денниса Макферсона болит голова, как бы составить предложение, которое выдержит техническую проверку и будет совместимо с финансовыми ограничениями — ведь нет никаких сомнений, что КВП поставит такие ограничения. Крайний срок подачи предложения неумолимо приближается, работы еще уйма, а времени всего ничего, потому мало удивительного, что встреча с Дэном Хьюстоном переносится с четырех часов на половину шестого; это будет первая их беседа о «Шаровой молнии», мстительный Лемон поручил Макферсону работать над этой программой в «свободные от предложения по «Осе» часы».
А ведь сам фактически напросился, Макферсон отлично помнит, с чего все началось. Они с Артом Вонгом как раз входили в служебную столовую ЛСР, Арт что-то рассказывал, а тут Деннис возьми и брякни, не подумав и, главное, не посмотрев по сторонам:
— Вот уж счастье, что не мне досталась эта ваша работа. Да и вообще вся антиракетная программа — просто бездонный колодец, куда бухают уйму денег и усилий.
А потом повернулся — и вот вам, пожалуйста, Стьюарт Лемон собственной персоной, стоит и таращится.
Теперь и навалили на него эту шаровую с пупырышками молнию, Лемон — он злопамятный.
Дэн уже закругляется, сегодня он и несколько ребят из его команды решили зайти после работы в «Эль-Торито», это буквально в двух шагах от ЛСР. Они зовут с собой Макферсона — ничего такого крупного, примем по маргарите-другой, да и только. Макферсон внутренне кипит, но соглашается. По пути он звонит из машины домой и сообщает Люси, что задержится, а затем по внешним лестницам комплекса направляется в расположенный на самом верхнем этаже ресторан. Отличный вид на Мадди-Каньон и в противоположном направлении — на океан.
Дэн, Арт Вонг и Джерри Хеймат уже успели занять столик у окна и даже заказали кувшин Маргариты; Макферсон присаживается и начинает молча изучать тарелку с чипсами. Команда Дэна обменивается служебными сплетнями. Администраторов «Груммана» и «Теледайна» недавно обвинили в получении взяток от субподрядчиков. «Потому, наверное, и называется их снаряд «Ловчила»», — смеется Дэн. Разговор переходит на ракеты, а с прибытием и быстрым опустошением кувшина, — на то, как они показали себя в индонезийской войне. Противотанковая ракета «Дженерал Дайнемикс» получила ехидное прозвище «Бумеранг» из-за каких-то заморочек то ли с программой наведения, то ли с управляющими плоскостями — точно никто не знает. Как бы там ни было, эти штуки так и норовят куда-нибудь свернуть, и никакой силой их от этого не отучить — история, прямо скажем, довольно загадочная. Никто не желает пользоваться такими непредсказуемыми снарядами, однако приходится — есть приказ сверху, и других все равно не дают. Причина очень простая: морская пехота закупила их в совершенно диком количестве, и теперь начальство не желает признавать, что брак далеко превосходит допустимую норму. И вот хитрые солдатики навострились запускать снаряды под прямым углом к направлению на цель — во всяком случае, так говорят. Вранье, конечно, но «Дженерал Дайнемикс» никто не любит, так что вранье — не вранье, а послушать приятно.
— А вы слышали про Джонсона из «Лорал»? — спрашивает Арт. — Он руководит программой четвертого слоя антиракетной защиты, это который должен отстреливать последние боеголовки, случайно просочившиеся через первые три. И вот получает он как-то новую директиву от командования стратегической обороны, а там черным по белому — исходите из предположения, что вашей системе приходится иметь дело с количеством целей 1,2 от максимальной оценки полномасштабного первого удара. — Все смеются. — У него последние на голове волосики дыбом встали, таблетки начал глотать, ведь это чуть не на два порядка больше, чем то, на что рассчитывалась система, и тут уж никаким его программам не справиться, компьютеры просто захлебнутся. У него уже сердце отказывает, успел кое-как позвонить в Пентагон, спросить, что за хрень такая, и оказалось, что некий дуболом умудрился напечатать 1,2 вместо 0,2.
— Оно, конечно, лучше, — говорит Дэн, когда все отсмеялись, — но тоже радости мало. У них ведь вероятность попадания не больше пятидесяти процентов, даже по единичным целям, так что теперь придется наращивать количество «хитрых камешков»[27] по крайней мере в два раза, а Пентагон и так грозится прикрыть эту программу. — Это напоминает Дэну о неприятностях с «Шаровой молнией»; он замолкает, мрачно улыбается и заглатывает все, что оставалось в стакане.
Подчиненные Дэна прекрасно знают обстановку и сразу чувствуют, как изменилось настроение шефа. Кроме того, здесь планировалась приватная беседа двух руководителей; поболтав еще немного, Арт и Джерри откланиваются, оставляя Дэна и Денниса один на один.
— Так, значит, — все так же невесело улыбается Дэн, — Лемон навесил-таки на тебя нашу «Шаровую молнию»?
— Навесил.
— Тем хуже для тебя. — Дэн подзывает пробегающую мимо официантку и просит принести еще один кувшин. — Он же ополоумел от, страха, это я точно знаю. Херефорд названивает из Нью-Йорка, давит изо всех сил, а Лемон дрожит — ведь ему хорошо известно, в какой мы дыре. — Хьюстон потерянно качает головой. — Глубже некуда.
— Расскажи мне поподробнее.
Дэн вынимает ручку и рисует на желтой бумажной скатерти круг.
— Главная проблема, — он опять печально улыбается, — в том, что на первый слой возложена непосильная задача. Командование стратегической обороны требует, чтобы семьдесят процентов всех советских межконтинентальных ракет, запущенных при полномасштабном ударе, было уничтожено на стадии ускорения. Мы получили контракт на разработку системы, согласившись с такой предпосылкой. Но это невозможно.
— Невозможно, говоришь? — У Макферсона есть подозрение, что Дэн попросту придумывает отговорки, пытается объяснить провал программы объективными обстоятельствами. — А почему?
Хьюстон морщится.
— Слишком велико необходимое время облучения, слишком оно, Мак, велико. — Он вздыхает. — Это всегда было самым слабым местом архитектуры системы. Русские уменьшили время работы двигателей до шестидесяти секунд; так что большая часть их МБР будет находиться в стадии ускорения одну-единственную минуту, и половину этого времени они проведут в атмосфере, где от лазеров толку мало. Так что нам остается окно в тридцать секунд.
Разговаривая, он царапает на скатерти цифры — нервно, даже не глядя на ручку, словно эти цифры — то ли его подпись, то ли какой-то иной, еще более глубоко засевший в сознании знак, T
— Так вот, первым делом мы должны обнаружить запуск, отследить ракеты и сориентировать все зеркала нужным образом — чтобы они направляли лучи лазеров куда следует, то есть осуществить наведение. Бригада Арта довела потребное на это время до десяти секунд — невероятное, кстати, техническое достижение. — Он кивает, словно соглашаясь с правотой собственных слов, и пишет: T
— Ну а затем остается время облучения, время, за которое пучок способен уничтожить ракету. — Он пишет To =, медлит и оставляет правую часть равенства незаконченной.
— Вы сказали воякам, что сумеете обеспечить очень энергичный импульс, так ведь? — спрашивает Макферсон. — Настолько энергичный, что возникающая ударная волна разрушит корпус ракеты.
— Да, — печально кивает Дэн.
— Тогда необходимое время облучения должно быть совсем малым.
— Верно, верно. Время облучения должно быть порядка двух секунд. И тогда каждый лазер сможет уничтожить N снарядов, где, — он снова пишет:
— Однако, — продолжает Дэн, глядя на простенькое уравнение, — в действительности необходимое время облучения зависит от прочности мишени, расстояния до нее, мощности лазерного луча и угла падения луча на мишень. Он все так же рассеянно, почти не глядя на скатерть, пишет новое уравнение:
— Нам задают прочность порядка сорока килоджоулей на квадратный сантиметр. Наши лазеры посылают в десятиметровое зеркало двадцать пять мегаватт мощности при длине волны 2,7 нанометров, так что даже при наилучшем угле падения необходимое время облучения будет равно — он аккуратно выписывает цифры — пятидесяти трем секундам[28].
— Как это? — недоумевает Макферсон. — А куда же девалась ваша любимая ударная волна?
— Ничего не выходит, — обречено качает головой Дэн. — Слишком уж они крепкие, эти ракеты. Их нужно попросту сжигать, как я и говорил с самого начала — до того, как мы получили контракт на разработку. Зеркала уже подняты и вырасти они не могут, энергетический импульс и так невероятно велик, особенно если учесть, что нужно запитывать полтораста лазерных установок одновременно, а менять длину волны — значит полностью менять всю систему. Такие вот пироги.
— Но ведь тогда получается, что необходимое время превышает время ускорения.
— Вот именно. Каждый лазер может сбить примерно восемьдесят процентов одной ракеты. А ракет этих — десять тысяч, при полутора сотнях лазеров.
Макферсон совершенно ошарашен, он отбирает у Хьюстона ручку, что-то подсчитывает на скатерти, недоверчиво перепроверяет результат, откладывает ручку и берется за стакан.
— А каким же тогда, спрашивается, образом мы получили этот контракт?
Дэн отрешенно качает головой. Теперь он смотрит не на стол, а в окно, на море.
— Мы получили контракт на основе наземных испытаний. Доказали, что можем разрушить ударной волной достаточно прочную неподвижную мишень. Одновременно тот же самый контракт был заключен с «Боингом» на соревновательной основе. По истечении трех лет каждая фирма должна показать, что способна уничтожить ракету на старте, показать в натурных испытаниях. И эти испытания уже на носу. Победитель получит двадцатимиллиардный заказ — и это еще только для затравки, — а проигравший потеряет несколько сотен миллионов, истраченных на предварительные разработки. Возможно — получит субподряд от победителя, крошки с барского стола.
— Что-то я не все понимаю, — нетерпеливо прерывает его Макферсон. — Наземные испытания прошли удачно, в чем же тогда дело?
Дэн приканчивает очередной стакан.
— Возьмем еще кувшин?
— Нет.
Дэн на секунду задумывается, а потом вытряхивает себе в стакан последние капли Маргариты вместе с ледяной крошкой.
— Дело тут в том, — неохотно говорит он, — что испытание было не совсем настоящее. Проволочная хлопушка.
— Что?! — пораженно вскидывается Макферсон; его колени задевают крышку стола, и стаканы с грохотом подскакивают. — Как это?
Вопрос бессмысленный, он отлично понимает — как это. Испытания не дали результата, заявленного ЛСР.
— Зачем вы это сделали?
— Со временем было туго, — пожимает плечами Дэн. — А нам казалось, что проблема фактически решена. Мы были уверены, что сумеем послать пучок такой плотности, что он создаст ударную волну, достаточную для разрушения самой прочной оболочки. По расчетам выходило: добавить еще немного мощности, и дело будет в шляпе. Поэтому мы смоделировали то, что получится в конечном итоге, намереваясь подтвердить результат постфактум, после получения контракта. Но все настоящие испытания провалились.
Он боится смотреть Макферсону в глаза.
— Господи, — шепчет Деннис. Он все еще не может переварить неожиданную новость.
— Будто никто этого никогда не делал, — неуверенно оправдывается Дэн.
— М-м-да.
Им обоим известно, что программа стратегической обороны изобилует такими липовыми испытаниями, милая эта традиция идет от самых первых руководителей научно-исследовательских разработок. Они взрывали лучом лазера снаряды «Сайдуиндер», которые сами наводятся на источник излучения, а потому прямо бросались на сжигающий их луч. Пропускали электронные пучки сквозь разреженный газ и заявляли потом, что и на практике будут те же эффекты, хоть тебе в вакууме, хоть в атмосфере. Отражали лазерный сигнал от космических целей и объявляли это огромным достижением — в то время как астрономы уже не первое десятилетие пользовались лазерными дальномерами. Ну и, конечно, проводили знаменитые испытания с «проволочными хлопушками» — устанавливали на земле ракеты, закрепляли их растяжками, напряженными до такой степени, что ракеты эти едва не разваливались, затем не очень значительный нагрев лазером — и мишень эффектно разлетается на куски. Да, долгая история показухи в испытаниях восходит к самым истокам концепции стратегической обороны. Правду говоря, на этой показухе была основана вся система противоракетной защиты.
Но это раньше, а теперь совеем другое дело. Ведь система уже изготовлена, продана государству и развернута. Подсовывать в действующую систему элемент, изготовленный по результатам липовых испытаний, значит напрашиваться на крупные неприятности, к частным фирмам Пентагон относится значительно суровее, чем к своим собственным разработчикам. Возникает даже риск прямого судебного преследования, хотя обычно до этого дело не доходит. Зачем такие скандалы, ведь уничтожить компанию можно сотней других способов?
Да, ничего себе подарочек! Макферсон прекрасно понимал, что Лемон взвалил на него «Шаровую молнию» по злобе, чтобы несколько усложнить работу над основной задачей, над «Осой», но такое выходит уже за все допустимые рамки!
— А Лемон знает?
— …Н-нет.
Врет ведь Дэн, вон как в сторону смотрит. Покрывает своего дружка-приятеля. Потрясающе. И ведь никак его в этом вранье не уличишь, по крайней мере — сейчас.
— О Господи. — Макферсон подзывает официантку и просит принести еще один кувшин.
До возвращения официантки они молчат.
— И что же нам теперь делать? — неуверенно спрашивает Дэн, разливая Маргариту. На его лице чуть не полное отчаяние, и пьет он тоже, как отчаявшийся человек — быстро, стакан за стаканом.
— Откуда, черт возьми, я знаю! — взрывается Деннис. — А ты поручил, — добавляет он уже чуть спокойнее, — командам Арта и Джерри работать над импульсным вариантом?
— Да. Но пока ничего интересного. Макферсон глубоко вздыхает.
— А если увеличить мощность, это поможет?
— Конечно, только где же ее взять?
— Не знаю. Но мне кажется… — Похоже, он говорит уже сам с собой. — Пожалуй, самое лучшее — впихнуть всю доступную нам мощность в как можно более короткий импульс. И сфокусировать его по возможности в малом объеме.
Макферсон снова вздыхает, берет ручку и начинает покрывать скатерть формулами.
— Х-р-р-р… Сохраняется остаточная радиоактивность. Что касается заморских фронтов, на бирманском мы пока что ведем в счете, а Бельгия — не хочется мне что-то о Бельгии, и вообще, бросим эту тему, ладно? А теперь прослушайте новейший хит любимой вашей группы. «Раздолбай» поют «Почему моя Ява красно-бело-зеленая»…
Сэнди Чапмэн выключает приемник. И негромко стонет. Он чувствует себя старой развалиной — суставы отчаянно ноют, руки-ноги ни согнуть, ни разогнуть. Сквозь стеклянную стену льются потоки солнечного света, в заставленной растениями спальне жарко и влажно, словно в оранжерее. Кряхтя и поскуливая, Сэнди придает себе сидячее положение. Анджела давно ушла, она работает в физиотерапевтическом отделении больницы святого Иосифа.
А вот листья любимых ее цветочков расплываются смутными зелеными кляксами, да и вообще все как в тумане. Слишком много вчера закапал, после этого всегда такой вот суровый отходняк, словно «слезой» кто в морду прыснул или обработал твой хрусталик пескоструйкой. Дело обычное и привычное. Сэнди кое-как встает и ковыляет в ванную, смотрит в зеркало. Да-а, лучше бы уж не смотреть. Физиономия — краше в гроб кладут: мертвенно-бледные запекшиеся губы, трехдневная щетина, под налитыми кровью глазами — темные круги, длинная рыжая грива не увязана в аккуратный хвост, а всклокочена и перепутана. Ну точно как с электрического стула. Одним словом — обычный утренний вид. Ик.
Пройдя на кухню, Сэнди запускает кофеварку, садится и тупо глядит в окно на сан-диегскую трассу. Ну вот, сварился наконец, слава Богу. Он возвращается в спальню и усаживается среди растений, прямо на пол. Пару капель «Восприятия прекрасного»… Вроде полегчало. Да хоть бы и от одной смазки под пересохшими веками. Сэнди отхлебывает из чашки, расслабляется, старается ни о чем не думать, думать ни о чем. Никаких бед и беспокойств, никаких планов, только запах кофе, влажной земли, душный аромат тропических растений.
— Хей! Вот почему моя Ява красно-бело-зеленая, — поет он. — Красная кровь в зеленых джунглях, белый дым… — Это единственные мирные мгновения его дня. Восковой блеск зеленых листьев, пылинки, пляшущие в солнечных лучах, все вокруг ясное и отчетливое, мир полон красок и света…
Хорошо бы еще чашку. Мысль ускользает, но через пятнадцать минут возвращается, и он встает. Бр-р, не надо было так быстро. На кухню, по усеивающим пол теплым солнечным бликам. Нет, ведь точно полегчало. Блаженное ощущение теплого кафеля под босыми ступнями, вкус кофе, постепенно прочищающий образовавшуюся во рту конюшню, на кухонных видеоэкранах раздевается Анджела, съемка свеженькая, вчерашняя. Пора и за дела, заботиться о хлебе насущном.
Но сперва позвонить в Майами-Бич, отцу — он проходит там очередной курс лечения. Беседа по видеофону продолжается минут двадцать; несмотря на некоторую бледность и набрякшие мешки под глазами, Джордж выглядит вполне прилично и даже жизнерадостно. Сэнди успокаивается, во всяком случае — отчасти.
Через несколько минут он уже одет и бодро шагает на работу — словно самый взаправдашний бизнесмен.
Сэнди ни от кого не зависит и никому не должен отдавать отчет, но все равно он начинает свой трудовой день без малейшего опоздания и твердо придерживается заранее составленного расписания. Он едет в трущобный район подземного уровня Санта-Аны, расположенный примерно в миле к северу от Саут-Кост Пласа; там, в арендованном им складе организована лаборатория.
Прежде чем отпереть дверь, Сэнди выключает все охранные системы. Сегодня предстоит проверка на цитотоксичность, одна из самых важных составляющих его работы. Стряпать наркотики может каждый, это дело нехитрое, главное — узнать, угробят они потребителя или нет. Пробовать на себе как-то не хочется, для этого используют крыс, но Сэнди и крыс убивать не любит. Поэтому он любит проверки на цитотоксичность.
Первое место, по которому лупит наркотик, это слизистая роговицы, так что первый анализ проводится именно на клетках эпителия. Пару дней назад Сэнди затесался в толпу лаборантов-биохимиков и приобрел на бойне пакет коровьих глаз; теперь он вынимает их из холодильника, берет устройство, именуемое «резиновый полицейский», и соскребает клетки эпителия с подстилающей их мембраны. Теперь поместить образец в чашку Петри, вместе с питательным раствором и тщательно отмеренной дозой проверяемого наркотика — сегодня это новый вариант 3,4,5-триметоксиамфетамина, заранее получивший название «Мистический», — и эти клетки либо начнут размножаться, либо погибнут, либо будут кое-как колупаться, серединка на половинку. Оставить чашку на неделю, потом окрасить препарат, и все станет ясно.
Далее наступает очередь более сложного анализа. Наркотик попадает в кровь, поэтому необходимо проверить, как к нему относятся лимфоциты, и сделать это можно путем пробы на свободный хром. Сэнди вводит в препарат лимфоцитов хром-51 и помещает жидкость в центрифугу, чтобы отделить клетки. Теперь весь оставшийся хром находится внутри этих клеток. Потом добавляется «Мистический» в широком диапазоне концентраций — от фемтомолярных через пикомолярные и наномолярные до микромолярных — и все образцы помещаются в питательную среду, где лимфоциты должны расти и процветать. Это — в нормальной обстановке, а с наркотиком — бабка еще надвое сказала. Как бы там ни было, мертвые или умирающие клетки высвобождают хром, и количество хрома, отделенного повторным центрифугированием, станет хорошим показателем токсичности наркотика.
Необходимо проделать и ряд других проверок на клетках различных органов, в частности — на клетках костного мозга, и по окончании всей серии опытов, после многих часов, проведенных за лабораторным столом, Сэнди получит вполне приличное представление о токсичности «Мистического». Все будет проделано чисто и аккуратно. Ну а что касается отдаленных отрицательных последствий употребления этого наркотика — тут, по правде говоря, полной ясности нет. Фирма ничего не гарантирует. Сэнди не любит задумываться на эту тему, да и никто другой не любит. В смысле дальних перспектив ни один из этих новых наркотиков толком не изучен. Но если какие-либо проблемы и появятся, люди скорее всего что-нибудь придумают, справятся как-нибудь — удалось же им совладать, считай, со всеми смертельными вирусами. Превратят тело в некое подобие поля сражения и одержат на этом поле блистательную победу. Ведь мозг, он же в конце концов поумнее вирусов и всякой там химии.
Так что насчет долговременных физиологических последствий можно особенно не беспокоиться. Вот с воздействием новых наркотиков на мозг дело обстоит сложнее, но у Сэнди есть целый паучий зоопарк, где пауки плетут свои паутины, находясь под воздействием новых наркотиков. Невероятно, но факт: проведенный компьютером уиттовский анализ структуры паутины способен отчасти предсказать изменение сознания, производимое данным наркотиком. Для получения более точного представления необходимы прямые опыты на людях, но добровольцев у Сэнди — хоть отбавляй.
Правду говоря, Сэнди покупает наркотики в виде полуфабрикатов, очень близких к конечному продукту, так что в молекулярной инженерии, при помощи которой он получает свои знаменитые изделия, нет ничего такого уж сложного, однако репутация гения никому еще не вредила, и нет никакого смысла разочаровывать восторженных почитателей. К тому же у Сэнди и вправду есть талант в фармакометрии — покупая у промышленных компаний базовые препараты, он с помощью программы, описывающей связь структура-активность (программа разработана Апджоном и пиратски переписана), угадывает, какие изменения химической структуры способны сдвинуть психоактивные свойства наркотика в интересную сторону. Фармакометрия и по сию пору остается скорее искусством, чем наукой, и это несмотря на неоценимую помощь программы: связи структура-активность представляют столь огромную и сложную область познания, что никто не знаком с ней полностью. Так что Сэнди — нечто вроде художника.
Второй час работы. Бывший склад переполнен оборудованием, на многочисленных стеллажах — бутылки и колбы с эндоморфинами, алкалоидами и прочими реактивами, большой книжный шкаф переполнен справочной литературой, громоздятся подержанные, купленные по дешевке центрифуги, резонансный масс-спектрограф… Есть чем пустить пыль в глаза немногим доверенным посетителям. Сэнди который раз пытается подойти к проблеме взаимодействия морфолида-15 и энкефалина при одновременном их попадании в мозг; очень интересная задачка по психокинетике и очень, для сегодняшнего утра — даже чересчур, сложная. Проще будет вернуться к воздействию 5-HIAA на серотонинэргические нейроны, в котором он почти уже разобрался. Хороший должен получиться галлюциноген.
Лабораторная работа всегда доставляет ему удовлетворение, однако сегодня придется ограничиться парой часов — в полдень нужно встретиться с Чарльзом, это один из поставщиков. Взглянув на часы, Сэнди обнаруживает, что пора бы и поторопиться. И действительно, хотя Чарльз живет совсем недалеко, в той же Санта-Ане, добраться до его квартиры удается только к пяти минутам первого. Ерундовое опоздание, верно?
Однако с этого только начинается неизбежный процесс выпадания из графика. Чарльз предлагает запустить по паре в глаз, далее следует подробное обсуждение жизненных неурядиц Сэнди. В конечном итоге элементарное дело — а всего-то и нужно было, что получить литр сандозовского ДМТ, — растягивается до половины второго.
Теперь нужно объехать распространителей. В первом месте, на Гарден-Гроув, никого нет дома. Двадцать минут ожидания, ребята появляются и — снова та же самая история. Передать два десятка глазных пипеток, получить деньги и сделать ручкой — сколько на это нужно времени? Минут пять, верно? Черта с два. Сэнди вынужден закапать еще одну пипетку «Социальной гармонии», запалить косяк и общаться. Такое уж занятие — торговля, тут работаешь не с банками-склянками, а с людьми. И мало кто из этих людей понимает, насколько плотно забит у Сэнди график доставки, а сам он, конечно же, предпочитает не очень об этом распространяться. Высокое дипломатическое искусство помогает вырваться из гостеприимной квартиры меньше чем через час, могло быть и хуже, но все равно уже почти три. Сэнди едет в Стэнтон, где ждет свою партию Джун, затем в Ла-Пальму, к Сидни, затем выезжает на трассу и мчится на регулярное еженедельное собрание розничных торговцев наркотиками района Тастина и Тюнавилла, затем в Коста-Месу, к Арни Калишу, затем снова в Гарден-Гроув, повидаться с вьетнамскими ребятами из Литтл-Сайгона. Все больше и больше он выбивается из графика, уже сейчас задержка выросла до трех часов, а ведь нужно встретиться еще с добрым десятком людей. Полный облом.
К счастью, такое случается каждый день, и клиенты уже привыкли, что Сэнди всегда опаздывает. Рассказы о том, как он приходит на обед, когда время подходит уже к ужину, либо на ужин — в полночь, давно стали частью фольклора ОкО. Сэнди, пришедший вовремя, — это была бы потрясающая, невероятная шутка. Но ведь я же, думает он, совсем не виноват!
Он мечется по всей округе как бешеный, и ни одна из этих пипеточных сделок не проходит быстро, по-деловому, везде нужно задержаться. А ведь тяжело поддерживать сложившийся в общественном сознании образ Сэнди Чапмэна, особенно когда ты устал и не в настроении. Все ожидают, что он ворвется в квартиру очередного клиента-друга, кипя маниакальной энергией, со своей знаменитой психованной улыбочкой на лице, что он гальванизирует подкисшую тусовку, обсудит последние события в области музыки, спорта, фильмов, да и вообще чего угодно, и все это — с неожиданными сдвигами тональности от утонченного культурстервятничества к тупому невежеству придурка, для которого вся жизнь ограничена моллом, — и обратно. Вытащит очередную пипетку «Гармонии», или «Щекотки», или «Калифорнийского зноя», или «Звонка», или чего там еще, что покажется наиболее соответствующим моменту, и закинет голову, и выпучит сверкающие маниакальным весельем глаза, и скорчит рожу, прежде чем капнуть. Но даже уторчавшись в дупель, Сэнди действует вполне рационально, никуда не денешься — пришлось научиться. Кайф ему почти не мешает, стал привычным элементом трудовых будней. Устойчивость Сэнди к наркотикам настолько велика, что он фактически чувствует только первые, утренние капли «Восприятия прекрасного». Поэтому, появляясь на очередной тусовке, он запускает в глаз ту же самую свою продукцию, что и остальные, курит то же, что и они, нюхает то же, что и они, хихикает вместе со всеми, когда окружающие начинают ловить кайф, наполняет их духом безудержного веселья — ведь это веселье и есть, если подумать, главный его товар. С точки зрения стороннего наблюдателя — роскошный спектакль, с точки зрения самого Сэнди — рутинная деловая методика.
Последнюю доставку Сэнди делает чуть не за полночь, с опозданием на пять часов. По пути домой он покупает миллионный, наверное, гамбургер и съедает его, запивая кока-колой, прямо в машине — благо та сама едет, куда сказано. В своей квартире тоже не очень отдохнешь — тусовка пребывает в полудремотном состоянии, и Сэнди, не раздумывая, рефлекторно, принимается ее заводить. Через полчаса, когда все кипит и булькает — в спальню, проверить, кто сегодня звонил.
Лента автоответчика едва вмещает оставленные ему послания, так что Сэнди присаживается на кровать, включает видеостену и начинает их прослушивать, все подряд. Вот, кажется, что-то интересное, он останавливает механизм и повторяет последнюю запись сначала:
— Привет, Сэнди, это Томпкинс. У нас тут сегодня небольшое сборище, в моей берлоге, так ты бы забежал, если можешь, будем очень рады. Познакомим тебя с одним парнем с Гавайев, у него интересное предложение. Рано мы не разбежимся, так что приходи, когда хочешь. Надеюсь, ты получишь это сообщение вовремя…
Сэнди выключает автоответчик и идет в комнату для игр. Джим сосредоточенно развешивает экраны. Коллаж какой-то.
— Что это у тебя будет?
— Лучший «Гамлет» за всю историю телевидения. — Джим машет рукой в сторону черно-белого изображения, мерцающего на одном из экранов. В роли принца датского — Кристофер Пламмер, лента Би-би-си, снималась прямо в Эльсиноре.
— Мне-то больше нравится старый русский «Гамлет», дух отца ростом в десять этажей — это ж надо такое отчубучить.
— Да, неплохой момент, — вяло соглашается Джим. Какой-то он сегодня поникший, из-за Вирджинии, что ли? Зайдя в квартиру, Сэнди застал эту парочку за громким, чуть не на крик переходящим разговором, видно, опять поцапались. Не самый гармоничный союз на свете, к тому же что один, что другая все время заявляют, что расходятся насовсем — вот только очень уж долго они так расходятся.
— А ты не мог бы оторваться от старика Шекспира и съездить в Ла-Холью к моим богатеньким друзьям? Они нас приглашают.
— Поехали. А «Гамлет» этот у меня и дома есть. Сэнди собирает Артура, Эйба и Таша.
— А не подвезет ли нас Хэмфри? — На его лице расплывается ехидная улыбка.
Все хохочут; Хэмфри старается ездить как можно меньше, экономит на электричестве. Он знает все кратчайшие пути и может посоветовать самый дешевый маршрут, связывающий две любые точки ОкО, быстрее любого автомозга.
— Хэмфри, — вкрадчиво мурлычет Сэнди, — у тебя такая большая, отличная машина, так не подвез бы ты нас, — он указывает на остальную компанию, — в Ла-Холью. Там такая тусовка — год вспоминать будешь.
— А что, разве тут плохо? Разве можно желать чего-нибудь еще?
— Можно, конечно, можно! Давай, Хэмфри… — В руке у Сэнди появляется пипетка «Звонка», он знает, что перед этой отравой Хэмфри не устоять.
— Да нельзя же уходить с собственной тусовки… — начал было Хэмфри, но тут же смолк; Сэнди выпроваживает его в дверь, чуть задержавшись по пути, чтобы чмокнуть Анджелу и в паре слов объяснить ей происходящее. Вспомнив про Джима и Вирджинию, он поворачивается назад, чмокает ее еще раз, говорит: — Я тебя люблю, — и снова бежит к двери. Они спускаются не лифтом, а по редко используемой лестнице, впереди идут Сэнди с Хэмфри, а за ними, хихикая и толкаясь, Артур, Эйб, Таши и Джим.
— А как вы думаете, — шепотом спрашивает Эйб, — прорезал Хэмфри в дверях своей машины щелки для монет?
— Нет, — уверенно качает головой Таши, — скорее уж поставил счетчик, как на такси. Доход и больше и вернее.
— И снаружи не заметно, — добавляет Артур.
— Слушай, — доносится снизу голос Хэмфри, — а может, мы оплатим пробег все поровну? — Эйб, Артур, Таши и Джим зажимают себе рты, но, когда Сэнди самым серьезным голосом заявляет: «Само собой, Хэмфри, да еще износ покрышек — его тоже стоило бы учесть», — они не выдерживают и буквально взрываются. Лестница гудит от хохота, Таши обессилено повисает на перилах, а Эйб, Артур и Джим падают на лестничную площадку и следующий пролет преодолевают на четвереньках. Хэмфри и Сэнди останавливаются, оборачиваются и наблюдают за этим необычным способом передвижения по лестнице, на лице Хэмфри — недоумение и озабоченность, на лице Сэнди — всегдашняя его психованная улыбочка.
— Ну вы, ребята, и уторчались.
Вот тут они окончательно рушатся, не помогают и четыре точки опоры. А может — и вправду уторчались? Кое-как собрав себя с пола, они выкатываются наружу и залезают в машину, тщательно обследуя при этом ее дверцы и приборную доску.
— Ребята, вы чего там высматриваете? — недоумевает Хэмфри.
— Ничего, ничего, совсем ничего. Так что, поехали? Разве мы еще не едем?
И они поехали. В Сан-Диего.
Они едут по четыреста пятому и разговаривают — все, кроме Сэнди, который обмяк на переднем сиденье и только улыбается; похоже, он в полной отключке, пытается хоть немного отдохнуть в пути.
Хэмфри рассказывает, как он, Сэнди и какие-то еще ребята ездили в Диснейленд.
— Мы стояли в очереди на Страшное путешествие мистера Гада, стояли минут уже сорок пять, и тут Чапмэн вдруг сбрендил. Вы бы только посмотрели — мы все стояли там, ну, ждали, двигались потихоньку вперед, а тут у него глаза вдруг выпучились, и на лице радостная эта ухмылка, ну, знаете, как всегда у него, когда мысль появляется. — Все хохочут, они знают знаменитую ухмылку Сэнди. — Эй, Сэнди, покажи нам, как ты это делаешь! — Полусонный Сэнди послушно изображает свою ухмылку. — И говорит, очень так медленно, по одному слову: «Знаете, ребята, а ведь эта поездка продолжается меньше двух минут. Ну, может, ровно две минуты. А в очереди мы стоим целый час. Получается отношение тридцать к одному. Да и все это путешествие — просто машина едет в темноте, среди голограмм. Вот я и подумал… как вы думаете… неужели это самое плохое отношение во всем Диснейленде?» И снова у него эта сумасшедшая морда, и он продолжает: «И я думаю, мне интересно… кто из нас сумеет найти самое-самое плохое отношение?» И тут мы сразу усекли, что он придумал новую игру, соревнование такое, и весь день стал совсем другим, а то это был до упора тоскливый день, ведь там, в Диснейленде, толпа, что не протолкнешься, а тут — такой бредовый конкурс, ведь интересно, правда? Мы назвали это «Отрицательный Диснейленд» и договорились, как начислять очки за самые дурацкие аттракционы и самые плохие отношения.
Четверо, занимающие два задних сиденья, не могут поверить.
— Да брешешь ты все, не может быть.
— Да нет, не вру! Туда только так и можно ходить! Ведь теперь, когда Сэнди это придумал, мы больше не боролись с обстановкой, мы же, как раз наоборот, носились всюду, выискивая очередь подлиннее, а потом очередь эта была для нас все равно как тот аттракцион, и мы все время смотрели на часы, и каждый раз, когда мы поворачивали за угол, впереди оказывался Сэнди — торчит над детишками, как колокольня, и глаза выпучены, и ухмылка, и ловит кайф от этих чудовищных хвостов, которые нужно выстоять, чтобы ознакомиться со Слоном Дамбо, Сказочным каналом, Кейси-младшим, Подводной лодкой…
Сэнди блаженно улыбается.
— Гениальная мысль, — бормочет он с закрытыми глазами. — Теперь я туда только так и хожу.
— А кто выиграл? — интересуется Джим.
— Сэнди, кто же еще. Набрал в сумме пять с половиной часов ожидания на восемнадцать минут поездок.
— А чего тут такого, — вступает Таши, — я запросто наберу больше. Чего там наберу, я уже набрал больше, гуляя по самому обычному, положительному Диснейленду!
Встрепенувшийся Сэнди высказывает недоверие, окончательное решение вопроса откладывается до следующей поездки в Диснейленд.
Они пересекают границу округа Ориндж и попадают в Сан-Онофре, теперь по обеим сторонам трассы мелькают здания атомной электростанции, восемнадцати огромным бетонным сферам тесно в узкой долине, они распирают ее, как чумные бубоны — подмышку. Ровными колоннами уходят за горизонт стальные опоры высоковольтных линий, и все это — и чудовищные сферы, и опоры, и вспомогательные здания — усыпано галогенными, ксеноновыми, ртутными лампами, залито их слепящим, безжалостным светом.
— Кэмп Пендлтон, — объявляет Джим, и все хором подхватывают:
— Защищает сокровища природных ресурсов Калифорнии!
Во всяком случае — так гласит неоновая надпись. Это, собственно, шутка — в добавление к атомной электростанции базирующаяся здесь морская пехота заключила с городами южной части ОкО контракт на переработку бытовых и промышленных стоков; построенное для этой цели предприятие раскинулось к югу от Сан-Онофре, на холмах. Бетонные бункеры и резервуары похожи на нефтеперегонный завод и размерами своими не уступают чудовищным яйцам Сан-Онофре. Еще южнее расположена опреснительная установка, построенная на земле, взятой в аренду у тех же морских пехотинцев и снабжающая водой большую часть ОкО, — огромный комплекс опутанных трубами зданий, почти неотличимый от атомной электростанции, и многие километры пляжа, изуродованного горами соли и какими-то цистернами.
Потом дорога пересекает необозримых размеров лагерь, где морская пехота тренирует своих новобранцев, потом — Ошенсайд, и сокровища природных ресурсов остаются позади. За Ошенсайдом все совсем как в округе Ориндж — те же самые многоквартирные дома, те же самые моллы, та же решетка аутопии, разве что дорога все время идет то вниз, то вверх, с холма на холм, и в самых глубоких низинах виднеются маленькие мертвые болотца. Да, и Сан-Диего, и Риверсайд, и Лос-Анджелес, и Вентура, и Санта-Барбара — только продолжения ОкО, не больше…
Вот и Ла-Холья; они сворачивают на городской проезд, едут по нему на запад и останавливаются перед охраняемыми воротами. Вот так, значит, оформлен въезд на Фермерскую дорогу. Сэнди звонит своим дружкам, и ворота распахиваются. Помещичья дорога, такое название подошло бы гораздо больше — они медленно катят мимо целой уймы многомиллионных особняков. Эйб живет на Седельной горе, в пристройке родительского дома, так что на него вся эта роскошь не производит особого впечатления, но остальные выпучивают глаза. Хэмфри впадает в риэлторский экстаз и начинает благоговейно бормотать приблизительные цены и залоговые стоимости.
Знакомые Сэнди живут в конце проезда, с океанской стороны, то есть дом их стоит чуть не на самом краю обрыва Торри-Пайнс. С трудом подобрав место, куда бы приткнуть машину, новоприбывшая компания стучит в дверь. Проходит некоторое время, появляется Боб Томпкинс, тот самый дружок Сэнди, и только тогда их впускают. Бобу лет сорок с хвостиком, у него загорелое лицо, золотистые волосы и дорогой костюм. Он жмет им руки, всем по очереди, а затем проводит в комнату и представляет гостей Реймонду, своему партнеру. Трудно себе такое представить, но Реймонд выглядит еще великолепнее; прямым, острым краем его подбородка можно, наверное, палки строгать. Не исключено, что начинали карьеру они натурщиками для рекламы.
Но теперь они руководят мощной сетью распространителей мягких наркотиков, и сегодняшняя тусовка — нечто вроде вызова полевых командиров к начальству на доклад. Сэнди видит вокруг уйму знакомых лиц, он начинает метаться от одного парня к другому, а тем временем приехавшие с ним друзья прихватывают по стакану и выходят наружу, в сад, и не в какой-нибудь, а разбитый у самого края четырехсотфутового обрыва, трехуровневой террасой. Отсюда открывается великолепный вид на круто спускающиеся к океану холмы Ла-Хольи, на сверкающие огнями высотные отели и их отражения в темной воде, а дальше — на сливающийся в сплошную пульсирующую массу света изгиб калифорнийского побережья. Картинка — хоть куда.
Тусовка тоже хоть куда, по высшему классу. Среди бродящего по террасе народа много знакомых лагунатиков, и десантная бригада ОкО мгновенно подключается к привычным занятиям — пьют, танцуют, чешут языками.
Тем временем Артур втихую выбирается на деревянную лестницу, ведущую к пляжу, и не один, а — с Реймондом, что ли? Для завзятого социалиста, с такой едкостью отзывавшегося о здешних особняках, компаньон, мягко скажем, неожиданный.
Джим загорается любопытством. Все время, прошедшее после ночного налета на «Парнелл», он непрерывно осаждал Артура вопросами, но так и не добился никакого вразумительного ответа. В твоих же, говорит этот великий конспиратор, интересах знать как можно меньше. Джим знаком с тактикой малых революционных групп, ничего друг о друге не знающих, но не знать даже названия организации, на которую работаешь, — это уже малость чересчур. Борьба идет за правое дело, оно конечно, но все равно… А Артур — вот чего, спрашивается, он сюда приехал? Это же совсем не в его обычаях. Он как-то говорил, что получает свое оборудование «с юга»… А не может ли быть, что Реймонд использует контрабанду наркотиков как прикрытие для… Бред, конечно, но, с другой стороны…
Любопытство Джима не утихает; он направляется к лестнице и начинает спускаться во тьму.
Пролеты деревянных ступенек ведут вдоль крутого песчаникового склона от одной площадки к другой: из каменной стены торчат телефонные столбы, к ним намертво прикреплены болтами основательные брусья, устланные сверху толстыми досками. Вся эта конструкция окрашена в какой-то яркий цвет — то ли желтый, то ли оранжевый, а может, и розовый, ночью не разберешь. Чистый, небось, спектральный цвет. В попытке, видимо, приостановить эрозию, по обеим сторонам лестницы высадили какие-то невысокие кустистые деревья, очередной пролет пересекает целую купу таких деревьев; сквозь аккуратно проделанный в густой листве туннель Джим видит две темные фигуры, прислонившиеся к ограждению следующей площадки. Наверху врубленные на полную катушку динамики заглушают ровный рокот прибоя царственным финалом сюиты из «Жар-птицы».
Все так же снедаемый любопытством, Джим переходит с лестницы на склон. Черт, тут гораздо круче, чем казалось! Однако опоры для ног находятся, и он начинает медленно и осторожно пробираться между деревьев. Негромкие звуки шагов далеко перекрываются плеском волн и гремящей сверху музыкой, теперь это уже не «Жар-птица», а «Сибирские кшатрии», ночь раскалывается от гитарных запилов и сумасшедшего рокота контрабаса. Фантастика. Последняя кучка деревьев почти нависает над площадкой, вот и славно, Джим ужом проскальзывает среди ветвей, теряет равновесие, съезжает по травянистому откосу и удачно тормозит в развилке двух толстых сучьев. Хм-м, зажало так, что не охнуть, не вздохнуть. Выдираться из таких тисков — это тоже будет отдельное занятие. Но зато теперь он оказался прямо над площадкой, и до двух фигур, сидящих на ограждении лицом к черно-белому кружеву прибоя, буквально рукой подать. А главное — теперь слышны голоса. Подходить ближе, пожалуй, и не стоит. Джим прекращает осторожные попытки высвободиться из деревянных клещей и вслушивается.
Артур вроде бы отчитывается перед Реймондом, хотя слышно далеко не все, мешает шум прибоя.
— В результате получается… операция идет уже своим ходом… снабдить оборудованием и предоставить… короткие, ночные… более масштабная операция, чем она есть на самом деле.
— А как ты думаешь, кто-нибудь из твоих х-р-р-ШЛЕП-х-р-р-ШЛЕП, — интересуется Реймонд.
— …предполагать все, что им заблагорассудится. Но знать они не знают ничего.
— Это ты так считаешь.
— Не считаю, а уверен.
— И по твоему мнению, операция может привлечь к себе внимание тех людей, которых мы пытаемся найти?
— Было бы вполне естественно. Ведь они х-р-р-ШЛЕП-х-р-р-ШЛЕП.
— Возможно, возможно.
Реймонд спрыгивает с перил и начинает нервно расхаживать по площадке, поглядывая почему-то на ту самую кучку деревьев, посреди которой застрял Джим.
— Даже если и получится, убедиться в этом будет очень трудно. Ведь нужна полная уверенность.
Артур повернулся к Джиму спиной, и теперь его голос совсем не слышен, зато хорошо слышен ответ Реймонда.
— Можно, конечно, и так. Только это будет довольно опасно, некоторые из вас могут попросту исчезнуть.
Джим непроизвольно сглатывает комок. Исчезнуть?
Его охватывает ужас, граничащий с манией преследования. Прежде Джим считал, что понимает смысл ночного нападения на завод «Парнелла», но теперь это понимание куда-то ускользает, почва уходит у него из-под ног, он оказывается в положении — ну да, в положении человека на крутом обрыве, застрявшего в развилке сучьев. Ребра протестуют все громче и громче, но Джим и думать не смеет, чтобы пошевелиться до ухода Артура и Реймонда.
Спасение для ребер — и разочарование для все возрастающего любопытства Джима — появляется в форме компании, возвращающейся с пляжа. Реймонд весело приветствует любителей ночного купания и направляется вместе с ними вверх, Артур — тоже. Через минуту на обрыве Торри-Пайнс остается только Джим, застрявший в своем дереве. Он бы с радостью обдумал услышанное и попробовал в нем разобраться, обдумал прямо сейчас, спокойно и не торопясь, но ребра с такой идеей не соглашаются, так что нужно вытаскивать себя на свободу. Значит, так, поднимем руки вверх, ухватимся за сучья, теперь оттолкнемся и посильнее. Свобода приходит на удивление легко и — как это часто бывает — в довольно неудобном варианте. Джим валится на поросший травой склон, его руки чуть не выворачиваются из суставов, так что сучья приходится отпустить. Он начинает скользить вниз, все быстрее и быстрее, какая-то ветка ободрала ухо, но это ерунда, главное — задержаться. Нужно цепляться за траву и упираться ногами, зарывать их в землю. Остановился, слава тебе, Господи. Теперь посмотрим вниз… ой-ой, да там же еще круче, почти вертикальная стена. В ушах Джима словно воет сирена тревоги, он с трудом уговаривает свою руку выпустить судорожно сжатый пучок травы, переместиться на фут ближе к лестнице. С ногами еще сложнее, для опоры нужен какой-нибудь выступ, или кочка — поросший травой склон кажется дико скользким, словно кто его маслом намазал. Да нет, Джим, конечно, не жалуется на траву, без нее он бы уже валялся внизу на обломках песчаника, пролетев предварительно пару сотен футов. Далее следует десяток осторожных перемещений, сперва руки, потом ноги, руки… ноги… и при каждом движении сердце сжимается от ужаса. Вот и лестница; Джим вцепляется в нее — отчаянно, намертво, — секунду отдыхает, а затем подтягивается и переваливается через перила, в каковой момент на него натыкается очередная компания, спускающаяся на пляж.
— Ты что, сверзился, что ли? — хохочут ребята, ни на секунду не сомневаясь, что Джим свалился с лестницы спьяну. — Пошли вниз, выкупаешься, в голове прояснится.
— А стоит ли пускать его в воду — в таком-то состоянии?
— Можно, можно, ничего ему не будет, кроме пользы.
Джим соглашается, стараясь говорить по возможности спокойно, без дрожи в голосе. Ведь и правда, стоило бы хоть немного отмыть перепачканные руки и морду. Они спускаются вниз, раздеваются, идут к океану. Белая, почти фосфоресцирующая пена прибоя омывает ступни и лодыжки. Приятное ощущение. Вода холодная, но совсем не настолько, как можно было ожидать. Джим забегает подальше и ныряет в соленые, прохладные волны. Великое вечное движение освежает и очищает, валы швыряют, бьют в лицо пеной — и нет никакого желания им сопротивляться. А что, может, Таши прав с этой идеей ночного серфинга. Джим пробует — без особых, правда, успехов — прокатиться на прибрежной волне.
В процессе этих героических попыток он натыкается на какую-то юную особу, та громко визжит и прижимается к нему всем телом, невероятно теплым после холодной воды. Его поясницу обвивают длинные ноги, шею — руки, быстрый поцелуй, — и тут же очередная волна отрывает их друг от друга. Девушка исчезает в темноте, и Джим не может больше ее найти.
Он плавает еще некоторое время, но затем, убедившись в том, что поиски бесплодны, а заодно и насквозь промерзнув, — выбирается на берег. Это прямо удивительно, до чего же теплый воздух. Интересно все-таки получается: залез в воду — хорошо, освежает, вылез из нее — опять хорошо. Из пены прибоя возникают очаровательные создания, абсолютно нагие, они подходят к Джиму, снабжают его полотенцем, вытираются сами. Дриады? Или, как их там, нереиды?
Случайная встреча в океане возбудила в Джиме что-то не совсем понятное — нет, не плотское желание, а нечто другое, малознакомое. Все одеваются, он тоже, теперь — вверх по лестнице, к народу. Разбираться в своих чувствах некогда, но какой-то частью мозга Джим все запомнил.
Народ танцует в трех комнатах одновременно. Таши и Эйб выдают Пляжную Трясучку — танец, состоящий из высоких, как на пружинах, подскоков, производимых по спирали.
— Купался? — Эйб уже устал, ему не хватает воздуха.
— Да. Плюс небольшая загадочная встреча. — Плюс большая загадочная беседа. Джим включается во всеобщее веселье. «Пеннорожденные венерики» выдают последний свой хит, «Пляши, пока ноги не сносятся до задницы». То, что надо.
Так вот тусовка и разворачивается, обычным для тусовок манером. Джим пытается определить, которая из танцующих девушек — океаническая его любовь, но ничего из этого не выходит. Часам к трем он устает — и не чувствует ни малейшего желания взбадривать себя химически. Он опускается в кожаное кресло, стоящее прямо напротив входной двери (кожа-то, кожа-то какая). Одни люди входят, другие выходят. Появляются Хэмфри и Таш, садятся рядом и начинают обсуждать достоинства Сан-Диего. Хэмфри там нравится, в первую очередь — из-за удачных покупок, которые можно сделать в Тихуане[29].
— Еще бы! — Незаметно подошедший Эйб усаживается прямо на пол. — Вы бы только полюбовались, что это такое — Хэмфри в Тихуане. Да он же обдирает тамошних торговцев, как не знаю что. «Двести песо? Ты, наверное, просто шутишь. Даю тебе десятку».
Все хохочут — Эйб очень точно скопировал интонации Хэмфри, почти искреннее его возмущение и самодовольство.
— Во-во, — кивает, улыбаясь, Хэмфри.
— Да ведь когда эти бедолаги открывают субботним утром свои лавки и первым делом видят приближающегося
Хэмфри, это для них полная катастрофа, стихийное бедствие. Они сразу понимают, что выхода нет, придется отдать добрую половину своего товара за жалкую горсточку песо.
— Уж лучше повстречаться с вооруженным грабителем, — добавляет Таши.
— Ну да, дешевле обойдется…
— И не так болезненно…
— Гораздо безопаснее…
А вот и Артур. Они сидят и ждут Сэнди. Джим исподтишка разглядывает Артура, но тот вроде такой же, как всегда. Никаких тебе ключей к великой загадке.
А Сэнди только-только начал свои переговоры с Бобом Томпкинсом. Прихватив с собой еще одного парня, которого Сэнди прежде не встречал, они уединяются в спальне Боба и рассаживаются на круглой, невероятных размеров кровати.
Восемь видеокамер.
Две стены сплошь увешаны экранами, на экранах — они сами, снимаемые с восьми различных точек.
Как в калейдоскопе: которая из этих физиономий — ты?
Зеленого шелка покрывало. Золотой рисунок обоев. Серебристо-серый ковер.
Дубовые комоды, на них — коллекция длинных, резьбой изукрашенных кальянов и трубок.
Из шести динамиков льется тихая лютневая музыка.
Стихотворение — это перечень «Что Нужно Сделать».
Ты все уже сделал?
— Это Манфред, — обращается к Сэнди Боб. — Манфред, это Сэнди.
Манфред кивает, его глаза ярко блестят, зрачки неестественно сужены — превратились в черные точки.
— Очень рад познакомиться. — Они жмут друг другу руки.
— Так вот, — говорит Боб, — у Манфреда есть интересное предложение, но сперва попробуем одну штуку. Мне лично нравится. — Он водружает посреди кровати круглое деревянное блюдо, берет небольшой кальян и наполняет часть его многокамерной чашечки какой-то черной, смолистой массой. От шарообразного керамического основания кальяна расходятся три длинные трубки; Манфред и Сэнди глубоко затягиваются, Боб делает то же самое и одновременно подносит к чашечке пламя зажигалки. Сэнди сразу сгибается от кашля, Манфред и Боб тоже кашляют, разве что самую малость послабее. На стенных экранах все это похоже на последствия взрыва гранаты со слезоточивым газом в переполненном салоне борделя.
— Ты посмотри, — с трудом выговаривает Сэнди. — Мощно.
Боб и Манфред хохочут, точнее — наполовину хохочут, наполовину кашляют.
— Ты подожди пару минут, — многозначительно советует Боб; они с Манфредом снова затягиваются, Сэнди тоже, правда, его попытка мгновенно прерьшается очередным приступом кашля. Но хватило и этого: вполне, в общем-то, обыкновенная, хотя и роскошная, спальня на глазах изменяется, становится неизъяснимо прекрасной. Неяркий свет стоящей на комоде лампы дробится в тускло-золотом рисунке обоев, и каждый из бесчисленных отблесков преисполнен своего отдельного, глубокого и таинственного смысла.
— Великое всепонимание в маленькой комнатушке, — бормочет Сэнди, зажимая пальцем мундштук; Боб и Манфред затягиваются снова и снова. Вот, значит, кто вы такие. Продвинутые курильщики опиума. Примитивная все-таки дурь, этот самый опиум. Уйма побочных эффектов, лупит по всему организму, как кувалдой. В лаборатории, думает Сэнди, можно состряпать курево в сотню раз лучше. С другой стороны, если относиться к происходящему, как к некоему историческому эксперименту… Вот Джим, тот бы точно ухватился за идею обеими руками, ведь те китайские кули, чьими руками строились все калифорнийские железные дороги, они ведь как раз опиум и курили, верно? Мало удивительного, что железных дорог больше не строят.
С курением покончено, теперь Манфреда и Боба охватывает безудержная болтливость, разговор непрерывно перескакивает с одной темы на другую и перемежается приступами визгливого хохота.
В конце концов Манфред излагает гостю свое предложение.
— Мы получаем из Гонконга очень крутую дурь, через Гуам и Гавайи. Поставки довольно крупные, и наркоагенты прихлопнули наш источник, так что нужно организовывать новый канал.
— Что это за дурь?
— Называется она «Носорог». Сексуальное возбуждение — штука хитрая, тут требуется стимуляция и релаксация одновременно и в правильном соотношении. Нужно воздействовать сразу на две системы и делать это очень точно, аккуратно. Поэтому мы пользуемся двумя компонентами, один из которых — модифицированный имитант эндоморфина. Их молекулы соединяются прямо в организме, в периферийных органах.
— Афродизиак? — несколько тупо уточняет Сэнди.
— Во-во. Самый настоящий афродизиак. Я пробовал, и ты не поверишь… — Манфред хихикает. — Ладно, не стоит об этом. Он действует, и это главное.
— Сильны вы, ребята.
— Поставки будут идти морем, с Гавайев, это и есть новый маршрут. Нужна маленькая лодка, которая будет выходить из Ньюпорта, встречать груз за островом Сан-Клементе и доставлять его на материк. Я понимаю, какой это риск, но если ты согласишься, риск будет хорошо оплачен — и деньгами, и частью товара.
Сэнди кивает — не то чтобы утвердительно, а так, неопределенно.
— Хорошо — это сколько?
— Ну, скажем, двадцать тысяч и шесть литров.
Сэнди задумывается. А найдутся ли потребители на целых шесть литров нового, незнакомого афродизиака? Найдутся, еще как найдутся. Особенно если он эффективен. С руками рвать будут.
И все же этот план идет вразрез с основными принципами Сэнди — работать малыми количествами трудоемких препаратов и, главное, не высовываться.
— А какая это будет часть от общего количества?
Сэнди и Манфред начинают торговаться. Разговор благоразумный, неторопливый — нечто вроде сугубо теоретического обсуждения, а сколько стоила бы подобная работа, возьмись за нее некий посторонний человек. Боб все время вставляет шуточки, Манфред и Сэнди охотно смеются. В этом и состоит главная, сердцевинная особенность наркотической сделки. Необходимо взаимное доверие, оно значит ничуть не меньше, чем согласие по финансовым вопросам. И Сэнди, и Манфред должны проникнуться этим доверием, ведь результаты переговоров не будут закреплены никаким документом, и, если один из них нарушит устное соглашение, другой не сможет обратиться в суд. В каком-то смысле торговцы наркотиками обязаны быть честнее, чем добропорядочные бизнесмены и адвокаты, опирающиеся на письменные контракты и правоохранительную систему государства. У наркодельцов всего этого нет, поэтому каждому из них крайне важно иметь уверенность, что партнер не изменит своему слову. И это — в среде, включающей небольшое, но вполне ощутимое количество мошенников, доводящих до высокой степени совершенства искусство вызывать незаслуженное доверие. Суровая необходимость учит различать настоящую честность от напускной — и интуитивно, и посредством взаимного прощупывания в процессе такой вот, как сейчас, непринужденной болтовни: резкий, неожиданный вопрос, дружелюбный жест, прямой, даже грубый вызов — и непрерывное, напряженное наблюдение за реакцией собеседника, выискивание в ней мельчайших черточек, вызывающих сомнение в правдивости. В чужую голову не залезешь, о самой глубинной природе человека приходится судить по внешним признакам.
Трудно себе представить, что такие деликатные переговоры ведутся под мощным опиумным кайфом, однако и Манфред, и Сэнди — люди привычные, вполне способные справиться с этим осложняющим обстоятельством. Мало-помалу Сэнди проникается уверенностью, что беседует с отличным парнем, не затевающим никакого жульничества; к такому же убеждению приходит, судя по всему, и Манфред, так что оба они удовлетворены, и деланное, механическое дружелюбие сменяется настоящим, искренним.
И все же основная природа обсуждаемой сделки Сэнди не по душе, так что окончательной договоренности не получается.
— Не знаю, Манфред, — разводит он руками. — Боб говорил тебе, наверное, что обычно я таким не занимаюсь. Не то у меня положение, чтобы идти на большой риск.
— Не рискуя, много не заработаешь, — улыбается Манфред. — Так что ты подумай. — Он встает и направляется в ванную.
— А как Реймонд? — спрашивает Сэнди Боба. — Он-то почему за это не берется?
Им обоим хорошо известно, что Реймонд уже занимался контрабандой наркотиков, в больших масштабах и с большим, если верить его словам, удовольствием.
— Сейчас Реймонд крупно увяз совсем в других делах, — морщится Боб. — Ты же знаешь его заморочки. Вечный идеалист, хотя это совсем не мешает ему сшибать зеленые. Не знаю, слышал ты или нет, но с год назад Реймонд лишился нескольких своих друзей, их убила венесуэльская наркополиция, и не как-нибудь, а с помощью дистанционно управляемых аппаратов, купленных у нашей же драгоценной армии. Это были настоящие его друзья, не какие-нибудь там шапочные знакомые, ну и Реймонд совсем взбесился. С армией США не больно повоюешь, вот он и придумал пойти крестовым походом на тех людей, которые производят эти автоматические самолеты. Конечно же, — хохотнул Боб, — не забывая при этом и о прибыли.
Он опять смеется, потом замолкает и внимательно смотрит на Сэнди.
— Только ты не трепись никому, ладно?
Сэнди молча кивает, они знакомы с Бобом много лет и провели вместе уйму операций; и продолжительность и, можно сказать, продуктивность их знакомства в значительной мере объясняется обоюдной уверенностью, что все сказанное с глазу на глаз — и серьезная информация, и даже сплетни — никуда дальше не пойдет. Особенно ценит это Боб, очень любящий посплетничать, сплетничает он обо всех, даже — скорее не «даже», а «особенно» — о своем союзнике Реймонде.
— Он занят тем, что провозит миниатюрные огневые системы, идеально подходящие для нападений на оружейные заводы.
— А, вот оно что, — с деланным безразличием говорит Сэнди. — Я где-то читал о результате такого налета.
— Вот-вот. Но Реймонд занимается этим не только ради идеи. Он ищет людей, которым такие операции нужны еще больше, чем ему самому.
Сэнди делает гримасу — все эти опасные игры вызывают у него крайнее сомнение.
— Да понимаю я, понимаю! — восклицает Боб. — Дело очень каверзное. Пока что все путем; покупатели есть, нужно только уметь их найти. Но это — мутная водичка, почти такая же мутная, как наркотики. А тут еще Реймонду показалось, что его заметила другая группа, занимающаяся теми же самыми вещами.
— Ну-ну.
— Понимаю, прекрасно понимаю. И теперь он погряз в этом деле без остатка, все пытается выяснить, кто это такие и нельзя ли как-нибудь с ними договориться.
— Опасно это, — качает головой Сэнди. Боб пожимает плечами:
— А что бывает безопасное? Как бы то ни было, теперь ты знаешь, почему Реймонд не заинтересовался контрабандой «Носорога». Он занят совсем другим.
— Это уж точно.
Возвращается Манфред, они снова глотают едкий черный дым, снова разговаривают. Манфред давит на Сэнди, хочет, чтобы тот со всей определенностью взялся за контрабанду афродизиака, но Сэнди отказывается брать на себя какие-либо определенные обязательства — вежливо, дипломатично, но отказывается. Ему и сразу не хотелось, а теперь еще эта история с Реймондом…
— Мне нужно хорошенько подумать. Понимаешь, Манфред, я как-то никогда таким не занимался.
Манфред воспринимает отказ вполне спокойно.
— Я все-таки надеюсь, что ты согласишься. Подумай, конечно, а потом свяжись со мной, неделя еще есть. Сэнди смотрит на часы, поднимается.
— Завтра у меня трудный день, вставать придется в четыре, так что пора домой. — Попрощавшись с Бобом и Манфредом, он возвращается в гостиную. Таши, Джим, Эйб и Артур сидят в углу, треплются с народом, — Поехали.
На обратном пути Джим дремлет. Он устроился на среднем сиденье, справа, рядом с Артуром; Сэнди снова впереди, а Эйб и Таши — сзади. Сейчас Джиму как-то неловко обмениваться с Артуром шуточками, гораздо легче закрыть глаза. Засыпая, он нередко переживает наново что-нибудь из последних событий, то же самое и сейчас — перед глазами появляется темный, крутой склон, земля уходит из-под ног, колючие ветки царапают лицо… «Ой!» Сна как не бывало.
Артур и Реймонд на прилепленной к обрыву площадке. Обрывки разговора. Холод морской воды — и теплое, гибкое тело. Странная ночь.
За окном машины — единственный все еще незастроенный клочок южнокалифорнийского побережья, территория лагеря морской пехоты США «Джозеф Г. Пендлтон». Темные холмы, узкая прибрежная полоса, изрезанная сухими лощинами, поросшая тусклым, жестким кустарником. Трава, в лунном свете она кажется серой. Тихо, пустынно, какая-то во всем этом чистота, нетронутость… Господи, думает Джим. Земля. И снова — острая боль утраты: ведь эта земля, на которой они живут, земля, закованная теперь в панцирь из бетона, стали и света, — она же была когда-то прекрасной. И пути назад нет.
Нетронутые строительными компаниями холмы кончаются, дорога отворачивает от берега, впереди показываются жутко разросшиеся раковые опухоли опреснительной установки, завода по переработке сточных вод и атомной электростанции, но Джим уже успел представить себе некий катаклизм, который уничтожит эту сверх всякой меры освещенную Америку, оставит только землю, землю, землю… и, возможно — только возможно — горсточку уцелевших людей, которые станут обживать молодые дикие леса молодого, холодного и сурового мира, будут жить в крохотных поселках, жить подобно лисам, подобно оленям, как и должны жить настоящие люди…
Трасса тянется между холмами Сан-Клементе, здесь уже нет ни клочка свободной земли, сплошной человеческий муравейник. Абсурдность этого бетонного ландшафта, его грубость, его невероятность вгоняют Джима в еще большую тоску. Дороги назад нет — просто потому, что дороги назад нет. История — улица с односторонним движением. По ней можно двигаться только вперед, к катастрофе, или к такому вот бетонно-ксеноновому аду, или… или к полному небытию. Небытие — как ни странно, Джим вполне способен его представить. Но все это не имеет никакого значения, главное — пути назад нет.
По пустынной в такое время трассе Хэмфри подкатывает к дому Сэнди, все выходят и направляются к своим машинам.
— Послушайте, — останавливает их Хэмфри, — счетчик показывает примерно сто сорок миль. Поделим это на нас шестерых, и получится совсем дешево…
— Совсем дешево, — хором откликаются Таши и Эйб.
— Ну да. Давайте я прямо сейчас и прикину, тогда можно будет сейчас же рассчитаться, а то вы, ребята, еще забудете…
— Ты прикинь и запиши все на меня, — говорит Сэнди. направляясь к лифту; видно, что сегодняшняя ночь укатала даже его. — Мы компенсируем тебе все, полностью. — Артур удаляется молча, даже не попрощавшись, а Таши и Эйб выворачивают свои карманы, протягивают Хэмфри горстки мелочи.
— Слышь, Хэмф, этого же хватит за износ тормозных колодок, верно, да?
— И не забудь про масло, Цюрихский Гном[30], ведь эта твоя здоровенная калоша, она же жрет масло прямо литрами.
— Точно, литрами.
— Конечно, ребята, конечно. — Хэмфри с самым серьезным видом берет мелочь и опускает ее в карман. — Я учел это при подсчете. — И он уезжает, так и не заподозрив в словах Таша с Эйбом насмешки. Джим хохочет — да, такого разве проймешь, ведь тут издевались над главной чертой характера Хэмфри, а тому — хоть бы что!
Мысль прочно засела в мозгу; а вдруг, думает Джим по пути домой, то же самое и с каждым из нас? Вдруг никто не понимает главной черты своего характера, не видит ее — ведь крупный предмет вблизи не рассмотришь. Да, так оно, наверное, и есть. А если так — какую черту своего характера не видит он сам, Джим? Над какой чертой его характера хихикают потихоньку Таши с Эйбом — и даже не потихоньку, а прямо ему в лицо — ведь он даже не подозревает, что эта черта есть, что смеются именно над ней.
И мгновенное озарение: у него нет чувства юмора!
Хм-м. Верно, что ли? Ну, как сказать, во всяком случае остроумия у него не больше, чем у холодильника. Автомозг и то сумел бы быстрее парировать чужие шуточки, приделай только к нему какую-нибудь говорилку. Да, точно. Джим никогда об этом не задумывался, но ведь сколько раз бывало, что вспоминает он какой-нибудь общий треп, и как Эйб, и Сэнди, и Таши выдают такое, что животики надорвешь, и тут вдруг в голову приходит великолепная и точно к месту хохма — только приходит с опозданием. С небольшим таким опозданием, в неделю или около того.
И конечно же, ребята прекрасно это знают. Перед Джимом встает обычная картина: все треплются и хохочут до колик, и тут вдруг у Сэнди появляется в глазах странный такой блеск, и он поворачивается к Джиму и спрашивает: «А вот что скажешь об этом ты, Джимбо?» И Джим, только что стонавший от хохота, кое-как затихает и начинает думать, думать так напряженно, что чуть предохранители в думалке не перегорают, а все — чтобы придумать хоть одну из тех хохм, которые сыплются из его друзей, как горох, и скажет в конечном итоге что-нибудь вроде «Ну-у… ясное дело!» И все трое его друзей прямо валятся на пол от хохота. А Джим только дурацки улыбается, смутно понимая, что в такой вот компании хохмачей тупой тугодум ценнее любого острослова.
А вот было бы здорово, все треплются, а тут вдруг и ты кидаешь пару слов — мгновенно, с пинг-понговой реакцией, и все хватаются за животы и хохочут так, что слезы из глаз… Только нет, никогда у Джима такого не получалось и никогда не получится. Вот самому смеяться до упаду — это он всегда пожалуйста, известный смехач, идеальная мини-аудитория для чужих шуток. Разойдясь, ребята могут уложить его на пол не в переносном, а в самом буквальном смысле. В таких случаях Джим прямо задыхается от смеха, кашляет, стонет, лупит кулаками по полу, у него сводит мышцы живота — а Сэнди, Эйб и Таш стоят над ним, хихикают и отпускают одну шуточку за другой, стараются пуще прежнего. А потом Сэнди спрашивает: «Ну как, добьем его, или пусть поживет немножко? Он ведь и вправду концы отдает».
Джим печально вздохнул. Долгая получилась ночь. Иногда тусовка превращается чуть ли не в тяжелую работу, а сегодня ко всему добавилась непонятная эта история с подслушанным разговором.
Скоро и солнце встанет. В тусклом свете начинающегося утра маленькая квартирка Джима выглядит грязно, неопрятно, да и вообще как-то по-дурацки. Еще один вздох. Пойду-ка я, пожалуй, спать.
Однако поспать Джиму не удалось, вскоре его разбудил звук открывающейся двери.
— Ты что, спишь еще? — несколько ехидно интересуется Вирджиния.
— Ага.
Как же это получается, она же вернула ему ключ от квартиры, вернула на той еще неделе, и не просто вернула, а швырнула в него этим ключом.
— Господи, ну и помойку же ты тут развел. Бывают же такие лентяи.
Вирджиния садится на край кровати и перекатывает Джима лицом кверху.
— Привет, — сонно бормочет перекатываемый.
— Здравствуй, милый.
Вирджиния наклоняется, целует его в лоб, а затем включает видеосистему и ложится на мятую, кое-как застеленную простыню. Теперь Джим проснулся окончательно: выпучив глаза, он смотрит на экраны, на разворачивающиеся там события.
Ну все, дальше смотреть не интересно.
— Хочешь, я приготовлю завтрак? — спрашивает Вирджиния.
— Давай.
Джим ложится на спину и начинает размышлять, чего это она, собственно, пришла. Та достопамятная игра в софтбол знаменовала разрыв союза, однако они продолжают встречаться, и довольно часто. А зачем, спрашивается? Ну, разве что ради легкого, доступного секса, да еще чтобы малость полаяться, это ведь тоже бывает неплохим стимулятором… Так ничего и не придумав, он встает и шествует в ванную.
— Неужели нельзя хоть иногда прибирать кухню? У тебя тут просто ужас какой-то. — Вирджиния говорит громко, ведь надо перекричать плеск воды и шум пробегающих по трассе машин. — Так где же это ты был прошлой ночью? — добавляет она после небольшой паузы.
— В Сан-Диего.
— Знаю. Я только не знаю, почему ты не позвал меня.
— Ну… — неуверенно объясняет Джим, — я искал тебя у Сэнди, но чего-то не сумел…
— Не вешай мне лапшу, милый, я все время там была, захотел бы — нашел. — Вирджиния появляется в двери ванной, правая рука ее стиснута в кулак, кухонная рукавица опасно напоминает боксерскую перчатку. Успевший уже вытереться Джим торопливо натягивает шорты.
— К сожалению, — трагически заявляет Вирджиния, — тебе лучше без меня, чем со мной. Джим обречено вздыхает:
— Да брось ты, Вирджиния, не говори глупостей. Просто я не успел даже толком проснуться.
— Ублюдок ты ленивый, вот ты кто. Джим снова вздыхает. От нежности к жалобам, от жалоб — к скандалу, все в самых лучших традициях.
— Дай мне хоть вздохнуть спокойно.
— Да? После того как ты вчера улизнул от меня потихоньку?
— Я просто поехал с ребятами на другую тусовку. Мы с тобой на вчера ни о чем не договаривались.
— А кто в этом виноват?
— Уж во всяком случае не я.
— Не ты? Ты был просто в восторге от возможности смыться со своими драгоценными дружками-приятелями. Сэнди, Таши, Эйб, да ты охотнее будешь делать с ними что угодно, чем со мной что бы то ни было.
— Да кончай ты.
— Кончать? Что я должна кончать? Ведь совершенно ясно, что ты и эти парни…
— Мы друзья. Ты понимаешь такое слово — дружба?
— Друзья. Ты прямо молишься на этих своих друзей, лучше них никого уж и нет.
— Не говори глупостей.
Правду говоря, так оно и есть. Джим действительно восхищается своими друзьями, каждым из них — по особой, отдельной причине.
— И вообще, что тут плохого — любить своих друзей?
— Если бы дело только тем и ограничивалось, но ты ведь, Джим, прямо на них с ума спятил. Ты их боготворишь, ты пытаешься жить по-ихнему, хотя совершенно к этому не приспособлен. Ни у одного из вас нет даже работы.
Джим давно уже смирился со странной логикой Вирджинии, но последние ее слова явно противоречат фактам.
— Эйб работает. Да и все мы работаем.
— Взрослый вроде парень, а рассуждает, как ребенок. Слушай, Джим, я уже начинаю сомневаться, повзрослеешь ты когда-нибудь по-настоящему или нет.
— Я не понимаю…
— Ты никогда ничего не понимаешь!
— Я не понимаю, что ты хочешь сказать, — вот что я хотел сказать. И позволь мне, пожалуйста, закончить.
— Так ты уже закончил?
— Да, закончил.
Глубоко возмущенный полной бессмысленностью этого спора, Джим выходит на кухню; яичница на сковородке давно уже почернела и обуглилась.
— Вот дьявол!
— Видишь, что из-за тебя получилось! — Вирджиния бросается к плите, хватает сковородку и сует ее в раковину, под струю.
— Из-за меня? Ты что, с ума сошла?
— Я очень даже не сошла с ума, Джим Макферсон. У тебя нет настоящей работы, а потому нет никакого настоящего будущего. Все эти твои приработки — нечто неопределенное. Ты целый день слоняешься из угла в угол и пишешь свои дурацкие стихи, а я тем временем работаю и зарабатываю те самые деньги, на которые мы с тобой иногда куда-нибудь выходим, иногда — это когда удается отцепить тебя от твоих драгоценных дружков!
Ну и прекрасно, думает одна часть Джима, раз ты так считаешь, так отвяжись, пожалуйста, и не приходи сюда больше. Ведь решили же мы вроде, что с этим союзом покончено! Но другая его часть не может забыть всего, что было у них хорошего, и в компании друзей, и один на один, и в постели, и просто так, во время прогулок или разговоров. И этой, другой части очень больно.
Джим печально кивает головой:
— Давай я сам приготовлю завтрак.
Ну чего, спрашивается, ходит сюда, если так ко всему относится? Сваливала бы совсем — и мне бы легче, и ей самой. Ему не хватает смелости сказать Вирджинии, чтобы та уходила, тут уж пойдут такие жалобы и обвинения — и какой он жестокий и бесчувственный, и что он с ней сделал — туши лампу. К тому же Джим далеко не уверен, хочет ли он этого сам. Вирджиния — умная, красивая, обеспеченная, идеальная, одним словом, союзница, во всяком случае — теоретически. Когда она вылезает из бассейна, и все на нее смотрят, а она садится к нему на колени, — в такие моменты начинает казаться, что это стоит всех ссор и руготни. Ведь и вправду стоит.
Остается только вздохнуть. Так что же, значит, еще один веселый денек в компании Вирджинии Новелло? И сколько это уже продолжается? Месяц, два? А может, уже три? И ведь такая обстановка с самого начала, буквально с самого первого дня. Он даже успел научиться готовить, есть, ругаться с Вирджинией и одновременно обдумывать, что бы стоило прочитать, прежде чем браться за очередное стихотворение. А почему бы, собственно, и нет? Теперь почти каждый умеет делать несколько дел одновременно.
Но сегодня Джим срывается. Какого, собственно, черта, они же больше не союзники, они бывшие союзники, так что он совсем не обязан терпеть все ее штучки! Объяснив, а точнее — проорав это Вирджинии, он выскакивает из квартиры.
Вот те на! Он оказывается на до боли, как говорится, знакомой улице. Выскочил, значит, из своего собственного дома. Ошибочка небольшая вышла — показалось на секунду, что это не Вирджиния у него в квартире, а он у нее. Положение, прямо скажем, малость дурацкое. Что же теперь делать-то?
Джим садится в машину, объезжает вокруг квартала, осторожно заглядывает в собственное окно. Да, ушла. Слава тебе, Господи. Нужно все-таки неотчетливее соображать, где именно ты находишься.
Ну да ладно, выбросим все это из головы. Можно начинать день.
Преисполненный благородного намерения предаться литературному труду, Джим садится за стол, однако его не оставляет ощущение какого-то неприятного кома в желудке. Один за другим он представляет себе варианты недавнего спора, повергающие Вирджинию в полное раскаяние, а затем — в кровать. Или по-другому: она совершенно раздавлена и понуро уходит, чтобы не вернуться уже никогда. По не очень понятной причине все эти выигрышные для Джима сценарии повергают его в такую же тоску, как и то, что произошло на самом деле. Он встает из-за стола, так и не написав ни единого слова, а все, что он пытается читать, оказывается невыносимо скучным.
Тогда он включает видео и прокручивает запись утренних постельных развлечений. Зрелище и возбуждает его, и преисполняет отвращением, в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят.
Джиму уже двадцать семь лет, но он так ничему еще и не научился.
Сегодня Стьюарт Лемон просыпается очень рано и сразу же идет на кухню; живет он в Лагуна-Бич, неподалеку от берега, и окна кухни выходят на залитое солнцем море. Изучив содержимое хлебницы, стоящей на оранжевой керамической крышке кухонного стола, Лемон приходит к решению, что дрожжевой хлеб зачерствел уже вполне достаточно для приготовления французских гренков. Он ставит сковородку на плиту, а затем взбивает яйцо с молоком. Корицы — чуть побольше, чем обычно. Теперь порезать хлеб, обмакнуть каждый ломтик и — на сковородку. Поджариваемый хлеб громко шкворчит, кухня наполняется сладковатым ароматом корицы. Через дверь видна висящая в холле картина Кандинского. У Лемона есть и вполне приличный Пикассо, но этот Кандинский нравится ему больше и специально висит так, чтобы видеть его почаще. Очень умиротворяет. И вообще прекрасное утро.
Прекрасное — но все равно Лемон не может избавиться от беспокойства. Дела в ЛСР идут не больно-то ладно, в результате чего президент компании Дональд Херефорд, набирающий все большую и большую силу в «Арго/Блессман», проявляет ничем уже не скрываемое недовольство. С «Шаровой молнией» полный завал, а ведь со дня на день предстоит померяться силами не с кем-нибудь, а с «Боингом», одним из гигантов оборонной промышленности. Вполне достаточное основание для головной боли, а тут еще Херефорд хочет, чтобы они обеспечили ежегодный прирост в несколько процентов; единственная возможность выполнить это требование в текущем году связана со второй завязшей работой, с предложением по «Осе». Какой уж там прирост — если рухнут оба эти проекта, ЛСР закончит год с минусом, станет убыточной для «Арго/Блессмана». И хорошо, если один только этот год. А ведь и Херефорд, и те, которые над ним, не станут долго мириться с подобной ситуацией, не такие они люди. Они могут продать ЛСР, могут прислать новую команду, чтобы она все здесь перешерстила — Лемону грозят крупные неприятности. Карьера — к чертовой матери… И это в такое время, когда все, буквально все остальные военные компании процветают! Есть от чего взбеситься.
Лемон настолько охвачен этими невеселыми размышлениями, что почти не чувствует вкуса французских гренков. Оставив грязную посуду на столе — пусть у Эльзы будет хоть какое-нибудь занятие, — он идет в спальню и одевается.
— Я ушел.
Эльза не просыпается, а только бормочет нечто неразборчивое и переворачивается на спину. Она не говорит с ним уже… сколько же это? Лемон плотно сжимает губы и направляется к двери, стараясь выкинуть все неприятности из головы.
Теперь в «мерседес». Ехать не так-то уж и близко, поставим гобойный концерт Вивальди. В голове — полный кавардак, попеременно всплывают то разметавшаяся во сне Эльза, то предложение по «Осе», то экран видеофона и раздраженно глядящий с него Херефорд. А еще — убитое, обреченное лицо Дэна Хьюстона. И расчеты по «Шаровой молнии». Что поделаешь, на администраторов всегда ложится невыносимая нагрузка, но ведь он к этому подготовлен, он же сам хотел иметь такую работу.
Первым сегодня Деннис Макферсон, нужно проверить, как там у него с «Осой». Срок через неделю, а Макферсон все еще тянет резину, хотя можно бы уже и за ум взяться. Пора принимать окончательное решение относительно стоимости контракта, итоговой суммы, количества долларов. Возможно, именно этот момент и станет ключевым, определит, выиграет ЛСР или проиграет.
— Ну так вот, Мак, — без всяких околичностей начинает Лемон. Сразу же создается обычная для таких бесед обстановка: с одной стороны — властный, саркастичный Лемон, с другой — чопорный, с трудом сдерживающий негодование Макферсон. — Я просмотрел ваши цифры и пришел к убеждению, что конечная сумма непомерно велика. ВВС не пожелают платить так много за беспилотную систему, они относятся к самолетам без летчиков с большим предубеждением и покупают все это хозяйство против своей воли, их просто вынуждает развитие техники. И нужно с этим считаться, иначе мы рискуем остаться с носом.
— Мы и так урезали все до крайнего минимума, — пожимает плечами Макферсон.
Несколько секунд Лемон смотрит на него и молчит.
— Ну хорошо. Пододвиньте кресло сюда и пройдемся по всей смете, цифра за цифрой.
Микроменеджмент — так, кажется, это называется в учебниках. Лемон скрипнул зубами.
Смета, приготовленная командой Макферсона, представляет собой толстую пачку машинописных листов с подробным, пункт за пунктом, изложением всех расходов по проекту. Раздел первый, разработка и техническое проектирование. Техническое оснащение — сто восемьдесят девять миллионов долларов. Подготовка персонала, ну, здесь все, как обычно, — меньше миллиона. Оборудование для летных испытаний — десять миллионов. Испытания и анализ их результатов — двадцать пять миллионов. Расходы на управление — шестьдесят три миллиона. Информация — восемнадцать миллионов. Окончательная сумма — триста пять миллионов.
Лемон берется за самую крупную статью расходов, за техническое оснащение. Он просматривает все промежуточные суммы, пристает к Макферсону то по одному пункту, то по другому.
— Почему получается так много? Я сделал грубую прикидку с использованием цен на комплектующие, закупаемые у других компаний, выходит никак не больше ста тридцати.
Макферсон вытаскивает подробную роспись, где указаны точные цены всех комплектующих.
— Лазер на углекислом газе нельзя купить прямо так, с прилавка. Для получения характеристик, указанных в ЗИП, его нужно модифицировать. Потом еще сборка, она тоже попадает в эту статью. И вся автоматика, она ведь очень дорогая.
— Все это мне прекрасно известно. Но только зачем, например, покупать микросхемы «Зенита»? «Тексас инструменте» поставляет почти такие же за четверть цены, вот вам сразу девять миллионов.
— Зенитовские микросхемы необходимы для обеспечения стопроцентной надежности всей системы. Они стоят в самых ответственных узлах.
Лемон в некоторой нерешительности. С его точки зрения, микросхемы «Тексас инструменте» никак не хуже, однако промышленность придерживается почему-то иных взглядов.
— Ладно, оставим это на время и посмотрим дальше.
Они переходят к смете подготовки производства. Этот этап наступит после РТП, поэтому здесь цифры менее определенные. Однако ребята Макферсона прикинули все суммы. Каждая категория расходов — они здесь те же, что и в РТП, — сопровождается подробными, на несколько страниц обоснованиями. Итог — сто пятьдесят четыре миллиона. Смета просматривается строчка за строчкой, Лемон оспаривает выбор оборудования, оценки фонда заработной платы, все, к чему можно и нельзя прицепиться. Макферсон упрямо отстаивает каждую цифру, и в Лемоне копится раздражение. Ну не могут быть эти оценки такими уж определенными, Макферсон просто не думает о деньгах, они ничего для него не значат.
Через час наступает очередь расходов на подготовку производства пробной партии оборудования, первых восьмидесяти восьми комплектов. Техническое оснащение — двести пятьдесят один миллион, испытания и анализ результатов испытаний — два миллиона (этот анализ должен показать, что система работает как часы, иначе — конец), расходы на руководство — тридцать миллионов, информация — тридцать миллионов. Итого — триста тринадцать миллионов. Лемон яростно оспаривает оценки расходов на руководство и получение информации. Тут он понимает больше, чем Макферсон, и потому вправе уменьшить цифры. Макферсон пожимает плечами.
Общая предлагаемая стоимость программы — семьсот семьдесят два миллиона долларов.
— Вы должны снизить эту сумму, — приказывает Лемон. — У меня нет точных данных по предложениям «Макдоннелла/Дугласа» и «Парнелла», но кое-какая информация просачивается, и складывается впечатление, что цифры будут порядка семисот с очень небольшим.
— Мы урезали везде, где только можно, — качает головой Макферсон. — Вы же сами только что убедились. — Вид у инженера усталый, эта нелегкая беседа продолжается уже несколько часов. — Если мы рискнем искусственно занизить цифры, вояки просто пройдутся по предложению и увеличат их сами, когда будут писать свои НВС. — Члены КВП делают по каждому из предложений оценку Наиболее вероятной стоимости, и тут все зависит от их дружелюбия, иногда эти оценки бывают совершенно катастрофическими. — Если их цифры окажутся значительно выше наших, мы будем выглядеть, как пойманные за руку жулики.
— Слушайте, Мак, не надо учить меня моей работе, — раздраженно поднимается Лемон.
— Я и не учу. — Устал, наверное. Вон ведь как спокойно говорит. — Вы спросили меня, сколько будет стоить система — я вам ответил. Я же не говорю, какую именно цифру нужно писать в предложении — это решать вам. Вы можете приказать нам удешевить систему за счет снижения ее качества, а можете просто срезать оценку, сохраняя систему в первозданном виде — все в ваших руках. Но вы не заставите меня сказать, что разработанная нами система стоит меньше, чем здесь написано, этого я никогда не сделаю. Рассчитать, а затем доложить вам, сколько все это стоит, — моя работа, и ничья больше. Я свою работу выполнил, а что уж там будет дальше — ваше дело.
Выговорился все-таки в конце концов, не выдержал! Но это не приносит Лемону ожидавшегося им удовлетворения, спокойствия — наоборот, он уязвлен, и до такой степени, что забывает даже о всегдашней своей маске.
— Забирайте свое хозяйство и уходите, — с ненавистью говорит он, а затем резко отворачивается, чтобы не показать Макферсону своего лица, и отходит к окну. Нечто — возможно, нечто из сказанного сейчас инженером — перепугало Лемона, перепугало и довело до неконтролируемого уже бешенства.
— Убирайтесь!
Макферсон уходит. Лемон облегченно вздыхает, возвращается к своему столу, садится и постепенно берет себя в руки. Этот наглый сукин кот опять его подставил. Запрашиваемая стоимость слишком высока, система слишком сложна. Но любая попытка что-либо изменить сделает предложение уязвимым с технической точки зрения. Нужно выдерживать верное соотношение стоимости и качества, но пойди поговори об этом, когда на конструировании стоит такой вот Макферсон. Он же псих какой-то.
Успокоившись окончательно, Лемон звонит в Нью-Йорк.
На экране появляется лицо Херефорда, президент ЛСР сидит за столом, около окна. За его плечом — бесчисленные паруса яхт, бороздящих гладь Гудзона.
Лемон медлит, нерешительно прокашливается. Даже против своей воли он испытывает к Дональду Херефорду нечто похожее на благоговение. И немудрено — ведь всю свою жизнь выкладываешься из последних сил, делаешь в ЛСР быструю, даже очень быструю карьеру — и вот тебе, пожалуйста, человек примерно твоего возраста, а то и на пару лет моложе, занимает весьма высокое положение в сложной управленческой структуре «Арго/Блессмана», одного из крупнейших концернов мира, шестнадцатого в прошлогоднем списке журнала «Форчун». Лемон даже не представляет себе, каким образом можно добиться такого успеха, тем более что Херефорд совсем не какой-нибудь там одержимый, не видящий и не знающий ничего, кроме своей работы. Совсем напротив, он — человек весьма светский и образованный, подробнейшим образом знакомый с культурной средой Манхэттена — самой, вероятно, богатой во всем мире, это отчетливо проявляется при каждой поездке Лемона в Нью-Йорк.
Маленькие художественные галереи, Метрополитен, театры — бродвейские и прочие, Филармонический оркестр, балет… просто восхитительно. Во всяком случае на Лемона это производит глубочайшее впечатление.
Он излагает Херефорду факты — самым деловым и непринужденным тоном, на какой способен в эту минуту. Херефорд задумчиво дергает себя за сухой, костлявый подбородок, скребется в тронутой серебром шевелюре, поправляет пятисотдолларовый галстук. Лицо его остается бесстрастным.
— Так вы говорите, этот самый Макферсон — хороший специалист?
— Да. Однако он несколько перегибает по части вылизывания своих разработок, а что касается искусства составить предложение, найти верное соотношение всех факторов… короче говоря, он так и остался инженером.
— Понимаю, — коротко кивает Херефорд, чуть наморщив свой орлиный нос. — А то я несколько удивлялся: вы говорите, что Макферсон — хороший специалист, и в то же самое время два его предложения провалились, одно за другим.
Да, Лемон давно уже знает, какая цепкая у Херефорда память.
— Я имел в виду — хороший технический специалист, и только это, — пожимает он плечами. Херефорд молча глядит в окно.
— Урежьте все на пять процентов, — говорит он наконец, — а управление и информацию — на десять. Больше нельзя, а то возникнут неприятности с НВС, но даже такое уменьшение сметы примерно уравняет нас с конкурентами, так ведь?
— Думаю, да.
— Вот и прекрасно. А когда срок подачи?
— Ровно через неделю.
— Отправите бумаги — позвоните мне. А сейчас я должен идти.
И экран потух.
Лобовое столкновение в Бреа было настоящей кровавой кашей; Эйб и Ксавьер отвезли то, что осталось от пострадавших, в Буэно-Парк, и теперь, на обратном пути из больницы, Эйб отчетливо чувствует, что Ксавьер готов сломаться. Слишком большое напряжение и слишком долгое; все детали на пределе прочности. Эйб буквально слышит скрежет в коробке передач, недвусмысленно предупреждающий, что зубья шестеренок готовы в любую секунду сорваться и пулями брызнуть во все стороны… Да и не только Ксав, оба они перенапряжены, до крайнего предела и даже дальше. Компенсации за лишние выходные, взятые прежде, компенсации за лишние выходные, намеченные на будущее, а тут еще то один товарищ, то другой просит подменить его, а конечный итог — слишком много смен, отработанных в прошлом месяце. Со всеми вытекающими последствиями.
Поэтому сигнал вызова они встречают дружным стоном, после чего несколько секунд сидят совершенно неподвижно, готовые, кажется, разбить проклятую рацию. Опять влипли. В конце концов Ксавьер протягивает руку и медленно, очень медленно нажимает кнопку передачи.
— Что там еще?
Их направляют в Гарден-Гроув, в какой-то проулок между Гарден-Гроув-авеню и Брукхерст-авеню.
— Странно, — удивляется Ксавьер, — в тех местах не больно-то разгонишься, каким же это образом можно там хотя бы бампер погнуть?
— Говорят, звонок был какой-то странный, — произносит из рации голос диспетчера. — Что там случилось — абсолютно непонятно, мы не знаем ни кода, ни чего-либо еще. Есть какой-то адрес, который имеет вроде к этому какое-то отношение, — Эмерсон, тысяча двести сорок шесть.
— Ты точно знаешь, что нужны мы, а не полиция?
— Сказали — спасательную команду. Ксавьер отключает рацию.
— Ну, эта поездка нас особенно не вымотает. Чушь скорее всего какая-то.
Так что Эйб проезжает сперва по Брукхерст, затем по Гарден-Гроув и не находит ни малейших признаков аварии. Они видят только:
«Прикид со скидкой», магазин уцененной одежды.
«Сиди-слушай», где торгуют компакт-дисками, и видеопрокат «Погляди-ка».
«Розово-голубой видеосалон для взрослых», хозяин — полковник из Кентукки.
Твой замызганный квартал. Ты в нем живешь.
Склад, торгующий мебелью.
Дешевая мастерская, принимающая в ремонт камеры и всякую автоматику.
Два магазина подержанных машин. Пиццерия.
И все же монада, она существует, что бы там ни говорили теоретики.
Ведь вот она, верно?
Продуктовый магазинчик-автомат. Танцевальный зал.
Напротив всех этих заведений — автостоянка. Автомобили.
Вывески, дорожные знаки, уличные фонари, светофоры.
Телефонные провода, полосующие прокисшее молоко неба.
И так далее, и так далее — до той самой точки, к которой сходятся магнитные дорожки и две стороны длинного, совершенно прямого бульвара. Одним словом — обычная для ОкО улица, каких здесь многие сотни. И никаких тебе аварий.
— Ну и что же дальше? — спрашивает Эйб.
— Давай попробуем этот адрес.
— Но ведь… — они выезжают на Эмерсон-стрит, идущую параллельно Гарден-Гроув-авеню. — Ведь это пристройка мебельного склада.
— Да, но там наверху могут быть и жилые квартиры. Смотри, по виду — вполне похоже. Эйб пребывает в сомнении.
— Нет, — качает он головой, — не мы здесь нужны, а скорее уж полиция.
Они выбираются из фургона и поднимаются по бетонным ступеням наружной лестницы. Проулок, в котором стоит дом, заполнен серыми металлическими баками для мусора, завален сплющенными, огромного размера картонными коробками. Лестница приводит их к деревянной двери, которую бесчисленное число раз открывали ногой и однажды красили оранжевой краской, давным-давно уже поблекшей до пыльно-желтого колера. Ксавьер поднимает руку, чтобы постучать, но в тот же самый момент из-за двери раздается дикий — словно кто-то на кусочки режет собаку — вопль. Ксавьер и Эйб молча смотрят друг на друга. Затем Ксавьер стучит.
— Не лезь сюда! Ой, Господи… мотай отсюда к долбаной матери!
Голос несомненно женский, только хриплый и какой-то дикий.
— Хм-м, — негромко говорит Ксавьер. А затем кричит: — Спасательный отряд, мэм!
— А! Так это вы! Помогите! Помогите! Ксавьер пожимает плечами и пробует открыть дверь. Дверь заперта.
— У вас дверь заперта!
— Только не надо ее ломать! А то он выгонит меня из квартиры! А-а-а! А-а-а! Помогите!
— Ну тогда откройте ее сами!
— Не могу-у!
— Ну, не знаю.
Ксавьер осматривает дверь, крутит ручку. Никакого результата.
— Да помогите же мне, черт побери!
— Мы пытаемся! Не закройся вы на замок, было бы гораздо легче. — Ксав осматривается. — Слушай, Эйб, кухонное окно совсем близко к перилам, и оно открыто. Узковато, конечно, но ты, пожалуй, протиснешься.
Эйб глядит на крошечное оконце, на его лице — крайнее сомнение.
— Да куда там, оно же совсем маленькое. И свалиться тут недолго.
— Пролезешь, еще как пролезешь. Попробуй, а я буду тебя держать.
Эйб забирается на хлипкие железные перила, сует в окошко руки и голову, ищет за что бы ухватиться. Единственная зацепка — торчащий над кухонной раковиной кран. И окошко действительно чересчур узкое… Ладно, попробуем. Он начинает втискиваться внутрь. Жуткая вонь, по всей видимости — от давно не выносившегося мусорного ведра. Плечи кое-как пролезают, дальше уже все проще, нужно только проползти над раковиной и втянуть ноги. В конечном итоге, после мощного завершающего толчка Ксавьера Эйб оказывается на грязном полу.
— Эй, кто тут?
— Помогите! О-о-о помогите!
Эйб вскакивает и бежит; на полу крохотной комнатки, примыкающей к кухне, лежит черноволосая женщина в длинной, мокрой от пота мужской рубахе. Судя по горой вздымающемуся животу, она либо чудовищно толстая… да нет, какое там толстая — эта женщина корчится в родовых схватках. Так вот и рожает — прямо на полу.
— Эй! — кричит женщина. — Я здесь!
— Вижу, вижу.
Эйб отпирает наружную дверь и впускает Ксава. Женщина отдергивается, прижимается боком к старой, зеленого винила кушетке.
— Это еще кто?
— Спасательный отряд. — Ксавьер опускается на колени, берет женщину за запястье, отодвигает ее ладонь, которой та вцепилась в свой живот. — Вам нужно расслабиться…
— Расслабиться! Да ты что, шутки пришел шутить? И почему вы так долго? А-а-а! А-а-а! — По лицу женщины текут струи пота, она непрерывно перекатывает голову то в одну, то в другую сторону. — Я просила «скорую помощь»!
— Вот мы и есть «скорая помощь». Попробуйте, пожалуйста, расслабиться. — Ксавьер быстро ее обследует. — Послушайте, и давно у вас начались схватки?
— Часа, наверное, два.
— Надо же, как у вас все быстро.
— Ты это мне рассказываешь? И вообще, кто вы такие?
— Спасательный отряд.
— Я не хочу, чтобы какой-то черножопый лапал меня в этом месте, да еще в такое время, когда я пытаюсь… а-а-а!.. родить ребенка.
Ксавьер смотрит на нее, наморщив лоб.
— Я попытаюсь воздержаться от грубых приставаний, во всяком случае — пока вы не разрешитесь, договорились? Сейчас там как-то тесновато для изнасилования.
Женщина пытается его ударить, но все ограничивается бессильным взмахом руки.
— Убирайтесь отсюда! Оставьте меня в покое! Ох, Господи!
— Вы никак не поймете, мэм, что мы — спасательный отряд, — пытается объяснить Эйб.
— Да отстань ты от меня со всеми своими «мэм». Мне просто нужна «скорая помощь».
— Ради Бога, — охотно соглашается Ксавьер. — Эйб, сбегай за носилками. Думаю, мы еще успеем отвезти ее в больницу святого Иосифа.
Эйб кубарем скатывается с лестницы, хватает свернутые носилки, бежит с ними наверх. Ксавьер и роженица громко спорят.
— Послушайте, женщина, никто там не станет удерживать вашего ребенка в заложниках. Не сможете заплатить — ну, значит, не сможете заплатить! А сейчас у вас все это идет слишком быстро, почти обязательно будут разрывы. В больнице вам будет гораздо лучше.
Женщина не отвечает, у нее очередная схватка. Однако Эйб видит, что ей хочется ответить, она не сводит с Ксавьера сверкающих ненавистью глаз, трясет головой, наконец, выдавливает:
— Не хочу — никуда — ехать!
— Ничего не поделаешь. Если мы оставим вас здесь, вы умрете от потери крови. Мы не имеем на это права.
Эйб развернул носилки и поставил их на ножки. Когда они с Ксавом начинают поднимать женщину с пола, та выгибается дугой, ни на секунду не переставая стонать от невыносимой, видимо, боли.
— А вы не пробовали тужиться ритмично? — спрашивает Ксавьер. — Вы имеете хоть какое-нибудь представление, как это делается?
— Да иди ты!.. — Женщина снова пытается его ударить. — Долбаные насильники! Да я же даже не знала — а-а-а! Я и про беременность-то свою узнала только два месяца назад.
— Великолепно. Эйб, зайди оттуда и приподними ее плечи. Тужься, женщина, тужься!
— Не-ет! — Однако она продолжает тужиться, прикладывая к этому колоссальные, — судя по вздувшимся на шее венам и жилам, — усилия. Эйб заметно перепуган; ситуация, вообще говоря, самая для санитаров заурядная, но он сталкивается с ней впервые; женщина вертится ужом, почти выскальзывает из рук, тут кому угодно станет не по себе. Он чуть ли не с тоской вспоминает обычных своих коматозных пациентов.
Они собираются уже поднять носилки, но тут следует новая схватка; Ксавьер наклоняется и смотрит.
— Мм-да, головку уже видно. Не успеем, пожалуй. Тужься, женщина, тужься.
— Н-не могу…
— Можешь, можешь. Давай, я нажму тебе на живот. Ноги вверх, руки опусти. Теперь напрягись изо всех сил… вот так… еще немного, теперь расслабься. Немного передохни. А теперь — еще раз.
— Ксав, а ты что, не первый уже раз? — интересуется Эйб.
— Ясное дело.
— Ты будешь делать разрез?
— Ты что, сдурел? Этот ребенок сам великолепно со всем справится.
— Просто восторг! — восклицает женщина, у которой как раз пауза между схватками. — Очень приятно вас послушать. Да что ты, собственно, за врач?
— Армейский. И не отвлекайтесь, пожалуйста, от главного своего занятия.
— Будто я могу… отвлечься.
И еще одно усилие; женщине не хватает воздуха, она дышит широко раскрытым ртом. Вот уж не думал, что это так трудно, проносится в голове Эйба. Он вскакивает, приносит из ванной черное от грязи полотенце, вытирает с ее лица пот. По огромному животу волной бегут судороги, женщина глухо, сквозь стиснутые зубы стонет, она зажмурилась — так крепко, что побелевшие веки ярко выделяются на фоне налившегося кровью лица.
— Вдох, а на выдохе — толчок, — негромко советует Ксавьер. — Тужься, тужься.
— Заткнись, мать твою!
Эйб обращает внимание, что в комнате стало темнее: на пороге теснится целая орава соседей. Женщина сдавленно ругается, она тоже их заметила.
— Эй, там, мотайте отсюда! — кричит Эйб. — Если среди вас есть врач или акушерка — милости просим, а остальные — марш отсюда. И закройте дверь! — Он встает и выгоняет всех из комнаты. По большей части это дети и подростки, с круглыми от любопытства глазами. Труднее всего выгнать мелюзгу, слишком уж они шустрые.
— Тужься! Да, так, правильно, тужься! Вот голова уже и вышла! Теперь, — плечи, давай, давай скорее.
Ну, вроде почти все. Эйб смотрит, как черные ладони Ксавьера принимают красное, измазанное кровью и слизью тельце. Невероятное зрелище. Теперь Ксавьер занялся пуповиной. Он переворачивает ребенка на бок, и тот заходится криком.
— Возьми его, Эйб.
Эйб наклоняется и осторожно берет нечто теплое, влажное, липкое. Ребенок почти ничего не весит, его голова легко умещается в ладони.
— А кровотечение все-таки есть, — тревожно хмурится Ксавьер.
— Эй, вы там что, забыли про меня?
— Все в порядке, леди. Поздравляю вас с новорожденным.
— Что? А чего же ты раньше молчал? — Женщина снова бессильно замахивается на Ксавьера. — Да что ты за врач такой! Слышь — мальчик или девочка?
— М-м-м… — Самому Эйбу подобный вопрос как-то не приходил в голову. — Думаю, мальчик.
— Думаешь? — негодует женщина. Они с Ксавьером смеются. — Послушай, черножопый, кто это у тебя такой, студент, что ли?
— Ладно, — отмахивается Ксавьер. — А в больницу все равно надо. Как вам кажется, вы сможете подержать ребенка, пока мы будем спускать вас во двор?
Женщина кивает и протягивает руки, они пристраивают крохотное существо у нее на груди. Мокрая от пота рубашка, перемазанный ребенок… картинка получается малоопрятная, но тем не менее умилительная.
Лестница узкая, разворачивать носилки трудно, вдобавок приходится разгонять липнущих со всех сторон детей, а тем временем женщина отключается. Она разжимает руки, и ребенок начинает соскальзывать на сторону; Эйбу и Ксавьеру приходится бросить носилки и ловить скользкое тельце, готовое уже перелететь через перила в направлении расставленных внизу мусорных баков. Бух-трах, носилки валятся на Ксавьера, чуть не сшибая его с лестницы; он кое-как удерживается, отделывается ушибленной о ступеньку задницей.
— Да что же это вы, леди, делаете?
— Откуда вы взялись на мою голову? Вы что, убить меня решили? Отдайте моего ребенка!
— Только постарайтесь больше его не ронять. — Ксав возмущен до крайности. — Маленький совет для начинающих мамаш, я даю его вам совершенно бесплатно. Не швыряйте своих детей в мусорные баки, если есть хоть малейшая возможность обойтись без этого.
Дальше все идет без приключений. Носилки засунуты в заднюю дверь фургона, туда же залезает и Ксавьер; Эйб везет их к больнице святого Иосифа.
— Ты бы поскорее, Эйб, — окликает его Ксав из своей амбулатории. — Тут же кровотечение из таких мест, которые не больно-то залепишь пластырем.
— И не пробуй! — Слышит Эйб резкий голос женщины. — Мало того, что подзалетела я с таким вот, вроде тебя, черножопым, так тут еще и ты на мою голову.
— У-гу. Вы бы, мэм, просто полежали спокойно, расслабились. И заткнулись — если, конечно, способны на такой подвиг. А уж я постараюсь сдержать свои низменные страсти.
Из внутреннего окошка высовывается голова Ксава.
— Вот же неблагодарная сука.
— Так ты что, действительно принимал уже роды?
— А разве не видно? Я же работал, как профессиональная повитуха.
— Ясно. А было сегодня что-нибудь из ряда вон выходящее?
— Быстро очень.
— Это тебе кажется, что быстро! — вопит за его спиной женщина.
— Тише, мэм. Поберегите силы.
— Никогда не думал, что это так трудно, — говорит Эйб. — Слышал, конечно, но сам никогда не видел.
— Не думал? Ну, ты совсем салага. Это выжимает их до предела. Вся беда в том, что мозги разрастались у человека куда быстрее, чем щель между ног. Рожать не только трудно, но еще и опасно. Вот тут вроде бы два здоровых человека, а ведь любой из них может помереть, не доехав до больницы. Ты бы, кстати, поторопился.
Они добираются до места, перегружают женщину с ребенком на каталку, волокут их к двери приемного покоя, и тут женщина впадает в чувствительное настроение.
. — Я вам очень за все благодарна… — По ее щекам катятся слезы, — … и я очень боялась. Простите, пожалуйста, что я все это вам наговорила. Вы совсем не черножопый.
— Н-ну… — неопределенно отвечает Ксав и плотно сжимает губы, чтобы не расхохотаться.
— А как вас обоих звать? Эйб? Хорошо. Ксавьер? Ксавьер? А как это пишется — Ксавьер? Хорошо. Вот я и назову его Уильям Ксавьер Эйбрахам Джефферс, точно, вот так вот и назову. Точно, вот так вот и назову.
Женщину укатили. Эйб и Ксавьер идут в туалет, умываются, возвращаются в приемный покой.
Буквально через несколько минут выходит врач, он сообщает, что женщина в полном порядке, ребенок в полном порядке, никаких проблем не возникает. Ровно никаких проблем.
Если так, можно и уходить. Эйб испытывает какое-то странное чувство, все вокруг кажется не совсем реальным. И он, и Ксав широко улыбаются, словно пара идиотов.
— Так, значит, — говорит Эйб, — Уильям Ксавьер Эйбрахам Джефферс, а?
— Сигары не найдется? — спрашивает Ксавьер. И они начинают смеяться. Они смеются, жмут друг другу руки, лупят друг друга по спине и смеются.
— Ну ты поверил бы этому тогда, когда весь квартал сбежался туда поглазеть?
— Или когда этот парень полетел прямо в помойку?
— Слушай, а ведь смена, считай, почти что кончилась. Пошли-ка выпьем.
Где отметить столь знаменитое событие? Конечно же, в «Пристани», любимой забегаловке Ксавьера. Это в Нижней Санта-Ане, на Четвертой улице. Они пьют пиво, чертову уйму пива, и Эйб понемногу расслабляется, ему приятно почувствовать себя частью того загадочного мира, в который удаляется Ксав после работы, приятно быть принятым в баре для черных — хотя бы и не надолго, и только на правах друга Ксавьера. Ксавьер рассказывает о сегодняшних событиях, и все заведение буквально ревет от восторга; историю начинают пересказывать, оснащать миллионами вымышленных подробностей. «Вы же совсем не черножопый! Ха-ха-а-а-ха-а…»
Эйб и Ксавьер пьянеют. Эйб смотрит на смеющегося Ксава и чувствует ухмылку на собственном лице. Он не видел Ксавьера таким раскрепощенным, пожалуй, уже… да кой черт, вообще никогда не видел. Эйб зажмуривается, пытаясь удержать этот момент, запах дыма и пота, умиротворенное лицо Ксава, грубые голоса его дружков… Остановись, мгновение.
Нет, не останавливается, конечно же. Хочешь — не хочешь, приходится отводить фургон к диспетчерской, после чего Ксавьер едет домой.
А Эйб направляется к Сэнди. На ту же самую бесконечную тусовку, что и всегда, но только сейчас его ликующий подъем лучше согласуется со всеобщим настроением. Утренняя «Лос-Анджелес тайме» вышла с шапкой:
По какому случаю Сэнди объявил сегодняшний день праздником местного значения. Они с Анджелой разукрасили свою квартиру воздушными шариками, лентами, серпантином, конфетти, флажками, хлопушками и бумажными транспарантами, воспроизводящими исторический заголовок во всех цветах спектра. Подаются — и употребляются — все известные науке наркотики. Сэнди на кухне, он подпевает миксеру, взбивающему солидные количества мороженого, шоколадного соуса, молока и… Эйб не совсем уверен в этом «и», но определенные подозрения у него имеются. «Р-н-н, р-н-н, ррр, р-н-н, р-н-н, ррр!» — поет Сэнди, а затем хватает миксер, разливает холодный молочный коктейль по высоким пластиковым стаканам, сует эти стаканы каждому, кто подходит.
— Выпей вот это! Ты вот эту штуку попробуй! — Зрачки Сэнди расширились чуть не до самых краев радужной оболочки. Увидев Эйба, он протягивает ему стакан. Гладкий, холодный пластик в руке. Сэнди чокается с Эйбом — не стаканом, а прямо миксером. — За труды наши праведные! — и улыбается, сверкает улыбкой яркостью во все бессчетные мегаватты Сан-Онофре. Ну откуда, спрашивается, знает он, что именно сегодня этот тост вполне уместен? Не вчера, не позавчера, а именно сегодня. Еще одна наркотическая тайна. Эйб пьет, пьет большими глотками и вскоре опустошает стакан. Никакого привкуса, кроме шоколада, только какие-то вроде комочки. Что бы это могло быть? Ничего, скоро узнаем. А пока что, на переходный период, нужно бы запустить в глаз, и побольше.
Многие успели уже уторчаться вусмерть, их глаза напоминают круглые, черные скважины, рты широко растянуты, словно в попытке передразнить знаменитую ухмылочку Сэнди. Они поскрипывают зубами, подхихикивают, дико оглядываются по сторонам, словно видят некие фантастические формы, прорастающие из самых заурядных стен и потолков, слышь, а это, что ли, да ну и вправду ведь это, как его, сталактит там, что ли? Эйбу просто смешно, но Сэнди преисполнен негодования.
— Только чтобы никто тут не вырубался! Вставайте, на ножки, на ножки, сегодня у нас праздник!
Уторчавшиеся смотрят на Сэнди и ничего не понимают. А может, считают, что и он — деформация потолка, вроде как тот сталактит.
— Э-эй, Джим! Джим! Джим! Джим, голуба, поставь что-нибудь вдохновляющее.
В полном восторге от такого предложения, Джим бросается к запасам древних, потертых компакт-дисков. Сэнди и Анджела покупали их ящиками, не имея даже представления, что там, — к полной радости Джима, копающегося сейчас в этих несметных сокровищах. Эйб смеется, запускает себе в глаза по паре капель «Звонка» и чувствует поднимающуюся по позвоночнику энергию. Их величество Джим, король культурстервятников, прыгает, как воробей, от ящика к ящику и непрерывно что-то говорит, поливает пулеметными очередями своего красноречия людей, явно не разбирающих ни одного его слова. И голова тоже, как птичья, — то неподвижная, а то вдруг резко, без всяких промежуточных фаз меняет свое положение, ну прямо как зяблик, а потом Эйб вдруг замечает, что за Джимом тянется хвост задержанного изображения. Это что же, галлюциноген какой-нибудь, что ли? Ну и ради Бога, Эйб не имеет ничего против. Вот же как смешно смотреть на Джима, который проищет теперь подходящий диск до самого утра. Эйбу смешно, но тут появляется Сэнди и хватает Джима за локоть.
— Сейчас, ты понимаешь — сейчас! Музыка нужна именно сейчас!
Джим кивает, на его лице появляется нервная озабоченность. Захотят ли ребята слушать то, что он предложит? Что, если сложная спираль рассуждений заставила его сделать совершенно дурацкий выбор? Откуда знать, что это не так? Эйб видит комически преувеличенную тревогу Джима и разражается истерическим хохотом. Но Сэнди выхватил уже у Джима диск и направляется к проигрывателю; Джим тащится следом, он передумал, ему нужно еще немного времени, чтобы подумать, но Сэнди не слушает, он отпихивает его одной рукой, другой закидывает диск в проигрыватель, и неожиданно комната оглашается фанфарными звуками. Это еще что такое?
— «Пламя битв и торжество побед»[31], — кричит Джим недоуменно нахмурившимся Сэнди и Эйбу. Сэнди ухмыляется, кивает и врубает динамики на полную, теперь эту музыку услышат даже обитатели Каталины. За фанфарным вступлением следует марш, Сэнди церемониальным шагом обходит все комнаты квартиры; обнаружив кого-нибудь, кто все еще не удосужился встать, он наклоняется и дико орет ему в самое ухо. Вскоре, все участники тусовки маршируют, они двигаются, словно испорченные, с закороченными мозгами, игрушечные солдатики — постоянно впиливаются в стены, спотыкаются друг о друга и о кадки с растениями. Эйб марширует следом за Джимом, он чувствует необыкновенный подъем, дурацкий старый марш кажется преисполненным царственного величия. Так и продолжая маршировать, народ вывалил на балкон — два десятка тамбур-мажоров, исполнительницы канкана, дружно вскидывающие ноги выше парапета, парадный гусиный шаг с элементами кикбоксинга. Эйб носится как ошалелый, сейчас в его жилах не кровь, а радость Чистого Бытия. Необыкновенное ликование, лицо закинуто к небу, погода сегодня ясная, по бархатно-черному куполу искорками ползут крупные спутники — ультракоротковолновые ретрансляторы, солнечные энергетические панели, лазерные зеркала противоракетной обороны — новые, рукотворные созвездия, едва не затмевающие уютное мерцание старых, привычных звезд. А еще самолеты, снижающиеся к джон-уэйновскому аэропорту, словно идущие на посадку космические аппараты, а может — словно эскадрильи светлячков, идущие боевым строем. Потрясающее небо! Эйб еще сильнее, до предела закидывает голову и — воет. Увертюра одинокого койота, но тут же к Эйбу подключается второй голос, третий, еще секунда — и все превращаются в койотов, воющих на мерцающее огнями небо.
Анджела — она, как всегда, первая в таких штуках — срывает с себя кофточку и швыряет ее на балкон, прямо под ноги марширующих. Туда же следует и лифчик. Неужели она сумеет снять джинсы, не прерывая канкана? Ну, не то чтобы совсем, но нечто в этом роде. Разноголосый вой раскалывает небо, мгновенно образуется целая гора одежды — рубашек, брюк, блузок, шелкового исподнего, шортов. Марширующий строй преображается, на его месте возникает хоровод голых язычников, отправляющих некий весенний обряд; всех охватывает какая-то первобытная чувственность, не обычное американское глазение на сиськи и задницы, а чистый ликующий восторг — у тебя есть тело, ты можешь танцевать, ты Существуешь и Становишься. И розовая кожа, выступающая в ночной темноте — тоже часть этого восторга. Усыпанный веснушками Сэнди швыряет в кучу одежды все диванные подушки, а затем бросается туда и сам, ныряет в эту кучу, плывет в ней. Голый Хэмфри отплясывает с бумажником в руке — уж это-то нельзя закинуть в кучу чужой одежды, верно?
Эйб снова взвывает, он хохочет и воет, он вне себя от всеобщей радости, ведь сейчас всем хорошо, какие счастливые у всех лица, вон Джим, ему хорошо, и Сэнди хорошо, и Анджеле хорошо, и Таши с Эрикой хорошо, и Хэмфри хорошо, и все они пляшут хороводом и воют в небо, и Эйб ныряет в плотную массу одежды, людей, подушек, в чистый запах прачечной — он погребен и выныривает, чтобы хватить глоток воздуха, словно из утробы, словно рождается, словно ребенок, которому он помог появиться на свет всего несколько часов назад, — рождается из груды одежды, голый, потрясенный сверкающим многообразием вещей, их чувственной реальностью, их видом, их присутствием там. Второй раз за сегодня Эйб Бернард плотно зажмуривается и желает, чтобы мгновение остановилось, остановилось, когда ему и его друзьям хорошо, когда они счастливы, остановилось, остановилось, остановилось, остановилось, остановилось.
…В девяностые годы восемнадцатого века эти места все еще принадлежали — по большей части — индейцам, звавшимся теперь «габриэлинос». Испанцы не часто удалялись от часовни святого Хуана и Тропы Истины, а окрестностей Ньюпортского залива они и вовсе избегали — тамошние болота не пересечь ни пешему, ни конному.
Зато туда забредали другие посетители. Группа франко-американских поселенцев, направлявшаяся в Орегон по длинному, огибающему мыс Горн маршруту, зашла на своих кораблях в залив и осталась здесь на зимовку. Через год небольшая их часть вернулась из Орегона и поселилась на плоской возвышенности. Они прожили в окрестностях Нью-портского залива около двадцати лет — первые неиндейские обитатели этих мест.
Вот фактически и все достоверные сведения об этих франко-американцах, однако мы можем с достаточно большой уверенностью догадываться, какой они вели образ жизни. Группа двигалась из Квебека, а значит, люди эти были привычны к диким местам и, несомненно, владели необходимыми для выживания ремеслами. Совершенно ясно, что они ловили рыбу. Земледелие? Вполне возможно, но здесь уже нет полной определенности. Неизвестно, умели они читать или нет, но исключать этого нельзя, у них могли быть с собой какие-нибудь книги, в частности — Библия.
Они должны были общаться с жившими в окрестностях залива индейцами — вполне возможно, что именно индейцы показали им, где нужно искать съедобных моллюсков, где устанавливать силки. На той же самой возвышенности располагалось индейское поселение, называвшееся Дженга; почти несомненно, они заходили в эту деревню, обучились основам языка габриэлинос. Испанцы называли Ньюпортский залив «Болса де Дженгара», то есть дженгарский мешок, а как называли его эти французы? Можно бы догадаться — знай мы только, как называли его сами индейцы.
В те времена, в те самые годы, когда французская революция, а затем Наполеон взбаламутили всю Европу, Ньюпортский залив выглядел совершенно иначе, чем сейчас. Река Санта-Ана, которая текла тогда круглый год, не пересыхая летом, вливалась в огромные болота, занимавшие всю верхнюю часть залива; эти болота тянулись до тех мест, где стоят теперь города Санта-Ана и Тастин. Кроме того, верхняя часть Ньюпортского залива сообщалась с океаном. Тогда не было еще полуострова Бальбоа, он образовался в 1861 году, после большого разлива Санта-Аны. А сама река стала выходить к морю в районе Пятьдесят шестой улицы, как сейчас, только в двадцатые годы двадцатого века, после еще одного большого наводнения.
Океан, эстуарий, болота, луга, горы — многообразная земля, кишевшая жизнью. И маленькая горстка франко-американцев — сколько их там было? — жила в этих диких местах, бок о бок с индейскими своими друзьями, больше двадцати лет, жила в полном мире.
На что была похожа их жизнь? Они должны были сами делать для себя одежду и обувь, сами мастерить себе лодки и строить жилище. Они рожали и воспитывали детей, самые старшие из этих детей успели стать вполне взрослыми, двадцатилетними людьми. Кто-то из них умирал. Они охотились, ловили рыбу, возделывали землю, исследовали, разговаривали — разговаривали на французском и габриэлино.
Почему они ушли? И куда они отсюда направились? Вернулись ли они в Орегон или Квебек? Или даже во Францию? В Париж? И своими глазами видели окончание наполеоновских войн, стали свидетелями прокладки первых железнодорожных линий? Вспоминали они потом о двадцати годах, проведенных на калифорнийском побережье, в полной изоляции от мира?
А может, никуда они и не уходили. Возможно, они так и остались на первобытных берегах этого залива, крохотный пузырек истории, заключенный между безвременным, похожим на сон, миром индейцев и современным миром, а потом, когда из Мексики нахлынули европейцы, были уничтожены вместе с габриэлинос — убиты людьми, которые не смогли отличить их от индейцев.
«При следующей же встрече с Артуром, — решил Джим, — я потребую у него прямого ответа».
— Намечена еще одна акция, — сказал Артур.
— Послушай, Артур, — твердо начал Джим, — я хотел бы все-таки знать, кто вы такие, точнее — кто мы такие. На кого мы работаем, и в чем состоят наши конечные цели? Ведь сейчас я ничего, ровно ничего не знаю!
Артур молчит. Джим опускает глаза и нервно сглатывает, не слишком ли нагло он выступил? Но тут Артур смеется.
— А это что, имеет какое-нибудь значение? Тебе что, нужно название? Тебе так уж хочется присягнуть на верность какой-то организации?
Джим смущенно пожимает плечами.
— Вроде как не в духе времени, верно? — опять смеется Артур. — Говоря по правде, все это значительно сложнее, чем ты скорее всего думаешь, тут действует далеко не одна так называемая группа. Кроме всего прочего, значительную часть акций мы поддерживаем косвенным образом, не засвечиваясь, В результате приблизительно половина нападений, о которых становится известно, осуществляется другими, не нами. И процесс разрастается, как снежный ком.
— Хорошо, Артур, а вот как обстоит дело с нами? Скажем, ты — на кого ты работаешь? Кто тебя снабжает? Артур меряет Джима долгим, серьезным взглядом.
— Я не хотел бы называть никаких имен. И если ты, Джим, не согласен работать со мной на таких основаниях, — что ж, не согласен, значит, не согласен. Я был и остаюсь социалистом и пацифистом, хотя, конечно же, активная борьба против военной промышленности сильно изменила мое понимание пацифизма. Ты знаешь, что раньше я придерживался иных методов — говорил с людьми, писал, лоббировал, участвовал в митингах и маршах протеста, — и все по нулям, если не считать кучи знакомств с социалистами самых разнообразных толков. Ты не поверишь, что в Америке все еще сохранились социалисты.
— Я — поверю.
— Ну, возможно, — пожимает плечами Артур. — Как бы там ни было, старая концепция, утверждающая, что такие природные богатства, как земля или вода, должны находиться в общественной собственности, и никто не имеет права извлекать из них прибыль, эта концепция почти утрачена. И все же остались люди, которые верят в нее, работают на нее. Вполне возможен строй, сочетающий в себе лучшие черты обеих систем — демократический социализм, обеспечивающий личности все необходимые свободы, ограничивая при этом возможности для наживы за чужой счет. Каждый человек имеет право на пищу, воду, одежду, жилье! — Лицо Артура исказила гримаса отчаяния, уже знакомая Джиму по тому, давнему плакатному блицкригу. — И нет тут никакой радикальности, экстремизма, все можно обеспечить самым обыкновенным голосованием, реформой законов о земле. Никаких революций, никакого насилия! Однако…
— Однако ничего не получается, — заканчивает фразу Джим.
— Совершенно верно. Ничего не получается. А ты, вот ты, например, знаешь, что нужно делать? Нет. И я не знаю, никто из нас не знает. Но теперь, перепробовав все прочие методы, я убежден, что программа действий обязательно должна включать в себя активную, физическую борьбу, иначе ничего не выйдет. Оборонные компании, они такие же всевластные, как англичане перед революцией, а нас можно сравнить с мелкими землевладельцами Виргинии и Массачусетса, которые преисполнились решимостью взять свою судьбу в собственные руки. В данном случае мы — это группа американцев, твердо решившая сражаться с военно-промышленным комплексом всеми доступными средствами, на всех фронтах. Есть группы вашингтонских лоббистов, есть газеты, видеопрограммы и плакаты, а теперь появилась и боевая организация, посвятившая себя прямой, физической борьбе — борьбе с оружием, и только с ним. Прямые акции привлекают к себе очень много внимания, поэтому необходимо хранить состав и планы этой организации в полном секрете. Ну так вот. Я знаю двоих людей — именно двоих, не больше и не меньше, — которые снабжают меня оборудованием и разведданными, необходимыми для осуществления операций. Вот, собственно, и все, что я знаю. Никакого названия у нас нет. Однако нетрудно предположить, частью чего мы являемся, нужно только следить повнимательнее за публичными заявлениями различных деятелей.
Джим молча кивает.
— Ну так что, — внимательно смотрит на него Артур, — ты удовлетворен?
— Да, — совершенно искренне говорит Джим. — Да, вполне удовлетворен. Меня очень беспокоило, насколько мало я знаю о происходящем, но теперь все понятно.
— А ты считай, — предлагает Артур, — что тут всего два действующих лица, мы с тобой. Такой вот персональный крестовый поход. Да так оно, собственно, и есть. Борется не какая-то там организация с каким-то там названием, а люди, отстаивающие свои убеждения.
— Согласен.
Той же ночью они едут за городской молл, находят в путанице кривых переулков небольшую автостоянку, зажатую между складами, и трижды сигналят фарами. На стоянке их ждут те же самые разноцветные парни с фургоном, полным ящиков. Парни перегружают ящики, после чего их вожак отводит Артура в сторону для краткой, негромкой беседы.
Затем Артур и Джим едут в Анахейм-Хиллз, сперва ньюпортской трассой, а затем — риверсайдской; по дороге они снова, как и в тот раз, переодеваются в комбинезоны-невидимки. Свернув с трассы, они подъезжают к крошечному парку одного из кварталов многоквартирных домов. Они пересекают парк, уставленный поломанными, запущенными качелями, скамейками и детскими горками, и выползают на поросший травой склон каньона Санта-Ана. Внизу тянется лента трассы, а чуть дальше, на небольшом возвышении, за внушительной оградой, которую непрерывно обшаривают лучи прожекторов, раскинулся завод фирмы «Нортроп». И на северо-востоке этого огромного, залитого слепящим ксеноновым светом пространства, в самом углу, расположены три малоприметных, похожих на склады корпуса, где производится оборудование для третьего слоя противоракетной защиты, слоя, обеспечивающего перехват боеголовок в верхней части их траекторий. Попросту говоря, там делают химические лазеры, которые будут потом доставлены на базу «Ванденберг», а оттуда — в космос. Система «Гром небесный».
Несколько минут, и четыре крохотные пусковые установки закреплены на грунте, после чего Артур нацеливает их на четверо ворот этих зданий. Очень опасная операция, приходится на время жертвовать своей невидимостью, и если охранные системы достаточно чувствительны…
У Артура, думает Джим, великолепные источники разведывательной информации — он знает, какие корпуса представляют наибольший интерес, в какие ворота нужно целиться, знает, что в корпусах этих не будет людей, что ночная охрана будет занята какими-то другими объектами… Совершенно секретные сведения, особенно когда дело касается оборонных компаний вроде этого вот «Hop-тропа», так что без первоклассной шпионской сети здесь не обойтись.
Снаряды установлены и нацелены, дальше Артур и Джим берут ручные стартеры и пересекают парк, разматывая за собой провода. Провода натянулись, теперь — нажать на кнопки, отбросить стартеры и — бегом к машине. Выезжая на трассу, сорвать с себя комбинезоны и выкинуть их в канализационный люк. Никаких признаков погони. Что там наделали эти снаряды — одному Богу известно, ведь машина сейчас по другую сторону холма, чинно катит по риверсайдской трассе. Более того, на этот раз Артур и Джим даже не слышали сирен, ведь от того крохотного парка до нортроповского завода — миля с лишком. Однако скорее всего снарядики точно попали в свои мишени, высвеченные лазерными лучами, и растворили в этих корпусах все, что только можно. Как-то очень уж просто получается…
Несмотря на всю легкость сегодняшней операции, сердце Джима колотится как бешеное, они с Артуром трясут друг другу руки, лупят кулаками по ни в чем не повинной приборной доске, они охвачены тем же безудержным ликованием, как и после атаки на завод «Парнелла». Джим преисполняется еще большей уверенности, что только в такие вот моменты он живет настоящей жизнью, что эти ночные акции — единственное, что придает его существованию смысл.
— Да здравствует сопротивление! — кричит он те же, что и в прошлый раз, слова.
Вот у него и лозунг появился.
После подачи предложения ЛСР по программе «Оса» прошел месяц, и за этот месяц Деннису Макферсону пришлось четырежды слетать в Дейтон — его вызывал то один, то другой член Комиссии по выбору поставщика. Вояки с въедливой дотошностью ковыряются в самых трудных вопросах, так что каждая такая беседа превращает Макферсона в выжатый лимон. Однако пока все идет нормально. Был, правда, неприятный день, когда обсуждали эффективность лазера при плохих погодных условиях, так называемую проблему слепого отказа, но от всех остальных вопросов удалось вполне успешно отбиться, оправдав одновременно предполагаемую стоимость системы. А что касается слепого отказа — тут уж ничего не поделаешь. В ЗНП записано требование скрытности, так что хочешь — не хочешь, а выбирай лазер на углекислом газе, неспособный пробивать своим лучом облака. Макферсон старается выкинуть этот тревожный момент из головы — ерунда, просто КВП хочет выяснить, какая из конкурирующих систем лучше справляется с ограничениями.
Вот так вот. Четыре допроса с пристрастием, и каждый раз ставшие уже привычными унижения, постоянные напоминания, что положение контролируют военно-воздушные силы, и только они, что тут — крупнейший в истории покупательский рынок, а посему каждый, питающий хоть какую-то надежду что-нибудь на этом рынке продать, обязан принять позу покорности — завалиться на спину, выставляя на милость сильнейшего живот и глотку, как это принято у собак… Нет, никто не требует, чтобы ты унижался непрерывно, вполне достаточно делать это в ритуальные моменты начала и конца переговоров, да отвечая на оскорбительные, к делу не относящиеся вопросы, да встречая членов комиссии в столовой или на устраиваемой вояками вечеринке. Макферсон проходит через все неизбежные тяготы с мрачной отрешенностью и старается сосредоточиться на самих переговорах, на том, чтобы ясно и с исчерпывающей подробностью ответить на возникающие вопросы. Только каких же нервов все это стоит.
Но время идет, в конце концов КВП должна закругляться и готовить свой отчет, а Ответственный за выбор поставщика — генерал Джек Джеймс, серьезный такой, малообщительный человек, — должен прийти к какому-то определенному решению, затем это решение будет рассмотрено ГК ВВС США, после чего военно-воздушные силы заключат с одной из компаний контракт по «Осе». Скорее всего решение уже принято. Одна компания получит семисотпятидесятимиллионный заказ, а остальные четыре конкурсантки уйдут не солоно хлебавши, хуже того, с убытками в несколько миллионов, потраченных на первоначальную разработку.
Макферсон докладывает, что переговоры идут вполне успешно, к тому же ВВС выделили ЛСР с самого начала, когда «Оса» была еще сверхчерной программой, поэтому у Лемона нет никаких сомнений, кому именно достанется контракт. Все задаваемые в Дейтоне вопросы указывают на интерес к проблемам разворачивания и дальнейшего совершенствования системы — очевидный признак того, что в предложении не было найдено никаких слабых мест. Пребывающий в Нью-Йорке Дональд Херефорд вполне согласен с доводами Лемона, он дает личные указания, чтобы большая группа сотрудников ЛСР приехала в Кристалл-Сити, на церемонию присуждения контракта. Является туда и сам Херефорд, сопровождаемый кучкой ближайших помощников. За день до объявления результатов, на вечеринке — для нее выбрали ресторан, расположенный в том же самом небоскребе, где и представительство ЛСР, только этажом выше, — царит приподнятое настроение. По всем заинтересованным фирмам уже пронесся слух, что контракт достанется ЛСР, считай, что уже достался.
Макферсон старается выглядеть таким же веселым, как и остальная компания, однако слухи не очень его убеждают, поживем — увидим. Он слишком взволнован, чтобы строить какие бы то ни было догадки. Ведь решается судьба его собственной программы, ну а слухи — далеко не самый надежный источник информации. И все же трудно не заразиться всеобщим ликованием, трудно сдержать все разрастающуюся надежду…
На следующий день в одном из огромных белых залов Пентагона Макферсон буквально не находит себе места от волнения. Зал постепенно заполняется; все пять компаний, принявших участие в конкурсе — «Эриталия», «Фэрчайлд», «Макдоннелл/Дуглас», «Парнелл» и ЛСР, — прислали большие группы сотрудников. Команды эти держатся плотными кучками, обособленно. Макферсон разглядывает своих соперников с любопытством. Он отпускает какие-то шутки, однако напускная эта беззаботность дается ему с трудом и вряд ли выглядит убедительно. Хочется одного — сесть и спокойно посидеть.
Ну, слава Богу, начинается; появившийся в зале полковник ВВС уверенным шагом подходит к украшенной неизбежным флагом трибуне. Телевизионщики включают свое освещение, из динамиков раздается вой — от одного из многочисленных микрофонов, установленных на трибуне. Очередная большая пресс-конференция, коронный номер пентагонской шатии-братии, пользующийся, как ни странно, популярностью у публики. На выступающего нацелено несколько телекамер, кроме того Макферсон замечает в толпе Целую уйму журналистов, работающих на военно-технические издания — из «Эвиэйшн уик энд Спейс текнолоджи», «Нэшнл дефенс», «Си-Ди-Ай тудей», «Милитари спейс» и так далее. На значках других репортеров можно прочитать «Уолл-стрит джорнел», «Юнайтед Пресс Интернешнл», «Ассошиэйтед Пресс», «Сайенс», «Тайм», названия многих газет. Предстоящее событие вполне достойно заметного места в ряду новостей, а хитроумные вояки еще и превратили объявление результатов конкурса в настоящий спектакль. Полковник, которому поручена роль церемониймейстера, является, судя по всему, классным специалистом по связям с общественностью. Опытный, наверное, летчик, саркастически улыбается Макферсон, а сейчас ему придется объявить о начале программы, которая сделает летчиков ненужными.
Сперва приходится выслушать длинное, цветистое описание системы «Оса», ее неоценимых достоинств и огромного значения для американской обороны — все это, конечно же, рассказывается сугубо для телекамер и журналистов. Не обходится и без упоминания того, какая это объемная и дорогостоящая программа. Напряжение участников конкурса растет, они с неослабным вниманием выслушивают всю эту пустопорожнюю болтовню. Да кончай ты, сукин сын, чуть не хором думают семьдесят голов, кончай и переходи к делу. Но и речь эта — тоже элемент ритуального унижения, она лишний раз напоминает, кто здесь начальник, а кто — так, проситель…
Эти мысли на какое-то время отвлекают Макферсона, но затем он вздрагивает.
— Мы рады объявить, — вещает полковник, — что контракт по системе «Оса» присужден фирме «Парнелл эвиэйшн инкорпорейтед». Суммарная стоимость их проекта составляет шестьсот девяносто девять миллионов долларов. Подробное изложение оснований для принятия этого решения содержится в документе, который будет вам роздан.
Желудок болезненно сжимается, превращается в тесный, горячий комок. А что Лемон? Да одно выражение этой густо побагровевшей физиономии может привести человека в еще большую ярость, чем результат конкурса. Макферсон хватает одну из передаваемых по рукам брошюрок и торопливо пробегает первую страницу, содержащую основные параметры. А затем перечитывает ее — медленно и недоуменно, моргая, словно не веря собственным глазам.
Судя по всему, используется лазер на алюмоиттриевом гранате и двухконтейнерная компоновка. И шестьсот девяносто девять миллионов! Но это же невозможно! Все совершенно ясно — «Парнелл» забил в своем предложении невыполнимо низкую стоимость, которая обязательно будет потом превышена. И ВВС не заметили этого жульничества. Точнее — сделали вид, что не заметили. В зале нарастает пораженный, протестующий ропот, за которым не слышно радостной трескотни парнелловской команды, — до всех доходит смысл напечатанного в этой брошюрке. Счастливые победители конкурса попадают в плотное кольцо репортеров, их слепит яркий свет телевизионных софитов — розовые, словно отдаленные от тел лица, радостные улыбки, глаза…
И тут Макферсона словно прорвало.
— Все это сплошное жульничество! — Он захлебывается от негодования. — Наше предложение было лучшим из поданных, а они выбрали до наглости очевидную липу.
Лемон и остальная публика из ЛСР совершенно ошарашены — Деннис никогда в жизни не позволял себе подобных вспышек. У Арта Вонга даже отвисла челюсть.
Элегантный, с легкой сединой в волосах Дональд Херефорд внешне невозмутим.
— Вы считаете, что им трудно будет уложиться в заявленную стоимость проекта? — поворачивается он к Макферсону.
— Не трудно, а абсолютно невозможно! Не представляю себе, каким образом финансовые эксперты пропустили эту чушь собачью. А сам проект — вы только посмотрите, они же наплевали на все ограничения, поставленные ЗНП: два контейнера, АИГ-лазер, одиннадцать и восемь киловатта — да откуда же, спрашивается, самолет возьмет столько энергии для питания этой мутотени? — Лицо Макферсона горит, сердце бешено колотится. — Нас сделали, как маленьких! — Он швыряет глянцевую брошюрку на соседнее кресло.
— Пожалуй, — бесстрастно кивает Херефорд. — Так вы совершенно уверены, что наше предложение лучше?
— Да, — хрипло цедит Макферсон. — Наше предложение — лучшее из поданных.
Губы Херефорда сжимаются, его лицо становится жестким.
— Есяи мы спустим им с рук сегодня, они будут повторять такие номера снова и снова. Нарушится сам процесс проведения конкурсов.
Секунду он думает, затем поворачивается к Лемону:
— Мы опротестуем решение комиссии. Вот уж чего Макферсон не ожидал никак. Он совершенно изумлен. Протест?
— Но… — неуверенно начинает Лемон, однако нетерпеливый взмах руки Херефорда заставляет его смолкнуть. Неужели этот непробиваемый нью-йоркский начальник внутренне кипит? Трудно сказать.
— Свяжитесь с нашими юристами — со здешней фирмой, вашингтонской, — и снабдите их всей необходимой информацией. Если в парнелловском предложении имеются несоответствия требованиям ЗНП, мы сможем добиться судебного постановления о приостановке передачи контракта.
Судебное постановление.
Желудок Макферсона начинает постепенно возвращаться в нормальное свое состояние. Так что же, мы, значит, возбуждаем какой-то иск? Темный лес, вся эта юриспруденция, так что пусть ею занимаются те, кто понимает.
Лемон кивнул головой, сглотнул.
— Хорошо. Мы этим займемся. — На его лице полная растерянность.
Чтобы успокоиться, Макферсон несколько раз глубоко вдыхает воздух; в его голове, надоедая, крутится: судебное постановление, судебное постановление. А тем временем в другом углу зала парнелловская команда продолжает ликовать. Жулье, сукины дети. Ведь нельзя же построить систему «Оса» за шестьсот девяносто девять миллионов, нельзя, и они знают это лучше, чем кто-либо другой. Такая низкая цена — просто уловка, чтобы получить контракт, а уж потом начать разговоры о «непредвиденных обстоятельствах», требующих дополнительных вложений. И никаких тут нет ошибок, сознательная, заранее спланированная ложь. Вот и конкурируй с такими жуликами и лжецами. Да еще когда им подыгрывают военно-воздушные силы. Какое там подыгрывают, сами по уши завязли в этом вранье. Более того — играют в нем руководящую роль. Макферсону становится тошно — не в переносном, а в самом буквальном, физиологическом смысле слова. Он тяжело опускается в кресло, берет брошюрку, тупо, словно на какой-то непонятный и незнакомый предмет, глядит на обложку.
Сэнди Чапмэн в гостях у своего друга и клиента Джона Стермонда; по огромному экрану скользят дельтапланеристы — чемпионат устроили не где-нибудь, а прямо над водопадом Виктория, динамики орут голосами «Моргонавтов», Сэнди и Джон занюхивают серебристый порошок полиморфия и обсуждают коммерческие перспективы некоего мягкого слухового галлюциногена — обычный, одним словом, трудовой день Чапмэна. И тут врывается до предела взбудораженная Викки Гейл, союзница Джона.
— Этот подонок нас кинул!
Выясняется следующее: они с Джоном передали одному из своих распространителей около литра «Звонка», а теперь Адам, этот самый распространитель, смылся, исчез из ОкО. Найти его невозможно, послать счет некому, так что Джон и Викки подлетели тысяч на десять. Все равно что выронили из кармана на улице, и тут уж никто не догонит тебя и не спросит: «Простите, это не ваш бумажник?» И в полицию не сунешься. С концами. Так вот расплачиваются за ошибочную оценку надежности партнера.
Викки с ревом падает на диван, Джон вскочил и носится по комнате.
— Мать его в глаз и в ухо! Ведь чувствовал я, что нельзя верить этому ублюдку.
Постепенно в комнате повисает тяжелая мрачная тишина. Глубоко вздохнув, Сэнди лезет в адидасовскую сумку и вытаскивает объемистую пипетку «Калифорнийского зноя».
— Ну что тут скажешь, — еще раз вздыхает он, — при таком крутом напряге остается только одно — удолбаться в полный умат.
Пипетка идет по кругу.
— Воспринимайте, — мирно мурлычет Сэнди, — все это бесстрастно. Ну произошло такое вот событие. Соприкосновение с внешней реальностью. Ведь разве часто увидишь подобное? Так что вы приобрели неоценимый жизненный опыт. Получили урок, значительно расширивший как сферу познания, так и сферу эмоций.
— Точно, — говорит Викки.
— Въезжаю, — говорит Джон.
— А к тому же это я дал вам литруху, а потом согласился, что вы переправите ее этому динамщику Адаму. Так что половина с меня. Да ладно, задвинем побольше и все вернем.
— Т-точно.
— Ну, это ты по-дружески. Кому сказать — не поверят.
По кругу идет другая пипетка, на этот раз — с «Щекоткой». И сразу становится ясно, какая забавная приключилась история, смех да и только. Только все так размякли, что смеяться нет сил.
— Высокий производственный риск. — Обессиленное хихиканье.
— Такое вот нарушение инвестиционного процесса. — Вконец обессиленное хихиканье.
— Нас поставили раком.
Одним словом, удар судьбы принят с достоинством. Но что касается Сэнди, его веселое благодушие — скорее маска, за которой идет напряженная работа мысли. Он думал получить с Джона и Викки несколько тысяч, Джон и Викки, судя по всему, думали получить эти тысячи с Адама, который в свою очередь подумал, подумал, да и сделал ноги. Так что пишите письма.
Но эти несколько тысяч необходимы позарез, иначе нечем будет расплатиться за очередную партию товара с Чарльзом, который работает сугубо по принципу «деньги на бочку». Возникает и серьезная проблема с текущими расходами, особенно если учесть умопомрачительные счета этого майамского центра регенеративной терапии. Сэнди начинает подбивать свои доходы и расходы прямо в голове — да у него, собственно, и нет другой бухгалтерской книги; это не мешает ему поддерживать беседу с хозяевами дома.
Где-то в процессе разговора Джон сказал нечто очевидным образом интересное; покончив с вычислениями — и получив заранее ожидавшийся безрадостный результат, — Сэнди возвращается к этому моменту.
— Что это ты там только что сказал?
— А? — переспрашивает Джон. — Что?
— Это я спрашиваю — что? Что ты там сказал? Ты можешь повторить?
— Ну, ты слишком многого хочешь. О чем мы вообще говорили?
— Ну… насчет опасной работы, насчет того, какое у нас рискованное занятие, и тут ты вроде упомянул аэрокосмические заводы.
— Да, ну да! Точно. Это мой приятель Ларри, он крутится по части промышленного шпионажа. Заходит в нужную контору, вроде как ремонтник, или уборщик, или еще кто, и прихватывает там, что плохо лежит — документы всякие и дискеты. Его босс — из Сан-Диего. Занятие и так достаточно опасное, а тут вдруг Ларри сообщает, что они перешли на прямые диверсии.
— Да-да, я про такие штуки где-то уже читал, — кивает Сэнди. Вот крутится что-то в голове, а никак не вспомнить… что-то такое, о чем недавно говорили… когда же это было? — А ты знаешь этого типа из Сан-Диего?
— Ларри не называл его имени. Они вроде работают еще на кого-то, на людей, которым все это нужно, и Ларри это в лом. Башли откалываются крутые, но очень уж стремно.
— Так он что, прямо сам и занимается этими диверсиями?
— Отчасти. Ну и есть еще ребята, которые работают уже на него — вроде как и твой дружок Бастанчери.
— Это что, Артур что ли?
Сэнди задумывается. До этого момента он никак не мог сообразить, где же это недавно говорилось о чем-то подобном, но с упоминанием Артура мгновенно оживает та тусовка в Торри-Пайнс, опиум и беседа с Бобом Томпкинсом. Что же это такое Боб тогда говорил? Хрен тут вспомнишь. Привычный ты там или непривычный, устойчивый или неустойчивый, но регулярное употребление лошадиных доз наркотиков не может пройти бесследно. Огромные усилия, предельная концентрация внимания позволяют Сэнди достаточно надежно функционировать в настоящем, но вот прошлое… прошлое, оно словно улетучивается. Есть уйма перепутанных дорожек, тянущихся куда-то туда, к центрам памяти, но программа, которая позволила бы разобраться в этом лабиринте, отсутствует начисто.
Ну ладно, всех подробностей, конечно же, не восстановишь, но основной смысл припоминается достаточно четко. Реймонд вроде бы надумал мстить воякам, смешная, если разобраться, идея. Смешная-то смешная, но последствия могут оказаться более чем серьезными. Очень, очень интересно.
Сэнди хотелось бы узнать о происходящем побольше. С одной стороны, события разворачиваются на его территории, прямо связаны с теневой экономикой ОкО, а на своей территории нужно знать каждый камешек и бугорок. С другой стороны, Сэнди не отделаться от предчувствия, что все эти заморочки могут неким образом коснуться его друзей. Вот, например, Джим, он же сейчас все время крутится с Артуром и, уж конечно, не подозревает, что тот вляпался в…
Но тут Сэнди отвлекает другое воспоминание. Ведь в ту же самую вроде ночь Манфред, приятель Боба, делал предложение насчет доставляемого с Гавайев афродизиака. Ну точно. Двадцать тысяч долларов и здоровый пузырь этого самого афродизиака, на который будет бешеный спрос. А вся-то работа — доставить на берег небольшую партию контрабанды. Обычно Сэнди с такими делами не связывается, но в теперешней ситуации… да, тут уж не до принципов. А когда же был весь этот разговор? Вроде как неделю назад, или около того, так что ли? Тогда, может, еще и не поздно…
И снова женские слезы. Викки чувствует себя виноватой — ведь именно она познакомила Джона и Сэнди с этим ублюдком Адамом.
— А не пора ли нам добавить? — мрачно предлагает Джон.
Сэнди откладывает свои размышления на потом, вытаскивает очередную пипетку, смотрит, как Викки и Джон примешивают к своим слезам «Калифорнийский зной». «А ведь мы, — неожиданно осознает он, — используем наркотики как оружие. Оружие, убивающее боль, оружие, убивающее скуку». В этой мысли есть что-то неприятное, даже устрашающее, и он быстро ее забывает.
Приободрив их еще разок, Сэнди раскланивается. Он набирает адрес следующего клиента, а затем откидывается на спинку сиденья и смотрит на пробегающие мимо машины.
Десять тысяч долларов. Джон и Викки отдадут свою долю не раньше чем через несколько месяцев — а может, и вообще никогда, так что весь прогар ложится фактически на него одного. И ничего тут не попишешь. Интересно, вся эта сволота — ворюги, жулики, мошенники, — они задумываются когда-нибудь о том, каково их жертвам? Сэнди снова подбивает свою бухгалтерию — с прежним результатом: из такой дыры не больно-то вылезешь.
Он хмуро смотрит на телефон, а затем поднимает трубку:
— Боб? Это Сэнди… Я звоню насчет твоего приятеля Манфреда…
То есть фактически соглашается на их предложение. Боб говорит, что операция состоится через несколько дней. Лодка полностью готова, стоит в гавани Ньюпорта. Ну что ж, прекрасно. Можно и подождать.
Разговаривая с многочисленными своими знакомыми, Сэнди мельком, словно невзначай, поднимает тему диверсий. Выясняется, что в народе ходит уйма слухов насчет акций против оборонной промышленности, будто бы все это — тоже одна из составных частей обширной теневой экономики ОкО. Но слухи постоянно противоречат друг другу. И никто — кроме Джона Стермонда — не упоминает в связи с диверсиями Артура. Ивлин Эванс уверена, что все эти дела — драчка между корпорациями, а стоит за ними не кто иной, как руководитель парнелловской службы безопасности. Но Ивлин — известная поклонница телесериалов о промышленном шпионаже, поэтому полученная от нее информация не вызывает у Сэнди особого доверия. Вот это и есть основная проблема — очень уж трудно выделить из уймы диких слухов немногие реальные факты. Но Сэнди не прекращает своих попыток.
И вот однажды вечером, а точнее — в два часа ночи, к самому концу ежедневной своей тусовки, он выходит на балкон с Оскаром Балдараммой, старым своим знакомым, а заодно — крупным распространителем лабораторного оборудования и клеточных культур, столь необходимых Сэнди в его работе.
— Я слышал, — сообщает Оскар, — что сегодня эти диверсанты врежут по «Аэроджету».
— Что, точно? А откуда ты знаешь?
— Реймонд проболтался, я как раз вчера его видел.
— Хилая какая-то конспирация.
— А все потому, что Реймонд очень любит пустить пыль в глаза.
— Во-во, то же самое и Боб говорил. А неужели Реймонд сам все это и придумал?
— Да, конечно, нет. Он работает за деньги, как и все остальные. Есть уйма людей, которые очень хотят, чтобы у той или иной компании возникли неприятности — и с радостью отвалят за это крупные башли.
— Да-а.
А ведь сегодня Артур слинял с тусовки необычно рано, предварительно отказавшись — к вящему удивлению Сэнди — от пипетки «Звонка». А куда, кстати, запропастился Джим?
По пути на урок Джим заскакивает в «Бургер Кинг» с благодушным намерением быстренько перехватить гамбургер плюс чипсы плюс кока-колу. Заметив на стойке маленькую, бесплатно распространяемую газетку «Реджистер», он берет ее и бегло проглядывает. Листок состоит по большей части из реклам и объявлений, но есть тут и крошечная колонка новостей — конечно же, местных.
— гласит шапка. Вот, опять наша работа. Джим читает заметку с большим интересом — как и в предыдущих случаях, они не видели результатов своей операции. Согласно заявлению представителя «Аэроджета», на этот раз пострадала разработка программного обеспечения противоракетной защиты. «Фантастический успех», — думает Джим, выкидывая газетку в урну. Он выходит с гордо поднятой головой, ощущая себя одним из актеров, разыгрывающих драму мировой истории.
После этого очень трудно сосредоточиться на проблемах грамматики. Сегодня один из ученичков выдал пенку: «Соединенные Штаты Америки — надежный гранат восстановления мира в Индонезии». Да-а, гранат. А почему не «бомб» или «ракет»? С другой стороны, фразу можно прочитать и метафорически, только чего уж так скромно — гранат? Изумруд, или даже алмаз. Одним словом — перл. Джим приходит в хорошее настроение. Но только эта история лишний раз свидетельствует, что ничего эти сучьи дети не читают. А уж письменное изложение своих мыслей для них и вовсе какое-то экзотическое ремесло, вроде набивки чучел или настройки роялей. И разве возможно научиться языку за один коротенький семестр? И они, и он, Джим, поставили перед собой явно непосильную задачу. Так стоит ли тогда и упираться?
Урок окончен. Джим собирает со стола бумаги, засовывает в сумку, тушит свет и выходит в коридор. Дверь соседнего класса открыта, это что-то новенькое. Урок. Молоденькая, черноволосая учительница прямо брызжет энтузиазмом.
Растрепанная грива черных, вьющихся волос. Крупная девушка — высокая, ширококостная, плотная.
Армейские защитные брюки, поношенный, бесформенный свитер, рукава закатаны выше локтя.
Мужские ботинки.
Что-то рисует на мольберте — а! Художница. Теперь все понятно, да?
Нет. Стоп-сигнал. Стихотворение — это список «Что Нужно Сделать».
Джим заходит сбоку, пытается рассмотреть, что там, на мольберте. Размашистые черные штрихи. Она работает углем с непринужденной уверенностью, иногда — даже не глядя на рисунок. «И вы попробуйте», — приказывает она ученикам. Попробовать рисовать, глядя в другую сторону?
Ученики пробуют, а тем временем она идет к двери.
— Вы заблудились?
— Нет! Я вел урок в соседнем классе, только что кончил. — «А может, я и вправду заблудился…» — Захотелось посмотреть.
— Если хотите посмотреть, заходите в класс.
Джим неуверенно мнется, но девушка уже вернулась к мольберту, и так вот взять и уйти — это будет просто невежливо. Он смущенно проскальзывает в класс и садится за ближайший к двери стол. А чего тут, собственно, такого?
Ученики сидят за столами, за партами, стоят у мольбертов, все они самозабвенно рисуют. На мольберте учительницы набросок пейзажа в китайском, то ли японском стиле. Нагромождение горных вершин, полускрытых облаками. Внизу — крошечные, кривые сосны, спадающий водопадом ручей, чайный домик, группа пузатых монахов, монахи хохочут, глядя на птицу. Настоящая дзеновая картинка. Джим забросил дзен, ведь это — до безнадежности аполитичное учение, но все же в искусстве есть нечто такое, что…
Учительница поднимает голову к настенным часам.
— Мы с вами уже переработали. Пора закругляться. А когда ученики начинают собирать свои вещи, она добавляет:
— Нужно научиться рисовать, не думая, без участия головы. Это не придет сразу, потребуется много времени, долгая практика. И все это время вы должны учиться смотреть, учиться видеть. Видение и техника. Научитесь использовать свободные, незарисованные пространства. Когда вы освоите пробелы — все остальное будет зависеть исключительно от видения. — Она уже не у своего мольберта, а в центре класса, среди учеников. — Мы проходим по жизни с закрытыми глазами, как слепые, как лунатики, а так нельзя. Так нельзя. Вы должны поместить свой разум в глаза и наблюдать. — Теперь она берет свою палитру, относит ее в угол, к раковине, у которой толпятся ученики, и начинает мыть кисти. — А когда это станет автоматической привычкой, вы увидите мир как последовательность бесчисленных картин, и тогда техника, которую вы освоите, поможет вам перенести часть этих картин на бумагу. Сегодня, сейчас, когда вы будете выходить из двери класса, думайте о том, что я сказала, и проснитесь. До свидания, увидимся в четверг.
Негромко переговариваясь, ученики расходятся. Джим сидит за столом и смотрит. Девушка кидает свои рисовальные принадлежности в большой портфель — почти чемодан. Защелкивает замок.
— Ну так что? — поворачивается она к Джиму.
— Я учусь смотреть.
— Поосторожнее, — она смешна морщит нос. — А то еще начнете натыкаться на мебель. Джим нерешительно мнется.
— А может, зайдем в кофейню?
Теперь в нерешительности девушка, она опустила глаза. Господи, думает Джим, да какая же она застенчивая, разве поверили бы в это ее ученики?
— Хорошо. — Она хватает портфель и быстро, большими шагами выходит из класса.
Джим идет следом. Они знакомятся. Девушку звать Хана Штеентофт, а живет она в Можеска-Каньоне, совсем неподалеку от колледжа.
— Ты художница? — спрашивает Джим.
— Да. — Вопрос кажется ей смешным. Почему?
Кафе декорировано с жалкими потугами на стиль богемной кофейни: пластиковая имитация деревянных потолочных брусьев, полумрак, на старинных плакатах — какие-то европейские замки, вдоль одной из стен — автоматы, торгующие напитками и едой. Нагляднейшее свидетельство того, что Трабуко — третьеразрядный колледж. Посетителей — нуль. Хана и Джим садятся в углу, подальше от уборщицы, моющей деревянную (тоже имитация) дверь.
— А ты рисуешь в этом самом стиле, который ты сегодня преподавала?
— Нет. Это просто инструмент для становления стиля. Я люблю китайский рисунок, иногда и сама пользуюсь техникой периода минской династии, она идеально подходит для решения некоторых задач, но только… вот ты говоришь, учишь писать? Это как если бы ты вел курс по сочинению сонетов, а я бы спросила тебя, пишешь ли ты сонеты. Скорее всего оказалось бы, что нет, но то, чему научили тебя сонеты, может быть использовано в других стихотворных формах.
Джим кивает:
— А ты продаешь свои картины?
— Конечно. На эту зарплату не больно-то проживешь, — смеется Хана.
Джиму смеяться не хочется.
— А кто у тебя покупает?
— По большей части — индивидуальные покупатели. Из каньонов, из Лагуны. А кроме того — банки. Делаю по их заказам стенные росписи. А что ты пишешь? — меняет она тему разговора.
— Ну… стихи. По большей части. Но преподаю я самый тупой английский.
— Тебе он что, не нравится?
— Да нет, нравится, конечно, нравится. — Джим уже сожалеет о неосторожно сорвавшемся с языка слове.
Кружку пива Хана опустошает чуть ли не залпом. Они беседуют о преподавании. Потом переходят на живопись. Джим знаком с импрессионистами и с обычным для культурстервятника джентльменским набором прочих художников. Им обоим нравится Писарро. Хана рассказывает о Мэри Кассат, а потом о Боннаре, предмете особых ее восторгов.
— Ведь сколько, казалось бы, прошло времени, но даже и сейчас некоторые аспекты его творчества остаются малопонятными. Вот, скажем, колорит — странный, неестественный, но стоит приглядеться к окружающему миру получше — и вот он, боннаровский колорит, но только не на поверхности, а вроде как в глубине вещей.
— Даже эти белые тени, которые есть на одном из его полотен?
— Cabinet de Toilette?[32] — смеется Хана. — Ну… не знаю. Думаю, это он в интересах композиции. Честно говоря, я тоже никогда не встречала белых теней. Но как знать, может, Боннар их и видел. А почему бы и нет, ведь он был гений.
Гений. Хочешь не хочешь, приходится выяснять, чем эти самые гении отличаются от простых смертных и чему можно у них научиться. Чему — и каким образом. Джим сразу же признается, что не считает себя гениальным поэтом, он и вообще сильно сомневается в своей причастности к высокому искусству поэзии, однако делиться этим сомнением с новой знакомой как-то не очень хочется. Совсем иначе ведет себя Хана — она воздерживается как от заявлений о собственной гениальности, так и от каких-либо самоуничижительных признаний. Разговор становится все более оживленным, Хана и Джим поминутно перебивают друг друга — каждому хочется сказать побольше, уточнить и развить чужую мысль. Джиму очень нравится эта девушка.
— Но разве дело только в том, чтобы уделять больше внимания тому, что видишь? — спрашивает Джим, имея в виду недавние слова Ханы. — Ведь это примерно то же самое, что получше сфокусировать бинокль или фотоаппарат…
— Нет, — темпераментно машет рукой Хана, — конечно же, нет. Мы видим совсем не так, как видит камера. Именно это и придает фотографии такой интерес. Острота видения совершенно отлична от остроты зрения. Сфокусировать видение — это значит изменить само восприятие окружающего мира, а не просто увидеть вещи отчетливее. Нужно избавиться от эстетической слепоты — а также и от моральной.
— Видение как нравственный поступок. Хана энергично кивает.
— Вот уж это резко противоречит позиции постмодернистов.
— Совершенно верно. Но ведь сейчас происходит отход от постмодернизма. Да и сам он меняется. Прекрасное время для художника. Можно использовать по своему усмотрению свободное место, оставшееся после смерти постмодернизма и не заполненное еще ничем иным. Принять участие в создании того, что придет на смену. Мне лично это нравится.
— Ну и амбиции же у тебя, — хохочет Джим. — От скромности не умрешь.
— Конечно. — Хана, сидевшая почти все это время, опустив глаза, окидывает Джима коротким взглядом. — Ведь амбиции есть у всех, ты согласен?
— Нет.
— Но вот у тебя самого — у тебя они есть?
— Ну… — смеется, а скорее заставляет себя засмеяться Джим. — Да, пожалуй, есть.
Есть, конечно же, есть! Но само это признание лишний раз подчеркивает неприятную истину: он ничего еще не создал, он ленив и не умеет трудиться. Поэтому Джим предпочел бы говорить на какую-нибудь другую тему.
Хана снова рассматривает стол.
— Амбиции есть у всех, — кивает она. — И если кто-либо в этом не признается, значит, он просто боится или стесняется.
Тоже мне, телепатка. И тут Джим с удивлением слышит свой собственный голос:
— Я и вправду боюсь.
— Конечно. И все-таки ты признал, что они у тебя есть.
— А куда ж тут денешься, — улыбается Джим. — Ты покажешь мне свои работы?
— Конечно. А мне хотелось бы почитать твои. Ну, только этого и не хватало.
— Это сплошной ужас. Хана улыбается столу:
— Вот все поэты так говорят. Ого, ты посмотри. Заведение-то закрывается.
— Еще бы, ведь уже одиннадцать!
Только чего она совсем за собой не следит, думает Джим, пропуская Хану в ярко освещенный холл. Вид у нее, мягко говоря, диковатый — всклокоченные волосы, мешковатый, сикось-накось связанный свитер… Вот уж кто не похож на модную девицу. Может, оно, конечно, и намеренно, но все-таки…
— Я хотел бы еще с тобой увидеться, — говорит Джим. Хана смотрит в сторону, на землю — заинтересовалась, что ли, тем, как выглядят окаймляющие двор колледжа кусты в свете установленных прямо на земле софитов? И вправду странная картина, тревожная какая-то, нереальная. Ну вот тебе, пожалуйста, и у меня, что ли, глаза прорезались?
— Конечно, увидимся, — равнодушно кивает Хана. — У нас же уроки кончаются одновременно. Вот и ее машина.
— Так, значит, до четверга?
— Конечно. Или уж когда там выйдет.
— Хорошо. До свидания.
Джим садится в машину и уезжает, прокручивая в голове недавнюю беседу. Так что, у меня действительно есть амбиции? А если да, то какие? «Ты хочешь изменить порядок вещей, — думает он. — Ты мечтаешь изменить Америку! Своими произведениями, и диверсиями, и преподаванием, и всем, что ты делаешь! Изменить Америку — можно ли представить себе задачу более грандиозную? А в таком случае — просто удивительно, насколько ты ленив, насколько широка пропасть, отделяющая твои мечты от реальных свершений! Обреченный вздох. Но ты только посмотри на цепочку фар, изгибающихся вдоль берега Гадючьего Пруда, как их отражения в черном зеркале воды образуют целую последовательность корчащихся, извивающихся S-образных бликов». Все дело в видении.
Лемон в полнейшей ярости от всего, связанного с решением по «Осе», в том числе и от им же лично организованного протеста. Удивительного здесь мало. Макферсон психанул, что решение — чистая липа, Херефорд послушал его, послушал и повелел обратиться в суд, а Лемон оказался вроде как ни при чем, вроде как сбоку-припеку в принятии такого жизненно важного для ЛСР решения. И добро бы все это втихую, а то на глазах у целой бригады его же подчиненных. Да, такое спокойно не проглотишь. Результат: с не предвещающей ничего доброго ухмылочкой Лемон взваливает на Макферсона обязанность представлять ЛСР в разбирательствах по протесту, в деле долгом и муторном. Он уверен, что Макферсон придет в ужас от такого задания — и ничуть в том не ошибается. Теперь этот красавчик попляшет, ему снова придется разрываться между двумя важными делами: с одной стороны, консультировать адвокатов фирмы, давать показания то одному комитету, то другому, обеспечивать их различными документами и все такое прочее, то есть поминутно мотаться в Вашингтон, а одновременно помогать Дэну Хьюстону в попытках спасти «Шаровую молнию» от неумолимо приближающейся катастрофы. Вот и хорошо, пусть побегает.
И Макферсон бегает, а точнее — летает в Кристалл-Сити на переговоры с адвокатской фирмой, представляющей здесь интересы ЛСР. «Хант, Стэнфорд и Голдман инкорпорейтед» — одна из наиболее преуспевающих фирм Вашингтона, а этим многое сказано.
Луису Голдману, который взялся за их дело, лет сорок с небольшим; он чуть лысоват, весьма импозантен и питает слабость к броским — для юриста, пожалуй, даже слишком броским — костюмам. Попервости Макферсон, считавший юристов чуть не главными в стране паразитами (две другие группы паразитов — биржевые брокеры и деятели рекламного бизнеса), держался в обществе этого столичного пижона весьма натянуто. Когда же выяснилось, что Голдман наделен быстрым, цепким умом и к работе своей относится со всей ответственностью, Макферсон помягчел, проникся к нему сперва уважением, а затем даже симпатией. А что, собственно, вполне приятный парень, во всяком случае — для адвоката.
Сегодня они обедают в лучшем ресторане Кристалл-Сити — вращающейся такой штуковине, взгроможденной на крышу сорокаэтажного «Хилтона». Прибывающие в аэропорт самолеты заходят на посадку вдоль Потомака, очень странно смотреть на них сверху вниз.
Макферсон переходит к делу почти сразу; его интересует судьба протеста.
— Стартовая точка — публикация военно-воздушными силами ЗИП, вся предыдущая история проекта выпадает. — Голдман начинает рисовать на салфетке схему. — Никто не хочет публично признавать существование сверхчерных программ, да и в любом случае их проведение не обусловлено никакими писаными законами, так что все более ранние события прямо к делу не относятся.
— Понимаю, — кивает Макферсон. — Однако требования опубликованной ЗИП в точности соответствуют спецификациям первоначальной сверхчерной программы, так что любые от них отклонения…
— Конечно. Тут возникают серьезные основания для внесения протеста. Давайте посмотрим, правильно ли я понимаю главные ваши возражения. Военно-воздушные силы поручили вам разработать скрытную навигационную систему для дистанционно управляемого самолета, который будет запускаться с низкой спутниковой орбиты и выходить на бреющий полет. Самолет должен надежно управляться на предельно малых высотах, его задача — обнаруживать вражескую бронетехнику и атаковать ее при помощи ракет «воздух-земля». Атака производится в условиях прямой видимости, требование слепого поиска целей не выдвигалось.
— Совершенно верно, именно это они и заказывали.
— Кроме того, желательно размещение аппаратуры в одном контейнере, а энергопотребление не должно превышать одиннадцати киловатт.
— Правильно. И вот комиссия выбирает систему, размещенную в двух контейнерах и потребляющую, если верить тактико-техническим данным, указанным в предложении, одиннадцать с половиной киловатт. Да и какие там одиннадцать с половиной, вранье это все, наши оценки по парнелловской конструкции дают гораздо большую цифру. Не могу себе представить, чтобы ВВС не заметили такого наглого очковтирательства.
Голдман внимательно слушает и делает пометки в блокноте, все эти данные — совсем не для ресторанной салфетки.
— Так вы говорите, они использовали радар?
— Совершенно верно. ЗИП требует, чтобы система была скрытной, не выдавала себя поисковым сигналам — все точно так же, как и в спецификациях сверхчерной программы. «Парнелл» попросту плюет на это требование и ставит радар. Система теряет скрытность, приобретая при этом способность к слепому поиску целей. И вот эту-то способность ВВС записывают в число преимуществ парнелловского предложения, хотя в ЗИП о ней не было ни слова. — На лице Макферсона гримаса отвращения.
— Очень важный момент. А есть еще какие-нибудь несоответствия?
— Я рассказал о самом главном, но есть и другие.
Макферсон начинает подробно перечислять, Голдман слушает и кивает, в его блокноте появляются все новые и новые пункты. ВВС упомянули среди парнелловских преимуществ ускоренный график работ, а потом записали в контракт значительно более мягкие сроки. Удивляет и трогательное согласие оценок наиболее вероятной стоимости работ, сделанных комиссией, с данными, предоставленными «Парнеллом», и это при том, что аналогичные оценки по проекту ЛСР неизменно оказывались выше цифр, предоставленных фирмой. Ну а затем более низкая стоимость парнелловского предложения учитывалась как один из важных его плюсов.
— Из всего этого абсолютно ясно, что ВВС хотели передать контракт «Парнеллу» — вне всякой зависимости от сравнительных достоинств предложений, — подытожил Голдман. — У вас есть какие-либо догадки, чем это вызвано?
— Никаких. — Макферсона снова охватывает та же плохо контролируемая злоба, как и тогда, в Пентагоне. — Ровно никаких.
— Хм-м-м. — Голдман задумчиво постучал кончиком карандаша по зубам. — Мне не хотелось бы, чтобы об этом узнал кто-либо посторонний, но наша фирма имеет в Пентагоне своих агентов, и кое-кто из них уже занят вашим делом. Если удастся выяснить, чем же именно вызвано такое, мягко говоря, необычное поведение комиссии, и найти тому доказательства, наши шансы неизмеримо возрастут.
— Да, пожалуй.
Они заказывают коньяк и ждут, пока со стола уберут посуду.
— Так каковы же наши ближайшие действия? — спрашивает Макферсон.
Опять вступает в дело набросанная на салфетке схема.
— Мы использовали два подхода одновременно, вот, видите? Во-первых, ходатайствовали перед федеральным судом первой инстанции о вынесении постановления, приостанавливающего передачу контракта до завершения расследования дела Федеральной счетной палатой. Одновременно мы послали запрос о проведении такого расследования. Результаты пока что пятьдесят на пятьдесят. Начну с обнадеживающего факта. ФСП дала свое согласие. Как вам, вероятно, известно, эта палата принадлежит к структурам Конгресса и хорошо известна своей беспристрастностью. Один из последних честных сторожевых псов. Они проявили большой интерес и, как я думаю, не пожалеют усилий, чтобы докопаться до истины.
Голдман задумчиво посмотрел на свою рюмку, сделал глоток.
— Ну а новости со второго фронта выглядят довольно скверно. Тут возможны крупные неприятности.
— Почему?
«Ну какое до этого дело моему желудку? — тоскливо думает Макферсон. — Ну почему он обязательно должен сжиматься при неприятных известиях?»
— Понимаете, округ Колумбия находится в федеральном подчинении, здесь ходатайство, подобное нашему, поступает в федеральную судебную систему и передается для рассмотрения в один из четырех апелляционных судов, каждый из которых имеет своего председателя. Это не региональная система, где ты обращаешься с иском в конкретный суд, здесь кто-то берет твои бумаги и решает, куда именно их направить. Как правило, этот процесс происходит случайным образом, но в некоторых случаях… Одним словом, наше ходатайство будет рассматриваться в четвертом суде, которым руководит Эндрю Г. Тобайасон.
Еще один глоток виски. По застарелой адвокатской привычке Голдман делает театральную паузу.
— Ну и что?
— Дело в том, — эти слова произносятся медленно, с расстановкой, — что судья Эндрю Г. Тобайасон — отставной полковник ВВС США.
Своеобразное ощущение, когда твой желудок сжимается в точку.
— Кой черт, — неуверенно протестует Макферсон. — Да разве же так бывает?
— ВВС имеют своих собственных юристов, многие из которых работают именно здесь, в округе Колумбия. Выходя в отставку, некоторые из них получают должности в гражданской судебной системе. Вот так и наш Тобайасон. И я не думаю, чтобы данное ходатайство попало к нему случайно, тут явно приложили свою руку ребята из ВВС. Дело ведь не шибко-то хитрое, пара телефонных звонков, и все готово. Так оно или не так, но Тобайасон отказался вынести нужное нам постановление, он решил, что пока контракт должен идти своим чередом, а уж когда ФСП закончит расследование и представит ему доклад — тогда и будет вынесено окончательное решение. В результате, — криво улыбается Голдман, — нам придется вести это сражение с довольно-таки неудобных исходных позиций. Ну ничего, боеприпасов у нас вроде достаточно, так что… так что мы еще посмотрим.
Новости малоутешительны, и Голдман этого не отрицает. Макферсон допивает коньяк. В центре вращающегося ресторана расположена небольшая сцена; совершенно ужасный певец совместно с просто плохим пианистом терзает уши обедающих песнями, к которым и прилагательного-то враз не подберешь. Сейчас за ближайшим к столику окном — Вашингтон, безбрежная россыпь огней. Памятник Вашингтону — белый карандаш с красной мигалкой на конце, кукольный домик Капитолия, между ними — темная полоска Молла[33]. Еще один кукольный домик, поближе, на берегу Потомака. Это мемориал Линкольна… И все это далеко, далеко внизу — Вашингтон сохранил старый закон, ограничивающий максимальную высоту зданий десятью этажами. А не нужно забывать, что связь между высотой и богатством, вернее даже, между высотой и властью почти одна и та же в любом городе, построенном людьми, высота равняется власти. Поэтому обитатели Кристалл-Сити взирают на столицу великой державы, как боги — на обиталище заурядных смертных. «И никакое это не совпадение, — думает Макферсон, — это символ, прекрасно описывающий реальное распределение власти между двумя силовыми центрами — тяжеловесная громада Пентагона и со всех сторон обступившие его роскошные отели, битком набитые бесчисленными лизоблюдами, надменно глядят сверху вниз на избранное народом правительство…»
— ВВС — очень большая сила, — заметил Голдман, словно читая его мысли. — Но в этом городе есть и другие силовые центры. Здесь очень много власти, и она разбросана по самым разным местам. Структура весьма далека от совершенства, но все же в ней есть определенные сдерживающие факторы, одни ее части уравновешиваются другими. Самые разнообразные взаимоограничения, самые разнообразные балансы сил. Вот их-то мы и должны использовать.
Трудно что-нибудь возразить. За следующий час, который проходит в дружеской, непринужденной болтовне, Макферсон немного успокаивается, но по пути в отель мрачные предчувствия вспыхивают с новой силой. Судья — отставной полковник ВВС! Это надо же такое придумать!
Вместе с ним в лифт заходит хорошо одетая женщина. Духи, яркая губная помада, шелковистые волосы, желтое платье с низко оголенной спиной. И без спутника — в такое-то время. Глаза Макферсона слегка расширяются, ему в голову приходит неожиданная догадка, что эта женщина — одна из многочисленных в Кристалл-Сити проституток, направляется куда-то по вызову. Женщина выходит первой, она улыбается Макферсону, и тот тоже изображает нечто вроде улыбки. Ну что ж, обычный военный город.
Теперь Джим с нетерпением ожидает те дни, когда у них с Ханой совпадает расписание, но никогда не уверен, что же получится на этот раз — новая знакомая не проявляет особого желания с ним встречаться. Иногда она распускает свой класс раньше Джима и сразу же уходит. Иногда она занята.
— Ты уж прости меня, пожалуйста, — говорит в таких случаях Хана, глядя в землю, — сегодня никак, очень много работы.
Но бывают такие дни и такие вечера, когда она молча кивает, вскидывает на мгновение глаза, улыбается, и они идут все в то же жалкое кофейное заведение и говорят, говорят, говорят…
— Мне дали мастерскую, — сообщает она однажды, — здесь же, в студенческом городке. Я не совсем еще к ней привыкла, но ты заходи, если хочешь, посмотри.
— Конечно, хочу.
Они идут по темным дорожкам, среди освещенных снизу бетонных корпусов. Иногда в каком-нибудь просвете между зданиями открывается узкая полоска вечернего, усыпанного огнями ОкО. Вокруг ни души — сейчас городок напоминает большую декорацию, фильм снят, все актеры ушли. Даже странно, что в одном из серых, унылых параллелепипедов находится мастерская художника. Они входят, Хана нажимает кнопку, и под потолком вспыхивает свет, смесь неона и ксенона. У стен свалены холсты, их здесь много, очень много. Пока Хана смешивает краски, Джим просматривает одну из груд. Стиль пейзажей вроде бы китайский, но исполнены они в ярко-голубых и зеленых тонах, а крыши пагод, ручьи, сосновые шишки и снежные вершины далеких гор отливают тусклым золотом.
Общее впечатление… ну, скажем, странное. Нет, Джим не остановился как громом пораженный, он не испытал мгновенного сатори и ему не открылись неведомые прежде глубины, эти картины подействовали на него совершенно иначе. Сперва потребовалось привыкнуть к их странности, попытаться понять, что же это такое здесь изображено.
А вот и чисто абстрактная картина. Здорово, потрясающе… но тут выясняется, что никакая она не абстрактная, а просто перевернута вверх ногами. М-м-да. Истинный знаток и ценитель искусства. Вниз ногами — опять интересно; теперь Джим начинает видеть на этих полотнах не только горы и леса, реки и луга, но и абстрактные структуры.
— Вот это да. Хана, великолепные у тебя картины. Только… только почему ни на одной из них нет нашего Оринджа?
— Так и знала, что ты об этом спросишь, — смеется Хана. — Посмотри в том углу, вон та стопка, невысокая. — Снова смех. — Ведь это гораздо труднее.
Очень, до крайности интересные полотна — во всяком случае, с точки зрения Джима. Техника та же самая, но соотношение цветов — обратное. Здесь превалирует золото; золото затемненное, высветленное, оставленное в первозданном виде, и все это — перекрывающимися блоками, квадратами, налезающими друг на друга, как большие дома. И то здесь, то там разбросаны голубые, или зеленые, или зелено-голубые пятна — деревья, оголенные склоны холмов (с золотыми квадратами строительной техники), парки, пересохшие русла рек, полоска моря с золотым слитком Каталины.
— Здорово!
На одной картине — взгроможденная на опоры трасса, жирная золотая лента, перечеркивающая зеленоватое небо, а чуть сбоку — бронзовая громада молла. Ну точно как там, у него под той трассой.
— Да, Хана.
Еще одна абстрактная структура — ньюпортская гавань, залив — сине-зеленый, а лодки, корабли и полуостров — золото.
— И почем ты это продаешь?
— Вам, мистер учитель, не по карману.
— Я не про себя думал, я про Сэнди. Он наверняка захотел бы что-нибудь такое для своей спальни.
— У-гу.
Джим смотрит, как Хана смешивает в синих плошках золотые, ярким металлом отсвечивающие краски. Спутанные черные волосы упали на лицо, висят над самой посудиной. Вот это бы кто нарисовал. В нем просыпается какое-то странное, трудно определимое ощущение…
Она смешивает краски, а Джим рассказывает про своих друзей. Про Таши, который пишет рассказы о своем серфинге, рассказы, живостью своей и прозрачностью далеко превосходящие опусы самого Джима.
— А это потому, что он не пытается создать произведение искусства. — Хана улыбается своей плошке. — Очень ценное состояние сознания.
Джим кивает. Он рассказывает о нежелании Таши сотрудничать с миром, о бешеной энергии Сэнди и его деловых подвигах, его в легенду вошедшей привычке всюду опаздывать. И про Эйба тоже. Джим рассказывает, как Эйб приходит после работы на тусовку, и какое у него бывает при этом осунувшееся лицо, и как усилием воли он превращает это лицо в веселую маску. И как он последнее время сторонится Джима, подсмеивается над полным неумением Джима хоть что-нибудь сделать руками, и все время общается с Ташем и Сэнди, а Джим вроде как в стороне, и как иногда все-таки случаются короткие проблески близости, которая была у них прежде.
— Иногда я рассказываю что-нибудь, а Эйб вдруг вскинет на меня глаза, словно выстрелит, а потом закинет голову и хохочет, и я вдруг понимаю, как мало все мы знаем о своих друзьях, кто они такие и что они о нас думают.
Хана кивает, поднимает на него глаза и улыбается, редкий случай.
— Ты любишь своих друзей?
— Что? Да, а то как же, — смеется Джим.
— Ну вот, я начинаю работать. Отойди, пожалуйста, в сторону, не засти. Садись куда-нибудь и делай что хочешь, а хочешь — поезжай домой.
— Я посмотрю другие картины.
Джим смотрит их одну за другой, поглядывая время от времени на Хану. Работает она сидя — сгорбилась над лежащим на столе холстом и орудует крошечными кисточками. Лица не видно, его скрывают упавшие вперед волосы. Тело словно окаменело, двигается только кисть руки — движения еле заметные, но быстрые, уверенные… сколько же часов нужно ей, чтобы закончить одну картину? А сколько их здесь, на полу, штук ведь шестьдесят, не меньше. Да-а.
А потом Джим откладывает картины и смотрит уже только на Хану. Хана этого не замечает. Время от времени она набирает полную грудь воздуха, затем выдыхает и задерживает дыхание. «Вроде чейн-стоксовского дыхания, — думает Джим. — Словно она на большой высоте». В какой-то момент он приходит в себя и осознает, что смотрит на эту неподвижную фигуру, ни о чем не думая уже… уже неизвестно сколько времени. Вроде медитации, которая никогда ему не удавалась! Правда, сейчас он чуть было не уснул.
— Хана? Я, пожалуй, пойду.
— Хорошо. Увидимся?
— И не сомневайся.
По пути домой Джим буквально слышит зарождающееся стихотворение — даже целую поэму, в которой есть и золотые трассы, и зеленое небо, и громоздкая фигура, приткнувшаяся над низеньким столом. Но потом стихотворение куда-то исчезает, дома, у компьютера он не может вспомнить ничего, кроме каких-то перепутанных обрывков и почти невыразимых словами образов. Когда Джиму надоедает таращиться на пустой экран, он ложится и впадает в беспокойное, полудремотное состояние. И снова он идет по усеянному развалинами холму, и снова низкие, обрушившиеся стены, и пустынная до самого горизонта земля… и снова из холма восстает нечто, которое должно ему о чем-то рассказать, только он не понимает — о чем. А потом он поднимает голову и видит золотую трассу, повисшую в зеленом небе.
Таш далеко не горел желанием участвовать в приемке прибывающего с Гавайев контрабандного груза, но Сэнди все-таки его уломал. Подействовали не столько финансовые доводы, сколько настоятельные личные просьбы, Таш он и есть Таш.
Вскоре после этого к Сэнди зашел Боб Томпкинс с последней информацией относительно доставки «Носорога» и с ключами от лодки, стоявшей в ньюпортской гавани. Обговорив дела, они прихватывают по стакану и удаляются на балкон; вскоре туда же выходит и Анджела.
— А как там у Реймонда? — безразлично интересуется Сэнди.
— Да все в порядке.
— Так и продолжает громить оборонную промышленность ОкО?
— Еще как, пуще прежнего.
— И что, навербовал для своего крестового похода местных дурней?
— Вернее сказать — нанял. Ну да, конечно. Ты не думаешь, что он все сам делает?
Сэнди медлит, ему не хочется проявлять повышенного интереса, но тем временем в разговор вмешивается Анджела:
— Мы думаем, что с ним связались некоторые из наших друзей, и боимся, не нарвутся ли они на крупные неприятности.
— Ну… — хмурится Боб, — я не знаю, что тут и сказать. Во всяком случае Реймонд принимает самые строгие меры безопасности. Он божится, что все идет тихо и гладко.
— А слухи уже разносятся, — замечает Сэнди.
— Да? — снова хмурится Боб. — Ладно, я скажу Реймонду. Мне и самому кажется, что пора бы все это кончать, только не знаю, согласится ли он.
Сэнди бросает взгляд на Анджелу, и они переводят беседу на другие темы. Потом, обдумывая услышанное, Сэнди приходит к выводу, что ничего особенно ценного он, собственно говоря, не узнал. Зато удалось послать Реймонду полезную информацию.
Следующим утром Сэнди и Таш идут в гавань. Боб принес все необходимые ключи — от автостоянки, лодочной пристани, от ворот, ведущих к пристани, от клетки, ограждающей лодку, специальный ключ для отключения охранной системы, три ключа, позволяющие проникнуть во внутренние помещения лодки, и один, высвобождающий такелаж.
Лодка — это не лодка, а скорее уж яхта. Тридцатитрехфутовый катамаран с широким, объемистым корпусом, не отличающийся особой скоростью и гордо именуемый «Гордость Топеки». Надежная тиковая обшивка, борта и палуба — синие, паруса — всех цветов радуги сразу, на корме каждого из полукорпусов — небольшой вспомогательный движок. Они спускают яхту со слипа, включают движки и неспешно, с негромким тарахтением двигаются к выходу из гавани.
Мимо пяти тысяч лодок.
Мимо павильона Бальбоа и парома, перевозящего туристов.
Мимо дома, разрезанного пополам двумя насмерть поссорившимися братьями. Это — наша История.
Мимо буйка, отмечающего место, где ставил свою яхту Джон Уэйн.
Мимо поста морских пограничников (нужно выглядеть как можно безобиднее).
Мимо пальм, склонившихся над Пиратским Логовом. Это — твое детство.
А потом — в узкий канал, зажатый между двух молов. Час пик, и на выходе из самой оживленной гавани мира пробка почище уличной, скорость — пять узлов. Ничем не лучше, чем на трассе. За левым (если двигаться на выход) молом — Корона-дель-Мар, именно там Каханомоко познакомил Калифорнию с серфингом. Справа, за более длинным молом — Клин, любимое место бодисерферов.
— Интересно, откуда натащили все эти валуны и булыжники, из которых сложены молы? — лениво спрашивает Сэнди. — Тут поблизости ничего такого нет.
— Спроси у Джима.
— А ты помнишь, мальчишками мы добегали тут до самого конца?
— Да. — В самом конце корона-дель-марского мола — металлическая вышка, увенчанная мигающим зеленым огоньком. Одна из волшебных целей их детства. — Мы были психами, что носились по этим булыганам.
— Знаю! — смеется Сэнди. — Один раз поскользнуться — и с концами. Сейчас бы я ни за что.
— И я. С возрастом мы стали рассудительнее.
— А-ха-ха, ха-ха-ха. Что сразу же мне напомнило — а не пора ли запустить в глаз?
— Только поднимем сперва паруса, а то еще забудем, как это делается.
Сэнди и Таши поднимают грот, яхта бежит быстрее, они правят к югу.
Двигатели выключены. Сзади — белый пенный след. Отражение солнца в воде. Ветер сносит к берегу. Парус вздувается беременным животом.
Сэнди набирает полную грудь воздуха, выдыхает.
— Да, да, да. Наконец свободен[34]. Самое время отметить это дело.
— Тут куда лучше, чем в городе.
Сэнди капает в один глаз, в другой, промаргивается, вздыхает.
— Единственный достойный способ передвижения. Нужно затопить улицы и выдать каждому по катамарану, хотя бы маленькому.
— Мысль.
Намеченная точка рандеву расположена милях в шестидесяти от берега, за островом Сан-Клементе. Остров этот — федеральная собственность, и живут там одни козы. ВМС и морская пехота используют его для своих забав — здесь отрабатываются вертолетные атаки, воздушное и морское десантирование, точечное бомбометание и прочие такие штуки.
Торопиться некуда, корабль с Гавайев прибудет только завтра, возможно даже — завтрашней ночью. Сэнди и Таш почти не разговаривают — их долгое знакомство в этом не нуждается.
Но именно в такой умиротворенной, проникнутой дружелюбием тишине и начинают говорить люди, не склонные обычно к откровенным излияниям. Как-то вдруг оказывается, что Таш рассказывает про Эрику., Он обеспокоен. Чем выше поднимается Эрика в администрации хьюзовского молла, тем чаще и резче критикует она своего непутевого союзника и его эксцентричный образ жизни. А все знают, какой у Эрики Палме острый язык, тут уж мало кто с ней сравнится.
— А чего ей надо? — спрашивает Сэнди. — Она что, мечтает о деловом партнере, детях, респектабельной семейной жизни в дорогой квартире южного ОкО?
— Я не знаю, — говорит Таш, сморгнув пару капель из пипетки.
«Знает он, — думает Сэнди. — Знает, но не хочет знать». И если догадки Сэнди верны, Ташу придется изменить в своей жизни то, чего он не хочет изменять, — чтобы удержать союзницу, которую он хочет удержать. Классическая проблема.
Вот у самого Сэнди союзница надежнейшая из надежных; он постоянно шутит, что Анджела оптимистична биохимически, в ее жилах словно течет смесь из равных частей «Щекотки», «Восприятия прекрасного», «Звонка» и «Калифорнийского зноя». Научись Сэнди приводить своих клиентов в самое обычное для Анджелы состояние сознания, он давно стал бы богатым человеком. Сэнди очень дорожит Анджелой, их союзу уже почти десять лет — срок по нынешним меркам почти невероятный, — и они все еще любят друг друга. Чудо какое-то. И чем больше Сэнди слушает душевные излияния своих друзей, чем больше он смотрит на их кособокие, непрочные, то разваливающиеся, то кое-как подлатываемые союзы, тем больше он чувствует себя счастливчиком.
Так что он может только посочувствовать Ташу в его беде, ни о каких мудрых советах, подкрепленных собственным опытом, не может быть и речи. Положение трудное, тут уж и говорить не о чем. Дилемма. И куда ни кинь — неизбежны неприятные последствия. То ли измениться самому и удержать Эрику, то ли ничего не менять и ждать, пока она сделает ручкой. Либо так, либо этак, и решать это нужно ему самому, Ташу.
Темнеет, теперь они перебрасываются словами все реже и реже. И темы разговора становятся совсем нейтральными — случаи из детства, международные новости. А над головой, среди ветхозаветных, мерцающих, расплывчатых светил пробегают быстрые спутники, медленно проплывают антиракетные зеркала, они двигаются и на север, и на юг, и на запад, и на восток, словно звезды, сорвавшиеся с привязи и самовольно отправившиеся путешествовать.
— Звезды смерти.
— Точно.
Сэнди смотрит на блуждающие в небе огоньки и зябко ежится, но это, наверное, от холодного ветра. А потом вытаскивает бутерброды, и они с Ташем ужинают. То ли еда не та, то ли еще что, но Сэнди начинает подташнивать.
— А ведь марихуана вроде снимает тошноту.
— Говорят.
— Самое время проверить.
Результат вроде бы и есть, но какой-то не слишком отчетливый.
По левому борту то поднимается кверху, то падает ОкО. Берег — сплошная полоса света. А сзади холмы — застывшие волны света. Неподвижный свет, светлячки, ползающие с места на место.
Муравейник света, расплющенный между чернотой неба и чернотой моря.
Живой организм света. Галактика, вид с ребра.
Первую вахту стоит Таши, Сэнди уходит в каюту, левую, их тут две, по одной на каждой половине катамарана. Проснувшись, он видит серое, предрассветное небо и Таши, дремлющего у румпеля.
— Чего ты меня не разбудил?
— Уснул.
— Их, как я понимаю, еще не было.
— Не было.
— Ну, значит, сегодня. Будем надеяться.
Таши уходит в правую каюту, и Сэнди остается один на один с рассветом. С берега дует слабый, даже нежный бриз. Курс — верный, парус стоит верно, и как это Ташу удалось управлять яхтой во сне? Сзади, чуть к северу, видна Каталина, а на юге из-за горизонта выползает остров Сан-Клементе, до него еще миль десять — пятнадцать.
Звезды и спутники блекнут, потом пропадают. Море и небо обретают цвет. В той стороне, где Сан-Диего, из-за гор поднимается солнце. Рассвет на море. Сэнди вспоминает обычные свои утренние занятия и чувствует неописуемое блаженство. Шелест разрезаемой яхтой воды, ласковые шлепки волн. До чего же мирно тут и спокойно. А может, это правда — Джим всегда говорит, — что раньше знали лучший способ жить, спокойнее жили. Не здесь, конечно, не в округе Ориндж. ОкО появился, что твоя Афина Паллада, при полном параде из головы Зевса — Лос-Анджелеса. Не здесь, но где-то там, в каких-то других местах.
Поближе к полудню выползает Таш, они едят апельсины, делают себе бутерброды с сыром. А потом обходят вокруг всего Сан-Клементе — без нужды, просто так, чтобы скоротать время. Странно выглядит этот остров — мелкий, жесткий кустарник, кое-где — лысые промоины и везде, буквально везде разбитые танки, десантные амфибии, вертолеты, бронетранспортеры. А западная, дальняя от материка сторона вся в оспинах бомбовых воронок. У одного из холмов напрочь, словно ножом, срезана верхушка. Другой, соседний, сплошь закован в бетон, из которого высовываются десятки радарных мачт и прочих протуберанцев.
— А ты уверен, что это такая удачная мысль — передавать с рук на руки шестьдесят литров запрещенного афродизиака прямо под носом у нашего славного военно-морского флота? — спрашивает Таш.
— Принцип похищенного письма[35]. Им в жизнь не догадаться.
— А и догадываться не надо! У них тут такая наблюдательная аппаратура, что она, небось, может измерить молекулярный вес на расстоянии. И слышит наши с тобой разговоры.
— Ну так и не будем об этом говорить.
Инструкция у них простая, лечь в дрейф в четырех милях прямо на запад от южной оконечности острова. Приходится поработать с компасом, а затем — выбрать ориентиры, по которым можно будет держаться на нужном месте после наступления темноты.
На юге острова холмы изрезаны ровными террасами, даже трудно поверить, что это — дело рук самой природы, а не человека. На одной из террас пасутся козы.
— Самые, наверное, параноидальные козы на всем земном шаре, — замечает Таш. — Ты представляешь, что у них за жизнь? Щиплют себе полынь, никого не трогают, а тут вдруг бах-трах, начинается очередной обстрел или бомбежка.
— Жуть! — смеется Сэнди. — А вот ты, ты можешь себе представить, какое у них мировоззрение? Я хочу сказать — как они все это понимают и объясняют друг другу?
— С трудом.
— Мы для богов — как мухи для ребенка[36], или как там это.
— Интересно, есть ли у них программа гражданской обороны?
— Есть, наверное, и ничуть не хуже нашей. «Они пришли! Спасайся, кто может! Ноги в руки и — бежать!» — Сэнди и Таш смеются. — Как мухи для ребенка… как же там дальше?
— Вот если бы тут Джим был…
— Да, — кивает Сэнди, — ему бы здесь понравилось, и эти террасы, и все.
— Нужно было взять его, а не меня.
— У него сегодня урок.
— У меня тоже!
— Да, но без тебя там обойдутся.
— Скорее всего, хотя и не обязательно. — Новый взрыв хохота. — А ты слыхал, что он теперь встречается с девицей, которая ведет уроки в соседнем классе?
— Рад за него. Уж верно лучше, чем мучиться с Вирджинией.
— Да уж точно… Интересно, куда девалась Шейла? Вот она мне нравилась.
— Мне тоже. Но только Джим, он же…
— Придурок?
— А-ха-ха, ха-ха-ха. Да нет, нет, ты же понимаешь, что я хочу сказать. Ну ладно, может, хоть с этой учительницей.
— Во-во.
С наступлением ночи остров оживает. Они ужинают — опять бутербродами — и слушают доносящиеся оттуда скрип, рев, лязг, иногда — мягкий рокот боевых вертолетов. И все в полной темноте, только на самой возвышенной точке острова ровно мигает красный маячный огонек. Пару раз Таши замечает на фоне звезд черный силуэт вертолета. Затем — у-у-у-БУМ, и где-то в глубине острова взметнулось оранжевое, грязное от ошметков земли пламя. Вот дьявол!
— Будем надеяться, — смеется Таш, — что нами не заинтересуется ни одна из тепловых прицельных систем.
— Не надо так шутить!
— Они находят цель, которая теплее окружающей среды, высвечивают ее лазером и сбрасывают бомбу, а уж та идет прямиком на лазерную отметку.
У-у-у-БУУМ, соглашается с ним остров.
— Хорошо, что у нас тут нет ничего такого уж теплого.
— Не считая нас самих.
— Слушай, а ведь и правда. Может, разбежимся по каютам?
— Не-а. Ведь это — лучший фейерверк, какой мы когда увидим — если, конечно, нас не загребут в армию. Каждая такая вспышка тянет на сотню тысяч долларов, не меньше.
— Жуткие деньги!
— Это уж точно.
Игра в войну продолжается около часа, у них начинают даже побаливать уши. Затем наступает тишина, и Сэнди отправляется спать.
— Только сегодня обязательно меня разбуди.
Таши будит его ровно в три часа ночи. Катамаран дрейфует точно в том же положении, что и раньше, — кормой к острову. Темно и совершенно тихо, даже ветра почти нет. Палуба чуть покачивается. Сэнди глубоко вдыхает соленый воздух, он давно не чувствовал себя таким счастливым.
Таш не торопится в свою каюту.
— А тебе никогда не хочется уехать из ОкО, совсем уехать? — неожиданно спрашивает он.
— Да, бывает временами, — зачем-то врет Сэнди, в действительности он о таком никогда не задумывался. — В Санта-Крус, например.
— Так это то же самое, только чуть севернее.
— А ты про что думаешь?
— Ну, скажем, про Аляску.
— Силен ты. Только не знаю, там ведь такая зима. Есть у меня несколько знакомых из тех мест, так они говорят, что там ну точно маниакально-депрессивная жизнь, маниакальная летом и депрессивная зимой, а зима — в два раза длиннее лета. В общем — далеко не подарочек.
— Да, я знаю. Зато это — настоящий мир, с которым можно померяться силами, мир, который будет испытывать тебя каждый день. И там никогда не будет толкучки — как раз из-за этих самых твоих зим.
В голосе Таша звучит острая, необычная для него тоска. «Все ясно, — думает Сэнди, — нарвавшись на такую вот альтернативу, поневоле начинаешь искать какой-нибудь третий путь». Но вслух он говорит совсем другое:
— И вправду здорово. Только вот насчет серфинга возникнут проблемы.
— Не больше, чем здесь, — смеется Таш. — Со всей этой толпой.
— Что, даже ночью?
— Нет, но ты посмотри вокруг — разве тут увидишь волну? Лучше, конечно, чем воевать с фашистами, но все равно не то.
— Аляска, говоришь. Хм-м. А почему бы и нет? Будешь там выращивать для меня травку.
— Возможно.
— Ну тогда…
Они продолжают лениво перебрасываться словами, палуба тихо покачивается, в конце концов Таш засыпает, а у Сэнди не идут из головы разговоры про Эрику и Аляску. Тревожно как-то за него; может, стоит Джиму рассказать?
Может, Джим что и придумает. Сколько же вокруг заморочек… То одна знакомая пара расходится, то другая грызется… Все прямо на куски разваливается. И что же тут делать, что же делать…
Сэнди резко просыпается, глядит на начинающее уже светлеть небо и снова впадает в полудремотное состояние. Его рука лежит на румпеле, вода то подбирается чуть не к самым кончикам пальцев, то опускается, вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и вниз. И от нее поднимается легкая дымка, жидкость превращается в газ, а потом… А поверхность воды блестит, словно из стекла, гладкая, такая гладкая… А может, все это во сне? Уступчатые террасы острова укрыты туманом, из этой облачной пелены вырастают серые вершины холмов, нереальная твердость, вторгающаяся в жидкий мир. И все вокруг нереальное, месмеризующее, словно во сне привидевшееся. Неожиданный скрип, Сэнди испуганно вздрагивает, и тут же с выскользнувшей из тумана яхты на палубу катамарана прыгают три человека. Грохот сапог и неожиданный крен будят Таша, он вылезает из своей каюты и становится рядом с Сэнди — тот все еще не понимает толком, во сне это или наяву, и не способен пошевелиться. С борта яхты начинают передавать небольшие металлические фляги, трое чужаков образуют цепочку и складывают эти фляги на палубе катамарана, около мачты.
Операция в самом разгаре, когда со стороны острова доносится низкое глубокое х-р-р-умп, а сразу же затем по ушам бьет мощная ударная волна. Б-У-У-У-М!
Такое разбудит кого угодно.
— Вон, вон, гляди быстрее! — Рука Таши указывает куда-то в сторону открытого моря. Сэнди смотрит. Черная точка, она появилась из-за горизонта и теперь несется, низко прижимаясь к воде, едва не окунаясь в тонкую пелену тумана… несется быстро, очень быстро, и не по прямой, а чуть зигзагом, покачиваясь из стороны в сторону. Сэнди не успел повернуть голову, а точка проскочила уже мимо двух рядом стоящих лодок, и тут же со стороны острова докатилось новое х-р-р-умп! А затем — словно разорвалась сама ткань мироздания — Б-У-У-У-М! ударной волны. А из-за горизонта выскользнула новая черная точка.
Как это ни странно, незнакомые парни все это время продолжали передавать фляги и складывать их на палубе — ловко, спокойно и с полным пренебрежением к проносящимся чуть не над самой головой ракетам. По завершении работы двое из них покидают катамаран сразу, а третий подходит к Сэнди и молча протягивает руку; получив небольшую карточку, он тоже вскакивает на палубу своей яхты, и та мгновенно отваливает, белоснежный парус, скользящий над пеленой тумана, похож на крыло ангела. Суденышко огибает южную оконечность острова и исчезает.
Сэнди и Таш ошалело смотрят друг на друга, и тут мимо проносится новая из стороны в сторону мечущаяся черная точка, раздается очередное х-р-р-умп и очередной рвущий барабанные перепонки удар.
— Что это за штуки? — в голос кричит Сэнди.
— Крылатые ракеты. Смотри, как быстро они летят! Вон там, еще одна…
Еще одна чуть не вровень с водой несущаяся черная точка. И каждые две минуты — еще одна, каждая ударная волна бьет по ушам и по нервам, заставляет вздрогнуть. В конце концов Ташу надоедает ждать, когда же пролетит последний снаряд, он идет к мачте, пересчитывает фляги.
— Насколько я понимаю, мы являемся счастливыми обладателями двенадцати посудин афродизиака. — И тут накатывает очередное Б-У-У-УМ, такое громкое, что вздрагивает мачта.
— Давай-ка мотать отсюда.
К бухте у мыса Дана — а именно сюда просил Боб Томпкинс отвести катамаран — они подходят еще засветло. Но тут же возникает затруднение — у самого входа в гавань ошиваются два катера береговой охраны. Наблюдение в бинокль только подтверждает наихудшие опасения Сэнди и Таша — пограничники останавливают и, судя по всему, досматривают проходящие мимо яхты.
— Знаешь, Сэнди, с таким, как у нас, грузом не стоит и пытаться прошмыгнуть мимо этой парочки.
— Да уж. Свернем-ка прямо сейчас, пока это можно сделать, не вызывая особых подозрений. А то еще решат, что мы желаем с ними знакомиться.
Они поворачивают на северо-восток и включают вспомогательные двигатели — до Ньюпорта далеко и лишняя скорость не помешает. Ну а потом Сэнди позвонит Томпкинсу и сообщит, где находится товар. Конечно же, Боб не будет в особом восторге, но что тут поделаешь, такова жизнь. Все лучше, чем нарываться на досмотр. Интересно, кстати, что же такое они ищут? Не этого ли самого «Носорога»? Чушь собачья, говорит себе Сэнди, мания преследования, и больше ничего, но успокоить себя не удается — какое уж там спокойствие с таким грузом на борту.
Часом позже Таши с большим трудом вскарабкивается на мачту примерно до середины и осматривает северную часть горизонта в бинокль.
— Вот же мать твою, — говорит он стоящему с задранной головой Сэнди. — Нужно поворачивать оглобли, идти к мысу Риф-Пойнт.
— А что так?
— Там, у Ньюпорта, тоже береговая охрана. И тоже всех останавливают.
— Шутишь.
— Буду я шутить на такую тему. Их там до чертовой матери и, как мне кажется… кажется… ну да, два катера идут прямо в нашу сторону. Прочесывают, похоже, все побережье.
— Так ты думаешь, нам стоит это хозяйство скинуть?
— Обязательно. И чем скорее, тем лучше — мне что-то кажется, что они останавливают только посудины размером примерно с нашу.
— Вот черт. Интересно, не стукнул ли кто?
— Может быть. А пока давай-ка переложим фляги на палубу.
Таши спускается с мачты, они быстро вытаскивают фляги из кают, снова складывают их около мачты — расположенный на этом месте груз меньше влияет на скорость катамарана.
Таши берется за румпель, благополучно пробирается мимо рифов и подводит катамаран к мысу Риф-Пойнт — круто уходящему в воду выступу пятидесятифутового обрыва, который непрерывно тянется от Короны-дель-Мар до Лагуны и известен как Ирвиново побережье. Прямо над мысом расположен крупный промышленный комплекс, а слегка правее — многоэтажки Мадди-Каньона.
И кому же, спрашивается, нужны все эти посторонние наблюдатели? Таши на малых оборотах подгоняет катамаран как можно ближе к обрыву и бросает якорь у самой границы вспенивания волн, воды здесь примерно по пояс. Счастье еще, что сегодня нет настоящего прибоя.
— Вот тут как раз и работает папаша Джима, — замечает он. — «Лагуна спейс рисерч», прямо над нами. Побыстрее, Сэнди, эти пограничники чесали на юг довольно быстро.
Таши спрыгивает в воду, Сэнди подтаскивает груз к борту и передает вниз. Подстегиваемые опасностью, возбужденные, они кидают увесистые металлические посудины, как перышки. Получив от Сэнди флягу, Таш кладет ее на плечо, бежит по обросшим водорослями и ракушками валунам к подножию обрыва, засовывает ее в какую-нибудь щель, а затем начинает бешено метаться по берегу в поисках небольших, свободно лежащих булыжников — чтобы заложить щель снаружи. Сэнди тоже спрыгивает в воду и начинает подтаскивать фляги к берегу, пыхтя и отдуваясь, с трудом удерживаясь на скользких камнях и поднимая фонтаны брызг. Дыхания хватает ненадолго — через несколько минут такой работы оба они начинают хватать воздух ртом.
Но к этому времени все фляги уже спрятаны. Сэнди и Таш возвращаются на лодку, включают движки и отваливают от берега. В море — ни души. Вся операция продолжалась какие-то десять минут, хотя показались эти минуты часами. Ну — пронесло.
Дальше все просто — прямо на запад, затем круг и опять к Ньюпорту, только теперь — со стороны моря. Ну и точно, у самого входа в гавань рядом появляется пограничный катер, их останавливают и досматривают, очень тщательно. И Сэнди, и Таш впервые в таком положении, но уже через минуту становится ясно, что морской досмотр очень похож на привычный для них обоих обыск машины дорожной полицией. Сэнди предусмотрительно выбросил все свои пипетки-склянки за борт, в общении с пограничниками он предельно вежлив и предупредителен, в то время как Таш держит себя грубо и вызывающе. Они разыгрывают обычный спектакль «Хороший задержанный — плохой задержанный» без всякой к тому необходимости, просто по привычке.
По окончании досмотра пограничники возвращаются на свой катер, Сэнди и Таш проводят «Гордость Топеки» в гавань и ставят на прежнее место. Почти все это время они молчат и начинают разговаривать только тогда, когда вместо покачивающейся палубы под их ногами оказывается прочная, до странности неподвижная земля. Дальше — на автостоянку, в машину и, как говорится, крути педали, пока не дали. Теперь, что бы там ни случилось с «Носорогом» этим, сами они в безопасности.
— Нервная работенка, — спокойно комментирует Таши.
— Да уж. — Облегчение, конечно же, огромное, но Сэнди продолжает беспокоиться. — Не знаю только, что теперь скажет Боб.
В действительности он знает, что Боб придет в полную ярость — на первое, во всяком случае, время.
— Знаешь, мне кажется, что у них произошла серьезная утечка информации.
— Вполне возможно. Но и мы хороши — спрятали такой товар под самым носом ЛСР. У них же обязательно есть какая-нибудь там служба безопасности. Сильно подозреваю, что ребята из Сан-Диего не преисполнятся ко мне за это любови и благодарности.
— Ну и хрен с ними.
— Тебе легко говорить.
А главное — кто же станет платить за недоставленный на место груз?
— Ладно, — тяжело вздохнул Сэнди, — как ни крути, самое лучшее сейчас — нагрузиться до полного отруба и обдумать все не спеша.
— Это точно.
После размышлений Сэнди решает, что самое лучшее — съездить поскорее к мысу Риф-Пойнт и забрать оттуда фляги. Он звонит Бобу Томпкинсу, чтобы объяснить причины задержки, а заодно пожаловаться, что кто-то из их компании не умеет держать язык за зубами, но того нет дома и вообще в Калифорнии — улетел в Вашингтон. Тем же самым вечером к Сэнди приходит Таш, вид у него очень обеспокоенный.
— Ты смотрел новости?
— Нет, а что там такое? Неужто остров Сан-Клементе ниспровергнут в прах?
— Ниспровергнут? — заинтересованно оборачивается восседающий за компьютером Джим. — А вот откуда, интересно, это слово?
— Не обращай на него внимания, — машет рукой Сэнди. — Понимаешь, Таш, Джим испытывает новое мое творение, «Мудрословие».
— Скажи уж лучше «мудословие». Вот, погляди-ка на новости. — Таш включает главную видеосистему и вызывает «Лос-Анджелес тайме», первую страницу местной, посвященной проблемам ОкО, секции. На экране появляется изображение старомодной, в стиле двадцатого века, газетной страницы — оформление, завоевавшее «Тайме» уйму подписчиков из числа обитателей «Подыхай на здоровье». — Наверху справа.
— ЛСР, — читает вслух Сэнди, — заявляет об ужесточении мер безопасности на своем заводе в Лагуна-Хиллз, ни хрена себе, по причине резко участившихся за последнее время диверсионных актов… оборонные предприятия ОкО… патрулироваться по периметру… бла-бла-бла… ну и что?
Тут Таши перебивает его и зачитывает одну из последних фраз статьи:
— Новые меры безопасности будут включать в себя патрулирование обрыва, а также морское патрулирование прилежащего к заводу ЛСР участка побережья. Любое судно, заходящее в одномильную охранную зону, будет находиться под тщательным, непрерывным наблюдением.
— Да они что, очумели? — ошалело бормочет Сэнди, глядя на экран.
— Не думаю.
— Это же незаконно!
— Не думаю.
— Поведайте мне, братья, без утайки, — снова поднимает голову Джим, — какой облом причиной стал тому, что ваша речь, спокойная однажды, сменилась воплем скорби и беды?
— Выкинул бы ты к чертовой бабушке этот свой новый наркотик, — советует Таши.
— Всенепременно. А такой облом, — объясняет Сэнди Джиму, — что мы только что заныкали двенадцать здоровенных фляг нового, запрещенного афродизиака под тем самым обрывом, который отныне охраняется целой армией придурков, привыкших сперва стрелять, а уж потом задавать вопросы.
— Матерь Божья!
— Заткнись. — Сэнди перечитывает статью, выключает экран. Первое потрясение прошло, и теперь он снова напряженно думает. — Есть идея.
— И какая же?
— Смотаемся-ка мы в Европу.
— Вот это понимаю — деловой подход.
— Нет, брось ты, давайте и правда съездим, — воодушевляется Джим. — С пятницы в колледже каникулы, так что я буду свободен. Правда, — тут же грустнеет он, — у меня с финансами слабовато.
— Одолжу, — мрачно цедит Сэнди. — Под грабительский процент. — У него самого сейчас с финансами не густо, но всегда остается последний вариант — банковский счет Анджелы, специально заведенный на случай чрезвычайных обстоятельств. А какие ж вам еще более чрезвычайные обстоятельства, чем сейчас? Сэнди хочет смыться из города на то время, пока Боб будет привыкать к неприятной новости. С Бобом всегда так — сперва он впадает на несколько дней в ярость, затем понемногу остывает и начинает вести себя разумно. Главное — не попадаться ему на глаза в течение этих двух-трех дней, чтобы не произошло ничего необратимого.
— Боб в Вашингтоне, так что я оставлю ему сообщение на автоответчике, опишу всю эту ситуацию, а к тому времени, когда мы вернемся, он уже подостынет.
— И у тебя будет время что-нибудь придумать, — добавляет Таши.
— Верно. А ты, Таш, поедешь?
— Еще не знаю.
Новость разнеслась мгновенно: мы летим в Европу. Джим идет к Хэмфри с просьбой об отпуске, Хэмфри не возражает, но при условии, что его тоже возьмут. Анджела соглашается снять деньги со счета и берет отгулы — она тоже поедет. Эйба с работы не отпускают. Таши, в общем-то, хотел шикануть и оттянуться, но Эрика уперлась рогом: «А деньги, значит, буду зарабатывать я?» — и он передумал.
В последнюю перед каникулами пятницу Джим сообщил Хане, что летит с друзьями в Европу.
— Получите, наверное, уйму удовольствия, — заметила она, а затем пожелала ему доброго пути, а точнее — «бон вояж». Они договорились, что увидятся в начале следующего семестра, и Джим с легким сердцем побежал домой собираться.
— Я поеду в Старый Свет, — гордо сообщил он своей квартире. — Там же куда ни ткнись — сплошная история.
Складывая свои вещи, он подпевает приемнику — радио крутит последний хит «Пентагонских мамаш»:
Деннис Макферсон так и продолжал разрываться между ОкО и Вашингтоном; при следующем его наезде Луис Голдман выбрал местом для переговоров один из ресторанчиков «старых кварталов» Александрии[37]. Здесь сохранились дореволюционные кирпичные здания — укрепленные, конечно же, скрытыми стальными каркасами, — а в старых портовых складах разместились бутики, мороженицы, сувенирные лавки и рестораны. Бизнес кипит и булькает. Выбранный Голдманом рыбный ресторан великолепен, они с Макферсоном заказывают морских гребешков, омара, пару бутылок гевюрцтраминера и предаются гурманству, ни словом не упоминая основной цели этого рандеву.
Но вот тарелки со стола убраны, стаканы наполнены заново; Голдман откидывается и на мгновение прикрывает глаза. Макферсон глубоко, словно перед прыжком в воду, вдыхает и ждет, что будет дальше — он уже знаком немного с привычками своего собеседника.
— Мы получили кое-какую информацию, — медленно начинает Голдман, — и знаем теперь, как принималось решение в данном случае. Типичнейшая, нужно сказать, пентагонская сага о выборе поставщика. Процесс обладает всеми внешними признаками рациональной объективности, и в то же самое время им достаточно легко крутить в любую желаемую сторону. Как выясняется, в данном случае Комиссия по выбору поставщика составила обычный свой обзор поданных предложений. Согласно нашим источникам, обзор этот был весьма подробным и точным. И — главное — он отдавал предпочтение ЛСР.
— Отдавал предпочтение нам?
— Согласно нашему информатору — именно так. Комиссия высказалась в пользу предложения ЛСР, и ее обзор был передан Ответственному за выбор поставщика в первозданном, нетронутом виде. Пока что все хорошо. Но затем ОВП берет этот обзор и составляет резюме, которое должно подтвердить оправданность принимаемого им решения. Вот тут-то и начинается самое интересное. В данном случае ОВП — это генерал Джек Джеймс, четырехзвездный генерал из расположенного на базе «Эндрюс» Командования систем ВВС. Знакомы с этой личностью?
— Нет. То есть я видел его, но лично не знаком.
— Ну вот, в нем-то все и дело. Составляя резюме доклада КВП, он так сильно исказил его выводы, что теперь они складывались уже не в вашу пользу, а в пользу «Парнелла». Именно он поднял вопрос слепого поиска цели, хотя в ЗИП об этом не было ни слова. Он же отредактировал оценки наиболее вероятной стоимости, причем некоторые цифры, взятые буквально с потолка, вписывал лично. Ну и решение, конечно же, принимал тоже он.
Просто удивительно, как этот Голдман умеет испортить такой отличный обед.
— А мы можем это доказать? — без всякой надежды в голосе спрашивает Макферсон.
— Конечно же, нет. Сведения получены от человека, который ни за что не признается даже в том, что вообще с нами разговаривал. Мы просто пытаемся понять, что же тут произошло, чтобы найти потом какой-нибудь разумный подход, слабую точку. Кое-что из этой информации может оказаться полезным для следователей из ФСП; понимая обстановку, они сумеют лучше построить тактику своего дознания. Поэтому мы приватно сообщили им все, что знаем сами. Именно так и ведутся юридические сражения с Пентагоном. В значительной степени эти сражения состоят из мелких тайных схваток, которые так и остаются неведомыми широкой общественности. А в самом крайнем случае, если что-нибудь о них просачивается в средства массовой информации, — начисто отрицаются всеми своими участниками. Можете быть уверены, что юристы ВВС заняты аналогичной работой.
Новость, вполне достаточная, чтобы покрыться холодным потом.
— Так, значит, — задумчиво говорит Макферсон, — генерал Джеймс не хочет, чтобы контракт достался нам. Почему?
— Не знаю. Я надеялся, что это вы объясните мне — почему. Мы пытаемся что-нибудь выяснить, но вряд ли можно надеяться на скорый успех. И уж во всяком случае мы не успеем ничего узнать до завершения расследования ФСП. Они представят свой отчет в самое ближайшее время; если верить слухам, отчет этот будет для нас благоприятен.
— Правда? — Впавший от всего ранее услышанного в мрачное настроение, Макферсон приятно изумлен и даже плохо верит своим ушам. Однако Голдман утвердительно кивает.
Неожиданно открывшаяся возможность поймать всех этих жуликов — и Джеймса, и Фелдкирка, и все военно-воздушные силы, всех их — за руку подобна порыву свежего, чистого ветра, Макферсон чуть не хохочет, он охвачен страстным желанием смять их несправедливое, мошенническое решение и сунуть его в их продажные глотки, чтоб они подавились им, чтоб они задохнулись.
— А что следует из того, что отчет для нас благоприятен?
— Ну, если формулировка окажется достаточно жесткой и недвусмысленной, судья Тобайасон не сможет проигнорировать этот отчет, вне зависимости от личных своих симпатий и антипатий. Согласно положению об оборонных поставках, ему придется объявить незаконным предоставление контракта «Парнеллу» и потребовать, чтобы все пересмотрели заново. Им придется повторить весь конкурс от начала до конца, на этот раз — с предельной строгостью придерживаясь положений ЗНП, так как процесс будет находиться под тщательным контролем суда.
— Потрясающе. — Макферсон на секунду задумался. — Но только, — в его голосе появляются нотки сомнения, — неужели такое и вправду возможно?
— Конечно, — уверенно улыбается Голдман. Они поднимают стаканы и пьют за удачный исход дела.
Макферсон возвращается домой в радужном настроении, он не ощущал такого оптимизма с того самого дня, как программа из сверхчерной превратилась в белую.
Однако ему тут же приходится переключиться на злополучную «Шаровую молнию», а вот тут дела идут так же скверно, как и раньше, если не хуже. Лемон намеренно, в качестве элемента наказания, оставил роль Макферсона в этой программе смутной, не очень определенной. Он должен «помогать» Дэну Хьюстону, стаж которого в компании значительно меньше, чем стаж Макферсона, и который явным образом недостаточно компетентен для своей работы. Прямое оскорбление — как это и задумано Лемоном.
Но еще хуже — проблемы, выдвигаемые программой как таковой. Последняя контрмера русских — так называемое дерганье, то есть наложение на силу тяги медленно горящих стартовых ускорителей небольших флуктуации, — превратила все разработанные ЛСР программы траекторного анализа в устаревший, ни к чему не пригодный хлам, так что цели, считавшиеся самыми легкими, неожиданно стали самыми трудными. Если разобраться, контрмеры, защищающие ракету на начальной, активной стадии полета, вводятся настолько просто и с такими малыми расходами, что Макферсон близок уже к убеждению о полной или почти полной бесполезности всей антиракетной системы с лазерами на свободных электронах. Уж лучше попросту швыряться булыжниками. (Вообще-то кое-кто разрабатывает очень интересную программу, основанную именно на этой идее.) Однако нетрудно догадаться, в каком восторге будут от этого военно-воздушные силы, вбухавшие уже в проект около тридцати миллиардов. Да еще после испытаний, ясно показавших осуществимость лазерной системы. Знали бы они, как проводились эти испытания.
Дэн Хьюстон склонил голову перед неумолимостью фактов и вообще опустил руки. Он продолжает приходить в контору, но думает, судя по всему, о каких-то совершенно посторонних вещах, или совсем ни о чем не думает. Толку от Дэна — нуль. Дело дошло до того, что однажды Макферсон, при всей своей выдержке, едва на него не наорал.
И в тот же самый день, попозже, когда Дэн уже ушел с работы, к Деннису подошел Арт Вонг.
— Знаешь… — Арт замялся в нерешительности, ему было не по себе от жесткого взгляда Макферсона. — Ведь у Дэна дома сплошные неприятности.
— А в чем дело?
— Понимаешь, Дэн вкладывал деньги в недвижимость, очень неудачно, и теперь у него такие долги, что не расплатиться. Боюсь, он может потерять даже свою квартиру. Ну и… в общем, от него ушла союзница. Забрала детей и переехала в Лос-Анджелес. Сказала вроде, что Дэн много пьет. Возможно, она и права. А еще — что он слишком долго торчит на работе, и тут она тоже права, ведь это сейчас Дэн уходит раньше всех, а когда программа начиналась, он засиживался здесь дотемна. Мы тогда только что выиграли конкурс, и он буквально все свои силы отдавал тому, чтобы сделать программу эффективной.
— Да уж не сомневаюсь. — Особенно если учесть, как проводились решившие судьбу контракта испытания. Ох, Дэн, Дэн…
— Ну и… ему сейчас очень трудно. Я не думаю, что… — Арт смешался и замолк.
— Хорошо, Арт, — устало кивнул Макферсон. — Спасибо, что ты сказал.
Бедняга Дэн.
Вечером, за семейным столом, Деннис рассеянно смотрит на суетящуюся по кухне Люси — как всегда, она рассказывает о последних событиях своей церковной общины, но Деннис давно научился отключать в таких случаях слух — и думает про Дэна. Макферсон отдал значительную — даже слишком значительную — часть своей жизни работе. И вечера, и выходные… Но вот сейчас, вот просто посмотреть на Люси — и сразу ясно, что ей никогда и в голову не приходило уйти из дома, сколько бы там ни осточертело ей подобное положение вещей. Она просто не считает такой поступок допустимым. И он, Деннис, вполне может на нее положиться, заслуживает он того или нет. Люси проходит рядом с его стулом, он протягивает руки и неуклюже ее обнимает. Застигнутая врасплох, Люси хохочет. Ну кто, скажите на милость, сможет предсказать, что этот Деннис Макферсон отчубучит в следующую секунду? Никто. Да он и сам, наверное, не сможет. Деннис криво усмехается, молча трясет головой в ответ на расспросы жены о его работе и начинает есть.
В дальнейшем он старается относиться к Дэну с большим сочувствием, поменьше замечать его фактическую бесполезность. Но иногда сдержаться почти невозможно. Вот и сейчас Дэн снова стенает насчет невыполнимости поставленной перед ними задачи, а затем тихо, доверительно сообщает, что у него есть отличная, хотя и несколько опасная идея.
— Ведь ты, Деннис, и сам прекрасно понимаешь, что наша система — идеальное средство борьбы с неподвижными наземными объектами, ну вроде ракетных колодцев. В попытке обеспечить поражение быстро двигающихся целей мы настолько увеличили ее мощность, что у целей стационарных не остается ни малейшего шанса на выживание. Так что вполне можно наносить упреждающий, еще до запуска ракет, удар по колодцам.
— Это, Дэн, не входит в число наших задач. Стратегия…
— Или даже по городам. А что, собственно, ведь даже простая угроза уничтожения городов в ответ на любое нападение — это же кого хочешь заставит десять раз подумать и…
— Ты что, Дэн, не понимаешь что ли, что это — все то же самое гарантированное взаимное уничтожение, — резко обрывает его Макферсон и тут же берет себя в руки. — А главное, все это не имеет ни малейшего отношения к делу, ведь система создается с совершенно иными целями, в противном случае на нее просто не отпустили бы ассигнования. Наша задача формулируется однозначно — обнаружить стартующие ракеты, отследить их и удержать под прицелом луча достаточно долго, чтобы они спеклись, вот и все. Мы исчерпали далеко еще не все возможности по части мощности, давай-ка поработаем над отслеживанием цели, попробуем увеличить яркость пучка при помощи решеток фазированных излучателей, да и попросту признаемся перед вояками, что для уничтожения цели требуется больше времени, чем предполагалось вначале. Назовем это системой перехвата на разгонном/послеразгонном участках.
— Ладно, — разочарованно пожимает плечами Дэн. — Только, по правде говоря, все наши защитные системы гораздо лучше показали бы себя на подавлении вражеских защитных систем. Или даже в качестве наступательного оружия.
— А ты не думай об этом, — советует Макферсон. — Стратегия не по нашей части.
И они возвращаются к работе. Архитектура программ, алгоритмы решений, вот уж где болото без дна и берегов. А срок неумолимо приближается.
Еще через несколько дней звонит Луис Голдман.
— ФСП обнародовала свой доклад.
— И?
Сердце колотится с бешеной, устрашающей частотой, когда-нибудь это очень плохо кончится…
— Основной вывод — были допущены нарушения, рекомендуется повторить конкурс.
— Потрясающе!
— В общем-то да. Хотя, положа руку на сердце, я ожидал гораздо большего. Ходит слух, что последнюю пару недель ВВС изо всех сил давили на следователей Счетной палаты и сумели-таки добиться существенного смягчения формулировок.
— А каким это, спрашивается, образом? — искренне поражается Макферсон. — То есть откуда у ВВС возьмется какая бы то ни была власть над ФСП? Ведь ФСП подчиняется Конгрессу, и только ему. Не могут же эти вояки прибегнуть к прямым угрозам?
— Никто, конечно же, никому не угрожал физическим насилием, все делается гораздо более мирными средствами. Эти люди работают друг с другом не первый и далеко не последний раз. Так что, если ребята из Вашингтона достаточно заинтересованы, они могут доверительно, в частной беседе сказать: «Послушайте, не цепляйтесь вы так к этой истории, иначе на всяком сотрудничестве будет поставлен крест. Мы постараемся, чтобы любые взаимоотношения с нами превратились для вас в самую настоящую пытку, и вы навсегда лишитесь возможности сколько-нибудь эффективно функционировать во всем, что касается ВВС». А ребята из ФСП, они ведь тоже реалисты, им нужно смотреть дальше одного конкретного случая, так что они скажут себе: «Для ВВС это дело имеет первостепенное значение, а для нас — нет». И немного пригладят отчет о расследовании. Нет, там не появится, конечно же, никакого вранья, слегка сместятся акценты, вот и все.
Макферсон молчит, он просто не знает, что сказать. Внезапный приступ почти физического отвращения путает все мысли.
— Но послушайте, — продолжает Голдман, почувствовавший, видимо, настроение собеседника, — дело обстоит далеко не так плохо, как можно бы заключить из моих слов. В главном следователи ФСП не уступили ни на йоту и заключили отчет рекомендацией о повторном проведении конкурса. Теперь подождем и посмотрим, какое же решение примет на этот счет судья Тобайасон.
— А когда рассматривается наш иск?
— Примерно через три недели, если можно верить опубликованному графику.
— Я тоже приеду, обязательно.
— Вот и отлично, там и увидимся.
Трудно после этого удивляться, что Дэн Хьюстон, зашедший в конце рабочего дня к Макферсону с предложением посетить все тот же ресторан «Эль-Торито», застает его в крайне скверном настроении. Преисполненный одновременно и нелегких предчувствий, и злости, и надежды, Деннис не желает никуда идти и ничего пить.
— Знаешь, Дэн, когда-нибудь в другой раз. Но Хьюстон продолжает настаивать.
— Слушай, Мак, мне обязательно нужно с тобой побеседовать.
Остается только вздохнуть — совершенно ясно, что у Дэна тяжело на душе, ему необходимо выговориться.
— Ладно. Но не больше одного кувшина.
Они едут в ресторан, занимают обычный свой столик, заказывают обычный свой кувшин Маргариты, начинают пить. Дэн опустошает стакан в два глотка и сразу же берется наливать второй.
— Вся эта чертова антиракетная оборона, — с горечью говорит он. — Мы из кожи вон лезем, чего только не придумываем, чтобы системы заработали, но только-только что-то начнет получаться, как вдруг оказывается, что они великолепно применимы против вражеской обороны, то есть по сути своей являются еще одной разновидностью наступательного оружия. А тем временем не уделяется никакого внимания ни крылатым ракетам, ни ракетам, запускаемым с подводных лодок, что же касается настоящего, стопроцентно надежного зонтика, так там и конь не валялся!
Макферсон подавленно кивает, он относится к стратегической обороне в точности так же, и многие уже годы. Тут, кстати, и лежит одна из главных причин всех его неприятностей — черт же дернул ляпнуть о своих настроениях не кому-нибудь другому, а Лемону. И недоверие Макферсона ко всей этой концепции основывается на тех же самых резонах, о которых говорил сейчас Дэн, — каждый, буквально каждый ее аспект превратился в процессе последовательного развития в бессмыслицу.
— Все это настолько очевидно, — говорит он, — что должно бы, казалось, прийти на ум уже авторам первоначального варианта системы.
Дэн энергично кивает и приканчивает свою Маргариту.
— Вот-вот, вот и я то же самое! Эти проклятые ублюдки… — Он возмущенно трясет головой, головой, без всякого сомнения, пьяной. — Они просто ухватились за удобно подвернувшийся случай, да что там ухватились — вцепились обеими руками, намертво. Они раздули это до небес, они разрабатывали программы, втюхивали их военно-воздушным силам, вешали лапшу, как все будет хорошо и просто. Почему? Да потому, что это обеспечивало им деньги и карьеру, а все неприятности оставлялись на потом, на то время, когда они уйдут на пенсию. Большие люди, создатели системы. А потом всю эту дребедень позакидывали в космос и начали ставить на боевое дежурство — вот тут-то перед следующим поколением инженеров и встала задача, как заставить систему работать. Перед следующим поколением, то есть перед нами с тобой. Это мы с тобой должны расплачиваться за их карьеры.
— Как бы там ни было, — возражает Макферсон, — система уже есть, и никуда от нее не денешься. — Ему немного неловко выслушивать филиппики Дэна, в оборонной промышленности есть нечто вроде своих, корпоративных правил приличия, такие вещи просто-напросто не принято говорить. — А раз так, нужно делать все, на что мы способны, делать как можно лучше.
Ну вот, пожалуйста, заговорил прямо как Люси. А пьяный, отчаявшийся Дэн и знать не хочет ни о каких правилах приличия.
— Делать все, на что мы способны! А на что мы сейчас способны, что мы можем? Если мы даже заставим систему работать, русским всего-то и нужно будет, что вывести на орбиту ведро гвоздей, шарах — и десять наших зеркал на крылись. Вот и говори после этого об эффективности капиталовложений! Зеркало стоит миллиард, а его уделает десятицентовый гвоздь! Ха-ха! Чтобы защитить зеркала, мы заявляем, что подвергнем ядерному удару любого, кто на них покусится, то есть прямо возвращаемся к концепции взаимного гарантированного уничтожения — чтобы защитить ту самую систему, которая должна была избавить нас от этой концепции.
— Да-да, знаю я все это. — Макферсон чувствует, что мысли его путаются и расплываются, а что же говорить тогда о Дэне, который выпил в два раза больше? Напился, похоже, в стельку, того и гляди рухнет под стол. Попытка помешать Дэну заказать очередной кувшин ни к чему не приводит — Дэн со злостью отталкивает руку Денниса и упрямо повторяет заказ. Макферсон бессилен что-либо сделать, он чувствует уныние и опустошенность, они словно концентрируются вокруг залитой в желудок текилы. Зря только потратил время, которое можно было использовать на что-либо полезное. Ну а Дэн… что ж, Дэн, он и есть Дэн. Ожидая официантку, Дэн продолжает бормотать:
— Советы строят свою собственную антиракетную систему, и нам это, видите ли, не нравится, несмотря на то что вся официальная стратегия базируется на паритете. В результате то здесь то там вспыхивают локальные войны, позволяющие нашим крутым парням выразить свое недовольство, не начиная войну большую. Бух, трах, хук в подбородок, прямой в глаз, «Буллетин оф атомик сайнтистс»[38] устанавливает часы на одну секунду до полуночи, одна, ты слышишь, одна секунда до полуночи, и стрелки в таком положении уже двадцать лет! И еще, советские пусковые системы могут быть нацелены на американские города, они могут поджарить нас, как цыплят, за какие-то пять минут, и мы, как я уже сегодня говорил, можем сделать то же самое с ними, но только всего этого вроде как и нет вовсе, нет, что вы, такого никак быть не может, мы притворяемся, что все это — чисто оборонительные системы, и каждая сторона работает над тем, как бы половчее уничтожить ракеты другой стороны прежде, чем те сумеют сделать это с нами, уничтожить эти ракеты, чтобы потом спокойно и не торопясь запустить уже свои — с разделяющимися головками и стереть противника в порошок.
— Хорошо, хорошо, — раздраженно отмахивается Макферсон. — Да, конечно, все это крайне сложно и неоднозначно. Никто никогда и не говорил, что тут все ясно.
— А я совсем не говорю про какие-то там сложности! — Зажатая в пальцах Дэна лепешка с треском разломилась пополам. — Я говорю, что это бред сивой кобылы! И люди, придумавшие архитектуру системы, прекрасно понимали, что это бред, но все равно продолжали заниматься своим делом. Продолжали потому, что их лично все это очень даже устраивало. И оборонную промышленность, ее тоже это устраивало, компании были в полном восторге — еще бы, такой роскошный бизнес, и подвернулся он как раз в тот момент, когда производство ядерного оружия пошло на спад. И физики, физики тоже, ведь они снова становились большими людьми, прямо как в старые добрые времена. И военно-воздушные силы — ведь на них возлагалась задача невиданной прежде важности. И правительство, у которого были свои, отдельные причины. В конце прошлого века экономика начинала киснуть, она нуждалась в толчке, а самый лучший толчок — увеличение военных расходов, это известно еще с того времени, когда вторая мировая война вытащила страну из Великой депрессии. Тяжелые времена? Начинай войну. Или попросту закачивай деньги в оборонную промышленность, есть там война или нет ее. Для нас оружие — нечто вроде наркотика, вколи хорошую дозу — глядишь, ветхая экономика и взбодрится. Лучший стимулятор, известный человечеству.
— Хорошо, Дэн, хорошо, только ты успокойся, ладно? Успокойся, успокойся. Ведь все равно сейчас, сию секунду, нам ничего с этим не сделать.
Дэн замолкает и смотрит в окно. Появляется новая порция Маргариты, и он сразу наливает себе стакан, жидкость течет через край, желтоватыми ручейками расползается по бумажной скатерти. Затем Дэн ставит локти на стол, берет стакан двумя руками, наклоняется вперед и пьет. И несколько секунд смотрит в пустой стакан.
— Дерьмовая у нас с тобой работа.
Макферсон тяжело вздыхает, вот только и не хватало, что пьяного скулежа по напрасно загубленной жизни; он уже готов на физические действия, отнять у этого алкоголика кувшин, и дело с концом, но тут Дэн поднимает голову, в его покрасневших, обведенных темными кругами глазах стоит такая отчаянная боль, что Макферсон буквально отдергивает руку.
— Дерьмовая работа, — совершенно уже пьяным голосом повторяет Дэн. — Гробишь всю свою жизнь на какие-то там предложения. Конкурсные, черт побери, заявки. Работа, которая никому не нужна, которая никогда не увидит свет. Пентагон прямо-таки подзуживает компании вцепляться друг Другу в глотку. Общие конкурсы, соревнования один на один, контракты лидер-последователь. Ну прямо петушиные бои. Интересно, а может, они и вправду делают между собой ставки, кто из нас выиграет?
— Это стимулирует быстрый прогресс, — коротко замечает Макферсон. Какой, собственно, смысл говорить о подобных вещах, когда…
— Ну да, стимулирует, конечно же, стимулирует, но какой ценой? Это же пустая трата времени и сил! Для каждого проекта пять или шесть компаний разрабатывают свои отдельные предложения. Это же в шесть раз больший труд, чем если бы они работали вместе, координированно, как члены одной команды. И добро бы еще все это была легкая, пустая работа, так ведь нет, она отнимает у людей все силы, ломает им жизнь.
Судя по всему, Хьюстон вспомнил о Дон, своей союзнице — на его лице появилась такая скорбь, что Макферсон не выдержал, отвернулся и начал искать глазами официантку.
— Вся их жизнь уходит на то, чтобы успеть к сроку то с одним, то с другим предложением. И пятеро из шести работают при этом впустую. Их работа не ведет ровно никуда, по их проектам ничего не создается. Ничего, ты понимаешь, Мак, ничего! И вот так уходит вся жизнь.
— Ничего не поделаешь, — пожимает плечами Макферсон, — так уж эта жизнь устроена.
Подошла официантка, и он подписывает счет.
— И кто же ее такую, Мак, придумал? — На Макферсона смотрят мутные, ничего не соображающие глаза. — Мы, что ли, то есть американцы?
— Совершенно верно. Это — американский образ жизни. Пошли, Дэн, пора домой.
Пытаясь встать, Дэн заваливается на бок и сшибает со стола кувшин. Макферсон берет товарища под руку и кое-как проводит между столиками. Господи, это надо же насосаться до такой степени! Багровый от смущения, сопровождаемый понимающими ухмылками прочих посетителей, он выводит наконец с трудом держащегося на ногах Дэна из зала.
А потом запихивает его в машину, пристегивает ремнем, перегибается через вяло обвисшее тело и набирает на приборной доске адрес.
— Ну вот, Дэн, — в голосе Макферсона мешаются злость и сострадание. — Ты в своей машине, и она тебя довезет, а дом свой как-нибудь и сам найдешь.
— К-какой дом?
…При испанцах и потом, при мексиканцах, округ Ориндж был краем ранчо. На севере располагались ранчо Лос-Койотес, Лос-Аламитос, Лос-Болсас, Ла-Абра, Лос-Серритос, Каньон-де-Санта-Ана и Сантьяго-де-Санта-Ана. Средняя часть округа состояла из ранчо Болса-Чика, Трабуко, Каньяда-де-Лос-Алисос и Сан-Хоакин. На севере были ранчо Нигель, Мисьон Вьеха, Бока-де-Ла-Плайя и Ломас-де-Сантьяго.
Чтобы дать вам представление о размерах — ранчо Сан-Хоакин состояло из двух частей, первая, ранчо Сьенега-де-Лас-Ранас, «Лягушачье болото», простиралась от Ньюпортского залива до Красного холма; вторая, ранчо Болса-де-Сан-Хоакин, включала в себя большую часть земель, образовавших впоследствии ранчо Ирвина. Всего около ста сорока тысяч акров.
Размечали эти огромные земельные угодья, не слезая с лошади, при помощи мерной веревки длиной около сотни ярдов. Знаков не ставили, их роль исполняли то рощица кактусов, то побелевший череп быка, то еще что в этом роде. Большей точности просто не требовалось, земля оставалась открытой для всех, и скот перемещался по ней совершенно свободно.
Весной, после отела, устраивали отлов. Верховые пастухи, пользовавшиеся славой чуть ли не лучших наездников в истории человечества — кстати сказать, среди них было немало быстро исчезавших с лица земли индейцев, — собирали скот в стада и гнали к клеймильным пунктам; ранчо были настолько велики, что на каждом из них приходилось иметь несколько таких пунктов. Здесь же устраивалось празднество, выставлялись и украшались столы, для предстоящего пира не жалели огромных количеств мяса, бобов, лепешек и острых соусов. Каждый новорожденный теленок отмечался клеймом, приблудный скот отправлялся в соответствии с клеймами на свои ранчо, а затем начиналось веселье. Самой важной частью праздника считались конные скачки, чаще всего они проводились на дистанции в девять миль.
Другие игры имели более кровожадный характер, вот, например, одна из них. Живого петуха закапывали по шею в песок, после чего требовалось оторвать ему голову — на полном, разумеется, скаку. Ну и, конечно, разнообразные формы боя быков.
По вечерам устраивались танцы, причем здесь законодателем моды был Сан-Хуан-Капистрано, остававшийся в течение всего испано-мексиканского периода крупнейшим поселком этих мест.
Дома строились одноэтажные, из необожженного кирпича, домашняя утварь была самая простая и сплошь местного изготовления. Одежда следовала европейской моде — пятидесяти, а то и восьмидесятилетней давности, — несколько трансформированной в соответствии с местными обычаями и скромными производственными возможностями. Стекла не было вовсе. Земля и скот — вот и все, чем были богаты эти люди.
Жизнь их протекала в полном отрыве от остального мира, с одной стороны — пустые и безлюдные горы, с другой — безбрежный — и тоже безлюдный — простор океана; с тем же успехом они могли быть единственными обитателями нашей планеты.
В 1826 году, когда Джедидайя Смит сумел пройти путь от Миссури до этих мест, мексиканский губернатор Калифорнии пытался вышвырнуть его из штата. Однако следующую группу американцев, появившуюся через десять лет, встретили уже с распростертыми объятиями. Это были торговцы, они привезли разнообразные европейские товары, а уехали с грузом шкур и свечного сала.
Но далеко не все торговцы уезжали, некоторые из них прельщались этой землей и оставались здесь навсегда. Прием им оказывали самый радушный. Выучить испанский, обратиться в католичество, жениться на местной девушке, купить участок земли — не один американец и англичанин прошел этот путь и стал уважаемым членом общины. А дон Абель Стернз и дон Джон Форстер (более известный как Сан-Хуан-Капистрано, благодаря своей одержимости этой старой миссией, которую он купил после ее секуляризации) даже разбогатели.
Калифорнийцы отличались безукоризненной честностью, гордостью, щедростью, гостеприимством. Это производило глубочайшее впечатление на всех приезжавших сюда американцев, будь они хоть сто раз завзятыми антипапистами.
Эдвард Вишер навещал дона Томаса Йорбу, главу самого выдающегося из местных родов; он похвалил лошадь, на которой дон Томас провожал его к границе своих земель. Садясь в Сан-Диего на корабль, Вишер получил эту лошадь в подарок; в сопровождающей записке дон Томас просил его «принять этого прекрасного жеребца в память о Калифорнии».
Отрезанные от мира, повинующиеся неспешному ритму скотоводства, здешние ранчо создавали своим обитателям сонную, буколическую, феодальную жизнь, почти полностью оторванную от Европы, от истории, от бега времени. Четыре поколения раз за разом повторялся один и тот же простой цикл, от одного клеймения до другого. Почти ничего не изменялось, основными реалиями были и оставались дома из необожженного кирпича, жаркое солнце в синем, ясном небе, прекрасные лошади, скот, пасущийся на склонах холмов, широкая прибрежная равнина. Немногих иностранцев, прибывавших с намерением здесь поселиться, встречали радушно и быстро принимали в свою среду; купцы привезли стекло. На калифорнийцев такие мелочи почти не влияли.
Но затем Соединенные Штаты начали войну и отняли у Мексики огромные юго-западные территории, в том числе и Калифорнию. Годом позднее в предгорьях Сьерра-Невады обнаружилось золото, и Сан-Франциско захлестнул поток американцев, началась золотая лихорадка, продолжающаяся и по сию пору. История вернулась.
Чтобы кормить всех этих людей, скот с юга перегонялся на север, Лос-Анджелес рос как на дрожжах. Нахлынувшие в Южную Калифорнию американцы сразу обратили внимание на огромные поместья испанцев и мексиканцев, соблазнительная добыча лежала прямо под носом, оставалось только ее зацапать. Подписанный в Гуадалупе-Идальго мирный договор, которым завершилась мексиканская война, гарантировал мексиканским гражданам Калифорнии соблюдение их имущественных прав, но все это осталось пустым звуком. Подобно соглашениям, заключавшимся между Соединенными Штатами и индейскими племенами, этот договор не стоил и бумаги, на которой был написан. Уже через два года Конгресс принял закон, обязующий землевладельцев представить доказательства своих имущественных прав; фактически это был сигнал к началу травли.
От старых ранчерос потребовали представления документов, которых попросту не существовало — в прошлые времена они были ни к чему; судебные тяжбы по правам на землю тянулись многие годы, а то и десятилетия. Единственными активами ранчерос были земля и скот, а большая часть скота пала во время великой засухи шестьдесят третьего — шестьдесят четвертого годов. Чтобы продолжить борьбу за свою землю, ранчерос должны были нанимать адвокатов, для чего им приходилось распродавать по клочкам эту же самую землю. Таким образом они лишались земли вне зависимости от исхода судебных дел.
К началу семидесятых годов вся земля перешла в руки американцев и теперь делилась на мелкие участки для распродажи новым поселенцам.
Вот как случилось, что все это — бессчетные стада, бродящие по открытым просторам, всадники, загоняющие их, дома из необожженного кирпича, огромные ранчо и архаичное, провинциальное достоинство их обитателей — все это исчезло с лица земли.
Два часа полета по трассе, проходящей над Северным полюсом — только-только хватило времени посмотреть фильм «Звездная девственница», — и вот уже под крылом самолета Стокгольм. Оказавшись в городе, они быстро раскусили шутку Великого Постановщика иже еси на небесах: он передвинул Сан-Диего на север, по всей видимости, чтобы позабавиться их удивлением. Каждый встречный говорит по-английски. Позавтракав в «Макдональдсе», — чтобы закрепить неожиданное впечатление, — они собираются в номере Сэнди и Анджелы и начинают решать, как же вести себя дальше. Джиму хотелось бы двинуться на север, к полярному кругу и дальше, но эта идея встречена без особого энтузиазма.
— Оленьи отбивные можно получить в ресторане «Трейдер Джо», — говорит Сэнди, — а снегу и на Маунт Болди вполне достаточно. Хочешь полуночное солнце — иди в любой солярий. Нет, я хочу увидеть что-нибудь действительно необычное.
— Хорошо излагаешь, — соглашается Хэмфри, — только почему бы нам тогда не навестить парижский Диснейленд?
Вот оно и будет не такое. Мы будем гулять и выискивать все, чем он отличается от оригинального Диснейленда.
— Настоящего Диснейленда.
— Истинного Диснейленда.
— Единственного и неповторимого, на веки вечные лучшего в мире Диснейленда!
— Неплохая идея, — кивает Сэнди, — но моя еще лучше. Мы летим в Москву.
— В Москву?
— Во-во. Проберемся за железный занавес и посмотрим, как же в действительности живут эти русские. Вот уж где все должно быть необычным.
— Интересная задача для бизнесмена, — мечтательно глядит в потолок Хэмфри. — Только нужно будет сделать сперва кое-какие закупки.
Джим тоже поддерживает Сэнди, ему хочется увидеть Великого Противника, на создание и поддержку которого Америка истратила так много сил и денег. Согласна и Анджела.
Они летят в Москву. Ну что ж, Москва так Москва. Хэмфри сразу вспоминает Торонто, город своего детства. Всюду очень чисто. Необычное множество людей, передвигающихся пешком, одеты они вполне прилично. По улицам носятся маленькие машинки с бензиновыми моторами, восхитительно шумные и даже какие-то пикантные. Разместившись в отеле, выбранном по рекомендации «Интуриста», наши путешественники спрашивают у дежурного, где бы здесь арендовать машину, и получают неутешительный ответ, что нигде.
— Ну это мы еще посмотрим, — мрачно заявляет Хэмфри, в его глазах появляется сумасшедший блеск. — Самое время поближе познакомиться с частным сектором местной экономики. — Этот выдающийся калифорнийский бизнесмен протащил в Россию порядочное количество видеокассет; теперь он рассовывает часть этой контрабанды по карманам и идет на улицу ловить такси. Через полчаса в его карманах уже не кассеты, а толстые пачки рублей.
— Никаких проблем. Спросил водителя, нет ли тут кого, кто интересуется таким товаром, а он говорит: «Вот сам я и интересуюсь». В этой стране что не таксер, то делец черного рынка. И еще посыльный из отеля, он тоже просил ему оставить.
Хэмфри глубоко оскорблен, когда Джим, Сэнди и Анджела буквально на пол падают от хохота.
— И ничего тут такого смешного. Перед нами встает серьезная проблема, ведь они не меняют свои рубли на настоящую валюту. Так что все эти бумажки — вроде игрушечных денег для игры в «Монополию».
У Сэнди загораются глаза.
— Так, значит, если придерживаться этого закона, мы вполне можем позволить себе пожить на широкую ногу?
— Ну да, вроде бы. — Такой подход к делу идет вразрез со всеми инстинктами Хэмфри, но возражений у него не находится.
— Где тут самый дорогой отель? — вопрошает Сэнди.
После серии расспросов и розысков они останавливают свой выбор на старой огромной гостинице «Риека»; сквозь окна расположенного на верхнем этаже номера видна Красная площадь, до нее тут рукой подать. Картина величественная, хотя толстый слой пыли на стеклах несколько снижает впечатление.
— Ну как, роскошная декорация?
Сэнди желает выпить шампанского под икру; на свое горе служащие отеля, доставившие заказ, прекрасно владеют английским — это позволяет Хэмфри доскональнейшим образом их обработать. После ухода тружеников советского гостиничного бизнеса калифорнийская шайка становится на энное число рублей богаче; Хэмфри в полном экстазе, он мечется по комнате, декламирует — между нападениями на икру — длинные пассажи из «Алмазных просторов» и размахивает зажатыми в обоих кулаках пачками рублей.
Потом Сэнди, Анджела, Джим и Хэмфри отправляются в город, они горят желанием изучить Красную площадь, свести знакомство с Лениным, проникнуть в Кремль, скупить половину ГУМа и совершить все прочие стандартные для приехавшего в Москву американца подвиги. На первом этаже ГУМа идет распродажа одежды, они легко перекликаются над головами толпы, состоящей из сотен русских женщин — средний американец выше любого здешнего жителя на голову, а то и больше. Забавное впечатление. Одежда на распродаже весьма пикантна и даже радикальна по покрою и расцветке, Анджела буквально влюбляется в некоторые экспонаты. Потом Хэмфри ловит такси, Анджела, Джим и Хэмфри хором орут «Прекрасную Америку», в то время как Сэнди выдает маккартистский рэп — «Лучше мертвым, чем красным, лучше мертвым, чем красным!»
Водитель воспринимает все это безобразие со стоическим спокойствием, и они высказывают желание посмотреть жилые кварталы. Привычные многоквартирные дома, теснящиеся вокруг привычной зелени парков. Как можно понять, расположенные на холме районы являются партийной территорией — все здесь покрупнее и получше, ну прямо как в верхней части любого американского города. Потом улица упирается в обрыв; отсюда, сверху, видна чуть не вся Москва. Калифорнийцы смотрят на огромный город, а затем молча переглядываются.
— Послушайте! — взрывается наконец Сэнди. — Послушайте, да это же… это же точь-в-точь как…
— Округ Ориндж, — подхватывает дружный хор.
Полный отпад. По такому случаю необходимо вернуться поскорее в отель и снова заказать шампанское. ОкО покорил весь мир.
— Джеймс Атт был бы горд, — торжественно провозглашает Джим.
Остается одно — растранжирить поскорее рублевые доходы Хэмфри и мотать куда подальше.
— Мы так и не видели ничего необыкновенного, — жалуется Сэнди.
— Пирамиды, — предлагает Джим. — Посмотрим, с чего все началось.
Они летят в Каир. Аэропорт расположен посреди безбрежных просторов пустыни, по сравнению с которой даже Мохаве — не больше чем детская песочница. У стойки выдачи багажа их подхватывает весьма предприимчивый «агент египетской туристической полиции», оказывающийся по ближайшем рассмотрении представителем одной из частных лавочек. Он весьма ловок и красноречив, однако находит более чем достойного противника в лице Хэмфри, который успел заметить в зале целую вереницу киосков с названиями конкурирующих фирм и теперь торгуется столь непреклонно, что вгоняет «туристического полицейского» в пот. Джиму, Сэнди и Анджеле достается простейшая роль в зависимости от хода переговоров то вставать по указанию Хэмфри, то снова садиться. Дело кончается тем, что они выбивают бесплатный проезд в большой, расположенный прямо на берегу Нила отель, предлагающий номера за половину цены, а также экскурсию в Гизу — с проездом за четверть цены и бесплатные билеты на устраиваемые там звукосветовые представления. Уезжая, они оставляют агента в мертвецки пьяном состоянии, со стороны можно подумать, что его попросту шарахнули дубинкой по балде.
Неожиданно выясняется, что весь Каир, все его здания, деревья, вывески, даже небо имеют тот же тускло пыльный цвет, что и пустыня. Высящийся на противоположном берегу Нила «Хилтон» был когда-то выкрашен — в борьбе с этой монохроматичностью — ярко-бирюзовой краской, но прошло какое-то время, бирюзовость эта поблекла и сменилась тем же всеобщим песочным колером. Одна только древняя река каким-то образом умудрилась сохранить темно-синий, правда, тоже с пыльным отливом, цвет.
Машина сворачивает со старого, запущенного шоссе на улицы кошмарно перенаселенного города. Большая часть зданий — многоквартирные жилые дома, все улицы запружены машинами и пешеходами, трудно даже поверить, что такое количество людей действительно ходит пешком! После этого ужаса старый, пыльный отель кажется благословенным прибежищем. В ожидании гида и водителя, которые должны доставить их в Гизу, новоявленные египтологи распаковывают багаж и оживленно треплются. Хэмфри интересуется здешними обменными курсами валют, он отправляется на разведку и возвращается, дрожа от возбуждения; в Каире, как оказалось, существуют официальный курс, туристический курс, различные курсы черного рынка, а в довершение всего — особо высокие воровские курсы, попросту говоря — приманка для выяснения, у кого из жаднюг много денег. Как считает Хэмфри, поработав на этом рынке с умом, можно создать из ничего сотни египетских фунтов, он готов уже приняться за служащих отеля, но тут откуда-то возникает гид, и вся честная компания отправляется в Гизу, смотреть пирамиды.
Пирамиды располагаются к западу от Каира, вокруг них теснятся бессчетные магазинчики и гостиницы. По выходе из машины американцев обступает толпа уличных торговцев, гид пытается разогнать эту саранчу, но без особого успеха, тем более что Хэмфри тут же начинает интересоваться возможностью заключения оптовых сделок и другими подобными вещами. Услышав в сотый, наверное, раз любимое выражение гида «Древние и величественные пирамиды Гизы», они отказываются от его услуг и в полной уже самостоятельности шествуют по широкой каменной площадке, разделяющей пирамиды номер один и два.
— Слышите, — замечает Хэмфри, — да они же совсем не такие и большие. Здание, где наша контора, будет, пожалуй, побольше.
— Не забывай, что их строили голыми руками, — возражает Джим; он тоже чувствует определенное разочарование, но мужественно с ним борется.
Сэнди с радостью хватается за возможность поддразнить Джима.
— И уж точно меньше, чем Саут-Кост Пласа, — присоединяется он к Хэмфри. — Они даже меньше ирвинской ратуши.
— Ну, вроде как Маттерхорн в Диснейленде, — решает Хэмфри. — Только не такие красивые.
Джим в бешенстве. Он приходит в еще большее бешенство, узнав, что влезать на пирамиды запрещено.
— Невероятно!
— С этим нельзя смириться, — соглашается Сэнди. — Попробуем с другой стороны.
Однако пирамиду сторожат со всех сторон. Джим крайне раздосадован. Словно из-под земли появляется гид, тот самый, которого они обидели, сообщает, что с минуты на минуту начинается светозвуковое представление, главное, по всей видимости, здешнее зрелище. Солнце уходит за горизонт, и тут же появляется уйма автобусов с туристами.
К вящему сожалению ребят, сегодняшнее представление идет на английском языке. До отвращения романтичная музыка; время от времени она прерывается, и тогда из двух десятков скрытых динамиков грохочет низкий хриплый голос, он не говорит, а с идиотской торжественностью вещает: «ПИРАМИДЫ… ПОБЕДИЛИ… ВРЕМЯ». В точном соответствии с новейшей технологией, а также эстетикой поп-концертов, на пирамидах и сфинксе играют лазерные лучи, используется даже так называемый эффект небесного собора, то есть какой-то там спутник посылает вниз толстые пучки желтого, зеленого, голубого, красного света, заливая всю окрестность призрачным сиянием.
— Вот и слушай после этого сказки, что технология космической обороны не оказала никакого полезного воздействия на мирную жизнь, — рычит Сэнди.
То ли правда, то ли только им так представляется, но с каждой секундой грохочущий голос несет все большую и большую чушь. Перегнувшись — чтобы слышала вся компания — через Сэнди, Анджела громко шепчет: «Я — волшебник страны Оз, великий и ужасный». Интонации рассказчика схвачены так точно, что ребята не могут больше себя сдерживать, они смеются все истеричнее и истеричнее, вызывая раздраженные взгляды чинно сидящих туристов. Но мешать окружающим — это очень не по-калифорнийски, поэтому достойные граждане ОкО стихают, вся их реакция на дальнейшую чушь ограничивается кивками удовлетворения и изредка сдавленным хихиканьем. Зато уж на обратном пути, в машине, они отводят душу и хохочут как сумасшедшие. Гид в полном недоумении.
Тем же самым вечером, точнее даже ночью, когда остальные легли уже спать, Джим Макферсон спустился в гостиничный бар. Он чувствует какое-то беспокойство, он недоволен и собой, и своими друзьями. Все эти смешки и шуточки — это же просто несправедливо по отношению к Старому Свету. Сами же и виноваты, что поперлись смотреть пирамиды, превращенные в дерьмовое шоу, разве так это делается?
Бар уже закрыт; ночная дежурная советует Джиму сходить в «Макдональдс», а потом, сообразив, что именно нужно постояльцу, — в каирский «Шаратон», до которого тут рукой подать. Найти совсем просто, говорит она, никакой карты вам не потребуется, и Джим окунается в теплую, сухую ночь.
Со стороны пустыни дует ветер. В воздухе — неизбывный запах пыли. Над зелеными лужами света, льющегося из витрин на темные улицы, дрожат неоновые загогулины арабского шрифта. Пешеходов мало, машин еще меньше. Из одной лавки сочится острый, густой запах поджариваемой баранины, в другой, видимо, включен приемник — оттуда доносится голос певца. Мелодия — такая же прихотливая и чуждая, как арабские буквы, — построена на четверть тонах. Мужчины в халатах заняты своими ночными делами. Никто на Джима не смотрит, он чувствует себя принятым в этот мир, естественной его частью. Все очень спокойно, дневная суета сменилась неторопливостью, расслабленностью. Посетители открытых кафе играют во что-то, напоминающее домино, и курят гигантские кальяны, в чашечках которых тускло светится нечто вроде кусочков древесного угля Что это они курят? Сэнди начал бы расспрашивать, попросил бы кусок для анализа, Хэмфри — тот купил бы сразу бушель — так, на всякий случай, а Джим только смотрит и проходит мимо, он чувствует себя привидением. Жутковатое, какое-то нездешнее завывание музыки. Голоса арабов тоже звучат музыкально, особенно в такое время, как сейчас, когда эти люди говорят спокойно, без крика. Водитель проезжающей машины изображает на своем клаксоне фанфарную тему из «Финляндии»[39]. У местных таксистов этот ритм пользуется бешеным успехом.
«Шаратона» не видно, хотя давно бы и пора. Отель на берегу Нила, так что найти его совсем просто. Только где он, этот самый Нил? Там вроде; Джим поворачивается и идет. Прямо посреди улицы — вздернутая на домкраты машина, вокруг нее суетятся автомеханики. Полицейские держатся парами, у каждого — обязательно — автомат. Похоже, Джима занесло в бедные кварталы. Неужели потерял ориентировку? Он опять поворачивает.
Тут все выглядит еще беднее. Куда же теперь-то? Слава Богу, один из проулков открывает вид на громоздящуюся вдали махину «Шаратона», теперь Джим знает наконец, что не заблудился, и может снова уделять внимание окружающему.
По обеим сторонам улицы — длинные ряды четырехэтажных бетонных жилых домов.
Все двери открыты, чтобы дать дорогу ночному бризу.
Внутри масляная лампа освещает расстеленные на полу тюфяки, язычок пламени колеблется, словно каждую секунду готов потухнуть.
У каждой семьи или рода — одна комната.
В дверном проеме белеют десять лиц, ярко блестят глаза.
Другие семьи спят снаружи, прямо на тротуаре.
Их одежда имеет цвет песка. Рваные халаты.
Да, и здесь ты живешь.
Человек в картонной коробке поднимает маленькую девочку и показывает ее Джиму.
Джим позорно ретируется. А потом останавливается, думает, возвращается и дает человеку пятифунтовую бумажку. Пять фунтов. И снова уходит. Пробираясь в путанице узких переулков, он потерял «Шаратон» из виду и не может вспомнить, в какой же он стороне. Из груд тряпья к нему тянутся руки, во тьме белеют сложенные лодочкой ладони, блестящие глаза словно смотрят из толщи стен. Все это — осязаемая реальность, и он здесь, в реальной ее гуще. Джим прибавляет шаг, с поднятой головой, он почти несется мимо этих рук.
В конце концов Джим находит «Шаратон». Пройдя между охранников, он оказывается в просторном вестибюле, точно таком же, как вестибюль любого первоклассного отеля в любом городе мира — и содрогается от омерзения. В окружении нищих кварталов вся эта роскошь напоминает космический корабль, приземлившийся на муравейник. «Там, снаружи, люди», — говорит он, ни к кому не обращаясь. И с ужасом вспоминает название пьесы Фугарда[40]: «Здесь живут люди». Так вот что имелось в виду…
Он уходит из отеля, заставляет себя вернуться на улицу попрошаек. Заставляет себя смотреть на этих людей. Вот, думает он. Вот мужчина, вот женщина, вот ребенок. Это мир. Это реальный мир. Он плетется по тротуару, у него срывается дыхание. Он не понимает своих ощущений — они какие-то незнакомые, раньше таких никогда не было. Он просто смотрит.
Лица в открытых дверях, люди, сидящие на полу. И глядящие на него.
Кажется, что этому моменту не будет конца, — этому моменту и вправду не будет конца, его существование продлится внутри Джима, в микроскопической структуре нейронов, синапсов, аксонов. Странное это дело.
— Давайте уедем, — говорит он наутро. — Мне здесь не нравится.
И они летят на Крит, новая идея Джима.
— Даем тебе, Джимбо, последний шанс…
Они приземляются в Гераклионе, завтракают у ларька, торгующего гамбургерами, в конторе «Эйвиса»[41] берут напрокат «ниссан» и направляются смотреть Кносс, веселенькую, ярко раскрашенную реконструкцию минойского дворца. Здоровенная толпа туристов. И вообще все это чем-то смахивает на пирамиды.
— Вот же черт, — в полном отчаянии говорит Джим. — Дайте мне эту карту.
Сэнди вручает ему эйвисовскую карту острова. Минойские развалины отмечены двусторонней алебардой, греческие развалины отмечены сломанной колонной. Джим выискивает сломанные колонны, он уже сообразил, что на этом острове минойские развалины считаются развалинами первого сорта, а греческие — второго. Нужно найти переломленную колонну, которая располагается подальше ото всех городов, в тупике малозначительной дороги и, по возможности, рядом с морем.
— Порядок. — Находится не один, а даже несколько значков, удовлетворяющих всем поставленным условиям. Джим выбирает из них первый попавшийся.
— Отвези-ка нас, Хэмфри, на самый конец этого островка.
— Будет сделано. Только не забывайте, почем здесь бензин.
— Вези!
— Будет сделано. И куда же мы направляемся?
— В Итанос.
— Всемирно известный Итанос, — смеется Сэнди, — так, что ли, Джим?
— Как раз наоборот. Это пирамиды — всемирно известные, и Кносс — всемирно известный, и Красная площадь, она тоже всемирно известная.
— Понял, молчу. Итанос так Итанос. А что там есть такое?
— Понятия не имею.
И они едут на восток, вдоль северного побережья Крита.
И всех их одновременно озаряет одна и та же мысль: эта земля выглядит в точности как Южная Калифорния. Что-то вроде окрестностей лагеря Пендлтон. Сухая, каменистая местность, поросшая сухим колючим кустарником, круто опускающаяся к берегу сверкающего лазурью моря. Пересохшие речные русла. Голые, усеянные валунами холмы. Чуть в глубине, подальше от берега — несколько высоких гор.
— Первая волна американских поселенцев, — медленно говорит Джим, — упорно называла Южную Калифорнию американским Средиземноморьем. — Он без отрыва смотрит в окно машины. — Теперь понятно почему. Такая же земля, такой же ландшафт, но вы посмотрите, как использовали все это греки.
Поросшие колючками холмы.
То там то сям — деревни. Бетон, известковая побелка. Цветы.
Жилища неопрятные, но без признаков нищеты. Квартирка Джима меньше любого из здешних домов.
Там, где склоны не слишком крутые, растут оливковые рощи.
Древние, сгорбленные деревья, скрюченные руки, серебристо-зеленые пальцы.
Вся дорога в черных круглых маслянистых пятнах: раздавленные оливки.
Ты здесь живешь?
Белая с голубым куполом церковь стоит на вершине холма. Неудобно!
Апельсиновая роща…
— Вот как оно выглядело, — негромко говорит Джим. Все молчат и смотрят в окна.
Они заходят в деревенскую лавку, покупают простоквашу, брынзу, хлеб, оливки, апельсины, колбасу, рецину и узо[42]; хозяйка лавки не понимает ни слова по-английски, но зато прямо лучится приветливостью — приятный контраст со всеобщей алчностью в Египте.
Поближе к вечеру они преодолевают последний участок черного, асфальтированного шоссе, которое тянется здесь вдоль пересохшего, спадающего к морю русла, и тормозят.
И слева и справа — поросшие колючками холмы.
Холмы на фоне темно-синего моря.
Песчаное побережье, рассеченное на две части невысоким, плоским холмом.
Холм примыкает к заливчику и сплошь покрыт развалинами.
Безлюдие и заброшенность. Развалины и колючки — и больше ничего.
— Господи!
Джим выскакивает из машины. Этот самый, раз за разом повторяющийся сон, как он бродит по каким-то руинам, — после достопамятной попытки найти эль-моденскую школу этот сон одолевает его чуть не ежедневно. Проснувшись, он всегда удивляется — это придет же в голову такая ерунда.
Древние руины всегда обнесены заборами, там везде билетные кассы, указатели, таблички с объяснениями, гиды, посещение от стольких-то до стольких-то, очереди и обнесенные канатом участки, где «руками не трогать», и буфеты, и повсюду толкутся легионы туристов, старающихся понять, что же тут такого интересного, о чем, собственно, весь шум, — так ведь?
И — вот оно. Джим продирается сквозь кусты, влезает на груду обломков и оказывается в полуобвалившемся дверном проеме. Древняя церковь. Крестообразная планировка, у дальней стены — алтарь, заглубленный в тело холма. Все колонны упали и валяются теперь около стен.
Появляется остальная компания.
— Смотрите, — говорит Джим. — Церковь скорее всего византийская, но ее строили из всего, что попало под руку. Колонны, вероятно, римские, но, может, и греческие. Вон те большие камни в стенах, которые совсем ноздреватые, они, наверное, минойские. Вытесаны за две тысячи лет до строительства этой церкви.
Сэнди согласно кивает, его лицо расплывается в улыбке.
— А вы посмотрите на пол, вон там, у входа. Дверь запиралась на что-то вроде большого шпингалета, когда ее открывали и закрывали, шпингалет царапал пол. Получился идеальный полукруг. — В полном восторге он разряжается знаменитым чапмэновским смехом.
Хэмфри и Анджела идут на северный склон холма, где виднеются почти не тронутые временем стены… небольшой крепости, что ли?
— Хорошо сохранилась, — замечает Сэнди.
— Венецианская, наверное, — говорит Джим. — На тысячу лет младше церкви.
— Знаешь, Джимбо, я просто не врубаюсь в такие временные масштабы.
— И я тоже.
С вершины холма открывается прекрасный обзор и моря, и, в другую сторону, ближайшей части острова. Единственный признак присутствия здесь людей — две ободранные лодки, косо лежащие на прибрежном песке. Одна из них покрыта брезентом, под которым что-то топорщится, наверное — подвесной мотор. А так — полное безлюдие. Земля словно покинута всеми ее обитателями, эгейские просторы — ровная, гладкая плоскость.
— Давайте здесь остановимся, — предлагает Джим. — Двое могут спать в машине, а другие — прямо на песке, подстелим что-нибудь, и все в порядке. А еда у нас еще осталась.
Уже поздно, весь день они провели в пути, так что план встречает всеобщее одобрение.
Ужинать решено наверху, рядом с обвалившейся церковью. Солнце садится, оно уже почти коснулось земли. В воздухе легкая дымка, закатные лучи окрашивают холм сочным абрикосовым цветом, скалы из серых превратились в оранжевые. Высоко в небе висят замысловатые кружева ярко-розовых перистых облаков. Вывалившиеся из стен церкви плиты оказываются прекрасными столами и стульями.
Вкус пищи тоже яркий, насыщенный, под стать краскам окружающего пейзажа. На склоне соседнего холма пасется козье стадо. Сэнди прикрывает глаза от солнца, всматривается в пару крупных черных козлов.
— Назад, в бронзовый век.
Потом они просто сидят и смотрят; солнце ушло за горизонт, краски земли быстро блекнут, выцветают, и только на закате продолжают гореть облака. Тихо, безлюдно, пустынно.
— Расскажи нам про это место, — просит Джима Анджела.
— Ну, там, на обороте карты, есть несколько строчек, и это фактически все, что я знаю. Сперва тут был минойский город, его построили примерно за две с половиной тысячи лет до Рождества Христова. Потом сюда приходили по очереди греки, римляне и византийцы. При греках город стал независимой республикой, даже чеканил свою монету. Его оставили то ли около девятисотого года нашей эры, то ли около тысяча пятисотого, после землетрясения.
— Плюс-минус шестьсот лет, совсем ерунда, — замечает Сэнди. — Господи, это какие же временные масштабы!
— Невообразимые, — кивает Джим. — Человеку их не понять, а уж нам, калифорнийцам, — тем более.
— А вот я могу, — с пол-оборота заводится Сэнди.
— Слабо!
— Не слабо!
— Слабо!..
— Хорошо, — говорит Сэнди после пятого обмена этими репликами, — попробуем вот так. Пойдем от настоящего момента назад, поколение за поколением. Будем считать, что каждое поколение — тридцать лет. Ты рассказывай нам, чем они занимались, а я буду считать.
— Ладно, попробуем.
— Последнее поколение?
— Часть Греции.
Сэнди царапает на земле черточку.
— А предыдущее?
— То же самое.
Так проходят пять поколений. Джим прикрыл глаза, он пытается вспомнить, что же там говорилось про историю Крита в путеводителях и оставшихся дома книгах.
— Ладно, а вот этот парень видел, как Крит перешел от Турции к Греции. Его отец жил при турках.
— А его отец?
— При турках.
Фразы повторяются снова и снова, медленно, — чтобы Джим не сбился со счета, — и размеренно, это похоже на какой-то странный ритуал. Шестнадцать раз!
— Бедные ребята, — бормочет Хэмфри.
— Это почему же?
— Совсем затурканные.
— Ладно, — говорит наконец Джим, — дальше пошли венецианцы.
Теперь реплика Джима меняется:
— А его отец?
— При венецианцах.
И так девять раз, а на десятый Джим добавляет:
— Кстати сказать, мы как раз добрались до конца Итано-са. До конца этого самого города.
Замечание вызывает смех. Потом идут византийцы, они повторяются семь раз, после чего Джим сообщает:
— Арабы, а точнее — сарацины, арабы из Испании. Кровавый период.
Четыре поколения под властью арабов, после чего снова идут византийцы, наступают времена, когда вот эта лежащая сейчас в развалинах церковь действовала, в ней проходили службы, ее дверь открывалась и закрывалась, все глубже и глубже процарапывался полукруг на каменных плитах пола. Пятнадцать раз сидящий с закрытыми глазами Джим повторяет:
— При византийцах.
— А его отец?
— В Итаносе. В независимом городе-государстве. Греческом по природе.
— Пусть будет просто «Итанос». А его отец?
— В Итаносе.
Эта литания повторяется двадцать шесть раз, Сэнди подает свои реплики так же медленно и размеренно. Правду говоря, все это давно вышло за пределы понимания любого из них.
— Дорические греки.
И после нескольких повторений:
— Микенские греки. Время Троянской войны.
— Так, значит, это поколение могло отправиться к Трое?
— Да.
Сэнди чуть передвигается, ему уже не хватает места для черточек, а ответ «микенские греки» повторяется восемь раз, после чего следует:
— Минойские дворцы окончательно разрушены землетрясениями. На глазах у этого поколения.
— Миноец! А его отец?
— Миноец. — И снова идет долгое, медленное, нараспев, повторение, они чувствуют, что нащупали ритм чего-то глубокого, основополагающего. Сорок раз Сэнди спрашивает: «А его отец?», и сорок раз Джим отвечает: «Миноец», их голоса начинают срываться от усталости.
А потом Джим открывает глаза и недоуменно, словно видит все окружающее впервые, озирается.
— А это поколение — просто горстка людей, приплывших сюда на лодках. До них в этих местах никто не жил. Они были рыбаками, останавливались здесь во время своих походов за рыбой. Море отстояло от этого холма футов на пятьдесят дальше, здесь была широкая прибрежная полоса. Они жили в Закросе, неподалеку от дворца, в одних домах со своими родителями, им становилось там тесно. Вот они и решили — раз мы все равно ходим в те места за рыбой, так возьмем своих жен и детей и переедем туда совсем. Это была группа хороших знакомых, им было вполне достаточно общества друг друга и своих детей, и вся эта долина находилась в полном их распоряжении. На первое время они поставили себе шалаши и тут же взялись вытесывать из мягкого камня плиты. — Джим проводит рукой по ноздреватому минойскому камню и вопросительно смотрит на Сэнди. — Ну так что?
— Значит, мы все-таки можем себе это представить, — негромко говорит Сэнди.
— Вроде да.
Сэнди считает свои отметины.
— Сто тридцать семь поколений.
Уже поздно, но они продолжают сидеть. Поднимается луна. Западный ветер приносит низкие, рваные облака, они наползают на луну, свет ложится на землю неправильными, быстро меняющимися пятнами. Обрушенные стены, разбитые камни. Невероятно долгая история, и вот эта земля снова обезлюдела.
Но не совсем; в глубине острова, там, где проходит шоссе, появляются огоньки фар. Длинные пучки света пронзают ночь, уходят куда-то вверх, а затем опускаются и скользят по погруженной во тьму земле — машина сворачивает на боковую дорогу, к Итаносу. Калифорнийцы замолкают. Машина спускается прямо к берегу, останавливается. Хлопает дверца, несколько человек быстро, весело переговариваются по-гречески. Вспыхивает фонарь, его яркий, резкий свет заливает берег; вышедшие из машины люди начинают что-то делать с лодками.
— Рыбаки! — шепчет Сэнди.
После неспешной подготовки лодки спускаются на воду, затем раздается невообразимый треск допотопных моторов. Лодки выходят из заливчика в открытое море, на носу каждой из них горит фонарь. Еще какое-то время — и вот видны уже только тусклые звездочки, медленно ползущие по зеркальной глади воды.
— Ночная ловля, — говорит Джим. — Осьминоги или кальмары.
Сэнди и Анджела подыскивают среди камней ровное место и устраиваются на ночь. Хэмфри идет в машину. Джим поднимается на вершину холма, отсюда видны и море с огоньками рыбацких лодок, и небо с луной и бегущими по ней облаками, и обрушившиеся стены древнего города. И снова он преисполнен непонятным, не имеющим названия чувством, даже комплексом каких-то чувств.
— Земля, — говорит он, обращаясь к Эгейскому морю. — А ведь эта земля совсем не заброшена. Тут тебе и рыбная ловля, и коз разводят, а на той стороне долины есть и какие-то посевы. И нечего особенно удивляться безлюдью — много ли возьмешь с такой сухой, бесплодной земли? Которую высасывали столько долгих лет.
Он пытается представить себе всю массу человеческого страдания, вместившуюся в эти сто тридцать семь поколений, все бессчетные разочарования, болезни, смерти. Сто тридцать семь обратившихся в прах поколений. И наоборот, все их радости: сколько же в этом крохотном городе-государстве было праздников, вечеринок, свадеб, сколько здесь любили? Сколько раз кто-нибудь сидел на этом самом холме, в такую же лунную ночь, и смотрел на бегущие по небу облака, и думал о мире? От одной такой мысли мурашки бегут по коже. Этот холм — прибежище легиона призраков.
Он пытается представить, как кто-либо сидит на вершине Седельной горы и смотрит на пустынную равнину ОкО. Невозможно. Невообразимо.
Почему судьба этих двух засушливых побережий оказалась столь различной? Они словно и не принадлежат к одной и той же истории — столь велика разделяющая их пропасть. Никакое усилие ума не способно найти между ними связь. Может быть, они — нечто вроде разных планет? Странно, странно и непонятно. По-видимому, там, дома, в Калифорнии, что-то пошло не в ту сторону.
Джим так и сидит на холме всю ночь; в какой-то момент он засыпает, просыпается от тарахтения приближающихся к берегу лодок, засыпает снова. Ему снятся козы и лежащий в руинах город, и отец, и лакричные леденцы, и яркий фонарь, и застланная облаками луна.
Закат был оранжевым, а рассвет оказался розовым; Джим открывает глаза и видит над собой тонкое, прозрачное сплетение облаков. Розовое на синем. Анджела уже проснулась, она купается в бухточке, плывет медленно, неторопливо. А затем встает и выходит на берег — гибкая, сверкающая капельками влаги. Юность мира.
Чуть позже по дороге медленно едет грузовичок. Несколько громких бибиканий, и склоны соседних холмов оживают, на сигнал сломя голову несутся овцы и козы, они громко блеют и звенят колокольчиками. Кормежка, вот оно что. Вдали поднимается дымок, жгут, наверное, мусор.
Все это очень мило, но Анджеле через пару дней на работу, так что пора и домой. Хочешь не хочешь, а приходится собирать вещички. Джим идет прощаться с развалинами. Он поднимается на вершину холма и осматривается. Есть в этом месте что-то такое… «Они — часть этой земли, эта земля не покинута. Рассказ не окончен, он будет продолжаться — пока продолжается все остальное».
Хэмфри настойчиво гудит. Пора уезжать. Ах, Калифорния…
Американские поселенцы первой волны приезжали из Нью-Мексико на фургонах, или вокруг мыса Горн на кораблях, или попросту верхом, из Сан-Франциско, попытав сперва свое счастье в поисках золота. Их было совсем немного. Первый новый город, Анахейм, был заложен небольшой группой немцев, решивших выращивать виноград и делать вино. Немцы прибыли из Сан-Франциско в 1859 году, и было их всего двести человек. Место для города было выбрано прямо посреди равнины, где прежде пасся скот, поэтому они соорудили изгородь из ивовых кольев, которые затем пустили корни и превратились в живую стену из деревьев, прямоугольник с четырьмя воротами, одни на каждой стороне. Чтобы подвести воду из реки Санта-Ана, они прорыли канаву длиной в пять миль. И начали выращивать виноград.
После разбивки огромных ранчо на участки стали появляться и другие города. Когда ранчо были поделены и распроданы, новые владельцы сразу же начали продавать землю и устраивать города прямо на пустом месте.
В те времена сам воздух был пропитан новыми идеями справедливой организации общества, кое-кто из землевладельцев увлекался этими идеями, в результате чего некоторые города возникли как попытки воплощения утопических проектов: немецкий Анахейм был кооперативен, квакеры организовали Эль-Модену на принципах своего общества, Гарден-Гроув была вначале общиной трезвенников, а Вестминстер — религиозной коммуной. Позднее в Анахейме осела группа поляков, возглавлявшаяся Моджесками; они начали было свою отдельную маленькую утопию, но только та очень быстро развалилась. Эль-Торо основали англичане, они превратили его в один из форпостов Британской империи, отмечали день рождения королевы Виктории и создали первую в Америке команду по поло — такие вот британские представления об утопии.
Когда был построен участок Южно-Тихоокеанской железной дороги от Лос-Анджелеса до Анахейма, начался бум, продлившийся все семидесятые годы. Была основана Санта-Ана, участки под застройку продавались по двадцать — сорок долларов, а то и отдавались даром. Через два года там уже стояло пятьдесят домов. К востоку от Санта-Аны Коламбус Тастин основал Тастин; между двумя новорожденными поселениями разгорелось ожесточенное соперничество за железнодорожную ветку из Анахейма. Ветку — а через какое-то время и положение столицы округа — получила Санта-Ана, а Тастин так и остался на долгие годы деревней.
Эндрю Гласселл и Альфред Чапмэн, основатели Оринд-жа, были адвокатами, принимали активнейшее участие в тяжбах по переделу старых ранчо и весьма на том обогатились, как деньгами, так и землей. Вначале Ориндж состоял из общинного участка в сорок акров, окруженного шестьюдесятью частными, по десять акров каждый.
К юго-западу от этих городов лесоторговцы Джеймс и Роберт Макфаддены выстроили на океанском побережье пристань, ставшую вскоре важным торговым портом. Город, разраставшийся вокруг макфадденовской — так ее именовали — пристани, получил название Ньюпорт. Макфаддены покупали землю у государства, по доллару за акр.
Города вырастали везде, по всему округу. В Лагуна-Бич — потому что там очень красивый залив. В Фуллертоне — потому что рядом проложили железную дорогу. В Эль-Модене великолепные условия для выращивания винограда: подходящая земля и вода из ручья Сантьяго. И так далее. Застройщики покупали куски ранчо, разбивали несколько улиц, а потом устраивали торжественное открытие города. Новые люди приезжали в Лос-Анджелес толпами, вот среди них и набирались участники торжества, состоявшего обычно из бесплатного обеда и распродажи участков. Иногда это срабатывало, иногда нет. Такие города, как Йорба, Хьюз-Парк, Макферсон, Фэрвью, Олинда, Сент-Джеймс, Этвуд, Карлтон, Каталина-на-Мэйне и Смелтцер, угасли буквально на следующий день после своего основания. Другие — Буэна-Парк, Капистрано-Бич, Вилла-Парк, Плацентия, Хантингтон-Бич, Корона-дель-Мар, Коста-Меса — выживали и росли.
Рост стал еще быстрее, когда железнодорожная компания Санта-Фе протянула через континент свою собственную линию и довела ее до Лос-Анджелеса. Если прежде Южно-Тихоокеанская была монополисткой, то теперь разгорелась жестокая война цен. Плата за проезд от Омахи, составлявшая ранее сто двадцать пять долларов, рухнула до одного; этот специальный тариф держался год или два и только потом сменился разумной цифрой в двадцать пять долларов. Тем временем тонкая струйка поселенцев превратилась в поток, за сорок лет возникло шестьдесят новых городов.
Города вырастали по всему округу Ориндж, везде — кроме огромных землевладений Джеймса Ирвина. Ирвин прибыл в Сан-Франциско из Англии во время золотой лихорадки. Он не имел ни гроша за душой, но занялся земельными спекуляциями и быстро разбогател. Затем он и его партнеры переехали в Южную Калифорнию и приобрели — полностью! — старые ранчо Сан-Хоакин и Ломас-де-Сантьяго, затем Ирвин откупил у партнеров их долю и оказался в результате единоличным хозяином одной пятой всех земель округа. Широкая полоса его владений начиналась у океана и уходила глубоко в горы Санта-Ана, пересекая все возможные железнодорожные трассы от Лос-Анджелеса на Сан-Диего. Ирвин — единственный, пожалуй, во всем штате — был достаточно силен и влиятелен, чтобы сдержать Южно-Тихоокеанскую железнодорожную компанию, его работники отбили все попытки строительных бригад Южно-Тихоокеанской пробиться силой. Потом он пропустил через свои земли железную дорогу компании Санта-Фе — с мстительной целью раз и навсегда утереть нос Южно-Тихоокеанской.
Городов на ранчо Ирвина не строили лет десять — двадцать, здесь пасли овец, а потом начали выращивать пшеницу, овес, люцерну, ячмень и бобы. Апельсиновые рощи появились значительно позднее. Целое столетие почти безлюдная часть округа Ориндж разительно отличалась от вполне уже цивилизованной северо-восточной части — исключительно благодаря ста семидесяти двум квадратным милям ирвингского ранчо, чьи хозяева поколение за поколением хранили землю нетронутой.
В 1889 году часть округа Лос-Анджелес выделилась в самостоятельный округ Ориндж. Ловко подсунутая взятка убедила законодателей из Сакраменто установить новую границу не по реке Сан-Габриэль, а по ручью Койот-Крик, так что, когда пришло время выбирать столицу округа, предпочтение было отдано не Анахейму, а Санта-Ане за ее серединное положение. Граждане Анахейма были крайне раздосадованы.
Новый округ состоял из маленьких городков, окруженных фермами. Несмотря на всю эту лихорадочную спекуляцию землей и застройку, людей тут жило, по существу, совсем немного. Самые большие города, Санта-Ана и Анахейм, имели население по несколько тысяч человек, а остальные значительно меньше. Между городами милями тянулись фермерские посевы и даже старые, все еще нераспаханные пастбища с зарослями высокой, в рост человека, горчицы. Дорог было мало, узкоколейных веток — еще меньше. Неспешная, расслабленная жизнь под почти безоблачным небом привлекала с востока новых поселенцев, но их поток нарастал очень медленно. Лос-анджелесские журналисты вовсю трубили о прелестях Южной Калифорнии, называли ее американским Средиземноморьем, золотым побережьем. В создании этого образа немаловажную роль играли апельсиновые рощи. Выращивание апельсинов — сельское хозяйство среднего класса, и в социальном, и в эстетическом плане значительно более приемлемое, чем огромные пшеничные и кукурузные фермы Среднего Запада, обрекающие своих владельцев на уединенную жизнь. Возможно, так оно сперва и было, правда, очень многим людям приходилось работать и в своей апельсиновой роще, и где-нибудь еще, — чтобы содержать эту самую рощу. Американский вариант средиземноморской расслабленности и неспешности? Возможно. Вполне возможно. Но случались и бедствия, в частности — наводнения. Однажды дождь шел не переставая целый месяц, и вся равнина, от гор до океана, оказалась под водой. И все новенькие, построенные из необожженного кирпича дома Анахейма раскисли в глину. Или эпидемия ветрянки, убившая последних индейцев — индейцы жили в Сан-Хуан-Капистрано, как молчаливые остатки прошлого этой миссии. Часто случались недороды; привезенные издалека и высаженные чаще всего монокультурным образом, виноградные лозы, грецкий орех и даже апельсиновые деревья становились легкой добычей болезней и паразитов, гибли тысячами.
Но это — отдельные выбросы, а по большей части существование текло мирно и спокойно. С востока приходили привлекаемые горячим солнцем американцы, они начинали здесь новую жизнь и чаще всего не жаловались на результаты. Шли годы, прибывали новые поселенцы, основывавшие новые города, просторная земля принимала их, ничуть не меняясь, — они словно растворялись в апельсиновых рощах, и все оставалось по-прежнему.
Наступил новый век, и иссушенная солнцем жизнь побережья приобрела постоянный ритм, которому, казалось, не будет конца. В тысяча девятьсот пятом Уолтер Джонсон, выступавший за фуллертонскую среднюю школу, выбил в игре против санта-анской средней двадцать семь подающих подряд. В тысяча девятьсот одиннадцатом Барни Олдфилд обогнал на своей машине самолет. В тысяча девятьсот двенадцатом Гленн Мартин пролетел на построенном собственными руками самолете от Ньюпорта до Каталины, для того времени — самый длинный в мире полет над водой. Можно, пожалуй, сказать, что, построив в своем сарае самолет, Мартин положил начало аэрокосмической промышленности округа Ориндж. И кто же мог предположить, к чему приведет такая изобретательность, такая бескорыстная увлеченность чудесами механики? В те годы вся жизнь казалась чудесной игрой, разыгрываемой под ясным, безоблачным небом, среди мира и процветания.
И все это… и все это… и все это… И все это исчезло с лица земли.
Поездка в Старый Свет что-то сделала с Джимом, он никак не может отделаться от не совсем понятной гнетущей тревоги. Впечатление такое, словно программа, направлявшая его по привычной магнитной дорожке, нарушилась, зациклилась и с навязчивой монотонностью раз за разом повторяет одну и ту же петлю.
И это не только в переносном смысле, теперь Джим все свое свободное время бесцельно кружит по трассам — от Ньюпорта к Сан-Габриэлю, затем к Сан-Диего, к Санта-Ане, к Трабуко, к Гарден-Гроув, снова к Ньюпорту и так далее. Он сидит в машине и смотрит на свою родину. И выписывает круг за кругом, словно затянутый циклической программой поиска неполадок, в которой завелась неполадка. Испортилось программное обеспечение.
Он прерывает очередную поездку, чтобы пройтись по Саут-Кост Пласа.
Двенадцать универмагов: «Буллок», «Пенни», «Сакс», «Сирз», «АО Одежда», «Дж. Магнин», «И. Магнин», «Уорд», «Палаццо», «Робинсон», «Баффэм», «Нейман-Маркус».
Три сотни магазинов поменьше, ресторанов, видеосалонов, игорных салонов, галерей.
Стихотворение — это список отданного в прачечную белья.
Ты одет в культуру с головы до ног.
Хром и толстые ковры.
Повсюду зеркала, бесконечно повторяющие изображения витрин.
Это что там, глаз, что ли?
Эскалаторы, лифты, стеклянные двери, фонтаны.
Уйма растений. По большей части — живых, тропических. Оранжерейное цветение.
Спектральные тона. Полка за полкой за (отраженной в зеркале) полкой.
Войдем в «Буллок», «Магнии», «Сакс»: по тринадцать прилавков с духами в каждом.
Духи! Серьги, шарфы, бусы, канцелярские принадлежности, хромированные колонны, полки с кофточками, спортивной одеждой, обувью — дополни список сам (ежедневно).
Гнетущая тревога; каждое зеркало, каждый глянцевый лист тропического растения, каждая яркая ткань отражают эту тревогу, концентрируют ее и усиливают. В шлеме летчика-истребителя монтируется оперативный дисплей, постоянно находящийся в поле зрения — точно так же воспоминания о каирской ночи накладываются сейчас на все, что видит бесцельно бродящий от прилавка к прилавку Джим. Словно зеленоватая картинка прибора ночного видения: египетские попрошайки, которым не по карману даже жизнь в тех жалких, битком набитых людьми комнатушках. Сколько людей могло бы жить в таком вот строении? Вся эта роскошь, думает Джим, не что иное, как откровенное, сознательное отрицание реальностей нашего мира. Групповая галлюцинация, поразившая все население Америки.
Джим устал блуждать по лабиринту молла, среди лунатичных его обитателей и бдительных полицейских, он ищет глазом скамейку и садится. Джим потерял ощущение времени и направления, у него кружится голова, к горлу подступает тошнота. У витрины видеопрокатного заведения отирается компания подростков. Они поворачиваются и начинают глазеть на Джима; все ясно, написано на их любопытных мордах, типичный передозняк. «И ведь правда передозняк, — думает Джим. — Я принял слишком большую дозу Саут-Кост Пласа». В надежде на спектакль, ребятишки бросают свою витрину, подходят, становятся кругом. К крайнему их разочарованию, Джим поднимается и уходит без всякой посторонней помощи. Дефектный автопилот все же проводит его через путаницу эскалаторов и уровней к бетонированной стоянке, к машине. Он звонит Артуру.
— Артур, дай мне, пожалуйста, какую-нибудь работу. У вас там ничего не намечается?
— Да, ты как раз вовремя. Сегодня сможешь?
— Да. — Джиму сразу становится легче, ведь теперь переполняющее его омерзение выразится в действии.
Той же ночью они с Артуром организуют удар по «Эрспейс текнолоджи корпорейшн», одному из поставщиков комплектующих для ядерных реакторов, обеспечивающих энергией старые химические лазеры космического базирования. То же самое рандеву в глубине складской автостоянки, те же самые парни перегружают в машину Артура такие же, как и прежде, ящики. Место сегодняшней операции — Сан-Хуан-Хот-Спрингс; несмотря на все меры безопасности — в их число входят даже самонаводящиеся снаряды с тепловыми головками, установленные по верхней кромке забора, — удар по главному производственному корпусу оказывается успешным. Все изготовленное из композитов оборудование рассыпается в пыль.
Однако на утро усталый, выжатый, как тряпка, Джим с горечью осознает, что ничего, собственно, не изменилось. Он вернулся в свою крохотную, засунутую под трассу квартирку с тем же самым сосущим чувством тревоги, и приглушить это чувство нечем. Музыка? Все свои записи он слушал уже по сто раз. Книги все прочитаны. Наклейки с апельсиновых ящиков — так они вообще смеются ему в лицо. Он выучил наизусть все свои карты, просмотрел все видеокассеты, изучил все программы по мировой истории. Эта квартира — капкан, большой, сложный, с уймой прибамбасов капкан, поставленный не на кого-нибудь другого, а на него лично. Нужно вырываться. Джим осматривает захламленную, покрытую пылью комнату; как же он прежде-то ее терпел? Очень странно.
И тут звонит телефон.
— Ну, как дела? — спрашивает Хана.
— Прекрасно! Слушай, как хорошо, что ты позвонила! Заходи ко мне сегодня, ладно?
— Спасибо, зайду.
К захлестнувшему Джима облегчению примешиваются и другие, не столь легко определимые ингредиенты; вот, скажем, такая же радость вспыхивает в нем, когда звонят Эйб или Таши и просят что-нибудь сделать, организовать. Ощущение того, что вот этот человек считает его своим другом и первым идет на контакт — ведь по большей части инициатива достается на долю самого Джима.
Джим идет в лавку, покупает макароны, все для соуса и салата и бутылку кьянти. Дома он предпринимает отчаянную, безнадежную попытку навести если не полную чистоту, то хотя бы какое-то подобие порядка.
Хана приходит около семи.
— Я так обрадовался, что ты позвонила, — говорит Джим, продолжая энергично помешивать в кастрюле.
— Да, мы давно не виделись.
Хана присела к кухонному столу, смотрит в пол и изъясняется редкими, короткими фразами. Очередной приступ застенчивости? Черные волосы всклокочены — не больше, но и не меньше, чем всегда.
— У меня… у меня вроде как земля из-под ног уходит. — Слова Джима удивляют и Хану, и его самого. — Эта поездка, она только обострила все, что я чувствовал раньше!
И тут Джима прорывает окончательно, он взахлеб рассказывает о Каире, и о Крите, и о Калифорнии. Он непрерывно перескакивает с одного на другое, Хане уже непонятно, о каком именно месте говорит сейчас Джим, но она слушает, не перебивая — до того момента, когда в голосе его появляется совсем уж отчаянная мука. Тогда она встает и трогает его за руку — поступок настолько для нее необычный, что Джим лишается дара речи.
— Я понимаю, я все хорошо понимаю, — говорит Хана. — Но ты бы немного успокоился, ведь обед, похоже, почти готов. А в таком состоянии есть нельзя, это вредно.
— А так я помру с голода, — ворчит Джим, откидывая макароны на дуршлаг.
И неожиданно чувствует, что напряжение почти исчезло, что между ним и Ханой появилась какая-то новая близость. И очень приятная. Они садятся за стол, и Джим включает один из своих коллажей классической музыки.
Через несколько минут Хана вскидывает глаза:
— Что это такое?
— Я отобрал все медленные эпизоды из пяти поздних струнных квартетов Бетховена, а центральной частью поставил медленный эпизод из его же сонаты Hammerklavier[43]. Получилось очень торжественное…
— Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, все эти части взяты из разных квартетов?
— Да, но они едины по стилю и…
— Что за жуткая мысль! — весело хохочет Хана. — Но зачем, для чего ты это сделал?
— Ну… — на секунду задумался Джим. — Я вдруг заметил, что ставлю эти квартеты исключительно ради медленных эпизодов, а остальное почти не слушаю. Настроение у меня всегда такое, или еще что, не знаю. Эти части — подходящее звуковое сопровождение, а может, они усиливают настроение, или даже преобразовывают его в нечто высшее.
— Ты шутишь, что ли, Джим! Да от одной этой мысли Бетховен бы в гробу перевернулся, — снова смеется Хана. — Ведь каждый квартет — единое, цельное переживание. А ты все обкарнал, оставил какие-то огрызки. Бросай эту ерунду, поставь лучше какой-нибудь из них целиком. Тот, который тебе больше нравится.
— Не так-то это просто. — Джим поднимается и идет к проигрывателю. — Странная тут одна вещь. Вот Салливан пишет в своей книге про Бетховена, что опус сто тридцать первый значительно превосходит все остальные — семь торжественных эпизодов и обширное вступление, и все такое прочее…
— А это что, очень для тебя важно?
— Что важно? То, что говорит Салливан? Ну, это как сказать… Я же большую часть своих идей нахватал из книг. А Салливан — один из лучших биографов в мире.
— И поэтому ты согласился с его мнением.
— Да. Во всяком случае — сперва. А позднее я сам себе признался, что больше люблю сто тридцать второй опус. Бетховен писал этот квартет, оправляясь после тяжелой болезни, и медленные эпизоды похожи на благодарственные молитвы.
— Ладно, давай послушаем вещь целиком.
Джим засовывает в проигрыватель диск сто тридцать второго опуса в исполнении «Ла Салле»[44], музыки хватает как раз до конца обеда.
— Ну, как ты мог убрать эту часть? — удивляется Хана, слушая финал.
— Не знаю.
Потом Хана бродит по квартире и рассматривает все, что в ней находится. Долго и внимательно, чуть не упираясь в них носом, изучает окантованные апельсиновые этикетки.
— Очень красивые.
Она останавливается на пороге спальни и громко, весело хохочет:
— Какие карты! Это же просто роскошь! Где ты их раздобыл?
Джим с радостью объясняет. Хану восхищает придуманное братьями Томас решение задачи о раскраске карты в четыре цвета. Потом она замечает под потолком видеокамеры, наморщивает нос и брезгливо подергивает плечами. И снова в гостиную, где она перерывает весь книжный шкаф, том за томом, и они говорят о книгах и вообще обо всем.
Хана замечает на замызганном столе компьютер, а рядом с ним — груды распечаток.
— А вот и стихи, верно? Можно я почитаю?
— Нет-нет! — Джим бросается к столу и закрывает бумаги собой, как курица цыплят. — Ну, я хотел сказать, — не сейчас. Они у меня все незаконченные, недоделанные, ну и поэтому…
Хана чуть хмурится, пожимает плечами. Потом они сидят на бамбуко-виниловой кушетке и говорят, говорят, а потом Хана встает и смущенно рассматривает пол.
— Мне пора. У меня завтра много работы.
Джим провожает ее к машине.
Возвратившись в квартиру, он оглядывается по сторонам и тяжело вздыхает. Все эти худосочные то ли стихи, то ли неизвестно что, валяющиеся на столе, заброшенные и покинутые… Он сравнивает свою манеру работать с тем, что видел когда-то в мастерской у Ханы, и готов сгореть со стыда — лежебока, безвольный лентяй, дилетант… Ждет, видите ли, когда на него снизойдет вдохновение. Чушь это все собачья. И вообще, последнее время он даже не вспоминает о поэзии, не любит о ней вспоминать. Он — боец сопротивления, настало время не слов, но дел, он пишет лишь изредка, по случайному наитию. Его жизнь обрела совершенно новый смысл.
Только Джим и сам не очень-то этому верит. Он прекрасно знает свою лень. А теперь вот Хана — ну как, скажите на милость, сможет он показать ей свои так называемые творения? Они же никуда не годятся. Джим не хочет демонстрировать перед Ханой свою бездарность. Он стыдится этой бездарности, сперва — неосознанно, а потом разбирается в своих чувствах, и тогда ему становится совсем тошно. Ведь все-таки стихи, они и есть его настоящая работа, так ведь?
Люси Макферсон никогда не может расслабиться, с каждым днем дел у нее только прибывает. Сегодня она проснулась в одиночестве. Деннис опять в Вашингтоне, Люси засмотрелась видео, легла позже обычного и — на тебе, пожалуйста, не услышала будильника. Она вылетает из дома без завтрака, едет в церковь, открывает свою канцелярию и приступает к обычной утренней серии телефонных звонков. Организационные дела идут, как часы, но вот со сборами пожертвований все как-то проблематично. Потом Люси едет в «Отдыхай на здоровье», ненадолго, но ничего тут не поделаешь, времени совсем нет. Том выглядит хуже обычного, жалуется на простуду. Люси трещит без остановки, старается выложить все свои новости; он внимательно смотрит на нее и время от времени кивает.
— А как там Джим? — спрашивает Том, дождавшись паузы.
— Да все, наверное, в порядке. Правда, последний месяц я почти его не вижу. Они с Деннисом… — Люси тяжело вздыхает. — Так он что, совсем тебя не навещает?
— Последнее время — да.
— Я скажу, чтобы пришел.
Том улыбается и прикрывает глаза. Какой же он сегодня старый, думает Люси.
— Не изводи мальчонку, Люси. У него и так забот по горло.
— Не понимаю, с какой бы это стати. И не понимаю, почему он не может уделить тебе хоть немного своего драгоценного времени.
Том качает головой, улыбается:
— Я люблю, когда он приходит.
Потом — снова в машину, сегодня ее учебная группа устраивает совместный ленч, и время выбрали очень раннее, неудобное. Ну и, наконец, опять в канцелярию, опять эта головная боль со сбором пожертвований. В два приходит Лилиан, несколько расслабившаяся Люси снова набирает темп. Вдвоем работать лучше, да и вообще с Лилиан как-то веселее, можно хоть поболтать.
— Он снова устроил спектакль, — драматическим шепотом сообщает Лилиан.
— Преподобный Стронг?
— Ага. Прямо в конце урока.
Лилиан посещает конфирмационные курсы, которые Стронг ведет по четвергам.
— Лучше уж в конце, чем в начале.
— Понимаю, — смеется Лилиан, — в конце уже никто не слушает. Но все равно это несправедливо! Разве бедные виноваты, что они бедные?!
— Не виноваты, пожалуй, — медленно говорит Люси и тут же вспоминает Анастасию. Нужно навестить ее на той неделе. — Но иногда начинаешь задумываться… Во всяком случае, мне понятно, откуда у преподобного Стронга такие идеи.
Лилиан кивает. На прошлом уроке обсуждалась притча о блудном сыне. Ну с какой это стати, вопрошал Стронг, должен Господь ценить блудного сына выше, чем того, который хранил верность неизменно? Явная несправедливость. Преподобный чуть не час посвятил проблематике греческого текста — все более склоняясь к мнению, что при переводе арамейского оригинала была допущена ошибка.
— Ну а под конец, — смеется Лилиан, — он почти так прямо и сказал, что в Библии все шиворот-навыворот.
— Ты шутишь.
— И ничего я не шучу. Он сказал, что именно старший сын был и остается избранником Господа, тот, который не сбивался с пути истинного. Он говорит, тем, которые сбивались с пути истинного, нельзя потом доверять. Их можно простить, но доверять им нельзя.
Люси сокрушенно качает головой. Притчи… некоторые из них такие смутные и двусмысленные. Притча о блудном сыне — ей и самой всегда казалось, что тут какая-то несправедливость по отношению к старшему сыну, а уж притча о талантах… И все равно то, как использует притчи преподобный Стронг… Трудно даже представить себе такое. И ведь Новый Завет, следование этим текстам, определяет всю ее жизнь. Что же касается истории про Иова, как Бог с Сатаной чуть не делали на него ставки, или про Авраама и Исаака и подменное жертвоприношение — тут уж Люси давно отчаялась что-либо понять. Но поучения Христовы… Она просто не имеет права сомневаться в их авторитетности. И все же — и все же. Вот преподобный рассматривает притчу о талантах и доказывает на ее основании, что бедняки ОкО бедны потому, что им предназначено быть такими… да еще и намекает, что церковь не должна тратить время на помощь этим беднякам. Никто не сомневается, что виноват тут преподобный Стронг, и только он. Однако именно притча дала ему свободу для таких рассуждений!
Как бы там ни было, Стронг настроен против благотворительности, и это его предубеждение нужно обойти. Люси и Лилиан оживленно обсуждают возможные тактические приемы. Лучше всего — действовать через уже имеющиеся программы, это самое простое и очевидное решение; поддерживать эти программы, не давать им угаснуть, а уж тогда тот печальный факт, что преподобный никогда не начнет новую, не будет иметь серьезного значения. Поэтому все дело упирается в сбор средств и вербовку помощников, нужно работать и работать. Ничего, вдвоем они как-нибудь справятся.
Остается одна нерешенная проблема: им нужен новый сборщик пожертвований, полностью работающий на программу помощи окрестным беднякам, иначе программа эта просто не выживет. Но разве согласится на такое преподобный Стронг?
— У меня есть план, — сообщает Люси. — Понимаешь, преподобный уже привык, что где эти программы, там и я, так что теперь он любое мое предложение встречает в штыки. Поэтому пусть идея почтовой кампании идет от тебя — ну вроде как ее придумала ты и другие с ваших конфирмационных курсов.
— Конечно! — Лилиан в восторге от уловки. — Я поговорю с нашими, а потом мы пойдем к преподобному все вместе и скажем.
— Да, — кивает Люси. — Так должно получиться. Дальше они обсуждают благотворительный базар.
— Надо бы уговорить Джима, — размышляет вслух Люси. — Пусть тоже придет и поможет.
— А Джим и мистер Макферсон, — с любопытством оборачивается Лилиан, — они вообще ходят теперь в церковь? Вопрос заставляет Люси чуть покраснеть.
— Я говорю им, чтобы ходили, — сокрушенно качает она головой, — но разве же меня кто слушает. Деннис, он, видите ли, слишком занят, а у Джима уйма всяких доводов, почему этого не нужно делать. Представляю себе, что бы было, приди он сюда и послушай проповедь вроде той, которую Стронг читал в последний раз. Взвился бы, я не знаю как, а ведь самого его послушать, так он иногда говорит почти то же самое, что и преподобный. Джим не понимает, что церковь — нечто большее, чем отдельные личности с присущими им слабостями. Или чем история церкви. Церковь — это вера. Боюсь только, как раз веры-то у него и нет, во всяком случае сейчас, — вздыхает Люси. — Жалко мне Джима. Нужно будет с ним поговорить.
— А может, поговорить с ними обоими одновременно?
— Да ведь просто собрать их в одно место, и то целая проблема.
— Почему?
Люси снова вздыхает. Не стоило бы распространяться на эту тему, но… она не раз уже убеждалась, что все, сказанное этой девушке, никогда и никуда дальше не идет, даже Эмма остается в неведении. А выговориться необходимо, хоть перед кем-нибудь.
— Не ладят они. Деннису надоело, что Джим занимается всякой ерундой и не найдет себе настоящую работу, он выкладывает все это Джиму, ну а тот, конечно же, злится. Ну что-то в этом роде. Во всяком случае, они тут два раза поругались, и теперь Джим к нам не приходит.
— Им нужно сесть и спокойно поговорить, — умудренно советует Лилиан.
— Вот именно! Именно это я им обоим и говорю! Лилиан слегка улыбается, но Люси этого не замечает.
— На вашем месте, — продолжает Лилиан, — я постаралась бы их свести, и пусть поговорят.
— Пробовала я, только ничего хорошего не получается.
— А вы не опускайте руки, пробуйте еще и еще.
— Тоже ведь правда, — кивает Люси. — Нужно будет свести их еще раз.
И Люси пробует, тем же вечером. Деннис, конечно же, еще в Вашингтоне, но с ним все просто; главное — заманить Джима, пусть он приходит пообедать через несколько дней, когда Деннис уже вернется. Она звонит по телефону.
— Джим? Это я, мама.
— Привет, мама.
— Ну, как ты съездил?
— А ты знаешь, мам, здорово. — Джим вкратце пересказывает ей кое-что из своих европейских приключений.
— Ну, я рада за тебя. Послушай, Джим, а ты не зайдешь к нам на той неделе? Папа к тому времени уже вернется.
— М-м-да.
— Джим. Отец не видел тебя уже целых два месяца, а так нельзя. Он нуждается в тебе не меньше, чем ты в нем.
— Послушай, мама…
— Нечего тут и слушать. Все эти ваши споры — сплошная глупость, нужно просто иметь веру.
— Чего?
— Так ты придешь к нам на следующей неделе?
— Что?
— Я говорю — ты придешь к нам на следующей неделе?
— Постараюсь, мам. Я об этом подумаю. Только ведь он скажет, что я заявился к вам пообедать на дармовщинку.
— Не говори ерунду.
— Никакая это не ерунда!
— Ерунда, и ты сам это понимаешь. Вы с ним оба чересчур упрямые и сами себя мучаете. Так ты приезжай обязательно, ладно?
— Ладно, мама, ты только не расстраивайся. Я… я постараюсь.
— Ну вот и хорошо. — Люси кладет трубку.
На той неделе опять урок, нужно к нему подготовиться; она переходит в видеокомнату, садится в кресло, берет на колени кошку. Послание Павла к Ефесянам. Люси пытается читать, но строчки расползаются, двоятся… На экране — воздушный шар, он плывет в темно-синем небе, над заснеженной горной вершиной. Большие черные буквы плывут по белой поверхности бумаги… Люси вздрагивает, смотрит на часы. Уже за полночь. Нехорошо это все-таки — засыпать над Библией. Она снимает кошку с коленей, распрямляет занемевшие ноги и идет ложиться.
Хану не поймать, она все время занята, так что Джим идет к Сэнди в довольно мрачном настроении. Она работает, а он — нет. Ну что она о нем подумает?
У Сэнди он выходит на балкон, прислоняется к стенке и начинает смотреть на машины, нескончаемыми вереницами бегущие по транспортной развязке. В этом месте встречаются аж пять магистралей, «ромашка» огромная и наблюдать ее можно часами.
Кто-то настойчиво дергает его за локоть, Джим вздрагивает, поворачивается и видит Дебби Риггс, младшую сестру Хэмфри.
— А, Дебби, привет. Как жизнь?
Что-то давно ее не было видно. Джим знает Дебби еще со школы, и она для него вроде как сестра.
— Все тип-топ, Джимбо. А как ты?
— Лучше некуда. Нет, правда, все отлично.
Некоторое время они треплются о своих последних делах. Ничего особо интересного, все как обычно, но только Дебби явно чего-то недоговаривает. А ведь она известна своей прямолинейностью, и уж если имеет к тебе какие-нибудь претензии, так сразу все выложит.
А кроме того, она — подруга Шейлы Майер.
И точно, еще пара минут, и Дебби прорывает:
— Скажи, пожалуйста, Джим, а как ты представляешь себе свои отношения с Шейлой? Вы же с ней были союзниками чуть ли не полгода, а потом вдруг — на тебе, пропал, и ни слуху о нем ни духу. Ну разве можно так поступать.
— Ну, понимаешь, — неуверенно мямлит Джим, — я все хотел до нее дозвониться…
— Не надо пудрить мне мозги! Хотел бы, так и дозвонился, в крайнем случае — записался бы на автоответчик! Ничего ты ей не звонил. Да ты хоть понимаешь, Джим, в какое положение ты ее поставил? — Дебби уличающе тычет в Джима пальцем, ее голос дрожит от гнева. — Да ты ее с дерьмом смешал.
— Понимаю я, понимаю, — понуро бубнит Джим, — все понимаю.
— Ничего ты не понимаешь! А я вот заходила к ней — после того как ты, видите ли, решил испариться, — а Шейла сидит и собирает на столе головоломку, ну такую, где картинки разрезаны на кусочки. И не какую-нибудь, а из десяти тысяч этих кусочков. Она просто не может делать ничего другого, не может ни о чем думать! А когда все было собрано, она сходила на минуту в магазин, купила еще несколько таких же и сразу вернулась домой. И вот теперь она так и сидит за столом и складывает эти долбаные картинки, и так продолжается уже целый месяц! — Лицо Дебби раскраснелось, глаза сверкают. — И ведь это ты ее до такого довел, — безжалостно наступает она на Джима. — Это ты во всем виноват!
Наступает долгая пауза.
У Джима перехватило в горле, он и хочет отвести глаза, и не может.
— П-понимаю. — Короткое слово выдавливается с трудом, словно клей из пересохшего тюбика.
Вот теперь Дебби верит, что пробилась наконец через эту носорожью шкуру, что Джим как бы увидел Шейлу, потерянно сидящую над своей идиотской головоломкой, понял, что происходит. И тогда лицо ее смягчается, и Джим видит, что, как бы там Дебби на него ни злилась, она — друг. Только кто же сказал, что осуждение друга легче перенести, скорее уж наоборот.
К тому же яростная обличительница не успокоилась, не получила желаемого облегчения, и Джим прекрасно понимает почему; перед ним стоит та же, что и перед ней, картина: Шейла, кропотливо перебирающая разноцветные кусочки картона, сосредоточившая на них все свое внимание, полностью отключившаяся от мира… Неожиданно глаза Дебби набухают слезами, она начинает быстро моргать, отворачивается и уходит в комнату, — а Джим видит горестную, безнадежную сцену еще отчетливее, чем прежде, теперь она словно выжжена в его памяти.
— Ох, Господи, — вздыхает он и снова смотрит в ночь; по трассам все так же ползут белые и красные огоньки. В желудке Джима застрял какой-то грузный, неудобный ком, во рту стоит противный землистый привкус — ну точно, словно заглотил один из этих вот в изобилии стоящих рядом цветочных горшков.
Головоломки…
Почему он так сделал? Из-за Вирджинии Новелло. А как же Шейла? Ну просто не подумал о ней, вот и все. В вечном своем самоуничижении Джим никогда не верит, что кто-либо может испытывать к нему особо серьезные чувства. А может, и вообще не очень верит в реальность чувств других людей. К примеру — в реальность чувств Шейлы Майер. Поверь он в эти чувства, пришлось бы с ними считаться.
Но вот сейчас Джим осознает все это, и его захлестывает волна отвращения к себе.
Он смотрит на себя со стороны; на какое-то время Джим Макферсон перестал быть невидимым центром Вселенной, превратился в одного из рядовых членов обширной компании друзей и знакомых. Конкретная физическая личность, с которой можно общаться, о которой — и которую! — можно судить. Головокружительное, почти тошнотворное чувство, настоящее потрясение. Покинуть свое тело и взглянуть со стороны на этого тощего, настороженного юнца, полого человека[45], внутри которого нет ничего своего, самоопределяющего — человека, определенного только своими модными воззрениями, своими модными тряпками, своими модными привычками, своей модной союзницей, в результате чего люди, которые его любят — Шейла, — …
Пустые глаза, уставившиеся на разбросанные по столу части головоломки. Нужно сосредоточиться. Фары тускнеют и расплываются.
Стьюарт Лемон сидит за своим рабочим столом, но мысли его далеки от работы. Дома тот же кошмар, что и все последнее время. Эльза продолжает играть в молчанку, слоняется по квартире, словно голозадая зомби… Сколь же это времени прошло, как она перестала разговаривать? Лемон предается мечтаниям, как он бросит ее и сойдется с Рамоной, начнет новый союз, свободный от всего этого груза взаимных обид, мучений. А где же тогда жить, ведь квартиру придется оставить Эльзе? Да и вообще у Рамоны есть уже союзник. Все это фантазии, пустые и рассыпающиеся в пыль при первом же столкновении с реальностью. Так что придется нести свой крест…
Негромкое гудение интеркома. Рамона сообщает, что Дональд Херефорд в Лос-Анджелесе. Он прилетел по делам «Арго/Блессмана», но заодно заглянет и сюда. Будет через полчаса.
Лемон глухо стонет. Ну что же это за жизнь такая! Он и прежде-то побаивался налетов Херефорда, а в последнее время — особенно. Принимая во внимание все трудности, испытываемые ЛСР, каждый визит подобного рода очень похож на проверку — а стоит ли «Арго/Блессману» тратить деньги на поддержку своего аэрокосмического филиала, не лучше ли избавиться от него раз и навсегда? Каждый, а уж тем более сегодняшний, для которого нет ровно никаких разумных причин.
Лемон старается взять себя в руки, превозмочь нервную дрожь, но ничего из этого не получается. Он встречает Херефорда, приглашает в свой кабинет, усаживает, садится сам.
Слушая доклад о текущем состоянии основных проектов, разрабатываемых ЛСР, Херефорд смотрит в окно.
— А как там протест по «Осе»?
— Судебное разбирательство намечено на конец этой недели, или начало следующей. Вы читали доклад ФСП?
— Нет.
Лемону приходится излагать резюме.
— Как видите, — заключает он, — документ вполне для нас благоприятный, однако юристы не уверены — убедит ли он судью Тобайасона. Должен бы, но ведь нужно принимать во внимание прошлую карьеру этого человека… Одним словом, никто ничего не обещает.
— Знаю, — кивает Херефорд. — И начинаю уже задумываться.
— Был ли смысл… — Лемон хочет сказать «опротестовывать решение», однако вспоминает, что идея принадлежит самому Херефорду, и прикусывает язык.
Херефорд чуть приподнимает брови, затем смеется:
— Был ли смысл опротестовывать решение? Думаю, да. Нужно было показать военно-воздушным силам, что они не могут безнаказанно нарушать любые правила и вытирать о нас ноги. Именно это мы и сделали, заставив их идти на поклон к ФСП. Поэтому главная наша цель достигнута — что бы там ни решил Тобайасон.
— Но… ведь мы хотели получить контракт.
— Неужели вы серьезно верили, что ВВС это допустят. — Лемон убито молчит. — Расскажите мне, как там дела с «Шаровой молнией»? — прерывает его размышления Херефорд.
Лемон обреченно вздыхает, а затем спокойным, почти безразличным голосом описывает последние затруднения, испытываемые злополучной программой.
— Макферсон предложил применить решетки фазированных излучателей и увеличить время отслеживания ракет. Идеи многообещающие, однако неизвестно, как к ним отнесутся ВВС, ведь в техническом задании четко оговаривался двухминутный интервал после запуска.
— Вы их спрашивали?
— Пока нет.
Херефорд задумчиво морщит лоб.
— И у ВВС имеются протоколы испытаний, показавших, что мы можем сжечь ракету за две минуты, так ведь?
— Можем, при определенных условиях.
— А именно?
— Ну, в первую очередь, если она неподвижна…
Мало-помалу Херефорд вытягивает из него всю историю. Лемон вынужден признать, что результаты первоначальных испытаний, представленные Дэном Хьюстоном и его командой, можно расценить даже как фальсифицированные — пожелай ВВС занять жесткую позицию. А сейчас, когда ЛСР встала в такую позицию, опротестовав решение по «Осе»…
Вертящийся, как уж на сковородке, Лемон сильно подозревает, что все это Херефорду прекрасно известно, а разыгрываемый сейчас спектакль преследует сугубо назидательные цели; он делает попытку успокоиться.
— А Макферсон, он что, тоже связан с этой историей?
— Я отрядил его на помощь Хьюстону. Макферсон — специалист по устранению трудностей.
«И по их созданию, — думает Лемон. — И почему только эти две способности встречаются всегда вместе?»
Херефорд кивает и встает.
— Я хочу ознакомиться с работами по «Шаровой молнии» на месте.
Лемон удивленно вскакивает. Они идут к лифту, опускаются на первый этаж и выходят наружу. Конструкторское бюро расположено бок о бок с административным зданием, а огромный, в две сотни ярдов длиной корпус, вмещающий и лаборатории, и сборочные цеха, — чуть поодаль. Этот последний являет собой типичнейший образчик промышленной архитектуры Ирвиновского треугольника: два этажа, стены составлены из огромных квадратов омедненного полупрозрачного стекла, в этих коричневатых зеркалах отражаются санитарно-обязательные газоны и кипарисы.
Лемон проводит Херефорда по всем лабораториям и мастерским, хоть как-либо связанным с программой «Шаровая молния». Ни в одном из этих помещений Херефорд не задерживается; можно подумать, его интересует только то, где они расположены. Завершив эту несколько странную экскурсию, высокий гость хочет осмотреть окружающую корпус территорию: маленькие рощицы кипарисов, поставленные в них скамейки, высокий забор и его охранные системы… Ну зачем ему это все, думает Лемон, но ничего в голову не приходит. А что, спрашивается, придет в нее путного на ходу, под палящими лучами солнца, да еще когда в желудке бурчит от голода?
Наконец Херефорд кивает, давая понять, что обход закончен.
— Пойдемте, съедим чего-нибудь.
Округ Ориндж — далеко не ровня Манхэттену по части кулинарных изысков, и это гнетет Лемона, желающего произвести на гостя впечатление. Выбор падает на «Штурманскую рубку», небольшой ресторанчик, расположенный у мыса Дана, прямо над гаванью. Херефорд концентрирует свое внимание на салатах и ест с очевидным наслаждением.
— Вот все-таки не умеют этого у нас, в Нью-Йорке. Не знаю даже почему.
За соседним столиком расположились две девушки в купальниках.
— Да, жизнь в Калифорнии имеет свои преимущества, — замечает Лемон, глядя на них. Его сотрапезник чуть улыбается.
Покончив с салатом, Херефорд откидывается на спинку стула.
— Последнее время здесь все чаще происходят нападения на оборонные заводы, — задумчиво говорит он. — Вот вы, что вы об этом думаете?
«Ага. Вот, значит, почему он изучал территорию вокруг опытно-промышленного корпуса».
— Наша служба безопасности интересовалась этими диверсиями и считает их делом рук какой-то мелкой группки местных отказников от военной службы. Версия разрабатывается при постоянном сотрудничестве с полицией. Судя по всему, вредители крайне обеспокоены тем, чтобы никого не убить и не поранить, их акции проводились исключительно против зданий, где отсутствовали люди. Исходя из этого, мы организовали круглосуточное дежурство на заводе, а также патрулирование периметра территории и морского берега. Новые меры предосторожности были оглашены на пресс-конференции и получили широкое освещение в средствах массовой информации.
Херефорд явно обеспокоен.
— И вы полагаетесь на этих психов? А вдруг они ошибутся или попросту изменят свою политику? Да и следуют ли они вообще этому принципу — беречь людей?
— Ну, нам казалось…
— Нет, — уверенно кивает головой Херефорд. — Этих ночных охранников нужно убрать.
— Но…
— Вы слышали, что я сказал. Риск слишком велик. Мне совсем не нравится идея использовать живых людей в качестве щита, особенно когда мы ровно ничего не знаем о противнике. — Он поджимает губы, некоторое время молчит. — Правду говоря, у нас есть все основания предполагать, что здешние диверсии поддерживаются и направляются большой и весьма профессиональной организацией.
Лемон вскидывает брови, сейчас он бессознательно подражает Херефорду.
— Неужели русские?
— Нет-нет. Во всяком случае — не напрямую. Но тут может быть замешан один из наших конкурентов, вернее — его деньги.
Вот теперь уже брови Лемона лезут на лоб самым натуральным образом.
— Да кто же это конкретно?
— Мы еще не совсем уверены. Все связи между звеньями этой организации тщательно законспирированы, пока что нам удалось проникнуть только в самый низший ее уровень.
— Во всяком случае это — одна из компаний, не подвергавшихся еще нападениям.
— Совсем не обязательно.
Заявление неожиданное, Лемону требуется некоторое время, чтобы полностью осознать его смысл. Компания организует налет на своих конкурентов, чтобы помешать их работе и, в конечном итоге, подорвать их репутацию в глазах ВВС. Затем она атакует сама себя — чтобы очиститься от подозрений. Кроме того, у нее появляется прекрасная возможность избавиться от любых материалов, представляющих потенциальную опасность. Весьма, весьма разумно.
Но если намечаемая жертва узнает о планируемом нападении заранее и у нее есть нечто такое… ну, скажем, программа, столкнувшаяся по тем или иным причинам с крупными неприятностями…
Гипотезу хочется проверить.
— А не стоит ли тогда усилить внешнюю охрану территории? — спрашивает Лемон.
— Нет никакой необходимости. — На лице Херефорда появилась чуть заметная насмешливая улыбка, его, похоже, забавляет непроходимая тупость собеседника. А может, эта улыбка говорит: «ну вот, дошло наконец по длинной шее»? Трудно сказать. — Мы и так сделали уже все возможное. Страховка у нас в полном порядке, так что остается только ждать и надеяться на лучшее.
Надеяться на лучшее… и убрать из корпуса ночную охрану.
— Так вы… имеется ли у вас какая-нибудь информация о том, что мы можем оказаться очередным…
— Объектом нападения? — пожимает плечами Херефорд. «Вот же черт за язык дернул, разве можно о таких вещах спрашивать в лоб?» — Так, смутные намеки. Полицию они не убедят. — Но эти глаза, думает Лемон, они смотрят сквозь карту Карибского бассейна, застилающую стол вместо скатерти, и они знают. Да, они знают.
Лемон берет со стола бокал с белым пино, пробует. Его фактически посвятили в тайный замысел. С недомолвками, но в очевидной надежде, что все остальное он и сам сообразит. Вполне возможно, что посвятили по крайней необходимости, но все равно это — знак доверия.
Кроме того, появляется надежда — нет, проблеск надежды — на скорое избавление от программы «Шаровая молния» и связанных с ней неприятностей. Неприятностей, грозивших и ему лично, и всей ЛСР. А тут еще страховка… потрясающе. Он допивает бокал и ставит его на стол.
Ни в свободное время, ни на работе Джима ни на минуту не оставляют мысли о Шейле Майер и ее головоломках. Теперь именно эти мысли стали главной частью гнетущей его тревоги. И никуда от них не спрячешься.
Хана много работает, у нее никогда нет времени. Хана работает, а он не работает.
Неохотно, словно из-под палки Джим садится за компьютер и смотрит на экран. Он должен работать, работать по-настоящему, он просто обязан работать. Ну хоть для того, чтобы забыть на время обо всей этой коломуторной жизни, о вечно сосущей тревоге. Причина, побуждающая к работе, — дело десятое, главное — сама работа.
Он сидит и думает о своей поэзии. И вообще — о современной поэзии. Дело в том, что ему не нравится эта самая «современная поэзия». Крикливая, аляповатая, невежественная — и даже гордящаяся своей невежественностью, возводящая эту невежественность в принцип. А главное — неизлечимо поверхностная, сосредоточившая все свое внимание на внешнем облике вещей, на миллионократно множащихся зеркальных изображениях этого облика… Вся современная поэзия — постмодернизм, постмодернизм дряхлый, обескровленный, дышащий на ладан. И начхать ей на его культурстервятничество, ведь прошлое для постмодернизма — лишь звук пустой. Постмодерновую литературу может писать любой из околачивающихся по моллам зомби, да не они ли ее и пишут? Вполне возможно, во всяком случае — если судить по телевизионным интервью нынешних мастеров слова. Нет, нет и еще раз нет. Такое занятие не для Джима.
Но с другой стороны — ведь это же его время, он живет в этом времени, о чем же еще писать, если не о «сейчас»? Он живет в постмодерновом мире, от факта никуда не денешься.
На эту тему высказывались двое из наиболее почитаемых Джимом писателей. Альбер Камю, а затем фактически повторивший его слова Атол Фугард — оба они сходятся на том, что нужно быть истинным свидетелем своего времени. Что это — центральная, основная задача любого писателя. Камю и вторая мировая война, а затем еще уход Франции из Алжира; Фугард и южноафриканский апартеид — они жили в плохое, жестокое время, но это же самое время давало им материал, им было о чем писать, было о чем свидетельствовать!
А вот Джим… Джим обитает в богатейшей за всю историю человечества стране, привет, ну что там новенького, привет, да ничего там новенького… В «Джек-ин-де-бокс»[46] обслуживают побыстрей, чем в «Макдональдсе».
Господи ты Боже мой, угораздило же меня свидетельствовать о таком местечке.
Но как оно таким стало?
Хм-м-м. Джим задумывается. Не все, конечно же, до конца ясно, но что-то, содержащееся в этом вопросе, подсказывает возможный курс действий. Дает некий подход.
Только сразу же возникает другая проблема: все это уже делали, и делали много раз.
Это вроде как случай в Калифорнийском университете, когда преподаватель английской литературы дал студентам — в том числе и Джиму — задание пойти погулять на травке и написать стихи про осень. Вот и прекрасно, подумал Джим. Во-первых, где мы живем? В округе Ориндж. В таком случае, что такое для нас осень? Футбольный сезон. Серфинг. Кроме того, он где-то читал, что у Третьей симфонии Брамса осеннее настроение, а еще где-то — что у Псалмов Давидовых осенний ритм. Вот и ладушки, так что такое, значит, осень? Третья симфония Брамса! Псалмы! Утратив бесконечное разнообразие природного мира, неизбежно оказываешься в такой вот наезженной колее, если не одной, то другой. Ладно, возьмем эти заготовки и попробуем что-нибудь из них слепить.
Третья Брамса. И «Рэмз»[47] на экране. Я прочитал в Псалмах, Что мы — лишь агнцы, Надевшие гидрокостюмы. Полет на осенней волне.
А что, вполне. Вот только затем преподаватель вытаскивает томик Китса и читает вслух его «Осень». М-м-да. Такие вот, значит, дела. Так что возьми-ка ты свое творение и засунь его в то место, где ему самое место. А заодно вычеркни эту тему из списка возможных, она уже исчерпана. Ну и что, ну и слава тебе Господи! Да у нас, в ОкО, эта тема и так практически отсутствует.
Оно бы и не страшно, только вот если продолжить этот процесс, от списка возможных тем не остается ровным счетом ни-че-го! Все они либо исчерпаны великими литераторами прошлого, либо напрочь отсутствуют в ОкО. А чаще всего — и то и другое сразу.
Стань свидетелем того, что видишь. Стань свидетелем жизни, которой ты живешь. Жизни, которой мы живем.
Но почему, почему, почему? Каким образом стала она такой?
Опять одно и то же. Ну ладно. Сделай, говорит Джим, это ориентиром. Пусть это будет организующий принцип твоего писательского метода, его ныопортская трасса. Он вспоминает «Рождены Америкой» Уильяма Карлоса Уильямса[48]. Эта книга — сборник размышлений о различных исторических личностях Соединенных Штатов, все эти личности увидены глазами поэта и описаны языком поэта — хотя и в прозе. О повторении такой книги не может быть и речи — весь его литературный, с позволения сказать, талант не стоит и кончика ногтя мизинца Уильямса. Это надо же, думает Джим, что каждый раз, когда У. К. У. стриг ногти, он срезал с себя в десять раз больше таланта, чем я когда-либо буду иметь, заворачивал это сокровище в огрызок газеты и выбрасывал в мусорное ведро. Он хихикает — и начинает чувствовать себя малость получше.
Да и вообще, какое там повторение. Ведь Джима интересует округ Ориндж, высшее, наиболее полное и окончательное выражение Американской Мечты. А в ОкО не было и нет никаких великих личностей, это — одна из непременных составляющих всего того, символом чего является ОкО. Так что тут программа Уильямса не подходит, захоти даже Джим ею воспользоваться.
Но это дает ему ключ. Мы создали это место коллективно, общими нашими усилиями. И у него есть история. Проследив эту историю, можно попытаться ее объяснить — задача, по мнению Джима, еще более важная, чем простое свидетельствование. Как ОкО достигло теперешнего своего состояния. «Лунатики, или откуда мы такие взялись». Джим снова смеется.
Но если сделать это своим ориентиром, если отталкиваться именно от этого, тогда все прочитанные Джимом книги, все его культурстервятничество, вся его одержимость прошлым — все это пригодится. Он вспоминает биографию Сэмюэла Джонсона[49], написанную Уолтером Джексоном Бейтом, то ее место, где Бейт говорит о критической проверке литературного произведения, которую придумал Джонсон. Самый главный вопрос: «Есть ли от этого хоть какая польза?» Прочитав книгу — задумайся: есть ли от этого хоть какая польза?
Так как же все-таки все это случилось?
Хорошо, пусть это и будет ориентиром, стартовой точкой. Ньюпортской трассой. С ньюпортской трассы можно попасть куда угодно…
Так как же все это случилось? Изменения пришли вместе со второй мировой войной, вторая мировая война определила и весь дальнейший их ход.
В округе Ориндж было две тысячи жителей японского происхождения, после Перл-Харбора всех их забрали и увезли в Аризонскую пустыню, в организованный около Посто-на лагерь для интернированных. Люди потекли на запад, чтобы принять участие в войне. Президент Рузвельт потребовал, чтобы промышленность подняла годовое производство самолетов до пятидесяти тысяч, а маленьким авиастроительным заводикам Лос-Анджелеса и округа Ориндж было куда расти, каждый из них располагался в окружении незастроенных фермерских земель. Авиационная промышленность Южной Калифорнии получила стартовый толчок.
А солдаты и моряки ехали на запад. И попадали в округ Ориндж, словно сошедший с наклеек, которые они видели у себя дома на апельсиновых ящиках: просторная равнина, с геометрической аккуратностью засаженная апельсиновыми деревьями, длинные ряды высоких, подпирающих небо эвкалиптов, разбивающие землю на огромные квадраты, лысые холмы, а еще дальше, за ними, заснеженные вершины гор; на побережье, там, где Ньюпорт и Корона-дель-Мар, — широкое песчаное пространство, почти пустынные пляжи. Маленькие, оплетенные виноградом домики окружены садами, и у каждого из них — своя собственная, отдельная апельсиновая роща.
Во всем округе было неполных сто тридцать тысяч жителей, и эти люди терялись среди миллионов деревьев. Мальчишки из промышленных городов Востока, фермеры с холодного Среднего Запада и нищего Юга, оголодавшие дети Великой депрессии, они приезжали сюда и видели воплощенную мечту, средиземноморский идеал легкой и богатой сельской жизни под ясным, безоблачным небом. Они могли купаться на Рождество. Они беззаботно хохотали в теплых соленых волнах. Они носились на стареньких «фордах» по проселочным дорогам, затененным рядами эвкалиптов, они пили пиво и трепались с местными девушками, вдыхали густой аромат цветущих апельсиновых деревьев — и все это под жарким февральским солнцем. И каждый из них сказал себе: «Вот кончится война, я приеду сюда снова, и уже навсегда».
Здесь была земля, много пустующих фермерских земель, которыми могла воспользоваться армия. И все радовались приходу военных, ведь это обеспечивало процветание бизнеса. Патриотизм плюс хороший бизнес, это уравнение прочно укоренилось в округе Ориндж, укоренилось с начала той войны. К примеру, городской совет Санта-Аны арендовал четыре сотни акров ранчо Берри за шесть тысяч триста восемьдесят шесть долларов в год, чтобы затем сдать их министерству обороны за доллар в год для какого угодно использования. Это было патриотично, это было хорошим бизнесом. Министерство обороны превратило ранчо в военно-воздушную базу «Санта-Ана», за время войны здесь прошли подготовку сто десять тысяч человек. Все они увидели эту землю.
Рядом с военно-воздушной базой было организовано военно-воздушное летное училище, «Воздушный университет». Здесь научились летать шестьдесят шесть тысяч летчиков. Все они увидели эту землю.
Военно-морской флот построил для своих наблюдательных дирижаблей военно-морскую авиационную базу в Лос-Аламитос и еще одну такую же — в Тастине. Флот очистил и углубил бухту в Сил-Бич, переселил две тысячи тамошних жителей и построил склады для боеприпасов и прочего своего хозяйства. Денег была угрохана уйма, целых семнадцать миллионов долларов, — и все эти деньги получила местная строительная промышленность.
Апельсиновые рощи Эль-Торо были выкорчеваны, чтобы освободить место для воздушной базы морской пехоты США, получившей то же самое название, «Эль-Торо». Эта база — одна из крупнейших в стране.
Аэропорт округа стал военным аэродромом «Санта-Ана». Ирвин-Парк превратился в пехотный учебный центр «Джордж Ю. Ратке». И через все эти военные базы рекой текли люди. И деньги.
Войной занималось такое множество людей, что фермы остались без рабочих рук. Для уборки апельсинов стали привозить мексиканских брасерос[50] и немецких военнопленных. Рабочих для уборки апельсинов привезли даже с Ямайки («Эти негры говорят с оксфордским произношением», — заметил кто-то из местных).
А солдаты, и моряки, и летчики, и рабочие авиастроительных заводов, все они обслуживали войну. Округ Ориндж превратился в часть военной машины, созданная на этой земле военно-промышленная инфраструктура так здесь и осталась, она обеспечила работой тысячи людей, вернувшихся сюда после войны; эти люди привозили с собой семьи и покупали себе дома, построенные строительной промышленностью, которая так расцвела на военных подрядах, и шли работать. В пятидесятые годы от Лос-Анджелеса в округ Ориндж протянулась магистраль, теперь можно было работать в Лос-Анджелесе, а жить в Ориндже; подобно железным дорогам и прочим новшествам, повышающим эффективность транспорта, новая дорога привела к скачку деловой активности, военно-промышленная машина росла как на дрожжах. Эта машина обслуживала сперва корейскую войну, затем холодную войну, затем вьетнамскую войну, затем холодную войну, затем центральноамериканскую войну, затем холодную войну, затем африканскую войну, затем холодную войну, затем индонезийскую войну, затем холодную войну, затем космическую войну… военная машина, непрерывно пухнущая и разрастающаяся.
И ничто из этого никуда не исчезло.
По возвращении из Европы Сэнди с головой уходит в лихорадочную деятельность. Автоответчик выдает свои записи два с половиной часа непрерывно — и это при максимуме минута на одно сообщение. Добрая половина посланий — от Боба Томпкинса, так что Сэнди незамедлительно звонит Бобу.
— Привет, Боб, это Сэнди.
— А, Сэнди! Вернулся, значит!
— Да, я тогда решил, что стоит…
— Стоит дать мне время малость поостыть, так что ли? Ну что ж, все верно, так оно и вышло.
Боб смеется, а Сэнди удовлетворенно кивает. Да, все вышло, как надо. Говорить с Бобом в первый день было опасно, самым буквальным образом.
— Ты, Сэнди, не бери особо в голову. Ну, сперва-то я, конечное дело, завелся, но кой, собственно, хрен — попсиховал какую-нибудь там неделю и успокоился. Да и то сказать, ну куда вам было деваться, когда пограничники висели у вас, считай, на хвосте? Вы ж могли просто покидать эти фляги в воду и с концами, верно? Так что уже одна надежда, что мы сможем когда-нибудь их вытащить, это и то большой плюс. Слушай, если ты сможешь добыть все это хозяйство, получишь отдельную премию за поступок, не входящий в служебные обязанности и оные обязанности превышающий.
— Вот и отлично, Боб, нам же и вправду некуда было деться. Только тут ведь еще одна заморочка, эта дурь лежит в таком, знаешь, довольно хреновом месте. Мы же как сделали — выбрали ближайшую точку побережья, где людей не было, да и рассовали фляги среди булыганов. Потом смотрим — мама родная, да мы же прямо под тем обрывом, где наверху «Лагуна спейс рисерч». А назавтра они объявляют об усилении охраны своей территории по причине участившихся за последнее время диверсий. В том числе — о наблюдении за приближающимися к берегу лодками.
— Да-а, проблема. Так что… эта компания, значит, тоже работает на оборону?
— Во-во.
— Ясно. — В трубке долгое молчание. — Послушай, Сэнди, тогда придется что-нибудь придумать, тебе ведь тут и вправду не разобраться одному. Я позвоню тебе потом, ладно? А ты пока не высовывайся.
И слава Богу, кто бы возражал. Теперь Сэнди может всерьез заняться своей основной работой. Необходимо наверстывать упущенное за время прогулок по Европе, так что следующую неделю он вкалывает до упора, по шестнадцать, а то и восемнадцать часов в сутки; в конце концов товар раскидан, теперь пора заняться и производством, а то так скоро и продавать будет нечего. Анджела тоже устала, ведь ей приходится ухаживать и за Сэнди, и за квартирой, на ней и вся кухонная готовка и, что еще утомительнее, все хлопоты по постоянно действующей ночной тусовке, которая снова набрала полные обороты. Сэнди совсем доходит, в чем только душа держится; постоянно мотаться по всей округе, запоминать — без каких бы то ни было записей — многочисленные сделки, и все это под аккомпанемент регулярного употребления забойных доз наркотиков — такую жизнь и врагу не пожелаешь. Домой он возвращается далеко за полночь и, правду говоря, физически не способен получать какое-то удовольствие от царящего здесь веселья.
— Да, денек, — говорит он Анджеле. — Ноги не держат.
— А почему бы не устроить завтра выходной? Если не на целый день, то хотя бы на вечер. Даже из самых деловых соображений, а то ведь ты так совсем сломаешься.
— Мощная мысль.
На следующий день он приходит домой рано, около одиннадцати вечера, и собирает у себя Эйба, Таши и Джима.
— Поехали, ребята, кататься.
Идея встречает всеобщее одобрение. Компания устраивается во вместительной машине Сэнди и выезжает на северную полосу ньюпортской трассы. Сэнди программирует замкнутую петлю: по ньюпортской на север, потом на запад по риверсайдской, на юг по оринджской, на восток по гарденгроувской и снова на север по ньюпортской. Все участки этого маршрута проходят по верхнему уровню, получается нечто вроде развлекательной воздушной прогулки над аутопией, причем развлечения обеспечиваются морем огней округа Ориндж, а также другими машинами и их пассажирами.
Ребята придумали себе такую забаву еще в те давние времена, когда были членами школьной борцовской команды и только-только получили водительские права. Помирающие от голода и жажды школьники (это по будням, когда нужно сгонять вес), а по выходным — они же, обжирающиеся напропалую. Сегодня эти воспоминания вызывают острую ностальгию. Ну как же можно было забыть, утратить свой обычай крейсировать по трассам? Ведь это занятие — чуть ли не основное для всех обитателей ОкО.
Сэнди на водительском месте, Эйб рядом с ним, Джим сидит позади Эйба, Таши — позади Сэнди. Первое дело в таких поездках — раздать и поскорее использовать боеприпасы, то бишь пипетки. Собираясь вместе, эта четверка резонансным образом увеличивает свои способности — и потребности — к потреблению дури, так что сейчас они в самом буквальном смысле «заливают глаза». Давняя, почтенная традиция.
— Какое счастье прийти в свой старый добрый клуб и устроиться за столом, — блаженно улыбается Джим. — Отличное дают сегодня светопредставление, не правда ли? Посмотрите туда, видите, в рисунке уличного освещения можно заметить планировку первых городов этих мест. Вон те плотные квадраты фонарей — это и есть самые старые города, которые разбивались на маленькие кварталы. Фуллертон… а вон Анахейм, самый из них старый… скоро будет Ориндж… А между ними структура более… растянутая, что ли? Видите? Кварталы длинные, и дома стоят не по прямой, а извилисто.
— Да, да, вижу! — пораженно восклицает Сэнди. — Раньше я не замечал, а ведь и правда.
— Конечно, правда, — гордо заявляет Джим и начинает фонтанировать историей местного землевладения, полные записи которой хранятся у его работодателя, Первой американской компании титульного страхования и торговли недвижимостью, затем — о попытке Первой американской вообще, и Хэмфри в частности, выстроить административный корпус на земле растащенного на части Кливлендского лесного заповедника, и кончает новой компьютерной сетью, установленной в конторах компаний, страшно современная система. — Они же понимают все, что им ни скажешь, не просто какие-нибудь там команды запиши-перепиши, умножь-подытожь, а вообще что угодно, это вроде как начало настоящего диалога человека с машиной, и это имеет огромное значение… — И тут Джим замечает наконец удивленно воззрившиеся на него лица друзей.
Он резко тормозит, Сэнди начинает хихикать, а Эйб качает головой и произносит — удрученно и почти что ласково:
— Джим, да ведь все здесь присутствующие клали на эти твои компьютеры с прибором.
— А-а. Ну да. Конечно. Вам лучше знать. — Неожиданно для самого себя Джим тоже начинает хихикать. Наверное, там была «Щекотка», в последней пипетке, которая без наклейки.
Эйб тычет пальцем в сторону Ориндж-молла:
— Сэнди, а ты рассказывал им про то, как мы были в этом парковочном гараже?
— Да нет, — широко ухмыляется Сэнди, — вроде не рассказывал.
— Мы, — поворачивается Эйб к слушателям из заднего ряда, — уезжали из этого молла, из его парковочного гаража, ну, вы же знаете, какой он там у них, на тридцать один уровень, и мы ехали и ехали с этажа на этаж, все по стрелкам на полу, а там ведь это не какая-нибудь простая винтовая лестница, а все у них наперекосяк, и чтобы спуститься ниже, нужно на каждом этаже заехать в угол, и эти углы чередуются по кругу или еще что-то в этом роде. Одним словом, едем мы по этим самым стрелкам, а тут у Сэнди вдруг глаза выпучиваются, вываливаются и болтаются себе на стебельках — ну вы сами такое видели.
Таши и Джим хором кивают и, хором же, пытаются изобразить это незабываемое зрелище.
— Во-во, — хохочет Эйб. — Оно самое. И вдруг он говорит: «А знаешь, Абрахам, ведь если бы не эти стрелки…» А я говорю: «Ну да, ну и что?» А он говорит: «Тормози! Останавливай машину, я сейчас сбегаю, я там кое-что забыл». Я так и сижу себе в машине, а он возвращается в молл, а потом прибегает с двумя здоровыми банками краски — одна белая, а другая серая, под цвет тамошнего пола. И с двумя кисточками. «Начнем с самого низа, — говорит он, — и никто отсюда вовек не спасется».
— А-ха-ха, ха-ха-ха.
— Лабиринт без нити Ариадны, — комментирует образованный Джим.
— Вот именно, и без всяких шуток! Вы только подумайте, что получается! Одним словом, мы ездили там ездили, и у каждой стрелки Сэнди выскакивает из машины и быстренько ее закрашивает и рисует новую, в новом направлении — совсем не обязательно в обратном, а куда угодно. Ну, мы доезжаем до верхнего этажа, а позади уже сплошные гудки и руготня, и крики. И вот тут Сэнди поворачивает ко мне морду, а на морде этой такое очень удивленное выражение, и говорит эта морда: «Слышь, Эйб, а сами-то мы как отсюда выберемся?»
Психованный хохот Сэнди заглушает посредственные, некачественные смешки остальной компании.
Они едут на юг по Ориндж-трассе, впереди показывается гигантская путевая развязка, построенная на пересечении с трассами на Санта-Ану и Гарден-Гроув — очередной непомерных размеров крендель, скрученный из бетонных лент, опирающихся на тревожно тонкие паучьи лапки опор. Сворачивая на восточное полотно гарден-гроувской, они должны проехать через самую сердцевину узла. Отсюда великолепно видны Санта-Ана на юге, а затем, на севере — Ориндж. Это — просто название небольших участков безбрежного океана света, однако теперь, после рассказа Джима, на них интересно посмотреть.
Таши встает, сейчас он похож на буддиста, достигшего просветления, и не говорит, а вещает, передает друзьям сообщение, полученное по прямой линии из космоса.
— В округе Ориндж всего четыре улицы.
— Чего? — негодует Эйб. — Да ты протри очки!
— Платоновы формы, — догадывается Джим. — Идеальные первообразы.
— Только четыре, — кивает Таш. — Во-первых, трассы.
— Да, тут еще я соглашусь.
— Затем — торговые улицы, большие, вдоль которых сплошные автостоянки, а все заведения — за стоянками, или прямо на них. Например, Тастин-авеню, вон там, посмотрите. — Его рука указывает на север.
— Или Чапмэн.
— Или Бристольская.
— Или Гарден-Гроув-бульвар.
— Или Бич.
— Или Первая.
— Или Макартура.
— Или Вестминстерская.
— Или Кателла.
— Или Портовая.
— Или Брукхерст.
— Да, да, да! — прерывает их Таши. — Что и требовалось доказать! В ОкО много торговых улиц. Но все они — одна улица.
— А вот интересно, — мечтательно улыбается Сэнди, — если завязать кому-нибудь глаза, покрутить его по округу, чтобы запутался, а потом вывести на одну из этих торговых улиц и снять повязку, — сколько ему времени будет нужно, чтобы понять, куда его привезли?
— До второго пришествия, — уверенно заявляет Таши. — Они же неразличимы. Их же как строили — сделали образец в милю длиной, а потом повторили пятьсот раз.
— Интересная задачка, — продолжает мечтать Сэнди. — Можно сыграть в такую игру.
— Только не сегодня, — опускает его на землю Эйб.
— Не сегодня?
— Не сегодня.
— Третий тип улицы, — развивает достигнутый успех Таши, — представляют собой жилые улицы класса А. Пригородные улицы с небольшими домами, у каждого из которых — свой участок. Только не надо, пожалуйста, перечислять — их мильон и триста тысяч.
— Мне нравятся извилистые, как в Мишн Вьехо, — замечает Сэнди.
— А еще старые, тупиковой планировки, чтобы чужие машины зря не шастали, — добавляет Джим.
— А четвертый тип? — торопит Таша Эйб.
— Жилые улицы класса В. Городские улицы с многоквартирными домами, вроде как в Санта-Ане.
— Большинство их относится к первоначальной застройке городов, — кивает Джим. — Они уже на грани превращения в трущобы.
— На грани? — переспрашивает Эйб. — Да они давно уже самые настоящие трущобы.
— Пожалуй, что и так.
— Все равно есть еще и пятая разновидность улиц, — объявляет Сэнди.
— Ты думаешь? — заинтересованно поворачивается Таши. — Да. То, что можно было бы назвать улица-трасса. Вроде бы и улица, только ничего на нее не выходит, ничего вообще. Сплошные здания, глухие стены жилых домов — и ни магазинов, ни пешеходов, ничего.
— Да и на тех же тоже нет никаких пешеходов.
— Верно, но здесь их еще меньше, чем обычно. Это просто улицы для быстрой езды.
— Отрицательное количество пешеходов?
— Да, ведь и правда, — соглашается Эйб. — Мы много ими пользуемся. Это вроде как Фэрхевен, или Олив, или Эдингер.
— Совершенно верно, — удовлетворенно подтверждает Сэнди.
— Ладно, — сдается Таши, — пусть будет пять. В ОкО пять улиц.
— Как вы думаете, — спрашивает Джим, — это что, последствие законов о районировании? Почему оно так?
— Туг скорее привычки, чем законы, — качает головой Таш. — Магазины любят держаться поближе друг к другу, жилые дома так и строятся — пачками, берут участок и застраивают сплошняком.
— И ведь каждая улица — со своей историей. — У глядящего в окно Джима пораженное, недоумевающее лицо, словно он впервые видит родной округ. — Боже ты мой!
— Вот ты, Джим, ее и пиши…
— Кстати, об улицах и истории, — вспоминает Сэнди. — Недавно, очень ясным утром, я ехал на восток по Гарден-Гроув. Это было как раз то утро, когда задула Санта-Ана. Призрачное такое утро, было видно и Болди, и Эрроухед, и все, что тебе угодно. Солнце только что взошло, и я посмотрел на север, где когда-то была старая Ориндж-Пласа — ну чуть, может, позападнее того места. И я не поверил собственным глазам! Понимаете, я вдруг увидел эту улицу, которую никогда раньше не видел, по одной ее стороне были тонкие, очень-очень высокие пальмы, а проезжая часть вроде как из белого бетона, широкая такая, шире, чем обычно бывает, а дома по каждой стороне все отдельные, на одну семью, и у каждого свой двор — маленькие такие особнячки, дворики, окруженные заборами, и газоны, и дорожки — ну все, что положено. Понимаете, это было точь-в-точь как на старых снимках тысяча девятьсот тридцатых годов.
— Да где это, где, где, где? — взволнованно подскочил Джим; он перегнулся через спинку переднего сиденья и заглядывает Сэнди в лицо.
— Понимаешь, тут-то весь и облом — я не знаю! Я так удивился, что на ближайшей развязке съехал с дороги и поехал взглянуть на эту улицу. Подумал еще, что вот Джиму, наверное, интересно будет и что, может, я даже захочу купить здесь дом, если, конечно, по карману будет, это же все выглядело, ну просто… Ну и что, крутил я там добрые полчаса и ничего такого не нашел. Даже пальмы — а уж их-то вроде издалека должно быть видно! И вот, с того случая каждый раз, как я проезжаю этот участок, я гляжу и гляжу, но там ничего такого нет.
— Ну, ты даешь!
— Сурово.
— Понимаю я, понимаю. Это свет, наверное, был такой, или еще что. А может — искривление времени.
— Вот это да! — Джим не может сидеть спокойно, он каждую секунду подпрыгивает, чуть не стукаясь головой о крышу машины. — Вот бы мне это место найти!
Они едут дальше. В бегущих рядом машинах какие-то люди живут своей жизнью. Иногда попадаются дорожные тусовки — несколько сцепленных вместе машин, люди передают друг другу еду, бутылки, стаканы, играет музыка — во всех машинах одна и та же.
— Прибавим-ка газу, — говорит Таши. — А то есть чего-то захотелось.
— Проедем через какую-нибудь дорожную закусочную, — предлагает Сэнди. — Чтобы не съезжать с петли, какую выберем?
— «Джек-ин-де-бокс», — говорит Эйб.
— «Макдональдс», — говорит Джим.
— «Бургер Кинг», — говорит Таши.
— Так куда? — кричит Сэнди, когда впереди показывается один из съездов к закусочным. Все орут каждый свое, а Таши перегибается через плечо Сэнди и тянется к управляющему переключателю. Однако тут же в его руку вцепляются Эйб и Джим, начинается потасовка. Вопли, ругательства, борцовские захваты, каратистские удары…
— Сравнительное испытание! — кричит в конце концов Сэнди. — Сравнительное испытание, мы пробуем везде.
Все согласны; Сэнди сворачивает на линкольновский съезд и проводит машину через «Бургер Кинг» и «Джека», ненадолго останавливаясь у окошек, чтобы компания успела сделать заказ, оплатить его и получить. Затем — разворот к крамеровскому съезду на Плацентию, чтобы посетить «Макдональдс».
— Смотрите сами. Кинговский «уоппер», в нем же самое лучшее мясо, тут и спорить даже не о чем.
— Слушай, Таши, а что это там в нем такое, не то таракан, не то жук навозный.
— Скажешь тоже! Да ты в свой загляни, если не боишься, что стошнит. Кто ж не знает, что макдональдские «биг-маки» делаются из отходов перегонки нефти.
— И ничего подобного! Они же тогда возбудили дело о клевете и выиграли его!
— Ну и что же, что выиграли, кто же их не знает, всех этих судей-адвокатов. Да ты взгляни на это мясо, это же слизь какая-то, тина болотная.
— Как бы то ни было, это выглядит лучше, чем двойной «джек» Эйба.
— Нашел с чем сравнивать.
— Чего вы там несете, — возмущается Эйб. — «Джек» вполне нормальный, и вы, главное, посмотрите, какой к нему идет молочный коктейль. С вашими и равнять-то нельзя. Макдональдский, так это пенопласт какой-то, а в кинговском и вообще кроме воздуха ничего нет. Настоящий молочный коктейль, из настоящего мороженого можно получить только в «Джеке».
— Молочный коктейль? Молочный, говоришь, коктейль? Да ты не знаешь даже, какой у него вкус, у этого самого молочного коктейля! Их же в этой стране забыли, как и делать, еще в том, наверное, тысячелетии! У тебя в стакане самый обычный шейк, а мой, маковский шейк ничем не хуже. Вот, даже с апельсиновым ароматом.
— Слушай, Джим, ты бы все-таки постеснялся, здесь же люди едят. Меня чуть не вытошнило.
— И чипсы маковские тоже самые лучшие. Эти твои, джековские, они же колючие, ими ширяться можно вместо шприца.
— Ну вы только послушайте, как он заговорил! Крутой парень. Сказал бы я, на что твои-то чипсы похожи, да пожалею невинные ушки здесь присутствующих. И вообще, кончай трепаться.
— Ничего я не треплюсь! Сэнди, вот ты, давай ты выбери. Попробуй вот этот.
— Нет, Сэнди, сперва мой! Кусай!
— М-м-м, м-м-м, м-м-м.
— Вот видишь, ему мой понравился.
— Да нет, он же сказал «уоппер», вы что, не слышали?
— Они в точности одинаковые, — заявляет Сэнди, проглотив последний кусок.
— Тоже мне судья!
— Лучший молочный коктейль… — начинает Эйб.
— Шейк! Шейк! Нету никаких молочных коктейлей! Мифическая субстанция!
— Лучший молочный коктейль, лучшие чипсы, самый нормальный гамбургер.
— Переводя на самый нормальный язык — тошнотворный гамбургер, — поправляет его Таши. — Куда ни кинь, основная составляющая каждого американского тела это гамбургер, все прочее — так, завитушки да украшения. А самые лучшие гамбургеры — у «Бургер Кинга», остальные им и в подметки не годятся. Так что сами должны понимать.
— Ладно, — вздыхает Сэнди. — Таши, дай-ка мне мясо со своего.
— Чего? Еще чего!
— Давай, давай, не жмись. Да там у тебя и осталось-то не больше половины. Давай сюда. А ты, Эйб, передай мне булочку, пропитанную секретным соусом. Да нет, другую, эта же ничем не пропитана. А-ха-ха, ха-ха-ха-ха, ну что за чудесный гамбургер. Господи, ниспошли мне секретный соус. Джим, дай-ка сюда малость салата, вот-вот, да, хорошо, а теперь еще кетчуп в удобном, абсолютно защищенном от отравления миниатюрном контейнере. Чудненько, чудненько. Эйб, дай сюда свой молочный коктейль. Как ни странно, ты прав. Пусти его по кругу. Чипсы… х-м-м… ладно, мы вот как сделаем. Смешаем их все вместе, вот здесь, прямо на сиденье. А как оттуда вытаскивать этот кетчуп? Ага, проткнуть и вставить трубочку. Полей-ка это хозяйство, Эйб. И помахивай, помахивай, а то ты все на одну льешь. Теперь правильно. Так вот, братья мои, вот оно. Ле гран компромисс, величайшее всеамериканское блюдо всех времен. Фантастика! Хавайте!
— Да-а.
— А вот я что-то потерял аппетит…
По окончании трапезы Сэнди берется за ручное управление и поворачивает к дому. Уже поздно, а завтра вкалывать и вкалывать.
Снова ньюпортская трасса, но теперь нижний ее уровень; над головами несется нескончаемая вереница рекламных плакатов, ослепительно яркий парад сублиминальных, в подсознание вбиваемых слов, изображений, изображений, слов. КУПИ! НОВЫЙ! СМОТРИ! СЕЙЧАС! Сэнди, Эйб, Таши и Джим обмякли на своих сиденьях, смотрят на проносящиеся за окнами огни.
Никто не разговаривает. Поздно, они устали. В машине царит какое-то такое — элегическое, что ли? — настроение. Они исполнили один из своих ритуалов, даже не «один из», а главный, древнейший. Ритуал, вошедший в жизнь каждого из них чуть ли не от рождения. Сколько бессчетных вечеров кружили они по аутопии, и говорили, и вкушали совместную трапезу, и смотрели на мир? Тысячу? Две тысячи? Вот так они дружили. Но только у сегодняшнего вечера странный какой-то привкус, словно они исполняют этот свой ритуал в последний раз. Ничто не вечно. Каждого из них влечет в свою сторону, появились центробежные силы, разрывающие их общую жизнь, и они это ощущают, они понимают, что приходит конец их долгому, затянувшемуся детству. Ничто не вечно. Именно это ощущение повисло в машине, тяжелое и отчетливое, как запах тех самых чипсов.
Сэнди нажимает кнопку, стекло в его окне скользит вниз.
— Ну что, по пипетке на дорожку? Они заезжают в гараж СКП, Эйб и Таши направляются к своим машинам, Джим тоже — но тут его подзывает Сэнди.
— Джим, а ты часто видишь Артура? — Вопрос сопровождается сонным почесыванием головы.
— Да нет, совсем изредка. Вот за это время, после Европы, один всего, наверное, раз.
Сэнди на мгновение задумывается, выбирает наилучшую методику проведения допроса.
— А ты не знаешь, не связан ли он с чем-нибудь таким, ну, знаешь, посерьезнее, чем эти его плакатики? Джим густо краснеет.
— Ну, понимаешь… Я, в общем-то, не уверен…
С Артуром все ясно. И Джим про него знает. Не исключено, что и сам в это вляпался. Вполне возможно. Даже — скорее всего. Трудно, конечно, представить себе Джима, участвующего в диверсионной операции, но ведь как знать? Такие за идею куда угодно пойдут.
Так что же можно сказать, а чего не стоит? Теперь уже об этом думает не Джим, а Сэнди. Джим — один из его лучших друзей, тут нет никаких сомнений, но Боб Томпкинс — крупный деловой партнер, а заботясь об интересах Боба, приходится заботиться и об интересах Реймонда. Положение щекотливое, Сэнди устал. Спешки тут вроде никакой особой нет, да и вообще — что такого уж существенного может сказать он Джиму? Лучше узнать сперва побольше, а уж потом и начинать разговор. Артур Бастанчери работает на Реймонда, это точно, Джим работает с Артуром — ну, это почти наверняка. А вот Реймонд, работает он на кого-нибудь, или сам по себе? Ну какой, скажите на милость, смысл дергать Джима, не разобравшись в этом ключевом вопросе? Правду говоря, Сэнди настолько обессилел, что ему вообще трудно сейчас думать о чем бы то ни было.
— Артуру надо быть поосторожнее. — Он хлопает Джима по руке, видит на его лице удивление и добавляет, поворачиваясь к лифту: — Да и тебе бы не мешало.
Уже три часа ночи. Если встать завтра в семь, можно успеть позвонить отцу в Майами, а то потом у них там будет обед.
Джим проводит в конторе Первой американской компании титульного страхования и торговли недвижимостью который уже день подряд, что полезно для его банковского счета — в ущерб настроению.
— Все на мази, Джимбо! — лицо Хэмфри сияет. — Строим мы все-таки этот корпус «Пурва». Амбанк утвердил кредитование, сегодня подписаны последние бумаги. Остается только получить подтверждение от остальных предполагавшихся участников проекта, нужно будет сделать это в темпе, за пару дней, пока никто не передумал.
— Хэмфри, да ведь у вас так и нет на это здание съемщиков.
— Ну, как сказать, ведь некоторые интересовались. Да и вообще это ерунда, будет здание, будут и съемщики.
— Хэмфри! Насколько заполнены административные корпуса, построенные в ОкО за последнее время? На двадцать процентов?
— Что-то в этом роде, точно не помню. Но все еще изменится, бизнес быстро растет.
— Не понимаю, откуда ты это взял. Наш округ забит под завязку, некуда здесь расти.
— А вот и ничего подобного. До насыщения еще ой как далеко.
— А-а-а… — Ну что тут, спрашивается, скажешь? — И все-таки это глупо.
— Ты, Джим, запомни главный закон: если есть деньги и земля — нужно строить! Не так-то просто получить и то и другое одновременно. Как ты видишь по истории этого проекта. Но мы его пробили! Кроме того, тут не будет никаких проблем с заселением — мы напишем в рекламе, что новое здание имеет вид на океан.
— Это что, Хэмфри, через горы Санта-Ана, что ли? Насквозь предлагаешь смотреть?
— И ничего подобного. Океан виден через ранчо Робинсона, во всяком случае — кусочек океана.
— Хорошо, хорошо. Валяй, ставь еще одну пустую коробку.
— Об этом, Джим, не беспокойся. Единственная наша проблема — поскорее все запустить в ход.
Джим возвращается домой в совершенно кислом настроении — и сразу слышит телефонный звонок.
— Что там еще? — рявкает он в трубку.
— Хелло, это Джим?
— А, Хана. Здравствуй, как жизнь?
— У тебя что, неприятности?
— Да нет. После дня, проведенного в конторе, я всегда немного невменяемый. Хана смеется:
— Тогда приходи-ка ты лучше ко мне, поужинаем.
— Обязательно! А что принести?
Часом позже он уже едет по трассе Гарден-Гроув, затем пересекает Ирвин-Парк, выезжает на трассу Сантьяго, сворачивает в узкий, глубокий каньон Моджеска, а потом — за Такеровским птичьим заповедником — в его ответвление. К переоборудованному для жилья гаражу, который снимает Хана, ведет щебеночная дорожка, он стоит посреди рощи старых, очень высоких эвкалиптов. Главный на участке дом — маленький, свежепобеленный, колониального[51] типа коттедж — выглядит скромно, неброско, но уединенное его расположение, обширный, заросший деревьями участок, все это ясно говорит, что владелец этой усадьбы — богатый человек. А Хана?
Гараж переоборудован не столько в квартиру, сколько в художественную мастерскую. Почти все его пространство занимает одна просторная комната, заваленная холстами, кистями и красками — примерно так же, как та, прежняя мастерская Ханы. В одном углу отгорожены кухонька и ванная, а в другом — спальня, почти такая же маленькая, как ванная.
— Мне нравится, — объявляет Джим. — Вроде моей квартиры, только уютнее. — Хана весело смеется. — Только ты не развесила свои картины.
— Ну уж нет. Хочется все-таки иногда и отдохнуть. Представляешь себе, что это такое — все время глядеть на свои ошибки?
— Хм-м. А они что, все — ошибки?
— Конечно.
Хана смотрит мимо Джима, в пол, и говорит редкими, короткими фразами. Очередной приступ застенчивости. Джим следует за ней на кухню и помогает отнести гамбургеры к хибачи[52], установленной снаружи, прямо на земле.
Хана и Джим обжаривают мясо и едят гамбургеры на открытом воздухе, сидя в низких садовых креслах. Они говорят о начинающемся семестре и уроках. О живописи Ханы. О работе Джима в конторе. Джиму хорошо и спокойно — хотя глаза Ханы глядят куда угодно, только не на него.
Небо ясное, в нем даже проглядывают звезды. Листья эвкалиптов не шуршат, а щелкают друг о друга, словно пластиковые монеты. Вечер очень теплый, со стороны Санта-Аны дует еле ощутимый ветерок.
Хана предлагает прогуляться по каньону; они заносят остатки еды и посуду в дом, а затем идут по узкой, темной дороге.
— Ты знаешь что-нибудь про Моджесков? — интересуется Хана.
— Очень немного. Хелен Моджеска была актрисой. Настоящее имя у нее другое, значительно длиннее и очень такое, польское. Вышла замуж за графа, их варшавский салон пользовался большой популярностью. Группа посетителей этого салона загорелась идеей организовать в Южной Калифорнии коммуну. Было это в тысяча восемьсот семидесятых. И ведь они не ограничились разговорами! Колония располагалась неподалеку от Анахейма — это ведь тоже была коммуна, только немецкая. Но потом выяснилось, что никто не хочет заниматься фермерской работой, затея Моджесков рухнула, сами они переехали в Сан-Франциско, и Хелен вернулась на сцену. Она стала здесь большой знаменитостью, граф вел ее дела, жили, в общем, очень и очень прилично. В конце восьмидесятых они вернулись сюда, купили себе поместье и назвали его «Арден».
— «Как вам это понравится»[53]. Красиво придумано.
— Да. На этот раз они решили обойтись без фермерской работы. У них были виноградники, апельсиновые рощи, цветники, большая тенистая лужайка с прудом, в котором плавали лебеди. Днем они катались по своему поместью верхом, а вечерами Хелен устраивала чтения, исполняла куски любимых своих ролей.
— Весьма идиллично.
— Совершенно верно. В наше время такая жизнь представляется чистой фантастикой. Хотя странно сказать, но вот сейчас я могу себе это представить. У вас тут царит какое-то чувство полной отрешенности от мира.
— Знаю. Потому, наверное, я здесь и поселилась.
— Охотно верю. Даже удивительно, что в ОкО может быть такое место.
— Ну, ты посмотрел бы трассу Сантьяго в часы пик. Бампер к бамперу.
— Уж это само собой, но вот здесь и сейчас…
Хана кивает, трогает его за руку:
— Вот, пошли туда, по тропинке. Там ущелье, глубокое и довольно длинное, и оно выводит к вершине, откуда виден весь Риверсайд.
Они пробираются по тесному, с крутыми склонами ущелью; дороги здесь нет, только еле заметная, петляющая среди деревьев тропинка. Джим просто не верит своим глазам. Дикие заросли! Никаких тебе каменных коробок! Да разве такое бывает?
Склоны сближаются, становятся почти отвесными, узкая — двоим не разойтись — тропинка карабкается вверх круче и круче. Сырой, прелый запах; судя по всему, солнце редко достигает дна этого каньона. Затем склоны становятся ниже, исчезают, и впереди открывается небольшой, заросший дубняком амфитеатр. Хана и Джим поворачивают назад, влезают на один из склонов, под которым недавно проходили, и оказываются на самом верху холмистой гряды. Отсюда открывается вид на усыпанный огнями Моджеска-Каньон; в противоположном направлении, на востоке, длинной, размытой полосой света проглядывает пятнадцатая магистраль, там уже округ Риверсайд.
— Вот это да. И вправду далеко видно. Ты часто сюда ходишь?
Джиму кажется, что по губам Ханы скользнула улыбка, но он не уверен — в темноте ее лицо почти неразличимо.
— Нет. Довольно редко. Ты погляди сюда. — Хана подходит к высокому развесистому дубу. — Это качельное дерево. Кто-то привязал к концу одного из верхних сучьев веревку. Нужно взяться за нее… — Она берет двумя руками толстую веревку, на конце которой вывязан большой узел, — потом отходишь подальше, вверх по склону, а потом…
Хана бежит вниз, взмывает над каньоном, разворачивается в воздухе, летит назад, касается ногами земли, пробегает немного и останавливается.
— Здорово! А я, можно я попробую?
— Конечно. Тут можно двумя способами — или бежишь прямо и возвращаешься тоже прямо, или начинаешь под углом, наружу от дерева, описываешь круг и приземляешься по другую сторону ствола. Но в этом случае нужно бежать очень быстро, иначе не получится.
— Понятно. На первый раз я ограничусь первым вариантом.
— Весьма разумно.
Джим берется за веревку, разбегается и прыгает. Темно, тихо, только воздух свистит в ушах. Полет замедляется, короткое зависание в самой дальней точке траектории, ощущение чего-то похожего даже на невесомость и — назад, все быстрее и быстрее. Потом под ногами Джима снова оказывается земля, короткая пробежка, все.
— Потрясающе! Фантастика! Я хочу еще раз.
— Тогда будем по очереди. Сейчас я.
Хана отбирает у него веревку, делает несколько быстрых шагов, отталкивается. Темный силуэт, плывущий в пространстве, волосы, развевающиеся на фоне звездного небосклона, скрип трущейся о сук веревки — и вот она несется прямо на Джима, летающая женщина, возвращающаяся из ледяных глубин космоса.
— Ух! — Джим подхватывает Хану, на мгновение крепко сжимает.
— Ой. Прости, пожалуйста, я нечаянно. Взяла, наверное, немного в сторону.
И снова очередь Джима. Странно, но настоящая радость неизменно вызывается чем-то очень простым, элементарным (а задумывался ли я об этом раньше?). Веревка длинная, полет продолжается нескончаемо долго. И не вздумай, говорит себе Джим, прикидывать, сколько он продолжается. Какая разница. Не надо никаких секундомеров, никаких рекордов дальности и прочей чуши.
После нескольких прямых полетов Хана отходит подальше, бежит влево, отрывается от земли и летит по кругу; медленно вращаясь на конце невидимой в темноте веревки, она пересекает небо слева направо и приземляется по другую сторону дуба. Плавание вокруг мыса Горн. Выглядит очень красиво и заманчиво.
— Я тоже так попробую.
— Давай. Только разбегайся посильнее.
Джим старается «посильнее», в результате чего покидает землю, так и не сделав последнего, решающего толчка. Ну ладно, как вышло, так и вышло. Вращаясь, словно планета вокруг своей оси, он описывает круг; наполненные тишиной секунды тянутся бесконечно долго, это что-то вроде полета во сне. На обратном пути Джим разворачивается лицом к земле и с ужасом замечает, что дерево, похоже, окажется… ох ты.
Сделав поистине героическое усилие, он чуть-чуть сворачивает и врезается в ствол — слава Богу, что не прямо, а наискось. Он валится, оглушенный, на землю.
И лежит навзничь, посреди кучи дубовых листьев.
— Джим, ты цел? — испуганно наклоняется подбежавшая Хана.
Джим притягивает Хану к себе и целует — к крайнему удивлению их обоих.
— Да, теперь вижу, что цел.
— А я вот не уверен… — Он целует ее снова. И правда, добрая половина тела ноет. Правое ухо, правое плечо, ребра, крестец, бедро — все они громко жалуются на жестокое с собой обращение, но Джим игнорирует их вопли и еще сильнее сжимает Хану. Эти поцелуи оказываются первыми в долгой последовательности. Руки Ханы пробегают по телу пострадавшего — мягко, осторожно, словно проверяют, весь ли он здесь, на месте. Джим отвечает тем же, и поцелуи становятся все более страстными.
Они лежат в большой куче листьев, скопившейся между двух толстых, выступающих над твердым грунтом корней. Листья, трава, всякое-разное — лучше, пожалуй, не всматриваться чересчур внимательно. Сухие, пыльные листья громко шуршат. Теперь Джим и Хана лежат рядом, бок о бок; очень темно, Джим едва различает ее лицо — и ровно ничего больше. Отсутствие визуальной стимуляции, образа, непривычно и сбивает с толку. Однако выражение лица Ханы… вся застенчивость куда-то исчезла, сменилась легкой, удовлетворенной улыбкой… в ушах Джима колотится кровь, с его кожей что-то случилось, все ощущения приобрели невероятную остроту и отчетливость. Твердая, неровная земля под уцелевшим боком, ноющая боль и холод ночного воздуха — в пострадавшем, треск и шуршание листьев, руки Ханы, ее губы — Господи, да когда же это было, чтобы самый тебе обыкновенный поцелуй… И это она здесь, Хана Штеентофт, и нет в ней больше никакой отстраненности, и вся ее углубленность в себя развернулась, выплеснулась наружу, на него, на Джима, и их дружба неожиданно расцвела, словно японский бумажный цветок, коснувшийся воды. Невероятно! А то, что потом — еще невероятнее. Джим буквально оглушен силой и остротой ощущений, в одну из кратких пауз он сообщает это Хане, и та смеется: «Ты бы поосторожнее, а то ведь в привычку войдет — не сможешь этого, не стукнувшись сперва головой обо что-нибудь твердое».
— А и вправду ведь странно. Можешь ты себе такое представить? Вступить в интимные отношения… ой, прости, пожалуйста.
— Сейчас же встань, разбегись и стукнись головой о стенку.
— Будет сделано… ну вот, я готов.
— Я буду делать это только с тобой, — говорит Джим, когда они устали смеяться и затихли. — Ты меня поймешь.
— Ты будешь делать это только со мной? — Быстрая, лукавая улыбка, прильнувшее к нему тело… — Да.
Засыпают они вместе, плотно прижавшись друг к другу, однако просыпается Джим в одиночестве — Хана уже сидит за своим низким столиком и рисует. На ней мешковатый свитер и армейские брюки. Джим смотрит на ушедшую в работу, не замечающую ничего вокруг Хану, на ее взлохмаченные волосы, толстоватые ноги… Ее безразличие к своей внешности, то, что она никогда не смотрит тебе в глаза, а только в сторону — ведь это не застенчивость. Что-то не совсем понятное, находящееся с застенчивостью в некоем отдаленном родстве, — но не застенчивость. Хана встает и идет на кухню, она проходит мимо зеркала, даже в него не взглянув. Джим вскакивает, подбегает к ней, крепко стискивает. Хана смеется.
— Ну так что же? — говорит она после завтрака. — Когда же я удостоюсь чести почитать что-нибудь твое?
— Н-ну, понимаешь… — Джим в полной панике. — Ну вот честно, нет у меня ничего законченного.
Легкая гримаса Ханы заставляет его зябко поежиться. Она считает меня дураком. Думает, не вешаю ли я ей лапшу про свои стихи, называю себя поэтом, чтобы девиц охмурять было проще, а сам двух строчек подряд написать не могу. Джиму кажется, что он отчетливо читает все эти мысли на лице Ханы. Да нет же, нет, все не так! Но он и вправду перепуган. Стихи есть, но они же такие тривиальные, да и сколько их там… Показать их Хане — только уронить себя в ее глазах. Но ведь и все мои отговорки и запирательства — по ним же все понятно. Более того, Хана может решить, что положение еще хуже, чем есть на самом деле. Джим в полной растерянности, но, по счастью, неприятная для него тема больше не поднимается.
Зато он взахлеб рассказывает о подвигах и свершениях своих друзей. О ночном серфинге Таша. О безлюдном небоскребе Хэмфри, да о чем угодно.
— А когда же я увижу этих твоих поразительных друзей? — спрашивает через некоторое время Хана. Глядя, естественно, в пол.
Джим запинается и сглатывает. Ведь его же, считай, спросили — стану ли я частью твоей жизни? И, ясное дело, Джим очень хочет, чтобы Хана стала частью его жизни, он и думать позабыл про какие-то там свои сомнения и отговорки. В чем там они были? Ее одежда, ее внешний вид? Чушь собачья.
— А вот у Эйба сегодня как раз небольшая тусовка. Родители уезжают и оставляют дом в полном его распоряжении. Пошли?
— Пошли. — Хана поднимает глаза и улыбается.
Улыбается и Джим — хотя он прекрасно помнит, что там будет и Вирджиния, не наверняка, но скорее всего. А также еще пара дюжин других идеальных образчиков Современной Калифорнийской Женщины. Но ему все это до лампочки, говорит он себе. До синей в крапинку лампочки.
Однако вечером, когда Хана подходит к его машине в тех же армейских штанах, орнаментированных поллоковской[54] россыпью пятен краски, и в тяжелом темно-коричневом шерстяном свитере — это не тот, что был на ней вчера, но родной его брат, — Джим непроизвольно морщится. Потом он замечает, что Хана вымыла голову и причесалась — не совсем еще высохшие волосы даже немного курчавятся — потрясающим, как кажется Джиму, образом. Но, если так уж сказать, кому какое дело, кто как выглядит? Уж во всяком случае, не ему. Ему на это начхать. Ему начхать на это с высокой колокольни. Джим выкидывает все мысли о внешности Ханы из головы, открывает перед ней дверцу машины, захлопывает, и они едут к Эйбу.
Эйб живет в пристройке родительского дома, на Седельной горе, на склоне, примыкающем к пику Сантьяго, чуть пониже вершины; отсюда весь округ Ориндж как на ладони, а в хорошую погоду видно и гораздо дальше. Место весьма фешенебельное, в полном соответствии с законом Хэмфри: высота равняется деньгам. Накручивая петли крутого серпантина (ПОСТОРОННИМ ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН), Джим проезжает мимо многочисленных особняков, по большей части — укрывшихся за купами нездешних, экзотических деревьев, сверкающих, как домашние цветочки хорошей, вроде Анджелы, хозяйки. Однако встречаются и дома, кичливо выставленные на всеобщее обозрение.
Зеркальные коробки, напоминающие промышленные комплексы Ирвина.
Пагоды. Замки.
Замысловатые деревянные конструкции, напоминающие игорный дом братьев Грин в Пасадине.
(Картонные халупы в непролазной грязи!)
Побелка и оранжевые черепичные крыши чудовищных построек в стиле испанских миссий.
Цирковые купола из стекла и стали — подражание доминирующему стилю моллов, стоящих внизу, на заливаемой наводнениями равнине.
Ты живешь здесь, вот это уж точно. Это не вызывает сомнений.
Они едут неспешно — и безостановочно глазеют на эту выставку архитектурных экстравагантностей, поднимают на смех большинство из них и завистливо облизываются на те немногие, в которых чувствуется вкус, в которых хочется жить. И раз за разом поражаются, что все это — самые настоящие особняки, а не замаскированные жилища на две-три семьи и многоквартирные дома. Верится с трудом.
— Вроде как увидеть вымершее животное, — замечает Джим.
— Динозавра, щиплющего травку у тебя во дворе.
Дом Бернардов, родителей Эйба, стоит у наружного края одного из крутых поворотов серпантина, почти в самом его конце, на им же принадлежащем участке. Он построен целиком из дерева и широко, несколькими уровнями, раскинулся по склону горы. Перед домом японский сад — карликовые сосны (бонсай, так это вроде называется), нависающие над мшистыми лужайками, большие, странной формы валуны, крохотный пруд с высоким дугообразным мостиком. Время не позднее, еще есть возможность припарковаться рядом с домом. Джим открывает дверцу, они с Ханой идут к пруду, поднимаются на мостик.
— Совсем как у Моджесков, — негромко говорит Хана. — Только лебедей не хватает.
В тот самый момент когда они приближаются к дому, тяжелая дубовая дверь открывается, во двор выходят Эйб и его отец, известный логик, обладатель важных патентов в области компьютерного программирования, а заодно — бывший дипломат и общественный деятель. Доктор Френсис Бернард — самый, наверное, спокойный человек, какого встречал Джим; у него, как и у Эйба, черные волосы и острые черты смуглого лица, но в целом отец и сын мало походят друг на друга. Джим представляет им Хану. Мать Эйба уже две недели как на Гавайях, а теперь туда улетает и доктор Бернард, он как раз направляется в аэропорт.
— Ну что ж, браток… — пожимает ему руку Эйб.
— Тоже мне, браток выискался! — с деланным негодованием фыркает отец. — Увидимся через месяц. Махнув рукой, он идет в направлении гаража.
— Заходите, пожалуйста. — Эйб искоса окидывает Хану любопытным взглядом.
Хана и Джим следуют за Эйбом; пройдя через несколько комнат, они оказываются в бельведере, нависающем над садом. Сад разбит на склоне горы террасами, а за ним, далеко внизу, в тумане горят бесчисленные огни ОкО; по мере того как на землю опускается ночь, огней этих становится все больше и больше. Целое море света.
Привлеченная необыкновенным зрелищем, Хана спускается на террасу, а Эйб с Джимом уходят на кухню работать над закусками. Джим рассказывает самые впечатляющие моменты из европейских приключений калифорнийской компании, в его описании все они приобретают некий глубокий, символический смысл. Эйб изредка прерывает эти путевые зарисовки короткими заинтересованными вопросами — он и сам очень чувствителен к настроениям, общей атмосфере, символичности. А затем буквально парой слов превращает очередной эпизод выспреннего повествования в чистейший фарс — и громко хохочет, словно шутка принадлежит не ему, а самому Джиму. В такие моменты трудно представить себе Эйба безразличным и пренебрежительным, каким, в ощущении Джима, он нередко бывает, сейчас Джим — тоже «браток». В чем тут дело — в общей ли обстановке, а может, тот человек, который привлекает к себе внимание Эйба, становится «братком» на период этого внимания, каковое может отвлечься куда-либо в сторону, а может и вообще, с самого начала, отсутствовать!
Как знать? Эйб — наиболее загадочный и непроницаемый изо всех друзей Джима, большего, пожалуй, и не скажешь. Приходя в этот особняк, Джим всегда вспоминает визиты Шелли к Байрону. Нет, он совсем не самообольщается и не ставит себя на одну доску с Шелли, но все-таки что-то в этой мысли о бедном, идеалистичном поэте, навещающем своего богатого, светского, влиятельного друга, есть — особенно вот сейчас, когда стоишь здесь, на самой крыше округа Ориндж. К ним присоединяется насытившаяся созерцанием ночного ОкО Хана; Джим удовлетворенно — но в то же время с некоторой опаской — наблюдает, как они с Эйбом знакомятся, притираются друг к другу. Хана сидит на соседней с ним табуретке, ветер успел привести копну черных волос в обычное для них кошмарное состояние, выглядит она, пользуясь любимым выражением Денниса, «словно собаки жевали». Однако Эйб получает очевидное удовольствие от разговора с новой знакомой — у Ханы великолепная реакция и не менее великолепное чувство юмора. Тут Джим им не ровня, ему остается только хихикать, да резать на соус стручки жгучего перца. Со всегдашним своим любопытством к работе и образу жизни других людей Эйб подробно расспрашивает Хану о заказчиках, галереях, торговцах картинами; слушая их разговор, Джим узнает много для себя нового.
— А ты? — интересуется Хана. — Джим говорил, ты работаешь санитаром.
Эйб разражается хохотом.
— Что, — толкает он Джима локтем, — наплел про нас всякого?
— И все — сплошное вранье, — ухмыляется Джим.
— Да, — уже серьезно кивает Хане Эйб. — Я работаю в дорожно-спасательном отряде, здесь же, в ОкО.
— Трудно, наверное, бывает.
Джим неуютно ежится; когда подобные вещи говорит он, Эйб неизменно мрачнеет и делает вид, словно ничего не слышал. Однако сегодня реакция совершенно иная.
— Да, местами. Бывает, собственно, и так и сяк, и хорошее и плохое. Только вот к плохому привыкаешь, становишься толстокожим, что твой носорог, а хорошее — оно так и остается хорошим.
Хана кивает. Некоторое время она внимательно разглядывает занятого инспекцией закусок Эйба, а потом спрашивает:
— Так вы с ним что, из одной борцовской команды? Сколько же вы уже знакомы?
— С начала времен, — ухмыляется, глядя на Джима, Эйб.
Затем появляются Сэнди с Анджелой, и следуют новые формальные представления. Как и обычно, присутствие Сэнди служит катализатором, ускорителем, и буквально через несколько минут все трещат без умолку, словно старые друзья после годичной разлуки. Хана разговаривает ничуть не меньше остальных, сперва — по преимуществу с Эйбом, но потом и с Анджелой, и с Сэнди. Анджела, благослови ее Господь, прямо источает дружелюбие. Вскоре по одному, а чаще парочками, собирается и остальная компания — Хэмфри и его бывшая союзница Мелина, Роза с Габриэлой, Артур, Таши с Эрикой, Инее, Джон и Викки, и прочие, и прочие; и тогда тусовка начинается всерьез. Текут обычные для всякой тусовки медленные океанические течения народа, и только Хана так и сидит на своей табуретке, она что-то вроде острова, вокруг которого завихряется одно из этих течений, народ останавливается в этом завихрении, перебрасывается с ней словами. Хана задает много вопросов, старается разобраться и запомнить, кто здесь кто, и она много смеется и пользуется потрясающим успехом. Джим время от времени ныряет в толпу; вернувшись после очередной такой вылазки, он застает рядом с Ханой Эйба, чуть позже к их разговору присоединяется и Сэнди. Потом Хана беседует с Анджелой, они много и весело смеются. Это радует Джима, хотя он и сильно подозревает, что смеются над ним. Все идет просто отлично.
Но тут в толпе мелькает роскошная светло-соломенная грива Вирджинии, пульс Джима непроизвольно учащается. Он чуть не бегом бросается к Хане и Анджеле, прерывает их разговор какими-то — совершенно в данный момент неискренними — комплиментами, нервно суетится. Вирджиния быстренько его обнаруживает и подходит:
— Кого я вижу! Что-то вы, Джеймс, пропадать стали.
— Ну как-то все так…
— А ты не хочешь представить меня своей новой подруге?
— Да, да, конечно. Вирджиния Новелло, а это — Хана Штеентофт.
— Рада познакомиться, Хана. — Вирджиния протягивает руку, в ее глазах — веселое, ничуть не скрываемое презрение. Она оценила эту страшноватую девицу с первого взгляда и хочет, чтобы Джим об этом знал. Взъяренный, перепуганный, Джим косится на Хану; на лице Ханы — полное безразличие, она смотрит в пол, мимо Вирджинии, и ждет, когда же та наконец уйдет. Фактически она ее прогоняет. Вирджиния одаривает Джима откровенно злобной улыбкой и молча удаляется.
Потом, уже в машине, Хана отказывается ехать к Джиму.
— Поедем лучше ко мне.
Джим беспрекословно набирает ее адрес.
— Да, — говорит она через несколько минут, — роскошно одеваются девушки из вашей компании.
— Что? Да. — Джим не слушает ее, он наново переживает, как здорово прошел весь этот вечер, вспоминает время перед самым отъездом, когда остались только Эйб, Сэнди с Анджелой, да они с Ханой. — Тут уж девицы стараются изо всех сил и даже чуть больше. Хорошо, что тебя такие вещи не волнуют.
— Не говори глупостей, Джим.
— Чего?
— Я сказала — не говори глупостей.
— Чего?
— Волнуют, да еще как. Не понимаю, за кого ты меня принимаешь? — Ее голос дрожит от возмущения.
— Н-ну…
И неожиданно Джим понимает: этого нельзя избежать, этого не может избежать никто и никогда. Сколько ни притворяйся, что плевать тебе на внешность, все равно выйти за рамки, поставленные культурой, к которой ты принадлежишь, невозможно. И ты всегда будешь остро ощущать высокомерное презрение таких вот Вирджиний Новелло; нет, ты будешь, конечно же, бороться с этим чувством, но избавиться от него полностью невозможно. Совершенно очевидно, что Хана заметила, каким взглядом смерила ее Вирджиния, и не забывала об этом ни на секунду, весь вечер. Ведь она и вправду резко отличалась по виду от всех остальных девушек — кто же может об этом забыть, да в такой-то к тому же компании? Поэтому ей пришлось сделать вид, что она слишком далеко ушла от нормы и лишилась обычной, естественной человеческой реакции, что она ничего не замечает и все это ей безразлично.
А я дурак. Круглый. Ну и чего же теперь сказать?
— Прости, Хана. Ты очень кра…
— Помолчи, Джим. Помолчи лучше немного, ладно?
— Ладно.
В машине нависает неловкая, даже зловещая тишина.
Вот и настал день, когда судья Эндрю Г. Тобайасон, председатель четвертого апелляционного суда округа Колумбия, должен вынести свое решение по делу, возбужденному компанией «Лагуна спейс рисерч» против военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки. Деннис Макферсон, конечно же, прилетел в Вашингтон, они с Лукасом Голдманом сидят прямо за скамьей истца, занятой сейчас тремя коллегами Голдмана из его же фирмы. Ответчика представляют какие-то военные юристы; к своему крайнему — и неприятному — изумлению, Макферсон видит за их спинами майора Тома Фелдкирка, того самого человека, который и втравил его в эту историю. Фелдкирк замер, как по команде «смирно», его взгляд устремлен прямо вперед, в никуда.
Чуть не все остальные места довольно импозантного, неоклассической архитектуры зала заполнены репортерами. Макферсон узнает одного из ведущих авторов «Эйвиэйшн уик», уйму журналистов из других аэрокосмических изданий. Такое количество зрителей и слушателей просто не укладывается в голове, Деннис инстинктивно воспринимает разворачивающиеся события как нечто конфиденциальное, почти интимное. И вот — пожалуйста, выставили на всеобщее обозрение, завтра все это будет в деловых разделах газет, а то и на первых страницах. И все будут читать про судебное разбирательство по делу ЛСР против ВВС США! Странно, непостижимо.
Столь же непостижима и скорость, с которой началось — и закончилось — слушание дела. Едва Макферсон сел и немного привык к негромкому, неумолчному гудению десятков голосов, как открылась боковая дверь, вошел судья и все встали. Едва он успел снова сесть, как судебный пристав, или как он там теперь называется, быстро пробалабонил: ««Лагуна спейс рисерч» против военно-воздушных сил США, дело номер двадцать два девяносто четыре восемьсот семьдесят пять, бла, бла, бла, бла…» Дальше Макферсон не слушает, вместо этого он с любопытством разглядывает Фелдкирка. Майор все так же смотрит прямо вперед, только теперь не в пустоту, а на судью. А что, если взять вот и встать, и спросить его прямо через весь зал: «Слушай, Фелдкирк, а почему бы тебе не рассказать судье и всем здесь присутствующим про то время, когда ты же и передал эту программу нам, как единоличным контракторам?»
Ладно. Сейчас-то уж чего злиться. Да судья и сам все это прекрасно знает, тут нет ни малейших сомнений. А вот и он чего-то там заговорил. Макферсон делает усилие, прислушивается, пытается отбросить неприятное чувство, что он попал в какую-то непонятную ловушку.
— Поэтому в интересах национальной безопасности… — судья Тобайасон говорит быстро, глотая части слов, — я выношу решение оставить этот контракт в существующем его состоянии.
Голдман негромко прищелкивает языком. Деревянный молоток падает, дело закрыто, суд удаляется. Прежний негромкий гул голосов многократно усиливается, теперь он похож на шум океанского прибоя. Макферсон и Голдман встают, начинают проталкиваться сквозь толпу, заполнившую центральный проход.
И нос к носу встречаются с Томом Фелдкирком. Фелдкирк смотрит сквозь Макферсона, как будто того здесь и нет; не дрогнув ни одним мускулом лица, он уходит в компании других вэвээсовских офицеров. И не оглядывается.
Макферсон садится в машину Голдмана; Голдман в полной ярости.
— Вот же ублюдок, — повторяет он раз за разом, — вот же сучий ублюдок. Ведь дело же было совсем простое и очевидное.
Макферсон вспоминает церемонию передачи контракта; сегодняшние его ощущения — ерунда по сравнению с тем разом, но вот для Голдмана…
— Мы можем обжаловать это решение, — говорит Голдман, глядя на Макферсона. — Отчет ФСП заинтересовал Комитет по закупкам палаты представителей. Некоторые помощники членов Комитета по вооруженным силам выражали самое решительное негодование происходящим. Мы можем подать в Конгресс официальный запрос о проведении расследования, и, если удастся заинтересовать этой мыслью хотя бы несколько конгрессменов, те могут натравить на все это армейское жулье Бюро оценки технологий, а заодно и наскипидарить малость ребят из ФСП. Так что сдаваться рано.
Все это так сложно и непонятно, что Макферсон полностью теряется и способен произнести только:
— Думаю, мы сделаем такую попытку. — Затем он глубоко вздыхает и машет рукой. — А сейчас лучше всего выпить.
— Правильная мысль.
Голдман и Макферсон едут в джорджтаунский ресторан и садятся за крошечный столик, стоящий прямо у большого окна; некоторые из уличных зевак явно принимают их за манекенов. Первая рюмка выпивается в молчании, затем Голдман заново описывает план кампании; идея привлечь на свою сторону комитеты Конгресса кажется весьма многообещающей.
Затем он меняет тему.
— Если хочешь, могу рассказать, почему все так получилось. Люди из ВВС разузнали для нас всю подноготную тамошней закулисной грызни.
При всей своей усталости и опустошенности Макферсон зажигается интересом.
— Конечно, расскажи.
Голдман садится поудобнее, на мгновение прикрывает глаза; первоначальный приступ ярости — это как же может судья настолько беспардонно относиться ко всем правилам и законам?! — уже прошел, адвокат уверен в успехе планируемого наступления на Конгресс, а к тому же ему попросту не терпится поделиться роскошной, с большим трудом добытой сплетней. Все это отражается на его лице с абсолютной ясностью — теперь Макферсон хорошо знает этого человека.
— Так вот, что касается вас, все началось с того, что пришел майор Фелдкирк и предложил ЛСР взяться за сверхчерную программу.
— Да. — Ублюдок проклятый!
— Но в действительности эта история тянется уже несколько лет. Этот твой майор Фелдкирк работает на полковника Итона, руководящего Отделом электронных систем, а Итон, в свою очередь, работает на трехзвездного генерала Стэнуика, который отвечает в Пентагоне за большую часть антиракетных систем. Так вот, ваша сверхчерная программа была представлена министру ВВС как часть кампании, направленной на то, чтобы прибрать организацию закупок вооружения поближе к рукам — с конечной целью снова сосредоточить власть над закупками в Пентагоне. Официальная причина такого перераспределения прав состоит в том, что сейчас все это хозяйство пришло в ужасающий беспорядок, в частности многие программы антиракетной защиты столкнулись с колоссальным перерасходом средств, а зачастую и с серьезными техническими затруднениями.
— Да уж точно, — мрачно кивает Макферсон.
— Могу сообщить тебе больше, система закупок приобрела настолько уродливые формы, что Конгресс намерен в ближайшее время ею заняться, это, кстати, один из фактов, повышающих наши шансы.
— Но ты сказал — официальная причина. А неофициальная?
— Вот тут-то самое интересное. Стэнуик, как я уже говорил, работает в Пентагоне. Трехзвездный генерал. А у генерала Джека Джеймса из расположенного на базе «Эндрюс» Командования систем ВВС — целых четыре звезды. И они хорошо друг с другом знакомы — не звезды, конечно, а генералы.
Голдман зачем-то рассматривает свою ладонь, затем сокрушенно качает головой:
— Это же чистая фантастика, сколько времени может такое тянуться. Дело в том, что вышеупомянутые генералы вместе кончали Военно-воздушную академию. Поступили в одном и том же году, учились в одной группе. Тебе, наверное, известно, что список офицеров, закончивших военную академию, составляется с номерами — ну вроде закончил в таком-то году вторым из выпуска, третьим, пятым и так далее. Так вот, наша парочка боролась за первое место. И в прошлом году эта борьба резко обострилась.
— Да ты что, шутишь? — удивленно вскидывается Макферсон. — Два сосунка не поделили игрушки!
— Понимаю, все я прекрасно понимаю. Такая подоплека такого конфликта — это просто в голову не укладывается. Но ничего не поделаешь, информация подтверждена несколькими независимыми друг от друга источниками. Думаю, тогда эта история была широко известна. С чего началось их соперничество — никто уже толком не припомнит, одни говорят про какую-то неудачно подстроенную шутку, другие — про некую курсантку той же академии, но, однажды возникнув, дальше оно развивалось уже само по себе. Лично я склонен предполагать, что все дело было в лидерстве, в этом самом первом номере списка. В конечном итоге первым оказался Джеймс, а Стэнуик — вторым.
И вот, начиная с выпуска, Джеймс всегда хоть чуть-чуть да лидировал в служебной карьере. Но пару лет назад Стэнуик получил назначение в Пентагон и стал очень крупной шишкой в разработке дистанционно управляемых боевых летательных аппаратов. А как тебе, вероятно, известно, большинство генералитета ВВС сильно предубеждено против любых беспилотных машин — как бы соблазнительно они ни выглядели с технической точки зрения.
— Еще бы. Если все пилотируемые самолеты заменить на беспилотные, это будет дешевле и сбережет уйму жизней, но где ж тогда героика и слава?
— Совершенно верно. Осуществись такое, все наши отважные покорители неба превратятся в нечто вроде аэродромных диспетчеров, а это для них не подарок. Никаких тебе воздушных асов, никакой тебе романтики, все славные традиции — коту под хвост. Мало удивительного, что они так уперлись рогом. Они — и в том числе наш Джеймс, он же из так называемых летающих полковников того времени, когда выбирали прототип для второго поколения всепогодных истребителей. С другой стороны, Стэнуик — он уже давным-давно на земле. И страшно хочет спустить с небес всех этих летунов, и чтобы Джеймс знал, кто именно сыграл с ними такую шутку. Он хочет уничтожить все, чем живет и дышит Джеймс.
Более того, Стэнуик входит в группу пентагонского начальства, которая пытается централизовать все вооруженные силы, в результате чего автономия ВВС ослабнет, а это самое, на базе «Эндрюс», Командование систем ВВС и вообще лишится какой-либо независимой власти.
— Так, значит, — печально качает головой Макферсон, — мы просто пешки в игре между двумя враждующими группами ВВС? Случайные жертвы внутриведомственной склоки?
Голдман на секунду задумывается.
— В основных чертах — да. Но даже в этой склоке наша роль вторична, пешкой была скорее программа. Причем имеющаяся информация дает все основания подозревать, что Стэнуик задумал жертву этой пешки с самого начала. Ибо… — Голдман замолкает, неторопливо отпивает из рюмки. Любимая его театральная пауза. — …ибо Джеймс даже не подозревал о существовании «Осы», пока не узнал о ней от Стэнуика. И произошло это тогда, когда вы уже заметно продвинулись в работе над сверхчерной программой, а главное — после того, как пентагонский генерал убедился — не знаю уж, с помощью своих шпионов, либо через запросы Фелдкирка, либо еще как, — что у вас получается надежная, вполне работоспособная система. И только в этот момент, когда все было, казалось, на мази и сверхчерная процедура должна была передать контракт по «Осе» вашей фирме, Стэнуик сообщил об этой программе Джеймсу, как считается, не по своей инициативе, а в ответ на запрос. Но я уверен, что все было спланировано заранее, он попросту передвинул пешку на незащищенную клетку, подставил ее, организовал жертву.
— Ты хочешь сказать, Стэнуику потребовалось, чтобы программу отобрали у нас и сделали белой.
— А ты подумал, что получилось в результате? Джеймс взвился до потолка и использовал всю свою власть — у четырехзвездного генерала ее более чем достаточно, — чтобы сделать программу белой и взять под контроль процесс проведения конкурса. С этого момента вы были обречены: как бы там ни выглядели остальные предложения, Джеймса заботило одно — чтобы контракт не получила ЛСР, компания, выбранная его злейшим врагом. А в то же самое время Стэнуик точно знает, что ЛСР разработала великолепную систему. Ну и… Понимаешь, что получается?
— Он спровоцировал Джеймса на фальсификацию результатов оценки, — кивает Макферсон. Некоторое — ну, вроде как после удачно решенного ребуса — удовлетворение мешается у него с острым, физическим омерзением, в животе стоит привычный за последнее время болезненный комок.
— Если Джеймс клюнет на приманку, а мы подадим протест и добьемся успеха, — он потеряет свою власть. Возможно, даже и работу. Его могут принудить подать рапорт об отставке, у них такие вещи быстро делаются. В настоящий момент Джеймс приперт к стенке, в этом нет ни малейших сомнений.
— Ну что ж, значит, гамбит Стэнуика увенчался успехом. Пешка съедена, зато у короля крупные неприятности.
— Да, — слегка кивает Голдман. — Как ты, вероятно, догадываешься, значительная часть материала, использованного нами и ФСП, была получена из Пентагона, от людей из команды Стэнуика. А вот судья Тобайасон — он либо держит сторону Джеймса, либо вообще не знает об этом конфликте и попросту защищает свои драгоценные ВВС. А может — знает про склоку, относится к ней с неодобрением и хочет одного, — чтобы она прекратилась. Из его поведения нельзя сделать никакого определенного вывода, но это, собственно, и не имеет никакого значения — данная фаза сражения уже в прошлом.
— А где вы раздобыли информацию про Стэнуика и Джеймса?
— У подчиненных Джеймса. Его не больно-то любят, а в «Эндрюсе» эту историю знает каждый встречный-поперечный. Ну и — от людей Стэнуика, который и сам хочет, чтобы она была известна.
— Хм-м.
Они снова заказывают бренди, а затем обсуждают тактику предстоящей кампании — как лучше подтолкнуть Конгресс к решительным действиям. Никогда прежде Голдман не проявлял такого энтузиазма — судя по всему, к нему вернулась надежда, почти полностью утраченная с передачей дела Тобайасону. Снова появилась возможность бороться.
А вот Макферсона все эти хитросплетения утомляют. Да и то сказать — не далее чем сегодня прямо у него на глазах за какую-то пару минут вдребезги разлетелась старательно подготовленная ими операция. Раз уж пешку пожертвовали и убрали с доски, о чем там дальше говорить? Какие шансы на успех у прошения поставить ее снова на доску? У протеста по поводу того, как жестоко ею воспользовались? У заявления на компенсацию нанесенного ей материального и морального ущерба?
По мнению Голдмана, шансы есть и весьма приличные. Это ведь не шахматы с их четкими правилами, здесь все туманно и двусмысленно. Так оно или не так, но Макфер-сон возвращается в отель с ощущением полной безнадежности. И заметно пьяный.
Рядом со сверкающим огромными зеркальными огнями «Хайаттом» громоздится пентагоновский «Аннекс», тяжеловесный бетонный бункер, защищенный от любого в мире оружия. Шансы… Ну какие могут быть шансы, когда против тебя — такое вот чудовище?
В отеле — давно и хорошо знакомом — Макферсон заблудился; чтобы найти свой номер, ему приходится трижды справляться по трем бездарно составленным планам и прошагать по бесконечным коридорам добрые полмили. В номере нет ничего, способного хоть немного поднять настроение — только кровать, видеостена да окно, выходящее на чернильную гладь Потомака. Может, включить видео?
Лучше уж не стоит. Так надежнее. Макферсон садится на кровать. Завтра лечу домой. К Люси. Продержаться какие-то четырнадцать часов — и домой.
Через два часа, проведенные за созерцанием выключенного видеоэкрана, когда Макферсон уже почти уснул, звонит телефон. Он подпрыгивает словно ужаленный. Находит источник шума и берет трубку.
— Деннис? Это Том Фелдкирк. Я… я только хотел сказать тебе, что очень сожалею о случившемся. Сам я в этой игре не участвовал и не мог изменить в ней ровно ничего. И мне хотелось бы, чтобы ты знал — мне и самому все это очень не нравится. — Голос Фелдкирка звучит напряженно, почти срывается. — Мне очень жаль, Деннис. Я никак не ожидал, что все так получится. Я хотел совсем другого.
Макферсон сидит, прижав трубку к уху и тупо глядя в пол. И молчит. А что, вон же какие истории рассказывал сегодня Голдман. Вполне возможно — даже скорее всего, — что Фелдкирк и не подозревал, какую судьбу предуготовил Стэнуик этой сверхчерной программе. Узнал, наверное, гораздо позднее, когда и сделать ничего было нельзя. Еще одна пешка. Конечно, а то чего бы ему звонить?
— Деннис?
— Все в порядке, Том. Ни в чем ты тут не виноват. Может, в другой раз все получится лучше.
— Я очень надеюсь. Очень.
Неловкое прощание. Макферсон кладет трубку, смотрит на часы.
Ну вот, а теперь осталось всего двенадцать часов.
В тысяча девятьсот сороковом году население составляло сто тридцать тысяч человек. К тысяче девятьсот восьмидесятому оно выросло до двух миллионов.
К этому моменту северо-восточная часть округа наполнилась под завязку. Ла-Абра, Бреа, Йорба-Линда, Плацен-тия, Фуллертон, Буэна-Парк, Ла-Мирада, Серритос, Ла-Пальма, Сайприсс, Стэнтон, Анахейм, Орэндж, Вилла-Парк, Вестминстер, Фаунтин-Вэлли, Лос-Аламитос, Сил-Бич, Хантингтон-Бич, Ньюпорт-Бич, Коста-Меса, Корона-дель-Мар, Ирвин, Тастин — все эти города росли, соприкасаясь краями, сливаясь, как капли ртути на столе. В конце концов существование на этой земле двадцати семи обособленных городов превратилось в административную фикцию, от них остались одни всеми игнорируемые уличные знаки, отмечающие границы городов, только на картах и сохранившиеся. А город был один.
Основными транспортными артериями этого нового города, «Северного округа Ориндж», служили трассы. А единственным транспортным средством — собственная машина. Реденькую железнодорожную сеть округа — как и более развитую сеть электричек и трамваев в Лос-Анджелесе — снесли, чтобы дать побольше простора машинам. Кончилось все тем, что тут не осталось ни поездов, ни автобусов, ни трамваев, ни метро. Добраться до работы можно было только на машине, хочешь купить себе еду — садись в машину, машина для любых дел, для любых развлечений, для чего угодно.
За санта-анской трассой, законченной в конце девятьсот пятидесятых, быстро последовали другие. Ньюпортская и риверсайдская рассекли округ на северо-западную и юго-восточную половины. Сан-диегская трасса тянулась по побережью и служила продолжением санта-анской в южном направлении, в сторону — естественно — Сан-Диего. Трассы Гарден-Гроув, Орэндж и Сан-Габриэль протянулись в поперечном направлении, стали ребрами этой системы; теперь можно было подобраться к любой точке Северного округа Ориндж на расстояние, не превышающее нескольких миль, ни на секунду не покидая трассы.
Как уже сказано, вскоре северо-западная часть округа заполнилась под завязку, каждый акр земли нашел себе хозяина, был закован в бетон, застроен, заселен. Пустовало только пересохшее русло Санта-Аны, но и вдоль него протянулись мощеные набережные.
Затем ирвиновское ранчо было продано застроенной компании. Год за годом правительство округа давило это ранчо налогами, вынуждая хозяев бросить становящееся убыточным фермерство и пустить землю под строительство. Давило, давило и додавило. Новые владельцы составили генеральный план, по меркам округа — до удивления неспешный и продуманный. Десять тысяч акров было передано Калифорнийскому университету, вокруг университетской территории возвели город, для остальной земли был составлен график последовательной застройки. Однако все равно как ни кинь, а в юго-восточную половину округа был вбит клин, и давление, побуждавшее к строительству новых домов для новых людей, стало еще сильнее.
Тем временем северо-западная половина буквально задыхалась от все растущей и растущей людской массы, не помогала даже экспансия на юго-восток; более того, южные области обременяли систему трасс тысячами новых машин, окончательно ее закупоривали. Старая санта-анская трасса с ее тремя рядами в каждом направлении была забита двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, то же самое происходило с ньюпортской трассой и — может быть, в чуть меньшей степени — с остальными. А расширять их было просто некуда. Так что же оставалось делать?
В тысяча девятьсот восьмидесятых годах появился план строительства второго, приподнятого над землей этажа участка санта-анской трассы между Буэна-Парком и Тастином; в девяностых годах, перед лицом неминуемой перспективы очередного удвоения населения округа за десять лет, Наблюдательный совет принял этот план к исполнению. Над старой трассой, на высоте тридцати семи футов, протянулся опирающийся на массивные опоры виадук с восемью рядами; новый участок был открыт в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Он принял на себя движение в южном направлении, оставив все ряды старой трассы для северного. Через три года то же самое было сделано еще с двумя трассами — ньюпортской и гарден-гроувской; образовался треугольник надземных трасс со сторонами приблизительно по три мили каждая. Вознесенные над землей дороги быстро обросли заправочными станциями, магазинами, ресторанами, кинотеатрами и прочим, и прочим. Это стало началом «второго этажа» мегаполиса.
Следующим поколением трасс стали футхиллская, восточная и сан-хоакинская — все они проектировались с намерением облегчить доступ в южную часть округа. По окончании их строительства сразу же появилась разумная мысль соединить концы гарден-гроувской и футхиллской трасс, находившиеся в каких-то милях друг от друга. Между ними поверх Кауэна и Лемон-Хейтс был переброшен огромный виадук, оставивший дома внизу нетронутыми — но мгновенно упавшими в цене. Тем же самым образом были построены новые сантьягская и кливлендская трассы; перебрасываясь с одной огромной опоры на другую, они рассекали небо над новыми многоквартирными домами, которых день ото дня становилось все больше и больше, — словно грибы после дождя, они вылезали на территории прежних ранчо, образовывая новые города, такие, как Сантьяго, Силверадо, Трабуко, Сивью-Террас, Сан-Хуан-Спрингс, Лос-Пиньос, О'Нил, Ортега, Сэддлбэк, Алисиа и так далее, и так далее, и так далее. По мере того как земля дробилась на участки, выравнивалась, заливалась бетоном, застраивалась, росла и сеть трасс. Когда начался общенациональный переход на систему электромагнитных дорожек, округ Ориндж оказался в первых рядах. Здесь провели реконструкцию в кратчайшие сроки, за какие-то пять лет; развернувшиеся работы помогли смягчить экономический спад Тусклых Двадцатых — тот, с которого началась депрессия, захлестнувшая весь мир. Новая транспортная система обязательно вызывает всплеск деловой активности, это верно и для округа Ориндж, и для всего американского Запада. Когда неудержимая людская волна перехлестнула через границы ирвин-ского ранчо и затопила всю юго-восточную часть округа, застройка пошла здесь даже быстрее, чем на северо-западе полвека назад. Уже через несколько лет обе половины мегаполиса стали практически неотличимы друг от друга. Остался только Кливлендский лесной заповедник. Компания по торговле недвижимостью жадно облизывалась на эту сухую, холмистую, пустующую землю, с тоской прикидывая, сколько домов можно было бы здесь построить, сколько роскошных особняков вместили бы склоны Седельной горы, и как только очередное вашингтонское правительство проявило сочувствие и понимание, началось растаскивание этого крохотного, совсем, в общем-то, незначительного лесного заповедника. Да и какой он, к черту, лесной, там и леса-то никакого нет! Так что не о чем шуметь и беспокоиться. Округ перенаселен, он нуждается в этих шестидесяти шести тысячах акров, — чтобы стало больше домов, больше рабочих мест, больше машин, больше денег, больше оружия, больше наркотиков, больше недвижимости, больше трасс! Так что и эту землю распродали. И все это так и осталось.
Эйб с Ксавьером чуть не половину своей смены просидели в диспетчерской — случай не просто редкостный, а почти невероятный. Они играли в видеофутбол, качали железо, дремали, снова брались за футбол. В «Пристани» Ксавьер играет исключительно на деньги и приобрел зверскую квалификацию, работает на клавиатуре, что твоя машинистка, барабанящая двести слов в минуту, и все одиннадцать его игроков носятся по полю под стать звездам национальной сборной в момент наивысшего вдохновения. Когда Эйб атакует, его ежесекундно перехватывают, сбивают с ног, у него вышибают мяч, все его удары блокируются, ну а защиту его противник прошибает с такой же легкостью, как тяжелый танк — гнилую стену. В прошлой игре он проиграл триста восемьдесят девять ярдов, а в этой проигрывает уже с разницей семь — девяносто восемь. Да и те семь заработаны жульническим образом — сразу после начала игры Эйб заорал: «Осторожно!», Ксавьер оглянулся, а он тем временем перекинул мяч.
Так что Эйбу надоело, и он бросает игру.
— Ты что, Эйб, давай еще. Я буду играть с закрытыми глазами, вот тебе честное слово.
— Нет уж, хватит с меня.
Эйб снова задремал, и тут раздается негромкий звон, мгновенно насыщающий его кровь адреналином. Не успев даже толком проснуться, он оказывается на водительском месте с застегнутым ремнем, и лишь значительно позднее, когда фургон уже вылетел на Эдингер и влился в поток других машин, бешено бьющееся сердце Эйба возвращается к какому-то подобию нормального ритма. Еще год жизни потерял, это уж точно; и пожарники, и санитары умирают обычно от инфарктов, — а все из-за такого вот дерганья, из-за адреналина этого.
— Так куда же это я направляюсь?
— Езжай по ньюпортской на север, до гарбадж-гроувской, по ней на запад до Ориндж, на север до натвудской трассы и — прямо к университету. Нас просят оказать содействие в ликвидации последствий автомобильной аварии.
— Да не может того быть.
Эйб смотрит на товарища; рука Ксава сжимает микрофон с такой силой, что желтоватая кожа ладоней стала белой. И обычная, в общем-то, напряженность в голосе — сегодня она настолько велика, что половину с пулеметной скоростью выпаливаемых слов попросту невозможно разобрать, и диспетчер раз за разом просит повторить последнюю фразу. Отпуск ему нужен, и подлиннее. А еще лучше — сменить работу. Гробит ведь он себя, сжигает. Вон до какого состояния дошел, а с каждой сменой все хуже и хуже. Только куда же Ксаву деться. Имея на руках семью, да плюс еще чуть не половину населения Санта-Аны иждивенцами, он не может позволить себе долгого отпуска. Так вот и будет крутиться, пока не получит отпуск на тот свет.
Дорога требует внимания. Движение жуткое, а особенно — там, где сходятся гарден-гроувская, Ориндж и санта-анская. Забита, буквально закупорена каждая полоса огромного, многоярусного бетонного кренделя, пора сходить с дорожки и двигать своим ходом. Улюлюканье сирен, ощущение мощи рванувшегося вперед фургона, по правую руку размытыми, цветными пятнами мелькают словно застывшие на своей магнитной дорожке машины, они сливаются в одну длинную радужную полосу, вот же мать его, откуда-то взялся съехавший с дорожки автомобиль, он торчит прямо на пути, полностью его перекрывает, резко по тормозам. Кой хрен он сюда вылез?
— Выворачивай на полосу.
— Пытаюсь, только не могу же я взять вот так и посшибать всех этих мирных граждан, неловко как-то.
Эйб включает все свои бортовые огни, сейчас машина мигает чуть не на двух десятках частот одновременно, должно бы вроде пронять этих чертовых водителей, но вот те хрен, в сплошном потоке — ни щелочки.
— Они что, принимают нас за новогоднюю елку? — с ненавистью говорит Ксав; высунувшись из окна, он яростно — и безуспешно — машет водителям проезжающих мимо машин. — А ты попробуй все-таки втиснуться.
Эйб глубоко вздыхает, включает зажигание, подает фургон вперед и направо. Ксавьер кроет упрямых идиотов последними словами, безнадежно машет рукой и поворачивается к Эйбу:
— Ну, давай.
Эйб зажмуривается и выезжает на полосу, ежесекундно ожидая услышать хруст металла. Вроде пронесло. Обогнув застрявшую машину, он возвращается на обочину и дает полный газ, плотно прижимаясь к боковому ограждению, чуть не обдирая об него борт. Ксавьер снова высунулся из окна, он благодарно машет водителю пропустившей их машины.
— Мы заняты предельно опасной работой, — заявляет он, тяжело плюхаясь на сиденье. — Каждая попытка проехать к месту назначения сопряжена с большим риском случайного соударения.
Эйб поет — а точнее, орет — последнюю строчку сочиненной ими «Оды Фреду Сполдингу»:
И скорость впредь он никогда не пре-вы-шал!
Ксавьер подхватывает, они несутся по узкой обочине со скоростью восемьдесят миль в час и хохочут, хохочут как сумасшедшие. Руки Эйба вцепились в баранку, ладонь Кса-ва, сжимающая микрофон, не похожа на негритянскую, сейчас она бела, как у самого белоснежного белого.
— А ты слышал, — спрашивает Ксав, — последний анекдот про Фреда Сполдинга? Фред видит впереди эту самую опору виадука, оборачивается к окошку и кричит санитару: «Скажи пострадавшему, что ему осталось совсем недолго».
Эйб хохочет.
— А еще, как он просит пострадавшего дать определение, что такое непруха.
— Да, точно. Или как он его спрашивает, а бывает ли, чтобы по одному полису платили одновременно две страховые премии.
— Или еще он спрашивает: «У тебя есть страховка?», а пострадавший говорит: «Нет». А Фред ему кричит: «Да ты не волнуйся, это, собственно, и не важно».
Ну все. Один готов. Ксавьер роняет голову на приборную доску, все его тело дрожит от хохота.
— Жаль, что я послушал их и застраховался. Это сколько же приходится платить, ты себе просто не представляешь.
— А ты не забывай, что страховка — она вроде пари, и на великолепных условиях.
— Во-во. Помрешь во цвете лет, и страховая компания скажет: «Поздравляем вас, вы выиграли».
Он снова смеется — к большой радости Эйба.
— Ну а если ты проиграл пари, — заключает Эйб, — опять удачно, значит, ты еще жив.
— Точно.
Они подъезжают к Натвуду, оставляют трассу и летят на запад, по Колледж-авеню, мимо магазинов и ресторанов, книжных лавок и прачечных, выросших вокруг фуллертонского филиала Калифорнийского университета. Пешеходы поворачивают головы, машины испуганно бросаются в медленный ряд, или даже на свободные парковочные площадки. Не все водители достаточно расторопны, некоторые из них едва успевают выскочить из-под радиатора мчащегося фургона, и Эйб ежесекундно вздрагивает. Он рассекает этот металлический поток, как Моисей — Чермное море. Теперь окружающие машины едут гуще и медленнее, впереди — пробка, в мозгу Эйба вспыхивает красный стоп-сигнал. На перекрестке — попеременные вспышки красного и синего света, там стоит машина депов.
— Нужны кусачки, — поднимает голову Ксав; последние минуты он непрерывно говорил по радио. — Кодовый номер шесть.
Эйб судорожно втягивает воздух, в его ушах отдаются частые, громкие удары пульса. Последние десятки метров приходится ехать по тротуару, затем фургон снова переваливает через бордюр, пробирается среди застрявших машин и прибывает на МЕНС.
Вот они, три штуки. ЧТВК, что-то в кремнии. А может — сочетание аппаратурной неполадки с ошибкой человека. По Колледж-авеню был, видимо, зеленый, а этот грузовик рванул по Натвуд на красный, ну и саданул одну из машин левого ряда прямо в бок, та отлетела, впилилась в машину из правого ряда, и тут ее снова догнал грузовик. Дальше все три машины летели вместе, по дороге они сшибли светофор и столб силовой линии. Обе легковушки искорежены до неузнаваемости, особенно средняя, расплющенная в блин. Меньше всех досталось водителю грузовика, но и он в довольно плачевном состоянии; сам виноват, нужно пристегиваться.
Эйб уже выскочил на мостовую и бежит, разматывая за собой кабель, к смятым машинам; стоящие там депы смотрят на него и отчаянно машут руками, наверное — торопят. В средней машине кто-то есть, а тут болтаются порванные силовые провода, дождем сыплются искры, того и гляди несчастных пострадавших саданет, для полной радости, электричеством.
В средней, наиболее покалеченной машине две девушки. На водительском месте — очевидная СНАМП, ей никакая помощь не нужна; Эйб сразу начинает проделывать отверстие в крыше, чтобы добраться до пассажирки. Точные, осторожные движения рук — и лезвия впиваются в металл, хруст, скрежет и визг разрезаемой стали заглушают стон девушки, сидящей рядом с безвольно обвисшим телом своей подруги. Ксавьер проскальзывает сверху в машину и берется за работу, одновременно отдавая Эйбу быстрые, точные приказания. «Прорежь посередине еще полтора фута, потом отогни кверху. Сильнее. Порядок, теперь вырезай кусок стенки рядом с задней дверью, мы ее там протащим».
Пострадавшая — совсем еще молоденькая девочка, ярко-желтые блузка и брюки испещрены пятнами красной, невероятно яркой крови. Ксавьер и полицейские подхватывают носилки, бегут с ними к фургону, а Эйб пролезает в разбитую машину, чтобы удостовериться в смерти водительницы. Он перегибается через пропитанный кровью подголовник сиденья…
Лилиан Кейлбахер. Восковая бледность лица, кровь на разбитых губах, белокурые, отброшенные назад волосы. Она, точно она, нет ни малейших сомнений. Грудь смята, вдавлена. Мертвая. СНАМП, очевиднейший случай. Но ведь это — Лилиан. Точнее — ее тело.
Эйб ошеломленно пятится, вылезает из машины. «Тойота банши», отмечает какая-то часть его мозга, миниатюрная спортивная модель, самая популярная среди подростков. Он почему-то оглох, видит толпу зевак, окружившую место аварии, видит проезжающие мимо машины — и ровно ничего не слышит. А как было тогда с Ксавьером, он же весь покрылся потом, впал в самую настоящую истерику и никак не мог потом успокоиться. И все потому, что перевернул в машине мертвого мальчика и вдруг — на одно только мгновение — увидел лицо своего сына. Нужно посмотреть ее документы и убедиться точно. Эйб делает движение в сторону машины — и тут же останавливается. Да нет, чего там придумывать, это же точно она. Она. Медленно, как-то осторожно, он отходит в сторону и садится на бровку тротуара.
— Эйб! Да куда же спрашивается… Эйб! Ты что тут делаешь? — Ксавьер присел на корточки, тормошит Эйба за плечо. — Что-нибудь не так?
Эйб поднимает голову, тупо глядит на Ксава.
— Я ее знаю. Погибшую. — Говорит он с видимым трудом, хрипло. — Старая наша знакомая. Лилиан. Лилиан Кейлбахер.
— Ох, Господи… — лицо Ксавьера страдальчески морщится, Эйб не может смотреть на него и отводит глаза. — Но все равно нужно ехать, вторая еще жива. Пошли, Эйб. Поведу машину я, а ты работай сзади.
У Эйба есть необходимая медицинская подготовка, однако он не может заставить себя войти в заднюю дверь фургона.
— Нет, не могу. Лучше я поведу.
— А ты точно сможешь?
— Поведу я!
— Ладно. Только поосторожнее. Поедем в анахеймскую больницу.
Эйб садится в машину. Пристегивается. Запускает двигатель. В голове полная пустота; в какой-то момент он обнаруживает, что впереди уже виден съезд с трассы, ведущий к анахеймской больнице, но от поездки не осталось ровно никаких воспоминаний, просто был там — оказался здесь. Из окошка высовывается голова Ксава.
— Эта, похоже, выкарабкается. Вон туда, делай там левый. Травматология с той стороны.
— Знаю.
Ксавьер замолкает. Эйб подъезжает ко входу травматологического отделения и тормозит. Но не выходит из кабины, а сидит и слушает, как Ксавьер и местные санитары выкатывают носилки, заносят их в двери больницы. Перед ним со страшной отчетливостью стоит мертвое лицо Лилиан, ее остановившиеся глаза… Глаза смотрят на него — и сквозь него, куда-то очень-очень далеко… Эйбу трудно дышать, желудок болезненно сжимается. Он снова проваливается в пустоту.
— Подвинься, Эйб. — Дверца кабины открыта, в ней лицо Ксава. — Садись справа, давно я эту таратайку не водил.
Эйб отстегивается, передвигается на пассажирское сиденье, снова пристегивается; Ксавьер выводит фургон на улицу. Он искоса смотрит на Эйба, хочет, похоже, что-то сказать, но молчит.
Эйб судорожно сглатывает. Миссис Кейлбахер, самая, наверное, симпатичная из подружек матери. Ведь нужно ей сообщить. Он представляет себе телефонный звонок, незнакомый официальный голос, это миссис Мартин Кейлбахер? Вам звонят из фуллертонской полиции… Эйб громко скрипнул зубами. Никто, никто и никогда не должен получать таких телефонных сообщений. Уж лучше услышать от… да от кого угодно. Все что угодно, только не это. Он глубоко, словно перед прыжком в воду, вздыхает.
— Слушай, Ксав, отвези меня на Ред-Хиллз. Нужно сказать ее родителям. — Его начинает бить дрожь.
— Н-не знаю…
— Ведь кто-то все равно скажет. А так, думаю, будет лучше.
— Не знаю… У нас смена еще не кончилась.
— Мы же едем на станцию? Так они живут по пути, крюк совсем небольшой.
— Говори адрес, — вздыхает Ксав.
За поворотом — аккуратная, круто взбирающаяся по склону холма улица, на которой живут Кейлбахеры; здесь уже Эйба трясет по-настоящему.
— Вон туда, налево.
Ксавьер тормозит. Белый штакетник забора, крошечный дворик; Эйб смотрит на кейлбахеровские окна. Свет горит. Эйб вылезает на мостовую, осторожно, без стука прикрывает за собой дверку. Обходит фургон спереди. Ну, думает он, давай, открой дверь и выйди во двор. Спроси меня, не случилось ли чего, не заставляй меня звонить у двери с таким известием!
Он сильно стучит. Нажимает кнопку звонка. Стоит и ждет.
Никто не отзывается.
Дома никого.
— Черт. — Эйб понимает, что должен бы вроде испытывать облегчение, но ничего подобного, он скорее расстроен. Он обходит дом, заглядывает в кухонное окно. Темнота. Понятно, ушли и оставили свет в гостиной. Для устрашения злоумышленников. Многие так делают. Из кабины торчит голова Ксава. Эйб идет к фургону.
— Никого дома.
— Успокойся, Эйб. Все, что ты мог, ты сделал. Залезай сюда.
Эйб мнется в нерешительности. Ведь не сообщишь же о таком посредством подсунутой под дверь записки! А смена еще не кончилась. Но все равно, все равно… Мысль, что известить Кейлбахеров должен именно он и никто другой, засела в мозгу прочно, теперь от нее не избавишься. Эйб открывает дверцу, садится — и тут же его осеняет.
— Родители Джима, они ведь живут совсем рядом и хорошо знакомы с Кейлбахерами. Матери ходят в одну церковь и все такое. Поехали, я расскажу миссис Макферсон, свалю это дело на нее, и мы сможем вернуться на станцию.
Ксавьер терпеливо кивает, трогает фургон с места. Эйб давно, еще со школы помнит дом Макферсонов. Он совсем не изменился, занавески задернуты, но сквозь них пробивается свет.
Эйб снова вылезает на мостовую, подходит к кухонной двери — парадной дверью эта семья почти не пользуется. Звонит.
Дверь чуть-чуть — на цепочке — приоткрывается. Люси Макферсон явно не доверяет случайным посетителям.
— Эйб! Что ты здесь делаешь?
У Эйба пропадает всякая уверенность, что стоило сюда ехать. Люси прикрывает дверь, сбрасывает цепочку, распахивает дверь настежь. На ее лице — смесь любопытства и недоумения.
— Очень рада тебя видеть, заходи…
Эйб отрицательно машет рукой. Люси ждет, что же он скажет. Приятная женщина, думает Эйб; у него самые лучшие о ней воспоминания, еще с тех давних времен, когда он сам был новичком, только что пришедшим в класс Джима. Но за последние годы в миссис Макферсон появилась отстраненность, ее приветливость стала немного формальной, к веселому дружелюбию примешивается что-то вроде осуждения… словно она считает Эйба ответственным за какие-то нехорошие изменения в характере Джима. Все это сильно раздражает Эйба, пару раз он совсем уже готов был сказать: «Да-да, это именно я, лично я совратил вашего невинного сыночка».
Вот и сейчас тоже, ну почему она так недоверчиво щурится?
— Я… Вы уж простите меня, пожалуйста, миссис Макферсон. — «Да говори же скорей, не мямли». — У меня плохая новость. — И он видит, как глаза Люси расширяются от ужаса, и успокаивающе поднимает руку. — Нет, не про Джима. Я насчет Лилиан Кейлбахер. Я только что к ним ездил, но там никого нет дома. Вы слышали, наверное, что я работаю санитаром.
Люси молча кивает, в ее глазах — все тот же испуг.
— Ну и… — сделав над собой усилие, продолжает Эйб, — …нас вызвали на аварию, и там была Лилиан. Машина разбилась, и она погибла, умерла на месте.
Люси сдавленно вскрикивает, прикрывает рот ладонью и чуть поворачивается, словно пытаясь защититься от удара. Почти так же страшно, как если бы говорить с миссис Кейлбахер. Нет, там было бы еще хуже.
— Господи… — нерешительно протянутая рука трогает Эйба за локоть. — Какой ужас. Может, зайдешь все-таки на секунду? Посиди немного.
Нет, только не это. Эйб испуганно пятится, трясет головой.
— Нет, я не могу. — Голос его начинает дрожать. — У меня же смена не кончилась, я еще на работе. Я просто подумал… лучше, если им скажет кто-нибудь знакомый.
Люси кивает, на ее лице появляется озабоченность.
— Совершенно с тобой согласна. Я сейчас же поеду к преподобному Стронгу, и мы обязательно их найдем.
Эйб смотрит матери Джима в глаза, печально пожимает плечами. Сейчас, в это мгновение, между ними установилась какая-то трудно определимая, не имеющая названия общность.
— Вы простите меня, пожалуйста.
— Очень хорошо, что ты пришел, — твердо говорит Люси. Она провожает Эйба к фургону, потом стоит и смотрит вслед.
Теперь, когда задача выполнена, Эйб не в силах больше сдерживаться и снова ощущает ужас случившегося, всю обратную дорогу его крупно, до стука зубов колотит.
— Господи, — мрачно бормочет сидящий за рулем Ксав. — Ох, Господи…
Вернувшись в диспетчерскую, они обессилено садятся на диван. Сейчас мечущиеся по экрану футболисты кажутся каким-то издевательством.
— А ты знаешь, Эйб, что я думаю, — медленно говорит Ксавьер. — Не для нас, пожалуй, эта работа.
Эйб пьет кофе с преувеличенной осторожностью, словно это не кофе, а виски.
— А не для кого она.
— Ну да, только одни приспособлены лучше, а другие — хуже. Вот мы — хуже. Чтобы делать эту работу хорошо, нужно быть тупым. Нет, не то чтобы тупым. Сообразительность здесь нужна, и очень. Нужно… — Он беспомощно трясет головой.
— Роботами нужно быть, вот что, — бесцветным голосом говорит Эйб. — Но не стану я роботом ради какой-то там работы. — Он делает еще глоток кофе.
— Да… — снова качает головой Ксав. — То, что сегодня, — это уж непруха, так непруха.
— Новое определение.
Ни один из них не улыбается.
А затем они просто сидят на диване, сидят бок о бок и смотрят в пол.
Проходит долгое время, и Ксав толкает Эйба локтем: — Хочешь еще кофе?
Люси возвращается домой и начинает бесцельно слоняться из комнаты в комнату. Сегодня Деннис возвращается из Вашингтона, но это — поздно вечером, почти ночью. У Джима урок.
Слегка всплакнув, она находит свои туфли, обувается, «Нужно все сделать организованно». Звонок к Кейлбахерам, никто не отвечает. Люси натянула свитер, теперь можно идти — только куда? Она звонит в церковь. Преподобный Стронг ушел по делам, сообщает автоответчик. Все, ну прямо все куда-то запропастились! Ну вот, дозвонилась наконец. Услышав новость, викарий Себастьян лишается дара речи. Они с Люси — старые друзья, Себастьян даже был к ней когда-то неравнодушен. Все это мило, но ведь толку от такой вечно беспомощной личности будет чуть. В конце концов Люси говорит, что заедет за ним. Себастьян соглашается. Теперь позвоним Елене; ну, хоть эта сидит дома. Елена в полном ужасе, они с Люси договариваются встретиться в церкви.
Люси не видит улиц, по которым едет машина, она словно ослепла. За обедом Эмма Кейлбахер вроде бы говорила, куда они идут вечером. Или не говорила. В такой момент очень трудно что-нибудь вспомнить. А Лилиан, ведь вчера еще они вместе работали в конторе…
Люси решительно выкидывает из головы все подобные мысли. Она слегка задерживается перед церковной дверью, делает усилие и берет себя в руки. Елена, слава Богу, уже здесь. Бледный, с покрасневшими от слез глазами викарий задерживает их, чтобы прочитать молитву. У Люси едва хватает терпения. Не до того сейчас, сейчас нужно искать Эмму и Мартина.
Они садятся в машину Люси и едут к Кейлбахерам. Опять никого нет дома.
— Может быть, они решили поужинать в городе…
— По будням они обычно ходят к Мэри Каллендер.
— Да-да, верно. — Люси и Елена знают все рестораны, куда могут зайти Эмма и Мартин. Люси едет к Мэри Кал-лендер, но там Кейлбахеров нет.
— Куда теперь?
Они пробуют «Эль-Торито». Снова неудача. Потом в «Три короны», потом к Чарли. Нет, сегодня не заходили.
Может, они уже вернулись домой? Нет, не вернулись.
Остается одно — проверить всех знакомых, к которым они могли уйти в гости. Викарий Себастьян отвергает идею воспользоваться телефоном, поэтому далее следует мучительная серия визитов ко всем известным знакомым Кейлбахеров, причем в каждом доме приходится задержаться, чтобы сообщить страшную новость.
Люси все сильнее и сильнее чувствует, что они просто обязаны найти Эмму и Мартина; ей почему-то кажется ужасным, что столько людей уже знают о смерти Лилиан, а родители девочки остаются в полном неведении. Все члены поисковой команды озабочены, огорчены, раздражены; им никак не договориться — что же делать дальше.
— А может, — размышляет вслух Себастьян, — им уже полиция сообщила.
— Полностью отпадает, — уверенно говорит Люси. — Эйб приехал ко мне прямо с места аварии, полиция не успела бы.
Они тащатся в чертову даль, в Сил-Бич, куда переехали Янсены, потом возвращаются в Ирвин, к дому Кейлбахеров, потом в Тастин, в кинотеатр «Синема 12»… И все впустую.
— Да куда же они подевались? — негодующе вопрошает Люси. Елена и викарий уже смирились с твердым решением своей предводительницы найти родителей Лилиан, но никаких идей у них нет.
Остается одно — снова ехать к пустому дому. Ну где они, спрашивается, могут быть?
Люси паркуется перед кейлбахеровским домом; на этот раз ни она, ни ее помощники не выходят из машины, они просто сидят и ждут.
Говорить не о чем. Район здесь спокойный, в воздухе царит тишина. Ближайший уличный фонарь все время мигает, скоро, наверное, перегорит. Мостовая, дренажная канавка, тротуар, трава, дорожки, ведущие к домам, сами дома, все это тоже мигает, и все обесцвечено, обескровлено голубоватым сиянием ртутных паров— маленький, серый, мерцающий мирок. Они сидят. Странное это занятие, словно стоишь в карауле по заданию некой таинственной организации или отправляешь новый, самому тебе не совсем понятный ритуал. Сложная всe-таки штука жизнь, думает Люси; иногда приходится делать самые неожиданные вещи.
Внизу, в начале улицы, появляются огоньки фар; сердце Люси буквально подскакивает, словно маленький ребенок, запертый в грудной клетке и пытающийся оттуда бежать. Машина медленно приближается. Сворачивает к кейлбахеровскому дому.
— Господи, о Господи, — всхлипывает Елена. Плачет и викарий.
— Да перестаньте, — почти грубо обрывает их Люси, открывая дверцу машины и ставя ногу на мостовую. — Мы исполняем здесь Божий промысел, мы его посланники, сейчас говорим не мы, но Бог через нас.
И ведь это скорее всего было правдой, потому что та самая Люси Макферсон, которая обязательно раскисает и начинает хлюпать, если при ней рассказывают про чьи-либо страдания и утраты, Люси, готовая расплакаться при малейшем подозрении, что кто-то там косо на нее посмотрел, — эта Люси твердым, неторопливым шагом пересекает газон и подходит к недоумевающей чете Кейлбахеров, эта Люси спокойно, без всяких эмоций сообщает им страшную весть, а затем не суетясь, уверенно, словно опытный врач, помогает Мартину отвести теряющую сознание Эмму в дом. И всю эту нескончаемо кошмарную ночь, когда Эмма бьется в слезах и истерике, а Мартин сидит на заднем крыльце и оцепенело смотрит на вьщавленные когда-то в сыром бетоне отпечатки крохотных детских ладошек, а чаще — просто в никуда, именно к ней, к Люси, бегут с просьбой сварить кофе, состряпать по-быстрому суп, подержать Эмму, переговорить с полицией, позвонить в морг, — со всеми делами, на которые остальные, потрясенные и ошеломленные, попросту сейчас не способны. Со всем идут к Люси.
Деннис возвращается из Вашингтона глубокой ночью, подавленный и усталый. Дома нет никого. Записки тоже нет. Первоначальная вспышка ярости сменяется беспокойством, он не знает, что и думать, тем более — что предпринять. На Люси это абсолютно не похоже. Ну где, спрашивается, может она быть в три часа ночи? Ведь должно же быть какое-то разумное объяснение. А может, она ушла, вроде как от Дэна Хьюстона его Дон. Секунда нерассуждающей паники, а затем Деннис трясет головой, словно освобождая ее от такой несусветной чуши. Вот уж чего Люси никогда не сделает.
Может, с ней что-нибудь случилось? Проходит час, затем два, страх все усиливается. Деннис готов уже звонить в полицию, потом соображает, что лучше связаться сперва со священником, и тут к дому подъезжает машина. Он выбегает на крыльцо, весь страх мгновенно прошел и сменился раздражением.
— Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? Где ты была?
— Господи, да как же это! — растерянно бормочет Деннис через минуту, прижимая к себе Люси.
«Как же я устал, — думает он. — Слишком устал, чтобы понять, почувствовать такое».
Они стоят обнявшись. Деннису почему-то припоминается игра, в которую он играл в детстве. Родители брали их с братом в свои долгие марафонские поездки по стране, в мотеле скучно, вот мальчишки и придумали себе развлечение. Брали колоду карт, делили ее пополам и строили в противоположных углах комнаты карточные домики, прямо на полу. Даже лучше сказать, не домики, а карточные крепости. Потом вооружались пластиковыми ложечками из «Макдональдса» и использовали их в качестве метательных снарядов — туго сгибали двумя пальцами и отпускали. Ложка летела, кувыркаясь, через комнату, в самом обычно неожиданном направлении. Каждый промах встречался дружным смехом…
Но интереснее всего — это когда ложка все-таки попадала в цель; и какая там разница, чья именно крепость сбита, главное — как это происходило. Они заметили, что карточные домики ведут себя при прямом попадании одним из двух возможных способов. Они либо мгновенно обрушиваются — хлоп! — и готово, и на полу — беспорядочная россыпь карт, либо только чуть-чуть сдвигаются, оседают, практически не теряя при этом своей структурной целостности, своей устойчивости. Интересно, любопытно. Возможно, именно это любопытство и сделало Денниса инженером.
Случайные картины, беспорядочно мелькающие в утомленном мозгу. «К чему это я?» — думает Деннис. Ну да. Вот мы и есть сейчас этот карточный домик. И ведь никогда не бывает, чтобы опасность грозила одной-единственной карте, а остальные могли наслаждаться покоем и безопасностью, нет, они либо вместе устоят, либо упадут — и тоже вместе. Перманентный кризис, в равной степени угрожающий всем. И сколько же это продолжается? Со всех сторон летят ложки. И карточный домик, который либо выстоит, либо рухнет.
Он слишком устал, слишком подавлен, в нем не осталось ни капли тепла, которым можно было бы поделиться с Люси. А Люси плачет, и чем дальше — тем сильнее. Деннис пытается вспомнить девочку Кейлбахеров, он видел ее совсем немного раз, да и то как-то всегда мимолетом, забежит, покрутится, убежит. Светлые волосы. Веселая, живая. Симпатичная. Нет, куда проще представить себе Эмму или Мартина. Вот уж невезение, так невезение. Ужасное невезение. Несравненно, неизмеримо худшее, чем когда судья Тобайасон отвергает протест, несмотря на всю очевидность дела, худшее, чем любая неприятность, связанная с этим миром алчности и продажности. Все плохо, везде плохо. Ложки со всех сторон. Нужно проверить машину Джима, а то не дай еще Бог. Деннис не знает, что сказать; Люси всегда нужны слова, слова, а у него нет их, этих самых слов. Да и вообще — есть ли для такого слова? Нет их. Некое странное упорство, удачное расположение частей помогает отдельным карточным домикам устоять, несмотря на сыплющиеся со всех сторон удары… Деннис еще крепче обнимает Люси — не дает им рассыпаться.
Джим узнает все на следующий день, от Люси.
— И санитаром спасательной машины оказался не кто другой, как Эйб.
— Не может быть!
— Именно он, и он завернул к Кейлбахерам, хотел сказать им, но их не было дома, и тогда он приехал ко мне. Выглядел он совершенно ужасно.
— Да уж, могу себе представить.
Джим пробует дозвониться до Эйба, но Бернарды-родители все еще в отъезде, и трубку никто не берет. Автоответчик то ли сломался, то ли выключен.
Похороны на следующее утро; в часовне Фэрхевенского кладбища Джим далеко не проходит, а слушает панихиду, стоя около двери. Все его воспоминания о Лилиан Кейлбахер так или иначе связаны с церковью. Где-то в старших классах Люси завербовала его строить на задах церковного участка воскресную школу — считалось, конечно же, что это он сам «вызвался добровольцем». У церкви — она довольно бедная — не было денег, чтобы нанять настоящую строительную бригаду, так что все работы проводились добровольцами под руководством пары богомольных плотников; плотники упивались своей значительностью, но дело подвигалось довольно туго. И каждый раз, когда Джим выходил на работу, там обязательно присутствовала белесая, костлявая девочка, улыбавшаяся металлическими скобками для исправления не в ту сторону растущих зубов. Она лупила молотком по гвоздям с невероятно огромным размахом — и с таким же огромным энтузиазмом. Плотники прямо бледнели от ужаса, взирая на этот праздник труда, однако удары девчонки отличались завидной точностью. Перед глазами Джима восторженная, металлом сверкающая улыбка Лилиан, одним неправдоподобно длинным, откуда-то из-за головы, взмахом молотка вгоняющая гвоздь по самую шляпку. Дон, главный плотник, хватался за сердце, а потом чуть не валился от хохота…
После панихиды все выходят во двор, освещенный толстым пучком солнечных лучей. Кладбище располагается под узловой точкой трех трасс, бетонный свод «Треугольника» похож на низко нависшую грозовую тучу, однако кое-где в этих серых унылых небесах проделаны застекленные оконца, пропускающие вниз хоть какой-то свет. Катафалк медленно плывет по запутанным улицам огромного — население двести тысяч — города мертвых, провожающие идут сзади. И снова Джим в самом хвосте; издалека, через чужие головы он смотрит на небольшую кучку людей, сгрудившуюся вокруг Кейлбахеров, на то, как эти люди стараются держаться поближе друг к другу. Их церковная община похожа на маленький островок веры в залитой потоком безбожия Америке двадцать первого века, в них ощущается знакомая Джиму солидарность — сам он не испытывал ее давно, с того самого времени, как перестал ходить в церковь. Какое товарищество, какой радостный подъем объединял их в дни строительства этой маленькой воскресной школы! И ведь здание получилось вполне солидное, стоит и по сию пору. Да, в увлеченности Люси церковными делами что-то есть, ей можно только позавидовать… А сам он… «Вера. У меня нет веры. И притворяться тут совершенно бессмысленно. А без веры…»
За последним рядом могил виднеется апельсиновая роща, она освещена лучами солнца, пробивающимися сквозь большой застекленный фонарь. Похоронная процессия движется сейчас под бетонной изнанкой «Треугольника», отсюда, из затененного места, толстый сноп света, падающий на деревья, кажется ослепительно ярким, в нем густо танцуют пылинки. Деревья имеют почти идеально сферическую форму, зеленые сферы, усыпанные множеством маленьких оранжевых сфер. Последняя во всем округе Ориндж апельсиновая роща. Она принадлежит кладбищу и постепенно выкорчевывается, чтобы дать место все новым и новым мертвецам.
Прощание у могилы, очень короткое. Эйба не видно, не пришел. Смирившись с будущими нареканиями Люси, Джим потихоньку отваливает в сторону. О поминках и думать страшно. Сидя в петляющей по серпантину машине, он слушает бетховенскую сонату Hammerklavier. Эйба нет дома — точнее говоря, у них никого нет дома. Джим едет на смотровую площадку пика Сантьяго, восточной из двух вершин Седельной горы; западная, пик Моджеска, на несколько футов ниже. Он оставляет машину, подходит к ограждающему площадку каменному парапету, смотрит на округ Ориндж.
Вот он, родной его ОкО. Днем это — затянутая дымкой путаница зданий и виадуков, невнятная, без какой-либо видимой структуры. Трудно различить даже верхний уровень «Треугольника», доминирующего сооружения центральной равнины. Впечатление такое, словно приехали сюда, на эту самую вершину, тысячи автомобилей-бетономешалок и затопили равнину потоком своей серой, холодной лавы. Последний город западной цивилизации.
Джим вспоминает вид, открывающийся с той, в Итаносе, вершины холма.
Мысли куда-то разбегаются, он никак не может их собрать. В нем что-то ощутимо меняется: старые, привычные каналы мышления рвутся и пропадают — но на их месте не возникают новые. В голове полный сумбур.
Совершенно подавленный, Джим едет вниз. Он чувствует, что обязан найти Эйба, и решает посмотреть у Сэнди. Эйба здесь нет, да и Сэнди — тоже. Анджела уже слышала про смерть Лилиан. Она выходит с Джимом на балкон, начинает оживленно обсуждать всякие посторонние предметы. Ее забота и беспокойство совершенно очевидны, и Джима захлестывает волна благодарности. Хорошая она все-таки девушка, настоящий друг, почти сестра — сестра, которой у него нет и не было.
Потом Анджела мрачнеет, начинает зачем-то изучать свои ладони.
— Все как-то не так, — вздыхает она. — Ты слышал, что Эрика ушла от Таша?
— Нет… как это?
— А вот так, взяла и ушла. И к нам больше не ходит. Решила, наверное, начать совершенно новую жизнь.
В голосе Анджелы нет ни обиды, ни досады, но звучит он печально. Они с Джимом сидят и смотрят друг на друга. Воздух заполнен монотонным, всеобволакивающим гулом трассы…
— Неожиданного тут мало, — говорит Анджела. — Эрике было плохо, ей все не нравилось, и уже давно.
— Знаю… Я вот только думаю, а как все это воспринял Таш?
— Да разве по нему скажешь? Понятно, что расстроен, иначе и быть не может, но только он же никогда и ни с кем не поделится.
А вот с Джимом — делится, во всяком случае — иногда.
— Нужно мне его повидать. Господи, да что же это все…
— Вот и я говорю.
Звонок в дверь; зеленые насаждения Анджелы расступаются, и на балкон выходит Вирджиния Новелло.
— Привет, Джим. — Она быстро клюет его в щеку. — Я уже слышала, что случилось. Жалко девочку.
Джим тронут, чуть не до слез. Вот в такие-то моменты и видишь, какие же все вокруг хорошие, отзывчивые.
Вирджиния сейчас очень красивая, белое золото волос сверкает в мягком вечернем свете с почти ослепительной яркостью. И это тоже часть структуры, и Джим отчетливо различает эту структуру. Все они — друзья, части живой, активно функционирующей общины. Еще один островок в бетонном океане…
— Давай я приглашу тебя пообедать, — предлагает Вирджиния; Джим благодарно соглашается. Анджела провожает их до двери, они садятся в его машину и едут в Ньюпорт-Бич — Вирджинии захотелось посидеть в «Голодном крабе».
Джим не видел Вирджинию довольно продолжительное время, так что им есть о чем поговорить; по мере поглощения двух бутылок вина и роскошного обеда из крабов настроение за столом становится все более и более приподнятым. Джим описывает самые веселые эпизоды европейского турне, ему ясно, что ссоры и склоки уже позади, что они с Вирджинией переросли все эти глупости, их отношения вступили в новую, более зрелую стадию. Он глядит на хохочущую Вирджинию, это зрелище опьяняет сильнее, пожалуй, чем вино: волосы, сверкающие, как усыпанная алмазами корона, глубокий, ровный загар, короткий, лукаво вздернутый носик, россыпь веснушек, широкая жемчужная улыбка — ну просто идеал, настоящий идеал. Одним словом, под конец пиршества Джим вдребезги пьян — и от вина и, еще больше, от манящей близости этого красивого животного. Прохладный вечерний воздух пропитан соленым запахом моря, Джим с Вирджинией тесно жмутся друг к другу, держатся за руки, от души хохочут над обгоревшими на пляже, нелепо таращущимися по сторонам туристами.
И вдруг Джим замечает в идущей навстречу группе студентов Хану; ошибиться невозможно — чуть ссутуленные плечи, низко опущенное лицо… В нескольких шагах от Джима Хана на мгновение поднимает голову, окидывает его взглядом, проходит мимо. Через несколько секунд она вместе со своими товарищами скрывается в дверях того же злополучного «Краба».
Джим реагирует на неожиданную встречу гораздо экспансивнее — он резко останавливается, выдергивает у Вирджинии свою руку и поворачивается вслед Хане.
— Ты что, Джимми, — сардоническая улыбка на губах Вирджинии, — стесняешься моего общества?
— Да нет, что ты.
— Будто я не вижу.
Джим не знает, что и сказать, он не может сконцентрировать свои мысли на Вирджинии, ему, правду говоря, безразлично, что там она думает и чувствует. Ему хочется одного — бегом бежать обратно и попытаться что-нибудь объяснить Хане. Все как в кошмаре — ведь давно вроде разобрался с тем неудачным союзом, поставил на нем крест, и надо же — снова попался на удочку, снова вляпался. Вот увижу я завтра Хану — и как смотреть ей в глаза? Ну как могло такое случиться?
Могло не могло, а случилось, и теперь, ко всем прочим радостям, нужно выяснять отношения с разъяренной Вирджинией Новелло. А плюнуть на Вирджинию, догнать Хану, упасть перед ней на колени, да еще в присутствии целой кучи народа, это уже немножко слишком, Джим просто не представляет себя, разыгрывающим подобную мелодраму.
Так что остается только одно — покорно принимать на себя все громы и молнии этой фурии.
— А ведь это даже попросту невежливо, хоть это-то ты понимаешь?
— Кончай, Вирджиния. Не нужно устраивать сцен.
Ну до чего же легко и быстро все возвращается в прежнюю, сто раз обрыдлую колею. Это все ты виноват. Ничего подобного. Совершенно ясно, что во всем виноват ты. Взаимное перепиливание, туда-сюда, туда-сюда. Ты плохой. Нет, я не плохой, а хороший. Нет, ты плохой. Эту общую схему можно воплотить в слова уймой различных способов — чем и занимаются Джим и Вирджиния по пути домой; краткий момент дружбы и взаимопонимания забыт вчистую, словно его и вовсе не было.
Джим подъезжает к Саут-Кост Пласа, останавливает машину, и тут наступает обычная для этих разговоров кульминация, она же, по совместительству, развязка:
— Я видеть тебя больше не хочу! — орет Вирджиния.
— Вот и слава Богу, — орет в ответ Джим. — И я тебя тоже!
После чего Вирджиния изо всех сил хлопает ни в чем не повинной дверцей машины и убегает.
Оставшись в одиночестве, Джим глубоко вздохнул и уткнулся лбом в приборную доску. И застыл в этой скорбной позе. И одну обидел, и другую обидел… Ну что же это за жизнь такая!
Главное — Хана. Нужно что-то сделать, иначе… иначе не знаю что. Эйб. Но Эйба нигде нет. Таш! Господи, и ведь везде, везде какие-то истории, словно на маленький наш островок накатывает, грозя его затопить, волна. Все разваливается, рушится!
Джим включает двигатель и едет по Бристольской искать Таша.
У Таша в поднебесье темно и тихо. Освещенная горящей внутри лампой, тускло фосфоресцирует стенка палатки. Таш сидит на другом конце крыши, рядом с хибачи; красноватое мерцание углей четко вырисовывает его громоздкую фигуру. Воздух наполнен сладковатым запахом терияки[55].
— Привет, Таш. — Джим находит рядом с палаткой складной стул, садится к огню.
Таши наклоняется, переворачивает на сковородке нечто вроде котлеты; дымная вспышка капнувшего на угли жира ярко высвечивает его лицо. С обычной своей невозмутимостью Таши берет бутылку с водой, брызгает на плиту, и пламя оседает. Во вновь наступившей темноте он выдавливает на котлеты очередную порцию самодельного терияки; раздается шипение, пряный аромат становится еще сильнее.
— Я слышал про Эрику.
— Хм-м.
— Она что, взяла так просто и ушла?
— Ну, тут все немножко сложнее. Но в общем-то — да.
Таши снова наклоняется, подцепляет деревянной лопаткой одну из котлет, критически ее изучает, а затем вкладывает в заранее приготовленный сандвич. Откусывает.
— Ни хрена себе, — негодует Джим. — Так вот, значит, взяла и ушла?
— У-гу.
— Невероятно! — (Разве можно уйти от такого человека, как Таш?) — Вот же дура какая! Это надо же — сморозить такую глупость!
— А вот Эрика не считает свой поступок глупостью, — замечает Таши, проглотив очередной кусок.
Джим раздраженно прищелкивает языком, у него просто нет слов. Уж больно спокойно и равнодушно относится ко всему этому Таш, можно даже подумать, что он всесторонне изучил проблему и согласился с мнением Эрики.
Таши доедает сандвич, вытирает губы.
— А теперь — самое время залить глаза.
Они извлекают целый пузырек «Калифорнийского зноя» и начинают передавать его друг другу, туда-сюда, туда-сюда… Через несколько минут по лицу Джима катятся слезы, под веками его уже не роговица, а словно вздувшиеся стеклянные шары; со стороны океана на материк наплывают бело-оранжевые облака, ярко подсвеченные городскими огнями. Негодование Джима стихает. Нет, оно все еще здесь, но стало таким же маленьким, приглушенным, как жар тлеющих в хибачи углей. Скорбное ощущение чужого предательства, скорбное сочувствие преданному. Такова жизнь. Люди предают тебя, предают твоих друзей. Джим вспоминает, как кричала на него Дебби Риггс, вспоминает выражение ее лица. Скольких людей предал он сам, ведь их куда больше, чем тех, которые предали его. Негодование Джима стихает еще больше, почти исчезает. Он начинает относиться к Эрике примерно так же, как к самому себе…
— Звонила Анджела, — говорит Таши. — Ты что, обедал с Вирджинией?
— Да, к сожалению. Таши негромко смеется:
— Ну и как она?
— Насколько я понимаю, в данный момент она преисполнена справедливым негодованием.
— Это ведь для нее — высший кайф, да?
Джим хохочет. А что, можно и так. Будем измываться над бывшими союзницами — Таш над Вирджинией, а я — над Эрикой, вот и оттянемся, подбодрим друг друга. «Зной» пробирает его все сильнее, и вдруг становится понятно, какая глупая это была мысль. Накатывает огромное, как океан, спокойствие, и Джим почти лишается дара речи.
— Да-а.
— Это точно.
— Сурово.
— Полный отпад.
Таш и Джим тихо, беззлобно хихикают.
— И что ж ты будешь делать? — интересуется Джим после бесконечно долгого созерцания облаков.
— Да кто ж его знает. — Еще одна долгая пауза. — Только вряд ли я и дальше буду так жить. Слишком много работы. Думаю уехать.
И тут Джим различает в голосе Таша боль, понимает, что эта стоическая маска — только маска и ничего больше. Таш страдает, да и как же иначе. Эмоции с трудом пробиваются сквозь густой туман «Зноя», и сейчас Джиму очень обидно за свою наркотическую притупленность. Его охватывает ошеломляющее чувство собственной беспомощности. Он ничем, ровно ничем не может помочь Ташу.
— А куда?
— Не знаю. Куда-нибудь подальше.
— Да-а.
Они сидят и молча созерцают оранжевые облака, наплывающие на город.
Домой Джим возвращается глубокой ночью, он в такой депрессии, как никогда, наверное, прежде. Музыку даже и пробовать бессмысленно. Под неумолчное гудение трассы он набирает свой адрес и тут же бессильно обвисает на сиденье. Даже в такое время город горит заревом огней, над базой морской пехоты летающими блюдцами зависла кучка вертолетов, с ревом заходят на посадку реактивные лайнеры, вознесенные в небо трассы забиты чуть не до предела… В который уже раз собственная квартира кажется ему жалкой и бессмысленной. Грязный чулан под трассой, захламленный плодами тщетных потуг отразить реальность на бумаге и пластике — скорее даже не отразить, а отгородиться от нее. Что, кстати, наводит на мысль. Джим вытаскивает стопку видеокассет. Записи постельных развлечений с Вирджинией, по большей части — старые, тех времен, когда все еще только начиналось. Его охватывает неудержимое, какое-то извращенное желание просмотреть одну из пленок. Вирджиния раздевается, буднично и непринужденно, а затем стоит перед высоким трельяжем, расчесывает волосы, смотрит на свое бесконечно размноженное в зеркалах изображение…
— Нет! — Джима захлестывает отвращение к самому себе. Если уж сейчас, через несколько часов после грандиозного скандала, он смотрит на нее такими глазами, что же будет через неделю, через месяц? Он же впадет в рабскую зависимость от видеокартинки, подобно бессчетным тысячам других американских особей мужского пола.
— Все, конец этому! — кричит Джим экрану и разражается идиотским, торжествующим смехом. А потом берет с книжного стеллажа пипетку и заливается «Звонком» до полного потемнения в глазах. И нет больше никакой похоти, зато всю его нервную систему охватил ровный, непрерывный звон. Это — нечто вроде гудения телефонных проводов или магнитных дорожек трассы, своеобразное опьянение нервов, от которого Джиму хочется напиться самым обыкновенным, тривиальным образом. Он идет к холодильнику, вскрывает и опустошает одну банку пива, затем другую.
И снова к видеокассетам. «Моя жизнь, — поясняет он стенкам комнаты, — чуть не на сто процентов состоит из символических жестов. Так уж получается».
Кассет этих девять, на каждой из них надпись: МЫ В ПОСТЕЛИ. Иногда — почерком Вирджинии, иногда — его собственным. Может, оставить одну? Нет, нет и нет. Джим кидает их в сумку и выходит на улицу.
Ночь очень теплая. Закрывающая небо трасса гудит почти точно в тон возбужденным нервам. Джим видит проносящиеся в быстром ряду машины; отсюда, сбоку, кажется, что у каждой из них всего одна фара. Ближайшая бетонная опора вырастает из тротуара сразу за третьим домом. Железная служебная лесенка начинается на высоте десяти футов, но соседские детишки нарастили ее другой, веревочной. Джим отчетливо ощущает и звон во всем теле, и свою нетрезвость, однако упрямо вскидывает сумку на плечо и карабкается вверх. Теперь его голова точно на уровне дорожного полотна; прерывистое, будто пунктиром, гудение проскакивающих мимо машин, мелькание фар, вж-жик, вж-жик, вж-жик, вж-жик… Странно как-то, что вот эти маленькие штуки, свисающие между передними колесами, почти, но не совсем, касающиеся сверкающего металла дорожки, что именно они не дают машинам впиливаться друг в друга. Или в ограждение, вот тут, рядом с головой Джима, чтобы обрушиться потом на толпящиеся внизу дома. А что он, собственно, такое, этот самый магнетизм? В мыслях Джима порядочная сумятица, он трясет головой. Не отвлекайся от поставленной задачи. Значит, так, левой рукой обовьем верхнюю ступеньку, перекинем сумку вперед, расстегнем на ней молнию. Джим извлекает одну из кассет. Все машины ряда едут примерно по одному и тому же пути, в нескольких футах слева и справа от магнитной дорожки на белом бетоне покрытия ярко выделяются следы от колес — две черных полосы шириной по паре футов каждая. Одна из этих полос совсем рядом.
Джим пускает кассету по бетону, та скользит и останавливается прямо на черной полосе. Первый же проезжающий автомобиль разносит ее в мелкий дребезг.
— Во! Отличный бросок! — поздравляет себя Джим после каждой очередной кассеты, скользящей под колеса машин и мгновенно превращающейся в осколки пластика и обрывки пленки.
Однако последнюю он толкает слишком сильно, она проскакивает колею и останавливается неподалеку от управляющей дорожки. Без секунды раздумия Джим вылезает на трассу, для чего ему приходится зацепить сумку за верхний брус ограждения и подтянуться. Оп! Выждав одну из крайне редких пауз движения, он выбегает на проезжую часть, хватает кассету, спотыкается и чуть не падает, аккуратно возлагает свою жертву на самую середину черной полосы и бросается назад, к лестнице.
Очередная машина разносит кассету в Хлам.
Джим спускается, опасливо и неловко. Коснувшись наконец ногами твердой, надежной земли, он с шумом переводит дыхание.
— А может, и стоило оставить хоть одну? — Он смеется. — Не, голуба, теперь уж обратной дороги нет. Ты свободен, нравится тебе это или не нравится.
В небе плывут длинные, перепутанные обрывки пленки.
Едва успел Джим вернуться в свою квартиру — столь же кошмарную, как и прежде, до изгнания образа Вирджинии, — как в дверь постучали; он нехотя поплелся открывать.
— Эйб! Чего ты так поздно?
Эйб косовато улыбается.
Идиотский вопрос. Вид у Эйба измотанный, и в то же самое время какой-то вызывающий; ему нужно общество, догадывается Джим. И помощь. Ситуация, прямо скажем, невероятная. Эйб бывал в этой квартире всего раз или два, и только затем, чтобы захватить Джима по пути на какое-либо сборище. Учитывая, какой дом у него, а какой у Джима, есть самый прямой смысл поехать на Седельную и ловить кайф там, на крыше ОкО — если, конечно, Эйб намеревается ловить кайф.
— Я заехал к тебе, — хрипловато говорит Эйб, — чтобы набраться в дупель. И коротко смеется.
— А что, Сэнди нет дома?
— Вот именно. — Снова короткий смех, однако взгляд Эйба говорит Джиму, что тут совсем не все так просто. Эйб делает шаг через порог, осматривается. И неожиданно Джим видит свой хламник глазами товарища.
— Пошли посидим на улице, — говорит он. — Меня тошнит от этого места.
Они сидят на бордюрном камне, перекинув ноги через канаву, рядом с торчащим из стены пожарным гидрантом, смотрят на повисшую в воздухе трассу, на крыши машин, мчащихся в быстром ряду, на лучи фар. Двое парней, усевшихся на бордюрный камень.
Эйб вытаскивает грандиозный косяк (кроме Сэнди, таких никто не крутит), запаливает. Они с Джимом передают косяк друг другу, выпускают на безлюдную улицу огромные клубы дыма. Появляется какая-то машина, она проезжает точно через один из этих клубов, раздирает его в клочья.
— Не передавай так быстро, — говорит Эйб. — Затягивайся по два раза. Ты что, косяк курить не умеешь?
— Нет.
Они снова молчат. Не о чем говорить? Да нет, не то. Джим догадывается, что именно ценят в нем друзья, особенно — в такие моменты. Охотность, с которой он начинает разговор о самых важных, наболевших вещах.
— Так, значит, — говорит он, прокашлявшись после глубокой затяжки, — это вас вызывали на ту аварию, когда разбилась Лилиан, да?
— Да.
— Тебя и Ксавьера?
— Да. Долгая пауза.
— А как он там?
— Не знаю, — пожимает плечами Эйб. — Как всегда. Разваливается на куски, но кое-как держится. Перманентное его состояние.
— Трудно, наверное.
— Какое там трудно, невозможно. Я бы так не смог.
Эйб начинает ерзать и в конце концов устраивается в любимой своей «туземной» позе — на корточках, упершись подмышками в колени. Даже посидеть не может спокойно, не растрачивая нервной энергии.
— Как ты думаешь, сильно я изменился за последний год?
— Все меняются.
Эйб окидывает Джима взглядом, смеется:
— Что, даже ты?
— Возможно. — Джим думает о последнем месяце. — Возможно, и меняюсь наконец-то.
— Да, пожалуй, — соглашается Эйб. — Понимаешь, я тут думаю… то есть последний год я становлюсь совсем таким же, как Ксав. И начинаю сомневаться — выдержу ли я так дальше. Ведь знаешь…
Эйб наклонил голову и смотрит прямо вниз, на дно канавы; голос его звучит все напряженнее.
— Раз, когда Ксав был совсем уже на краю срыва, он сказал мне, что самое для него невозможное — те аварии, где среди пострадавших есть дети. А дело в том, что один раз он посмотрел на заднее сиденье и видит там тело, и удивляется про себя — чего это, спрашивается, чернокожий мальчишка катается в компании белых, и тогда он переворачивает мальчика и смотрит ему в лицо, и видит, что это его собственный сын. Ну, он на секунду отключился, едва не упал, а когда пришел в себя, оказалось, что это — какой-то совсем незнакомый ему ребенок, да к тому же белый.
— Господи…
— Да-да, конечно. Теперь ты понимаешь, почему я так волнуюсь за Ксава. А я… а я… — Эйб упорно не поднимает глаз. — Когда я увидел, что это — Лилиан, я попятился и вдруг вспомнил эту историю с Ксавом, и решил, что я схожу с ума, что это совсем не она, а у меня начались галлюцинации. А потом, когда я убедился, что это — Лилиан, точно убедился… я почувствовал облегчение.
— Я тебя понимаю.
— Да ни хрена ты не понимаешь.
Эйб вскакивает и начинает нервно ходить по мостовой: несколько шагов в одну сторону, затем, словно наткнувшись на невидимую стенку, поворот, несколько шагов назад… Он смотрит на свою руку, замечает давно забытый косяк и сует его Джиму.
— Начитался книжек и вообразил, что все тебе понятно. Но ведь сам-то ты, лично, ни с чем таким в жизни не сталкивался, откуда же тебе что-нибудь знать и понимать?
— Возможно, и так, — миролюбиво пожимает плечами Джим.
Эйб морщится и трясет головой:
— Да нет, чушь я какую-то несу. Тут каждый все прекрасно поймет, если у него хоть чуть-чуть глаза открыты. Но, по-моему, лучше уж быть мертвым, как Лилиан Кейлбахер, чем сойти с ума хотя бы на одну минуту.
— Это ты тогда решил, в тот самый момент. Естественная реакция после такого потрясения. При подобных обстоятельствах голова вообще отказывается думать.
— М-м-м. — Объяснение не кажется Эйбу особенно удовлетворительным, однако он снова присаживается на корточки, берет косяк.
— Тут почти каждый впал бы в истерику либо хлопнулся в обморок.
Эйб отрицательно качает головой, глубоко затягивается.
— Нет, не думаю.
— Во всяком случае, очень немногие решились бы поехать к ней домой, чтобы рассказать родителям.
— М-м-м.
Некоторое время они курят молча.
Джим глубоко вздыхает; он давно привык воспринимать дом Бернардов на Седельной горе как некий байронический приют, самим уже возвышенным своим — по меркам ОкО — положением располагающий к возвышенным же мыслям, однако похоже, что огромная нервная энергия Эйба способна переносить эту атмосферу куда угодно… Полутрущобная улочка смотрится сейчас как картина Эдварда Хоппера[56], все окружающее приобрело почти геральдическую значительность — и тесно прижавшиеся друг к другу дома, и крошечные газоны, и пустынные, залитые оранжевым светом натриевых фонарей тротуары, и гигантские опоры повисшей в бело-оранжевом небе трассы — все это кажется внешними проявлениями, символами глубокого мрачного раздумья.
Эйб долго смотрит на зажатый в пальцах косяк, а затем начинает говорить, негромко и словно обращаясь не к Джиму, а к своему косяку.
— Дошло до того, что каждый раз, когда я слышу этот, — он коротко вскидывает глаза к трассе, — звук, или… или, когда вижу поток машин, у меня в ушах появляется скрежет вспарываемого металла, иногда я даже слышу стон какого-нибудь невезучего сукина сына — и все это в гудении трассы!
Он судорожно сминает окурок, смотрит на него с недоумением, отдает Джиму.
— А хвостовые огни впереди идущих машин — они словно кровь на открытой, высунувшейся из раны кости, красное на белом… ну, белое — это фары встречных, они же такие яркие… И я ведь правда вижу все это.
Эйб говорит все тише и тише, Джим уже едва разбирает слова.
— Машины, они так страшно корежатся, а еще страшнее, как они рвут и калечат людей, и кровь, ее же в теле так много. А лица, они всегда такие… ну, как лицо Лилиан, оно у нее было…
По телу Эйба волнами пробегает дрожь, лицо мучительно искажено. Он резко поднимается.
— Такая уж у тебя работа, — осторожно трогает его за плечо вскочивший следом Джим. — Трудная работа, но добрая. Я хотел сказать — она ведь всем нужна. Эта работа — то, что ты хочешь делать…
— Хочешь?! Я не хочу такой работы! Господи, да ты что, не слышал, о чем я тут распинался? — Эйб отскакивает от Джима и снова начинает расхаживать, как зверь, попавший в клетку. — Ты можешь послушать меня повнимательнее? — он почти срывается на крик. — Эта работа сводит меня с ума! Я больше не могу!
— Ошибаешься, Эйб, ты можешь…
— Да ты-то откуда знаешь? Не могу я, понимаешь, ты, не могу! А чтобы каждый самоуверенный мудила рассказывал мне, чего я могу и чего не могу…
Эйб широко размахивается, первый удар приходится на поднятую ладонь Джима, второй — в грудь; совершенно ошеломленный Джим обхватывает его поперек корпуса.
Эйб замирает, судорожно подергивается, вырывается из рук товарища, делает несколько быстрых шагов в сторону, но затем поворачивается, мгновение стоит в нерешительности и садится на бровку тротуара. Он опускает лицо к самым коленям, закрывает его руками и начинает раскачиваться вперед-назад, вперед-назад.
У Джима перехватило в горле, смотреть на такую муку — страшно и невыносимо, он не знает, что же тут делать, не знает, что бы могло успокоить Эйба, что тому нужно. В этой беспомощной нерешительности он пребывает несколько минут, а затем идет И садится рядом с Эйбом, который почти уже не дрожит и раскачивается все медленнее и медленнее.
Между пальцами Джима все еще зажат почерневший от конопляного масла окурок, он вынимает зажигалку, закуривает. Первая затяжка вызывает у него приступ кашля. Эйб вроде успокоился, он уперся локтями в колени и смотрит куда-то вдаль. Джим передает ему окурок. Эйб затягивается, передает его обратно, все это — без единого слова. Затем он еще один, последний раз содрогается и замирает.
— Теперь-то ты понимаешь, о чем я говорю? — криво ухмыляется Эйб.
— Понимаю, — кивает Джим. И добавляет, к полной для себя самого неожиданности: — Псих ты, и больше никто. Эйб коротко смеется и затягивается.
Приканчивают косяк они в полном молчании. А затем сидят и смотрят на с гулом проносящиеся в небе автомобили.
— Вот уж никогда бы не подумал, — вздыхает Эйб, — что будет так трудно.
Эйб ушел. Совершенно потрясенный, Джим возвращается домой и начинает метаться по квартире, не находя себе места. Ну и денек же…
Не на чем остановить глаз, нечем успокоиться. Наоборот, чем дольше Джим здесь находится, тем сильнее становится у него ощущение собственной жалкой беспомощности. Он не может придумать себе никакого занятия. Который же это час? Три ночи. Самое глухое время. Делать совершенно нечего. И сунуться некуда — те друзья, к которым можно было бы обратиться за поддержкой, сами нуждаются в помощи, — а сил на это нет никаких.
Уснуть не получится, можно и не пробовать. Какой уж сон при таких-то мыслях, страхах, воспоминаниях — да еще когда все это мешается с последействием нескольких наркотиков сразу. Прошедший день возвращается к Джиму пугающей путаницей образов, один хуже другого. Лицо Ханы, как оно изменилось при виде развеселой парочки, только что вывалившей из «Голодного краба». Нет, совсем не отчаяние, или там «затаенная мука», никакой такой мелодрамы с заламыванием рук — просто шок, изумление, и тут же взгляд ушел в сторону, словно напрочь вычеркивая Джима из сферы внимания. Из жизни Ханы. Ну надо же так вляпаться!
Джим оставляет всякие попытки взять себя в руки и набирает номер Ханы, не имея ни малейшего представления, что же он ей скажет. Первый гудок повергает его в панику, он готов уже бросить трубку, но только ведь Хана все равно прекрасно поймет, кто разбудил ее посреди ночи, а затем испугался предстоящего разговора; перед лицом такой перспективы Джим слушает гудок за гудком, гудок за гудком…
Никого нет дома.
Никого нет дома. Как же это вышло? Первопричиной стали удаленные застроенные участки, трассы, автомобили. Когда живешь в новом пригороде, за любой покупкой приходится ехать на машине. И как удобно, если есть возможность припарковаться один раз и за один же раз покончить со всеми своими магазинными делами!
Вот так и появились моллы. Сперва они были просто торговыми центрами. Большая асфальтированная автостоянка, окруженная с двух либо трех сторон магазинами; в ОкО были многие десятки таких заведений, как и в остальной Америке.
Затем моллы преобразовались в комплексы автостоянок с островками магазинов, примером может служить Фэшен-сквер, старейший из торговых центров округа. Их полюбили. Под Рождество народ валил в них валом. Фактически они выполняли ту же роль, что и деревни в сельской местности, это были места, где до всего, что тебе нужно, можно добраться на своих двоих — деревни, разбросанные в многослойной текстуре аутопии. Оставив машину около торгового центра, ты можешь вернуться к пешей жизни. Тело и спинной мозг встретили идею с восторгом.
Хозяева Саут-Кост Пласа чуть ли не первыми сделали следующий шаг, они достроили четвертую сторону прямоугольника магазинов, подвели его под крышу, а автостоянку разместили снаружи. И назвали получившееся «молл». Деревня с кондиционированным воздухом — лишенная, правда, постоянных обитателей.
Саут-Кост Пласа открылась в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, она имела колоссальный успех, по какой причине семейство Сегерстром, наследники бобового — но далеко не шутовского — короля С. Дж. Сегерстрома, с энтузиазмом продолжили начатое. Они строили и строили на принадлежавшей им земле, пока не получился всем мол-лам молл, эквивалент нескольких пятидесятиэтажных зданий, но не вздымающийся в небо, а разбросанный на площади в несколько тысяч акров, и все это под одной крышей. Нечто вроде огромного космического корабля, приземлившегося на границе Санта-Аны с Коста-Месой.
Сегерстромы заработали кучу денег.
СКП послужила образчиком, зародышем. То здесь то там, как грибы после дождя, из земли полезли другие моллы. Они разрастались, захватывали все большие пространства, в результате чего все большее количество покупателей могло проводить все свое время под крышей. Вестминстерский молл, Хантингтон-сентер, Фэшен-айленд, Ориндж-молл, Буэна-парк-сентер, Сити, Анахейм-Пласа, Бреа-молл, Лагуна, Хиллз-молл, Ориндж-фэр-сентер, Серритос-сентер, Онар-Пласа, Ла-Абра-фэшен-сквер, Тастинский молл, Трабукский рынок, Мишн-молл, Каньон-сентер — к концу века все они уже были выстроены, процветали и продолжали разрастаться, присоединяя к себе соседние участки, пристраивая магазины, рестораны, банки, спортивные залы, модные лавки, парикмахерские, многоквартирные дома. Да-да, вот именно, теперь ты мог прямо в молле и жить. Многим это нравилось.
К две тысячи двадцатому году их количество снова удвоилось, теперь уже площадь, подведенная под крышу и снабженная кондиционированным воздухом, измерялась многими квадратными милями, и это — в одном округе Ориндж. Когда пустили под застройку Кливлендский лесной заповедник, нашлось место и для молла; Сильверадо-молл уже от рождения мог площадью своих торговых залов поспорить с СКП, а в две тысячи двадцать седьмом он стал самым большим из всех моллов, как бы знаменуя этим тот факт, что сельская в прошлом местность догнала в развитии городские районы.
Моллы великолепно стыковались с новой, поднятой над землей системой дорог, зачастую съездная эстакада вела прямо в гараж молла, ты мог оставить там машину, а затем встать на эскалатор, проехать через лабиринт помещений молла и оказаться прямо в собственной квартире, или зайти в ресторан, или продолжить обход магазинов, и все это — ни разу даже и не приблизившись к затерянной где-то внизу, залитой бетоном земле. В молле ты мог сделать все, что тебе необходимо.
Ты мог провести всю свою жизнь под крышей.
И все это, конечно же, так и осталось.
Деннису Макферсону звонок из Вашингтона, округ Колумбия.
— Деннис? Это Луис Голдман. Хочу рассказать тебе последние новости насчет «Осы». Все выглядит очень обнадеживающе.
— Да?
— Мы тут работали по нескольким направлениям одновременно и на паре из них добились заметного успеха.
В частности, установили контакт с Элайшей Франсиско, помощником сенатора Джорджа Форрестера. Форрестер возглавляет Бюджетный комитет сената, состоит членом Комитета по вооруженным силам и — главное — уже четыре года ведет войну с ВВС. Естественно, его контора с радостью принимает все, что может пригодиться в этой войне; когда я обрисовал Франсиско нашу проблему, он просто в нее вцепился.
— А что они могут сделать? — Наученный горьким опытом Макферсон не спешит радоваться.
— Да все что угодно! В нашем случае Пентагон сумел унять ФСП, главную сторожевую собаку Конгресса, а Конгресс очень не любит такого с собой обращения. Сенатор Форрестер уже запросил исполнительный отдел Бюро оценки технологий о проведении независимого расследования. Что крайне интересно, так как БОТ — самая, пожалуй, недоступная внешнему нажиму организация во всем этом городе. Исполнительный отдел БОТ пользуется репутацией наиболее беспристрастной группы экспертов, какую только можно натравить на военных. Эти люди работают на членов Конгресса и абсолютно не зависят ни от кого больше, они гордятся тем, что дают совершенно непредубежденную оценку со всеми «за» и «против» по любому вопросу. Нервно-паралитический газ, биологическое оружие, психологическое оружие — по любому, абсолютно любому вопросу они составляют доклад, точно оценивающий техническую эффективность без всякой оглядки на чьи-либо интересы.
— Так, значит, вскоре появится доклад БОТ по нашему делу?
— Совершенно верно. А сенатор Форрестер не преминет шарахнуть этим докладом по ВВС.
— И он что, может добиться отмены судебного решения?
— Ну, один-то он, конечно, ничего не сделает. Для этого нет установленной процедуры. Идеальный вариант — если министр военно-воздушных сил уступит давлению Конгресса, но на это очень мало шансов, как бы ни старался Форрестер. Однако, если ЛСР подаст новый иск — если мы обжалуем дело в суде высшей инстанции, а одновременно устроим скандал в Конгрессе, — тогда новый судья практически наверняка отменит решение Тобайасона, и вы снова на коне.
— Ты думаешь?
— Более того, я уверен. Мы уже послали в ЛСР и «Арго/Блессман» письмо с предложением поручить нам составление апелляции, но я хотел сообщить об этом и тебе лично, чтобы ты сделал все необходимое на вашем конце.
— Да, конечно. Я займусь этим прямо сегодня. Так, значит… значит, ты считаешь, что у нас еще остались какие-то шансы?
— Не просто остались, а подавляющие шансы. Форрестер — один из самых влиятельных конгрессменов, а к тому же — очень приличный и честный человек. Вся эта история очень ему не понравилась, и уж он-то о ней не забудет ни в коем случае. Думаю, настал и наш черед.
— Потрясающе.
Сразу же после разговора Макферсон пишет Лемону докладную записку с изложением полученной от Голдмана информации и советом немедленно подавать апелляцию.
Он чувствует новый прилив надежды; кажется, система все-таки сработает. Это хитросплетение интересов, областей влияния, взаимноуравновешивающихся сил похоже на липкую, удушающую паутину, оно слишком уж сложно организовано, но в конечном итоге власть распределена по всей системе, и ни одна ее часть не может обмануть другую, не нарушив при этом общего равновесия. А буде такое случится, сразу вмешиваются все остальные части системы, ведь если одна из них прибирает к рукам слишком много, это угрожает их собственной власти. Словно хоккейные защитники, они бросаются к опасному месту, и равновесие восстанавливается. Военно-воздушные силы попытались поставить себя выше системы, вне ее структуры — и вот теперь остальные части системы ухватят много возомнивших о себе вояк за форменные брюки и усадят на место. Все в лучшем американском стиле — спотыкаясь и запинаясь на каждом шагу, нерационально и неуклюже. Одним словом — глаза бы не смотрели. Но в конечном итоге — честно.
Заметно приободрившись, Деннис посвящает остаток дня «Шаровой молнии». Здесь также заметен некоторый прогресс, вполне определенные признаки того, что есть шансы создать работоспособную систему, более того — создать ее в срок. Пришли программисты, они возбужденно тараторят насчет программы, которая сможет свести пучки нескольких лазеров на одной ракете, свести с таким малым разбросом по фазе, что мощность облучения резко возрастет и ударная волна, на которую надеялись вначале, и вправду станет эффективной. Кроме того, они уверены, что сумеют надежно отслеживать ракеты и после фазы ускорения, сумеют достаточно точно экстраполировать их траектории. А если вспомнить, что фазирование пучков уменьшает необходимое время облучения… пожалуй, появляется возможность уничтожить указанный в техническом задании процент целей. Вполне реальная возможность. Правда, некоторые из ракет придется добивать на послеразгонном участке траектории.
Пришпоренный открывающимися перспективами, Макферсон то так, то сяк, то уговорами, то нажимом пытается подключить к работе Дэна Хьюстона; чтобы успеть к сроку, необходимо согласованное объединение усилий всей бригады, нечто вроде того самого фазирования лазерных пучков. А Хьюстон совершенно раскис. Он ни разу еще не касался в разговорах достопамятного вечера в «Эль-Торито», когда Деннис доволок его до машины, но становится все яснее, что этот вечер не был чем-то из ряда вон выходящим. Дэн пьет ежедневно и помногу, зато бреется в лучшем случае через день, костюм у него всегда мятый, словно корова жевала, и ему давно пора подстричься. Одним словом — хрестоматийный пример человека, от которого ушла жена и чья жизнь разваливается на куски. Иногда Денниса так и тянет рявкнуть на него: «Кончай дурака валять! Ты что, Дэн, разыгрываешь, что ли, из себя героя телевизионного сериала?»
Но потом он задумывается, а вдруг мука Хьюстона вполне реальна, вдруг он просто не знает других способов ее выразить, вдруг он не играет эту роль, а живет ее. А если и нет, то играет бессознательно, такое ведь вполне может случиться, если теряешь всякий интерес к жизни, всякую надежду и начинаешь вдобавок пить.
Отчаявшись что-нибудь придумать, Деннис приглашает бедолагу пообедать и выслушивает всю его печальную историю — прежде Дэн избегал откровенностей.
— Понимаешь, Мак, Дон переехала к своим мамочке с папочкой.
— Да не может быть! — после чего Деннис проводит бодрящую душеспасительную беседу, рассказывает в бесконечных подробностях, какую именно работу должен проделать Хьюстон и почему эту работу должен проделать именно Хьюстон и никто другой, и даже решительно пресекает всякие попытки Хьюстона заказать второй кувшин Маргариты — за что удостаивается мрачного, почти ненавидящего взгляда.
— Ты уж пей, пожалуйста, после работы, — раздраженно бросает он, — если не можешь себя сдержать. — Тактика Стюарта Лемона? А хоть бы и так, времени осталось так мало, что сейчас не до нежностей.
И ведь вторую половину рабочего дня Хьюстон вкалывает как заведенный, впервые за многие недели. А ведь мы же, похоже, выкарабкаемся, думает Деннис, просматривая перед уходом домой список «Что Нужно Сделать», вот ей-же-ей, выкарабкаемся.
Все утро и половину дня Джим проспал. Он даже не пошел в спальню, а просто скрючился, не раздеваясь, на диванчике. Спал он беспокойно, поминутно просыпался не освеженный, а все более и более дохлый. Каждый раз, когда хватало сил принять вертикальное положение, Джим звонил Хане. Ни ответа, ни привета. И снова обрывок беспокойного, с кошмарами и метаниями забытья. И кошмары эти какие-то совсем уж запредельные, ситуации в них возникают до дикости непонятные и неразрешимые. Вот, скажем, в последнем сне Джим с друзьями попались в лапы русским и заточены ни много ни мало в Кремле. Джим пытается сбежать через пинболл-машину[57], но не вовремя соскользнувшая стеклянная крышка отрубает ему голову. Приходится снова выбираться наружу, затем долго мучиться, разыскивая закатившуюся куда-то голову — и это без помощи глаз! — а разыскав, прилаживать ее на место. И двигаться потом с Предельной осторожностью, чтобы приставленная, но не прикрепленная голова не свалилась. Ну кто бы поверил, что придется когда-нибудь разгуливать с отрубленной головой! Затем откуда-то появляется премьер-министр Керенс в окружении Дебби, Анджелы и Габриэлы; на нем военная форма, сплошь увешанная орденами, на девушках — одни купальные трусы.
— Так вот, — решительно заявляет премьер, протягивая им нечто вроде металлического протеза руки (Джим знает, что это — машинка для вырывания сердца из груди). — Выбирайте сами, кто будет первой.
Просыпается Джим весь в поту, его желудок свело судорогой.
Около двух часов дня он снова звонит Хане, и та берет трубку.
— Алло?
— А? О! Хана! Это я, Джим. Я… я все пытался до тебя дозвониться.
— Пытался?
— Ну да, только тебя не было дома. Послушай, э-э, Хана…
— Джим, мне не хочется с тобой разговаривать. Во всяком случае — сейчас.
— Хана, послушай, мне очень жаль, что так получилось… Но Хана уже не слушает.
— Вот черт! — Джим с яростью швыряет трубку. Ну, слава Богу, телефон вроде цел. Он снова набирает номер. Короткие гудки, сняла, наверное, трубку, чтобы нельзя было дозвониться. До чего же все глупо. Ну что же это за жизнь собачья!
Он хочет бежать к Хане, умолять о прощении. Затем его охватывает ярость — ведь это же просто нечестно, теперь он хочет, чтобы Хана умоляла его о прощении, каялась в своей опрометчивости. Разве я не могу пообедать в компании своей знакомой! После похорон другой знакомой. Однако Джим чувствует, что это, мягко говоря, не вся правда. Он хватает с полки здоровенную мексиканскую поваренную книгу, швыряет ее на пол, изо всех сил пинает. Какая ни на есть, а разрядка.
Часом позже, заведясь уже до предела, Джим звонит Артуру.
— Артур, у тебя там ничего не намечается?
— Заходи, поговорим.
Джим мчится в Фаунтин-Вэлли. Раскрасневшийся, необычно взволнованный Артур крепко берет его за руку, пристально смотрит в лицо, криво улыбается:
— Ну что ж, Джим, нам предстоит еще одна операция, несколько особого рода. На этот раз мишенью будет «Лагуна спейс рисерч». — В его глазах читается вполне понятный вопрос.
— А как же, — недоумевает Джим, — ночные сторожа? Ведь было же объявлено.
— Их убрали из корпусов и разместили по периметру.
— Почему? — совсем уже теряется Джим.
— Точно не знаю, — пожимает плечами Артур. — При нападении на один из заводов Кремниевой долины[58] погибла случайно оказавшаяся внутри уборщица. Операция не наша, но ЛСР об этом не известно. Поэтому они перешли на усиление автоматических охранных систем и патрулирование по периметру. На этот раз опасность будет побольше. Они перепуганы и настороже. Собственно… вообще-то я не собирался тебя привлекать, ведь это — ЛСР.
— Спасибо, — кивает Джим. — Но ведь мы боремся с системами антиракетной защиты, я не ошибаюсь?
— Правильно. А ЛСР разрабатывает «Шаровую молнию» — основную систему перехвата на разгонном участке траектории. Результаты успешной операции могут оказаться совершенно сокрушительными.
Артур горит лихорадочным возбуждением, он еще крепче, до боли стискивает локоть Джиму.
— Я тоже хочу участвовать.
Джиму необходимо действовать, пассивность сводит его с ума. А что еще, спрашивается, может он сделать?
— Мой отец занят другой программой, так что эта операция ничуть его не затронет. А главное — ведь это нужно сделать. Это нужно сделать, если мы хотим, чтобы все изменилось.
— Молодец, — кивает Артур, глядя Джиму в глаза. — Должен признаться, на пару с тобой будет легче.
Джим осторожно высвобождает руку из хватки Артура; тот опускает глаза, смотрит на свою ладонь с некоторым недоумением.
— Вообще-то, — признается он, — сейчас я немного не в себе. Дозу, наверное, перебрал. Понимаешь, это будет завтра. Завтра, и я считал, что пойду в одиночку.
— Все как и раньше?
— Да, все точно так же. Трудностей быть не должно, если мы не станем подходить слишком близко и будем пользоваться укрытиями…
Джим слушает вполуха, его отвлекает собственная злость. Неожиданным образом перспектива завтрашней операции не ослабила, а скорее обострила его напряжение; желудок свело, и так отчаянно, что хочется согнуться пополам.
«Лагуна спейс рисерч»… Ну и что? Чем эта компания лучше всех остальных? Ведь нужно же что-то делать! Пришло время настоящих поступков.
Сэнди узнал о предстоящей атаке на ЛСР приблизительно тогда же, когда и Джим, но не от Артура, а от Боба Томпкинса.
— Привет, Сэнди. Хорошая новость. Реймонд поможет нам в розысках пропавшего бельишка. Завтра, около полуночи, нашему ангелу-хранителю предстоит небольшая неприятность. Ну, знаешь, в духе этих участившихся последнее время несчастных случаев.
— Очередное артуровское геройство? — без всяких околичностей спрашивает Сэнди. Короткая пауза.
— Да, но не будем сейчас об этом. А главное в том, что в момент несчастного случая у ангела-хранителя будет забот полон рот, и произойдет все это в месте, максимально удаленном от нашей небольшой гидрологической заморочки; скорее всего интересующая нас местность временно останется без наблюдения. Если ты будешь рядом и наготове, появится возможность получить бельишко, которое в тот раз пришлось оставить на хранение.
— Даже, Боб, и не знаю, — нахмурился Сэнди. — Что-то не нравится мне эта история.
— Мы крайне нуждаемся в этом бельишке. А ты, Сэнди, найдешь его легче, чем кто-либо другой — ведь ты сам его и засовывал.
— И все равно мне это не нравится.
— Да брось ты, Сэнди. И ты заметь, мы же просим тебя по-хорошему. Мы предоставляем тебе отличную возможность выпутаться из этой истории. Да к тому же и с наваром. Небольшая ночная прогулка по морю, подойдешь к этому самому своему пляжу, заберешь вещички и вернешься, всего-то и делов. Завтрашней ночью бояться будет ровно нечего, все пройдет отлично.
Сэнди слышит почти нескрываемую угрозу, а к тому же предложение Боба вроде бы и вправду дает третий, удачный выход из положения. Прежде их было всего два, оба — крайне неприятные: либо огромный долг, либо полный разрыв отношений с целой группой друзей (и это в лучшем случае). А тут все вроде бы должно получиться.
— Ладно, — неохотно соглашается он. — Сплаваю я туда. Но мне потребуется помощь. Мой напарник по прошлой прогулке вряд ли захочет ее повторить.
— Мы пришлем тебе кого-нибудь с ключами от лодки, оставленной в Дана-Пойнт. А вообще-то я и сам могу с тобой сходить.
— Вот это бы хорошо. Так когда, говоришь, это будет?
— Завтра, в полночь.
— Понятно. А ты когда появишься?
— Я позвоню тебе завтра утром. А вечером кто-нибудь встретит тебя в Дана-Пойнт — или я, или еще кто из наших.
— Заметано.
— Ну вот, Сэнди, и отлично. До встречи. Сэнди позвонил все-таки Ташу, однако тот, как и ожидалось, не желает иметь с этой историей ничего общего.
— Не делай глупостей, Сэнди. Плюнь на эти банки и никогда о них не вспоминай.
— Мне это не по карману.
Это, конечно, довод. Таши некоторое время молчит, думает, но затем все-таки отказывается.
Сэнди вешает трубку, смотрит на часы, вздыхает. Сегодняшняя программа состоит из двадцати деловых встреч, на шесть из них он уже опоздал. Чтобы высвободить время для спасательной операции, придется крутиться как белке в колесе и сегодня допоздна, и все завтрашнее утро. Расслабиться не удастся. Сэнди закапывает «Звонок» и «Восприятие структур», подходит к телефону и набирает номер.
Слушая звучащие в трубке гудки, он продолжает напряженно думать.
Что же мы теперь знаем? Джим работает на Артура, Артур работает на Реймонда, а Реймонд занят личной своей вендеттой — ну и, похоже, получает заодно некоторый доход. Приятное с полезным. Картинка складывается ясная.
Но только сейчас Сэнди попал в положение, когда от всех этих сведений нет ровно никакого толка. Он занимался своей детективной работой, чтобы сообщить Джиму вещи, которых тот не знает, помочь ему выбраться из сомнительной истории, уберечь его от неприятностей. Объяснить ему истинное положение вещей, чтобы Джим перестал считать себя членом некой идеалистической организации, которая борется с военно-промышленным комплексом, или что уж он там считает, — и бросил бы все это, пока дело не дошло до беды.
Но теперь ситуация изменилась. Теперь Сэнди остается одно: надеяться, что Джим выполнит задуманное.
— Ты уж, Джимбо, только не подведи…
В Нью-Йорке, откуда звонит Лемону Дональд Херефорд, вечер, гладь Гудзона залита косыми лучами солнца. Высокое начальство сразу переходит к делу:
— Вы убрали с этого завода ночных охранников?
— Да, сразу же как вы уехали. Послушайте, группа, работающая по «Шаровой молнии», сообщает об очень серьезных успехах, я могу обрисовать вам вкратце…
Но Херефорд уже качает головой:
— Не надо. Вы, главное, поддерживайте там спокойную, стабильную обстановку, особенно — в ближайшие дни.
Лемон разочарованно кивает, уголки его рта обиженно подрагивают.
— Вы сумели выяснить?
— Да, — слегка хмурится Херефорд, — мы нашли виновника всех неприятностей. Он делает это за деньги.
— И кто ему платит? — Лемон и сам чувствует, что зашел слишком далеко.
— Давайте не будем пока обсуждать этот вопрос, — говорит Херефорд, глядя в окно. — Когда-нибудь потом я расскажу вам больше.
— Хорошо.
Никакого «потом» не будет, понимает Лемон, и ничего я не узнаю. Все это решается на неких высших, недоступных мне уровнях. Болезненный щелчок по самолюбию, но, с другой стороны, оно ведь и лучше. Пусть такими скользкими вопросами занимаются другие.
Херефорд готов уже распрощаться, но тут Лемон вспоминает:
— Да, подождите, пожалуйста, секунду. Наш юридический представитель в Вашингтоне хочет обжаловать судебное решение по «Осе», просит нашего согласия на подачу апелляции. — Он описывает положение вещей. — Похоже, эта апелляция будет иметь вполне приличные шансы на успех.
Херефорд хмурится:
— Я подумаю и позвоню вам позже. Экран потухает.
Назавтра, после весьма продуктивной первой половины рабочего дня и обеда с Дэном Хьюстоном — также прошедшего за обсуждением проблем «Шаровой молнии», — Деннис узнает от Рамоны, что шеф ждет его к себе для небольшого совещания. Макферсон ненавидит такие вот вызовы, когда бросай все и беги, но на этот раз он и сам хотел поговорить с Лемоном, а потому отправляется в административный корпус без обычного своего раздражения.
Лемон, как это у него принято, стоит у окна и созерцает океан. Сегодня в нем есть какая-то неловкость, даже потерянность. Не то чтобы это бросалось в глаза, но за последнее время Макферсон по необходимости стал экспертом в области еле заметных перемен непостоянного, как сердце красавицы, настроения своего начальника; садясь на согретый солнцем стул, он отчетливо ощущает в Лемоне нечто не совсем обычное, какое-то напряжение, выходящее за рамки всегдашней его маниакальной энергии.
Сперва разговор касается исключительно программы «Шаровая молния». Макферсону приходится выдержать настоящий допрос с пристрастием, даже офицеры из КВП были, пожалуй, менее въедливыми. Неслыханное дело, чтобы Лемон так подробно вникал в технические вопросы. Долго, Наверное, готовился к этой беседе.
Но чего бы это, спрашивается, ради? Макферсон в полном недоумении.
— Короче говоря, — заключает наконец Лемон, — ваша великая идея фазированных решеток заводит нас далеко за пределы разгонного участка. Так что мы все равно не сможем выполнить условие технического задания — и это при том, что в первоначальном предложении, которое обеспечило нам получение программы, мы доказали, что можем выполнить эти условия, — во всяком случае, так считалось.
— Совершенно верно, — кивает Макферсон. — Это физически невозможно.
— Точнее говоря — невозможно для вас.
Макферсон пожимает плечами. Ему настолько обрыдло говорить с Лемоном, что нет ни сил, ни желания это скрывать.
— Тоже верно. Невозможно для меня. Я ведь не могу изменить законы физики. Не знаю, может, вы обладаете такими способностями. Но только если изменять физические законы посредством фальсифицированных экспериментов, это обязательно потом откликнется.
Глаза Лемона чуть сузились, очень опасный признак.
— Вы хотите сказать, что Хьюстон фальсифицировал результаты первоначальных испытаний?
— Зачем вы меня спрашиваете, ведь мы только что просмотрели все данные. Я лично знаю это с того самого момента, как подключился к разработкам. Я не знаю и знать не хочу, что там было в действительности. То ли кто-то состряпал весьма зрелищное испытание с вполне реальными, но не относящимися к делу результатами — жульничество, которым сами ВВС занимаются многие уже годы, — то ли какой-то идиот искренне решил, что испытания доказали работоспособность системы в реальных условиях, — чего из них совсем не следовало.
Лемон медленно кивает; как ни странно, создается впечатление, что ответ его удовлетворил. Он поворачивается к окну и долго молчит.
Макферсон никак не может понять — для чего, собственно, его сюда позвали? Чтобы окончательно убедиться, что «Шаровая молния» накрылась? Это не совсем так, ведь достаточно чуть-чуть расширить понятие «разгонный участок», чтобы система располагала большим временем. Но Лемона такой вариант совершенно не интересует, он, похоже, считает, что ВВС откажутся от системы в случае любого отклонения от заданных тактико-технических данных. Может, оно и так, но хотя бы попытку-то сделать надо, верно?
Он начинает рассказывать спине шефа про звонок Голдмана и апелляцию по «Осе».
— Я получил вашу докладную, — кивает Лемон.
— Нужно только одобрить подачу апелляции, и у нас снова появятся шансы. Очень приличные, судя по рассказу Голдмана.
Лемон отворачивается от окна, долго смотрит на Макферсона. Сейчас его лицо — бесстрастная маска.
— Херефорд решил иначе. Никаких апелляций.
— Что?
— Никаких апелляций.
Макферсон как громом поражен, и все же отчетливо видит, что на этот раз Лемон совсем не старается уколоть его побольнее, втереть соль в рану — шеф и сам выглядит убито, подавленно. Но все эти лемонологические наблюдения идут автоматически, чуть ли не в подсознании, а думает сейчас Деннис исключительно о невероятной, ошеломляющей новости. Он встает.
— Что это еще такое? Мы же работали над программой целый год, угрохали на нее миллионов, наверное, двадцать, и контракт почти у нас в руках!
— Знаю, Мак, — устало кивает Лемон. — Все я знаю. Ты садись, пожалуйста.
Он садится сам, на край стола. Макферсон остается стоять.
— Мы не можем позволить себе роскоши победить в этой драке.
— Что?
— Так считает Херефорд. Думаю, он прав, хотя мне лично все это не нравится. Ты слышал, Мак, такое выражение «пиррова победа»?
— Слышал.
— Мне начинает казаться, — тяжело вздыхает Лемон, — что в наши дни все победы — пирровы.
Затем он берет себя в руки, пристально смотрит на Макферсона:
— Дело обстоит следующим образом. Что будет, если мы победим — то есть вынудим военно-воздушные силы отменить результаты того конкурса и выиграем повторный? Мы, конечно же, получим контракт по «Осе», но одновременно поставим ВВС в самое дурацкое положение, на глазах у всей промышленности, у всей страны. И если мы такое сделаем, «Оса» будет последней нашей аэрокосмической программой. Военные нам этого не забудут, они сделают все от них зависящее, чтобы пустить нас по миру. Они и так держат нас за яйца в связи с неудачами «Шаровой молнии». Достаточно бы и этого, но ведь кроме того нам не видать больше никаких черных и сверхчерных программ, нас не будут упреждать заранее о планируемых ЗНП, при сравнимой равноценности предложений выбор всегда будет падать не на нас, а на конкурентов, оценки НВС обязательно будут превышать нашу сметную стоимость. Господи, да они могут сделать с нами буквально все, что пожелают! Ведь это — покупательский рынок! На космические оборонные системы есть только один покупатель — военно-воздушные силы Соединенных Штатов Америки. В их руках — абсолютная власть. — Лицо Лемона страдальчески морщится. — Ситуация отвратительная, но никуда от нее не денешься. Мы вынуждены вести себя сдержанно — отстаивать свои права, никогда не доводя дело до полной победы. И Херефорд, как это ни прискорбно, прав. Выиграть эту тяжбу — непозволительная для нас роскошь. Поэтому мы капитулируем и отказываемся от предложения юридической фирмы.
Макферсон практически не способен что-либо думать.
— А как же расследование в Конгрессе? — вспоминает он.
— Это уж они как хотят, но только без нас. Нам сейчас самое время завалиться на спину и подставить этим собакам незащищенную глотку.
Лемон встает, снова отходит к окну.
— Очень жаль, Мак, что все так получилось. И почему бы тебе не пойти сейчас домой? Отдохни хоть немного.
Странно, думает Макферсон, когда же это я успел встать? Он уже у самой двери, когда Лемон говорит, возможно — самому себе:
— Вот так и работает эта система.
Приемная. Коридор. Лифт. Во рту Макферсона противный вкус, словно после блевотины, хотя прямой, физической тошноты он и не испытывает. Его тело реагирует на поражение горечью в горле. Интересно, по-видимому, «горечь поражения», «горечь утраты» — совсем не метафоры, а прямая передача чувственного опыта. Макферсон снова в своем кабинете. Вся работа, проводившаяся здесь, проводившаяся точно, эффективно, такая на первый взгляд настоящая, оказалась фальшивкой, обманом. Ее вполне мог заменить какой-нибудь видеосценарий, результат был бы один и тот же. А если разобраться, думает он, то и вся конструкторская работа — нечто эфемерное. Реальна только борьба за власть неких личностей из Вашингтона, ожесточенные схватки, основанные на чьих-то прихотях, личных амбициях, зависти. И эти схватки лишают реальности весь остальной мир. Вот эти стены, они могли бы с тем же успехом быть картонными, компьютеры — пустыми пластиковыми коробками. Ведь все это — декорации, на которых разыгрываются нешуточные сражения главных звезд этой видеопьесы. А он в этих сражениях — статист, его маленький эпизод уже снят, а затем сценарий переписали и эпизод этот выкинули. Выкинули всю его работу. Макферсон идет домой.
Примерно в то же самое время, когда Денниса вызвали в кабинет Лемона, Люси позвонила Джиму.
— Так ты будешь у нас сегодня вечером, как обещал? О Господи…
— Я что, говорил — сегодня?
— Я уже приготовила на троих. И ты говорил, что придешь, и мы не видели тебя чуть не месяц.
О-го-го. Знакомый тон; похоже, настроена решительно…
— Ладно, приду, — неохотно соглашается Джим,
— А ты ходил к дяде Тому? Тоже ведь обещал.
— Ой… Нет, мама. Совсем забыл.
Вот теперь она и вправду расстроена. Похоже, у родителей какие-то неприятности.
— Я не ходила на этой неделе из-за похорон, — голос Люси дрожит, почти срывается, — а ты не ходил на прошлой неделе, как обещал, и в результате почти три недели никто у него не был. Джим, а не мог бы ты съездить сегодня сперва туда, а потом — к нам, ты меня слышишь?
— Да-да, слышу! — Джиму совсем не хочется спорить с матерью, когда она в таком настроении, когда у нее такой голос. — Я еду, прямо сейчас. Прости, пожалуйста, что забыл.
— О таких вещах нельзя забывать.
— Понимаю я, понимаю. До вечера.
— Хорошо, приходи.
«Подыхай на здоровье» — одно из самых ненавистных для Джима мест, а в теперешнем его мрачном настроении — и подавно. Но никуда не денешься. Он со стуком захлопывает дверцу машины и идет в дежурную комнату дома для престарелых.
— Я к Тому Барнарду.
Записали и пропустили. В десятке шагов от комнаты дяди Тома Джима останавливает сестра:
— Вы пришли к Тому? — «И чего это она на меня так смотрит? Словно я украл что-нибудь». — Я очень рада, что хоть кто-нибудь к нему пришел. Последнее время Тому очень плохо.
— Как это?
И снова этот неприязненный взгляд.
— Ему трудно дышать, еще труднее, чем раньше. На прошлой неделе я уже думала, что он впадет в коматозное состояние.
— Коматозное? А почему тогда никто ничего не сообщил семье?
— Семью известили, — пожимает плечами сестра; ее взгляд ничуть не смягчается.
— Какого там черта — известили! Я — член семьи, а мне никто ничего не сообщал.
— Этим занимается дежурная по корпусу, — она снова пожимает плечами. — У вас ведь есть, вероятно, автоответчик?
— Да, есть. — Джим проходит мимо сестры, стучит в дверь Тома. Никакого ответа. Он мнется некоторое время в нерешительности, а затем входит.
Воздух спертый, застоявшийся. Да тут и здоровый человек задохнется. Простыни скомканы. Том лежит на спине, дышит он хрипло, с трудом. Кожа его приобрела мертвенно-серый оттенок, усыпанная веснушками лысина отсвечивает желтизной.
Голова остается неподвижной, но глаза медленно поворачиваются, упираются в Джима. Ни малейшего намека на узнавание; Джима охватывает холодный ужас, далеко превосходящий все переживания этой жуткой недели. Но затем Том моргает и слегка шевелится.
— А, Джим, привет. — Голос хриплый, с присвистом. — Подойди сюда. Помоги мне сесть.
— А нужно ли, дядя Том? Может, тебе лучше лежать? Отчаянный, почти оглушительный страх — а вдруг Том перенапряжется и вот так, сейчас прямо и умрет.
— Помоги мне сесть. Я еще не Q, ни в коем случае, все улики свидетельствуют об обратном. — Том пробует приподняться самостоятельно, из этого ничего не выходит. — Пожалуйста, помоги мне.
У Джима перехватывает дыхание, но он все-таки помогает Тому; теперь плечи старика опираются на подушку, а голова касается стенки.
— Дай я подложу тебе подушку под голову.
— Не надо. Шея сильно перегнется. А мне нужно, чтобы проход для воздуха был пошире.
— А! Хорошо.
Они сидят и смотрят друг на друга.
— Прости, пожалуйста, что я так долго к тебе не приходил, — неуверенно начинает Джим. — Я… ну, я был очень занят. И мама тоже была занята. На той неделе была моя очередь, а я забыл. Ты прости, пожалуйста. Сестра говорит, что тебе было плохо.
— Простудился. И чуть не умер.
— Прости, пожалуйста.
— А ты-то тут в чем виноват? Очень глупо умирать от насморка. Я и не стал.
Том начинает смеяться, но смех превращается в приступ кашля, секунда — и ему уже не хватает воздуха; с бешено колотящимся сердцем Джим опускает его на кровать, поворачивает кран кислорода на максимум. Медленно, очень мучительно Том справляется со своим дыханием. Он смотрит прямо на Джима — и снова его не узнает.
— Это я, дядя Том. Я, Джим.
— Как дела, Джим?
— У меня все хорошо, дядя Том. Все прекрасно.
— Небольшие трудности с дыханием. Но теперь все в порядке. Сестра никогда не приходит на звонок. У меня был какой-то сон, и я махнул рукой. И вырвал из ноздри кислородную трубку. От боли проснулся, из носа течет кровь. И задыхаюсь — теперь ведь я задыхаюсь без кислорода. Можешь ты себе такое представить — воздух есть, а мне его не хватает. И я позвонил. Только никто не пришел. Я сумел как-то нащупать свою трубку. Взял ее в рот, потому что из носа текла кровь. Так и лежал. И все время звонил. Сестра пришла в семь, когда у них смена меняется. А ночная смена спала и ничего не слышала. Я и сам так делал, когда работал на бензоколонке. Часам к трем вся работа сделана, все спят. Город затихает, окутывается туманом, фонари сквозь него совсем красные, как стоп-сигналы. Под кассой стоял радиатор, тепло, я там и спал. Или ходил, подбирал с асфальта окурки.
— Дядя Том, когда же все это было?
— А когда я проснулся, опять эта комната. Как ты думаешь, может, меня посадили за что-то в тюрьму? Наверное. Слишком долго работал бесплатным адвокатом. Я видел слишком много тюрем. Все они похожи на это место. Люди жестоки, Джим. Ну как они могли такое сделать, как?
Том не может дальше говорить, он часто и с каким-то прихлюпыванием втягивает воздух. Джим обеими руками держит скрюченную ладонь. Похоже, у Тома температура. Он беспокойно крутит головой. Затем снова начинает говорить, но не с Джимом, а с какими-то другими людьми — людьми, которых здесь нет.
Джим не разбирает ни слова из этого бессвязного, торопливого бормотания, перемежаемого хриплыми вдохами, он только держит скрюченную, узловатую ладонь и медленно качается на стуле. В желудке появилась и теперь разрастается страшная чугунная тяжесть, скоро она заполнит всего Джима, он потеряет равновесие, рухнет на пол…
— Кто ты? — Глаза старика смотрят прямо на Джима, в них дикий, лихорадочный блеск.
Джим сглатывает, смотрит на потолок, затем снова на Тома:
— Твой внучатый племянник, Джим. Джим Макферсон. Сын Люси.
— Да, помню. Прости. Говорят, при кислородном голодании отмирают клетки мозга. Я тут прикидывал, так мой мозг должен был отмереть раз уже десять. — Короткий взвизг; видимо, это нужно считать смехом. — А я еще жив. Наверное, он у меня был ненормально большой, мозг этот самый. — Еще один взвизг. Том смотрит в окно. — Очень трудно не сойти с ума, когда ты один на один со своими мыслями.
— Да и в любом другом положении, такое уж сейчас время.
— Ты так думаешь? Жаль, жаль. Вот уж не думал услышать от тебя подобное заявление. Лично я — я стараюсь много не думать. Экономлю то, что осталось. Живу в… не знаю, как и сказать. В памяти. Это — огромная сила. Чем можно ее объяснить?
Джим не знает, что ответить. Насколько ему известно, память необъяснима, никто не может объяснить, каким образом разум способен возвращаться на многие годы назад, жить в этом прошлом, теряться в нем…
— Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь про округ Ориндж.
Том прикрывает глаза. Ярко-красные морщины на серой коже, его лицо чем-то напоминает географическую карту.
— А, вот чего я тебе еще не рассказывал. Все как-то путается. Когда я только приехал в округ Ориндж. Все было усажено апельсиновыми рощами. Это я тебе говорил.
Он замолкает и некоторое время только дышит. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох…
— На первое наше здешнее Рождество подула Санта-Ана. А сразу за нашим домом был ряд высоких эвкалиптов. Наша улица упиралась прямо в рощу. Когда поднималась Санта-Ана, деревья скрипели. И с них падали листья. Пахло эвкалиптом. И… Да. Был как раз тот вечер, когда мы пошли колядовать. Это мама организовала. Моя мама была очень похожа на твою, Джим Макферсон. Все время работала для людей. Она была учительницей музыки. Собрались все дети и кое-кто из родителей, и мы пошли по окрестным домам. Пели. Там половина домов была еще недостроена. Очень горячо, когда воск капает на руку. А ветер все время задувал свечи. Чтобы не тухли, мы сделали для них такие раковинки из алюминиевой фольги. Мы пели в каждом доме. Даже в том, где жила еврейская семья. У моей мамы была специально приготовлена нерелигиозная рождественская песенка, не помню какая. Странная идея. И где только она все это разыскивала? Все выходили и говорили нам спасибо, а потом угощали сластями и пуншем. Потому что все, кто там жил, только что переехали со Среднего Запада, ты понимаешь? После такого ты начинаешь чувствовать, что это вот место — твой дом. Община. Потому что они не знали! Они думали, что живут в общине. Они не знали, что все теперь будут все время переезжать, люди будут приезжать и уезжать, приезжать и уезжать — они не знали, что поселились в большом мотеле. Они думали, что так и живут в общине. Вот и старались. Мы все старались. Моя мама всегда старалась что-нибудь сделать.
— Моя тоже старается.
Но Том не слышит, он далеко, в том вечере, когда поднялась Санта-Ана, он что-то бормочет — себе самому, друзьям своего детства, пытается вспомнить название рождественской песенки, защитить свечку от ветра.
Джим держит его за скрюченные пальцы, оба молчат и смотрят в стену. Том засыпает.
Джим осторожно высвобождает свою руку, встает, проверяет, не запуталась ли кислородная трубка, есть ли кислород в баллоне. Потом поправляет, сколько возможно, простыни. Смотрит на лицо спящего Тома — и тут у него начинает кружиться голова, не держат ноги. Он садится, сжимает голову руками, ждет, когда неожиданный приступ пройдет. А потом торопливо уходит и едет к родителям.
Деннис приехал домой чуть раньше сына, сразу же загнал свою машину на эстакаду и теперь возится с ее двигателем.
— Привет, папа.
Молчание. И без того издерганный, Джим не произносит больше ни слова и идет к матери, на кухню. Люси сразу же спрашивает про Тома.
— У него была простуда. Состояние неважное. Шумный, судорожный вдох. Секундное молчание.
— Пойди, поговори с отцом, — слова Люси звучат как приказ. — Ему нужно отвлечься от служебных дел.
— Я с ним поздоровался, так он даже головы не повернул.
— Иди и поговори с ним! — Люси почти кричит. — Ему нужно с тобой поговорить.
— Ладно-ладно, иду, — обиженно вздыхает Джим и плетется к двери.
Отец согнулся над двигательным отсеком, залез туда с головой — и он упорно, подчеркнуто игнорирует Джима. И меня, думает Джим, и вообще все вокруг. Спрятался, как в раковину, в свой личный мир.
Джим подходит к Деннису:
— Что ты там налаживаешь?
— Машину.
— Это я и сам вижу! — срывается Джим. Деннис на мгновение поднимает голову, затем возвращается к работе.
— Помочь тебе?
— Нет.
Джим стискивает зубы. За последние дни произошло так много событий, что он утратил почти всю свою и без того не больно-то крепкую выдержку.
— Правда, что ты там делаешь? — снова спрашивает он.
— Чищу контактную группу переключателя. Джим заглядывает в мотор, следит за неторопливо, уверенно движущимися руками отца.
— Контакты и так чистые. Молчание.
— Это же пустая трата времени.
— Ты считаешь? — саркастически улыбается Деннис. — А может, лучше заняться твоей машиной? Уж это никак не будет пустой тратой времени.
— Моя машина в порядке.
— А ты хоть раз делал ей текущий ремонт? С того времени, как я чинил ее в последний раз?
— Нет. Я был очень занят.
— Очень занят.
— Да, и нечего тут смеяться! Я был очень занят! А ты, вероятно, считаешь, что занятия бывают только у тех, кто работает в твоей оборонной промышленности.
— А, понимаю. Слишком много вечерних уроков.
— Совершенно верно! — Джим подскакивает к машине, теперь их с Деннисом разделяет только ее капот. — Я был занят на похоронах человека, которого и ты тоже знаешь, а еще я старался помочь своим друзьям, и работал в риэлторской конторе, и преподавал на этих самых вечерних курсах. Преподавал! Это — лучшее из того, что я делаю, я учу людей тому, что им нужно, без чего им не справиться с этим миром! Это — хорошая работа!
Быстрый, обжигающий взгляд Денниса показывает, что ему вполне понятен не слишком-то, в общем, и замаскированный намек Джима.
— Так, значит, по твоему мнению, моя работа — плохая, так, что ли? — спрашивает он с нажимом.
— Ты пойми, папа, ведь люди умирают от голода! Половина мира голодает! — Джим дрожит от возмущения. — Нам не нужны бомбы!
Деннис берет кожух переключателя, накрывает им контактную группу, берет гаечный ключ и начинает затягивать одну из крепежных гаек.
— Это, значит, так ты представляешь себе мою работу? — он говорит негромко, с легким удивлением в голосе. — Я делаю бомбы?
— А разве не так?
— Нет, совершенно не так. По большей части я занимаюсь системами наведения.
— А разве это — не одно и то же?
— Нет. Это совсем не одно и то же.
— Да брось ты, папа. Все это — различные части одного и того же механизма. Оборона! Системы оружия!
На скулах Денниса играют желваки. Он аккуратно наживляет вторую гайку, начинает ее затягивать.
— Так ты считаешь, что подобные системы не нужны?
— Да, не нужны! — Джим утратил последние остатки самообладания. — Они никому не нужны!
— А ты смотришь когда-нибудь новости?
— Конечно же, смотрю. Мы погрязли в нескольких войнах, каждый день сообщают о наших потерях и потерях противников. И мы делаем оружие для этих войн — и для многих других, в которых прямо не участвуем.
— Потому-то нам и нужны системы оружия.
— Чтобы разжигать войны! — орет Джим.
— Нельзя возлагать всю вину на одних нас. Не все оружие в мире — нашего производства, и не все войны начаты нашей страной.
— А вот в последнем я не очень уверен! Тут ведь такой великолепный бизнес.
— Ты что, действительно так думаешь? — «И чего он там возится с этой гайкой? Она же давно затянута». — Что есть люди, дошедшие до такого цинизма?
— Да, я так считаю. Есть уйма людей, не интересующихся ничем, кроме денег, кроме прибыли.
Деннис резким движением снимает ключ с гайки.
— Тут не все так просто, — говорит он, нагнувшись над мотором, то ли этому мотору, то ли самому себе. — Тебе хочется, чтобы все было просто, но в жизни так не бывает. В мире очень много людей, которые только и мечтают, чтобы наша страна сгорела синим огнем. Они работают не покладая рук, изо всех сил стараются создать оружие лучше нашего. И если мы остановимся…
— Если мы остановимся, они тоже остановятся! Только вот что будет тогда с прибылями? Экономика испытает страшное потрясение. Вот так оно и продолжается, новое оружие, потом — самое новое оружие, самое-самое, и так уже чуть не сотню лет!
— Сто лет без новой мировой войны, — напоминает Деннис.
— И с таким количеством малых войн, что в сумме они ничем не уступят войне мировой. А если эти войны станут ядерными, тогда вообще конец, мы все погибнем. И ты во всем этом участвуешь!
— Ошибаешься! — Зажатый в руке Денниса ключ с лязгом задевает крышку капота, уличающе тычет в сторону Джима. Низко склоненное над двигательным отсеком лицо побагровело, рука Макферсона трясется, он буквально сжигает сына глазами.
— А теперь послушай, мальчик, внимательно, чем я занимаюсь на самом деле. Я участвую в создании электроники для высокоточных систем вооружения. И не смотри на меня так, словно все это — одно и то же. Если ты не способен понять разницу между электронной войной и всеобщим ядерным уничтожением, значит, ты — полный дурак, и говорить нам просто не о чем!
Ключ яростно, и на этот раз — намеренно, ударяет по крышке капота. Джим испуганно пятится — он никогда еще не видел отца в таком состоянии, не слышал у него такого голоса.
— Ядерная война от меня не зависит, тут я ничего не могу сделать. Остается только надеяться, что ее никогда не будет. Но обычные войны останутся. И некоторые из них могут перерасти в ядерную. Могут, и очень легко! Так что проблема сводится к следующему: если сделать обычные войны слишком трудными, сделать, чтобы инициатор той войны не имел — по чисто техническим соображениям — ни малейших шансов на победу, тогда им придет конец! А это значительно снизит ядерную угрозу, ведь исчезнет наиболее легкий путь, который может привести нас к большой войне!
— Все та же старая песня, — морщится Джим. — Это повторяется раз за разом, поколение за поколением. Пулеметы, танки, самолеты, атомные бомбы, теперь — эти вот ваши штуки; все это оружие должно было вроде бы сделать войну невозможной — а что же в результате? Все крутится в том же самом порочном круге!
— Нет, не невозможной. Невозможно сделать войну невозможной. Тут уж ничто не поможет. Однако можно сделать ее страшно невыгодной. Мы подходим к такому положению вещей, когда любые силы вторжения будут обнаружены и встретят противодействие такое быстрое и неотвратимое, что шансы агрессора на успех будут равны нулю! А чего же ему тогда и огород городить? Неужели ты не понимаешь? Может возникнуть такое положение, когда никто не решится начать войну!
— А они подумают-подумают и шарахнут атомной бомбой, сразу, без всяких предисловий. Военные и политики — публика известная, за ними не заржавеет.
Деннис пренебрежительно отмахивается гаечным ключом, затем — с очевидным удивлением — замечает его и кладет на блок двигателя.
— Это было бы сумасшествием. Да, такое может случиться, но это было бы сумасшествием. Ядерное оружие — это полное сумасшествие, я не имею с ним никаких дел, и не желаю иметь. Можешь улыбаться сколько угодно, но моя работа посвящена попыткам уменьшить ядерную угрозу. Я мечтаю о мире без ядерного оружия; как знать, возможно, когда-нибудь так и будет. Но для этого нужно иметь какие-то другие, менее опасные, но не менее надежные сдерживающие средства. Как раз этим я и занимаюсь — делаю высокоточное компьютеризованное оружие, которое одно и может заменить атомную бомбу в роли средства сдерживания. Такое оружие — единственный выход из тупика.
— Нет там никакого выхода, — безнадежно машет рукой Джим.
— Возможно, и нет. Но я стараюсь сделать все, что в моих силах. — Деннис отводит глаза в сторону, опускает их, понуро смотрит на бетон дорожки. — Только не все в моих силах, — горько добавляет он. — Я не могу изменить устройство мира. И ты — тоже не можешь.
— Но ведь нужно хотя бы пытаться его изменить! Если бы каждый человек…
— Если бы да кабы. Привыкай смотреть на вещи реально.
— Я смотрю на них очень реально. Происходит бессмысленное разбазаривание природных ресурсов. Это — паскудный, извращенный бизнес.
Деннис заглядывает в моторное отделение, берет ключ, поворачивает его другой стороной, внимательно осматривает. Желваки на его скулах ритмично ходят вверх-вниз, вид такой, словно он хочет проглотить что-то, но никак не может. В словах Джима есть нечто такое…
— Не нужно рассказывать мне об извращенности и продажности, — говорит он негромко. — Я знаю об этом столько, что тебе и не снилось. Но дело тут не в системе.
— Именно в системе!
Деннис продолжает смотреть на ключ, отрицательно качает головой.
— Система нейтральна, ее можно использовать и так и сяк. И не такая уж она по сути своей плохая.
— Не такая уж плохая? Да она просто кошмарная! — Джим ощущает себя загнанным в угол, затравленным, его охватила полная беспомощность, обычная для человека, пытающегося преодолеть рациональные доводы оппонента силой одних эмоций. Как это и бывает в подобных случаях, он еще больше увеличивает эмоциональный накал:
— Мир умирает с голода!
— Я прекрасно это знаю, — медленно, терпеливо говорит Деннис. — Мир стоит на краю пропасти. Неужели ты думаешь, я ничего не вижу?
Он вздыхает, смотрит на двигатель.
— Но я постепенно пришел к убеждению… Теперь мне кажется, что именно мощь Соединенных Штатов является одной из главных сил, не дающих миру сделать последний, гибельный шаг. Если бы не страх перед нами, войн было бы гораздо больше. Однако до настоящего момента наша способность устрашать опиралась в основном на ядерное оружие, а прямое его использование уничтожит мир. Поэтому то здесь то там вспыхивают мелкие войны — ведь люди, начинающие эти войны, прекрасно понимают, что мы не пойдем на риск всеобщего уничтожения без очень веских к тому оснований. А вот если… если мы сумеем сделать устрашающий фактор более ограниченным, чтобы это был… ну, нечто вроде неотвратимого, хирургически точного удара, вся разрушительная мощь которого сфокусируется на войсках агрессора и только на них, — тогда можно будет отказаться от ядерного оружия. В нем не будет больше необходимости — ведь у нас появится другой фактор сдерживания. Безопасный. Так что… — он поднимает голову, глядит Джиму прямо в глаза, — так что моя работа прокладывает очень реальный путь к полному устранению ядерной угрозы. И если такое занятие не кажется тебе благородным, — его голос слегка дрожит, — тогда я не знаю, чего уж тебе и надо.
А затем Деннис отводит глаза.
— Это была очень хорошая программа.
Джим молчит. Доводы отца вполне логичны, не подкопаешься, а излагались они с таким мучительным напряжением… Вся злость Джима куда-то пропала, теперь собственные свои недавние наскоки кажутся ему смешными, до ужаса глупыми. Разговор с отцом перешел далеко за рамки обычных препирательств.
И тут он вспоминает свои планы на вечер: рандеву с Артуром, затем — удар по ЛСР. Камень за пазухой, вот как это называется. Джима охватывает невыносимое, тошнотворное отвращение к самому себе.
Деннис оперся обеими руками о машину, опущенное вниз лицо застыло, он весь ушел в какие-то свои мысли.
Умелые руки автоматически, словно манипуляторы робота, орудуют ключом, расслабляют гайку кожуха следующей контактной группы. Джим пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. А о чем это я хотел? Даже и не вспомнить. Молчание затягивается, ему, если разобраться, и нечего сказать. Ему нечего сказать.
— Так я… я пойду, скажу маме, что ты скоро кончишь и придешь обедать?
Деннис молча кивает.
Неуверенно, словно пьяный, Джим возвращается на кухню. Люси режет овощи для салата; окно, рядом с которым она расположилась, выходит прямо на эстакаду. Джим становится рядом с матерью и смотрит. Деннис по-прежнему возится с машиной.
Люси шмыгает носом, и только теперь Джим видит, что у нее покраснели глаза.
— Отец рассказал тебе, что там у него на работе? — она стучит ножом куда попало, не глядя.
— Нет! Что-нибудь случилось?
— Я видела, как вы разговаривали, — Люси отворачивается, чтобы высморкаться. — Не нужно было с ним спорить, тем более — в такой день, как сегодня.
— Так что же там у них такое стряслось?
— Ты же знаешь, что они проиграли конкурс по этой крупной программе, над которой работал Деннис.
— Ну, вроде как. Так ведь они хотели обжаловать решение, верно?
— Да. И все было вроде бы хорошо — до сегодняшнего Дня.
Люси обрисовывает картину, составленную из разрозненных, скупых и горьких фраз Денниса.
— Не может быть! — раз за разом повторяет, слушая ее, Джим. — Не может быть!
— Может. Именно так все и произошло, — Люси в отчаянии прижимает ко рту кулак. — Я в жизни не видела его настолько убитым.
— И после такого… и после такого он продолжает защищать эту систему! Всю, без изъятия!
Люси кивает, шмыгает носом и снова стучит ножом.
Совершенно ошеломленный, Джим смотрит в окно, на отца. Деннис тщательно, аккуратно подтягивает гайку; можно подумать, что он кладет на место последние кусочки головоломки.
— Послушай, мама, мне нужно бежать.
— Что?
Джим уже рядом с дверью. Смываться отсюда, смываться, пока не поздно.
— Джим!
Но он уже пулей выскочил во двор. Да где же этот чертов ключ от машины? Нашелся, слава тебе, Господи. Еще секунда — и машина Джима летит по улице.
А ведь отец наверняка подумает, что я убежал из-за этого спора. Нет же, нет! Джим не видит ничего вокруг, ничего не соображает, а тем временем машина, за неимением других указаний, везет его домой. Где-то на полпути он приходит в себя и выворачивает на ньюпортскую трассу. Южная, укрытая низко нависающим бетоном, полоса, полумрак, пунктир галогенных фонарей… Джим хочет перейти на верхнюю, северную полосу; у Эдингера он даже выводит машину на развязку, но потом меняет решение и возвращается на южную. Куда ехать? Ну куда, спрашивается, может он поехать? И что делать? Вернуться и пообедать в компании родителей? Господи, ну как же можно было попасть в такое положение?
За окном машины мелькают фонари. Джим знает, что военная промышленность — злокачественная опухоль на теле страны, что она извлекает прибыль из смерти и страданий, что с ней нужно бороться всеми возможными способами, он уверен в своей правоте. И все же, все же, все же… Деннис, невидящими глазами уставившийся на безукоризненно чистый, не нуждающийся ни в каком ремонте мотор, какое у него было тогда лицо… Беспомощно глядящая из окна Люси, слава еще Богу, что она не отхватила себе палец… «Это была хорошая программа», — голос отца так и звучит в ушах.
Джим едет на север, по сан-диегской трассе. Только что, собственно, забыл он в Лос-Анджелесе? Можно так и ехать всю ночь, спрятаться от всего этого… Нет. Он сворачивает на восток по гарден-гроувской, затем — снова на юг по ньюпортской. Так вот и буду, значит, петлять, ездить кругами. Точнее говоря — треугольниками. В ярости на самого себя, Джим едет в Ньюпорт-Бич, никуда уже больше не сворачивая. Вид «Голодного краба» вызывает у него самую буквальную, физиологическую тошноту. Все прахом пустил, всю жизнь — к такой-то матери. И продолжаю это занятие.
Он останавливает машину в самом конце Ньюпортского полуострова, выходит на дамбу. Вода сегодня на удивление спокойная, волны лениво лижут песок, словно никакой это не «Великий или Тихий», а лесное озерце.
Какая-то компания жжет на пляже костер; ветер колышет языки огня, по фигурам людей пляшут желтые блики. Дамба сложена из огромных валунов, и далеко по ней сейчас не пройдешь — слишком темно. Да и зачем бы, собственно? Все равно у дамбы есть конец, и придется идти назад. От мира не спрячешься.
Джим возвращается в машину, опускает голову на руль и надолго застывает. Привычный запах, привычный вид потрескавшейся, замусоленной приборной доски… Иногда начинает казаться, что эта машина и есть настоящий его дом. В погоне то за большей площадью, то за меньшей квартплатой, то за лучшим освещением, то еще за чем-нибудь, Джим сменил за последние шесть лет добрую дюжину квартир. И только машина остается во всей этой чехарде неизменной, и в ней он проводит значительную часть жизни, по многу часов каждый день. Вот она и есть его настоящий дом. А страна проживания — аутопия. И другого дома у него нет.
Если не считать родительского. Джим начинает вспоминать. Когда семья переехала в этот маленький дуплекс, ему было всего семь лет. Они с отцом перекидывались на въездной дорожке мячиком. Однажды Джим пропустил очень легкий бросок и получил прямо в глаз. А еще они закидывали мячик на покатую крышу навеса для машины, и Джим его потом ловил. Папа установил баскетбольный щит. Он купил Джиму старый велосипед и сам его покрасил, в красный цвет и белый. А потом они, все вместе, устроили целое путешествие, осмотрели исторический музей и последние акры последней настоящей апельсиновой рощи (принадлежавшей кладбищу Фэрвью, угадали).
Странная штука — память, какого только хлама в ней не хранится. Ну чего, спрашивается, ради он все это помнит и вспоминает? И какое значение имеют его воспоминания? В мире, где люди, по большей части, рождаются для того, чтобы прожить короткую, жалкую, полуживотную жизнь, ютиться в картонных хибарах, ежечасно искать себе пропитание, существовать от одного куска хлеба до другого, который неизвестно когда будет, и, в конце концов, умереть от голода либо погибнуть на войне — неужели в таком мире имеют хоть какое-то значение воспоминания некоего жителя округа Ориндж, заурядного представителя среднего класса? И должны ли они иметь значение?
Уже десять вечера, скоро и свидание. Джим запускает машину и едет к Артуру Бастанчери.
Новое решение приходит к нему на полпути, где-то около Коста-Месы. Джим берет телефон и набирает номер Артура. Его сердце громко колотится, в такт гудкам.
— Да?
— Артур, это Джим. Я не успеваю к тебе. Если ждать меня, мы опоздаем на свидание. Лучше я подъеду прямо к той автостоянке, где мы берем ящики.
Секунда молчания, другая…
— Ладно, — сухо говорит Артур. — Время ты знаешь.
— Да. Туда я успею, обязательно.
Снова по ньюпортской трассе, на север, до гарден-гроувской (по пути ввести в автомозг программу), затем на запад, а у Хастера — нырнуть под верхний уровень молла.
Сумеречный мир старых улиц, канавы, забитые хламом.
Высохшие деревья. Гарбадж-Гроув.
Старые пригородные дома, теперь в каждой их комнате живет по целой семье.
Допотопные галогенные лампы в немногих целых еще фонарях: оранжевый мрак.
На всем — оранжевый отблеск.
Мир под крышей. Погреб Калифорнии.
Вот здесь ты не жил, никогда.
Джим оглядывается по сторонам — и начинает часто, судорожно дышать. Автостоянки, прачечные автоматы, дешевые лавки… «Чтобы увидеть все это, нужно съездить в Каир!» — кричит он и на какой-то момент теряет всю свою решимость; ему чудится будто невидимые великаны направляют на него струи воды из невидимых брандспойтов, швыряют его этими струями с места на место, играют им в какую-то свою, неведомую игру! Выход один — держаться намеченного плана и ни о чем не думать. Прекрати думать, прекрати думать! Сейчас нужно действовать! И все равно желудок его сжимается, сердце колотится как бешеное, его швыряют с места на место противоречащие друг другу истины.
Льюис-стрит выглядит в точности как раньше, — нечто вроде туннеля под западной частью Сити-молла, по обеим сторонам — склады с большими, по размеру грузовика, металлическими дверями, все двери закрыты и заперты, ведь уже ночь.
А вот и Гринтри-стрит, она упирается в Льюис-стрит, словно одна сточная канава, вливающаяся в другую. С бетонного потолка светят лампы — несколько штук галогенных, несколько ртутных. Они расположены как попало, без всякого плана. Джим медленно подъезжает к втиснутой между складов автостоянке. Стоянка маленькая, всего два десятка ячеек, расположены они вокруг двух массивных столбов, подпирающих верхние уровни молла. В дальнем углу — тот же, что и всегда, синий фургон.
Джим сворачивает на стоянку, трижды мигает фарами. Тормозит рядом с фургоном, выходит.
И сразу попадает в тесное полукольцо, четыре парня буквально прижимают его к машине. Парни те же, что и раньше, он узнает их всех — и они узнают его.
— Где Артур? — спрашивает самый высокий из четверых, негр.
— Будет здесь через пару минут, — небрежно бросает Джим. — А пока — грузите хозяйство в мою колымагу. На артуровской сегодня нельзя, и нужно торопиться. Артур приедет, и мы сразу рванем.
Негр кивает. Джим нервно сглатывает — теперь отрезаны все пути отступления.
Парни идут к фургону, Джим — следом за ними; легкое шипение, это пневматика открыла дверь. В темно-оранжевой тени смутно различаются пластиковые ящики, шесть штук. Джим подхватывает один из них — прежние были вроде бы полегче — и неуклюже шагает к своей машине.
— Сюда, на заднее, — говорит он парням.
Пять ящиков опускаются на ободранный винил заднего сиденья, шестой приходится положить впереди. Джим закрывает дверцу, смотрит на часы. Без десяти одиннадцать, скоро появится Артур. Теперь — просунуть руку в открытое окошко машины и нажать кнопку, активировать набранную по дороге программу. Четверо ничего не заметили. Джим возвращается к фургону.
— Большой сегодня груз, — замечает один из парней, все тот же негр.
— Работа будет большая.
— Да?
— Читай завтра газеты, все узнаешь.
— Это уж точно.
Джим нервно кружит около машин. Пару раз он выходит на Льюис-стрит, смотрит в одну ее сторону, в другую. Чуть не доезжая автостоянки, в узком просвете между складами, есть лестница и дверь, по виду — нечто служебное, однако, как выяснилось во время одной из предыдущих операций, это — самый обыкновенный вход молла, только — редко используемый.
Четыре парня, стоящие вокруг фургона, наблюдают за его действиями, то ли иронически, то ли скучающе, то ли еще как. В их глазах такое дерганье человека, идущего на; дело, вполне объяснимо, и Джим этому очень рад — сейчас он не сумел бы вести себя иначе. Правду говоря, ему очень хочется отойти в сторону и блевануть, пульс колотится уже не только в ушах, но и во всем теле, воздуху не хватает… Но время еще не настало.
В начале улицы показались фары. Джим смотрит на часы — и буквально чувствует прилив адреналина. Вот оно, пора!
— Эй! — кричит он парням. — Полиция!
И в тот же самый момент его машина сама, без водителя срывается с места, выезжает на Льюис-стрит и мчится по ней на юг. Сам же Джим бросается на север, ко входу молла.
Вверх по ступенькам. Джим спотыкается и чуть не падает; в ужасе представив, что могло получиться, он покрывается холодным потом. В путаницу молла, сперва на прогулочный уровень, затем, по широкой пологой лестнице — на второй, здесь можно бежать в добром десятке различных направлений. Джим на мгновение оглядывается.
Его преследуют. Двое.
Джим несется со всех ног, петляет между кучками покупателей, огибает вентиляционные шахты, кадки с растениями, фонтаны, витрины, продуктовые лотки. Короткий эскалатор, ведущий вверх. Бегом, прыжками через три ступеньки. Джим оказывается в большом зале, чуть не половину которого занимает подсвеченный лазерами фонтан. Взгляд вниз — вон она, эта парочка, стоят и растерянно озираются, но тут один из парней замечает Джима, и преследование возобновляется. Трудное это дело, гоняться за человеком в молле. Будь Джим поопытнее, знай он молл получше, затерялся бы здесь мгновенно. Но пока что он не затерялся, а заблудился. Этажи и этажи, лестницы и эскалаторы, разбегающиеся во все стороны, заполняющие все это изломанное, искривленное пространство, стократно множащиеся в зеркалах… Тут же ежедневно прогорает то один, то другой магазин, и все потому, что покупатель просто не может по второму разу найти понравившееся ему заведение. И два человека пытаются отловить в этом сумбуре третьего, весьма подвижного и подгоняемого паникой — какие, спрашивается, у них шансы на успех? Это же сложнейший трехмерный лабиринт, так что только и надо двигаться случайным образом, с общим направлением на запад, и они отстанут.
Во всяком случае — так кажется Джиму. Однако, когда он добирается до края молла и выскакивает наружу… Вот они, пожалуйста, бегом несутся по эскалатору.
Машина. Стоит себе, как миленькая, на примыкающей к автостоянке улице. Доехала, значит, по программе. Джим несется к ней через стоянку и только в последнюю секунду замечает, что туда же направляются трое полицейских, с явным намерением произвести осмотр.
Прежняя паника дополняется новой, Джим совершенно ошеломлен, однако преследователи выскочили уже на автостоянку, так что нельзя терять ни секунды. Не раздумывая, он подбегает к машине и кричит полицейским:
— Это моя! Они ограбили меня, они вытащили меня из машины, а теперь гонятся за мной!
Полицейские с сомнением изучают внешность Джима, затем смотрят, куда он указывает, и видят двух парней, перебегающих автостоянку.
— Вот они!
Парни замечают полицейских, резко поворачиваются и бегут к моллу. Великолепно!
Но это не все, на улице показывается знакомая машина, кроме Артура в ней сидят и остальные двое снабженцев.
— А вон и остальная шайка, — кричит Джим. — Там, в той машине! Ловите их, скорее!
Он указывает на машину рукой. И Артур это видит.
Не обращая внимания на приказ остановиться, Артур перестраивается в быстрый ряд. Двое полицейских бросаются к своему фургону, но третий, похоже, намерен остаться. И он с любопытством заглядывает внутрь джимовой машины.
— Эй! — кричит ему Джим. — Вон они, остальные! — и он машет в сторону молла. Пока полицейский пытается разглядеть злоумышленников, Джим распахивает дверцу машины, прыгает на сиденье и до упора выжимает акселератор. Машина прыгает вперед, оставляя позади кричащего и размахивающего руками полицейского.
Джим сворачивает направо, на Сити-авеню сейчас делать нечего, где-то там впереди полицейский фургон гонится за Артуром и его товарищами Да, Артур…
Джим въезжает на южную полосу санта-анской трассы. Погони вроде нет, ни той, ни другой. Организм реагирует на недавние события острой тошнотой. Господи, только бы не в машине. А с каким лицом смотрел на меня Артур, когда я показывал его полицейским… «Нет, нет, ты не понял! Все совсем не так!»
Так или не так, но Артура скорее всего проверят, и тех двоих — тоже. Только будут ли у полиции хоть какие основания держать их под арестом? Этого Джим не знает, зато он хорошо знает, что сидит в машине, под завязку набитой незаконным оружием, и что номер этой машины почти наверняка известен полиции. А кроме того, он только что предал друга, без всяких к тому оснований. Без всяких оснований? Господи, да как же трудно в этом разобраться! Джиму уже кажется, что он предал — тем или иным образом — всех, абсолютно всех своих родственников, друзей и знакомых.
Он беспокойно посматривает в зеркало заднего вида, не появились ли на дороге дорожные полицейские, или полицейские просто, или шерифы, или гражданские гвардейцы — кто же там знает, кого могут выслать в погоню за диверсантом? В краешке зеркала отражается небритая морда, полные болезненного ужаса глаза. И тут Джима охватывает невыразимое отвращение к себе.
— Трус! Предатель! — кричит он, лупя кулаками по приборной доске. — Придурок долбаный. — Вся его ярость, все негодование выплескивается наружу. — Ведь ты же знаешь, — бессвязно бормочет он, — ты же знаешь… что нужно… что нужно сделать… и ты не можешь… не можешь!
Он мчится как бешеный к Саут-Кост Пласе, резко тормозит напротив административного корпуса, на открытой стоянке, а затем выскакивает из машины, мгновенно вскрывает стоящий на переднем сиденье ящик и вытаскивает шедевр фирмы «Харрис» — управляемый снарядик «Москит» с зарядом растворителя «Стикс-90». Прямо здесь же, среди машин, он приклеивает крошечную пусковую установку к бетону, прицеливается в одно из темных окон высотного здания. А потом нажимает кнопку. Громкое шипение, яркий язык пламени, снаряд исчезает, и тут же окно разлетается вдребезги. Звук бьющегося стекла, а следом — еле слышный звонок охранной системы. С победным торжествующим воплем Джим покидает стоянку.
Ну а теперь — в Санта-Ану, навестить Первую американскую компанию титульного страхования и торговли недвижимостью. Все окна темные, вот и прекрасно. Очередная ракета, установлена на очередной автостоянке; она пробьет главную дверь конторы и уничтожит каждый находящийся там компьютер, каждую папку с документами. И я останусь без работы! Содрогаясь от истерического хохота, Джим запускает ракету; она попадает не совсем туда, в большое, зеркального стекла, окно, но какая, собственно, разница. А у этих-то другая охранная система, совсем другой звук сигнала.
Вдалеке воют сирены. Что бы еще такое покурочить? Наблюдательный совет округа, логово этой шайки, которая систематически помогала торговцам недвижимостью кромсать ОкО на кусочки, превращать его в бетонную пустыню. За всю сотню с лишним лет преступного обращения с землей и коррупции. Старинная ратуша Санта-Аны расположена под «Треугольником»; здесь совсем темно, можно устанавливать «Москит» спокойно и не торопясь. Теперь только нажать кнопку, и вот эта маленькая, совсем игрушечная ракетка в капусту расшибет всю нашу продажную администрацию. Что Джим и делает — а потом разражается сумасшедшим смехом.
Еще кого? Джим не может ничего придумать. В нем словно что-то надломилось, и теперь голова совсем не работает.
А вон — «Пышные пышки», и уже закрыты. А почему бы, собственно, и нет?
Еще одна риэлторская контора; почему бы и нет?
Один из ирвинских военных заводов, они же делают для армии микросхемы; почему бы и нет?
Неожиданно Джим соображает, что тут рядом — «Лагуна спейс рисерч». И он настолько преисполнен бешеной ярости, что с восторгом хватается за мысль наказать их за свое предательство. А что, из-за кого он все это сделал? Так что они вполне заслужили, чтобы их малость попугать. Пусть видят, насколько близки они были к уничтожению.
А дальше — пусть глядят в оба.
Похоже, Джим утратил не только способность думать, но и чувство направления, он долго плутает среди домов Мадди-Каньона, но в конце концов выезжает к начальной школе. Она стоит на самом краю каньона, на другой стороне которого возвышаются корпуса ЛСР. Джим вынимает два «Москита», относит их на школьный стадион, устанавливает, берет под прицел главный вход завода с огромной надписью «ЛАГУНА СПЕЙС РИСЕРЧ». Включает стартовые механизмы и бегом возвращается к машине.
Остались две штуки. Джим едет в Тастин и стирает в порошок внутренности еще двух контор по торговле недвижимостью.
Теперь — все, одни пустые ящики. Он выкидывает их прямо на полотно санта-анской трассы, смотрит, как испуганно тормозят идущие сзади машины. Снова в Тастин. У Джима перехватывает в горле, он дышит какими-то неровными, истерическими всхлипами. Редхиллский молл словно смеется над всеми его стараниями — даже когда он выходит из машины и начинает швырять булыжниками в окна. Стекла крепкие, закаленные, так что камни со звоном отскакивают и падают на землю. И никуда ОкО не денется, тут не поможет идиотский вандализм, даже сходить с ума — и то бесполезно. Он везде, он заполняет собой все реальности, даже — бредовые. Особенно — бредовые. Бежать некуда.
Вне себя от ярости и отвращения, Джим едет домой. Квартира вызывает у него приступ бешенства, он бросается к книжному стеллажу, наклоняет его и роняет, с непонятным наслаждением наблюдая, как разлетается вдребезги проигрыватель. Он начинает пинать книги, но вскоре бросает это малопроизводительное занятие и подходит к компьютеру. Сильный удар левой, и экран расшиблен вдребезги. Костяшки пальцев — тоже.
— Придурок сраный.
Приходится сбегать на кухню за сковородкой. Хряп! Хряп! Хряп! С этим покончено. Теперь — так называемое творчество. Вместе с каждой дискетой уходит в небытие больше тысячи страниц никому не нужных писаний — и слава Богу. Ящики, забитые распечатками; ну, этого хозяйства не так-то много, да и разобраться с ним просто — порвать на четвертушки и разбросать по комнате. Что еще? Компакт-диски? Сковородкой их. Разнести все эти винегретные симфонии в пластиковые ошметки. Вот теперь они перемешались действительно случайным образом, апогей творческого метода. Что еще осталось? Набросок, подаренный Ханой, — пополам его. Наклейки с апельсиновых ящиков — в клочья. Постепенно комната приобретает вполне пристойный вид. Что дальше?
Теперь — в спальню. Сперва — видеосистема, побросать все камеры на пол и расшибить вдребезги. Покончив с этим делом, Джим подпрыгивает, хватает одну из больших томасовских карт за край; длинный сухой треск, и округ Ориндж раздирается пополам, сверху донизу. Та же участь постигает и остальные карты, в конце концов Джим сидит посреди кучи бумажного хлама и остервенело рвет его на мелкие клочья. По щекам его катятся крупные слезы.
Звук подъехавшей машины. Остановилась прямо перед домом. Полиция? Артур со своими дружками? Охваченный нерассуждающей паникой, Джим открывает узкое окошко спальни и кое-как протискивается наружу, в заставленный мусорными баками двор. Мелькает неожиданная мысль — а вдруг компания Артура решила устроить в его квартире погром? В наказание за предательство. Джим сгибается пополам от хохота — да уж, удивятся ребята, так удивятся. Качаясь и спотыкаясь, истерически хихикая и непрерывно ощущая тяжелый ком в желудке, он все дальше углубляется в проулки между домами…
В таком муравейнике оторваться от преследования — плевое дело. «Это в каких же коробках мы живем! — думает Джим. — Коробки и коробочки! Вот и Проспект, теперь они в жизнь меня не найдут». Полицейские машины, одна за другой, мчатся в Тастин, к местам сегодняшних ночных происшествий. Что, беспокойная выпала смена? Джима охватывает почти непреодолимое желание выбежать на улицу и закричать: «Я, это я сделал! Это я сделал!» Он даже выходит на мостовую, но затем в ужасе отскакивает, прячется в густую тень. Его бьет крупная, неудержимая дрожь. А что там делают эти пешие, без машины, люди? Это странно, ненормально, нужно бежать. К «шевроле» своему лучше и не приближаться, общественный транспорт свелся почти к нулю еще до его рождения, на своих двоих далеко не уйдешь. Коротко хохотнув, Джим пробует остановить попутку. Вскоре он бросает бесполезное занятие, ни одна машина не останавливается, да и не остановится — кто же это в наше время берет пассажиров? Да и куда, собственно, ему ехать? Неспешной рысцой Джим добегает до Семнадцатой улицы, у него начинает сбиваться дыхание. Теперь в Тастин, потом Ньюпорт, потом Редхилл. Время от времени он подбирает увесистые камни и швыряет ими в окна встречающихся по пути риэлторских контор. Совсем уже готовый повторить тот же номер с каким-то банком, он вспоминает об охранных системах. Сколько их стронуто за последние часы? Десятка два, не меньше. А что, если в этот самый момент компьютеры отслеживают его путь, предсказывают его беспомощные метания?
Проезжающие мимо люди оборачиваются, пешеход — это подозрительно. Нужна машина. Без машины ты прикован к месту, беззащитен. И куда теперь деваться? Неужели я действительно здесь, действительно совершил все эти дикие поступки? Неужели и вправду попал в такое дикое положение? Джим подбирает ржавый колпак от автомобильного колеса, запускает им в витрину «Джека-ин-де-бокс». Красиво летел; к сожалению, витрина не раскололась, а только треснула. Но это — все равно что разворошить осиное гнездо; на улицу вываливается толпа продавцов и покупателей, заметив Джима, они бросаются его ловить. Джим ныряет в ближайший проход между многоквартирными домами, начинает петлять в путанице дворов и закоулков. Спотыкается о велосипед, поднимает его — с твердым намерением украсть: какое ни есть, а все же транспортное средство — и туг же бросает, встретив укоризненный взгляд приклеенного к рулю Микки-Мауса.
И вдруг — чудо. В том же самом Редхилле, чуть южнее, его догоняет автобус. Невероятно! Джим машет рукой, платит, садится. Кроме него и какой-то пожилой женщины в салоне ни души.
Автобус идет до Фэшен-айленда, и всю дорогу Джим пытается — совершенно безуспешно — отрегулировать свое дыхание. И все больше и больше злится на самого себя. «Ну и что же, — думает он, — значит, выйду я сейчас на улицу и сотворю какую-нибудь очередную глупость, так, что ли? По какому случаю разозлюсь еще сильнее и сделаю еще большую глупость!» Покинув автобус, он направляется в Фэшен-айленд, к японскому саду, состоящему из пластиковых бонсаев и самых настоящих — а к тому же и красивых — камней. Камней размером с бейсбольный мяч. Разодрав несколько пластиковых деревьев в клочья, Джим берет по булыжнику в руки и прямым ходом двигается к «Буллоку» и «Машину». За огромными витринами — комнаты, в которых сотня бедняков могла бы прожить пять сотен лет. А там — хромированные вешалки с рядами радужно расцвеченной одежды. Джим уже нацелился, чтобы швырнуть оба камня одновременно, но тут сзади раздается удивленный вскрик, кто-то хватает его поперек корпуса и поднимает в воздух.
Джим отбивается как бешеный, как берсерк, он пытается ударить невидимого противника камнями — камни стукаются друг о друга и падают; он пинается, извивается, брызгает слюной…
— Джим, Джим, успокойся. Отдохни. Это — Таши.
Джим расслабляется. Более того, когда Таши ставит Джима на пол и отпускает, тот чуть не падает. Оправившись от секундного обморока, он подбирает один из своих метательных снарядов и намеревается швырнуть его в витрину, но Таши решительно прекращает это безобразие, берет оба булыжника и закидывает их в изуродованный садик.
— Господи, Джим! Что это с тобой?
Джим садится на пол, его колотит. С дыханием совсем плохо — после каждого вдоха и выдоха все тело пронизывает острая боль.
— Я… я… — он пытается сказать присевшему на корточки Ташу нечто важное, но не может. Таш кладет руку ему на плечо.
— Успокойся. Теперь все хорошо.
— Нет, не хорошо, не хорошо! — он опять близок к истерике. — Не хорошо!
— Ладно, будет тебе. Успокойся. У тебя что, неприятности?
Джим кивает.
— Пошли тогда ко мне, чтобы ты не маячил тут, у всех на глазах. Пошли. — Таш помогает ему встать.
Вверх по ярко освещенному тротуару круто поднимающейся улицы; и слева, и справа — темнота, Ньюпорт-Хейтс давно уснул.
Навстречу едет полицейская машина; завидев ее, Джим съеживается от страха.
— Да какого хрена там с тобой стряслось? — качает головой Таш.
На его верхотуре темно и тихо; немного придя в себя, Джим начинает говорить. Заикаясь и запинаясь, он описывает свои приключения, точнее — последнюю, самую малую их часть.
— У тебя все дыхание сбилось, — замечает Таш. — Закапай эту штуку.
Он протягивает Джиму пипетку «Калифорнийского зноя» и начинает думать.
— Ну ладно, — решает он наконец. — Я и так, и так собирался устроить прощальную прогулку. А тебе, похоже, стоит на какое-то время убраться из этого города. Чего вскакиваешь, садись! Садись, говорю! Так вот, я прихвачу второй спальник и соберу для тебя рюкзак. Мало еды, но мы прикупим утром, в Лоун-Пайне. А ты сиди тихо.
Джим сидит. Да он, пожалуй, ни на что большее сейчас и не способен.
Через час рюкзаки собраны. Один из них Таши надевает на Джима; прихватывает другой, после чего они спускаются, садятся в крохотную машину Таша и въезжают на трассу.
Скрючившись на пассажирском сиденье, Джим смотрит на потоки красного-белого, красного-белого. Аутопия во всей своей красе. Узел, в который скрутило его желудок, начинает медленно, миллиметр за миллиметром, расслабляться. Дыхание делается ровнее. Где-то после Лос-Анджелеса он судорожно вздрагивает.
— Господи, Таш, я же ночью такого натворил — не поверишь.
— Да уж точно.
Джим начинает рассказывать.
— Но почему? — раз за разом восклицает Таши. — Почему?
И раз за разом Джим отвечает:
— Не знаю! Я и сам не знаю!
Высокогорная пустыня к северо-востоку от Лос-Анджелеса, машина едет по темной, безлюдной дороге, и только здесь Джим заканчивает свое повествование. И тут же забывается беспокойным, с дрожью и метаньями, сном.
(А тем временем в море вышла маленькая лодка; слегка покачиваясь на волнах, она бесшумно приближается к обрыву мыса Риф-Пойнт. Когда лодка подходит к цепочке рифов, берег оживает; все вокруг заливает слепящий свет прожекторов, искрами вспыхивает черная вода. И тут же раздается гулкий, раскатистый удар.
Не более чем предупредительный выстрел. Но двое, сидевшие в лодке, беспрекословно подчиняются гремящему из динамика голосу; они встают, закладывают руки за голову. В их глазах — полный ужас, сейчас они похожи на изображенных Гойей повстанцев, которых расстреливают солдаты…)
Джим открывает глаза; за окнами машины Алабама-Хиллз[59], дорога петляет по Оуэнс-вэлли. В этот предрассветный час старейшие в Северной Америке скалы выглядят странно и тревожно, огромные округлые валуны диким, невероятным образом взгроможденные друг на друга. Чуть дальше в темно-индиговое небо вздымается черная стена, восточные склоны Сьерра-Невады. Таши слушает японскую пентатоническую музыку, прихотливые переборы флейты, сопровождаемые звяканьем какого-то восточного струнного инструмента; он не спит, но весь ушел в какой-то свой, далекий, внутренний мир.
За окном появляется придорожный поселок Индепенденс, чудом сохранившийся осколок прошлого века; здесь Таши выходит из машины.
— Нам нужна еда.
Они останавливаются у круглосуточного магазинчика, покупают хлеб, сыр, шоколад. Таши идет в самую настоящую телефонную будку, прикрывает за собой дверь, куда-то звонит. Музей да и только. Покинув будку, он задумчиво кивает, чему-то улыбается.
— Поехали.
Они сворачивают на запад, дорога сразу же углубляется в горы.
— Тут есть небольшая заморочка, — сообщает Таш. — У нас только одна лицензия, так что пробираться нужно осторожно, а то еще нарвешься на кого не надо.
— А что, для похода по горам нужна лицензия?
— Да, конечно. Их дают в Тикертоне. — На лице Джима отражается полный ужас, и Таш смеется. — Вообще-то, это даже хорошо придумано. Но иногда бывает некстати.
Дорога тянется вдоль глубокой расселины, по дну которой бежит ручей. Склон крутой, и машина тащится совсем медленно. Цветы и кустарники Оуэнс-вэлли сменились соснами. В ушах закладывает от высоты. После нескольких поворотов они окончательно теряют долину из виду. Ветер, дующий в открытое окно машины, становится все холоднее. Подъехав к разветвлению, Таши останавливается, сводит машину с магнитной дорожки, включает аккумуляторы и немного отъезжает по ведущей влево грунтовой дороге.
— Рыбное место, — он указывает на виднеющийся впереди ручей. — И мы все еще за пределами заповедника.
Они складывают купленные припасы в рюкзаки, вскидывают рюкзаки на плечи и идут вдоль асфальтированной дороги. Светлеет, небо из индигового стало голубым, скоро поднимется солнце. Дорога перестает карабкаться в гору, идет почти горизонтально; впереди показывается автостоянка, с трех сторон окруженная крутыми обрывами, рядом е ней — несколько строений.
— Куда это мы пришли?
— Лесничество, здесь мы должны бы зарегистрироваться. Очень скоро двое лесников перекроют тропы, чтобы выяснить, кто мы такие и откуда взялись. Еще один пикет расположен прямо на перевале Кирсардж, — Таш указывает куда-то на запад. — Это — главный здешний перевал. Ну а мы двинем на север и перейдем хребет по другому перевалу, менее популярному.
— Ладно, — новость ничуть не тревожит Джима, он в жизни не видел никаких перевалов, так что какая ему разница, что один, что другой.
Они обходят лесничество стороной и углубляются в лес. Растут тут почти исключительно сосны и ели, землю устилает толстый ковер коричневых, остро пахнущих иголок. Верхушки гор уже освещены солнцем. Дойдя до развилки, они выбирают тропинку, идущую на север по дну каньона. «Рядом с тропой весело звенит ручей.
— Эту воду будут пить в Лос-Анджелесе, — смеется Таши.
В зарослях можжевельника и над узкими полосками травы, окаймляющими ручей, порхают сойки и зяблики. С каждым поворотом тропы открывается новый вид, то водопад, то отвесный, глубоко изрезанный трещинами гранитный обрыв. Справа поднимается солнце, воздух теплеет. Несмотря на натертые пятки, Джима охватывает непривычное для него спокойствие. Холодный воздух пропитан запахом сосен, ручей необыкновенно красив, вздымающиеся к небу скалы — величественны.
Они выходят к небольшой котловине; здесь ручей разливается озерцом. Джим застывает с раскрытым ртом.
— Красота-то какая. У нас здесь будет привал?
— Ты что, Джим, ведь сейчас только семь утра!
— А, конечно.
И снова крутая каменная тропа. Двигаться по ней трудно. В конце концов Таши и Джим выходят к замшелому берегу еще одного сюрреалистически идеального озера.
— Озеро Золотой форели. Высота — одиннадцать тысяч восемьсот футов.
Неожиданно Джим замечает, что от этой котловины ведет всего одна тропа — та самая, вдоль ручья, по которой они поднимались. Дальше пути нет.
— Так мы что, остановимся здесь?
— Не-а. Вон там, — Таши указывает на запад, — Драконий перевал. Туда мы и пойдем.
— А где тропа?
— Я же говорил, что перевал не пользуется особой популярностью.
И тут до Джима доходит.
— Так ты что, хочешь сказать, что на этом твоем так называемом перевале нет даже тропы?
— Совершенно верно.
— М-м-да…
Они снова вскидывают рюкзаки и начинают карабкаться по склону. Становится жарко. Джим сильно подозревает, что обе его пятки стерты до крови, лямки рюкзака режут плечи. Вслед за Ташем он поднимается по извилистой морене; тысячи лет назад здесь был ледник, а сейчас — царство камней, камней разбитых и перемолотых, иногда — чуть не в щебенку. Время от времени Таш и Джим делают остановку, чтобы отдохнуть и осмотреться. Далеко на востоке проглядывает Оуэнс-вэлли, а за ней — Уайт-Маунтинс, белые горы.
И снова вверх. Чтобы меньше скользить по осыпи, Джим идет за Ташем след в след. Левая-правая, левая-правая, из-под ног сыплются камни… все его мысли сосредоточены на этих шагах, на этих камнях. Совершенно ясно, что такой вот трудный, нескончаемый подъем — идеальная метафора жизни. Два шага вперед, на один шаг съехал. Выбрать дорогу получше и — вверх, по жестким, неустойчивым обломкам гранита, испещренным пятнами лишайника — светло-зеленого, желтого, красного, черного… Высокая цель вроде бы и рядом, рукой подать, но достичь ее невозможно. Да, почти идеальная, очищенная от всего лишнего модель жизни — жизнь, сведенная к движению. Выше и выше. Небо из голубого стало темно-синим, в нем висит раскаленный сгусток огня.
Подъем продолжается. Монотонное повторение шагов, каждый из которых отзывается острой болью в пятках, превращает мозг Джима в крошечную точку, сводит все его чувства к зрению и кинетическому ощущению тела. Ноги, бедра, все словно резиновое. В какой-то момент он замечает, что уже целые полчаса не думал ни о чем, кроме ног и камней под ногами. Он ухмыляется и тут же вновь сосредоточивает все свое внимание на неверной, уходящей из-под ног осыпи. Ветра нет, слышны только шаги и тяжелое дыхание.
— Почти дошли, — объявляет Таши.
Джим удивленно вскидывает голову; слева и справа тянутся, уходя за горизонт, вереницы огромных пиков, а прямо перед ним — склон, прямо ведущий к гребню, ко впадине между двух гор.
— Как ты себя чувствуешь? — интересуется Таши.
— Великолепно, — вполне искренне отвечает Джим.
— Молодец. А то некоторые плохо переносят высоту.
— Мне тут нравится.
Их обоих охватывает предвершинная лихорадка; у Джима пересохло в горле, он ловит воздух широко открытым ртом, но все равно упорно не отстает от прибавившего темп Таша. И вот наконец гребень, они стоят в широкой седловине, сложенной из огромных, неровных глыб розоватого гранита. По виду этот гребень — широкий тракт, тянущийся с севера на юг, густо уставленный сторожевыми башнями пиков; отдельные его участки зазубрены, как пила, кое-где на запад и восток ответвляются другие, меньшие гребни. На западе горы уходят далеко за горизонт.
— Господи, — благоговейно шепчет Джим.
— Вот здесь и позавтракаем, — Таши скидывает рюкзак, стаскивает с себя пропотевшую рубашку, раскладывает ее на солнце, сушиться. В воздухе — ни ветерка, ни дуновения; в небе — ни облачка. Идеальный сьерра-невадский день.
Они сидят и едят, и греются, как выползшие на камень ящерицы. Медленно поворачивается огромный шар Земли. Нарезая сыр, Джим поранил палец; он сует его в рот и не вынимает, пока не перестает сочиться кровь.
Покончив с едой, они надевают рюкзаки и начинают спускаться по западному склону. С этой стороны круче, а Таши выбирает еще более крутой путь, узкую неровную расселину. Они спускаются по камину — так, оказывается, следует именовать эту щель, — упираясь руками в стенки, ставя ноги на ежесекундно грозящие вывалиться обломки. При всех своих стараниях быть осторожным, Джим роняет камень чуть не на голову Таша — к полному того возмущению. А еще Джим сильно расшибает задницу. И если раньше он стирал себе пятки, то теперь, при спуске, страдают пальцы ног. Камин выходит на пологий склон, за которым виднеется небольшое, в каменных берегах, ледниковое озеро. Цвет воды потрясающий, по краю — аквамарин, а в центре — кобальт.
Они пьют из озера, долго и жадно. Время уже к вечеру.
— Следующее озеро — просто сказка, — говорит Таш. — Побольше этого, почти сплошь окружено обрывами, и только с одной стороны, у самой воды, лужайка. Колоссальное место для стоянки,
— Здорово, — Джим уже заметно устал.
Западный склон хребта зачаровывает. Поднимаясь с востока, они видели внизу Оуэнс-вэлли, место обжитое и вполне обычное. Теперь же перед Джимом раскрывается новый мир, лишенный какой бы то ни было связи с тем, старым, откуда выдернул его Таши. Джиму не удалось бы внятно описать этот ландшафт, слишком уж он нов и непривычен, но во всей его сложности, в самовольном изобилии его форм, есть нечто гипнотизирующее. Ничто здесь не создано по плану, здесь нет и двух одинаковых вещей, однако все соразмерно и гармонично.
С востока, из-за хребта, выползают облака. Таши и Джим спускаются по осыпи из крупных, заляпанных лишайником, гранитных обломков. В трещинах прорастает мох, а за мхом следуют хилые кустики, так это бывает. По камням бегут тени облаков. Теперь Джим идет не за Ташем, а параллельно, сам находит себе путь. Они пересекают склон молча, каждый погружен в свои мысли, каждый внимательно контролирует свои движения. И уже начинает мерещиться, что этот спуск продолжается бесколечно долго, едва ли не с того времени, как легли сюда огромные, рваные камни.
Далеко за полдень Таши и Джим подходят к очередному озеру, уже погруженному в тень окаймляющего его гребня. Гладкая поверхность воды похожа на синее зеркало.
— Да-а. Красота.
— У-гу, — Таши прищуривается. — Только здесь нельзя останавливаться — здесь люди.
— Где?
Таши указывает. Только теперь Джим замечает на другом берегу озера два крохотных красных пятнышка. И третье, оранжевое, чуть побольше — палатку.
— Ну и что? Мы их даже и не услышим, они нам ничем не помешают.
У Таша вид, будто ему предложили съесть дерьмо.
— Ни в коем случае. Из озера вытекает ручей, мы пойдем вдоль него к Драконьему озеру. По дороге должны быть хорошие места для ночевки, а если нет — станем у озера, оно — тоже красивое.
Джим устало взваливает свою поклажу на плечи и плетется вслед за Ташем вдоль широкой промоины в каменной кромке озера. Вода журчит по желтому граниту, протачивает себе русло в склоне, спадающем к долине.
Они идут до самого заката. Небо еще не потемнело, но все вокруг утратило отчетливость, погрузилось в полумрак. В черном мху, покрывающем плоские берега ручья, галлюциногенно сверкают альпийские цветы. Из каменных трещин тянутся причудливо скрученные кусты можжевельника. Каждый изгиб ручейка открывает новый миниатюрный шедевр ландшафтной архитектуры. Джим поминутно трясет головой: наверху — синий бархат неба, внизу — темный, жесткий мир камней, прорезанный светлой, как небо, лентой. Джим устал, сбил себе все ноги, спотыкается все чаще и чаще, но Таши идет теперь медленно, так что поспеть за ним можно. Кроме того, жаль прерывать эту бесконечно разворачивающуюся демонстрацию красоты и величественности.
В конце концов Таш находит рядом с ручьем плоский песчаный пятачок и объявляет его местом привала. Рюкзаки летят на землю.
Можжевеловые кусты, пять или шесть.
На западе — неоглядная даль.
Гранитный столб, вырастающий из тени.
«Столп общества», — говорит Таши.
На востоке хребет, через который они сегодня перешли;
край его пылает.
Дрожащий оранжевый свет; последние лучи заката.
Каждая скала высвечена, прорисована.
Каждый момент долог и тих.
Негромкий голос ручья бормочет и бормочет.
Светлая, синяя вода среди тяжелых теней.
Две крошечные фигурки, бесцельно бредущие.
О-о-о! О-о-о! О-о-о!
Воздух сам изливает медленный свет.
И ты жил здесь вечно.
— А как насчет поесть? — спрашивает Таши. Он сидит, облокотившись о свой рюкзак.
— Само собой. А костер разложим? Под этими кустами есть хворост.
— Ограничимся плиткой. В Сьеррах не так много топлива, чтобы раскладывать костры, во всяком случае — на такой высоте.
Они вынимают маленькую газовую плитку и готовят японскую лапшу. Когда Джим варит свою порцию, он, конечно же, сшибает котелок, а когда подхватывает котелок, чтобы спасти лапшу, то обжигает левую руку.
— Ой! — пальцы засунуты в рот. — Ладно, ничего страшного.
Таши захватил палатку, но ночь такая ясная, что решено ее не разбивать; они расстилают на песке матрасы, разворачивают спальные мешки, залезают в них и — наконец-то! — ложатся.
Луна на востоке, прячется за хребтом, но отблески ее света от ближних гор наполняют пространство бесконечным разнообразием теней, придают ему монохромную глубину. Журчит ручей. Все небо в звездах; Джим никогда не видел их столько, никогда и не подозревал, что их так много. Гораздо больше, чем спутников и боевых отражателей.
Дыхание Таша становится медленным и ровным, он спит.
Джиму никак не спится.
Он оставляет тщетные усилия, садится, закутавшись в спальник, смотрит… Появившиеся было мысли о прежней — там, внизу — жизни мгновенно и с позором изгнаны. Здесь, в горах, мозг не хочет касаться бредовых проблем ОкО. Не может о них думать.
Скалы. Темные силуэты кустов, на фоне звезд качаются черные иглы. Лунный свет на крутых изрезанных склонах, вырисовывающий мельчайшие детали. И Джим… Джим не знает, о чем думать. У него саднит и ноет чуть не в дюжине различных мест. Но и это кажется частью гор, одним из компонентов разворачивающейся сцены. Его чувства перенапряжены, у него кружится голова от стараний вобрать в себя все это вместе, сразу — и музыку катящейся по камням воды, и ветер в сосновых иглах, и огромную, поразительно сложную картину белого гранита, испещренного гравюрными штрихами трещин, далекие громады залитых лунным светом гор… Он не знает, о чем думать. И вобрать все это невозможно, старания тщетны, мурашки по коже — вот и весь результат. Кому же под силу такая огромность?
Но впереди еще вся ночь, он может смотреть, и слушать, и снова смотреть… Со странным, наполняющим все тело и рвущимся наружу экстазом Джим осознает, что эта ночь будет самой долгой ночью в его жизни. Каждый ее момент, тихий и длящийся, будет потрачен на открытие мира, о существовании которого он раньше и не догадывался, на открытие — дома. Он считал этот дом давно утраченной мечтой, но вот он, здесь, в Калифорнии, такой же реальный, как камень под расшибленной намедни задницей. Джим стучит по граниту ободранными костяшками пальцев. Скоро из-за хребта выйдет луна.
На следующее же утро после устроенного Джимом погрома из Нью-Йорка прилетел Дональд Херефорд. Вертолет, стоявший наготове в аэропорту Джона Уэйна, доставил его прямо на территорию ЛСР. Херефорд вышел на бетонку, не ожидая, пока остановятся лопасти, и ничуть под ними не пригибаясь.
— Что тут у вас случилось? — резко спросил он, глядя не на Лемона, а в сторону опытного завода. Лемон осторожно прокашлялся.
— Было совершено нападение, но у них, как я понимаю, что-то вышло не так. Почему — непонятно. Уничтожена вывеска у въезда в парковочный гараж. Ну и… еще мы поймали двоих парней, которые подошли к берегу на лодке, но у них ничего такого не оказалось, так что…
Чувствуя себя до крайности глупо, Лемон ведет Херефорда с вертолетной площадки вокруг опытного завода, а затем — к воротам. Шесть круглых металлических столбиков, вокруг каждого — затвердевшая лужа синего пластика. До прошлой ночи здесь красовалась вывеска «ЛАГУНА СПЕЙС РИСЕРЧ». Чушь собачья.
Два эксперта из ФБР заняты сбором улик.
— Похоже, пара «Москитов», точно таких же, какими атаковали в последнее время ваших коллег, — сообщает один из них. — Производство «Харриса», заряд «Стикса-90».
Херефорд цокает языком, становится на колени, с любопытством трогает изуродованный пластик. А затем ведет Лемона назад, к вертолетной площадке.
— Ну что ж, — отрешенно говорит он. — Значит, так оно и есть.
— А не может случиться, что они предпримут новую попытку?
Херефорд резко встряхивает головой. Лемона охватывает легкий озноб.
— А не можем ли мы… ну, как-нибудь… стимулировать новое нападение?
— Стимулировать? — коротко смеется Херефорд. — Или симулировать? Нет. Дело в том, что мы получили предупреждение. И теперь обязаны сделать все возможное, чтобы такое не повторилось. В противном случае наше поведение будет странным образом напоминать попустительство. Вот так.
Лемон судорожно сглатывает.
— И что же теперь будет?
— Все уже решено. Я приказал передать программу «Шаровая молния» новой конструкторской бригаде и перевести работы на завод во Флориде. Как ни крутись, в будущем месяце ВВС потянут нас к ответу. Постараемся объяснить им, что в выполнении производственного графика встретились некоторые трудности, но мы уже принимаем меры по исправлению положения.
Лицо Лемона вспыхивает, ему очень хотелось бы посмотреть на себя в зеркало — неужели совсем побагровел?
— Тут дело не только в графике…
— Я понимаю.
— ВВС тоже поймут.
— Это я тоже понимаю, — взгляд Херефорда делается холодным, очень холодным. — Но ведь в создавшемся положении у меня не очень много возможностей для выбора, вы согласны? Программа, разрабатываемая вашей командой, может превратиться для фирмы в «Большую косилку», и очень легко. Честно говоря, я готов поспорить, что именно так и случится, сколько я ни старайся выпутаться. Но руки опускать нельзя, сопротивляться нужно до последнего. Проблемы возникают буквально у каждой программы, связанной с антиракетной защитой. Как знать, может, и проскочем на общем фоне.
— Ну а что же мне делать со здешней командой? — убито спрашивает Лемон.
— Уволить, что же еще, — безразлично пожимает плечами Херефорд. — Законсервируйте производственные мощности. Лучших инженеров куда-нибудь переведите, если, конечно, для них найдутся места.
— А административный персонал?
— Тоже уволить, — Херефорд по-прежнему невозмутим. — Ведь мы устраиваем большую чистку. Нужно убедить военно-воздушные силы в серьезности своего отношения к проблеме. Так что делайте все, что в таких случаях полагается, — отправляйте на пенсию, в длительный отпуск, куда угодно. Главное — действуйте.
— Понятно. Понятно. — Лемон быстро обдумывает положение. — С Макферсоном распрощаемся — именно он отвечает сейчас за технические аспекты «Шаровой молнии»; кроме того, после всей этой истории с «Осой» наши приятели с базы «Эндрюс» будут очень рады такому увольнению. Но вот Дэн Хьюстон… Хьюстон — очень полезный работник… — Зловещий взгляд Херефорда заставляет Лемона съежиться и замолкнуть. Да, теперь, пожалуй, понятно, каким образом этот человек сделал свою карьеру. Такой холодной безжалостности Лемон еще не видел…
Наконец Херефорд прерывает тяжелое молчание:
— И Хьюстона — тоже. Увольте всех. И побыстрее.
И добавляет, поворачиваясь к ожидающему его вертолету:
— Благодарите Бога, что сами-то вместе с ними не вылетели.
Под конец того же рабочего дня Деннис Макферсон узнает, что его принудительно направили на пенсию. Сократили. Уволили. Как хотите. Новость появляется в виде сухого машинописного послания от Лемона. Увольняют Макферсона, естественно, не с завтрашнего дня, а с двухмесячным предупреждением, однако, если учесть неиспользованный отпуск и работу во время болезни… К тому же делать на работе ровно нечего, понаблюдать за переводом «Шаровой молнии» во Флориду — бессмысленный, по мнению Макферсона, и даже глупый маневр — назначили кого-то другого.
Одним словом, ходить в эту контору больше незачем. Абсолютно незачем.
Он быстро прикидывает на калькуляторе, сколько там набирается свободных дней. Ну вот, ничего он никому не должен, это за ними еще около недели. Но какая, собственно, разница, после двадцати-то семи лет работы в фирме?
Потерянный и ошеломленный, Макферсон просит принести коробку, складывает туда немногие личные вещи и отдает секретарше с просьбой отправить по почте. У Карен заплаканные глаза. Макферсон улыбается — совершенно некстати, но сейчас он слишком погружен в тяжелые мысли, чтобы реагировать на окружающее адекватно.
Карен сообщает, что Дэна Хьюстона тоже сократили.
— Плохо, — качает головой Деннис. Ну вот, пожалуйста, еще и это. Жалко Дэна, ведь для него увольнение — страшный удар. — А не пойти ли мне домой? — спрашивает он у стен кабинета.
Макферсон в крайнем потрясении и действует сейчас, как автомат, почти не воспринимая обстановку — за что и вознагражден неожиданным приятным моментом. Когда он идет на выход, из дверей лифта появляется Лемон.
— Деннис, мне нужно с вами поговорить, — в хрипловатом голосе отчетливо слышны начальственные интонации, привычка к беспрекословному повиновению окружающих. Не повернув головы и не замедлив шага, Макферсон выходит на лестницу, спускается к гаражу.
Выезжая из ворот, он даже не замечает исчезновения вывески.
На автомозге домой, путь, тысячекратно повторенный за эти долгие годы, и вот сегодня — в последний раз. В голове не укладывается. Время раннее, машин немного. Всего одна настоящая пробка, на переходе с лагунской трассы на санта-анскую. Поднимаясь на Редхилл, Деннис замечает, что улицы необычно пусты и как-то неверно освещены, словно все это — плохая кинодекорация. С Морнингсайдом то же самое, непривычен даже собственный дом.
Люси нет дома. В церкви, наверное. Деннис идет на кухню и садится за обеденный стол. Даже интересно, ведь за все время истории с «Осой» ему ни разу не пришло в голову, что на кону стоит собственная его работа. Он сражался только за программу.
Деннис сидит за столом и тусклыми глазами смотрит на солонку. Его охватило полное оцепенение, он даже сам осознает, что его охватило оцепенение. Вот так, значит, я все это воспринимаю, чувствую. Нет смысла бороться со своими чувствами. Люси всегда так говорит. Ну вот и прекрасно. Окунемся в оцепенение.
Хорошо это получилось, когда он прошел мимо Лемона. Всегда хотелось сделать такое. И чего это ради они перемещают «Шаровую молнию» во Флориду? Только нарушат все работы по фазированным решеткам, а ведь если бы удалось…
Нет, невесело смеется Деннис, с этим пора кончать. Дурная привычка думать о работе дома.
А о чем же думать теперь?
Проблема решается просто: он сидит и не думает вообще ни о чем.
Приходит Люси. Деннис рассказывает ей о случившемся. Она резко садится — почти падает — на стул.
Деннис поднимает глаза, смотрит на жену: ну что? Так уж оно вышло, и ничего тут не поделаешь. Люси тянется через стол, берет его за руку. Просто поразительно, насколько богатым может быть личный язык пожилой супружеской пары.
— Ты найдешь себе другую работу.
— М-м-м, — Деннис еще не думал об этом, а сейчас, после слов Люси, у него возникают сомнения. Его послужной список вряд ли произведет большое впечатление на какую-нибудь оборонную фирму.
Люси чувствует сомнения мужа, она отворачивается и сморкается, идет к раковине. Вид у нее расстроенный.
— А ты знаешь, — преувеличенно бодро говорит она через несколько секунд, — стоило бы съездить на участок, в Эврику. Тебе полезно сменить обстановку. А мы там с того самого пожара ни разу не были. Может быть, пора построить этот домик, о котором ты все время говоришь.
— А как же церковь?
— Попрошу Елену, она меня подменит. Отпуск — это же здорово, — Люси говорит вполне искренне, она любит путешествовать. — Можем же мы использовать случай и доставить себе маленькое удовольствие, если уж все равно так получилось. А потом все как-нибудь наладится.
— Я подумаю. — Что должно обозначать: а пока не приставай ко мне с этим.
Люси замолкает. Она начинает готовить обед. Деннис смотрит, как она суетится. А потом все как-нибудь наладится.
Ну что ж, у него остается Люси. Вот уж это не изменится никогда. Бедный Дэн. Чего-то она совсем расчихалась, простудилась, наверное. Он с трудом сдерживает улыбку; Люси ненавистна сама мысль поселиться на северном побережье Калифорнии, вдали от всех знакомых. А вот он об этом мечтал. Построить себе халупу, собственными руками, и чтобы все было сделано, как надо. Да что, в конце концов, там что ли нет церквей? И недели не пройдет, как у нее появится уйма знакомых. А вот он… ну, да это не важно. У него же и здесь нет друзей. Во всяком случае — настоящих, так, несколько знакомых из числа коллег, в большинстве своем они ходят в какие-то другие, свои компании, почти исчезли из его жизни. Нужно позвонить Дэну. Так что переселение в окрестности Эврики ничего толком не изменит. Деннису с первого взгляда понравился этот скалистый, поросший деревьями берег, соленый безлюдный простор океана.
— Съездить туда можно, — говорит Деннис. — Уж это-то во всяком случае. Строить сейчас поздновато, лучше начинать такое дело весной или летом. Но мы можем осмотреться, выбрать место для дома.
— Правильно. — Люси внимательно изучает содержимое холодильника. — И давай устроим самый взаправдашний отпуск. Поедем отсюда своим ходом, вдоль всего побережья.
— А первую остановку сделаем в Кармеле.
— Мне нравится этот городок.
— Я знаю.
Денниса заливает волна мучительной нежности. Он не совсем еще вышел из своего оцепенения, все его чувства какие-то… путаные, что ли? Он их толком не понимает. Отчетливо ясно одно — вот тут, рядом, стоит его жена, женщина, которая в любой, абсолютно любой ситуации найдет хорошую сторону. Обязательно. Как бы ни было ей трудно. Я ее не стою, думает Деннис. А в то же время — вот она. Ему почему-то становится весело.
Люси осторожно смотрит на него, улыбается. Может быть, она как-нибудь чувствует мои мысли. Теперь она у кухонного стола, чем-то там усердно занимается. Немного напускная деловитость, думает Деннис, и сразу вспоминает об ЛСР. Господи, да какая же это ерунда. Ерунда это. Двадцать семь лет.
Люси начинает подавать на стол, но в этот самый момент звонит телефон.
— Да, — говорит она, неуверенно глядя на мужа. — Да, он дома.
Со страхом в глазах, она передает мужу трубку.
— Алло?
— Деннис, это я, Эрни Клусински, — один из тех самых полуутраченных друзей Денниса; сейчас он работает в Ла-Абре, на «Аэроджет».
— Привет, Эрни. Как дела? — Деннису самому противно слышать неестественную бодрость своего голоса.
— Прекрасно. Слушай, Деннис, мы тут как раз узнали, что там случилось у вас в ЛСР, и я сразу подумал, а не забежишь ли ты к нам ненадолго? Пообедаешь со мной и моей начальницей, Соней Аддинг, ну и поговорим кое о чем. Расскажем тебе, чем мы здесь занимаемся, обсудим возможности. — Пауза. — Если, конечно, тебя интересует такой вариант.
— Интересует, точно интересует, — Деннис на мгновение замолкает, быстро прикидывает. — Да, Эрни, огромное тебе спасибо, очень хорошо, что ты обо мне вспомнил. Только, м-м-м, тут есть одна штука… — Деннис молчит еще секунду, затем решает. — Понимаешь, мы с Люси хотели съездить на север, устроить себе отпуск. Раз уж подвернулся такой удобный случай. — Шутка жалкая, выморочная, но Эрни смеется. — Так, может, отложим это немного?
— Да конечно, конечно. Спеху тут нет никакого. Ты только позвони мне, когда вернешься, и сразу договоримся. Я рассказал Соне о тебе, и она сразу заинтересовалась, захотела встретиться.
— Это ты хорошо придумал. Спасибо, Эрни.
На том разговор и кончается.
Все еще в задумчивости, Деннис возвращается за стол. Глядит на тарелку, на легкий пар, поднимающийся над запеканкой.
— Это кто был, Эрни Клусински?
— Он самый. — Странный сегодня день.
— И что ему нужно?
— Охотник за головами, — кривовато усмехается он. — Прошел слух, что Макферсона выпустили на свободу, вот начальница Эрни и захотела со мной побеседовать. А может быть, и взять к себе в подручные.
— Но это же потрясающе!
— Возможно, возможно. Только «Аэроджет» занимается наземными лазерами, шестой фазой антиракетной защиты. А мне до тошноты не хочется влезать в такие штуки.
— И я бы тебе не советовала.
— Все это — напрасная трата времени, — снова возвращается к больной теме Деннис. — Но «Аэроджет» — очень крупная компания, у них ведется много самых разных исследований. Если бы попасть в подходящий отдел…
— Поговоришь с ними, вот все и выяснится.
— Да. Кстати, я сказал Эрни, что сперва мы съездим в отпуск.
— Я слышала, — улыбается Люси.
— Как бы там ни было, — пожимает плечами Деннис, — давно пора посмотреть на наше поместье. — Некоторое время он ест молча, потом замирает, задумчиво постукивает ложкой по столу. — Странный сегодня выдался день.
Вечером они укладывают чемоданы, прибирают квартиру — предотьездный ритуал, неукоснительно выполняемый тридцать уже лет. Мысли Денниса путаются и разбегаются, его чувства ежесекундно меняются: от неспособности поверить в случившееся к болезненной обиде, от обиды — к ярости, к оцепенению, к горькому сарказму. И здесь же — напряженное, с затаенным дыханием, ожидание, ощущение свободы. Если уж на то пошло, он совсем не обязан принимать предложение «Аэроджета». А вот захочет и примет. Ничего четко определенного, обязательного. Может случиться абсолютно все что угодно. И ему никогда не придется впредь иметь дело с «Шаровой молнией», никогда не придется выслушивать понуканий Стьюарта Демона. Даже не верится.
— Да, нужно все-таки позвонить Дэну.
Крайне неохотно Деннис набирает номер и с неимоверным облегчением слышит механический голос автоответчика. Он оставляет коротенькое сообщение, говорит Дэну, что нужно бы встретиться, что позвонит ему после поездки, и вешает трубку. Бедняга Дэн, где-то он сегодня?
Люси звонит Джиму. Нету дома, и даже автоответчик выключен.
— Беспокоит он меня, — говорит она, нервно закидывая вещи в чемодан.
— Он и сам не понимает, что с ним такое, — пожимает плечами Деннис. Он все еще зол на Джима за вчерашнее, когда тот убежал, даже не пообедав. Мог бы подумать о матери, как ей будет обидно. А весь этот их спор — сплошная глупость; Деннис удивляется себе, чего это так разболтался, особенно — когда собеседник ровно ничего не понимает. Хотя и должен бы понимать! Должен бы. Да, с ребеночком сплошные проблемы. Ребус.
— Давай не будем о нем сегодня.
— Хорошо.
Деннис загружает чемоданы в багажник машины.
— Как тебе кажется, — спрашивает Люси, выключая в спальне свет, — пойдешь ты к ним работать?
— Вот вернемся, тогда и посмотрим.
Пять часов утра — традиционное для них время отъезда; Деннис задним ходом подает машину на улицу, едет к санта-анской трассе, сворачивает на север, и они покидают округ Ориндж.
Таши и Джим возвращаются к машине через трое суток. Джим пребывает в жалком состоянии — все ступни в потертостях и водяных пузырях, один разрезанный палец и три обожженных, здоровенная ссадина на ноге, вывихнутое колено, растяжение левого голеностопа, физиономия обгорела, особенно нос и покрывшиеся глубокими трещинами губы. Для полной радости он чуть не вышиб себе колом от палатки глаз и сделал весьма неосторожную попытку поменять баллон газовой плитки при свечке. Еще счастье, что взрыв был не очень сильный, сгорели ресницы, щетина на подбородке и волосы на запястьях, только и всего.
Одним словом, Джим — далеко не тертый и бывалый турист-альпинист. И все равно он доволен. Тело поуродова-но, зато дух пребывает в блаженном спокойствии. Пока, во всяком случае. Он открыл новый мир, и этот мир никуда больше не денется, навсегда останется рядом. И физически: прокатился немного по трассе, и — вот оно, и ментально, как некая часть его мозга, часть, которую он нашел для себя тогда же, когда и горы. И уж она-то пребудет с ним всегда.
Он стенает, подходя к машине и скидывая рюкзак, он стенает, когда Таши выводит машину с проселка на настоящую дорогу, он продолжает стенать, когда машина бежит по трассе — сидит, понурив голову, и самым натуральным образом стенает. Однако, положа руку на сердце, Джим чувствует себя великолепно. Сейчас его не пугает даже перспектива возвращения в ОкО, он открыл в себе новые силы для борьбы, новую решимость.
— Жаль, не прихватили с собой Сэнди, — говорит он Ташу. — Вот кому бы точно понравилось.
— Когда-то он ходил со мной, — замечает Таш, — а сейчас все время занят. Кроме того… — он слегка прищелкивает языком. — Вот мы вернемся и посмотрим, как там у Сэнди. Думаю, его уже выпустили под залог.
— Чего?
— Тут, понимаешь ли, вот в чем дело… — Таши рассказывает о контрабандистской вылазке, о товаре, припрятанном под обрывом в непосредственной близости от ЛСР. — А потом ЛСР усилила меры безопасности, и до банок стало не добраться. Судя по всему, ваше нападение на ЛСР должно было отвлечь охранников, чтобы Сэнди получил возможность проскользнуть с моря и вытащить свою заначку.
— Что-о? Господи ты Боже…
— Да ты успокойся, успокойся. Ничего с ним особенного не случилось. Утром, когда мы покупали в Индепенденсе еду, я позвонил Анджеле и все узнал. Его взяли охранники ЛСР и сразу сдали в полицию. Так что — никаких проблем.
— Никаких проблем? Господи Иисусе!
— Да, никаких. Угодить за решетку — это далеко не самое худшее, что может случиться. Я ведь очень беспокоился о Сэнди. Его же могли и пристрелить, очень свободно.
Такая мысль повергает Джима в полное молчание.
— Так что — все в порядке, — успокаивает его Таш.
— Господи, — шепчет Джим, — я же ничего не знал! Ну почему Сэнди мне не сказал?
— Вот уж не знаю. Ну а сказал бы он — и что бы ты тогда сделал?
Джим нервно сглатывает, сказать ему нечего.
— А раз уж с Сэнди все в порядке, так и лучше, что ты не знал.
— Боже мой, сперва Артур, а теперь и Сэнди…
— Да уж, — смеется Таши. — Той ночью ты спутал все планы очень многим людям. Ничего, это не страшно.
Машина катится на юг. И снова голова Джима буквально бухнет от проблем ОкО, никуда, видно, от них не денешься. С возвращеньем вас. Теперь только страшным усилием можно будет удержать хоть малый осколок того огромного спокойствия, которое охватило его в горах. Джим может потерять свой новообретенный мир, он понимает это — и боится этого.
По мере приближения к дому стихает и Таши; они едут в полном молчании.
К вечеру они миновали перевал Кахон, дальше пошли утыканные домами холмы, еще дальше — сплошь застроенная низина. Лос-Анджелес, Город Света. Огромная развязка, где Пятый встречается со Сто первым, Двести десятым и Десятым, кажется им абсолютно нереальной, это — какой-то элемент ландшафта чуждой и непонятной планеты, сплошь покрытой древним, миллионолетним городом.
Еще немного — и машина въезжает в ОкО; здесь все, по крайней мере, знакомо, так что удивление слегка притупляется. Этот инопланетный пейзаж им не нов, они здесь живут. Это — место ссылки, ссылки из того, другого мира, в который они так ненадолго наведались.
Таши довозит Джима до дома.
— Спасибо, — говорит Джим. — Все это было…
— Да ладно. — Все последние часы, пока за окнами машины мелькала Южная Калифорния, Таш пребывал то ли в трансе, то ли в глубоком раздумье. — А вообще — было действительно здорово. — Он протягивает оторопевшему от такого неожиданного жеста Джиму руку. — Увидимся.
— Обязательно!
— Ну — пока. И Таши уезжает.
Джим остается один, на своей улице. Он плетется в свою квартиру. Там — полный разгром, он и квартира великолепно соответствуют друг другу. Как и всегда. Он озирает последствия своей истерии, своего бешенства, озирает довольно равнодушно, но с некоторой примесью… сомнения? ностальгии? Чего-то в этом роде. И печально вздыхает.
Через кучи хлама, по вытряхнутым со стеллажа книгам, по расшибленным компакт-дискам и изуродованным дискетам Джим идет в ванную. Раздевается. Да, прилично досталось этому грязному телу. Он становится под горячий, сколько можно терпеть, душ. Наркотическая смесь из равных долей жгучей боли и наслаждения; он приплясывает и поет:
В околоплодные воды любви Я без раздумья нырял. Живчик свою яйцеклетку нашел — Выиграл я, или я проиграл?
Он вытирается — опасливо, осторожно, и осторожно же заползает под простыню. Постельное белье, какая же это роскошь. Он опять дома. Он уже и не понимает толком, что это такое, но — вот оно. Он дома.
Следующий день Джим проводит в Трабукском колледже, договаривается о расписании на следующий семестр, а затем возвращается домой, нужно ликвидировать последствия недавнего погрома. Значительную часть вещей остается только выкинуть, они безнадежно изуродованы. Музыку придется собирать наново, с нуля. То же самое и с компьютерными файлами. Ну уж там-то не было ничего особо ценного.
А вот карты, их жалко до слез. Купить такие еще раз — об этом и думать нечего. Кусается. Джим аккуратно, как те головоломки, собирает карты из обрывков, переворачивает их, одну за другой, лицом вниз, подклеивает, по возможности — разглаживает. А затем вешает на прежние места.
Странновато они выглядят: жеваные, со вполне очевидными разрывами. Ну, словно какое бумажное землетрясение искорежило бумажный ландшафт, и так — раза три подряд, не меньше. Разгром, какое ни на есть восстановление, и снова разгром, и снова, снова… Ну… а ведь это, если разобраться, и правильно. Ведь карта — она что? Схематическое воспроизведение ландшафта. А у многих ландшафтов — в том числе и у ландшафта ОкО — духовная составляющая гораздо важнее физической. Да и вообще, лучше их не склеишь.
Затем Джим бродит по гостиной и собирает разбросанные повсюду клочки бумаги. Вот эта лежащая на столе куча рванья, она, значит, и есть суммарный плод всех его литературных потуг. Джиму становится немного нехорошо. Ну вот, скажем, заметки по истории ОкО, уж они-то такого никак не заслужили. С другой стороны, они же никуда и не девались, все они здесь, в куче. И снова то же, что и с картами, занятие — Джим собирает по клочку листы, складывает их, склеивает. Потом перечитывает свои опусы и все их, за исключением истории, выкидывает. Тут тоже начнем с нуля.
Покончив с ювелирной работой, он берется за грубую — вытаскивает пылесос и пылесосит везде, куда только можно им дотянуться. Губка и моющий порошок, тряпки, бумажные полотенца и жидкость для мойки стекол, бельевой отбеливатель — это для пятен на обоях… Джим работает всеми этими орудиями с такой отчаянной яростью, словно наглотался дури, словил глюки и преисполнился отвращения к грязи и беспорядку, даже самые малые количества которых стали казаться неизмеримо огромными. Маленький кухонный приемник, на счастье уцелевший при погроме, подогревает Джима тем самым хитом «Трех Чайников и Глупого Гуся»:
Тут Джим начинает подпевать приемнику. «И все полетит на хрен!» — орет он хором с «Чайниками», а затем дополняет песню куплетом собственного сочинения:
Несомненно, какой-то порядок нужно установить. Только без фетишизма, пусть будет гибкая структура, символически отображающая внутреннюю гармонию, какую именно — это мы выясним по ходу дела. Джим изо всех сил пытается создать новую структуру из все тех же, прежних материалов…
Несчастные, ни за что пострадавшие книги свалены на диван. Ну чего было на них-то бросаться? К счастью, им досталось не очень сильно. Джим заново сооружает из кирпичей и досок стеллаж, начинает заполнять его полки. Неужели в расстановке книг так уж важен алфавитный порядок? Попробуем рассовать их произвольным образом, посмотрим, что из этого выйдет.
В конце концов с приборкой покончено. Сквозь открытое окно комнату заливают косые лучи предзакатного, опустившегося ниже трассы солнца. Дверь тоже открыта — чтобы сквозняк унес с собой столбом стоящую пыль. Это надо же себе представить, чтобы в этой квартире — чистота и порядок! Джим выносит весь хлам в мусорный бак, возвращается. Затем собирает останки спально-сексуальной видеосистемы и тоже выбрасывает. «Долой изображения». Возвратившись снова в квартиру, он снова ее огладывает и снова — еще больше прежнего — удивляется. Вполне пристойное жилье, во всяком случае — в этот час и в это время года.
Джим жарит себе яичницу, а потом звонит Хане. Трубку не поднимают, автоответчик выключен. Вот черт. Он звонит родителям — и, к крайнему своему удивлению, слышит голос автоответчика. Сегодня же вроде еще не пятница, куда же они подевались? Неужели уехали из города? Ведь во всех прочих случаях они этой техникой не пользуются.
Дома делать нечего, так что, послонявшись немного из угла в угол, Джим едет к родителям, посмотреть, что там и как.
И вправду никого дома. К кухонной ставне пришпилена записка.
Джим, пишет Люси, папу уволили с работы. Мы едем в Эврику, посмотреть, как там участок. Поливай, пожалуйста, цветы. Вернемся через две недели.
Уволили! Да что у них там, в ЛСР, работы что ли мало?
В полном недоумении Джим отпирает дверь, бесцельно тычется по комнатам родительского дома. Как же это могло случиться?
Очень странно видеть с детства знакомую квартиру пустой. Впечатление, будто ее покинули навсегда.
Почему, с какой стати его уволили? Ублюдки! И чего я, спрашивается, выпендривался, ехал бы с Артуром, и расплавили бы мы все ваше дерьмо к чертовой матери.
Ну а если бы и так, уж тогда-то отца уволили бы еще вернее. Джиму и в голову не приходит, что уничтожение завода ЛСР могло неким образом помочь отцу удержаться на работе, он почти уверен в обратном. Он ничего не знает.
Джим сидит в прихожей, откуда видны все комнаты маленькой квартиры, комнаты, в которых прошла большая часть его жизни. А теперь это просто пустые клетушки, словно смеющиеся ему в лицо своей тишиной и безмятежностью. «Так что же все-таки случилось?» Он вспоминает лицо Денниса, склоненное над моторным отделением машины. Деннис, с непоколебимым упорством цепляющийся за свои убеждения…
Растерянный и опустошенный, Джим выходит во двор, садится в машину. И все сначала, думает он. Я готов начать все сначала. Построить себе новую жизнь. А каким, спрашивается, образом? Ведь материалы под рукой все те же самые… Каким образом можно начать новую жизнь, когда все вокруг остается таким же, как и прежде?
По пути к Сэнди он даже не глядит в сторону Саут-Кост Пласа.
За дверью — непривычная тишина.
— Привет, Джим, — говорит Анджела.
— Привет, Анджела. А Сэнди… как там с ним, все в порядке?
— Да, все прекрасно. — Анджела проводит Джима на кухню; здесь тоже до странности тихо и пусто. — Он улетел в Майами, повидать отца.
— Я узнал только сегодня, от Таша. Мы с ним все это время были в горах, как раз той ночью и уехали, а то я зашел бы раньше. И мне очень, очень жаль…
— Не изводи себя, Джим, — останавливает его Анджела. — Ни в чем ты тут не виноват. Таш уже рассказал про твои подвиги, и мне даже понравилось. Это надо же было на такое решиться! А с Сэнди все обошлось; через несколько дней он вернется, и жизнь войдет в норму.
— Но ведь его вроде арестовали?
— Чепуха это все. Подозрения у них есть, но подкрепить их нечем. К тому же задержали его не полицейские, а частные охранники, для суда такой арест почти не имеет значения. Сэнди и Боб говорят, что просто катались там на лодке, и нет никаких доказательств обратного. Все будет хорошо, не беспокойся.
— Ну, если…
Видя, что Джим не совсем еще успокоился, Анджела заставляет его сесть.
— Они же и поймали их не на берегу, а в море. Сперва, говорит Сэнди, было страшновато, ведь они сделали предупредительный выстрел, а потом наставили на ребят автоматы и все такое. Ну и потом он просидел пару дней в камере. Но ничего серьезного ему не грозит, во всяком случае, мы так надеемся. Самое большее, если Сэнди придется прекратить на время свою торговлю. А может, и не на время, а насовсем. Мне бы хотелось, — слегка улыбается она, — чтобы насовсем.
— А что с Артуром? — спрашивает Джим.
— Исчез, будто и не было такого. Куда он делся, что с ним случилось, — никто не знает. Честно говоря, меня это не очень и волнует.
Судя по всему, она имеет зуб на Артура — считает, что именно по его милости все они вляпались в авантюру с диверсией и вытаскиванием закаченного товара, хотя, как кажется Джиму, это не совсем справедливо. На какой-то момент Анджела помрачнела, сникла, и тут до Джима неожиданно доходит, каких усилий стоит ей знаменитая ее жизнерадостность. Ведь оптимизм, думает он, это совсем не биохимия, а манера поведения, он требует непрерывной работы.
— Не понимаю, — говорит Анджела, — как он мог впутаться в такую идиотскую историю. И добро бы только сам, так он и тебя затащил. Ну а ты-то каким местом думал? Надо же хоть что-то понимать.
— В общем-то да, — уныло соглашается Джим. А что тут, собственно, возразишь? Как ни крути, их использовали для прикрытия наркооперации. Ну а те, предыдущие случаи… Неужели, и там то же самое?
— Но… нет, мне кажется, Артур действительно верил в то, чем мы занимались. Не думаю, чтобы он делал все это за деньги или из какой там еще корысти — он и вправду хотел изменить положение вещей. Ведь нужно же как-то сопротивляться! Нельзя же так вот взять и капитулировать, со всем согласиться!
— Не знаю, — пожимает плечами Анджела. — То есть стараться изменить жизнь нужно, тут нет сомнений. Но должны же быть какие-то другие пути, не такие опасные и вредоносные.
А в этом-то Джим как раз не уверен. Некоторое время они с Анджелой сидят молча, затем он прощается и уходит.
Несмотря на все старания Анджелы, разговор никак не улучшил его настроения. Ну как можно было предугадать, что диверсия против диверсии приведет к таким неприятностям? Сэнди вляпался по самые уши, а об Артуре лучше и не говорить. Да и чего, в итоге, добились мы с Артуром? Сопротивлялись мы системе, или были ее частью?
Ну неужели ничто и никогда не может быть простым и чистым? Скорее всего — нет. Ведь каждое твое действие осуществляется в сложившейся сети обстоятельств… Ну и как же тогда принимать решения? Откуда тебе знать, как нужно действовать?
Джим едет в Фаунтин-вэлли, к Артуру. Ступеньки при входе, почерневшая деревянная лестница с бежеватыми оштукатуренными стенами, узкий коридор, слева и справа — бесконечные ряды дверей. А вот и квартира Артура, триста сорок четвертая. На стук никто не отзывается, но дверь не заперта. Пусто. Джим стоит и смотрит на выгоревшие оконные занавески. Визионерская, почти религиозная экстатичность Артура, его наслаждение прямыми, непосредственными действиями… Да нет, конечно же, он верил в свое дело. Вне зависимости от всех этих связей с Реймондом. У Джима нет ни малейших сомнений. Более того, он по-прежнему согласен с Артуром — нужно что-то делать. Сопротивляться нужно, и обязательно, вопрос только в методе.
— Прости меня, Артур, — говорит он вслух. — Надеюсь, с тобой все в порядке. Надеюсь, ты продолжаешь свое сопротивление. И я тоже продолжу.
— Тем или другим способом, — добавляет он, выходя из квартиры. И сразу понимает, что выполнить это обещание будет очень трудно, что он никогда еще не ставил перед собой такой сложной задачи. Раз и Артур, и отец правы — одновременно! — ему придется найти свой собственный путь, либо между их путями, либо где-то совсем в другом месте. Нужно найти путь, который никак, ни при каких обстоятельствах не станет частью огромной машины войны, путь, который поможет — хотя бы немного — изменить образ мыслей Америки, ее душу.
Хотя уже поздно, но Джим решает заехать к Ташу, обсудить положение. Ему необходимо с кем-нибудь поговорить. Он поднимается наверх, выходит на крышу. Пусто. Совсем пусто, нет ни Таша, ни даже палатки.
— Черт!
«Что же это такое происходит? — думает Джим. — Куда же они все разбежались?» Он обходит всю крышу, словно пустая бетонированная площадка может неким образом намекнуть, куда подевался Таш. Ничего. Исчезли даже ящики, в которых росла морковка-петрушка.
Внизу — россыпи огней. Ньюпорт-Бич и Корона-дель-Мар. Где-то кто-то играет на саксе, а может, это просто запись. Хрипловатые, печальные звуки, в минорных терциях. Джим стоит на краю крыши и смотрит на море, чернеющее за всеми этими трассами и башнями домов. Каталина, сейчас она похожа на залитый огнями океанский лайнер, плывущий вдоль черного горизонта. Таши…
Вернувшись домой, Джим ложится в гостиной, на диванчике, а затем всю ночь безуспешно пытается уснуть; утром он звонит Эйбу.
— Слушай, Эйб, а куда это делся Таши?
— Он вчера уехал на Аляску. — Долгая пауза. — А что, он с тобой не попрощался?
— Нет! — Джим осекается, вспомнив свое расставание с Ташем. — Хотя не исключено, что сам-то он считает, что да. Вот же черт.
— Возможно, он звонил, а тебя не было дома.
— Возможно.
— И как тебе понравились горы?
— Потрясающе, я и не думал, что такое бывает. Слушай, ты сегодня дома? Я хочу зайти и все тебе рассказать.
— Нет, мне скоро на работу.
— А-а.
Долгое молчание.
— А как там Ксавьер? — спрашивает Джим.
— Да так, потихоньку. — Снова молчание. Возможно, Эйб слышит что-то в этом молчании.
— Знаешь, Джим, — говорит он, — я позвоню тебе завтра, и тогда встретимся, если захочешь. Да и вообще нужно спланировать, как мы отпразднуем возвращение Сэнди. Если, конечно, ничего не случится с его отцом.
— Да, ладно. Хорошо. Позвони обязательно. И удачи сегодня.
— Спасибо.
Джим едет в Первую американскую компанию титульного страхования и торговли недвижимостью — безо всяких к тому причин, просто он не может придумать себе никакого занятия и повинуется старым привычкам.
Хэмфри на улице, стоит и уныло смотрит на рабочих, расчищающих внутренности здания. Там полный кошмар — нечто, напоминающее последствия пожара, только без копоти и сажи. И то, большая часть хлама уже вынесена, а что было раньше…
— Взорвали нас, — сообщает Хэмфри. — Кто-то рванул в нашем здании бомбу с растворителем, который все уничтожил. Целая шайка работала, ведь погорела куча риэлторских фирм, и все в одну и ту же ночь.
— Надо же. — Джим чувствует себя довольно неловко. — А я и не знал. Я же все это время был в горах, с Ташем.
— Такая вот жизнь. Пропала вся моя документация, вообще все, — тоскливо сообщает Хэмфри. — А Амбанк вышел из проекта «Пувра», слишком, говорят, большие задержки. Я-то уверен, что они попросту испугались, но какая, собственно, разница. Главное, что проекту — конец.
— Мне очень жалко, — говорит Джим. — Вот честное, Хэмф, слово, жалко.
Какой-то частью своего сознания он должен был вроде бы обрадоваться этому неожиданному повороту событий — как там ни говори, а вот тебе, пожалуйста, положительный результат того ночного психоза, только этой части что-то не заметно на горизонте. Увидев выражение лица несчастного Хэмфри, она предпочла за лучшее тихо, незаметно исчезнуть, во всяком случае — на время.
— Уж ты извини.
— Да ничего, — удивленно глядит на него Хэмфри. — И чего ты так убиваешься, не твоя же это вина.
— Ну да, конечно. Но ты все-таки извини.
Извинения, сплошные извинения. А еще нужно будет позвонить Шейле Майер и тоже извиниться. Попросить прощения. Такая перспектива заставляет Джима глухо застонать. И все равно от этого никуда не денешься.
Джим возвращается домой и начинает тыкаться из угла в угол свежеприбранной гостиной. Он останавливается перед стеллажом, смотрит на книги. Нет, читать не получится, не то сейчас настроение. Как это хорошо, когда никто тебе не мешает, когда ты один на один с самим собой… но только не сегодня. Не сегодня. Он снова звонит Хане — и с тем же, что и прежде, результатом: ни ответа, ни автоответчика. «Слушай, Хана, кончай эти штучки. Подними трубку!» Так она же не слышит.
Ну ладно. Вот он, я. Я один, я — в своем собственном доме, и никто мне не мешает. Ну и что же мне делать дальше?
— Если ты полностью меняешь свою жизнь, — вслух рассуждает Джим, — если ты — что-то вроде автомозга, который неким чудом освободился от автомобиля, с чего тебе нужно начать? Ты не имеешь о том ни малейшего представления. А что вообще делает тот, у кого нет никакого плана? Он составляет план. Так что подумай и составь план, по возможности — хороший.
Ну ладно. Он снова расхаживает по комнате, пытаясь придумать какой-нибудь план. А потом кончает что-то там придумывать и просто расхаживает по комнате. Ему очень одиноко. Джим хочет быть в компании друзей — чтобы они защитили его от самого себя. Только их нет никого, все они раскиданы некой силой, которую, как чувствует Джим, сам же он и вызвал к существованию. И все своим маловерием… Да нет же, нет. Ты уже начинаешь мыслить магическими категориями вместо рациональных, словно дикарь какой. В действительности все твои поступки почти ничего не изменили. А может, это только так кажется. Так что же все-таки верно? Неужели это и вправду моих рук дело, именно я расшвырял всех по сторонам?
Джим не знает ответа.
Ну ладно. Хватит плакать над разлитым молоком. Вот он я. Я свободен, я, и только я свободно выбираю, что я буду делать. Ну и что же я буду делать?
Слоняться из угла в угол, вот что я буду делать. И оплакивать отъезд Таша. И сражаться против… против самого себя. Джиму никак не избежать магического подхода к действительности, нечто неопределенное со всей определенностью говорит ему, что именно он и есть первопричина последних событий. Ему одиноко. Смогу ли я когда-нибудь свыкнуться с таким вот одиночеством, достаточно ли у меня самодостаточности?
А вот Том — он свыкся с одиночеством. Стоп! Дядя Том.
Нужно съездить к Тому.
Джим выскакивает на улицу, выводит машину и едет в «Подыхай на здоровье».
Дурацкое ощущение: словно каждый встречный откуда-то знает, что вот этот парень в ободранном «шевроле» совершает сейчас абсолютно дикий, ненормальный поступок, и все для того, чтобы доказать самому себе, что он начинает новую жизнь, когда в действительности ровно ничего не изменилось и не изменится. Ну ладно, а что еще прикажете делать? Как, как ее изменить?
Чем ближе цель поездки, тем сильнее беспокойство: в последний раз дядя Том был совсем плох; с таким старым и больным человеком могло случиться все что угодно. От автостоянки до стола дежурной Джим добирается бегом.
Но дядя Том, слава тебе, Господи, не только жив, но даже чувствует себя гораздо лучше. Он сидит на кровати, читает какую-то толстую книгу и время от времени поглядывает в окно.
— Ну как дела, юноша?
Вот, и голос значительно бодрее.
— Прекрасно, дядя Том. А у тебя?
— Лучше, чем раньше, гораздо лучше. Я, пожалуй, давно не чувствовал себя таким здоровым.
— Вот и хорошо. Слушай, дядя Том, а я ведь ходил в горы.
— Действительно? В Сьерры? Вот уж где красота, так красота! А куда именно?
Джим взахлеб описывает свою альпинистскую вылазку, и неожиданно выясняется, что дядя Том бывал примерно в тех же местах.
Обсуждение горных пейзажей затягивается на добрых полчаса.
— Том, — говорит в конце концов Джим. — А где же ты был раньше? Рассказал бы мне, как хорошо в горах, заставил бы съездить.
— Так я же говорил! Ты подожди, подожди. Я только это тебе и говорил, все время. А ты каждый раз только отмахивался от моих глупостей. Реакционный пасторальный эскапизм, вот как ты это называл. И еще что-то про грибы-поганки на трухлявом пне природы.
Джим узнает фразы из читанной им когда-то книги.
— Черт бы побрал все это мое чтение. Том прищуривается.
— Я вот тут читаю очень хорошую книгу. По ранней истории округа Ориндж, про времена ранчерос. Ну вот, послушай. Этим ранчерос нужно было доставлять коровьи шкуры из Сан-Хуан-Капистрано на торговые корабли янки, встававшие на якорь около мыса Дана. Так знаешь, что они делали? Подвозили шкуры к самому краю обрыва, а потом, во время отлива, когда обнажалась широкая полоса песка, попросту скидывали их вниз! Только представь себе эту картину: здоровенные коровьи шкуры порхают в воздухе, словно твои детские летающие тарелочки, а потом шлепаются на песок. Красиво, правда?
— Да, — кивает Джим. — Зрелище было будь здоров.
Некоторое время они говорят о книге, а затем приходит сестра и напоминает, что время для посетителей закончилось.
— Тюрьму запирают, племянничек. Забегай, когда сможешь.
— Обязательно, дядя Том. И скоро.
Ну ладно. Одна точка, один маленький шажок. Нечто, достойное включения в новую жизнь. Весь его скулеж про гибель общины — чего он стоит, когда материалы для ее построения лежат рядом, вокруг, нужно только приложить руки, голову… Да чего там говорить.
Ну ладно. А что еще? Охваченный все тем же нервным зудом, Джим едет домой и снова начинает метаться по комнате. Снова звонит Хане, и снова безрезультатно. Уж хоть бы автоответчик. Черт, должна же она иногда приходить домой.
Чего же делать-то? Лечь и поспать — это отпадает полностью: час еще не поздний, да и вообще, не тот сегодня день. Голова Джима буквально трещит от мыслей; не первый день знакомый с бессонницей, он отлично понимает, что шансов уснуть — ровно нуль.
Джим задерживается у письменного стола. Все чисто, аккуратно и по местам, на одном углу — ровная стопка подклеенной рукописи по истории ОкО. Он берет листки, начинает их перечитывать.
И постепенно буквы со страниц куда-то исчезают; Джим видит прошлое, но не далекое прошлое ОкО, а последние несколько недель. Свое собственное прошлое. Каждый мучительный шаг того пути, который привел его в теперешний момент. Он читает снова, и теперь к каждой фразе примешивается собственная его боль; эта боль насквозь пропитывает недолгую, скорбную историю растранжиривания и — в конечном итоге — утраты людьми клочка калифорнийского побережья. Здесь с мечтами покончено. И давно.
Ну ладно. Я — поэт. Писатель. А раз так, то должен писать. Джим садится за стол, берет чистый лист бумаги и шариковую ручку.
В истории ОкО есть один момент, о котором он прежде не писал, который он инстинктивно, сам того не замечая, обходил стороной. Даже сейчас Джиму кажется, будто эта уклончивость совершенно случайна, но чем больше он думает, тем больше склоняется к мысли, что тут далеко не все так просто. Ведь это, если разобраться, центральный момент всей истории, поворотный пункт, после которого земля никогда уже не была такой, как прежде. И он попросту боялся об этом моменте писать.
От длительного жевания кончик ручки обращается в белые пластиковые лохмотья. Джим приближает ручку к бумаге и пишет. Течет время.
Эту главу моя рука отказывалась писать.
В течение тысяча девятьсот пятидесятых и шестидесятых годов апельсиновые рощи выкорчевывались со скоростью нескольких акров в день. В предыдущие годы садоводы и их деревья отбивались от самых разнообразных напастей — и от мучнистой росы, и от красной ржавчины, и от черной ржавчины, и от «быстрой смерти» — но с такой напастью они встретились впервые, а смерть наступала теперь так быстро, как никогда прежде. В эти годы собирался урожай не плодов, а деревьев.
Вот как это делалось.
Приезжала бригада с грузовиками и инструментом. Первым делом рабочие брались за бензопилы и валили деревья. Это было самой простой частью, минутным делом. Хватало даже тридцати секунд: быстрый косой надрез вниз, пила извлекается, затем надрез вверх. Все.
Деревья падают.
Тогда их опутывают тросами и с помощью электрических лебедок подтаскивают к большим самосвалам. Люди, вооруженные меньшими пилами, разделывают сваленные деревья на части, а затем скармливают эти части механическому размельчителю. На холостом ходу эта машина скромно гудит, а получив ветку или кусок ствола, захлебывается воем и визгом. Конечным продуктом является мелкая щепа.
Взрытая, перепаханная колесами и гусеницами земля сплошь усыпана листьями и раздавленными апельсинами. В ноздри бьет резкий, пыльный цитрусовый запах; пыль, бывшая прежде естественной частью коры этих деревьев, повисает в воздухе.
Самое трудное — корчевать. Землю вокруг пня всячески — и лопатами, и ручными бурами — разрыхляют. Потом к нему подгоняют трактор. Пень обматывают цепью, прямо на уровне земли или даже чуть ниже, стараясь по возможности подлезть под самый толстый из обнажившихся корней.
Затем трактор пятится, натягивает цепь, дергается и останавливается. Скрипят шестеренки редуктора, рычит и всхрапывает дизель, выхлопная труба пускает к небу клубы черного дыма. Постепенно пень сдается и неровными рывками вылезает из грунта. Корневая система апельсинового дерева не очень обширна и прорастает не чересчур глубоко, но все равно, когда пень с топорщащимися лапами корней оттащен в сторону и закинут в один из самосвалов, на его месте остается довольно приличная воронка.
Еще труднее с эвкалиптами. Валить-то их относительно просто, немногим сложнее, чем апельсины: всего-то несколько надрезов пилой, правда, на этот раз дерево сперва обвязывают веревкой, чтобы уронить его в нужном направлении. Но затем ствол нужно разрезать на части, как это делают настоящие, в лесу, лесорубы. При помощи бульдозеров или небольших подъемных кранов огромные цилиндры загружаются в кузовы самосвалов. Эвкалиптовые пни очень упрямы; приходится много копать, перерубать самые толстые корни, и только тогда трактору удается сделать свое дело. Высаживались эвкалипты настолько близко друг к другу, что их корни переплелись намертво, поэтому безопаснее всего сперва спилить каждое третье дерево, и только потом браться за остальные. Пахнут эвкалипты еще сильнее, чем апельсиновые деревья. Зубья пилы забиваются смолой. Трудная работа.
На другом краю рощи, где деревья уже спилены, пни выкорчеваны, а воронки засыпаны бульдозером, землемеры втыкают в землю вешки с бантиками из красной пластиковой ленты на верхних концах. Вешки послужат ориентирами для операторов бетономешалок, грузовиков с огромными баками вместо кузовов; эти баки непрерывно вращаются и грохочут. Бетономешалки заливают фундаменты новых строений, это произойдет еще раньше, чем будет повалено последнее дерево.
Сейчас вечер ноябрьского, короткого дня. Начало тысяча девятьсот шестидесятых. Солнце стоит низко, и тени эвкалиптов западной защитной полосы — из них остался каждый третий — падают на то, что осталось от рощи. А не осталось ничего, кроме воронок: воронки, да кучи древесных обрезков, наваленные рядом с грузовиками. Тракторы и бульдозеры стоят ровной желтой шеренгой, спокойные, словно динозавры. Мимо проезжают машины. Люди, закончившие на сегодня свою работу, собрались у обеденного грузовичка; один борт откинут, открывая глазу прозрачные пластиковые коробки с воздушной кукурузой и треугольными бутербродами. Кое-кто из рабочих достал из своих пикапов пиво, на звуки негромкого разговора накладывается щелканье и шипение открываемых бутылок. Мимо проезжают машины. Порывы ветра доносят отдаленный гул ньюпортской трассы. С эвкалиптов — каждого третьего — падают листья.
Поодаль от рабочих и обеденного грузовика собралась кучка детей. Мальчики играют в войну, воронки, оставшиеся на месте деревьев, превратились для них в окопы. Воронки — нечто совершенно новое, они интересны и удивительны, теперь видно, на что похожи корни апельсиновых деревьев, вопрос, всегда интересовавший ребят. Мимо проезжают машины. Один из мальчиков отходит в сторону. Отпечатавшиеся на истерзанной земле следы покрышек приводят его взгляд к бетономешалке, все еще не опорожнившей свое стальное чрево: от нее по-прежнему исходит мокрый, шелестящий рокот. Мимо проезжают машины. Остальным мальчишкам уже надоело играть, и они идут домой, обедать. Каждый — в свой собственный дом. Рабочие, стоявшие около грузовика, кончили и пиво, и разговор, они расходятся по своим пикапам — хлоп! хлоп! — и уезжают. Двое прорабов обходят голую, вздыбленную площадку и прикидывают завтрашнюю работу. Они останавливаются рядом со сваленной около размельчителя кучей веток. Мальчик сидит на краю воронки и смотрит вдаль. Мимо проезжают машины. Эвкалиптовые листья крутятся в воздухе, падают. Заходит солнце. День закончился.
На оголенное поле крадучись выползают тени.
Покончив с писаниной, Джим набивает текст на компьютере. Печатает его. Кладет вместе с подклеенными листками. Нет, вся эта клейка-переклейка — совсем не дело. Джим заново набивает их, дополняет, переделывает. А затем снова печатает. Ну вот. Округ Ориндж. Заголовки никогда не были его сильным местом. Назовем это, например, «Карта, порванная в клочья» — а почему бы и нет.
Ночь близится к концу. Джим поднимается на затекшие от долгого сидения ноги, ковыляет к двери, выходит на улицу. Четыре утра, самое затишье на трассах. Постояв немного, он возвращается в квартиру, берет в руки свежеотпечатанные страницы. Не большая книга, уж тем более — не великая, но зато — его собственная. Ее написали он и эта земля. И люди, жившие здесь все эти годы, ведь и они в каком-то смысле авторы Джимовой книга. Они изо всех сил старались сделать эту землю домом — за исключением, конечно же, тех, кто изо всех сил старался разрезать эту землю на клочки, распродать ее и застроить домами. Но даже и эти… Джим смеется. У него всегда было и навсегда, наверное, сохранится двойственное отношение и к родному городу, и к поколениям, его создавшим. Разве в силах человеческих отделить добро от зла, героику от аляповатой мишуры?
Ну ладно, так что же дальше? С легкой, словно воздушный шарик, головой Джим снова слоняется по квартире; только теперь его пальцы сжимают пачку листков. Что же делать дальше? А не знает он, что делать дальше. До чего же неприятно, когда все твои привычки разлетелись в мелкий дребезг, когда ты вынужден начинать жизнь с нуля, с чистой страницы, должен изобретать ее, сочинять от момента к моменту. Адский труд.
Джим съедает пригоршню чипсов, прибирает кухню. Садится за маленький кухонный столик, опускает голову на драгоценные свои страницы и ненадолго погружается в дремоту.
И видит сон. Он стоит на берегу моря, а по краю обрыва тянется трасса. Мимо проезжают машины, они двигаются медленно-медленно, и в них сидят его друзья, знакомые, родные. И эти люди держат в руках карту округа Ориндж, и они рвут ее в клочья. И отец, и Хана, и Том, и Таши, и Эйб, и мама, и Сэнди с Анджелой… Джим мечется по берегу, кричит, чтобы они перестали рвать карту, но никто его не слышит. Карта распадается на куски вроде кусков головоломки, только большие, как хорошая пицца, и все они окрашены в бледно-пастельные тона, и все его друзья и родственники берут эти куски и швыряют их, закручивая, в воздух, словно детские летающие тарелки; куски карты летят сперва быстро, потом тормозят, останавливаются и валятся, беспорядочно кувыркаясь, на широкий, как белый свет, пляж. Джим бегает за ними, собирает, а это очень трудно, потому что под ногами рыхлый песок, сверкающий драгоценными каменьями, а потом он становится на колени и пытается сложить огромную головоломку, но нужно очень спешить, времени мало, ведь скоро на пляж нахлынет волна прилива…
Джим дергается и просыпается.
Он встает, теперь у него есть план. Он поедет по сантьягской трассе до Моджеска-Каньона, потом — к дому Ханы, и он возьмет с собой эти страницы, и сядет под эвкалиптами рядом с ее белым гаражом, и будет сидеть там до тех пор, пока она не выйдет из дома или не вернется домой. А потом он уговорит ее прочитать эти страницы, чтобы она сама увидела… то, что увидит. Ну а потом… Потом — как получится. Планировать дальше он не может. Вот такой у него план.
Джим идет в ванну, быстро драит зубы, пару раз проводит по голове гребенкой, отливает, чтобы не выскакивать по дороге, и выходит из квартиры. Это надо же, какая темень! Четыре тридцать утра — ну тогда все ясно. Изо всех времен грамматики самое лучшее — настоящее. Джим садится в машину и выезжает на трассу, но сразу же выясняется, что он впопыхах переврал программу и едет теперь не в ту сторону. На то, чтобы развернуться, уходит уйма времени. Трасса почти пуста, тускло поблескивают под луной магнитные дорожки, светопредставление достигло суточного своего минимума, воздух наполнен прохладой. Джим сворачивает на Чапмэн-авеню; здесь тоже пустынно, над каждым перекрестком подмигивает ярко-желтый глаз светофора. Мимо темных автостоянок, мимо темных «Пышных пышек», построенных на костях эль-моденской начальной школы, мимо квакерской церкви, вверх, по темным холмам. Теперь на сантьягскую трассу, под голубой свет ртутных ламп; стелющийся под колеса бетон тоже становится голубым. Темные склоны холмов, словно небо — звездами, усыпаны уличными фонарями. И — запах шалфея в рвущемся сквозь окно воздухе. Он сворачивает с трассы, плавно спускается по огромной бетонной загогулине. Все ближе и ближе объятие холмов, и скоро можно будет прикоснуться к земле. Он почти у цели.
Усилия человека не пропали втуне. Голые, выжженные солнцем холмы Южной Калифорнии покрылись зеленью. Удивительная и чудесная страна живет в гармонии с Природой, расходуя не больше, чем получая от нее. Но и в этой экологической утопии находятся те, кому своя выгода важнее и ближе общего блага, кто видит будущее в стали, стекле и бетоне, в неразумной технике, от которой люди с такими усилиями отказались.
Никакие неприятности не могут омрачить такое утро. Прохладно, пахнет шалфеем. В воздухе царит та ясность, что приходит в Южную Калифорнию, когда Санта-Ана[60] прогоняет туманы к морю. Воздух прозрачен, как хрусталь, и до заснеженных гор Сан-Габриэль, кажется, можно дотянуться рукой, хотя они и в сорока милях отсюда. Склоны голубых предгорий прорезаны глубокими ущельями. У подножий, простираясь до самой кромки прибоя, тянется широкая прибрежная долина, на которой при взгляде сверху не видно ничего, кроме верхушек деревьев: рощи апельсинов, авокадо, лимонов, маслин, живые стены пальм и эвкалиптов — тысячи видов декоративных растений — и природных, и выведенных человеком. Вся равнина кажется буйно разросшимся садом, а восходящее солнце раскрашивает пейзаж разнообразными оттенками зеленого.
По горной тропинке спускается человек, временами останавливаясь, чтобы полюбоваться окрестностями. Он идет небрежной дерганой походкой, играючи перепрыгивая с камня на камень. Несмотря на свои тридцать два года, поведением он напоминает мальчишку, убежавшего гулять в зеленые холмы. На целый бесконечный день…
Человек одет в рабочие брюки защитного цвета, спортивную рубашку и замызганные теннисные туфли. Большие руки покрыты царапинами.
Временами он прерывает прогулку, хватает воображаемую бейсбольную биту и резко взмахивает перед собой с громким возгласом: «Бац!». Голуби, бросая любовные игры, разлетаются в разные стороны, человек улыбается и скачет по тропе дальше. Красная шея, кожа в веснушках, блекло-голубые, будто сонные, глаза, соломенные волосы торчат во все стороны. Лицо длинное, скуластое.
Заглядевшись на парящую в небе «Каталину» — маленький гидросамолетик, человек вдруг спотыкается и делает несколько гигантских скачков, чтобы удержать равновесие.
— Не говори «гоп!» — крякает он, благополучно приземлившись на ноги. — Что за денек!
Человек этот направлялся к Эль-Модене. Со всех сторон туда же стекались его друзья: по одному и по двое, пешком и на велосипедах, чтобы встретиться на разрытом перекрестке. Взяв кто кирку, кто лопату, люди попрыгали в ямы и принялись за работу. Грунт летел в бункеры, кирки звонко разбивали камни, громкими голосами друзья делились новостями прошедшей недели.
Им повезло: в раскопе оказалась целая улица. Это был большой перекресток: четырехрядные асфальтированные дороги, белый бетонный бордюр, большие стоянки для автомобилей с заправочными станциями по углам и торговым центром позади. Домов уже не было, большая часть асфальта отправлена в переработку на химзаводы в Лонг-Бич, и люди продолжали зарываться глубже.
Когда человек подошел к ямам, друзья приветствовали его:
— Привет, Кевин, гляди, что я нашла!
— Привет, Дорис! Похоже, светофор.
— Один такой мы уже откапывали раньше. Кевин присел на корточки над исторической реалией, осматривая ее.
— Теперь у нас их два. Видать, установили новый, а этот бросили.
— Щедрый народ! — Из другой ямы заохала Габриэла. — Нет! Только не это! Телефонные линии, силовые кабели, газопроводы, пластмассовые трубы, светофоры, а теперь еще цистерна от автозаправки!
— Смотрите, целая куча пустых пивных банок, — сказал Хэнк.
— По крайней мере хоть что-то они делали правильно.
Не прекращая раскопок, друзья расспрашивали Кевина о прошедшем заседании городского Совета, первом для Кевина как нового члена в его составе.
— До сих пор не пойму, как ты дал себя уговорить, — сказала Габриэла. Она работала на строительстве вместе с Кевином и Хэнком. Молодая, резкая и необузданная, острая на язык Габриэла часто ставила Кевина в затруднительное положение.
— Мне сказали, что это будет интересно. Все рассмеялись:
— Ему сказали!.. Человек бывал на сотнях заседаний Совета, но стоило Джин Аурелиано пообещать, что будет интересно, Кевин Клейборн ответил: «О да! Теперь я понял, там весело».
— А что, может, так и будет — с нынешней-то поры? Все снова засмеялись. Кевин стоял, не выпуская из рук кирку, и смущенно улыбался.
— Не будет там ничего веселого, — сказала Дорис. Она тоже состояла в Совете от партии «зеленых» и выполняла обязанности наставника Кевина. Похоже, большого удовольствия ей это не доставляло. Они с Кевином жили в одном доме и были старыми знакомыми, так что Дорис прекрасно понимала, с кем связалась. Она повернулась к Габриэле:
— Джин выбрала Кевина, потому что ей в Совете нужна известная личность.
— Но это не объясняет, почему он согласился.
— Дерево, которое быстрее растет, скорее и срубят! — заметил Хэнк.
Габриэла усмехнулась:
— Ну, ты как всегда… Думай, что говоришь, Хэнк.
Утро подходило к концу, воздух стал теплым. Они наткнулись уже на третий светофор, и Дорис нахмурилась:
— До чего же неэкономными были люди!
— Каждая культура расточительна ровно настолько, насколько может себе позволить, — отозвался Хэнк. — Это же гадко — бросать на землю фантики от жевательной резинки! А заодно светофоры, бетономешалки и…
— А что ты скажешь о шотландцах? — спросил Кевин. — Они всегда слыли очень экономными.
— Но они же были бедны, — пожал плечами Хэнк. — Они просто не могли позволить себе расточительности. Это только подтверждает мою точку зрения.
Дорис швырнула землю в бункер и возразила:
— Экономность — штука» которая не должна зависеть от жизненных обстоятельств.
— Видите, они могли побросать здесь эти вещи и спокойно удалиться, — сказал Кевин, постучав пальцем по светофору. — Какое свинство — вот так захоронить, вышвырнуть на свалку улицу вместе со всеми автомобилями.
Дорис тряхнула своими короткими черными волосами:
— Ты ставишь все с ног на голову, Кевин, прямо как Хэнк. Ценности, или, говоря по-научному, человеческие мотивы, управляют действиями, а не наоборот. Будь это для них важным, они вытащили бы все дерьмо отсюда и использовали не хуже нас.
— Наверное, ты права.
— Все просто как велосипед. Ценности — это движение педалей вниз, а действия — движение вверх. А именно движение вниз толкает нас вперед.
— Хорошо, — сказал Кевин, вытерев пот со лба, и на миг задумался. — Но если ты наденешь туклипсы, то сможешь двигаться вперед и за счет подъема педалей. По крайней мере у меня это получается. Габриэла быстро взглянула на Хэнка:
— За счет движения педалей вверх, Кевин? В самом деле?
— Да, с туклипсами. Разве они не дают толчок?
— Ты чертовски прав, Кевин. Поднимая ноги, я получу целый вагон энергии. И маленькую тележку в придачу.
— Да постой ты! — махнул рукой на Габриэлу Хэнк. — А как много энергии они дают?
— Ну, думаю, процентов двадцать или около того, — сказал Кевин.
Габриэла прервала их диким хохотом:
— Ха-ха-ха! И еще раз — ха! Мысль, достойная обсуждения в городском Совете! Нету моченьки! Жду не дождусь, когда увижу, как он ударится в дебаты с Альфредо! Идиотские туклипсы — вот за что он будет сражаться в Совете!
— А что, — упрямо твердил Кевин, — ты разве не получаешь энергии, когда тянешь педали вверх?
— На двадцать процентов? — спросил Хэнк заинтересованно. — И это все время так или только когда хочешь дать отдых основным мышцам ног?
Дорис с Габриэлой посмотрели друг на друга и охнули. Мужчины ударились в техническую дискуссию. Габриэла проворковала:
— Кевин выступит на Совете и будет говорить с Альфредо о туклипсах! Он скажет: «Слушай меня, Фредо, а не то я тебе кровь отравлю!»
Дорис хихикнула, а Кевин внезапно нахмурился. Габриэла напомнила случай, который произошел с Кевином в начальной школе, когда его вместе с другими учениками вызвали обсудить изречение «Перо сильнее меча». Кевин должен был начать диспут в защиту этого выражения. Он стоял перед классом, красный как рак, крутил руками, раскачивался из стороны в сторону, шлепал губами, отдувался то и дело, пока наконец не изрек, нерешительно моргая:
— Ну, если, например, у вас есть перо… и вы кого-нибудь им ткнете, то можно чернилами кровь отравить!
Все так и попадали с мест. Мистер Фримен уткнулся головой в стол и, зайдясь в беспомощном хохоте, утирал слезы.
Того случая не забыл никто. Иногда Кевину казалось, что все его знакомые были в тот день с ним в классе, даже люди вроде Хэнка, который лет на десять старше его, или Габриэлы, которая на десять лет моложе. Абсолютно все!
Они копали глубже, натыкаясь на скатанные валуны из песчаника. На протяжении тысячелетий русло реки Сантьяго-Крик благодаря аллювиальным отложениям перемещалось вдоль гор Санта-Ана, и складывалось впечатление, что когда-то вся Эль-Модена была ложем этой реки, потому что валуны встречались повсюду. Продвигались они слишком медленно; работа велась «на благо города» и считалась скорее развлечением, а потому обвинений в нерадивости не возникало. В Эль-Модене требовали отработать для города десять часов в неделю, и возможностей для таких обвинений было сколько угодно. Они старались не принимать сердитые замечания близко к сердцу.
— А где Рамона? — спросил Кевин. Дорис взглянула на него снизу вверх:
— Как, ты разве не знаешь?
— Нет, а что?
— Они с Альфредо разошлись.
Это привлекло внимание всех. Некоторые побросали лопаты и подошли к Дорис, чтобы услышать историю.
— Он съехал из дома, забрав вещички, и отправился в Редхилл. С партнерами.
— Да ну, врешь!
— Нет. Я точно знаю, в последнее время они ругались больше, чем раньше. Так все в их доме говорят. Во всяком случае, Рамона сегодня утром ушла гулять.
— А игра как же? — спросил Кевин. Дорис воткнула лопату в дюйме от его ноги:
— Кевин, а тебе не кажется, что есть вещи поважнее софтбола?
— Ну конечно, — пробормотал он, мучительно вдумываясь в ее слова.
— Рамона сказала, что к началу игры вернется.
— Это хорошо, — проговорил Кевин, а потом увидел выражение лица Дорис и быстро добавил: — То есть плохо. Действительно, очень плохо. Вот так номер!
Он задумался о Рамоне Санчес. Первый раз за все время с девятого класса.
Дорис обожгла его взглядом и отвернулась. Коротковатые загорелые ноги, все в пыли ниже зеленых нейлоновых шорт; выгоревшая рубашка без рукавов была потной и грязной. Прямые черные волосы мотались из стороны в сторону, когда она яростно атаковала землю.
— Ну-ка, давай помоги мне с этим булыжником, — резко попросила она Кевина, все еще стоя к нему спиной. Кевин нерешительно подошел и помог сдвинуть очередной валун.
— Надо же, никак новый Совет за работой! — раздался сверху довольный баритон.
Кевин и Дорис выглянули из ямы и увидели Альфредо Блэра собственной персоной на горном велосипеде. Титановая рама ярко блестела на солнце.
— Легок на помине, — не подумав, ляпнул Кевин.
— Надо же, — сказала Дорис, бросив быстрый предупреждающий взгляд на Кевина, — никак новый мэр на прогулке!
Альфредо хитро усмехнулся — крупный брюнет, красивый и усатый, с четкими, правильными чертами лица.
Трудно представить себе, что всего день назад он прекратил пятнадцатилетние семейные отношения.
— Удачи вам в сегодняшней игре, — сказал Альфредо тоном, подразумевавшим, что их «Лобосу» нужно везение, хотя играют они всего лишь со слабенькими «Апельсинами». «Авангард», команда Альфредо, и «Лобос» были вечными соперниками. Рамона играла за «Лобос», что служило причиной нескончаемых подначек. Но с сегодняшнего дня Кевин уже не был уверен, что повод для шуток сохранится.
Альфредо продолжал:
— Не дождусь, когда с вами сыграем.
— Нам копать надо, Альфредо, — сказала Дорис.
— Что ж, не стану мешать общественно полезному труду. Работа для города всем идет на пользу. — Он улыбнулся и оседлал велосипед. — Увидимся на заседании! — бросил Альфредо через плечо, уезжая.
— Надеюсь, когда придется играть, мы разобьем их в пух, — сказал Кевин, вновь взявшись за лопату.
— Надейся-надейся. Да сам не плошай!
Кевин и Альфредо выросли на одной улице, несколько лет учились в одном и том же классе, включая время, когда произошел забавный эпизод с пером и мечом. Так что они были старыми знакомыми, и у Кевина имелось много возможностей понаблюдать, как Альфредо работает. Кевин хорошо знал, что его однокашник — очень уважаемая личность, остроумный, открытый человек, энергичный и удачливый. Каждый мог запросто прийти к нему, и каждому он был рад.
Слишком хороший нынче стоял день, чтобы мысли об Альфредо могли омрачить его.
Кроме того, Альфредо и Рамона разошлись. Неосознанно радуясь этому, Кевин швырнул булыжник в бункер.
Ко времени перерыва на завтрак ямы были уже глубиной почти в рост человека. Теперь раскопки представляли собой поле с хаотично расположенными кратерами, все изрезанное траншеями и следами колес, с тачками и бункерами тут и там.
Кевин прищурил глаза и усмехнулся:
— Ох и зададим мы им трепку на площадке!
После завтрака состоялось открытие весеннего сезона софтбола. Игроки со всех сторон съезжались на велосипедах в парк Сантьяго с битами поверх рулей. И началось коллективное, освященное годами действо. Поскольку сам софтбол — ритуал, то и подготовка к нему была ритуалом. Ноги игроки прикрыли жесткими щитками, на руки натянули перчатки. Спортсмены выходили на зеленое травяное поле группками по двое-трое и начинали разыгрываться. Большие мячи мелькали тут и там, рисуя в воздухе туманное белое кружево.
Соперники уже двинулись к штрафной линии, когда к площадку подъехала Рамона Санчес и слезла с велосипеда. Длинные ноги, широкие плечи, яркая испанская внешность, черные волосы… Команда «Лобос» радостно приветствовала ее. Рамона, улыбнувшись, сказала:
— Привет, ребята! — в почти привычной для нее манере. Но что-то в ней изменилось — это заметили все.
Рамона из тех людей, которые всегда широко улыбаются и приветливо разговаривают. Дорис находила это раздражающим.
— Рамона — биологический оптимист, — проворчала как-то она. — Оптимизм сильнее ее, он просто у нее в крови. Оптимистическая химия организма.
— Секундочку! — возразил Хэнк. — Ты ведь из тех, кто всегда говорит о ценностях — а не должен ли оптимизм быть результатом волевого акта? Я по поводу этого твоего «химизма крови».
Дорис ответила, что оптимизм действительно результат напряжения воли, но приятная внешность, умственные способности и хорошие физические данные — качества биологические, и они, без всякого сомнения, очень помогают тем, кому достались, эту самую волю не особо напрягать.
Во всяком случае, вид у Рамоны сейчас был весьма странным — вид несчастного оптимиста. Даже Кевин, начав играть с Рамоной в мяч с полным намерением вести себя как всегда и избавить ее таким образом от дурацкого сочувствия, приуныл, заметив, насколько подавленной она выглядит. Он понял: глупо делать вид — мол, все прекрасно, — когда Рамона не обращает на это притворство ни малейшего внимания. И Кевин просто продолжал разминку, бросая ей мяч и ловя его.
Судя по силе бросков, она уже достаточно разогрелась. Рамона Санчес имела хорошую руку и пушечный удар. Однажды Кевину довелось увидеть, как ее мяч начисто выбил спицу из колеса стоящего велосипеда, а колесо даже шелохнуться не успело. Своими ударами она регулярно рвала кожаные завязки на перчатках игроков первой базы, а пару раз даже ломала им пальцы. Кевину пришлось быть предельно внимательным, чтобы избежать подобной участи, так как мяч преодолевал пространство между ними почти мгновенно.
Действительно, настоящая пушка. Да еще и не в духе. Они продолжали перебрасываться в тишине, прерываемой только чмоканьем мяча о перчатку. Кевин чувствовал в этом своеобразное выражение солидарности. Или он только надеялся на это, так как говорить-то было нечего.
Объявили начало игры. Кевин подошел и встал рядом с Рамоной, натягивавшей свои щитки. Она делала это с такой яростью и силой, что было неестественным притворяться, что ничего не замечаешь, и Кевин пробормотал нерешительно:
— Я слышал о тебе и Альфредо.
— Угу, — буркнула она, нисколько не удивившись.
— Сочувствую.
Внезапно уголки ее рта поползли вниз, она скорчила страдальческую гримасу. «Вот какой несчастной я буду, если дам волю чувствам», — показывала Рамона своим видом. Затем к ней снова вернулся стоический облик, она пожала плечами, встала и прогнулась, разминая ноги. Ее бедра напряглись, под гладкой загорелой кожей четко проступили мускулы.
Рамона и Кевин вернулись к скамейке, где сидели, помахивая битами, их товарищи по команде. Капитаны сдали секретарю судейской коллегии карточки игроков, и действо начало разворачиваться по привычному сценарию: команды заняли площадку — игроки первой базы давали накаты полевым игрокам, подающие делали прикидочные удары, те, кто стоял за площадкой, отбивали летящие «в аут» мячи — в общем, все, не связанное с ритуалом, отошло на задний план. Кевин, первый отбивающий в этом сезоне, выбежал на площадку, готовый к бою. Игроки выкрикивали и ему, и подающему что-то подбадривающее, даже соперники орали: «Бей!»
Подающий размахнулся, первый мяч сезона взмыл в воздух, и сразу же крики «Лупи!», «Начинай!», «Давай!» стали затихать и растворились в пространстве. Белый блестящий новенький мяч превратился на время в центр Вселенной, ее фокус. Кевин поднял биту, игра началась.
Игра для Кевина складывалась нелегко. «Лобос» вел в счете, но совсем чуть-чуть. Кевин сделал «четыре — четыре»; вот уж действительно повод для радости…
В поле Кевин занял место у третьей базы, чтобы наблюдать за каждым ударом. «Третья база — лезвие бритвы, на третьей базе ты — как мангуста среди змей»; эти слова звучали в его голове с самого детства. Сейчас они казались насмешкой. Временами появлялась возможность ударить, но в основном надо было держать позицию и наблюдать. Одни и те же фразы повторялись снова и снова: «Аут! Мяч налево! Подача!» Игра — словно какой-то религиозный обряд. Или наоборот?..
Кевин ослабил внимание, поддавшись усыпляющему ритму заурядной, серой игры, но внезапно события стали стремительно разворачиваться. «Апельсины» выиграли подряд четыре подачи. После двух аутов вышел подавать Сантос Перес. У Сантоса мощный удар, это известно, и, когда Донна приготовилась отбивать, Кевин, предельно собравшись, занял привычную позицию у своего насиженного гнезда. Сантос послал мяч низко над землей слева от Кевина, тот прыгнул «рыбкой», но мяч просвистел в дюйме от его растопыренной руки в перчатке. Кевин с проклятиями рухнул на площадку, распахав землю брюхом и локтями, перевернулся и успел заметить, как Рамона на бегу делает резкий рывок в сторону летящего мяча.
«Прием снаряда сзади в прыжке» — вещь совершенно чудовищная, но Рамона, едва не потеряв равновесие, ухитрилась-таки схватить мяч и теперь что было сил убегала подальше от первой базы. Остановиться и подготовиться к броску она не успевала. Пружиной взмыв в воздух и развернувшись в полете, чтобы как следует замахнуться, она резко послала мяч через площадку. Джоди аккуратно поймал его у самой первой базы, прямо перед носом бегущего Сантоса. Третий аут. Игра окончена!
— А-а-а!!! — заорал Кевин, встав на колени и потрясая воздетыми к небу руками. — Игра!
Публика шумела в восторге. Кевин оглянулся на Рамону. После броска она свалилась на землю, а теперь сидела на траве у самого края площадки, рослая, красивая, скосолапив неуклюже расставленные ноги, и улыбалась. Черные волосы свесились ей на глаза. И Кевин вдруг понял, что любит ее.
Конечно, чувство Кевина имело свою историю. Простой, открытый парень, помешанный на софтболе, Кевин все же не принадлежал к числу тех, кто способен влюбиться с первого взгляда только из-за хорошей игры. Нет, все было несколько сложнее. Его любовь росла многие годы.
Кевин познакомился с Рамоной, когда только приехал в Эль-Модену, еще третьеклассником. Они несколько лет учились в одном классе, и знаменитый диспут о пере и мече проходил на ее глазах. Рамона всегда нравилась Кевину. Как-то в шестом классе Рамона сообщила, что она римская католичка, а он в ответ сказал, что бывают еще и греко-католики. Рамона наотрез отказывалась верить. Пришлось залезть в энциклопедию. Поначалу найти статью о греческих католиках не удалось, и Кевин был очень удивлен. Ведь дедушка Том рассказывал ему о такой церкви. Но, одержав в споре победу, Рамона вдруг испытала к Кевину сочувствие и, еще раз пролистав оглавление, нашла статью о греческой православной церкви. Они уселись перед экраном и прочитали статью, а затем стали смотреть другие и разговаривать о Греции и о местах, где они сами бывали. Рамона ездила в Мексику, а Кевин путешествовал не где-нибудь, а по Долине Смерти! А еще они придумали — вот бы купить греческий остров и жить на нем… В общем, болтали всяческую чепуху, как бывает у детей в самом начале дружеских отношений.
После этого Кевин очень увлекся Рамоной, но никому в этом не открывался — и ей, конечно, тоже. Мальчиком он был робок и застенчив, вот в чем крылся секрет. Однако чувство не проходило и в средней школе, когда настала пора иметь романтического друга, и жизнь превратилась в головокружительный вихрь симпатий и связей, и каждый был захвачен этим вихрем.
Быстро пролетели три года, и на вечере выпускников, главном школьном празднике, пунцовый Кевин, с трудом пересилив себя, решился пригласить Рамону на танец. Когда, подойдя к девушке, заикаясь от волнения, Кевин все же выговорил: «Разрешите вас… кх-м… того…» — Рамона дала ему понять, что это блестящая идея, но сказала, что уже «приняла ангажемент» от Альфредо Блэра.
Вот и вся сказка… Бурные школьные романы чаще всего быстро кончаются, но Рамона и Альфредо уже не расставались — с того школьного вечера и по сей день.
Позже, уже работая преподавателем биологии в городской школе Эль-Модены, Рамона завела обычай выводить своих учеников на стройплощадку к Кевину, чтобы познакомить их с некоторыми прикладными аспектами экологии. Ребята пытались помогать Кевину и плотничать, и строить. Ему нравились такие визиты. Хотя пользы от них было немного, Кевин мог хоть изредка видеться с Рамоной.
И все-таки Рамона была с Альфредо. Официально в браке они не состояли, но жили вместе. И Кевин привык думать о ней только как о друге. О добром друге, таком, например, как его сестра Джил. Нет, все же не как сестра — его всегда физически влекло к Рамоне. И, как ему казалось, взаимно. Это не имело большого значения, но придавало их дружбе какой-то трепет, скрытую возможность, которой, видимо, никогда не суждено было реализоваться. Короче, оч-чень романтично…
Так продолжалось годы и годы. А сегодня, во время разминки перед игрой он осознал вдруг, что смотрит на Рамону совсем иными глазами — видит совершенные пропорции ее спины и ног, плеч и таза, видит яркие испанские краски, видит прекрасные черты лица, которые делали ее одной из первых девушек в городе, любуется изяществом сильного броска, восхищается ее природной беззастенчивостью. Из глубин памяти Кевина всплыли воспоминания о чувстве, которое он считал давно ушедшим, так как никогда особо не задумывался о своем прошлом. А прошлое зашевелилось в нем, готовое выпрыгнуть наружу и перевернуть всю жизнь вверх тормашками.
Итак, когда Кевин обернулся, чтобы взглянуть на Рамону после блистательной игры, она отдыхала, сидя на траве. Длинные загорелые ноги были широко расставлены, и Кевин невольно выпучился на промежность зеленых спортивных шорт, на белую полоску подкладки, прилегающую к внутренней части бедер. Выпрямленной рукой Рамона опиралась на землю; тенниска облегала ее небольшую грудь. Рамона откинула на сторону волосы, спадавшие на черные глаза, и улыбнулась — впервые за сегодняшний день. Кевин будто погрузился в сон, где все чувства усилены. Воздух с шумом выходил из его легких. Глухо стучало сердце. Лицо пылало. Да, это была любовь, вне всякого сомнения.
Чувствовать для Кевина значило действовать, и, пока все упаковывали свой инвентарь и переобувались, он искал глазами Рамону. Приняв поздравления с блестящей концовкой игры, она вновь стала молчаливой и теперь собиралась уезжать. Одна.
Кевин нагнал ее на своем маленьком горном велосипеде и, когда они поравнялись, спросил:
— Будешь вечером на заседании Совета?
— Думаю, нет.
Она не желает видеть, как Альфредо дает присягу мэра. Вот, значит, насколько все это серьезно…
— Ага… — только и сказал он.
— Знаешь, я не хочу, чтобы люди решили, что мы опять вместе. Еще фотографировать будут. Неловко до чертиков.
— Понимаю. Тогда… что ты делаешь сегодня днем? Рамона медлила с ответом.
— Вообще-то полетать собиралась. Развеяться.
— А…
Она взглянула на него.
— Хочешь составить мне компанию?
Сердце Кевина подпрыгнуло до самого горла. Первым желанием было заорать: «Конечно!» Однако, пересилив себя, Кевин сказал:
— Ну, если ты действительно не против моей компании… Я, например, больше люблю летать в одиночестве.
— Нет, что ты… Может, будет легче.
— Обычно становится, — машинально отозвался Кевин, совершенно не замечая, как эти слова не вяжутся со сказанным раньше. Зато отчетливо ощутил, как работают его фабрики сперматозоидов.
— Слушай, а здорово ты их сегодня сделала!
В планерном порту Фэрхевен они отвязали двухместный аппарат Рамоны «Кондор» и прицепили его к стартовому тросу. Пристегнулись и вдели ноги в педали. Рамона отпустила тормоз, аппарат рванулся вперед, и оба — Рамона и Кевин — завертели педали как бешеные. Резиновый трос выстрелил самолетик, словно камешек из рогатки. Он поймал струю и взмыл вверх, словно бумажный змей, запущенный против ветра опытной рукой.
— Хоп! — радостно крикнул Кевин. Рамона скомандовала:
— Не «хоп», а крути педали!
Оба поднажали, откинувшись на спинки кресел, раскручивая жужжащий впереди здоровенный пропеллер и посылая самолетик все выше с каждым толчком. Двухместная машина не так эффективна, как одноместная; дополнительная мускульная сила не компенсирует избыточного веса, и пришлось вкалывать изо всех сил, пока планер не поднялся на две сотни футов, где его стремительно подхватил дневной бриз. Двухместник весил менее тридцати фунтов, и порывы ветра швыряли машину, словно бадминтонный волан.
Рамона парила в свежем бризе, словно чайка. О, это чувство, чувство полета! Они сбавили темп, настроившись на длинную дистанцию, чтобы облететь округ Ориндж по периметру. Нелегкая работа! Вот оно, одно из самых странных достижений современности, когда высочайшие технологии производят изделия, требующие более интенсивной физической работы, чем когда-либо ранее. Полет с помощью мускульной силы заставлял полностью выкладываться даже самых выносливых атлетов. Но раз уж это стало возможным, кто устоит против такого?
Не устояла и Рамона Санчес: она крутила педали, улыбаясь от радости. Рамона летала очень много. Часто, работая на крыше, увлеченный делом, представляя себе дом — каким он будет, и людей, которые станут в нем жить, Кевин слышал голос сверху и, посмотрев в небо, видел там Рамону на маленькой «Стрекозе». «Стрекоза» стрекотала, как ей и было положено, а Рамона махала ему с небес — вспотевший эльф.
— Полетели в Ньюпорт, на волны посмотрим, — предложила Рамона.
Они взмыли вверх и окунулись в ветер с моря, словно тезка их аппарата, настоящий кондор. Время от времени Кевин посматривал на ноги Рамоны, работавшей в тандеме с ним. Ноги у нее были длинные, мышцы больше, чем у него, и сильнее выраженные — по два упругих мускула вверху, плавно сходящиеся вместе у колена. От этого бедра выглядели почти квадратными, что зрительно уравновешивалось округлыми очертаниями ног внизу. Мышцы ее икр словно сошли со страниц пособия по шейпингу; кожа была гладкой и слегка покрытой тонкими шелковистыми волосками…
Кевин встряхнул головой, пораженный сказочной силой своего воображения, тем, как он рассматривает Рамону. Он взглянул на землю, на ньюпортскую трассу, как всегда, с оживленным движением. Сверху велосипедные дорожки выглядели пестрым скоплением шлемов, спин и работающих ног над паутинкой линий из металла и резины. Автомобильные направляющие дорожки блестели, как серебряные ленты, впечатанные в бетон, и машины проносились вдоль них вдаль. Синяя крыша, красная крыша, снова синяя…
Когда планер закладывал вираж, Кевин замечал здания, над которыми он когда-то работал: дом, отражающий солнечные лучи куполами из дымчатого стекла и термобетона, гараж, переоборудованный в коттедж, склады, офисы, колокольню, домик на пруду… Его работа укрывалась тут и там среди деревьев. Было приятно видеть ее, выделять среди других, припоминать проблемы, которые встречались и разрешались здесь, — одни лучше, другие хуже.
Рамона улыбнулась:
— А что, должно быть, здорово, когда видишь плоды своего труда?
— Угу! — сказал он, внезапно смутившись. И заволновался.
Рамона посмотрела на него. Ветрозащитные полосы из высоких эвкалиптов разрезали землю на гигантские прямоугольники, как будто вся долина была пестрым лоскутным одеялом из домов, фруктовых садов, желтых и зеленых полей. Встречный ветер наполнял легкие Кевина, радостно было окидывать единым взором так много земли и замечать так много знакомого на ней. Береговой бриз задул сильнее и понес их самолетик в сторону Ирвинских холмов. Развязка дорог на Сан-Диего и Ньюпорт выглядела гигантским бетонным кренделем, и всюду, там и сям — вода, сверкающая на солнце, будто кто-то разбросал по земле осколки зеркала. Речки, рыборазводные пруды, водохранилища, заболоченная Верхне-Ньюпортская бухта. Отлив обнажил серое дно, окаймленное зарослями камыша и группками деревьев. Даже здесь, на высоте, чувствовался солоноватый запах отмерших водорослей. Тысячи длинношеих водоплавающих птиц пестрым ковром покрывали поверхность залива.
— Перелет, — задумчиво проговорила Рамона. — Время перемен.
— На север направляются.
— Облака идут сюда быстрей, чем я думала. — Она показала рукой в сторону побережья. Полуденный ветер с моря принес низкие океанские тучи, как это частенько случается весной. Для растений это, может, и полезно, но летать в тучах — удовольствие ниже среднего.
— Вот и ладно, мне не повредит пораньше вернуться — на заседание Совета нехорошо опаздывать.
Рамона тронула рычаги управления, и они сделали широкий разворот над Ирвинскими холмами. Зеркальные стеклянные коробки индустриальных зданий отражали солнце; детские кубики — зеленые, голубые и золотистые.
Кевин взглянул на Рамону и заметил, что та часто моргает. Плачет? Ах да, ведь он напомнил ей про заседание Совета. Вот черт! А им было так хорошо! Идиот. Непроизвольно Кевин коснулся ее руки, лежавшей на рычаге.
— Извини, — сказал он. — Я забыл.
— А, — сказала она неровным голосом. — Понимаю.
— Тогда… — Кевин хотел спросить, что же произошло. Она скорчила гримасу, пытаясь придать лицу комичное выражение.
— Это все довольно неприятно.
— Могу себе представить. Вы так долго были вместе.
— Пятнадцать лет, — сказала она. — Почти половина моей жизни. Она в сердцах хлопнула по рычагу, и «Кондор» завалился влево. Кевин клюнул носом в стекло.
— Может, слишком долго, — продолжала она. — Я имею в виду, слишком долго ничего не происходило. Ни у меня, ни у него никого не было раньше, до того как мы сошлись.
Кевин чуть было не напомнил ей эпизод с энциклопедией в шестом классе, но решил не делать этого — наверное, не совсем подходящий пример прошлой связи.
— Ох уж эти школьные романы! — воскликнула Рамона. — Все говорят, что ничего хорошего из них не выходит. Вот так живешь с человеком и не знаешь — а может, кто-то другой был бы лучшим партнером. И вдруг один из нас начинает этим интересоваться. — Она хлопнула кулаком по приборной доске, заставив планер подпрыгнуть, а Кевина — вмяться в кресло.
— Угу, — кивнул он. Было ясно, что она очень рассержена. Это хорошо, что Рамона дала волю чувствам, рассказывая все Кевину. Вот если бы она еще не колотила по приборам!
К тому же Кевин крутил ногами почти вхолостую; сопротивление не ощущалось. Оба они приводили в движение одну общую цепь, как на тандеме, но Рамона так яростно вертела педали, что этого было более чем достаточно для двоих. И всякий раз, когда Рамона ударами по приборной панели выражала свои чувства, аппарат вздрагивал и валился на крыло. Кевин не подавал виду, решив не прерывать излияние эмоций прозаически-приземленными словами тревоги.
— Я имею в виду, что делать-то этот человек ничего такого не делает, просто интересуется! — продолжала она, снова рубанув рукой. — Ведь Альфредо тоже интересуется… Он много чем интересуется. Я для него не весь свет в окошке и полагаю…
— Что?
— Понимаешь, есть только немного вещей, которые волнуют меня по-настоящему. А Альфредо такой, что ему все интересно. — Бац! Прямо по щитку. — Ты даже не поверишь, как много у него интересов! — Бац! — И он всегда просто чертовски занят! — Бац! Бац! Бац!
— Но и ты вроде бы занята на все сто, — сказал Кевин, наблюдая за руками Районы и вздрагивая, — ведь после каждого удара их аппарат валился вниз, даже несмотря на ее бешеную работу педалями.
— Альфредо давно стал бы миллионером, если б те еще водились. У него есть все, что для этого требуется.
— Но для этого нужно много времени, так ведь?
— Для этого нужна вся жизнь!
Кевин поднажал на педали, но они свободно крутились, словно слетела цепь.
— Это по крайней мере было бы чем-то ощутимым. А мы с ним никуда не стремились. Школьный роман в тридцать два года!.. Мне все равно — замужем я или просто так, но мои родители и дед с бабкой — католики, и родители Альфредо тоже. Ты же знаешь, как у католиков с этим. Кроме того, я хотела иметь семью. Знаешь, я каждый день возилась с детьми в нашем доме и все время думала, а почему одному из них не быть нашим. — Бац! — Но Альфредо не до того, нет. Времени у меня нету, говорил он, я пока не готов. А к тому времени когда он созреет, станет уже поздно для меня. — Бац! Бац! Бац!
— Ик! — произнес Кевин, опасливо поглядывая на близкие верхушки деревьев. — Но… ведь, чтобы завести ребенка, не так уж много времени нужно. В другом доме, я хочу сказать…
— Тебе удивительно!.. Было множество людей, готовых помочь, но с ними всегда приходилось порывать. А он… Мы об этом столько лет с ним говорили. Но ничего так и не менялось, черт возьми! Я стала совсем ворчливой, а Альфредо все больше времени проводил где-то на стороне… — Говоря последние слова, Рамона быстро-быстро заморгала, голос начал дрожать.
— Петля обратной связи, — пробубнил Кевин, анализируя то, что она сообщила. Человеческие отношения построены по принципу обратной связи, как и все в экологии — так сказал бы Хэнк. Постоянное движение только в одном направлении (или только в другом) быстро выходит из-под контроля, и система сваливается в штопор. Чертовски трудно выйти из такого состояния, если вы в него попали. Люди постоянно погибают в катастрофах, вызванных штопором. Да, штопор из-за отсутствия правильной обратной связи… Кевин попытался припомнить те немногие летные уроки, которые он получил. Его попытки научиться летать закончились в основном зубрежкой теории.
«Но всякая медаль имеет две стороны, — размышлял Кевин (а тем временем его ноги начали ощущать некоторое сопротивление со стороны пропеллера). — С одной стороны — штопор, разрушение, гибель; но с другой стороны — спираль, которая вздымается ввысь; и дух, впитывающий все себе на пользу, совершает великие витки самосозидания…»
— Очень плохая обратная связь, — бесчувственно отозвалась Рамона.
Они поднажали на педали. Кевин работал изо всех сил, не сводя глаз с рычагов управления и неистового правого кулака Рамоны. Он считал историю Рамоны в каком-то отношении удивительной. Не мог он понять Альфредо. Иметь возможность любить прекрасную женщину, которая сидит сейчас рядом с ним, наблюдать, как развивается в ней ребенок, их ребенок… Кевин почти задохнулся от такой мысли, внезапно испугавшись ощущения собственного тела, почувствовав шевеление между ног…
Он отогнал прочь грешные мысли и глянул вниз. Земля была совсем близко.
— Так, — проговорил Кевин, уже смирившись с неизбежной аварией. — Ну и на чем ты остановилась?
— Я действительно разозлилась и, видимо, стала это все излишне выпячивать; ведь ни о чем другом я и думать не могла. Ну и Альфредо, он тоже на меня очень рассердился, и…
Она заплакала.
— Эх, Рамона… — сказал Кевин.
Вот что значит выбрать не тот галс. Прямой путь — не всегда самый лучший. Он сейчас работал за двоих — похоже, Рамона вообще прекратила крутить педали. Да, не вовремя он ее растревожил. Кевин стиснул зубы и вытянул шею, как лошадь на аркане, жмя из последних сил, но планер продолжал резко снижаться, заваливаясь на бок. До чего тугие педали!.. «Кондор» падал прямо на холм возле Тастина. Рамона сидела, сморщив лицо и накрепко зажмурив глаза, будто хотела, чтобы из них не упало ни слезинки. Она была слишком расстроена, чтобы хоть что-то замечать. Кевин понял, что их дела плохи. Аварии со смертельным исходом в таких случаях совсем не редкость.
— Извини, — выпалил он запыхавшимся голосом и слегка похлопал Рамону по плечу. — Может быть… М-м-м…
— Все в порядке, — сказала она, утерев слезы. — Иногда ничего не могу с собой поделать.
— Угу.
Она подняла глаза:
— Черт! Мы же сейчас врежемся в Редхилл!
— М-м-м, да.
— Что ж ты молчал?
— Ну…
— Ах, Кевин! — Она улыбнулась, шмыгнула носом и, дотянувшись до него, чмокнула в щеку. Потом присоединилась к усилиям Кевина, и они повернули к дому.
Сердце Кевина просто переполнялось — не только радостью, что они спаслись от аварии, но и любовью к Рамоне. Ужасно обидно — она так страдает; однако совсем не хотелось, чтобы Рамона и Альфредо сошлись снова. Совершенно не хотелось.
Кевин произнес, тщательно подбирая слова:
— Может, и к лучшему, что это произошло сейчас и сразу. А то бы тянулось, тянулось…
Рамона коротко кивнула. Они повернули в направлении маленького планерного порта Эль-Модены. Прямо перед ними на летное поле плюхнулась «Стрекоза», тяжело, как пчела в холодную погоду. Опытной рукой Рамона направила машину. Дневное солнце осветило верхушки деревьев; тень аппарата бежала по взлетной полосе. Они снизились до высоты, где вся равнина казалась сплошными верхушками деревьев — улицы и шоссе спрятались в тени, большинства зданий тоже не было видно.
— Я часто летаю на такой высоте, — сказала Рамона, — чтобы полюбоваться картиной.
— Красота… — Ее легкая улыбка, деревья кругом… Кевин почувствовал, как океанский бриз врывается прямо ему в грудь. До чего здорово сознавать, что Рамона Санчес свободна. И сидит сейчас рядом с ним.
Кевин боялся даже взгляд бросить в сторону Рамоны. Вернее сказать, он биологии своей боялся. Или, как говорила Дорис, «кровяного химизма»…
Изящно скользнув на посадочную полосу, они легко подрулили к стоянке. Отстегнулись, нетвердо ступили на землю, разминая уставшие ноги, и потянули планер с полосы к ангару.
— Эх! — сказала Рамона. — Estoy cansada. Окончен бал, погасли свечи. Кевин кивнул:
— Отлично полетали, Рамона.
— Ты не шутишь? — Когда они затащили планер в темный ангар, Рамона быстро обняла Кевина и проговорила: — Хороший ты друг, Кевин!
Возможно, это звучало как предупреждение, но Кевин его не услышал. Он старался сохранить ее прикосновение.
— Хотелось бы, чтоб так оно и было, — тихо сказал он, чувствуя, как дрожит его голос. Он сомневался, что говорит вслух. — Хотелось бы…
Городской Совет Эль-Модены помещался в старейшем здании округа, в церкви на Чапмен-авеню. На протяжении многих лет строение это отражало своим обликом и состоянием все повороты судьбы города — ведь у городов, как у людей, есть свои взлеты и падения. Церковь воздвигли квакеры в 1886 году, вскоре после того как поселились на этой территории и начали выращивать здесь изюмный виноград. Один из них пожертвовал городу большой колокол, который повесили на башне в передней части здания церкви. Вес колокола оказался слишком велик, и первый же крепкий порыв Санта-Аны развалил все строение. Столь же стремительно болезнь винограда в один момент разрушила всю экономику, и город фактически был покинут. Но жители сменили посадочную культуру, возродили виноградники, а потом восстановили и церковь. Это было первым шагом на долгом пути возрождения города — от полного запустения (церковь закрыта) к захолустному городишке (в церкви — ресторан) и, наконец, к воссозданию Эль-Модены как города со своей собственной судьбой, когда городской Совет выкупил ресторан и переоборудовал его в тесноватую и немного таинственную ратушу, главный зал которой использовался под разные партийные нужды — конечно, не бесплатно. Вот так, в конце концов, здание стало общественным центром, к чему стремились его первостроители еще две сотни лет тому назад.
Сейчас белые стены внутреннего двора церкви были украшены цветными лентами, а на трех больших ивах, росших посреди, висели японские бумажные фонарики. Вокруг прогуливались люди Мак-Элроя Мариани, наигрывая свои заунывные, но приятные мелодии, а длинный стол был уставлен бутылками отвратительного шампанского от Эла Шредера.
Кевин подкатил к велосипедной стоянке. Он волновался, как перед экзаменом. Конечно, по делам службы Кевин бессчетное число раз бывал на заседаниях, но войти в эти стены в качестве члена Совета — дело совсем другое. И какого черта он дал уговорить себя? Кевин состоял в партии «зеленых», всегда в ней состоял. «Ремонтируем обветшавшее общежитие человечества!» А в этом году «зеленым» понадобилось заполнить одно из двух положенных партии мест в Совете. Но большинство известных членов партии или были заняты, или уже состояли в Совете раньше, или что-то еще им мешало. Неожиданно — Кевин даже понятия не имел, кто это решил, — его стали уговаривать войти в Совет. Он всем известен, всеми любим, говорили ему, сделал множество заметной работы на благо общества. «Еще бы не заметной, — сказал он, — ведь я дома строю».
В конце концов его уломали. «Зеленые» члены Совета принимают все важные решения как решения партии, так что большого опыта и знаний тут не надо. А если встретятся вдруг вещи, которых он не знает, ничего, освоит по ходу дела. Все совсем несложно. Это каждый может. А если нужно, ему помогут. И вообще, ему понравится! Будет интересно. Весело…
Но, как оказалось, больше всего помощь была нужна Кевину прямо за столом заседаний, когда дать ему нужный совет никто уже не мог. Кевин пригладил рукой волосы. Это на него похоже: впервые задумался обо всем только теперь. Но поздно — дело сделано.
Подъехала Дорис вместе с какой-то женщиной постарше.
— Кевин, это Надежда Катаева, моя подруга из Москвы. Она была моим шефом, когда я работала по обмену у них в институте сверхпроводников, а теперь Надежда с визитом сюда. Остановилась у меня.
Кевин пожал женщине руку, и они втроем присоединились к толпе. Большинство собравшихся здесь были его друзьями или знакомыми. Как всегда, над ним подшучивали. Никто не принимал этот вечер всерьез. Кевину передали стаканчик шампанского, подошли друзья из «Лобоса» поднять тост за конец сегодняшней игры на зеленом травяном поле и за начало новой — на поле из зеленого сукна — «для некоторых (не будем указывать пальцем) членов команды, склонных к философии». Подняв несколько стаканчиков по разным поводам, Кевин обнаружил, что стал относиться к происходящему намного легче.
Тем временем на дворе возник Альфредо Блэр в кругу друзей, родных и партнеров. Мак-Элрои затрубили вступительные такты гимна «Слава шефу!», Альфредо заулыбался. Судя по всему, он был в прекрасном настроении. Как-то непривычно видеть его здесь без Рамоны, которая до сих пор была словно вторым полюсом магнита — явной, но неотделимой противоположностью. Внезапно Кевину вспомнились ее длинные ноги, вращавшие педали, ее широкое выразительное заплаканное лицо, полное злости и обиды, кулак, бьющий по сверхлегко-сверхпрочному материалу рамы планера…
Тем временем вечер набирал обороты. Становилось все шумнее.
— Смотрите, ненормальный какой-то пришел, — заметила Дорис, показывая на незнакомца. Здоровенный мужчина в уродливом черном костюме неуклюже пробирался от компании к компании и прерывал один разговор за другим. Он говорил что-то, люди смотрели на него со смущением или обидой; тут он отходил и вклинивался в другую беседу. Волосы человека развевались, шампанское выплескивалось из стакана.
Загадка раскрылась, когда Альфредо представил незнакомца.
— Эй, Оскар! Ну-ка, иди сюда. Люди, это наш новый городской прокурор, Оскар Балдарамма. Вы, может быть, смотрели интервью с ним.
Кевин не видел. Оскар Балдарамма приближался. Ростом выше Кевина, толстый; все в нем было огромным: луноподобное лицо, шея как ствол дерева, могучая бочкообразная грудь под стать пухлой талии. Курчавые черные волосы растрепаны даже больше, чем у Кевина. На Оскаре был темный костюм, сшитый не менее полувека тому назад, старше хозяина лет на десять.
Оскар кивнул, потряс тройным подбородком и прошлепал толстыми подвижными губами:
— Очень приятно встретить еще одного новичка в этой команде. — Голос был скрипучим и монотонным, как будто его обладатель, кривляясь в стиле грустного клоуна, намеревался сорвать смех публики этой фразой.
Не найдя нужных слов, Кевин просто кивнул в ответ. Он слышал, что новый городской прокурор — «горячая голова» со Среднего Запада, несколько лет работал в Чикаго. А им нужен был хороший юрист, потому что в Эль-Модене, как и в большинстве городов, всегда появлялись проблемы с законами. Старый Совет потратил полгода, чтобы подыскать нового прокурора. Но найти такого!..
Оскар подошел вплотную к Кевину, наклонил голову и подмигнул с видом заговорщика. Очевидно, мимика должна была означать, что дело важное и секретное.
— Мне говорили, вы перестраиваете дома?
— Да, это моя работа.
Оскар с видом киношного шпиона огляделся вокруг.
— Мне сдали старенький домик возле планерного порта. Хотелось бы узнать, не можете вы переоборудовать его для меня?
— Ну что ж, для начала надо посмотреть. Думаю, мы обо всем договоримся. Я поставлю вас на очередь. Она у меня небольшая.
— Я охотно готов подождать!
Кевину это показалось знаком хорошего расположения.
— Я осмотрю ваш участок и составлю смету, — сказал он.
— Конечно-конечно, — театрально прошептал толстяк.
Принесли очередной поднос с шампанским. Оскар глубокомысленно уставился на свой бумажный стаканчик.
— О, местное шампанское. Попробуем.
— Да, — сказал Кевин. — Производство Эла Шредера. У него большие виноградники возле Кауэн-Хейтс.
— Кауэн-Хейтс, — повторил Оскар. Дорис сказала резко:
— Да, виноград не из Напы или Сономы, но это еще не значит, что он плохой. Я думаю, вино очень приятное!
Оскар пристально посмотрел на нее:
— А можно спросить, кто вы по профессии?
— Материаловед.
— Тогда я полагаюсь на ваше знание материала. Местного. Виноматериала, кх-м…
Увидев выражение лица Дорис, Кевин не мог сдержать улыбки.
— Шампанское Шредера — так себе, — сказал он. — Но у него есть другое вино — зинфандель, намного лучше. Оскар слегка скосил глаза:
— Надо будет проверить. Такие рекомендации требуют действия!
Кевин фыркнул, Надежда тоже усмехнулась. А вот Дорис выглядела более недовольной, чем всегда, и своим видом давала Оскару понять это. В это время Джин Аурелиано призвала всех к тишине.
Пора за работу. Альфредо, проведший в Совете уже шесть лет, давал сегодня присягу в качестве нового мэра, а Кевин — как вновь вступающий член Совета. Кевин уже позабыл об этом и теперь, пробираясь к трибуне, споткнулся и чуть не упал.
— Ну и начало! — выкрикнул кто-то.
Покраснев, Кевин положил руку на Библию и повторил слова судьи. Внезапно он ощутил себя членом правительства. В точности как пророчили ему еще в шестом классе. Все перешли в зал заседаний, и Альфредо занял место во главе стола. Как мэр он здесь не более чем первый среди равных, просто член Совета от наиболее многочисленной партии города. Он вел заседания, но, как и остальные, имел один голос.
По одну сторону от Альфредо сидели Кевин, Дорис и Мэтт Чанг. С другой стороны — Хироко Вашингтон, Сьюзен Майер и Джерри Гейгер. Оскар и городской землеустроитель Мэри Давенпорт сидели за отдельным столиком в сторонке. Кевину хорошо было видно всех членов Совета, и, когда Альфредо пригласил всех садиться, он вгляделся в каждое лицо.
Кевин и Дорис представляли партию «зеленых», Альфредо и Мэтт — федералов. Новые федералисты, или попросту федералы, первый раз за несколько лет с небольшим перевесом обошли на выборах «зеленых». Хироко, Сьюзен и Джерри представляли небольшие местные партии и были колеблющимися центристами. Сьюзен и Хироко занимали четко умеренные позиции, а вот решения Джерри были зачастую абсолютно непредсказуемы. Именно это дало ему популярность у некоторых жителей Эль-Модены, которые вступили в партию Гейгера, чтобы видеть своего кумира в Совете.
Альфредо постучал ладонью по столу:
— Если мы сейчас не начнем, то нам придется сидеть тут всю ночь! Поприветствуем нашего нового члена — Кевина Клейборна. И пусть погружается в работу прямо с первого пункта повестки дня. Точнее, второго. Первым было его приветствие. Ладно, номер второй. Пересмотр порядка вырубки лесов, граничащих с водохранилищем в каньоне Питера. Есть решение об отмене действующего порядка до пересмотра его Советом. Такой запрет вынесен по требованию городской партии Дикой природы, представленной сегодня Ху Ньянг. Вы здесь?
На трибуну поднялась женщина довольно эксцентричной внешности. Она убеждающе заговорила о том, что деревья вокруг водохранилища старые и священные, что вырубка этих лесов — вопиющий акт произвола. Когда женщина начала повторяться, Альфредо тактично прервал ее:
— Мэри, порядок вырубки исходил от ваших людей; можете прокомментировать сказанное? Городской землеустроитель откашлялась.
— Деревья вокруг водохранилища — тополя и ивы. И те и другие исключительно гидрофильны. Естественно, воду они получают из водохранилища. Ясное дело, если их не вырубить, мы будем терять ежемесячно более тысячи кубометров воды. Решение Совета за номером 2022-3 предписывает нам сделать все возможное, чтобы уменьшить свою зависимость от окружной и муниципальной служб водоснабжения. Мы попытались очистить зону водохранилища от гидрофильных деревьев, но тополя быстро выросли вновь. А ивы, между прочим, вообще не уроженцы здешних мест. Мы советуем вырубить эти деревья и заменить их на дубы и степные травы. Впрочем, одну большую иву возле плотины мы собираемся оставить.
— Кто хочет выступить? — спросил Альфредо.
Все выступившие одобрили план Мэри. Джерри заметил, что будет прекрасно, если Эль-Модена избавится наконец от некоторых деревьев. Альфредо попросил высказаться кого-нибудь из публики. Несколько человек выходили к трибуне и в основном повторяли уже сказанное, иногда нетрезвыми голосами. Альфредо прекратил прения и поставил вопрос на голосование. Порядок вырубки деревьев был одобрен семью голосами. Против не выступил никто.
— Единогласно! — радостно сказал Альфредо. — Прекрасное предзнаменование для нашего Совета. Простите, Ху Ньянг, но ваши деревья слишком много пьют. Вопрос номер три: предлагается ограничить шум в районе стадиона средней школы. Ха! Кто осмелится поддержать?
Заседание шло своим чередом, грозя начисто съесть вечер, не уступив в этом множеству других собраний, которые проводились каждую среду. Битва за разрешение строительства, ставшая протестом против права города на землю, дискуссия о границах районов, распоряжение, запрещающее катание на досках по велосипедным дорожкам, предложение по изменению распределения городских фондов… Обычные житейские проблемы маленького городка, пункт за пунктом решаемые собранием общественности. Работа по управлению миром, повторяемая тысячи и тысячи раз на всей планете. Можно сказать, что это и есть настоящее занятие для представителей власти.
Но в этот вечер Кевин ничего такого не ощущал. Для него это была лишь работа, причем довольно скучная. Он чувствовал себя судьей, который не может подыскать подходящего прецедента. Но даже когда прецеденты находились, Кевин обнаруживал, что они слишком редко были близки к реальной ситуации, чтобы хоть как-то помочь ему. «Интересная штука, — думал он рассеянно, пытаясь избавиться от действия дрянного шампанского, — прецеденты тут бесполезны». Он решил голосовать так же, как и Дорис, а почему и для чего, выяснить потом. К счастью, никто не требовал обосновывать свои решения.
Примерно на каждом пятом голосовании ему упорно приходила в голову одна и та же мысль: «А ведь придется торчать тут каждую среду на протяжении двух лет и заниматься только этим! Внимательно вслушиваться в кучу вещей, которые тебе ни капельки не интересны! Ну какого черта ты поддался на уговоры?»
Публика начала вставать и расходиться. Надежда — женщина из Москвы — осталась на месте и наблюдала за происходящим с явным интересом. Оскар и секретарь Совета делали многочисленные пометки. Собрание продолжалось.
Кевин уже не мог сосредоточиться. Долгий день, да еще это шампанское… Было тепло, хорошо, голоса звучали тихо, успокаивающе…
Спать хочется. Ах, как хочется спать. Стыд-то какой!.. И все же ужасно спать хочется. Просто невозможно. На своем первом заседании в Совете. Но тут так тепло, так уютно… Не спать, не спать! О Боже мой! В отчаянии он крепко ущипнул себя. Заметил кто-нибудь, как он сдерживался, чтобы не зевнуть? Не уверен. О чем хоть они говорят-то? Он понятия не имел даже, какой пункт повестки обсуждают. Невероятным усилием воли Кевин попытался сосредоточиться.
— Номер двадцать седьмой, — произнес Альфредо, и Кевин на секунду испугался, что тот сейчас посмотрит на него со своей наглой улыбкой. Но Фредо продолжал читать. Куча обычных бюрократичеких деталей. Например, представление отделом городского планирования двух новых членов Водоканал-мастера. Кевин ни одного из них не знал раньше. Не до конца еще очнувшись, он потряс головой. Водоканал-мастер… Когда Кевин был маленьким, это слово приводило его в необъяснимое восхищение. Позже он весьма разочаровался, узнав, что это не волшебник, обладавший магической властью над водами, а всего лишь одна из служб в бесчисленном ряду контор. В одних водоемах они только регистрировали расход воды, в других сами устанавливали политику водопользования. Кевин представления не имел, чем они там занимаются в своей службе, но сейчас почуял нечто странное. Возможно, оттого, что имена были незнакомы. Вот и прокурор за своим столом слегка покачал головой. До сих пор он наблюдал за происходящим с каменным лицом, но теперь в его поведении что-то изменилось, словно статуя спящего Будды приоткрыла вдруг один глаз и взглянула с любопытством.
— А они кто? — прохрипел Кевин. Голос с полудремы плохо слушался. — Я имею в виду этих двоих.
Альфредо легко и изящно «обработал прерывание», словно Рамона, на лету берущая трудный мяч. Он представил двух кандидатов. Один из них — компаньон Мэтта, другой — сотрудник инженерной службы окружного водоснабжения.
Кевин с сомнением выслушал.
— А каковы их политические убеждения? Альфредо пожал плечами:
— Я думаю, они федералы, но какая разница? Это же не политическое дело.
— Шутить изволите? — скривился Кевин.
Вода, и не политическое? Сонливость как рукой сняло, он пробежал глазами текст пункта под номером 27. Альфредо потребовал объясниться, однако Кевин, ничего не слыша, вчитывался в бумагу. Одобрение положения с добычей воды из источников района, одобрение годового отчета по использованию грунтовых вод (хорошо!). Письмо с благодарностью в адрес окружной службы водоснабжения за земли каньона Кроуфорд, переданные в дар городу в прошлом году. Письмо из отдела городского планирования с запросом дополнительной информации о предложении Управления водоснабжением штата увеличить подачу воды городам-клиентам…
Дорис толкнула его локтем под ребро.
— Что ты имеешь в виду? — повторил Альфредо в третий раз.
— Вода — всегда политическое дело, — рассеянно сказал Кевин. — Скажи-ка, ты всегда вставляешь в один вопрос повестки так много вещей?
— А что такого? — ответил Альфредо. — Мы объединяем вопросы по темам.
Голова Оскара качнулась немного влево, затем вправо. Ну прямо ожившая статуя Будды.
Если бы чуть больше знать об этом… Кевин ткнул в документ наугад:
— А что за предложение от УВС? Альфредо заглянул в повестку дня:
— Ах это… Это было несколько заседаний тому назад. Решением суда Управлению водоснабжением штата расширили их участок реки Колорадо, и они хотели бы продать эту воду, пока не закончено строительство туннеля, куда загонят реку Колумбия. Отдел городского планирования решил, что если мы будем получать больше воды от УВС, то сможем избежать штрафов со стороны окружной службы за перерасход грунтовых вод и в конечном счете сэкономим средства. УВС готова на все — когда к Колумбии подойдет труба, это будет выгодный рынок. По сути дела, это уже и сейчас выгодно.
— Да, но мы не выкачиваем излишне много грунтовых вод.
— Согласен, но штрафы за перерасход суровые, так что… А получив воду, мы сможем скомпенсировать любой наш перерасход и избежать штрафов.
Кевин озадаченно покрутил головой:
— Но если мы получим дополнительную воду, то это значит, что перерасхода вообще не будет!
— Точно! В том-то и дело. Но как бы то ни было, это всего лишь письмо с просьбой дать дополнительную информацию.
Кевин задумался. По работе ему часто приходилось получать разрешения на пользование водой, и он кое-что знал об этом. Как и многие города в Южной Калифорнии, они покупали воду у УВС в Лос-Анджелесе, который качал ее из Колорадо. Но это практически и все, что он знал…
— А какую информацию мы сейчас имеем? У них есть минимальная норма?
Альфредо попросил Мэри найти подлинник письма из столичной службы и зачитать его. Минимальный объем продажи — шестьдесят тысяч кубометров в год.
— Но ведь это намного больше, чем нам нужно! — удивился Кевин. — Что ты собираешься делать с такой прорвой воды?
— Ну… — замялся Альфредо, — если в первое время будут какие-то излишки, мы можем продавать их окружному Водоканалу.
«Если будут, — подумал Кевин. — В первое время… Как-то странно все это звучит».
Дорис подалась вперед на своем кресле:
— Так, значит, мы решили заняться бизнесом с водой? А как же насчет решения уменьшить зависимость от УВС штата?
— Но это всего лишь письмо с запросом дополнительной информации, — раздраженно повторил Альфредо. — Вода — вещь непростая и с каждым днем становится все дороже. А наше дело — попытаться получить ее как можно дешевле. — Он взглянул на Мэтта Чанга, а затем уткнулся в свои бумаги.
Кевин стиснул кулаки. Чего-то они добиваются. Кевин не знал, чего именно, но внезапно понял — от него хотят что-то скрыть, на его первом заседании Совета, когда он еще не вошел в курс дела, да к тому же устал и немного в подпитии.
Альфредо забубнил о засухе.
— А для таких вещей не нужно официального заключения о влиянии на окружающую среду? — прервал его Кевин.
— Для информационного письма? — спросил в ответ Альфредо, немного саркастично.
— Да ладно, ладно. Недавно я стоял тут перед Советом и пытался получить разрешение объединить оранжерею и курятник. Для этого мне пришлось добывать заключение о воздействии на окружающую среду, а уж для таких изменений этот документ наверняка понадобится. — Кевина охватила внезапная вспышка ярости.
— Это всего лишь вода! — сказал Альфредо.
— Твою мать! Решил всех одурачить?! — вскипел Кевин. Дорис пихнула его локтем, и Кевин вспомнил, где находится. Покраснев, он опустил голову. Среди публики кто-то захихикал. Еще бы! Понаблюдать за скандалом не где-нибудь, а в Совете!
Ладно. В разговоре наступила пауза. Кевин оглядел других членов Совета. Мэтт насупился. Центристы сидели с озабоченным видом, смущенные.
— Послушайте! — сказал Кевин. — Я не знаю, кто эти кандидаты, не знаю подробностей предложения от УВС. В такой ситуации я не могу одобрить пункт двадцать седьмой. Предлагаю перенести обсуждение на другое заседание.
— Я поддерживаю, — сказала Дорис. Альфредо выглядел так, будто хотел что-то возразить, но всего лишь произнес:
— Кто за это предложение?
Кевин и Дорис подняли руки. Хироко с Джерри их поддержали.
— Хорошо, — сказал Альфредо, пожав плечами. — Тогда на сегодня все.
Он быстро закрыл заседание и, когда все встали, взглянул на Мэтта.
«Они что-то хотели протащить через Совет, — подумал Кевин. — Но вот что?» Злость вспыхнула в нем с новой силой. Хитрит Альфредо! И никто, кроме Кевина, этого не замечает.
Перед Кевином выросла грузная фигура городского прокурора. Стоящий Будда.
— Так вы придете посмотреть мой домик?
— Ах да, — рассеянно проговорил Кевин. Оскар дал ему свой адрес.
— Может, вы и мисс Накаяма сможете зайти к завтраку. Вы посмотрите дом, а я постараюсь прояснить вам некоторые тонкости сегодняшней повестки дня.
Кевин быстро взглянул на Оскара. Крупное лицо толстяка было совершенно непроницаемо. Потом он со значением подмигнул обоими глазами, черными как вороново крыло. И снова круглый лик его окаменел.
— Хорошо, — сказал Кевин. — Мы придем.
— Я буду ждать вас.
Ночное возвращение домой после долгого собрания. Кевину надо было завезти кое-какие инструменты Хэнку, а Дорис с Надеждой направились прямо домой. И вот сейчас он ехал в одиночестве.
Встречный напор прохладного воздуха, мерцающая фара, легкое жужжание велосипедной цепи. Повсюду запах цветущих апельсинов, смешанный с ароматом эвкалипта, приправленного шалфеем, — характерные запахи Эль-Модены. Забавно, что два из трех — пришлые. Они сопровождали Кевина всю дорогу…
Вырвавшись наконец на свободу, все еще слегка навеселе, Кевин чувствовал, как ароматы земли наполняют его. Он легок, словно воздушный шарик. Неожиданный восторг охватил его этой весенней прохладной ночью.
Как всегда говорил Хэнк, в каждом атоме, в каждой молекуле, в каждой крошке материального мира существует Бог, так что с каждым глотком воздуха ты вдыхаешь Бога. Кевин иногда действительно чувствовал что-то в этом роде, заколачивая гвозди в новую конструкцию, паря в небе, катя вот так в ночи на велосипеде, когда вокруг громоздятся черные холмы… Ему знакомы были очертания каждого темного дерева на пути, каждый поворот. Всю дорогу Кевин чувствовал, как растворяется в окружающем, запах деревьев становится его частью, тело его становится частицей этих холмов, а душа полнится священным трепетом.
Бедра Кевина еще гудели от недавнего полета, и, ощущая это, он снова представил себе ноги Рамоны. Длинные мускулы, гладкая загорелая кожа, пушок шелковистых волос… Бах, бах — ударами по ультралитовой раме выражает Рамона свою ярость и боль. Еще многое связывает ее с Альфредо, это несомненно.
Долгий-долгий день. Игра. Четыре — четыре. Руки еще помнят сильные, жесткие удары по мячу. Потом пустая болтовня на Чапмен-авеню. Мысли о собрании заглушают приятные воспоминания этого дня. Ох парень! Влип ты с этим чертовым Советом на целых два года. В Кевине снова вскипела злость на Альфредо, на его уловки. Вспомнилась странная мимика нового городского прокурора. Стоящий Будда. Что-то происходит. Забавно, что Кевин уловил это даже сквозь полудрему, в которой пребывал. Друзья подшучивали над ним за медлительность, но дураком-то он не был, нет! Взгляните только на его дома, и поймете это. Интересно, обратил бы Кевин внимание на этот скользкий пункт повестки дня, если б не сонливость? Трудно сказать. Да и не в этом дело. Какое-то подсознательное сопротивление. Упрямый разум отказался быть одураченным.
Кевин свернул влево, на дорожку, поднимавшуюся к дому. Он жил в большом старом переоборудованном здании, построенном в виде подковы вокруг пруда. Кевин сам занимался реконструкцией и до сих пор считал, что это — лучшее из его созданий: огромный шатер, заполненный светом, дом для целого рода. Жильцы дома, соседи Кевина, и в самом деле были настоящей семьей.
Последний болезненный толчок бедер и короткий спуск к велосипедной стоянке у открытого конца подковы. Наверху, как всегда, светилось окошко Томаса. Наверняка сидит перед экраном компьютера и работает не покладая рук. У большого кухонного окна сновали тени. Это, конечно, Донна и Синди. Болтают, наблюдая, как дети моют тарелки, и одаривают их подзатыльниками.
Дом стоял в роще авокадо у подножия Рэттлснейк-Хилла, одного из последних вздутий земли, называющихся горами Санта-Ана, перед пологим спуском к морю. Темная громада холма наверху, укутанная зарослями кустарникового дуба и шалфея. Дом Кевина под холмом. Холм, центр его жизни.
Кевин вдвинул переднее колесо своего горного велосипеда в «стойло». Повернувшись к дому, он вдруг что-то увидел и остановился. Какое-то движение. Там, в темноте рощи.
Кевин скосил глаза на освещенные окна кухни. Звон кастрюль, голоса. В глубине рощи, среди деревьев, мелькнула тень. Внезапно Кевин почувствовал на себе взгляд. Высокая тень, по форме — человек. Слишком темно, чтобы разглядеть как следует.
Темное нечто шевельнулось, двинулось в сторону и исчезло среди деревьев — совершенно беззвучно.
Кевин перевел дыхание. По спине и затылку бежали мурашки. Что за черт?..
Просто, видать, слишком долгий был день. И ничего там нет, кроме ночи. Кевин тряхнул головой и вошел в дом.
2 марта 2012 года. 8 часов утра. Я решил — дабы, что называется, глубже проникнуться духом моей книги — писать ее на свежем воздухе. К сожалению, сегодня с утра идет снег. Впрочем, балкон верхней квартиры образует над нашим нечто вроде крыши, поэтому я все же пробую осуществить свое намерение. Выкатываю на балкон компьютерную стойку и кресло, подключаю через удлинители, надеваю теплые брюки и куртку, натягиваю теплые сапоги. Итак, прочь от мирских забот. Замечательные минуты, свободный полет фантазии… Бр-р! У меня стынут руки.
Stark bewolkt, Schnee[61]. За весь этот год мы толком и не видели солнца, на погоду жалуются даже местные жители. Внезапно меня посещает видение: долина Оуэнс-Вэлли весной, когда все цветет.
Я пишу утопический роман. Разумеется, он — своего рода компенсация, этакая попытка преуспеть хотя бы тут, раз уж ничего не получилось в главном. Или, по крайней мере, попытка разобраться в собственных убеждениях и желаниях.
Помню, когда я учился в юридическом колледже, мне казалось, что жизнь общества определяется законами, которые, если их как следует изучить, помогут изменить сложившийся порядок. Затем были работа в должности государственного защитника, множество клиентов, сплошная рутина. Я понял, что изменить ничего не удастся, и в обратном меня не убедили даже судебные процессы, которые я вел от имени социалистической партии — точнее, от имени жалкой кучки, что была когда-то партией. Непрерывные атаки со всех сторон; если удавалось сохранить, что имели, мы считали, что нам повезло. Никаких изменений к лучшему, только бы не потерять последнее. Признаться, я вздохнул с облегчением, когда получил возможность уйти (Памела как раз защитила докторскую).
Теперь я изменяю мир в мыслях.
Балкон выходит на крошечный дворик, размеры которого ограничены кирпичными стенами соседних зданий. Посреди дворика растет липа, которая намного выше других деревьев и, естественно, кустов. Ее мокрые черные ветки тянутся к небу, которого не видно из-за густой снежной пелены. Прямо под балконом я вижу два вечнозеленых растения: одно смахивает на падуб, другое похоже на можжевельник; среди ветвей, изредка что-то щебеча, копошатся птицы, маленькие пернатые комочки. В промежутке между стенами двух зданий виднеется кусочек Цюриха: медно-зеленые шпили Гроссмюнстера и Фраумюнстера, отливающая сталью поверхность озера, университет, банки… Средневековый город. Доносится скрежет катящегося под гору трамвая.
Я пишу утопический роман, находясь на территории страны, устройство которой напоминает хорошо отлаженный механизм; и это несмотря на четыре языка, две религии и почти полное отсутствие каких бы то ни было природных ресурсов. Причины конфликтов, раздирающих на части весь остальной мир, устанавливаются здесь с холодной рассудительностью (словно речь идет о пустяках вроде задачек на сопротивление материалов), а сами конфликты благополучно гасятся. Если науке угодно знать, какой вращающий момент способно выдержать общество, пусть спросит у швейцарцев.
Возможно, они со своим благоденствием слегка хватили через край. В страну хлынул поток беженцев; местные жители утверждают, что ныне Auslander[62] составляют половину населения. Вот почему на выборах в некоторых кантонах одержала верх партия национального действия, которая вошла в правящую коалицию. Ее девиз, вернее, боевой клич: «Швейцарию швейцарцам!» Кстати, вчера мы получили Einladung[63] из Fremdenkontrolle der Stadt Zurich. Управление по делам иностранцев города Цюриха. Необходимо продлить наши Auslanderausweise[64]. Подобная процедура повторяется теперь раз в четыре месяца. Интересно, а не вознамерились ли власти дать нам пинка под зад?
Впрочем, пока все спокойно. Падают белые снежинки. Я будто очутился в своего рода карманной утопии, сочиняю на крохотном островке покоя посреди обезумевшего мира. Может быть, так будет проще приспособиться к тому, что меня ожидает; быть может, отныне, стоит лишь вспомнить Швейцарию, я буду всякий раз испытывать схожие чувства.
К несчастью, карманных утопий на свете не бывает.
На следующее утро Надежда вместе с Кевином и Дорис отправились к Оскару Балдарамме. Они сели на велосипеды, выехали на шоссе — гул голосов, скрип тормозов, то и дело кто-то с кем-то сталкивается, — вскоре добрались до улицы, на которой жил Оскар, и покатили по ней вниз, в тени высоких деревьев, чьи стволы в лучах утреннего солнца отливали янтарем.
Возле дома Оскара росли лимоны и авокадо. Некоторые плоды попадали на землю; от них исходил сладковатый запах. Сам дом — типовой, возведенный в пятидесятых годах, представлял собой одно из тех деревянных строений с покрытыми штукатуркой стенами, которыми когда-то изобиловали городские пригороды; на крыше лежала каменная черепица. В глубине двора, под сенью авокадо, располагался навес для велосипедов и сельскохозяйственных инструментов. Его крыша углом соприкасалась с крышей дома.
— Навес для автомобиля, — сказал Кевин, с интересом разглядывая сооружение. — Их почти не осталось.
Оскар вышел навстречу гостям в пестрой гавайской рубашке, узор которой составляли чередующиеся желтые и голубые полосы, и сиреневых шортах. Не обратив ни малейшего внимания на Дорис, которая насмешливо прищурилась, он пригласил всех внутрь. Дорис заметила, что дом чересчур велик для одного человека; Оскар тут же напыжился, отступил в сторону, насупил брови, помахал в воздухе воображаемой сигарой и произнес: «Милости просим подселяться!»
Кевин и Дорис недоуменно уставились на него.
— Граучо Маркс[65], — пояснил Оскар.
— Я слышала это имя, — проговорила Дорис, переглянувшись с Кевином, который утвердительно кивнул. Оскар поглядел на Надежду. Та улыбалась.
— В таком случае… — пробормотал он, сложил губы дудочкой и пригласил гостей в соседнюю комнату.
Когда они осмотрели дом, Кевин поинтересовался, чего конкретно хочет Оскар,
— Никаких излишеств. — Оскар взмахнул рукой. — Стены настолько прозрачные, что невозможно определить, внутри ты или снаружи; третий этаж с мансардой, а также, возможно, с голубятней, солярием, холодильником и мусоропроводом; банановые и коричные деревья, лестница с позолоченными перилами; библиотека, способная вместить двадцать тысяч томов, и система бесперебойной доставки продуктов.
— А огород вам не нужен? — спросила Дорис.
— Терпеть не могу работать в огороде.
— Оскар, это просто смешно! — Дорис закатила глаза.
— Вот такой я недотепа, — торжественно заявил хозяин.
— Откуда же вы собираетесь брать овощи?
— Буду покупать. Помните, что это означает?
— Помню. — Похоже, шутка Оскара пришлась Дорис не по вкусу.
Воцарилось ледяное молчание. Все вышли на задний двор. Кевин попытался выяснить, что же нужно Оскару на самом деле, но особого успеха не добился: Оскар по-прежнему рассуждал о библиотеках, деревянных панелях, каминах и уютных гнездышках, которые скрашивают долгие зимние вечера. Кевин попробовал объяснить, что в здешних краях зимние вечера короткие и совсем не холодные, что его манера — оставлять как можно больше свободного пространства, так сказать, превращать городской дом в своего рода маленькую ферму. Оскар как будто не возражал, однако продолжал вещать все в том же духе. Кевин почесал в затылке и прищурясь поглядел на прокурора. Ни дать ни взять этакий болтливый Будда.
Наконец Надежда спросила, что думает Оскар по поводу вчерашнего заседания Совета.
— А… Что ж… Вы представляете себе, какое тут положение с водой?
— Американский Запад начинается там, где годичный уровень осадков опускается ниже десяти дюймов, — отрапортовала Надежда, словно отвечая в школе на уроке.
— Совершенно верно.
И поэтому, пустился объяснять Оскар, Соединенные Штаты представляли собой, в общем и целом, пустынную цивилизацию и, подобно всем предыдущим пустынным цивилизациям, оказались на грани уничтожения, когда начались проблемы с водоснабжением. На Западе в то время жили шестьдесят миллионов человек, а природных запасов хватало от силы на два-три миллиона. А так как засоряются даже крупнейшие резервуары, приходится пользоваться в основном подземной водой, которую добывают словно нефть (менее чем за столетие из-под земли выкачали едва ли не всю воду, которая копилась там на протяжении тысячелетий). Громадные водоносные пласты стали пересыхать; резервуары непрерывно мелели, а засуха мало-помалу сделалась привычным явлением. Естественно, требовалось принимать какие-то меры.
Найденное решение оказалось весьма впечатляющим и получило полное одобрение командования инженерных войск. На северо-западе Соединенных Штатов протекает река Колумбия, которая каждый год сливает в Тихий океан поистине чудовищное количество воды. Штаты Вашингтон, Орегон и Айдахо подняли шум: мол, вспомните, что случилось с долиной Оуэнс-Вэлли, когда Лос-Анджелес получил право на ее воду.
Однако объем воды в Колумбии превышал потребности этих штатов раз в сто, а на юге между тем положение становилось просто отчаянным. Да, инженерные войска пришли в восторг. Дамбы, резервуары, трубопроводы, каналы, многомиллиардные доходы, роль спасителей задыхающегося от жажды Юга… Великолепно! Потрясающе! Что может быть лучше?
— Вот чем мы занимались все эти годы: вместо того чтобы переселяться туда, где есть вода, перебрасывали воду к людям.
— Знакомая ситуация, — кивнула Надежда. — В моей стране одно время носились с планом развернуть Волгу, чтобы она протекала по засушливым землям. От затеи отказались лишь тогда, когда стало ясно, что это приведет к изменению климата во всем мире. — Она улыбнулась. — Или же по причине отсутствия средств. Но я не совсем поняла вчерашние разногласия. Ведь у вас воды скоро вновь будет предостаточно?
— Меня заинтересовали две детали. Первая — запрос, отправленный в управление водоснабжения в Лос-Анджелесе, которое отвечает за обеспечение нас водой по трубопроводу от реки Колорадо. Вторая — кандидатуры на должность ответственного за водоснабжение. С одной стороны, мэр вроде бы пытается увеличить объем воды, выделяемый Эль-Модене, с другой — не прочь единолично им распоряжаться. Я понятно выражаюсь?
Гости дружно кивнули.
— А что там с запросом? — полюбопытствовала Надежда.
— Принимая решение о разделении воды Колорадо между штатами, по территории которых протекает река, федеральный суд вынес его на основании данных о годовом стоке. К несчастью, по чистой случайности были использованы цифры, которые относились к году сильного паводка. В результате фактический объем воды существенно отличается от зафиксированного на бумаге и штаты дерутся за нее как собаки за кость. Поэтому суд в конечном итоге урезал квоты всех штатов; однако Калифорния — точнее, управление водоснабжения — не так давно добилась, чтобы ей восстановили прежнюю норму.
— Каким образом?
— Во-первых, Калифорния пользовалась этой водой дольше других, что подкрепляло ее претензии. Во-вторых, когда появился трубопровод Колумбия, стало ясно, что штатам-соперникам вода Колорадо больше не понадобится. Итак, управление водоснабжения получило излишек воды, а поскольку права на нее, если водой будут активно пользоваться, уже никто не оспорит, потребовалось срочно продать весь новый объем. Предложения об увеличении квоты были направлены всем без исключения клиентам в Южной Калифорнии. Большинство отказалось, и УВС занервничало.
— А почему большинство отказалось?
— У них ровно столько воды, сколько нужно. Это один из методов регулирования численности населения. Все рассчитано до мелочей. Так называемая «стратегия Санта-Барбары».
— А ваш мэр, наоборот, хочет увеличить квоту?
— Вы вчера сами слышали.
— Но почему? — проговорил Кевин.
— До меня дошли кое-какие слухи. — Оскар поджал губы, воровато огляделся по сторонам, словно в поисках подозрительных личностей, и прошептал заговорщицким тоном: — Как-то раз, вскоре после своего приезда сюда, я сидел за обедом в ресторане. Вдруг из-за перегородки донеслись голоса…
— Вы подслушивали! — воскликнула Дорис.
— Увы. — Оскар напустил на себя донельзя расстроенный вид. — Не мог удержаться. Простите великодушно. Дорис скорчила гримасу.
— Позже выяснилось, что разговаривали ваш мэр и некто по имени Эд. Они обсуждали новый комплекс, в котором будут и лаборатории, и конторы с магазинами. В качестве потенциальных арендаторов упоминались «Новаджин» и «Хиртек».
— «Хиртек» принадлежит Альфредо и Эду Мейси, — сообщила Дорис.
— Вон оно что. Понятно.
— А они не говорили, где собираются строить? — справился Кевин.
— Нет, о конкретном месте речи не было. Впрочем, мистер Блэр сказал: «Им нравится этот вид». Возможно, имелись в виду близлежащие холмы. Так или иначе, чтобы построить в Эль-Модене новый торгово-промышленный комплекс, необходимо увеличить городскую норму воды. Поэтому, увидев вчера в повестке заседания двадцать седьмой пункт, я сразу подумал, что это, возможно, пробный шар.
— Хитрая лиса! — процедила Дорис.
— По-моему, он не хитрил, — возразил Оскар.
— Что, демонстрируете нам пресловутую беспристрастность юриста? — поинтересовалась Дорис, кинув на Балдарамму испепеляющий взгляд.
Кевин моргнул. Он знал, что Дорис на дух не переносит юристов. «Мы сыты законниками по горло. Они ничего не делают, лишь придумывают все новые оправдания для своего существования. Перед колледжем им всем нужно вбить в головы основные принципы экологии, чтобы они ценили в жизни не только деньги». «Всех юристов обучают экологии, — обычно отвечал Дорис Хэнк. — Где бы они ни учились». «Обучать-то обучают, — фыркала Дорис, — да что толку? Бездельники проклятые!» Сейчас, в присутствии Оскара, она проявляла ледяное безразличие, однако сколько сарказма было вложено в ее последнюю фразу!
Правда, Оскар не подал виду, что заметил оскорбление.
— Я вовсе не беспристрастен, — отозвался он, глядя на Дорис.
— И не хотите, чтобы Альфредо построил свой комплекс?
— Пока мы не знаем, собирается ли он строить что-либо вообще. Нужно разузнать поподробнее.
— А если так оно и есть?
— Все зависит…
— Ну разумеется!
— Все зависит от того, где именно хотят строить комплекс. Мне бы не хотелось, чтобы он занял один из здешних холмов. Их и так-то осталось всего ничего.
— Да уж, — согласился Кевин. — Кстати, вид на Эль-Модену открывается только с Рэттлснейк-Хилла. Они с Дорис переглянулись.
Оскар накормил гостей роскошным завтраком из сосисок и гренок, поджаренных в молоке с яйцом. Кевин съел свою порцию совершенно без всякого аппетита. Его холм, его убежище…
— Если допустить, что Альфредо нацелился именно на этот холм, — проговорила Надежда, — как можно его остановить?
— Закон на нашей стороне! — объявил Оскар, поднимаясь со стула, и замахал руками, изображая боксера. — Но прибегнем ли мы к его помощи?
— Тоже мне, боксер-самоучка! — фыркнула Дорис.
— Конечно, прибегнем! — откликнулся Кевин.
— Тут есть за что зацепиться, — продолжал Оскар. — Я, разумеется, не специалист, но мне известно, что водное законодательство Калифорнии — настоящее болото. Мы можем выступить в роли существа из черной лагуны. — Он прихрамывая прошелся по кухне, как бы иллюстрируя словесный образ. — Кроме того, следует потолковать с моей приятельницей из Бишопа, Салли Толлхок; она преподает в юридическом колледже, а до недавних пор работала в Управлении по охране водных ресурсов штата, поэтому знает интересующие нас законы лучше кого бы то ни было. Я как раз собирался навестить ее, заодно и поговорю.
— Нужно выяснить, что конкретно задумал мэр, — сказала Надежда,
— Как?
— Очень просто, — заявил Кевин. — Я пойду к Альфредо и спрошу его в лоб.
— И правда, чего юлить? — заметил Оскар.
— Можно поступить иначе, — вмешалась Дорис. — Притаиться под окном и подслушивать до тех пор, пока не узнаем, что хотим.
— Тяжелый случай, — сказал Оскар, обращаясь к Кевину.
— Кажется, где-то поблизости живет Томас Барнард? — спросила Надежда.
— Это мой дед, — отозвался удивленный Кевин. — Он живет в холмах.
— Возможно, он сумеет помочь.
— Возможно, однако я…
Дед Кевина долгое время занимался политикой, являлся одним из организаторов экономических реформ двадцатых — тридцатых годов, но все это было в прошлом.
— Он прекрасно разбирался в законах, — сказала Надежда. — Моментально улавливал суть.
— Вы правы, — кивнул Кевин. — Честно говоря, мне нравится ваша идея. Правда, сейчас дед живет отшельником. Мы с ним не виделись давным-давно.
— У всех свои странности. — Надежда пожала плечами. — Лично мне хотелось бы его повидать.
— А вы знакомы?
— Встречались однажды.
В конце концов Кевин согласился отвезти ее к деду.
Напоследок Оскар показал им свою библиотеку, что располагалась в одной из комнат. Книги лежали в картонных коробках, которые громоздились друг на друга и доставали чуть ли не до потолка. Заглянув в одну из коробок, Кевин увидел биографию Лу Герига[66].
— Эй, Оскар, вам надо играть с нами в софтбол.
— Увы, мой друг, я ненавижу софтбол. Дорис фыркнула.
— Почему? — изумился Кевин.
Оскар принял воинственную позу и прорычал:
— Клейборн, мир играет в жестокие игры.
Да, мир играет в жестокие игры, и с этим ничего не поделать. Но только не Рэттлснейк-Хилл!
И не просто потому, что тот — за его домом (что, безусловно, важно само по себе). Холм — небольшая возвышенность на оконечности гряды Эль-Модена — принадлежал Кевину с самого детства. На вершине росли деревья, посаженные ребятами из дедушкиного выпускного класса, а под ними приткнулись чахлые кустики.
Больше незастроенных холмов в окрестностях не было, да и этот уцелел лишь благодаря тому, что им на протяжении десятилетий владело управление водоснабжения округа Ориндж.
На холм, по мнению Кевина, теперь поднимался только он. Правда, время от времени ему случалось находить на вершине пустую банку из-под пива или другой мусор, однако людей он не встречал. Кругом царила тишина, которую нарушало разве что жужжание насекомых; ощущалось чье-то незримое, умиротворяющее присутствие, словно на холме обитал некий могущественный, хотя и не слишком, индейский дух.
Кевин поднимался на вершину, когда ему хотелось подышать свежим воздухом. Брал с собой блокнот, шел на свое любимое место на западной опушке рощицы, садился, глядел на равнину и рисовал планы фасадов, комнат и нежилых помещений. Так он поступал не один год: еще школьником зачастую прибегал туда делать уроки. А потом изучал распадки на западном склоне, кидался камнями с вершины или отправлялся вниз по старой грунтовой дороге. Он приходил на холм, поддавшись желанию понежиться на солнце, ощутить кожей землю, а в романтическом настроении приводил наверх подружек.
Но сегодня он пришел на вершину в одиночестве. Близился полдень, было жарко, пахло пылью и полынной настойкой. Кевин провел ладонью по земле, прикоснулся к осколкам песчаника, подобрал, растер в пальцах… Привычное ощущение покоя не возникало, он не чувствовал себя заодно с холмом; радость, испытанная накануне вечером по дороге домой, улетучилась без следа. Слишком много забот, от которых, к сожалению, не избавиться.
Беспокойство не отпускало даже во время работы. Они с Хэнком и Габриэлой в срочном порядке заканчивали отделку двух домов, один из которых находился в Коста-Месе. Кевин работал автоматически, ни на секунду не переставая думать о планах Альфредо. «Им нравится этот вид». Чтобы построить комплекс, необходимо увеличить городскую норму воды. А чтобы открывался вид на Эль-Модену… Как ни крути, все упирается в Рэттлснейк-Хилл. В холм, на вершине которого человеком овладевала уверенность, что уж здесь-то все всегда будет как прежде. И тем отчасти объяснялась притягательность холма. Кевин понял это только сейчас, соскребывая с черепицы замазку.
Обычно, когда Кевин работал, ему было хорошо. Труд, связанный со строительством, особенно плотницкие работы, доставлял истинное наслаждение. Ведь результаты появлялись буквально на глазах; сборка каркаса, установка проводки, оштукатуривание, покраска, окончательная отделка… Одновременно он испытывал нечто вроде счастья архитектора, который видит воплощение своих замыслов. К примеру, с домом в Коста-Месе было много сложностей, ведь по проекту требовалось создать целую анфиладу, чтобы комнаты переходили одна в другую. И достаточно ли света в левом крыле? Не узнаешь, пока не сделаешь; зато какое удовольствие наблюдать за тем, как материализуется видение, и убеждаться в правильности расчетов! Срывать покровы с тайны. Короче говоря, мгновенно получаешь удовлетворение, решая поочередно не очень сложные задачи и тем самым разгрызая орешки покрепче. И постоянно ощущаешь какую-то детскую радость. Бум! Бум! На улицу, туда, где солнце и ветер, к давним приятелям-облакам.
Но эту неделю омрачила тревога по поводу холма. Отделка, любимое занятие Кевина, ничуть не отвлекала от мрачных мыслей и в конце концов обрыдла до тошноты. А все остальное просто-напросто раздражало. Черт побери, такими темпами городскую улицу будут перекапывать до скончания века!
Нет, необходимо внести хоть какую-то ясность. Что ж, он сказал тогда у Оскара, что встретится с Альфредо, значит, придется встретиться. Иного выхода нет.
И вот, выбрав день, Кевин после работы сел на велосипед и поехал к зданию на Редхилле, где жили многие сотрудники «Хиртека». В том числе, с недавних пор, и Альфредо.
Здание располагалось на площадке, вырубленной в склоне холма, что возвышался над Тастином и Футхиллом. Его проектировщики использовали ненавистный Кевину стиль «Возрождение миссий». Для Кевина калифорнийские индейцы оставались благородными дикарями, которых истребил Хуниперо Серра, поэтому стиль этот, что каждые лет тридцать или около того снова приобретал в Южной Калифорнии популярность несколько ностальгического свойства, представлялся ему своего рода архитектурным оправданием геноцида. Когда появлялась возможность, он с удовольствием уничтожал даже самые незначительные признаки этого стиля.
Впрочем, стиль обладал одним достоинством — позволял без труда отыскать входную дверь. Вот и сейчас Кевин сразу обратил внимание на парочку вырезанных из древесины дуба монстров под крытым черепицей портиком. Он пересек усыпанный гравием двор, приблизился к массивной стене и дернул за толстый шнур звонка.
Дверь открыл сам Альфредо, в шортах и футболке.
— Кевин! Какой сюрприз! Заходи, старина.
— Если не возражаешь, давай поговорим здесь. Ты как, временем располагаешь?
— Конечно. — Альфредо спустился по ступенькам, оставив дверь открытой. — Что случилось?
Кевин не сумел придумать ни единой фразы, которую можно было бы использовать в качестве обходного маневра, и поэтому решил взять быка за рога:
— Правда, что вы с Эдом и Джоном хотите построить на Рэттлснейк-Хилле промышленный комплекс?
Альфредо приподнял брови. Кевин ожидал, что он либо вздрогнет, либо признает свою вину каким-то иным, не менее очевидным образом. А так — поведение Альфредо заставило Кевина занервничать, даже почувствовать себя виноватым. Может, Оскар услышал совсем не то?
— Кто тебе это сказал?
— Неважно. Сказали, и все. Это правда?
— Разговоры, конечно, были, — сообщил Альфредо, выдержав паузу, и пожал плечами. («Ага!» — мысленно воскликнул Кевин.) — Но конкретно никто ничего не предлагал. В любом случае подобное предложение прошло бы через Совет, значит, ты наверняка о нем бы знал.
Кевин ощутил раздражение.
— Так вот почему ты попытался протащить через Совет свою заявку!
— Я ничего не пытался протащить. — Альфредо выглядел озадаченным. — Все делалось открыто, никто никого не обманывал, верно?
— На первый взгляд — да. Но время было позднее, все устали, а я вообще присутствовал на Совете впервые… Ты все рассчитал и надеялся, что сумеешь добиться своего.
— Кевин, для члена Совета усталость оправданием не является. Тебе это в новинку, но ты привыкнешь. — Похоже, Альфредо забавляла наивность Кевина. — Кстати, если бы кто-то попробовал проделать то, в чем ты обвиняешь меня, он постарался бы замаскировать свои действия, представил бы, скажем так, сфабрикованную заявку…
— По-моему, ты жалеешь, что не поступил подобным образом.
— Ничуть. Я просто пытаюсь убедить тебя, что ничего не протаскивал, — произнес Альфредо тоном, каким обычно объясняют что-либо непонятливому ребенку, и спустился с крыльца на дорожку.
— Рассказывай, — хмыкнул Кевин. — Дураку ясно, что сейчас ты ни в чем не признаешься. Ну да ладно, скажи лучше, зачем тебе понадобилось лишать город последнего незастроенного холма?
— Ты о чем? Что за бред? Я всего лишь хочу сэкономить на расходах за воду; между прочим, забота о деньгах — моя обязанность. А что касается промышленного центра, который якобы собираются строить, объясни-ка, что ты имеешь против. Или, по-твоему, нам не следует создавать в Эль-Модене новых рабочих мест?
— Конечно, следует!
— Вот именно. Новые рабочие места необходимы… Эль-Модена — маленький город, доходы у нас небольшие. Если сюда переедет какая-нибудь крупная фирма, все от этого только выиграют. Пойми, Кевин, нужно считаться с интересами других. — Городу вполне всего хватает.
— Это что, точка зрения «зеленых»?
— Ну…
— Понятно. Помнится, вы утверждали, что повышение эффективности приведет к увеличению доходов.
— Совершенно верно.
Альфредо прошелся по дорожке до кактусового садика, поднялся на невысокий холмик, с которого открывался вид на равнину. Кевин последовал за мэром.
— Весь вопрос в том, как повысить эффективность, правильно? Мне кажется, здесь не обойтись без помощи крупных фирм. Однако вы… Порой у меня складывается впечатление, что вы, если вам развязать руки, не задумаетесь уничтожить город. — Он махнул рукой в сторону кактусов. — Назад к полям и лугам, к палаткам на берегу реки…
— Ну-ну, — презрительно пробормотал Кевин. По правде говоря, когда он рушил старые дома, ему частенько грезилось нечто подобное. Очередной возврат к природе. Впрочем, он знал, что это всего лишь фантазия, вроде мальчишеского желания стать индейцем, а потому никогда не делился своими мыслями на сей счет с окружающими. Черт побери, неужели Альфредо видит его насквозь?
— Рано или поздно отрицание приводит к краху. — Альфредо, по-видимому, заметил смятение Кевина. — Согласен, ваше движение сегодня приобрело серьезное влияние, и, поверь, не вижу в том ничего плохого. «Зеленые» приносят немало пользы. Однако любой маятник движется как вперед, так и назад, а вы почему-то пытаетесь задержать его обратный ход. Кевин, теперь, став членом Совета, ты должен смотреть в лицо фактам: люди, которые уговорили тебя занять эту должность, на самом деле — отпетые экстремисты.
— Вообще-то речь не о них, а о твоей компании, — запинаясь напомнил Кевин.
— Разве? Хорошо, допустим. «Хиртек» производит медицинское оборудование, физиорастворы и тому подобное. Мы работаем на благо людей, прежде всего тех, кто живет в местностях, где до сих пор не справились с малярией и гепатитом. Ты ведь работал в Танзании, значит, должен представлять, сколько от нас зависит.
— Да знаю я, знаю.
«Хиртек» являлся основой быстро развивавшейся медицинской индустрии округа. Фирма выполняла весьма сложные заказы, однако по количеству работников ничуть не выходила за установленные законом рамки. На ней трудились сотни человек, что означало, что она вносит в бюджет Тастина громадные суммы в качестве налогов; затем эти деньги, естественно, распределялись между горожанами, служа своего рода прибавкой к личным доходам. Кроме того, «Хиртек» поддерживал дочерние предприятия в Африке и Индонезии. В порядочности фирмы сомневаться не приходилось; Альфредо, во всяком случае, не допускал и тени сомнения.
— Послушай, — проговорил мэр, — давай расставим все точки над «и». Как ты думаешь, биотехнология — полезная штука?
— Разумеется, — отозвался Кевин. — Я пользуюсь ею каждый день.
— А медицинские препараты на ее основе каждый день спасают десятки жизней.
— Я знаю.
— Так почему бы Эль-Модене не внести в нее свой вклад?
— Это было бы здорово.
Альфредо молча развел руками. Собеседники посмотрели на кактусы. Кевин, чувствуя себя приблизительно так, словно вновь очутился в Диснейленде, на «Карусели Болванщика»[67], попытался собраться с мыслями.
— Вообще-то какая разница, где именно… Где именно ты собираешься строить, Альфредо?
— Строить что? Извини, я слегка отвлекся и запамятовал, о чем речь.
— О том центре, который ты хочешь построить в Эль-Модене.
— Если бы я замышлял что-либо подобное, то постарался бы подобрать такое местечко, которое наверняка привлекло бы потенциальных арендаторов. Не забывай, у нас хватает конкурентов, взять, к примеру, Ирвин.
Значит, он и впрямь что-то затевает!
— Тебе следовало стать мэром Ирвина, — язвительно заметил Кевин. — Уж там бы ты развернулся.
— Ты хочешь сказать, что они там зашибают деньга? Привлекают фирмы, которые исправно пополняют городской бюджет?
— Точно.
— Так наш городской Совет намерен заняться тем же самым. Если, конечно, ему не будут мешать такие, как ты.
— Я тоже хочу, чтобы у города было больше денег!
— Рад слышать.
— Ладно… Тем не менее… — пробормотал Кевин, шумно вздохнув. Голова шла кругом.
— Мы должны делать то, что можем, правильно?
— Естественно.
— Знаешь, Кевин, по-моему, у нас гораздо больше точек соприкосновения, чем ты думаешь. И ты, и я — мы оба строим.
— Да, но ты губишь дикую природу…
— Не говори глупостей. Во-первых, если уж на то пошло, дикой природы в Эль-Модене попросту не осталось, поэтому не стоит бить себя в грудь. Во-вторых, ближайшие два года нам с тобой предстоит работать бок о бок, поэтому за все, что случится, отвечать будем вместе; следовательно, необходимо единомыслие. Не позволяй своим приятелям делать из тебя марионетку.
— Марионетку из меня пытаются сделать не они, а ты!
— Обидно слышать, Кевин. Давай разберемся. Мы оба строим, оба занимаемся одним и тем же делом. Или ты не считаешь себя строителем?
— Еще как считаю!
— Молодец, — улыбнулся Альфредо. — Увидишь, все будет в порядке. Извини, но мне пора, у меня свидание — между прочим, в Ирвине. — Он подмигнул и направился к дому.
Дверь захлопнулась с громким щелчком.
Кевин уставился на нее, затем стукнул кулаком по ладони.
— Это совсем другое дело! — крикнул он. — Я занимаюсь восстановлением! Да, мы либо восстанавливаем, либо уничтожаем здание и тут же возводим на его месте новое, куда лучше прежнего. Это совсем другое дело.
Впрочем, доказывать было уже некому.
— Сукин сын, — произнес Кевин и глубоко вздохнул.
Итак, что же он выяснил? Возможно, Альфредо со своими партнерами и впрямь что-то замышляет. Может, да, а может, нет. Возможно, они собираются строить центр в холмах — или где-то еще. Больше ничего узнать не удалось.
Кевин подошел к велосипеду, взялся за руль — и заметил, что у него дрожат руки. Да, Альфредо ему явно не по зубам; такой способен обвести вокруг пальца кого угодно. Раздосадованный на самого себя, Кевин оседлал велосипед и покатил вниз.
Требовалась помощь. Дорис, Оскар, приятельница Оскара из Бишопа, Джин и городская организация «зеленых», Надежда, быть может, даже Рамона… Кевин отогнал шальную мысль; нет, он схватился с Альфредо именно из-за политики, а не из-за чего-то личного.
Все они — и Том.
Вернувшись домой, Кевин спросил у Надежды:
— Ну что, вам по-прежнему хочется повидать моего деда?
Дед Кевина жил в сельской местности, в холмах к северу от каньона Черная звезда. Надежда и Дорис шагали следом за Кевином вверх по тропинке, что вилась между глыб песчаника, чахлых дубков и зарослей кустарника. Надежду интересовало буквально все: растения, камни, образ жизни Тома… У нее был приятный низкий голос, а английский она выучила в Индии, что сказывалось на произношении — фразы звучали мелодично, словно музыка.
— Том получил свои десять тысяч и переселился сюда. Завел огород, держит цыплят, разводит пчел, иногда охотится. В общем, живет сам по себе, хотя раньше людей не сторонился.
— А что случилось?
— Во-первых, он вышел в отставку. А потом, лет десять назад умерла бабушка.
— Десять лет…
Кевин внимательно посмотрел на Надежду. Рядом с Дорис она казалась изящной как птица — стройная, элегантная, словом, на уровне. Не удивительно, что Дорис ею восхищается. Бывший руководитель советского Госплана, ныне историк, лектор учебного центра в Сиэтле…
— Значит, он, нигде не работая, получает десять тысяч долларов в год?
— В его возрасте это вполне возможно. Вы слышали о системе увеличения доходов?
— Которая устанавливает верхний и нижний пределы личных доходов? Разумеется, слышала.
— Так вот, Том превратил верхний предел в нижний.
— У нас существует нечто похожее, — со смехом заметила Надежда. — Помнится, когда этот закон обсуждался, ваш дед яростно его отстаивал. Должно быть, он уже тогда заботился о будущем.
— Безусловно. По правде говоря, когда я был еще мальчишкой, он сам мне в этом признался.
Они с дедом поехали на велосипедах по каньонам. Вверх по каньону Хардинга, к маленькому водопаду, потом по чудовищно крутым склонам к Седловине и дальше, по разбитой дороге, к двойной вершине. Птицы, ящерицы, пыльные растения, бесконечные разговоры, байки, песчаник, одуряющий запах полыни…
Они взобрались наверх и увидели дом — небольшое, невзрачное строение, что примостилось на скалистом гребне. На тропу выходило широкое окно, в котором, словно в своего рода монокле, отражались облака. Стены дома от времени приобрели оттенок песка, огород зарос сорняками по пояс взрослому человеку, из сорняков торчали полуразрушенные ульи; поодаль виднелись какие-то бочки, ржавые скелеты велосипедов и зачем-то вытащенные наружу напольные часы.
Кевин воспринимал дома как окна в души хозяев. Сейчас он пребывал в некоторой растерянности. С одной стороны, дом гармонировал с пейзажем, прекрасно сочетался со скалистым гребнем, валунами и зарослями полыни. Но этот беспорядок, кучи мусора, явное отсутствие заботы!.. Будто тут живет не человек, а какое-нибудь неразумное животное.
Надежда молча рассматривала дом. Они прошли через огород к парадной двери. Кевин постучал. Тишина.
Кухонная дверь оказалась распахнутой настежь, и гости заглянули внутрь, но никого не обнаружили.
— Вы посидите, подождите, — предложил Кевин, — а я попробую его позвать. — Он обошел дом, сунул в рот пальцы и пронзительно свистнул.
Дорис и Надежда уселись на грубую скамью под сенью высокого ореха. Кевин прошелся по двору, проверил, в порядке ли солнечные батареи, не отошли ли провода спутниковой антенны. Все в порядке. Он вырвал несколько сорняков, норовивших окончательно задушить помидоры и кабачки. В воздух с жужжанием взвились большие оранжево-черные жуки, затем снова стало тихо, если не считать доносившегося из ульев гудения пчел.
— Эй!
— Господи Боже, дед!
— Что стряслось, паренек?
— Как ты меня напугал!
— Неужели?
Том поднялся по той же тропинке, что привела сюда гостей. Он держал в руках капканы и четырех кроликов. До тех пор пока дед не подал голос, Кевин и не подозревал о его присутствии, хотя Том находился буквально в двух шагах.
— Пришел прополоть огород?
— Нет. Я привел Дорис и еще одну знакомую. Мы хотим поговорить с тобой.
Том молча поглядел на внука и нырнул в дом. Послышался стук — громыхнули брошенные на пол капканы. Когда Том снова вышел наружу, к Кевину уже присоединились Надежда и Дорис. Старик окинул их изучающим взглядом. На нем были поношенные, землистого оттенка брюки и драная голубая футболка, сквозь которую виднелась покрытая сединой грудь. Волосы, обрамлявшие плешь на голове, спутались, серебристо-серая (с золотистым отливом в уголках рта) борода явно нуждалась в стрижке. В общем, обыкновенный, ничем не примечательный старик. Кевин привык видеть его именно таким, привык считать, что пожилые люди и не могут быть другими. Но сейчас он видел рядом с дедом Надежду — изящную, элегантную (седые волосы подстрижены так, что прическа не утрачивает форму даже от ветра). Одна из сережек отливала на солнце бирюзой.
— Я слушаю.
— Дедушка, это подруга Дорис… Но тут вмешалась Надежда, которая шагнула вперед и протянула руку.
— Надежда Катаева, — представилась она. — Мы с вами когда-то уже встречались. На Сингапурской конференции.
Брови Тома поползли вверх, потом он пожал руку женщины и сразу же отпустил.
— Вы почти не изменились.
— Вы тоже.
Том улыбнулся, ловко обогнул гостей и двинулся вниз по тропинке, в направлении дубовой рощицы, бросив на ходу: «Пошел за водой». Гости переглянулись; Кевин пожал плечами и повел женщин следом за дедом. Вскоре они увидели Тома; стоя в тени дерева, спиной к ним, тот прилаживал ручку к черному насосу. Приладил, принялся размеренно качать. Какое-то время спустя в жестяной желоб под насосом ударила струя воды. Кевин подставил к желобу ведро. Том продолжал качать, словно не замечая гостей.
— Мы хотели обсудить с тобой проблему, которая у нас возникла, — проговорил Кевин, пытаясь сгладить неловкость положения. — Тебе известно, что я теперь — член городского Совета.
Том кивнул.
Кевин вкратце изложил ход событий, затем прибавил:
— Мы не можем сказать наверняка, но, если Альфредо и впрямь нацелился на Рэттлснейк-Хилл, это просто ужасно. В округе ведь практически не осталось незастроенных холмов.
Том прищурился и окинул взглядом окрестности.
— Я имею в виду Эль-Модену. Посмотри на равнину и сам все поймешь. Черт побери, ты же собственными руками сажал деревья на макушке Рэттлснейк-Хилла! Сажал или нет?
— Помогал.
— Значит, тебе все равно?
— Между прочим, холм на заднем дворе твоего дома.
— Да, но…
— Говоришь, ты член Совета?
— Да.
— Так останови Альфредо. Ты знаешь, что делать, и прекрасно справишься без меня.
— Да не справлюсь я! Мы тут с Альфредо пообщались и кончили на том, что я согласился, что белое — это черное.
Том пожал плечами, убрал от желоба полное ведро и подставил пустое. Озадаченный Кевин перенес первое на ровный участок земли и сел рядом.
— Так ты отказываешься помочь?
— Я этим больше не занимаюсь. Теперь твоя очередь, — сообщил Том, дружелюбно поглядев на внука.
Когда наполнилось и второе ведро, Том снял ручку и положил ее возле насоса, затем подхватил оба ведра и двинулся к дому.
— Дай мне хотя бы одно.
— Не надо. С ними хорошо держать равновесие.
Шагая следом, Кевин разглядывал сутулую спину старика и то и дело недоуменно качал головой. Нет, с дедом явно что-то стряслось. В прежние времена на свете не было человека, если можно так выразиться, более общественного, нежели Том Барнард: он постоянно с кем-то разговаривал, что-то организовывал, ходил с внуком в походы (они добирались до гор Санта-Ана и Сан-Хасинто, возвращались к Анца-Боррего и Джошуа-Три, изучали Каталину, Баху и Южную Сьерру, и рот Тома почти не закрывался, причем рассуждать дед мог о чем угодно). Не будет преувеличением сказать, что свое образование — по крайней мере то, что отложилось в памяти, — Кевин отчасти приобрел благодаря Тому, которого засыпал во время походов вопросами.
— Я ненавидел капитализм потому, что он строился на лжи, — объяснял дед, когда они преодолевали вброд речку, что бежала по дну каньона Хардинга. — Разве не ложь, что люди, каждый из которых преследует собственные интересы, сумеют создать полноценное общество? Грязная ложь! — Плюх! Плюх! — Это была вера для богатых. Ну и куда она их, в конце концов, завела? За что боролись, на то и напоролись!
— Но некоторым нравится быть в одиночестве.
— Разумеется. И от собственных интересов никуда не денешься; те правительства, которые пытались ими пренебречь, обычно садились в лужу. Однако утверждать, что на свете нет ничего важнее собственных интересов, что их ни в коей мере не следует ограничивать, — значит ценить в жизни только деньги. Господи Боже! Ну и глупость!
— Но вам удалось с этим справиться, да?
— Точно. С одной стороны, мы поддержали свободное предпринимательство, а с другой — ограничили его и направили на общее благо. Тогда нам казалось, что законы существуют как раз для таких случаев. — Дед рассмеялся. — Учти, паренек: если с умом пользоваться законами, можно устроить революцию. Мы выжимали из них, что могли, и большинство одобряло наши действия; против были разве что некоторые богачи, вцепившиеся волчьей хваткой в свое добро. Кстати говоря, эти стычки продолжаются и по сей день и вряд ли когда-нибудь прекратятся.
Вот именно, думал Кевин, шагая по тропинке за непривычно молчаливым дедом. Борьбе не видно конца, однако Том Барнард решил выйти из игры, чтобы не связываться с молодыми. Быть может, он поступил правильно. Однако им необходима его помощь.
Кевин вздохнул. Они подошли к домику. Том нырнул внутрь, вылил одно ведро воды в чан, а второе выставил на солнце, после чего взял большой нож, кухонную доску и бак для отходов и принялся свежевать кроликов. Замечательно! Лишившись шкур, зверьки оказались неожиданно тощими и весьма похожими в этом отношении на Тома. Кевин отправился кормить цыплят. Когда он вернулся, Том по-прежнему возился с кроликами. Дорис и Надежда сидели на земле под окном кухни. Кевин не нашелся, что сказать.
— Та конференция, на которой вы встретились, — чему она была посвящена? — спросила Дорис, нарушив затянувшееся молчание.
— Проблемам конверсии, — ответила Надежда.
— То есть?
— Не поможете? — Надежда повернулась к Тому. — Я не настолько хорошо знаю английский, чтобы объяснять подобные вещи.
Том поглядел на нее, встал, подобрал освежеванных кроликов и скрылся в доме. Гости услышали, как открылась, а затем захлопнулась дверца холодильника. Том вышел наружу, вывалил кроличью требуху в мусорный бак и накрыл тот крышкой.
— Мы обсуждали, как лучше поступить с военными заводами, — сказала Надежда, пожав плечами. — Экономика крупных стран ориентировалась на военные нужды, и перевести ее, что называется, на мирные рельсы оказалось достаточно сложно. Если уж на то пошло, никто просто-напросто не хотел рисковать. Требовалось разработать конверсионную стратегию. В Сингапуре собралось много народу, как сторонники конверсии, так и ее противники. Помните генерала Ларсена? — справилась она у Тома. — Генерал ВВС США, глава Отдела стратегической обороны…
— Кажется, помню, — отозвался Барнард.
Он прошел в огород и принялся собирать помидоры. Надежда последовала за ним, подняла с земли корзину, в которую он складывал овощи, и сказала:
— По-моему, из-за таких, как он, конверсировать аэрокосмическую промышленность было труднее всего.
— Может быть.
— Вы считаете иначе?
— Может быть.
— Но почему?
Наступила продолжительная пауза.
— С аэрокосмической промышленностью все упиралось в энергию, — наконец изрек Том. — Но кому нужны танки? Или артиллерийские снаряды?
Снова погрузившись в молчание, он сначала подобрал очередной помидор, а затем осуждающе поглядел на Надежду: мол, чего пристала. Кевин невольно посочувствовал деду.
— Да, с обычным вооружением мы тоже намучились, — согласилась Надежда. — Помните, швейцарцы предлагали переделать бронетранспортеры в грузовики? — Она рассмеялась и даже ткнула Тома локтем в бок. Старик с улыбкой кивнул. — А эти планы переоборудовать заводские цеха под школы?!
Том вежливо улыбнулся, поднялся и направился к дому. Надежда двинулась следом, ни на секунду не переставая говорить. По его примеру она взяла нож и стала резать помидоры, затем пошарила на кухонных полках, нашла специи, подсолнечное масло и уксус (и ни разу не упустила случая либо погладить Тома по руке, либо пихнуть по-дружески в бок).
— Помните?
— Помню, — ответил старик, не сводя взгляда с женщины.
— Когда инженеры наконец разобрались, что к чему, — продолжала Надежда, обращаясь к Дорис с Кевином, — то буквально вцепились в работу. Судя по их задору, ничего более притягательного на свете просто не существовало. Кстати говоря, все сложилось исключительно удачно. Войн никто не вел, международных конфликтов не возникало, ибо всех интересовало лишь одно — как выжить самим; поэтому спрос на оружие резко упал. Своего рода обратная связь — чем крепче она становилась, тем быстрее менялся мир. — Женщина снова засмеялась.
Чувствовалось, что ее переполняет энергия, которую, как догадывался Кевин, она старалась передать Тому — умаслить его, очаровать, обольстить…
Том, по-прежнему с улыбкой, предложил гостям помидорного салата. Кевин заметил, что старик краешком глаза то и дело поглядывает на Надежду, словно не в силах удержаться.
Обед прошел в молчании. Встав из-за стола, Том взял ведра и двинулся к насосу. Надежда составила ему компанию. По дороге она рассказывала о людях, с которыми они когда-то встречались в Сингапуре.
Дорис и Кевин нежились на солнышке. Время от времени до них доносились голоса из дубовой рощицы. «Но они действовали!» — звонко воскликнула Надежда. Том пробормотал в ответ что-то неразборчивое.
Вскоре Надежда и Барнард возвратились. Женщина снова смеялась, а Том, как и раньше, хранил молчание. Он держался дружелюбно, но несколько отстранено и очень часто поглядывал на Надежду. Собрал тарелки, взял ведро с водой и направился к мусорному баку.
Наконец Кевин пожал плечами и жестом дал женщинам понять, что, по его мнению, пора идти.
— Значит, на тебя не рассчитывать? — спросил он, пристально глядя на деда.
— Сами справитесь. — Том улыбнулся и прибавил, обращаясь к Надежде: — Рад был встретиться.
— Взаимно, — отозвалась она с улыбкой, столь призывной, столь личной, что Кевин даже отвернулся. Том поступил точно так же. Надежда попрощалась и первой двинулась по тропинке вниз.
23 марта. Карманных утопий на свете не существует.
Почему-то вспоминаются французские аристократы, у которых было все — роскошные одежды, изысканные яства, дома-дворцы, великолепное образование. Какую жизнь они вели! Можно сказать, жили в своей собственной утопии. Но вряд ли кто-то так скажет, ибо нам известно, что достатком они обязаны невежественным крестьянам, что трудились в поте лица. И потому французская аристократия для нас — горстка паразитов, жестоких и слабоумных тиранов.
Но теперь мир экономически превратился в единое целое. Громадная деревня, где на всем стоят марки «Изготовлено в Таиланде». И некоторые наслаждаются роскошью, а большинство по-прежнему изнывает от бесконечных войн, голода и страданий. Некоторые утверждают, что их это не касается, что у них и без того достаточно забот.
Взять хотя бы швейцарцев. Эта страна — своего рода гористый остров, на котором в избытке банков и бомбоубежищ. Одни швейцарцы радушно принимают беженцев из-за границы, а другие не задумываясь вышвыривают тех на улицу. Ничего удивительного, типичное для современных людей шизоидное поведение.
Я провел все утро во Fremdenkontrolle, точнее, в полицейском участке на Гемейндерштрассе. Тихое, стерильное помещение с мраморными полами и столешницами. Полицейский чиновник объяснил на верхненемецком, чтобы я наверняка понял, что все дело в новых законах. Во-первых, я нигде не работаю; во-вторых, въехал в страну по туристической визе; в-третьих, прожил здесь без малого год, что при отсутствии надлежащих документов просто недопустимо. Да, жена может остаться до истечения срока контракта. И дочка тоже.
«Кто за ней будет присматривать?» — хочется мне крикнуть ему в лицо, но я сдерживаюсь. Разумеется, у них все рассчитано заранее. Стоит выдворить из страны одного из членов той или иной семьи, как остальные сами потянутся следом. Просто и эффективно.
Мы сидим за кухонным столом. Памеле нужно отработать в Швейцарии последние семь месяцев, иначе получится, что предыдущие восемь лет, связанные с подготовкой к защите докторской, пошли коту под хвост. В Штатах сейчас трудно отыскать работу даже со степенью, а уж без оной… Лидди, очевидно, мне придется забрать с собой; у Памелы просто не хватит на нее времени. У нас в запасе месяц, а там — разлука на полгода. В принципе ничего страшного (насколько я знаю, по сравнению с китайскими учеными мы в весьма выгодном положении). Но Лидди совсем маленькая…
«Надо бороться», — говорю я. Памела качает головой, поджимает губы, берет со стола «Геральд трибьюн». Южный клуб отказался уплатить долги. Предполагается, что численность населения планеты сократится на двадцать пять процентов, и это считается оптимистическим прогнозом. В Индии и Мексике продолжается гражданская война. Повсюду вырубают леса. Температура окружающей среды понизилась на очередной градус Цельсия. Животные вымирают…
Все это я уже читал.
Памела отшвыривает газету. Я никогда не видел ее такой подавленной. Она встает, принимается мыть посуду — и, похоже, плачет. Полгода, полгода…
Мы — мировая аристократия. Однако нынешняя революция покончит не только с аристократией, но и со всем прочим. Скомканная газета, катастрофа сначала в одной стране, затем в другой, в третьей…
Убежден, ее можно избежать. По крайней мере, чтобы жить дальше, в это необходимо верить.
Когда умирает душа, на горе не остается сил.
Том встал с кровати, чувствуя себя дряхлым стариком. Этакое ископаемое, ровесник динозавров. Как-никак, ему восемьдесят один, и поддерживать форму помогают разве что лекарства, которые он исправно принимает. Застонав, Том проковылял в ванную, а когда вышел оттуда, на него вновь обрушилось одиночество.
Он распахнул входную дверь и уставился невидящим взором на полынного оттенка солнце. Известное дело, депрессия. Сна ни в одном глазу, ощущения притупились, мышцы одеревенели, и хочется плакать. Впрочем, слезы можно отогнать таблетками, но тогда одеревенеют не только мышцы, а все естество (правда, если вдуматься, это сулит некоторое облегчение, одновременно нагоняя тоску).
Когда умерла жена, он словно сошел с ума. И, будучи безумен, решил, что уже никогда не обретет здравого рассудка. Да и зачем? Какая теперь разница?
Представьте, что бок о бок растут два крепких дерева и одно обвивает ствол другого. Представьте, что первое дерево срубили, а второе оставили, и оно стоит, похожее на штопор, притягивая удивленные взгляды, и тянется ветвями вверх, разыскивая то, что утрачено безвозвратно.
Том остро ощутил свое одиночество. Поговорить не с кем, заняться толком нечем; даже то, что когда-то доставляло удовольствие, сейчас не радует, ибо все поглощено одиночеством, которое проникло повсюду. Оно в солнечном свете и шорохе листьев, оно стало условием безумия Тома Барнарда, его непременным условием, его основой.
Том стоял в дверном проеме, прислушиваясь к собственным ощущениям.
Его осаждали шальные мысли. В памяти вдруг возникло знакомое лицо. Неужели он и впрямь прожил такую жизнь? Порой в это было просто невозможно поверить. Ну да, каждое утро он просыпался, чувствуя себя совершенно другим человеком, и всякий раз его угнетали ложные воспоминания о ложном прошлом. Ощущение безмерного одиночества отчасти позволяло справиться с раздробленностью сознания; хотя, быть может, он просто-напросто обречен просыпаться поутру непременно иным существом. Один день — тем Томом Барнардом, которому выпало жить в бурные двадцатые. Другой — ловкачом-юристом, который занимался земельным правом, менял прежние законы на более справедливые, более симпатичные. В ту пору ходило присловье: «Законы что гены: захотел — исправил». Вполне возможно, это чушь, однако в нее верили…
Лицо из прошлого воплощения. Меня зовут Брайди Мэрфи, я говорю по-гэльски. Когда-то я знал русскую красавицу с волосами цвета воронова крыла и умом, острым как скальпель хирурга. Да ты наверняка помнишь. Анастасия. А твой внук — строитель, верно? Что ж, может, мы и правда способны исправить свои гены. Если ты сам просыпаешься каждое утро новым человеком, то с какой стати сын твоей дочери должен напоминать обликом какое-то из предыдущих воплощений? Мы все живем рядом с чужаками, нас разделяют пропасти. Ты никогда не занимался тем, что сейчас тебе вспоминается; с тем же успехом можно утверждать, что ты разводил пчел на пасеке в глубине подвергшегося бомбардировке леса или провел всю жизнь на кровати в родительском доме. Вне сомнения, инкарнации существуют каждая в своей плоскости бытия. В то, что ты сумел объединить две плоскости, слить воедино два мира, просто не верится. Нет, тебе никогда не вернуть рассудок.
Но это лицо!.. Этот резкий голос, в котором постоянно слышится насмешка… Тогда, в Сингапуре, она ему понравилась, он нашел ее привлекательной. Экзотическая особа… Однажды, в молодые годы, они с женой поднялись на Рэттлснейк-Хилл, чтобы полюбоваться закатом и заняться любовью в роще, которую помогали сажать несколько воплощений тому назад, мечтая о детях. Похожая на сильфиду обнаженная женщина стояла в сумерках под деревьями. Призраком былой радости перепрыгивала через десятилетия. Дзинь! Будто вонзилась в дерево стрела. Атласная кожа, смуглая на фоне коры, и вдруг вспыхивает яркая искра, предвосхищение богоявления.
Нельзя допустить, чтобы кто-то осквернил этот холм.
Внутри шевелится ловкач-адвокат Брайди Мэрфи. «Черт побери! Оставь меня в покое!»
Том возвращается в комнату, одевается, смотрит на кровать, садится на нее и плачет. Постепенно плач переходит в смех. «Дерьмо!» — говорит Том и надевает башмаки.
Он выходит из дома, спускается по тропинке вниз. Сквозь листву, словно выискивая в ней птиц, пробиваются солнечные лучи. Добравшись до дороги, что ведет через каньон Черная звезда, Том садится на велосипед и направляется в сторону Чапмена. Миновав расщелину, в которую нырнула дорога, он поворачивается направо и смотрит на каньон Кроуфорд и на Рэттлснейк-Хилл. Кустарник, кактусы, дубовая рощица, орешник и платаны… Все прочие холмы, которые видно отсюда, давным-давно застроены; над крышами домов возвышаются экзотические деревья. Холмы равняются деньгам, а деньги равняются власти. Однако служба водоснабжения округа Ориндж владела Рэттлснейк-Хиллом задолго до того, как Эль-Модена стала городом, и никому не давала поблажек (она распределяла воду со строгостью, излишней даже по калифорнийским меркам). Но пару лет назад она передала холм городу, поскольку избавлялась от всего, что не касалось ее впрямую. И ныне холм принадлежал Эль-Модене, властям которой и предстояло решить, что с ним делать.
В окрестностях Чапмена ему встретились Педро Санчес, Эмилия Дойч, Сильвия Уотерс и Джон Смит. «Эй, Том! Том Барнард!» Все как один старые приятели. «У вас тут что-нибудь изменилось?» — справился он, притормозив. Широкие улыбки, дружеская трепотня. Нет, все по-прежнему — во всяком случае, так кажется, — если не считать старины Тома. «Я ищу Кевина». «Они играют на Эспланаде», — сообщил Педро. Приглашения в гости, веселые «счастливо!» Том покатил дальше, чувствуя себя не в своей тарелке. Когда-то это был его город, его друзья.
Матч на Эспланаде был в самом разгаре. Тому показалось, что он не может не остановиться (в дерево — то, что внутри, — снова вонзилась стрела).
На пригорке, в тылу «Лобос», расположилась Надежда Катаева. Компанию ей составлял высокий толстяк, с которым они над чем-то смеялись. Том судорожно сглотнул, сердце бешено заколотилось. Как жаль, что он разучился вести светские беседы! Сожаление накатило волной, дерево внутри будто закачалось и поплыло. Сожаление или…
Том подъехал к пригорку. Толстяк оказался новым городским прокурором, и звали его Оскаром. Они с Надеждой определяли, на кого из кинозвезд похож тот или иной игрок. Женщина заявила, что Рамона напоминает Ингрид Бергман; по мнению же Оскара, она сильнее всего смахивала на Белинду Брав.
— Рамона куда симпатичнее, — пробормотал Том и слегка удивился, когда его собеседники рассмеялись,
— А я на кого похож? — спросил Оскар у Надежды.
— Гм… Может быть, на Зиро Мостела?
— Да, в дипломатичности вам не откажешь.
— А как насчет Кевина? — поинтересовался Том.
— Норман Рокуэлл[68], — откликнулась Надежда. — Весь из себя.
— Это же не кинозвезда!
— Какая разница?
— Нечто среднее между Лайлом Симсом и Джимом Нейборсом, — вмешался Оскар.
— Помеси не допускаются, — возразила Надежда. — Один из «Маленьких негодников».
Кевин пошел принимать в первую зону, взмахнул битой и отправил мяч далеко в поле. К тому времени когда мяч вернули, он уже переместился к третьей и с усмешкой взирал на происходящее, причем усмехался, что называется, от уха до уха.
— Большой ребенок, — заметила Надежда.
— Девяти лет, — подтвердил Том, приложил ладони ко рту и крикнул: — Отличный удар! — Он действовал машинально. Инстинктивно. Попросту не мог удержаться. Вот что значит исправлять гены.
Кевин повернулся, увидел деда, улыбнулся и помахал рукой.
— Вот уж точно — маленький негодник, — проговорила Надежда.
Они продолжали наблюдать за игрой. Оскар улегся на траву, провел пухлой ладонью по земле, взглянул на облака. С моря задувал ветерок, поэтому жарко не было. Увидев Тома, проезжавшая мимо пригорка на велосипеде Фрэн Кратовил остановилась, подошла и тепло поздоровалась с Барнардом. Ее лицо выражало приятное удивление. Они мило поболтали, как и положено старым друзьям, и Фрэн укатила.
Снова настала очередь Кевина принимать подачу, и снова он нанес мощный удар.
— Молодец, — похвалил Том.
— Тысячу выбьет, — заметил Оскар.
— Точно.
— Вы о чем? — не поняла Надежда. Ей объяснили правила игры.
— Какой шикарный у него замах, — сказала женщина.
— Да уж, — согласился Том. — Не бита, а плетка…
— То есть?
— У Кевина крепкие руки, — пояснил Оскар. — Он действует настолько быстро, что кажется, будто бита слегка изгибается на лету.
— Но при чем тут плетка?
— Потому что движения биты напоминают именно плетку, а не, скажем, пастушеский кнут, — слегка смущаясь, отозвался Том. — Забавно… По-моему, плетки никто давным-давно в глаза не видел, а сравнение осталось.
Теперь принимала команда-соперник. Возникла суматоха.
— Утки на пруду! — раздался чей-то крик.
— Утки на пруду? — переспросила Надежда.
— Это означает, что есть шанс набрать очки, — объяснил Оскар. — Выражение из лексикона охотников.
— А разве охотники стреляют уток на воде?
— Гм-м, — промычал Том.
— Может быть, очки набрать легче, нежели подстрелить уток в воздухе? — предположил Оскар.
— Не знаю, — ответил Том. — Все зависит от твоих способностей. Кто не успел, тот опоздал.
— Время! — крикнул кто-то из игроков.
Тут появилась возбужденная Дорис.
— Привет, Том! — воскликнула она. — Я была в мэрии, проверила документацию по градостроительству. Знаете, что я нашла? Предложение по перепланировке Рэттлснейк-Хилла!
— А вы не запомнили, как изменился коэффициент? — спросил Оскар.
— С пяти целых четырех десятых до трех целых двух десятых, — ответила Дорис, смерив прокурора взглядом. Мужчины задумались.
— Что это значит? — поинтересовалась Надежда.
— Пять и четыре десятых — маркер открытого пространства, — сказал Оскар. Он сменил положение и теперь лежал, подперев голову рукой. — А три и две означает возможность коммерческого использования. Любопытно, какую территорию они собираются перепланировать?
— Сто тридцать гектаров! — Дорис, по-видимому, сильно задело то, что Оскар не проявил ни малейшей озабоченности, только любопытство. — Всю территорию, которая принадлежала раньше службе водоснабжения и которую, я надеялась, мы присоединим к парку Сантьяго-Крик. Они наверняка попытаются протащить свой проект под видом стандартного предложения на перепланировку.
— Если так, Альфредо сваляет изрядного дурака, — проговорил Том. — Истина быстро выплывет наружу.
Оскар согласился. Даже для того чтобы изменить маркер территории, требуется заключение комиссии по охране окружающей среды и одобрение городского Совета, причем получить последнее не так-то просто; подобным же образом должен решаться и вопрос об увеличении нормы воды, выделяемой городу.
— Разумнее всего, — продолжал Том, — было бы поделиться своими планами насчет холма, а когда их одобрят, поискать подходящие законы.
— Такое впечатление… — начал Оскар.
— Что у Альфредо на уме именно это, — перебил Том. — В том-то и дело. Необходимо выяснить, почему он начал с законов. Вполне вероятно, если поискать, обнаружится кое-что интересное. — Старик посмотрел на Оскара и Дорис. Оскар вновь лег на спину, а Дорис, метнув на прокурора испепеляющий взгляд, вскочила на свой велосипед и покатила прочь.
Когда игра закончилась, Оскар вновь принялся за работу, а Надежда попросила Тома показать ей холм, из-за которого ломаются копья. По дороге они миновали дом Кевина и Дорис, прошли через сад и очутились у Подножия холма, в роще авокадо, что занимала часть склона.
— Прибыли. Налево каньон Кроуфорд, а перед нами Рэттлснейк-Хилл.
— Я так и думала. Он и впрямь на заднем дворе Кевина.
В роще им встретился Рафаэл Джонс, еще один давний знакомый Барнарда.
— Привет, Том! Как делишки?
— Отлично, Раф.
— Мы с тобой не виделись сто лет. Что это ты вдруг к нам пожаловал? — Том показал на Надежду, и все рассмеялись. — Понятно, — сказал Рафаэл. — Она и у нас все перевернула вверх дном.
Он имел в виду дом, в котором жили Кевин и Дорис и старейшиной которого являлся. Вспомнив, что Рафаэл — садовник, Том поинтересовался, все ли в порядке с авокадо, задал еще пару-тройку вопросов, а затем, чувствуя, что выдохся, ткнул пальцем вверх и сказал:
— Мы идем на вершину.
— Валяйте. Рад был встретиться, Том. Как-нибудь заглядывай в гости.
Том кивнул и жестом пригласил Надежду идти вперед. Вскоре растительность внезапно поменяла цвет, превратилась из зеленой в красно-коричневую. Стоял май, что для Южной Калифорнии означало позднее лето, пору золотистых холмов. Том с запинкой объяснил, что весна здесь наступает в ноябре и длится до февраля; тогда все цветет и почти не переставая льют дожди. Лето же начинается в марте и заканчивается в мае, а засушливая осень с ее темными красками тянется с июня по октябрь. Для зимы времени толком и не остается, о чем, впрочем, жалеть не приходится.
Да, подумалось ему, он на деле забыл, как разговаривать с людьми.
Они шагали по тропинке, что вилась меж карликовых дубов, зарослей мака, полыни, попадавшихся тут и там кактусов. В воздухе витали бесчисленные ароматы, среди которых, перебивая остальные, выделялся резкий запах полыни. Почва, изобиловавшая песчаником, имела светло-коричневый оттенок. Том остановился, огляделся по сторонам, высматривая окаменелости, но ничего не обнаружил, хотя раньше, сообщил он Надежде, их тут хватало — моллюсков, громадных клыков, зубов животного под названием десмостилиан, единственного в своем роде существа, этакой помеси бегемота с моржом. Чего здесь только не находили!
Порой из кустарника вспархивали фазаны, срывались с веток вороны. Время от времени из травы доносился шорох — то удирали напуганные приближением людей маленькие зверьки. Солнце припекало.
Они вышли на плоский гребень, с которого поднялись на вершину холма. Там было прохладно — ощущался ветерок. Том провел Надежду к самой высокой точке вершины, и они уселись на землю в тени платана.
Надежда почти сразу легла и вытянулась во весь рост. Том какое-то время обозревал окрестности. Над равниной висела дымка. С вершины были видны стадион в Анахейме, здание больницы в Санта-Ане, диснейлендовский пик Матгерхорн. У подножия холма нежилась на солнышке Эль-Модена, похожая сейчас на свою тезку в Тоскане.
Чуть погодя Том принялся расспрашивать Надежду о ее жизни, стараясь не обращать внимания на населявших рощу на вершине холма призраков (смеющаяся молодая пара, школьники, сажающие деревья…).
Она сказала, что родилась в Севастополе, но домом считает Индию, в которой прожила много лет и откуда вернулась в Москву.
— Уезжать было очень тяжело.
— Привыкли?
— Индия способна изменить любого, кто в нее приезжает, если он пробудет там достаточно долго и не станет отгораживаться. Столько людей… Только в Индии я поняла, что такое проблема перенаселенности. Я попала туда в двадцать четыре года и сразу принялась действовать.
— Но потом уехали в Москву.
— Увы. По сравнению с Индией Москва, конечно, ничто. Мое правительство занимало по отношению к Индии весьма странную позицию. Те, кто возвращался оттуда, вдруг понимали, что дома их работа никому не нужна, что они — лишние. Неприкасаемые. — Надежда засмеялась.
— Несмотря на то что вы столько всего сделали…
— А могли бы сделать гораздо больше.
Некоторое время они молчали. Надежда подобрала ветку, пошевелила палую листву. Том наблюдал за ее руками. Тонкие, изящные, с длинными пальцами.
Он вновь почувствовал себя старым, толстым и неуклюжим. Держись, приятель, держись, как бы тяжело ни было. Надежда заговорила про Сингапур, и Том словно перенесся на много лет назад. Она была одним из сопредседателей конференции. Да, они тогда встречались в баре, бродили по людным, душным, поражавшим буйством красок сингапурским улицам, обсуждали, с грехом пополам преодолевая языковой барьер, стратегию конверсии. Том поделился с Надеждой своими воспоминаниями; женщина засмеялась таким знакомым смехом. Азиатское лицо — нос с горбинкой, властные черты. Казацкая кровь. Степи, Туркестан, бескрайние просторы Центральной Азии. Тогда она одевалась по-сингапурски, но не упускала возможности, как, кстати, и сейчас, дополнить костюм какой-нибудь индийской вещицей — шалью или украшением.
Барнард спросил, что было дальше.
— Ничего особенного. Я жила и работала в Москве.
Первого мужа Надежды послали в Казахстан, и она вместе с ним изучала экономику региона, пока он не погиб во время беспорядков на национальной почве. Вернулась в Москву, снова уехала в Индию, где познакомилась со вторым мужем, грузином, который там работал. Затем Киев и вновь Москва. Отправились в отпуск на Черное море, ныряли с аквалангами; муж неожиданно умер — сердечный приступ. Дети? Сын в Москве и две дочери в Киеве.
— А у вас?
— Моя дочь вместе с мужем, отцом Кевина, довольно давно улетела в космос. Они там монтируют солнечные батареи. А сын погиб в автокатастрофе.
— Понятно.
— У Кевина есть сестра, Джилл. Она живет в Бангладеш.
— А у меня пятеро внуков, да через месяц появится шестой. — Надежда снова рассмеялась. — Признаться, я их навещаю не так уж часто.
Том пробормотал что-то неразборчивое. Джилл он не видел около года, а ее мать — целых пять лет. Такие настали времена: люди постоянно переезжают с места на место, предпочитая общаться по видеофону. Барнард поднял голову, посмотрел сквозь листву на солнце, моргнул. Значит, Надежда похоронила двоих мужей. И сидит себе, смеется, точно маленькая девочка, складывает узоры из веток и палой листвы… Странная штука жизнь.
Спустившись с холма, они направились к дому, в котором жили Кевин и Дорис. На небе полыхал абрикосовый закат, в пламени которого дом светился будто огромная лампочка. Том с Надеждой вошли внутрь — и, как оказалось, явились к ужину. По коридорам с криками носились ребятишки. В здании обитало шестнадцать человек; невольно складывалось впечатление, что большинство из них составляют дети, — хотя на самом деле тех было всего пятеро. Рафаэл и Андреа искренне обрадовались Тому; в незапамятные времена они вместе работали над уставом Эль-Модены, но сколько с тех пор утекло воды… На столе немедленно возник чайный сервиз, детям велели пригласить всех, кто сейчас дома. Пришли Йоши и Боб (они когда-то учили Кевина), Сильвия и Сэм, Донна и Синди; отказался лишь Томас, который объяснил, что очень занят. Суета, суета; Барнард даже слегка растерялся. Нет, он не смог бы жить в таком муравейнике — ни раньше, ни теперь, когда на него снизошло великое одиночество. Разумеется, дом большой, а подобные встречи наверняка случаются не часто, но все же, все же…
После ужина Том налил себе и Надежде кофе, и они вышли к бассейну, вокруг которого были расставлены кресла. Над ними слегка подрагивал на ветру прозрачный полог, из кухни доносились голоса и звон посуды.
Сквозь полог виднелись звезды. Здание было выстроено в форме подковы, внутри которой и располагался бассейн. Отсюда открывался вид на город с его огнями, напоминавшими фонари рыбацких лодок.
Хлопнула входная дверь, кто-то пробежал по коридору.
— Где мой ужин? — раздался голос Дорис.
Минут пятнадцать спустя появился довольный Кевин. Сказал, что после игры летал с Рамоной на планере, а потом они вместе пообедали…
Дорис вернула его на землю, рассказав о предложении, которое обнаружила в мэрии.
— Они явно нацелились на Рэттлснейк-Хилл.
— Шутишь? — пробормотал Кевин и упал в кресло. — Мерзавцы!
— Стычки не избежать, — угрюмо предрекла Дорис.
— Естественно.
— Положение хуже, чем ты думаешь.
— Если тебе от этого легче, можешь считать, что оно аховое.
— Я всего лишь трезво смотрю на вещи.
— Ладно, не злись. — Молодые люди отправились на кухню.
— Черт побери! — воскликнула Дорис. — Кто сожрал наши порции?!
— Порой мне кажется, — со смешком заметила Надежда, обращаясь к Тому, — что Дорис не отказалась бы заново сойтись с Кевином.
— Заново?
— Ну да. Вы разве не знаете, что они были близки?
— Впервые слышу.
— Не то чтобы очень; да и вообще, дело давнее. Оба как раз переехали сюда — и чуть было не поселились в одной комнате. Дорис рассказала мне обо всем, когда работала у меня. По-моему, она до сих пор влюблена в Кевина, хотя он явно к ней охладел.
— И как я не заметил? — проговорил Том. Впрочем, что он мог заметить в своей глуши? — Ведь она не сводит с него глаз.
— Да. Но у Кевина появилась Рамона.
— Та, с которой он летал? Помнится, она была подружкой Альфредо.
Надежда поделилась с собеседником последними городскими новостями. В ее словах чувствовался неподдельный интерес ко всему, что происходит в Эль-Модене. Том словно заразился этим интересом; внезапно ему захотелось, что называется, слиться с реальностью.
— Понятно, — проговорил он, удивляясь самому себе. Сидит у бассейна, слушает азиатскую красавицу, что пересказывает городские сплетни…
Они какое-то время молча глядели на звезды, потом Надежда спросила:
— Может, переночуете у нас? Свободная комната наверняка найдется.
Том покачал головой:
— Я предпочитаю спать дома. Еще немножко посижу — и вперед.
— Ясно. Если не возражаете, я пойду…
— Конечно-конечно.
— Спасибо за прогулку. Холм просто замечательный, его нельзя застраивать.
— Честно говоря, я сам с удовольствием на нем побывал.
Надежда поднялась по лестнице на второй этаж и прошла по балкону в южное крыло здания, где находились комнаты для гостей. Том проводил ее взглядом. Мыслей в голове не было, зато чувства буквально переполняли душу. Скрип дерева… Как давно у него не было такого вечера. До чего же странно… Словно по ночам, пока он спал, проходили десятки лет, и каждое утро мир целиком и полностью изменялся. Этот голос, этот смех, который он слышал на улицах Сингапура, — неужели все было на самом деле? Неужели происходило именно с ним? Невозможно поверить, однако…
Снова пропасть — между тем, что кажется правдой, и тем, что является ею. Воплощения, из которых состоит жизнь…
Том встал. Пора ехать. Путь неблизкий; вдобавок очень хочется оказаться дома. Пожалуй, сейчас это просто необходимо.
Неделю или две стояла теплая погода. Влажность держалась высокая, в воздухе ощущалось некое напряжение, как будто в нем накапливалось статическое электричество. Казалось, со стороны Санта-Аны вот-вот подует ветер, который опрокинет Эль-Модену в море.
Том Барнард больше в городе не появлялся, поэтому Надежда навещала его сама и постепенно это вошло у нее в привычку. Порой Том оказывался дома, порой отсутствовал. Встречаясь, они разговаривали обо всем на свете, причем разговор то обрывался, то начинался снова; если Надежда не заставала Тома, она шла в огород. Однажды, поднимаясь по тропинке, она заметила, как Барнард выскользнул из своей хибарки и скрылся за деревьями. Должно быть, подумалось ей, он просто отвык общаться с людьми; нужно дать ему отдохнуть. Надежда стала проводить дни с Дорис, Кевином, Оскаром, Рафаэлем, Андреа или с кем-то еще, и как-то вечером после ужина Том заглянул к ней сам. Они выпили кофе, поболтали час-другой, а затем он укатил обратно.
Отношения Кевина с Рамоной складывались иначе: раз в несколько дней они встречались после работы, чтобы полетать на глайдере и, может быть, вместе поужинать. Во время полета они рассказывали друг другу о своей работе или говорили о всяких пустяках. Кевин, неожиданно для себя, научился избегать некоторых тем; обычно он предоставлял выбор темы Рамоне, а сам поддерживал беседу. Он словно приобрел такт, получил то, чем никогда не обладал, поскольку до сих пор попросту не обращал внимания на людей, с которыми ему приходилось иметь дело. Но теперь все изменилось — благодаря ощущению, испытанному в первом полете с Рамоной. Каждый полет становился для Кевина грандиозным приключением, важнейшим событием дня. Свободно парить в воздухе, чувствовать, как тебя подхватывает ветер, видеть под собой, будто на карте, землю!..
Кроме того, как было здорово работать вдвоем, бок о бок, крутить педали в одном ритме с партнером. Физическая близость, то новое, что они узнавали о характерах друг друга в моменты усталости, постоянное напоминание о грубой реальности с ее животными инстинктами… плюс игра в одной команде, плюс утреннее купание в компании приятелей… Словом, они достаточно хорошо узнали друг друга.
Усевшись на сиденье глайдера, они принимались бешено крутить педали и взмывали в воздух. Показывали вниз, говорили о том, что видели вокруг.
— Смотри, вороны, — произносил, к примеру, Кевин, тыча пальцем в сторону скопища черных точек под ногами.
— Гангстеры, — отзывалась Рамона.
— Нет, мне вороны нравятся. Чего смеешься? Да, вид у них не слишком привлекательный, зато как они летают!
— Хозяева неба.
— Точно! — В округе Ориндж насчитывались тысячи ворон, которые летали огромными стаями, уничтожая плоды в многочисленных садах. — Мне нравятся их хриплые голоса, отлив перьев, хитринка в глазах, когда они смотрят на тебя… — Кевин выкладывал все, что только приходило в голову, наслаждаясь собственной импровизацией. — А как они подпрыгивают на месте! Вроде бы такие неуклюжие, а на деле… Нет, я обожаю ворон!
Рамона хохотала, а Кевин не заговаривал ни о чем другом, инстинктивно догадываясь, что этого делать не следует. И они летали по небу, изящно, как чайки, этакие небесные дервиши; на лице и на всем теле выступал пот, который быстро высыхал, оставляя на коже белые полоски. Сердце Кевина переполняли эмоции, однако он сдерживал себя, ибо что-то подсказывало ему, как именно следует себя вести.
Итак, отныне большая, основная часть его жизни проходила на высоте двести — триста футов над землей.
Разумеется, он участвовал в работе городского Совета, что отнимало довольно много времени, однако не слишком ею интересовался. Все ждали следующего шага Альфредо и попутно пытались разузнать истинные побуждения мэра. У Дорис нашелся приятель, сотрудник финансового отдела той компании, где она работала, а у того — знакомый бухгалтер из «Хиртека», и теперь Дорис осторожно выясняла, о чем говорят и что планируют в фирме Альфредо. Слухи, естественно, ходили всякие. Чтобы узнать, можно ли им верить, Дорис сошлась достаточно близко с хиртековским бухгалтером и, притворяясь необразованной провинциалкой, засыпала его за ужинами, на которые тот ее приглашал, градом вопросов.
А затем в повестке дня одного из заседаний Совета появилось предложение о перепланировке, которое, в частности, предусматривало постройку нового канала.
В отличие от заседания, на котором представляли новых членов Совета, это проходило в куда менее торжественной обстановке. Народу было немного, в помещении царил полумрак. Кевин и Дорис, словно охотники из засады, настороженно наблюдали за Альфредо, который с привычной раскованностью вел заседание, время от времени оживляя его ход шутками и репликами «в сторону». Наконец он добрался до двенадцатого пункта.
— Ладно, пора заняться делом. Итак, предложение о перепланировке.
Некоторые из присутствовавших рассмеялись, будто мэр отпустил очередную шутку. Кевин подался вперед, облокотился на стол. Но первой высказалась Дорис, которая, по-видимому, заметила, что Кевин стиснул кулаки, и испугалась, что он сорвется.
— Альфредо, что означает изменение маркера для каньона Кроуфорд?
— Оно затрагивает старый канал и окрестности до Ориндж-Хилла.
— То есть Рэттлснейк-Хилл, так? — бросила Дорис.
— На картах у него названия нет.
— Но кому понадобилось менять коэффициент? Ведь эту территорию предполагалось присоединить к парку Сантьяго.
— Конкретного решения принято не было.
— Если ты дашь себе труд вспомнить заседание, на котором обсуждалось будущее каньона Кроуфорд, то поймешь, что ошибаешься.
— Я не помню, о чем тогда шла речь. Во всяком случае, никаких планов мы не составляли.
— Три целых две десятых вместо пяти целых четырех десятых — солидный скачок, — заметил Джерри Гейгер.
— Вот именно! — откликнулся Кевин. — Он означает, что на данной территории разрешена коммерческая застройка. Разве не так, Альфредо?
— Комиссия по землеустройству сочла возможным использовать эту территорию в качестве запасного варианта для осуществления различных проектов. Правильно, Мэри?
— Коэффициент три целых две десятых присваивается территориям общего назначения, — отозвалась Мэри, сверившись со своими бумагами.
— На которых можно строить что угодно! — воскликнул Кевин. Он явно утрачивал выдержку. Дорис нахмурилась, попыталась перехватить инициативу.
— То есть разрешается коммерческая застройка? — уточнила она.
— В принципе — да, — ответила Мэри, — однако…
— Это последний незастроенный холм в Эль-Моде-не! — произнес Кевин, лицо которого побагровело от ярости.
— Не горячись, — ровным голосом проговорил Альфредо. — Мы знаем, что Рэттлснейк-Хилл находится рядом с твоим домом, но на благо города…
— При чем тут мой дом?! — крикнул Кевин и отодвинулся от стола, словно собираясь встать. — Какого черта? Что ты пудришь нам мозги?!
Наступила тишина; кто-то прицокнул языком. Дорис пихнула Кевина локтем в бок, наступила ему на ногу. Он озадаченно воззрился на нее.
— По-моему, подобные предложения должны сначала рассматриваться комиссией по охране окружающей среды, — сказала Дорис.
— Для перепланировки одобрения КОС не требуется, — возразил Альфредо.
— Оскар, это так? — поинтересовалась Дорис. Похожий на сонного Будду, Оскар утвердительно кивнул:
— Нужен специальный запрос.
— Считайте, что он сделан, — заявил Кевин. — Хватит водить нас за нос.
— Поддерживаю, — откликнулась Дорис. — Кстати, я хочу кое-что уточнить. Кто именно внес предложение о перепланировке и на каком основании?
Установилось напряженное, выжидательное молчание. Наконец Альфредо произнес:
— Как уже сказал Кевин, данная территория включает в себя один из последних незастроенных холмов в окрестностях города. Поэтому она представляет большую ценность. Я полагал, что, отказав в праве застройки частным лицам, мы тем самым как бы обещаем использовать эту землю на благо всех горожан. Но если ее планируется присоединить к парку Сантьяго — что ж, мне остается только порадоваться за парк и за тех, кто живет поблизости…
Кевин заерзал на стуле.
— Мы все живем поблизости, — вмешалась Дорис, стукнув Кевина по колену, и пожалела про себя, что у нее нет под рукой чего-нибудь вроде шила.
— Разумеется, — согласился Альфредо. — Хотя одни ближе к парку, чем другие, все мы в принципе живем по соседству. Так вот, эта территория представляет ценность для всех, потому-то мы с Мэттом подумали, что нас поддержат, если мы предложим использовать ее на благо города.
— Что вы планируете конкретно? — неожиданно справился Джерри.
— Ничего. Мы просто предлагаем вместе подумать.
— А нет ли тут связи с запросом на увеличение нормы воды? — Джерри, похоже, заинтересовался всерьез.
— Ну, если мы получим эту воду… — Альфредо не докончил фразу. Вместо него ответил Мэтт:
— Вот если мы получим эту воду и разрешение на коммерческую застройку, тогда и можно будет что-то обсуждать.
— А сейчас мы, значит, ничего не обсуждаем? — В голосе Джерри прозвучали саркастические нотки (впрочем, понять, когда он говорит серьезно, а когда насмехается, было довольно затруднительно).
— Совершенно верно. Мы просто предлагаем. Но…
— Понятно, что ничего нельзя сделать, пока не существует инфраструктуры. Однако наша работа в том и состоит, чтобы обеспечить возможность ее создания.
— Ради чего?! — воскликнул Кевин, убирая ногу, на которую вновь попыталась наступить Дорис. — Сначала ты предлагаешь увеличить норму воды — под предлогом экономии средств. Затем, ничего не объясняя, вносишь предложение о перепланировке, а когда у тебя требуют объяснений, принимаешься рассуждать о каких-то там возможностях. Я хочу знать, чего ты добиваешься на самом деле и почему ведешь нечестную игру!
Во взгляде, который Альфредо бросил на Кевина, читалась ненависть. Впрочем, мэр мгновенно овладел собой, отвернулся и произнес слегка насмешливым тоном:
— Я повторяю наше предложение, вынесенное на обсуждение городского Совета: мы заинтересованы в перепланировке вышеназванной территории и последующем ее использовании. На данный момент коэффициент составляет пять целых четыре десятых, что означает свободное пространство и не более того…
— И менять его нельзя ни в коем случае! — перебил Кевин, едва не сорвавшись на крик.
— Кевин, я не уверен, что остальные члены Совета придерживаются того же мнения, кроме того, у меня есть право высказывать свою точку зрения. Или ты считаешь иначе?
— Можешь предлагать что угодно, — отозвался Кевин, махнув рукой, — но пока ты не объяснишь, что конкретно намерен делать, твое предложение не может обсуждаться. И перестань крутить, Альфредо. Кстати, ты так и не ответил на мой вопрос.
Дорис прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Похоже, иногда и впрямь стоит переть не разбирая дороги. Настойчивость Кевина, пускай на долю секунды, лишила Альфредо самообладания. Вон он — до сих пор никак не сообразит, что же сказать.
— Я не ответил на твой вопрос потому, — проговорил наконец мэр, — что на него невозможно ответить. Мы не строили конкретных планов — всего лишь предложили обсудить идею, которая могла бы оказаться плодотворной. Но без перепланировки рассматривать вопрос об использовании этой территории не имеет смысла. Вот почему мы внесли предложение о перепланировке в повестку дня.
— Мы хотим получить заключение КОС, — сказала Дорис. — Очевидно, в сложившейся ситуации оно просто необходимо. Может, проголосуем?
Члены Совета единогласно проголосовали за то, чтобы передать предложение о перепланировке на рассмотрение КОС.
— Замечательно, — подытожил с улыбкой Альфредо. — На том и закончим.
Однако взгляд, которым он окинул сидевших за столом, никак нельзя было назвать дружелюбным. Губы Дорис сами собой растянулись в усмешке. Все-таки они его достали!
Несколько дней спустя «Лобос» впервые в сезоне играли с «Вэнгардом». Подавал Альфредо, принимал Кевин, который с первого взгляда понял, что ему сегодня придется нелегко. Заседания Совета, полеты с Рамоной (если Альфредо и не видел их вдвоем собственными глазами, уж слухи-то до него доходили наверняка…). В общем, поводов для мести у Альфредо было предостаточно.
Вдобавок он был весьма неплохим питчером. Разумеется, правила в софтболе слегка отличаются от чисто бейсбольных, и питчеру незачем выбивать принимающего с поля; но отсюда вовсе не следует, что подобное не может произойти. Если питчер запустит мяч по высокой дуге в направлении задней линии, отбить его будет чертовски трудно. А Альфредо как раз специалист по таким броскам. Плюс психологический фактор — манеры этакого питчера-супермена, снисходительная ухмылочка, которая словно говорила: «Все равно промахнешься». Для софтбольного питчера Альфредо выглядел достаточно нелепо, однако все же ухитрялся производить на соперника нужное впечатление.
Он с усмешкой поглядел на Кевина, будто не узнавая того и одновременно как бы выделяя из общей массы. Затем бросил — так высоко, что Кевин решил вовсе не отбивать мяч.
К его великому сожалению, тот упал точно посередине зоны. Очко! А по правилам их лига, если принимающий проиграл оба очка, он выбывает из игры.
Альфредо усмехнулся шире прежнего и запустил мяч еще выше, чем первый. Кевин остался стоять на месте. Мяч резко нырнул вниз, но Кевин оказался начеку и достал его. Один — один.
Третья попытка. Альфредо вновь запустил мяч по той же высокой дуге, разве что чуть-чуть в сторону. Внезапно Кевин запаниковал, решил, что обязательно промахнется, взмахнул битой — и удивился, пожалуй, сильнее всех, когда увидел, как мяч от удара, в который он от отчаяния вложил все силы, перелетел на правую половину поля. Есть! Кевин подбежал ко второй лунке, улыбнулся партнерам, которые подбадривали его громкими криками. Альфредо, естественно, и не подумал повернуться. Кевин засмеялся ему в спину.
Кевин выручал партнеров еще дважды. Альфредо, которого принялись осыпать насмешками, изрядно разозлился и стал подгонять товарищей по команде, срывая на них свое раздражение. Что касается «Лобоса», в этот день везло не только Кевину, но и всем остальным: мячи ложились точно в цель, и к последней подаче счет был девять — четыре в пользу команды Кевина. Альфредо встал на первую лунку; ему удалось отбить мяч, и тот очутился в зоне противника.
Следующей принимала Жюли Хэнсон, которая нанесла мощный удар, и мяч просвистел над головой Кевина. Тот внезапно испытал странное чувство: он ощущал себя непосредственным участником происходящего и одновременно как бы наблюдал за всем со стороны. Подбежавший Майк отбил мяч, Альфредо, которого явно переполняли эмоции, обогнул вторую лунку и устремился к третьей, Майк бросил мяч партнеру — то есть ему… Кевин приготовился к удару. Мяч неожиданно вильнул вправо, Кевин прыгнул наперехват, и в тот самый миг, когда достал резиновый снаряд, в него с разбега врезался Альфредо.
Кевин полетел вверх тормашками. Какое-то время спустя он пришел в себя, потряс головой и обнаружил, что стоит на четвереньках в зоне противника, сжимая в перчатке пойманный мяч. Оглянулся на Фреда Спол-динга: тот поднял палец — мол, вне игры. Судью окружали игроки и зрители, что-то горячо ему доказывавшие. Альфредо, который стоял у третьей лунки, громко кричал на Фреда.
Кто-то помог Кевину подняться. Он переложил мяч в другую руку, приблизился к Альфредо, который поглядел на него с некоторой опаской, и, сам не зная, с какой стати, кинул мяч тому в грудь. «Выбыл», — хрипло проговорил он, подивившись про себя, как странно звучит его голос.
Едва он отвернулся, его схватили за руку. Заметив краем глаза некое движение, Кевин замахнулся и врезал Альфредо по уху чуть ли не в то самое мгновение, когда кулак мэра разбил ему губу. От удара он не устоял на ногах и упал, а затем они с Альфредо покатились по земле. Мэр выкрикивал оскорбления, Кевин изрыгал проклятия и пытался высвободить руку, чтобы ударить снова. Фред требовал прекратить безобразие; Майк, Дорис, Рамона и другие принялись растаскивать драчунов. В конечном итоге им это удалось. Кевин прикинул, что мог бы без особого труда вырваться, но не стал: ведь его удерживали друзья, которых— ни в коем случае не следовало обижать. Альфредо, которого тоже крепко держали, свирепо поглядел на Кевина и что-то крикнул Фреду. В ушах звенело, слов было не разобрать, но вдруг сквозь какофонию донесся голос Рамоны: «Что ты себе позволяешь?!» Кевин даже оглянулся, испугавшись, что Рамона кричит на него. Но та обращалась к Альфредо, на которого смотрела как на заклятого врага. Интересно, подумалось Кевину, куда я ударил? В правой руке до сих пор пульсировала боль.
— Черта с два! — крикнул Альфредо судье. — Черта с два, понял? Он стоял на линии. Что я мог сделать? Не было никакого нарушения правил!
А ведь он прав, подумал Кевин.
— Сам виноват! — продолжал Альфредо. — Если бы не…
— Заткнись, Альфредо! — перебила Рамона. — Тебе прекрасно известно, кто именно все это начал.
Альфредо холодно поглядел на нее и вновь повернулся к судье:
— Ну? Ты судья или кто, в конце-то концов? Игроки обеих команд снова принялись обвинять друг друга. Фред поднес к губам судейский свисток.
— Тихо! Тихо! Если вы не разойдетесь, я прерву матч и засчитаю поражение тем и другим! Ну-ка, успокойтесь! — Он подошел к Кевину, окруженному игроками «Лобоса». — Уходи с поля. Партнеры Кевина вознегодовали.
— В случае, когда бэтсмен сталкивается с полевым игроком, который стоял на линии, считается, что правила нарушает именно полевой игрок, — объяснил Фред, не обращая внимания на протесты. — Поэтому бросать в него мяч было незачем. Ступай отдохни, все равно осталось немного. Я хочу, чтобы игра закончилась нормально. Иди!
Кевина отвели к кромке поля, усадили на скамью. В горле пересохло… Наверно, он тоже кричал. Рядом сидела Рамона. Внезапно до Кевина дошло, что она придерживает его за локоть; дружеское, ободряющее прикосновение… Значит, Рамона открыто встала на его сторону! Он посмотрел на женщину, вопросительно приподняв бровь.
Рамона убрала руку. Кевин вдруг понял, что дрожит всем телом.
— Мерзавец, — проговорила Рамона, глядя на Альфредо, который по-прежнему о чем-то спорил с судьей. Кевин судорожно сглотнул и кивнул.
После игры, победу в которой все же одержал «Лобос», Кевин отправился домой, чувствуя себя полным идиотом. Подумать только, его выгнали с поля во время софтбольного матча! Такое, естественно, случалось, особенно если встречались команды, игроки которых по ходу дела утоляли жажду пивом. Однако это бывало крайне редко.
Неожиданно различив голос Альфредо, Кевин обернулся и сам поразился тому, насколько, оказывается, сильна его неприязнь к Блэру. Крошечную фигурку на дальнем конце поля окружали друзья… Ну и гад! Жаль, что не получилось врезать ему по второму разу…
— Эй, Кевин!
Он вздрогнул, испугался, что по его лицу можно догадаться, о чем он думает.
— Рамона!
— Интересная игра, верно?
— Да уж.
— Поехали со мной. Правда, у меня сегодня занятия, по они скоро закончатся, и мы сможем полетать.
— Договорились. — Вообще-то Кевин собирался поработать, но решил, что Хэнк и Габриэла вполне обойдутся без него.
Здание, в котором располагалась школа, навевало множество воспоминаний. Первым делом Кевин отправился в душевую рядом со спортивным залом, принял душ, посмотрел на себя в зеркало — верхняя губа изрядно распухла. Попробовал причесаться, отказался от этой затеи и пошел искать Рамону. Урок уже начался; он поздоровался с ребятами и сел у дальней стены.
Темой урока оказалась популяционная биология, точнее, базовые уравнения, с помощью которых можно определить, как изменяется численность той или иной популяции в условиях замкнутой среды. Эти уравнения бьши нелинейными и описывали действительность весьма приблизительно: ведь в реальности установить периодичность изменения численности популяций не представлялось возможным. Тема была сложной, и объяснять Рамоне пришлось довольно долго, хотя она приводила множество примеров и старалась избегать ученой терминологии, а ребята засыпали ее вопросами.
Лаборатория, в которой проходили занятия, была светлой и просторной и занимала целиком верхний этаж школьного здания. Черные волосы Рамоны отливали синевой в свете солнца. Она втянула в обсуждение и Кевина, и он начал рассказывать об использовании биосистем в современной архитектуре, выбрав в качестве примера китайских карпов, что плавали в школьном пруду. Школьники тут же принялись выяснять, какого размера должен быть водоем, чтобы рыбы в нем чувствовали себя привольно, сколько рыб можно ежегодно вылавливать, и тому подобное.
Несмотря на наглядность примеров, чувствовалось, что некоторым ученикам никак не удается понять нелинейность уравнений, уяснить, почему численность популяций то увеличивается, а то вдруг резко уменьшается. Ничего удивительного; Кевину вспомнилось, что и он когда-то долго ломал над этим голову.
Рамона показала ребятам водяное колесо Лоренца — самое обыкновенное, с двенадцатью ведерками на ободе, способное вращаться в разные стороны. Когда из крана над колесом потекла вода, ничего не произошло; верхнее ведерко постепенно наполнилось, вода перелилась через край, и все. Стоило открыть кран чуть посильнее, ведерко, во-первых, наполнилось быстрее, а во-вторых, слегка накренилось, что заставило колесо совершить полный оборот, во время которого все ведерки успели набрать немного воды и слить ее в бачок под колесом. Именно этого все и ожидали, руководствуясь здравым смыслом и опытом, почерпнутым из повседневной жизни. Естественно, изумлению школьников не было предела, когда Рамона открыла кран на полную и колесо начало быстро вращаться в одном направлении, потом замерло — и закрутилось в обратном.
Класс дружно вздохнул, затем кто-то засмеялся, школьники возбужденно загомонили, а колесо продолжало вращаться туда-сюда, ведерки то наполнялись до краев, то проскакивали мимо струи, что била из крана. Хаотическое движение, полученное наипростейшим способом. Рамона подошла к доске и принялась выводить уравнение, которое описывало это маленькое чудо (впрочем, в природе оно встречается не так уж редко), а потом дала ребятам задание, и они прильнули к экранам, ожидая, когда компьютер выдаст результаты проверки.
Кевин наблюдал за Рамоной. Она держалась непринужденно, однако вовсе не запанибрата; ученики явно относились к ней с уважением, и достаточно было сурового взгляда, чтобы они утихомирились. Вспомнив свои школьные годы, Кевин не сумел сдержать улыбку: кто бы мог тогда подумать, что сорвиголова Рамона станет учительницей? Быть может, бурное прошлое помогает ей справляться с детьми? Она переходила от стола к столу, проверяла, советовала, давала новые задания… Для учителя важно сохранять между собой и учениками определенное расстояние, чтобы они видели в нем не приятеля, а старшего товарища, сильную личность, которая олицетворяет собой мир взрослых. «Таков порядок!» — эти слова слышатся в каждой фразе настоящего учителя, читаются в каждом взгляде. Он не огорошивает школьников множеством противоречащих друг другу фактов, а излагает им свой взгляд на мир — взгляд, на основе которого они со временем составят собственную точку зрения. Ведь главное не в том, чтобы ознакомить со всеми до единого фактами, не в том, чтобы подчеркнуть свой нейтралитет в отношении различных гипотез. В конце концов, за годы учебы школьники, если захотят, узнают все, что нужно. Настоящий учитель должен отстаивать одно, конкретное мнение, быть некоей направляющей силой. Взять, к примеру, ту же популяционную биологию: те, кто занимается этой наукой, до сих пор не могут договориться между собой даже насчет терминологии, а Района рассказывает о ней так, будто защищает докторскую — упоминая иные суждения лишь мимоходом, только как имеющие право на существование, не более того. И ребята слушают!
Когда занятия кончились, Кевин с Рамоной вышли на улицу, где светило медового оттенка солнце, почему-то наводившее на мысль о тренировках пловцов.
— Пошли, а то не успеем до обеда. Сегодня моя очередь дежурить. Поможешь?
— Конечно.
Кевин воспарил в мыслях на такую высоту, которой было не достичь никакому глайдеру.
«Милая Клер!
Я на месте. Приехал три недели назад. Что касается жилья, предложили на выбор: либо снять крошечную хибарку у дороги, либо поселиться в многоэтажном доме, где есть свободные квартиры. Я выяснил, что в многоэтажке живут весьма дружелюбные, энергичные, здоровые и симпатичные люди, и, естественно, предпочел хибарку у дороги. Адрес для писем в конце.
Первое впечатление об этом городке (которое я составил, когда приезжал устраиваться на работу) оказалось верным: мирный брег, сплошная идиллия — или пастораль, в зависимости от настроения. Он расположен частью у подножия холмов, вершины которых также застроены домами; холмы образуют своего рода географический центр города, а за ними лежит глубокий каньон, который тоже относится к городской территории. Кажется, что Эль-Модена — один большой сад, столько здесь растительности; плюс велосипедные дорожки, плавательные бассейны и спортивные площадки. Насчет садов, — хотя мы живем в округе Ориндж, из деревьев встречаются чаще всего лимоны, авокадо и оливы. Обещаю, что, как только представится возможность, открою подаренный тобой справочник и постараюсь выяснить, что тут растет еще. Я знаю, тебе будет интересно.
Солнце светит чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. Прошло всего три недели, а я от него уже слегка ошалел. Представь, каково тем, кто здесь родился и вырос: возможно, тебе будет проще освоиться с местными нравами.
Здешняя публика обожает велосипеды. Впрочем, общественного транспорта в Эль-Модене нет и в помине, если не считать легковушек, которые сдают в аренду тем, кому некуда девать деньги. Аренда мотоциклов обходится еще дороже; словом, тут, похоже, уверены, что передвигаться следует на собственных ногах. Надо признать, мышцы у местных крепкие.
С другой стороны, они не знают, кто такой Граучо Маркс. По-моему, театра нет не только в Эль-Модене, но и в целом округе! Я очутился в Гоби. Нет, на Новой Земле. То бишь в округе Ориндж, где главное развлечение — тренировочный заплыв, за которым следует оживленная дискуссия о преимуществах различных видов гребка.
На днях мне довелось стать свидетелем подобной дискуссии. Мой новый приятель Кевин пригласил меня искупаться. В бассейне плавали двадцать или тридцать человек. Туда-сюда, туда-сюда, в очень приличном темпе. Такого рода физические упражнения, безусловно, развивают тело, но, как тебе известно, я вполне доволен своим.
Некоторое время спустя Кевин, будто лосось, выпрыгнул из воды и пригласил меня присоединяться. Я объяснил, что, к сожалению, не могу — аллергия.
Он посочувствовал: аллергия на хлорку?
Нет, ответил я, на физические усилия.
Ну и ну! Как мне только не стыдно?!
Я намекнул, что они, на мой взгляд, понапрасну растрачивают энергию. Скажем, можно было бы привязать к лодыжкам концы намотанных на шпульки веревок, сохраняя таким образом хотя бы часть калорий, которые расходуются на то, чтобы переплыть бассейн. Тогда не понадобилось бы монтировать в космосе новые солнечные батареи, которые только засоряют околоземное пространство. Кевин одобрил мою идею, задумался — вероятно, над возможностью ее осуществления — и поплыл прочь, пообещав вернуться.
Между прочим, он — тот самый человек, который взялся переделать мое новое жилище. Биоархитектор. Скоро я буду жить в доме, выстроенном по последней моде. Признаться, перед тем как договариваться с Кевином, я, что называется, ознакомился с образцами его творчества; знаешь, мне понравилось. Он, несомненно, талантлив, этакий поэт от архитектуры, и питает слабость к просторным, изысканно отделанным помещениям. Я возлагаю на него большие надежды.
Сам он поначалу показался мне достаточно заурядной личностью — высокий, худой, весь какой-то нескладный, с лица практически не сходит улыбка; впрочем осматривая мой дом, он глядел с прищуром, который, хочется верить, выражал глубину мысли. Так или иначе, новый друг. Посмеивается над моими странностями, я плачу ему той же монетой, и оба в результате довольны.
Однако по сравнению со своим партнером Хэнком Кевин — просто гигант мысли. Хэнк невысокого роста, лысоватый, с мускулистыми руками и бычьей шеей. Ему сорок с хвостиком, но выглядит он старше. По-видимому, когда-то он был прихожанином Национальной американской церкви — помнишь ту секту в Нью-Мексико? У него занятная привычка — то и дело разевать на что-нибудь рот. Вкалывает как сумасшедший (иначе не может), и вдруг — бац! — бросает работу и словно впадает в транс. К примеру, может пилить дерево и отключиться в самый ответственный момент. Секунда… две… минута… «Мы— частички узора, порожденного Вселенной», — произносит он наконец благоговейным тоном.
«Что случилось, Хэнк? — кричит ему Габриэла. — Жука увидел?»
Однажды я ненароком подслушал их разговор. «Трудно поверить, что они разбежались, — сказал Хэнк. — А ведь были не разлей вода».
В другой раз он описывал драку между Кевином и мэром города (знаешь, местные обожают сплетничать; по сравнению с Эль-Моденой Чикаго кажется городом глухонемых). Эта драка произошла во время софтбольного матча; по словам Хэнка, Альфредо кипел как чайник.
Местные жители, уж не знаю почему, часто заводят с Хэнком какие-то разговоры. По-моему, им всем требуются его советы, вот только насчет чего? Хэнк охотно вступает в беседу; бывает, что он тратит на своих «клиентов» чуть ли не весь рабочий день. Что касается работы, он явно не из тех, кто способен вдохновлять других на трудовые подвиги.
Но как на него смотрит Габриэла, третий член команды Кевина! Похоже, Хэнк не перестает ее удивлять. Она моложе обоих мужчин, пару лет назад закончила школу;
Хэнк объяснил, что девушка помогает им сохранять хорошее настроение. У Габриэлы острый глаз и не менее острый язычок; шутки партнеров неизменно вызывают у нее смех. Она может прямо-таки кататься по полу.
В общем, дело движется, и рано или поздно у меня будет новый дом.
Другие развлечения. Я нашел себе подругу по изгнанию, русскую женщину, которая приехала в гости к своей приятельнице, Дорис Накаяме. Зовут ее Надежда Катаева. Дорис работает в фирме, которая занимается сверхпроводниками; такое впечатление, что она сама вот-вот превратится в сверхпроводник. Строгая, даже суровая, начисто лишенная чувства юмора; мой живот вызывает у нее отвращение, мои манеры сбивают с толку. А Надежда совершенно другая; если бы не почтенный возраст — ей за семьдесят, — я, пожалуй, был бы не прочь завести с ней роман. Может, еще и заведу. Мы ведем себя как два пожилых дипломата, отправленных заканчивать карьеру в некую захудалую колонию. Не так давно состоялась вечеринка на свежем воздухе. Типичное явление провинциальной культуры, пасторальное действо в духе Пруста. Деревья с пышными кронами, цветочные клумбы, живые изгороди, нечто вроде зеленого лабиринта. Мы с Надеждой поехали вместе (представь, как на меня глазел здешний люд, — этакая туша на велосипеде). Я облачился в белый тропический костюм, а Надежда выбрала ситцевое платье, подол которого так и норовил попасть между спиц.
На пороге дома нас встретила хозяйка, Рамона Сан-чес, в своем обычном наряде — шортах и футболке (а на руках — огромные садовые рукавицы), что было ничуть не удивительно, поскольку слова «вечеринка на свежем воздухе» означали, что мы собираемся работать в саду.
Поэтому пришлось — в белоснежном-то костюме — сесть на кучу свежевырытой земли, состязаться в остроумии с дождевыми червями и наблюдать, как набухают на ладонях мозоли. Не знаю, долго ли бы я выдержал, если бы не пиво, не замечания, которые вполголоса отпускала Надежда — они предназначались только мне; то, что касалось всех, она произносила громко и внятно, — и не длинные и стройные ноги Рамоны Санчес, каковые я имел удовольствие лицезреть. Рамона — городская красавица, похожая, по-моему, на Ингрид Бергман, а по мнению Надежды, на Белинду Брав. Сейчас она оказалась в центре внимания местных сплетников, поскольку недавно порвала со своим давним приятелем, тем самым мэром Альфредо, место которого, судя по всему, не прочь занять Кевин (да и я бы не отказался, однако Рамона выказывает известное расположение именно Кевину, а ко мне относится не более чем дружелюбно).
Впрочем, мы с ней на пару минут тридцать пололи сорняки. Я защищал гражданские права дождевых червей, что корчились вокруг, рассеченные штыками лопат, а Рамона в чисто учительской манере (она преподает биологию) уверяла меня, что черви не чувствуют боли и что я забуду о страданиях бедных существ, оказавшись за столом. Неужели они потчуют гостей дождевыми червями, поинтересовался я, изобразив подобающую мину. По счастью, выяснилось, что она имела в виду салат.
Надеюсь, ты уловила местный колорит. Аркадия! Буколики! Марксов «идиотизм крестьянской жизни»! Честно говоря, я не верил, что он существует на деле.
Не то чтобы в Эль-Модене не случается неприятностей, отнюдь. Работы хватает, каждый день приходится вникать в тонкости нашего законодательства. Общественное устройство представляет здесь собой нечто среднее между моделью Санта-Розы (земля и коммунальные сооружения находятся в городской собственности, как и пара-тройка предприятий, использующих местную рабочую силу, горожане должны десять часов в неделю трудиться на благо общества, и тому подобное) и новой федеральной системой, по которой чем выше твои доходы, тем больший налог с тебя взимается; около шестидесяти процентов налогов идет в городской бюджет, причем повышенными налогами облагаются не только отдельные личности, но и фирмы. Все это мне хорошо знакомо по Бишопу. В общем, Эль-Модена не бедствует, несмотря на то что крупные компании не проявляют к ней особого интереса. Что касается налогов, значительная часть средств возвращается потом в карманы горожан, благодаря чему их доходы увеличиваются чуть ли не вдвое, однако люди жалуются — дескать, можно было бы и побольше. Все хотят стать миллионерами. Тут уверены, что город, власти которого болеют за свое дело, обязательно станет городом толстосумов, вот почему в Эль-Модене буквально все интересуются политикой, что, в общем-то, типично для провинциальных городков.
Среди здешних политиков хватает наследников Макиавелли, наиболее достойный из которых, безусловно, мэр. Он пытается заполучить для процветающей компании, которой владеет, незастроенный холм и имеет неплохие шансы на успех, поскольку, во-первых, достаточно популярен, а во-вторых, упирает на то, что это позволит увеличить городскую норму воды. Его фирма называется «Хиртек»; она производит медицинское оборудование.
Сопротивление мэру оказывает в основном Кевин со своими приятелями. Они быстро учатся и сумели кое-чего добиться, хотя практически не получают поддержки от местной организации «зеленых» (что кажется мне несколько подозрительным). Совсем недавно благодаря их усилиям городской Совет постановил, что предложение о перепланировке, которое позволяет начать застройку холма, должно получить одобрение комиссии по охране окружающей среды. Они думают, что победили! Право слово, нельзя же быть настолько наивными! Естественно, помощники мэра тут же связались с фирмой «Хиггинс, Рамирес и Бретнер», так что через пару недель мистер Альфредо заручится одобрением КОС, причем в документе будет сказано, что перепланировку следует произвести как можно быстрее Моим новым друзьям предстоит узнать, что КОС — оружие, которым надо уметь пользоваться. Я хочу свести Кевина с Салли, пускай наберется у нее ума.
Ну да ладно, хватит о делах.
Не пропадай, пиши. Я знаю, сейчас писем почти не пишут, но они позволяют сказать гораздо больше, чем телефонные звонки. Разве звонок передаст, как я скучаю по тебе? Признаться, я скучаю по всему, что связано с моей жизнью в Чикаго, которая растаяла будто сон. «Мне чудится, будто моя жизнь распалась на кусочки, которые падают в море». Кажется, так у Даррелла в «Квартете»?[69] Эль-Модена напоминает остров, где нет и намека на александрийские хитросплетения жизни в Чикаго. Впрочем, работать здесь хорошо, ничто не отвлекает. Понемногу привыкаешь, как-то втягиваешься, просыпаешься утром в твердой уверенности, что впереди еще один солнечный день. Я испытываю нечто сродни тому чувству легкости и умиротворения, которое прославляли греки. Теперь понятно, почему агенты по торговле недвижимостью окрестили это побережье средиземноморским.
Итак, я сижу под сенью лимонных деревьев, отдыхаю душой и телом, записываю свои впечатления от калифорнийской Венеции — и с нетерпением ожидаю твоего следующего письма. Спасибо за стихотворения. Твой стиль прозрачен, как у Стивенса[70], можешь этим гордиться. Засим остаюсь,
Твой Оскар».
«Свет дробится на глянцевой поверхности воды, снизу доносится плеск — по каналу движется гондола. Мы стоим на залитом лунным светом мосту, стоим и смеемся, прислушиваясь к песне гондольера. Я решаю перекрасить волосы Малыша Смерти из черных в рыжие…»
Кажется, так. Дневник полного сил юноши из «Пересечения Эйнштейна», прямой контакт сознания, ослепительно яркий свет в голове. Не буду отрицать — представление о Европе у меня сложилось во многом под влиянием этого романа. Но то, что я обнаружил… Неужели за каких-то пятьдесят лет все настолько изменилось? Впечатление такое, будто жизнь сама по себе становится все стремительней. Ветер треплет покровы времени, перемены происходят чаще, нежели мы способны вообразить. Этакое неустойчивое равновесие… Эй, мистер Дилени, я живу в Европе и тоже пишу книгу! Но вчера мне пришлось провести целое утро во Fremdenkontrolle и объясняться с тамошними чиновниками на своем ужасном немецком, говоря на котором я постоянно чувствую себя полным идиотом. Меня и впрямь собираются вышвырнуть из страны. А днем я занимался стиркой: бегал под дождем из дома в прачечную и обратно. Лидди ушибла коленку и плакала в комнате наверху… Сложив в красную корзину последнюю порцию выстиранного и высушенного белья, я облегченно вздохнул — и в следующий миг споткнулся о доску, переброшенную через канаву, которую зачем-то вырыли на тротуаре, естественно, упал, и белье плюхнулось в грязь. Я поднялся, сел на бордюр и, признаться, готов был зарыдать. Что случилось, мистер Дилени? Почему я не плаваю ночами по венецианским каналам, а роняю белье на грязных улицах? Почему вынужден не «перекрашивать волосы из черных в рыжие», а «выбрасывать черновик и начинать все заново»?
До нашего с Лидди отъезда остается две недели.
Утопии — откровенная ложь, вот почему они ненавистны людям. Если вообразить, что жизнь началась заново — на каком-нибудь острове или на материке; если обездолить людей, но дать им новую планету… Главное — чтобы у них была другая история. Между прочим, о подобном рассуждал еще Мор: уничтожение, искоренение старого — и новое начало.
Книжные утопии — безусловно, карманные (статичные, антиисторические по самой своей сути). Почему же мы, узники этого мира, их читаем? Ведь они не говорят с нами; мы изучаем утопии точно какое-нибудь изящное пресс-папье, и что с того? Они могут быть сколь угодно прекрасны, однако нам от того не легче, поскольку начать заново не светит и нужно жить прежней жизнью, чувствуя себя свободными как вбитые в стену клинья.
Необходимо изменить суть утопии. Она вовсе не совершенство, не осуществление наших желаний; такое определение вполне заслуженно вызывает презрительные усмешки. Нет, утопия — процесс создания нового, лучшего мира; дорога, которую может выбрать история; динамичный, бурный, агонизирующий процесс, у которого нет конца. Вечная борьба.
Сравните ее с нынешним течением истории. Если у вас, конечно, получится.
Субботним утром Кевин, Дорис и Оскар поднялись до рассвета, сели на велосипеды и покатили в направлении ньюпортекой трассы. Утро выдалось прохладным, они даже замерзли. Заспанный служащий станции проката выдал им ключи от машины, и компания отправилась дальше.
На трассе в столь ранний час пустовали все ряды. Автомобиль быстро набрал максимальную скорость — около шестидесяти миль в час. «Дерьмо», — пробормотала Дорис. Кевин зевнул: в машинах его постоянно клонило в сон. Дорис пожаловалась, что в салоне дурно пахнет, открыла все окна и принялась костерить тех, кто пользовался машиной до нее.
— Голос добропорядочного гражданина, — заметил Оскар.
Дорис искоса поглядела на него и уставилась в окно.
Гул двигателя, шелест шин, утренняя прохлада… Дорис наконец закрыла окна, а Кевин заснул.
По риверсайдской трассе они добрались до каньона Санта-Ана, нырнули под полог, образованный кронами огромных дубов, что росли в каньоне, миновали Риверсайд, свернули на магистраль 395 и поехали на север.
Когда они проезжали через обширную пустошь в окрестностях Риверсайда, встало солнце и на землю легли длинные тени. Вдалеке мелькали финиковые пальмы и пирамидальные тополя — признаки оазисов, рядом с которыми возникали новые поселения, что окружали Гисперию. Ланкастер, Викторвилль и другие города. В отдельности каждое из поселений не представляло собой ничего особенного, однако все вместе они составляли нечто вроде лос-анджелесской диаспоры. Можно сказать, Большой Лос-Анджелес захватил ныне и пустыню Мохаве, и теперь в нем самом, в сердце старого негодяя, народу стало гораздо меньше — появилось даже свободное пространство.
— А как вы познакомились с Салли Толлхок? — поинтересовался у Оскара проснувшийся Кевин.
— Она преподавала у нас в юридическом колледже.
— Насколько я понимаю, не виделись вы достаточно давно?
— Я бы не сказал. Мы стали добрыми друзьями и встречаемся довольно часто.
— Ясно. Значит, она — член совета по водоснабжению?
— Была, до недавних пор. Однако ей известны все ходы и выходы, и она досконально изучила калифорнийское водное законодательство, что для нас весьма важно, поскольку именно законами штата определяются права городов относительно воды.
— Знаю. Я слышу это каждый раз, когда прихожу за разрешением на строительство.
— Ничуть не удивительно. Вы же понимаете, вода — дело такое… Когда ею распоряжались не власти штата, а сами города, произошло несколько кровавых стычек.
— По-моему, мы от них не застрахованы и сегодня.
Дорога пошла в гору, местность стала более дикой. Слева уходили в небо пики Сьерра-Невады, взметнувшиеся над землей на десять тысяч футов; справа виднелись куда более пологие, голые склоны Слейта, Пана-минта и Уайт-Маунтинс. Промелькнуло за окнами озеро Оуэнс-Лейк (небесно-голубая синева, отороченная белым), и дорога юркнула в долину Оуэнс-Вэлли.
Узкая, зажатая между двумя высочайшими горными кряжами континента, долина представляла собой истинное царство весны. Куда ни посмотри, повсюду зеленели сады — яблоневые, грушевые, вишневые, миндальные; многие деревья цвели: каждая ветка была густо усыпана цветами, каждое дерево напоминало призрачное видение на фоне поросших вечнозеленым кустарником холмов.
Остался позади Лоун-Пайн, самый крупный город долины (его население насчитывало около сотни тысяч человек), начались Алабамские холмы, поражавшие воображение своими диковинными очертаниями, — кстати сказать, эти холмы были едва ли не древнейшими на территории Северной Америки. За Индепенденсом, еще одним крупным городом, показался Бишоп — культурный центр Оуэнс-Вэлли.
Главная улица Бишопа, которая являлась на деле все той же магистралью 395, отделяла кварталы современной застройки от «исторической части», вызвавшей у Кевина смех: этакий городок из какого-нибудь вестерна. Мотели, автобусные остановки, придорожные кафе, дешевые ресторанчики, магазины автозапчастей, галантереи, аптеки и тому подобное. Бишоп явно гордился своим прошлым.
Стоило свернуть с главной улицы, как город преобразился буквально на глазах: шестьдесят тысяч его жителей обитали, по мнению Кевина, в настоящих шедеврах современной архитектуры, которые впечатляли как элегантностью, так и (впрочем, не все) причудливостью форм. Калифорнийский университет занимал целый квартал в северо-западной части города. Оставив машину на стоянке, Кевин, Дорис и Оскар направились к университетскому городку.
Часть территории университету выделила мэрия Лос-Анджелеса, а другая часть досталась в наследство от резервации, в которой когда-то жили два индейских племени — шошоны и пайюты. Университетские здания словно копировали пейзаж долины: они выстроились двумя рядами, наподобие горных цепей, а между ними, в тени многочисленных сосен, приютились низенькие деревянные сооружения. У дорожки стоял стенд со схемой городка. Отыскав на ней Кребер-колледж, Оскар повел спутников туда, мимо студентов, что перекусывали, привольно расположившись на травке. Они приблизились к деревянным постройкам, и тут Оскар остановился и показал на женщину, которая сидела на солнце, прикрыв глаза.
— Салли Толлхок.
Знакомая прокурора оказалась и впрямь высокой, однако ничего ястребиного в ее облике не обнаружилось[71]. Широкоскулое, типично индейское лицо, густые черные брови, рубашка с длинными, закатанными по локоть рукавами, джинсы, кроссовки… Бифокальные очки в золотой оправе придавали ей весьма деловой вид.
Услышав шаги, женщина встала.
— Привет, Носорог! — бросила она Оскару и протянула левую руку. Оскар подобным же образом ответил на рукопожатие и представил Кевина и Дорис. — Добро пожаловать в Бишоп, — проговорила Салли. — Вы меня едва застали. Я ухожу в горы.
— Но мы приехали специально, чтобы поговорить с тобой! — воскликнул Оскар. — К тому же на завтрашний вечер назначены состязания…
— Я всего лишь собираюсь переночевать наверху, — отозвалась Салли, — а заодно проверить глубину снежного покрова в бассейне Дьюзи. Если желаете, могу договориться, чтобы вам выдали снаряжение, и пойдем все вместе. — Оскар было запротестовал, но она мановением руки отмела всякие возражения. — Я сказала, что ухожу в горы! Если хотите поговорить, придется идти со мной.
Деваться было некуда. Час спустя все четверо вскинули на спины рюкзаки и зашагали по тропинке, бегущей по берегу озера Саут-Лейк. Вскоре начался подъем. Кевин и Дорис не сговариваясь посмотрели на Оскара, затем переглянулись; видимо, их посетила одна и та же мысль — выдержит ли прокурор такую нагрузку?
Тот, однако, не отставал, хотя то и дело притворно закатывал за спиной Салли глаза — и внимательно прислушивался к словам своей подруги. Время от времени он поглядывал на Кевина и Дорис, будто проверяя, слышат ли они, о чем идет речь, и все ли у них в порядке. А они удивлялись столь несвойственной прокурору заботливости. Судя по всему, Оскар, несмотря на то что дышал прерывисто, с натугой, особых проблем не испытывал, — а ведь Салли задала весьма приличный темп.
Часа через два или три они вышли из соснового бора и очутились на берегу длинного, изобиловавшего островками озера, которое обошли, лавируя между огромных темно-красных валунов. Над озером вздымались увенчанные снежными шапками горные пики, отражавшиеся в синей воде; тут и там виднелись карликовые сосенки.
— Видите, сколько воды поступает в Оуэнс-Вэлли, — проговорила Салли, поведя рукой, и отерла со лба пот. — В прежние времена всю ее забирал Лос-Анджелес.
Карабкаясь вверх по склону, она рассказывала, каким образом лос-анджелесское Управление водоснабжением сумело получить права на все потоки, стекавшие в Оуэнс-Вэлли, присвоив тем самым всю воду Восточной Сьерры.
— Преступники, — процедила Дорис, — О чем они, интересно, думали?
— О будущем, — пробормотал Оскар.
В федеральном бюро мелиорации, продолжала Салли, работал один человек, которому поручили проверить водные ресурсы долины. Одновременно он сотрудничал с Лос-Анджелесом и сообщал туда все, о чем узнавал, вследствие чего тамошнее УВС прекрасно знало, прав на какие потоки следует добиваться. В результате Оуэнс-Вэлли выкачали досуха, уничтожив сады и пахотные земли. Фермеры разорялись один за другим, а Лос-Анджелес скупал их участки. Озеро Оуэнс-Лейк просто-напросто высохло, а в Моно-Лейк воды осталось на донышке; что касается подземных вод, те ушли настолько глубоко, что начали погибать даже привычные к засухе растения пустыни.
— Неужели это сошло им с рук?! — воскликнула Дорис.
— В конечном итоге сложилась любопытная ситуация, — со смешком отозвалась Салли. — Город на территории одного округа оказался крупнейшим землевладельцем на территории другого. Чтобы никто не вздумал последовать примеру Лос-Анджелеса, власти Сакраменто приняли закон о недопустимости подобных действий. Однако Оуэнс-Вэлли уже было не спасти.
Рассказ получился долгим. Путники успели миновать озеро Лонг-Лейк и вышли на скалистую равнину с множеством маленьких прудиков. Вода в них поражала своей голубизной. Слева возвышался горный кряж, который, по словам Салли, назывался хребтом Отчаяния. Оскар тяжело пыхтел, однако выказывал чудеса выносливости. Они двигались в едином ритме, цепочкой, — четыре крошечные фигурки на фоне скалистого пейзажа.
Тропа обогнула возвышение под названием Седельная гора, свернула налево, к громадной расщелине, что прорезала хребет Отчаяния. Путники углубились в тень; редкие кусты можжевельника коричного оттенка кривыми ветками и темно-зелеными иглами напоминали часовых, наблюдавших за незваными гостями.
Затем тропинка принялась петлять; чем выше они поднимались по правому склону расщелины, тем чаще попадался снег. Салли не сбавляла шаг, подъем происходил настолько быстро, что закладывало уши. Вскоре земля окончательно исчезла под снегом. Время от времени путешественники видели под собой пройденный путь — глубокую тень, вереницу озер; потом тропа в очередной раз поворачивала, и взгляду открывались горные кручи: острые, как зубы акулы, пики хребта Отчаяния, массивная пирамида горы Агассиз. Пояс деревьев остался далеко внизу, вокруг были только снег и камни.
Наконец они одолели склон, и тропа устремилась к широкому Бишопскому перевалу, в начале которого им попался столб, указывающий границу парка Кингс-каньон. Какое-то время спустя путники очутились в бассейне Дьюзи.
Слева по-прежнему возвышался горный кряж, над которым главенствовали вершины Агассиз, — могучая, правда, кое-где осыпавшаяся, стена из разноцветного гранита. В мезозойский период здешние вулканические породы долго сопротивлялись давлению изверженного гранита, но в конце концов не выдержали, и в результате возникло нечто вроде узора в калейдоскопе: темные и светлые камни перемешались друг с другом, и получился своего рода «мраморный торт». Шагая по тропинке, можно было изучать геологию: вот гранодиорит, вот более светлый аляскит, вкрапления которого виднелись даже на склонах Агассиз и Громового пика. Голос Салли журчал точно ручей; она объясняла, как называется тот или иной камень, называла каждый цветок, попадавшийся иногда среди камней.
Вскоре они достигли безымянного высокогорного озера — самого высокого в бассейне Дьюзи. На его берегах обнаружилась одна-единственная травянистая лужайка, будто предназначенная для того, чтобы разбить на ней лагерь. Путники побросали рюкзаки. Салли и Дорис принялись ставить палатки, Оскар плюхнулся на траву (он выглядел как выброшенный на песок кит), а Кевин, чувствуя, что изрядно проголодался, достал газовую горелку и кухонные принадлежности. Все успевали и работать, и оглядываться по сторонам, и разговаривать. Оскар жалобно заметил, что вот, значит, как Салли представляет себе идеальное место для лагеря, и все расхохотались, не исключая и самого прокурора.
Вид с лужайки и впрямь открывался замечательный. Лучи заходящего солнца падали на вершины гор. Агассиз, Громовый пик, Равнобедренный пик, Черный Великан, пик Колумбайн; каждый — шедевр творения, великолепное дополнение общей картины. На дне бассейна Дьюзи громоздились валуны, меж которых тянулись цепочкой крохотные прудики, виднелись присыпанные снегом деревья. Солнце исчезло за горами на западе, небо приобрело бирюзовый оттенок, а снежные шапки пиков украсила розовая кайма. Хаос порождает порядок, порядок создает хаос; кто сумеет их отличить в этом восхитительном сиянии?
Разговор снова вернулся к воде. Для Салли Толлхок — тут сомневаться не приходилось — вода была средоточием всех интересов. Особенно это касалось положения с водой в Калифорнии, где законы и практика сплелись в гордиев узел, который никому до сих пор не удалось разрубить. Салли страстно желала изучить систему, объяснить, что в ней к чему, научиться ею управлять.
В Калифорнии, сообщила она, вода течет вверх, к деньгам. Так было на протяжении десятилетий. Большинство штатов пользуется законами о прибрежной полосе, по которым собственник имеет право на ту воду, которая находится на его территории. Они взяли за основу английское общее право, которое вполне годится для земель, изобилующих ручьями и реками. Однако Калифорния и прочие «испанские» штаты применяют законодательство, позаимствованное из засушливых Мексики и Испании; по нему права на воду признаются за тем, кто первым пустил ее на благо себе или обществу, а кому принадлежит земля, никого не волнует. При таком подходе человек, купивший участок, по которому протекает речка, чья вода орошает огород другого, не может построить ничего, что ущемило бы права соседа. Следовательно, преимущество получают деньги — в особенности, что называется, «старые».
— Выходит, вот как Лос-Анджелес похитил воду из Оуэнс-Вэлли, — проговорила Дорис.
Палатки были установлены, спальные мешки расстелены, и все присоединились к Кевину, который колдовал над горелкой.
— В общем и целом — да, хотя в том деле были свои тонкости. Однако в конечном итоге, — сказала Салли, — потеря воды принесла Оуэнс-Вэлли большую пользу. Лос-Анджелес попытался отчасти исправить положение, превратив долину в нечто вроде заповедника. Благодаря этому она избежала многих «прелестей» двадцатого столетия и южнокалифорнийской культуры. Когда же от безводья начали погибать пустынные растения, власти округа Иньо подали на Лос-Анджелес в суд и выиграли тяжбу, что привело к принятию новых законов, которые вернули округу право регулировать водоснабжение. Но поскольку к тому времени отношение к цивилизации изменилось, города долины стали действовать, ориентируясь исключительно на собственное представление о ценностях.
— Годы засухи помогли нам не слишком сильно вляпаться в дерьмо.
— Если мы проиграем, утешаться придется только этим, — заметил Оскар, обращаясь к Дорис с Кевином.
— У нас все иначе. — Дорис покачала головой. — Если мы проиграем, то вряд ли сумеем оправиться от такого удара.
— Я бы не стала торопиться с выводами, — возразила Салли. — К примеру, мы сейчас добиваемся, чтобы власти снесли плотину Хетч-Хетчи. То, что ее когда-то построили, — тяжелейшее поражение калифорнийских «зеленых» за всю историю движения. Ведь ту долину, которую называли вторым Йосемитским парком, затопили ради того, чтобы обеспечить водой Сан-Франциско. Их бы не остановил сам Джон Мюир[72]. Но теперь властям скорее всего придется отвести воду в пару специально построенных резервуаров, осушить Хетч-Хетчи и, так сказать, вновь оживить, спустя полтораста лет. Экологи утверждают, что почва станет плодородной лет через пятьдесят — сто, а может, и раньше, если перебросить часть ила в качестве удобрения в Сан-Хоакин. Это я к тому, что с некоторыми катастрофами можно справиться.
— Лучше, чтобы их вообще не случалось, — подал голос Кевин.
— Разумеется, — откликнулась Салли. — Я всего лишь хотела напомнить вам, что, если говорить о воде, с ней редко случается что-то такое, чего нельзя было бы исправить. Вода течет по поверхности планеты с начала времен, то есть обладает удивительным долготерпением.
— Взять хотя бы Глен-каньон[73], верно? — спросил Оскар.
— Верно! — воскликнула Салли и засмеялась.
Солнце село; бархатно-синий полог неба, казалось, рвется по швам в тех местах, где соприкасается с заснеженными гребнями. Стало холодно. Из кастрюли, что стояла на горелке, повалил пар, запахло чем-то вкусным.
— Но в Эль-Модене… — начал Кевин.
— Насчет Эль-Модены не знаю.
Тут закипел суп, который немедля разлили по мискам, и все принялись за еду. Салли достала бутылку красного вина, от которого никто и не подумал отказаться.
— Но можем ли мы остановить Альфредо? — поинтересовался Кевин, покончив с едой.
— Может быть. В округе Ориндж, — прибавила Салли, — воды, как ни странно, в избытке. Если учитывать объем подземных вод, он — наиболее «водный» округ штата.
— А при чем тут подземные воды? — справился Кевин.
— Вы знаете, что они такое?
— Конечно. Воды, которые находятся под землей.
— Ну да. Но что значит «находятся»? — Салли встала, повела вокруг рукой, достала из рюкзака куртку и принялась расхаживать по лужайке, глядя на горные вершины. — Почва, как известно, пропускает через себя жидкость, точно так же, как камень, который служит основанием ей и дном для подземных озер. Вода заполняет в камне все свободное пространство, проникает буквально повсюду. И течет вниз — не столь быстро, как на поверхности, но столь же целенаправленно. Представьте себе, что Оуэнс-Вэлли — глубокая канава (каковой она в принципе и является), заполненная чуть ли не наполовину, благодаря эрозии, камнями и гумусом. Похожим образом обстоит дело и с долиной Сан-Хоакин, та разве что гораздо больше. Обе долины — практически неиссякаемые источники воды, которая чаще всего течет под почвой. Если верить геологам и гидрологам, которые составляли соответствующие карты, в Калифорнии существуют громадные подземные резервуары.
Некоторые из них заполняются только дождевой водой, поэтому, если выкачать такой резервуар, снова полным он окажется очень нескоро, ведь дожди в наших краях идут редко. К примеру, в Оклахоме существовал бассейн Огдалилла, однако его выкачали, и теперь тамошние власти дерутся за каждый дополнительный литр воды из Колумбии.
Постарайтесь вообразить это подземное движение. — Салли вытянула руки, пошевелила пальцами, словно изображая поведение воды. — Иногда вода находится довольно близко от поверхности — скажем, если дно бассейна образует камень, через который она не может проникнуть, — и начинает течь вверх, этаким водопадом наоборот. Так возникают артезианские колодцы.
В разговоре наступила пауза. Салли продолжала расхаживать по лужайке, а остальным вдруг показалось, будто они различают доносящийся из-под земли гул, бормотание воды, бас, который вклинился в тремоло ветра.
— Так что с Эль-Моденой? — напомнил Кевин.
— Если же вода из подземного резервуара стекает в море, складывается любопытная ситуация: слива как такового фактически не происходит, поскольку давление идет с обеих сторон. Пресная вода отступает, если встречается с потоком, который бежит сверху, а в противном случае… Короче говоря, единственное, что мешает морю проникнуть в подземные резервуары, — давление пресной воды.
Уровень воды в резервуаре округа Ориндж восстанавливается не полностью, ибо значительную часть ее забирает Риверсайд и другие города, расположенные выше по течению. Кроме того, много воды расходуют фермеры. Так повелось с самого начала — они выкачивают столько, что уровень не успевает восстановиться. В результате «водяное равновесие» на побережье оказалось нарушенным, и в резервуары стала проникать морская вода. Возьмите любую скважину у моря — сплошная соль. Остановить продвижение моря в глубь суши можно только одним способом — добившись прежнего равновесия. С этой целью в двадцатых годах и была основана служба водоснабжения округа Ориндж, которой вменили в обязанность следить за тем, чтобы резервуар с пресной водой постоянно был полон. На счет службы поступали отчисления из окружного бюджета, ей было предоставлено право в случае чего подавать в суд на города выше по течению. Работники службы приступили к работе едва ли не с религиозным пылом и действовали точно так же, как члены комитетов в остальных калифорнийских округах, преодолевая множество препон. И добились-таки своего.
Вымыв посуду, все внезапно почувствовали, что замерзли, и повытаскивали из рюкзаков куртки и теплые брюки, выделенные для прогулки университетом. Затем, подстелив под себя матрасы, все расселись вокруг горелки, которая заменяла собой костер. На вершинах гор догорали краски заката. Салли достала маленькую бутылку бренди и пустила ее по кругу.
— Я хочу сказать, что у вас под ногами громадный резервуар, уровень воды в котором поддерживается на протяжении многих лет. Они покупают воду у нас и у Лос-Анджелеса и большей частью отправляют под землю, где и хранят. Прибрежное равновесие восстановлено, поэтому артезианских скважин вроде тех, благодаря которым получила свое название Долина Фонтанов, возникнуть не должно, и слава Богу! Иными словами, воды вам хватает на все, что достаточно странно, поскольку, как я уже сказала, дожди выпадают крайне редко. Служба водоснабжения рассчитывала на прирост населения, но расчеты не оправдались, вот откуда взялся излишек.
— Значит, — разочарованно протянул Кевин, — тут у нас ничего не выйдет?
— Да. Можно и не стараться. Но Оскар сказал, что вы приняли резолюцию, которая запрещает покупку дополнительных объемов воды у Лос-Анджелеса. Попробуйте сыграть на этом.
— Как Санта-Барбара?
— Да, Санта-Барбаре удалось остановить строительство, перекрыв кран. Однако вы не в том положении — ведь они не участвовали в проекте по оводнению Калифорнии, не покупали воду у Лос-Анджелеса, и подземного резервуара у них тоже не было. Посему Санта-Барбара решила довольствоваться тем, что есть. Но в округе Ориндж все иначе. Он обладает огромными запасами воды, созданными еще до принятия всех и всяческих законов.
Кевин и Дорис обменялись мрачными взглядами.
Они прислушивались к шелесту ветра, наблюдали за тем, как появляются на небе звезды. Ночь выдалась чудесная, уходить в палатки никому не хотелось, поэтому путешественники забрались, чтобы не замерзнуть, в спальные мешки и улеглись на крематы. В свете звезд тускло поблескивали среди камней снежные проплешины; людям казалось, они чувствуют, как снег тает, превращается в воду, а та проникает в землю, сбегает по склону в каньон Ле-Конт и движется по узенькому руслу к морю, — этакая невидимая, подземная река Колумбия. Кевин ощутил волнение: его привязанность к холмам Эль-Модены, то трепетное отношение, какое они вызывали, вдруг распространились и на горные пики. Слияние со скалами… Он таял, будто снег, сочился сквозь камень, сквозь материю… Непередаваемый восторг, праздник духа…
— Так что же вы предлагаете? — спросила наконец у Салли Дорис.
— Мы хотим, чтобы у нас было как в Бишопе, — прибавил Кевин. — Но пока власть в руках у типов вроде Альфредо…
— Неужели он заправляет всеми делами?
— Нет, но достаточно влиятелен.
— Вы наверняка столкнетесь с серьезным сопротивлением. Белые американцы не способны понять, как можно беречь землю ради ее самой, поэтому конфликты возникали и будут возникать. Хотя, казалось бы, все очень просто: природу нужно охранять, иначе… Но для большинства людей жить хорошо означает иметь много вещей, а природу они не ощущают и, как следствие, не воспринимают всерьез. Сейчас складывается эстетика дикой природы, но, чтобы разобраться в ней, необходимо чувствовать.
— Значит, в нашем случае… — Кевину не терпелось добиться конкретного ответа.
— Что ж. — Салли встала, протянула руку за бутылкой, бренди в которой осталось совсем чуть-чуть на донышке. — Можно попробовать вариант с ценными животными. Если на вашем холме водятся какие-либо животные, которым угрожает истребление, этого будет вполне достаточно. Что касается вымирающих видов, закон недвусмыслен и весьма суров.
— По-моему, Рэттлснейк — самый обычный холм, — проговорила Дорис. — И никаких редких животных на нем нет.
— Проверить не помешает. Помните, мимо вашего города собирались проложить трассу? Так вот, от затеи отказались только потому, что, как выяснилось, в окрестностях Эль-Модены водится некая ящерица, на вид ничем не примечательная, а на деле — из числа редких. Кроме того, можно воспользоваться законодательным актом штата Калифорния об охране окружающей среды, согласно которому любой проект, связанный со строительством, должен быть одобрен экологической комиссией.
— А если комиссия одобрит заявку Альфредо? — сонно поинтересовался Оскар.
— Тогда придется обращаться либо в Национальный земельный фонд, либо в Общество защиты природы. И те и другие помогают движениям вроде вашего; у них есть деньги, чтобы судиться с крупными фирмами. Возможно, вам удастся заручиться их поддержкой.
— Но земля принадлежит городу, — напомнила Дорис.
— Разумеется. Однако те организации, которые я упомянула, могут существенно помочь — в частности, даже заплатить за аренду.
— Это было бы здорово.
— Но разве нет никакого способа остановить Альфредо до референдума? — справился Кевин. — Боюсь, по итогам голосования он выиграет. Популярности у него хватит.
— Нужно выяснить, нет ли на вашем холме каких-нибудь необычных источников.
— Нет, — не задумываясь ответил Кевин.
— Значит, надо выкопать, — заявила Салли и рассмеялась, когда собеседники недоуменно уставились на нее. — Шучу, шучу. Как насчет бренди? Осталось как раз каждому по глотку. Постарайтесь что-нибудь придумать, а если ничего не надумаете, дайте знать мне, и я сама потолкую с вашим мэром. Может быть, чтобы он оставил в покое холм, мы предложим ему воду из Оуэнс-Вэлли, причем со скидкой. Округ Иньо оказывает влияние на политику Южной Калифорнии! Как хотите, в этом что-то есть! — Женщина расхохоталась. — Или скажем, что на холме находится древнее индейское захоронение. Хотя на такую удачу рассчитывать вряд ли приходится.
— Я в детстве облазил холм сверху донизу. Можно сказать, исползал на брюхе. — Кевин покачал головой: — Ничего там нет.
— А как насчет окаменелостей? — спросил Оскар.
— Не пройдет, — отозвалась Салли. — Тут нужны окаменелости, открытие которых вызвало бы мировой резонанс. Я бы на вашем месте не слишком на это надеялась.
Разговор прервался. Все задумчиво прислушивались к ночным шорохам — и к журчанию сочащейся сквозь землю воды.
— Ты готов к завтрашнему матчу? — справилась Салли у Оскара.
— На все сто, — пробормотал прокурор, напоминавший в темноте один из разбросанных вокруг валунов или новоявленного Фальстафа.
— К какому матчу? — переспросил Кевин. — Вы о чем? Что, Оскар играет в шахматы? Салли рассмеялась.
— Это похоже на шахматы, — проворчал Оскар, — только немножко потруднее.
— Вы разве не слышали, что завтра праздник силачей?
Кевин и Дорис помотали головами.
— Завтра начинается охотничий сезон; кстати говоря, утром нам придется поскорей уносить отсюда ноги, а то, неровен час, еще угодим под пули. А начало сезона всегда отмечается в Бишопе со всей возможной пышностью. Пикапы, выкрашенные в стальной цвет, с торчащими из кузовов подставками для ружей; пятьдесят бочонков кентуккийского виски… Да, следующая ночь обещает быть бурной. Вот, между прочим, одна из причин, по которой мне хотелось подняться сюда, — ощутить тишину и покой.
Кевин, лежа на матрасе, поглядывал на горные пики, что вонзались в ночное небо. Внезапно ему стало ясно, что Салли привела их в горы намеренно, что это место — необходимое условие разговора, часть того, что она собиралась сказать. Университет дикой природы. Спинной хребет Калифорнии, тайный источник богатств штата. Суровая, малоприветливая местность…
Над ними шелестел ветер — дух гор; вода — душа гор — сочилась сквозь землю; камень — тело гор — служил опорой всему. Лужайка напоминала чашу в Божьих руках…
Они заснули.
Утром они спустились по тропинке на равнину и добрались на автомобиле до Бишопа. Привели себя в порядок, отдохнули, а в сумерках вышли из дома Салли — и обнаружили, что улицы запружены людьми. Казалось, в Бишоп съехалось все население Восточной Калифорнии Голубые джинсы, куртки, ковбойские башмаки и шляпы, камуфляжная форма, ярко-оранжевые охотничьи жилеты, бальные платья, костюмы участников родео, испанские наряды, кавалерийские мундиры, меховые и индейские одежды, — словом, на городских улицах можно было увидеть любое одеяние из числа тех, что носили когда-то на американском Западе. Мейн-стрит оккупировали пикапы, водители которых начисто забыли о правилах дорожного движения; двигатели, работавшие на этиловом спирте, громко ревели (тем паче, что шоферы постоянно газовали, протестуя таким образом против заторов) и выплевывали клубы вонючего дыма.
Перекусив в кафе под названием «У Гека Финна», они влились в толпу, что направлялась к бывшей резервации пайютов. Сквозь рев двигателей и скрежет тормозов то и дело доносились звуки выстрелов, над темными улицами время от времени, освещая все вокруг, взмывали ракеты.
— Вот взлетела ракета, чья-то песенка спета… — громко произнес Оскар.
— Куда мы идем? — крикнула Дорис.
— В школьный спортивный зал, — отозвался прокурор.
В зале оказалось полно народу. Толпа на трибунах безумствовала. Оскар усадил Кевина и Дорис на скамейку в верхнем ряду, откуда была видна как на ладони баскетбольная площадка, посреди которой сейчас размещался боксерский ринг.
— Надеюсь, вы нас привели не на бокс? — осведомилась Дорис.
— Разумеется, нет, — ответил Оскар и куда-то исчез. Кевин и Дорис обменялись растерянными взглядами. Минут пятнадцать ничего не происходило, затем на ринге появилась женщина в смокинге поверх черного боди и черных же чулок «в сеточку»; ее наряд дополняли туфли на высоких каблуках и черная шляпа. Женщину встретили овацией. Лучи прожекторов метнулись из стороны в сторону (видимо, свет устанавливали любители) и наконец выхватили из полумрака стройную фигурку. Женщина поднесла к губам чудовищно громадный микрофон и спросила у зала:
— Готовы?
Толпа ответила ревом. Дорис, не выдержав, зажала уши. Десять тысяч или около того человек, набившихся в зал, усердно драли глотки.
— Итак, первая схватка! Невеста Джеронимо против Носорога!
— Разрази меня гром! — пробормотал Кевин, сам не услышав собственных слов.
Лучи прожекторов вновь заметались по залу, выискивая соперников, и обнаружили тех в непосредственной близости от темно-зеленого ринга: две фигуры в длинных плащах, одна в алом, другая — в переливчато-голубом. Зрители взревели, а противники приветствовали их, потрясая над головой кулаками. Сомнений не оставалось, это были Оскар и Салли Толлхок.
Они быстро поднялись на ринг и сразу же принялись теснить друг друга. Распорядительница церемонии — по совместительству рефери — попыталась их разнять и одновременно исхитрилась подсунуть поближе микрофон, чтобы толпа услышала угрозы, которыми обменивались бойцы.
— Я пущу твой скальп на веник! — прорычала Салли. — Кожей стану протирать оконные стекла, а уши повешу на зеркало заднего вида в машине — пускай болтаются!
Восторгу зрителей не было предела.
Оскар надул щеки и произнес:
— Предсказания — дело рискованное, но Носорог уверен, что одержит победу!
Ответом ему были аплодисменты.
Рефери дала сигнал начинать.
Бойцы принялись кружить по арене, разведя руки в стороны. Невеста схватила Носорога за запястье, рванула на себя, и тот перелетел через площадку и врезался в канаты ограждения, которые отшвырнули его обратно. В следующий миг он получил удар в грудь, пошатнулся, а Невеста прыжком вскочила ему на плечи, повалила на пол, надавила коленом на горло, ударила локтем в лицо.
Потом встала, победно вскинула руки, и толпа взревела: «Джеронима!», а рефери объявила:
— Судя по всему, Невеста прикончила Носорога своим знаменитым ударом «Космический ястреб»!
Вдруг Носорог, который только что корчился на ринге, дернул Невесту за ноги, и она рухнула как подкошенная, дав ему тем самым возможность подняться и кое-как проковылять в свой угол.
Так повторялось несколько раз: Невеста Джеронимо использовала Носорога в качестве боксерской «груши», но едва она удостаивалась очередной порции аплодисментов, как противник собирался с силами и наносил ответный удар. К примеру, он натянул и отпустил канат, который врезался в спину Невесте и поверг ее на пол. В отместку она схватила с одного из стояков лампочку, кинулась к Носорогу и до тех пор втирала ему в лицо осколки стекла, пока не вмешалась рефери, замахнувшаяся на Невесту микрофоном. Носорог бегал по рингу, закрыв лицо руками и громко крича от боли (по всей видимости, он остался без глаз), а Джеронима неотступно его преследовала. Похоже, Невеста решила воспользоваться благоприятной возможностью и покончить с противником; она то и дело подпрыгивала в воздух, отталкиваясь от стояков — должно быть, готовилась ко второму «Космическому ястребу». Однако Носорог успешно уворачивался: он то спотыкался, и Невеста пролетала мимо, то, словно различив в гомоне толпы некий звук, предупреждавший об опасности, отступал в сторону, причем двигался, для такой туши, на удивление легко. Джеронима, раздосадованная неудачами, злилась все сильнее, зрители окончательно сошли с ума. Неожиданно Носорог сунул руку в задний карман, а затем приложил ладонь к лицу.
— Ага! — воскликнула рефери. — Кажется, он использовал новую пластиковую кожу! Так и есть! Посмотрите на его лицо! Вы только взгляните! Он в полном порядке!
Увернувшись от очередного прыжка Невесты, Носорог пробормотал в микрофон:
— Мой календарь подсказывает мне, что победа останется за мной, миссис Джи!
Он словно преобразился — стал двигаться гораздо быстрее, оказывался то в одном, то в другом конце ринга, бросал по сторонам грозные взгляды. Вот он приблизился к Невесте, ударил ее в лицо, повалил на пол, а когда она поднялась, мгновенно очутился у нее за спиной, подпрыгнул и нанес с лёта удар коленом.
— О! — воскликнула рефери. — Атомный прыжок Носорога! Никто не может перед ним устоять!
Джеронима вновь рухнула на пол. Носорог робко приветствовал публику. Рефери поцеловала его в щеку, что навело победителя на озорную мысль — он подкрался на цыпочках к судье и дернул за фалды смокинга, который немедля начал расползаться по швам.
Зрители горячо одобрили действия Носорога, однако рефери, по-видимому, оскорбилась и вознамерилась наказать озорника. Тот попятился, попытался растолкать Джерониму, но ничего не добился — Невеста не подавала признаков жизни. Ситуация повторялась: Носорог бегал по рингу, преследуемый женщиной. «Сейчас я прикончу этого недоноска тройным ударом по почкам!» — объявила она в микрофон. Носорог хотел улизнуть с ринга, но не сумел. В происходящее попробовала было вмешаться пришедшая в себя Невеста, однако рефери взмахом руки вновь отправила ее в нокаут. Носорог остановился и, выпучив глаза, покорно ожидал расправы. В скором времени на ринге оказалось два распростертых тела. Рефери перевела дыхание, поправила прическу, сбросила с плеч порванный смокинг и объявила:
— Следующая схватка — Уродина Джордж против Мистера Куроцапа начнется сразу, как только мы уберем с ринга эту падаль!
В программке значилось несколько схваток, однако Кевину и Дорис хватило одной. Они встали со своих мест, кое-как протолкались к выходу, а потом спустились на первый этаж, к раздевалкам. Там им встретился Оскар, который уже побывал в душе и переоделся. Он лукаво подмигнул, раздал автографы компании юнцов и подошел к Кевину с Дорис.
— Вы были великолепны! — сказал Кевин и рассмеялся, когда Оскар состроил такую гримасу, словно не понимает, о чем речь.
— А где Салли? — спросила Дорис.
— Спасибо, — ответил Оскар Кевину. — Салли сегодня вечером предстоит еще один матч. Не хотите промочить горло? Лично меня настолько замучила жажда, что я даже готов по второму разу пообедать. Сами понимаете, перед матчем наедаться нежелательно.
— Ну конечно.
Все вместе они вернулись к «Геку Финну». Оскар заказал рагу, которое, к ужасу Дорис, обильно полил виски. Впрочем, ужас не помешал женщине съесть свою порцию; она даже помогла мужчинам расправиться со спиртным.
— Оскар, — проговорил Кевин, с лица которого не сходила широкая улыбка, — признавайтесь, давно вы стали борцом-профессионалом?
— Час назад.
— Я серьезно.
— Меня заманила Салли, которая давно этим занималась. Она решила, что я обладаю… талантом. В конце концов, чем не способ добывать деньги?
— А вам когда-нибудь доставалось? — полюбопытствовала Дорис.
— Естественно. Все мы иногда ошибаемся. Однажды я неверно рассчитал «атомный прыжок» и угодил Салли по копчику, а пару минут спустя она от души врезала мне по физиономии. Видик у меня был еще тот — весь в крови… Честно говоря, мы забыли, что деремся понарошку. Но это ерунда; вот когда выходят двое на двое…
— Нет, вам обязательно нужно играть в нашей команде, — сказал Кевин. — С таким умением держаться на ногах вы справитесь с кем угодно!
Оскар, только что отправивший в рот очередную порцию рагу, покачал головой.
Они вышли из кафе слегка пошатываясь, зато в прекрасном расположении духа. На Мейн-стрит толкотни стало поменьше, однако народу по-прежнему хватало.
— Эй, глядите! — крикнул кто-то, когда они проходили мимо шумной компании гуляк. — Сам Носорог! Ребята, вон Носорог, тот парень, который победил Невесту Джеронимо!
— Слава, слава, — пробормотала Дорис.
— Эй, Носорог, а со мной попробовать не хочешь? Чем не соперник, а? Ну давай, не тушуйся! — Высокий парень потянул Оскара за рукав.
Тот высвободил руку.
— Что, струсил?
— Просто выпил.
Парень нацелился плечом в грудь Оскару — и промахнулся; взревел от досады и снова кинулся на прокурора. Оскар шагнул в сторону, и парень с разбега врезался в Кевина.
— Пошел к черту, — проговорил тот и ударил парня кулаком в нос.
В результате им пришлось отбиваться от всей компании. Крики, проклятия… Отовсюду сбежались зеваки. Некоторые просто наблюдали, а другие тут же ввязались в драку, которая закончилась лишь с появлением полицейского патруля. Зазвучали свистки, заработали, успокаивая особо разгорячившихся, дубинки; вскоре драчунов выстроили в одну шеренгу и надели каждому на руку браслет.
— Кто попадется во второй раз, угодит в тюрьму, — пообещал командир патруля. — А так браслеты спадут сами через пару дней. Отправляйтесь по домам и проспитесь.
Оскар, Кевин и Дорис отправились к Салли.
— Очень глупо с твоей стороны, — упрекнула Кевина Дорис.
— Знаю.
— Они идут за нами, — проговорила Дорис, оглянувшись через плечо.
— Оторвемся? — предложил Оскар. Свернув в первый же переулок, они бросились бежать.
Позади раздались крики. Через несколько кварталов погоня отстала.
— Ну и развлеченьица у вас, — съязвила Дорис, пытаясь отдышаться.
— Да уж, — согласился Оскар. — К сожалению, я заблудился. — Он пожал плечами. — Ну и ладно.
Чтобы выйти к дому Салли, понадобилось около часа. Оскар еле волочил ноги.
— Лично я сыт по горло, — заявил он, открывая входную дверь, прошел внутрь и плюхнулся на кушетку. — Между прочим, нечто подобное случается всякий раз, когда я приезжаю к Салли. Все, забыли. Комната для гостей прямо по коридору.
Кевин отправился в душ. Вернувшись в комнату, он обнаружил, что там только одна кровать, к тому же не слишком широкая.
— Все в порядке, — с запинкой проговорила Дорис, которая уже начала раздеваться. — Думаю, мы оба уместимся.
— Гм-м… — Кевин помедлил. — Знаешь, я, кажется, видел в гостиной диванчик…
Дорис обняла его, прижалась всем телом.
— Иди ко мне, — прошептала она. — Мы ведь знаем друг друга…
Да, подумалось Кевину, знаем. Ему и впрямь доводилось держать ее в объятиях, вдыхать аромат черных волос. Хотя… Он неуклюже поцеловал Дорис; сказывалось выпитое виски — о том, что будет завтра, думать не хотелось. Они упали на кровать.
Обратный путь получился долгим и утомительным. Кевину до смерти надоело смотреть в окно на бесконечную пустыню Мохаве, а с Дорис он чувствовал себя неловко, поэтому предпочитал молчать. Задремавший Оскар напоминал спящего Будду. Дорис глядела в окно и размышляла о чем-то своем.
Внезапно Кевину вспомнилась Салли Толлхок: вот она расхаживает по лужайке, на которой разбит лагерь; лучи заходящего солнца падают на широкоскулое лицо. Оживленно жестикулируя, она рассказывает о воде, что движется под землей, собирается в резервуары, пробирается к морю. Громовый пик на фоне лазурного неба, темный базальт в некоторых местах прочерчивают белые полосы… То ли сон, то ли явь: Салли танцует на берегу черного озера, подхватывает Оскара и бросает того в воду, а он скользит по поверхности будто по льду…
Кевин проснулся. Снова попробовал задремать под монотонный гул двигателя. Справа показалось призрачное сияние; значит, там расположен микроволновый приемник — похожая на огромную стереоколонку штуковина, которая улавливает космические лучи, музыку фотонов, что передается на планету с солнечных батарей. Когда их смонтируют на орбите в нужном количестве, родители вернутся на Землю. Чем они тогда, интересно, займутся? И вернутся ли вообще? Космос для них — второй дом; что им делать тут? Кевин скучал по ним, чувствовал порой, что ему необходим родительский совет. Может, они подскажут, как быть, и все станет просто и понятно, словно в детстве?
Нет, не станет. Но позвонить им нужно. Им и сестре.
Дома Кевин неловко пожелал доброй ночи Дорис и направился в свою комнату, притворившись, будто не замечает взгляда женщины. Еще в дверях он увидел мерцающий экран телевизора. Значит, пришло сообщение. Любопытно, от кого?
— Ну конечно, — проговорил он, когда на экране появилось лицо Джилл. Подобные совпадения в их семье случались сплошь и рядом. Стоило Кевину подумать о сестре — и нате вам пожалуйста.
Они с Джилл были похожи, но не слишком: Кевин выглядел типичным провинциалом, а Джилл производила впечатление истинной горожанки. Такое часто бывает между родственниками — едва заметная разница во внешности превращает обыкновенную привлекательность в красоту. Вздернутый кверху нос, пухлые губы, веснушки, широко расставленные голубые глаза, светлые брови и ресницы, золотистые, выгоревшие на азиатском солнце волосы… Джилл произнесла с экрана знакомым хриплым голосом:
— Привет! Звоню тебе второй день подряд, никак не могу дозвониться. Я уезжаю из Дакки в Атгаон, это на северо-востоке, недалеко от индийской границы. Буду там изучать местные способы борьбы с тропическими болезнями. По правде говоря, я уже переехала, — вернулась, чтобы забрать остаток вещей и уладить все формальности. Ты не поверишь, что тут за бардак; по сравнению с ним Калифорния — райское местечко. Жутко хочется поговорить с тобой, а приходится посылать запись, чего я, как тебе известно, терпеть не могу. Атгаон находится на территории Бангладеш, но от Дакки до него пилить и пилить: поезд идет целый день — по новой колее, которую проложили по насыпи, чтобы не затопило паводком. Мостов, наверно, штук сто; здесь куда ни посмотри, кругом вода.
Атгаон стоит на реке Тиста, которая течет с гор Сиккима. Городок небольшой, но в нем расположена клиника, филиал Института тропических болезней. Между прочим, тут ведутся научные исследования, и, в частности, именно специалисты клиники создали таблетки от малярии, которых хватает на целый год. Все началось благодаря кооперативному обществу «Безземельный Раджасан», это нечто вроде хорошо организованной партии реформаторов. Они проделали колоссальную работу, провели ряд исследований и добились неплохих результатов.
Я собираюсь изучать гепатит-Б-два, а заодно буду помогать местным врачам. Словом, хлопот не оберешься, но мне нравится: люди замечательные и можно узнать много нового.
Я живу в маленьком, зато своем собственном бунгало на территории клиники. Домик очень удобный; правда, меня ожидали кое-какие сюрпризы. Вечером в день приезда я включила свет, швырнула на постель сумку и вдруг из-под нее вылезает гигантская многоножка! Я схватила швабру, разрубила мерзкую тварь пополам… А эти половинки взяли и поползли в разные стороны. Представляешь? Одну я придавила ножкой кровати, а вторую расплющила ручкой швабры. Брр!.. Потом мне сказали, что нужно проверять постельное белье и одежду, а я ответила, что уже поняла.
Сестра улыбнулась. Кевин рассмеялся. Господи, до чего же хочется с ней поговорить!
Он нажал на паузу, снял телефонную трубку, попытался позвонить в Бангладеш. Ничего не вышло, поскольку в Дакке Джилл, разумеется, не было.
Ощущая себя несколько не в своей тарелке, Кевин снова включил воспроизведение.
— Небось, подпрыгнешь до потолка, если я скажу, что тут существует женская софтбольная лига? С ума сойти! Наверно, здешние медсестры летали стажироваться на Гуам, а наши приезжали сюда, и с них-то все и началось, а дальше пошло само собой, по накатанной дорожке. Теперь есть и поля, и лига, в которой играют команды из пяти деревень, и все такое прочее. Правда, атгаонского поля я еще не видела, но по слухам оно вполне приличное. Местные гордятся тем, что лига женская; понимаешь, недавно здесь наконец-то упразднили шариат, и женщины теперь работают наравне с мужчинами, занимаются политикой, то есть через пару-тройку лет выяснится, что без женщин — никуда. Спортом увлекаются все поголовно, по тем же самым причинам. Командный дух, и так далее. Основной вид спорта, конечно, крикет, но софтбол тоже в почете.
В общем, они решили, что раз я американка, значит, должна играть в софтбол, и вытащили на поле. В результате меня назначили главным судьей сезона, поскольку со своими судьями у них проблемы: те продаются направо и налево. Сам понимаешь, ничего подобного я не ожидала. Впрочем, особо удивляться нечему; почему бы им здесь, в самом деле, не играть в софтбол? В конце концов, мир движется к единообразию, разве не так?
Ну ладно, мне пора. Откровенно говоря, жаль покидать Дакку. В Атгаоне телефона нет, точнее, есть приемник, но нет передатчика, поэтому сообщений можно ждать только с оказией. Если соберешься позвонить, оставь запись в Дакке; я ее как-нибудь заберу. Звони, Кевин, пообщаемся хотя бы так. Всем привет. Люблю тебя.
Экран погас.
Кевин сидел в темноте, глядя, как тускнеет след на экране телевизора. За стеной барабанил по клавиатуре компьютера Томас. Можно пойти потолковать с ним, ради разговора он оторвется от работы. А может, лучше спуститься на кухню? Там сейчас наверняка Донна и Синди. Или же Сэм и Сильвия. Попивают чаек, говорят по видеосвязи со знакомыми… Порой друзья становятся ближе родственников (если тех, кроме родства, ничто не связывает). Но до чего же хочется поговорить с сестрой!
Май. На ветвях набухают почки, почти непрерывно льет дождь. Я не помню, выдался ли в апреле хоть один солнечный день.
Вчера вечером Памела пришла домой совершенно измотанная: ей пришлось проводить одновременно два эксперимента. Она надеется, что скоро закончит исследования, а отчет собирается писать в Штатах — чтобы не затягивать разлуку. Бедная моя женушка! Я приготовил ужин, а она с отвращением отшвырнула газету и начала рассказывать о работе.
— Обазцы экспериментального соединения и стандартные компоненты, содержащиеся в воде, диффундируют из воды в камеру до наступления равновесия между жидкостной и газовой фазами.
— Понятно.
— А оно зависит от растворяющей способности воды и летучести обоих составов.
Она продолжала говорить, а я молча смотрел на нее. Что химики рассказывают супругам? Что те понимают? Тра-ля-ля, Том, тра-ля-ля.
Заметив выражение моего лица, на котором, очевидно, была написана собачья покорность судьбе, Памела улыбнулась.
— Как твой роман?
— Все так же. — Признаться, я слукавил. Непонятно, зачем. Ведь Памела для меня — первый и самый главный критик. — Правда, возникла одна идея… Может, имеет смысл вставлять между главами нечто вроде эссе, в которых обсуждались бы экономические и политические проблемы?
— Господи! — Памела поморщилась так, словно из холодильника пахнуло тухлятиной.
— Ты чего? Я всего лишь следую примеру Уэллса. Он написал книгу…
— Какую именно?
— Ну, один из своих утопических романов…
— Его переиздают?
— Нет.
— А в библиотеках он есть?
— В университетских.
— Фантастику Уэллса до сих пор можно встретить в любой библиотеке, найти в любом книжном магазине, а про его утопический роман с эссе внутри давным-давно забыли. Ведь даже ты не помнишь названия, так?
Я поспешил сменить тему.
Бог с ними, с эссе.
Полгода. Четыре месяца. Три? Прошу вас, таинственные эксперименты моей жены, завершайтесь поскорее. Ну пожалуйста!
Кевину приснилась огромная птица, которая стояла в прозрачной воде быстрого потока. Раскинув широкие крылья, чтобы сохранить равновесие, она заскользила по поверхности воды… Он проснулся, потряс головой, отгоняя остатки сна, усмехнулся и произнес, выделяя каждый слог: «Салли Толлхок». Все, что она советовала, мгновенно всплыло в памяти, и Кевин, чувствуя себя полным сил и энергии, решил заглянуть перед работой к Джин Аурелиано и обсудить положение дел.
Дом Джин стоял в распадке между Ориндж-Хилл и Чапмен-Хилл. Промчавшись по дороге, Кевин резко надавил на тормоза велосипеда, слез и поднялся по ступенькам на маленькую террасу. Дом представлял собой анфиладу комнат вокруг каменного сада, крышу над которым украшали четыре миниатюрные пагоды (в свое время Кевин приложил руку и к дизайну, и к строительству). Увидев на пороге кабинета гостя, Джин, которая говорила по телефону, улыбнулась и указала на кресло. Но Кевин садиться не стал — прошелся по комнате, разглядывая китайские пейзажи в стиле династии Мин, золотистые штрихи на зелено-голубом фоне. Джин продолжала разговаривать, что-то кому-то доказывая. Волосы у нее были серо-стальные, коротко подстриженные, они изящно обрамляли миловидное лицо. Несмотря на широкую кость и плотное сложение, двигалась она грациозно, как и подобает обладателю черного пояса в каратэ. На протяжении многих лет никого сильнее Джин не было не только в Эль-Модене, но едва ли не во всем округе Ориндж; надо признать, она до сих пор производила весьма внушительное впечатление. Судя по тяжелому взгляду, собеседник на том конце провода безмерно ее раздражал; Кевин от души порадовался, что этот взгляд предназначался вовсе не ему.
— Какого черта? — воскликнула Джин, перебивая тоненький голосок, доносившийся из трубки. — Движение «зеленых» разваливается именно из-за экстремистов вроде вас. Мы живем в другом мире… Нет, не надо меня убеждать, возврата быть не может. Все разговоры о водном суверенитете — полная чушь, неудивительно, что против него протестуют все подряд. Благодаря вам, Дамасо, мы утрачиваем единство и теряем мандаты. Политика — искусство возможного; если политик ставит себе недостижимые цели, какой от него толк? Что? Нет, вы ошибаетесь. Существуют два Маркса, историк и пророк. Как историк, он действительно велик, и мы каждый день пользуемся его выводами, но как пророк он никуда не годится. У любого, кто считает себя марксистом с этой точки зрения, явно не в порядке мозги. Дамасо, порой я просто отказываюсь понимать! Чего вы добьетесь своей балканизацией? Сам такой! — Последовала длинная тирада на испанском, затем Джин бросила трубку. — Чего тебе? — спросила она у Кевина, не поднимая головы.
Тот объяснил, путаясь от волнения в словах.
— А, грандиозный план Альфредо. Венец творения! Я слежу за вами с Дорис. По-моему, вы действуете неплохо.
— Спасибо за комплимент, — отозвался Кевин. — Но нам хотелось бы сделать больше. Мы проконсультировались у одного юриста из Бишопа…
— У Салли Толлхок?
— Да.
— Что ж, неплохой выбор. И что она посоветовала?
— Сказала, что в лоб чего-то добиться вряд ли удастся.
— Правильно, — кивнула Джин. — Ведь голоса «за» и «против» в совете разделились поровну.
— Она предложила попробовать другие варианты. В частности, использовать акт штата Калифорния об охране окружающей среды. Оскар утверждает, что тебе известно, каким образом это лучше всего сделать.
— Он прав. Я обязательно попытаюсь, но дело в том, что комиссия вполне может поддержать Альфредо. Маленький холмик на окраине парка Сантьяго, все остальные холмы застроены… — Джин махнула рукой.
— А то, что он такой остался один, не играет нам на руку?
— Они вряд ли захотят создавать прецедент. Ну да ладно, посмотрим.
— По словам Оскара, если партия «зеленых» поддержит нас с Дорис…
— Предложение Альфредо не пройдет наверняка. Я согласна с Оскаром целиком и полностью и приложу все усилия, чтобы так и случилось. — Джин поднялась из-за стола, прошлась по кабинету, распахнула дверь и выглянула наружу. — Однако, если дойдет до референдума… Понимаешь, каковы будут результаты голосования, невозможно даже предположить. Большинство горожан, безусловно, одобрит любую затею, которая сулит Эль-Модене дополнительные средства, поэтому требовать референдума, по-моему, себе дороже. Нужно провалить предложение Альфредо на Совете. Следовательно, вам с Дорис необходимо уломать тех, кто воздержался. Я тоже постараюсь помочь.
Воздержавшихся было трое — Хироко Вашингтон, Сьюзен Майер и Джерри Гейгер. Джин, которая хорошо знала всех троих (она тесно сотрудничала с ними в бытность мэром), считала, что шансы на успех достаточно велики. Во всяком случае, попытка, как говорится, не пытка.
— Нужно всего два голоса. Действовать будем сообща; надеюсь, сумеем чего-то добиться.
Лицо Джин приобрело упрямое, суровое выражение, словно ей вновь предстояла схватка за черный пояс.
Обнадеженный, Кевин попрощался с Джин и покатил к дому Оскара. Там его уже поджидали Хэнк и Габриэла. Они занимались тем, что сносили внутренние перегородки. Из библиотеки — посмотреть, что творится в его доме, — время от времени появлялся Оскар.
— Похоже, вам это доставляет удовольствие, — заметил он, глядя на облако пыли под потолком.
— Точно! — подтвердила Габриэла, отдирая кусок штукатурки. — Трах! Бах! Тарарах!
— Габриэла, ты анархистка.
— Нигилистка, — поправила девушка.
— Мне тоже нравится, — признался Хэнк, который изучал перегородку, и стукнул по ней кулаком.
— Почему? — полюбопытствовал Оскар.
— Ну… — Хэнк прищурился. — Плотницкое ремесло требует точности. Нужно все измерять, подгонять друг к другу, чтобы никакое безобразие нигде не выпирало… По крайней мере чтобы не было заметно. — Он окинул взглядом помещение, словно провожая глазами залетевшую в комнату птицу. — Поэтому, когда ломаешь…
— Бах! Бах! Посторонись! — Удары следовали один за другим.
— Понятно, — проговорил Оскар
— Когда Расс со своими приятелями отправляется по выходным стрелять уток… Наверно, ими движет то же чувство.
— Шизофреники! — фыркнула Габриэла. — Меня как-то угораздило присоединиться к ним. Они настреляли кучу уток, а одну, которую ранили в крыло, забрали домой, чтобы подлечить, — посадили в коробку и положили в багажник рядом с мешком, куда запихнули всех тех, кого уложили наповал.
— Понятно, — повторил Оскар. — Никто не нарушает закон охотнее адвокатов.
— Нам нравится ломать, — заявила Габриэла. — Вроде как солдатам. По-вашему, как генералы становятся генералами? Они просто-напросто ломают и крушат все подряд.
— Значит, нам тебя надо называть генерал Габриэла? — справился Хэнк.
— Генералиссимус Габриэлосима! — прорычала девушка и с размаху ударила по стене.
Около полудня Оскар накормил бригаду бутербродами, а затем принялся обсуждать с Кевином план переделки дома. Он закидал Кевина вопросами, причем каждый ответ вызывал новый град вопросов. То же самое повторилось и на следующий день, а в конце концов разговор стал напоминать перекрестный допрос.
— Что вас не устраивает в старых домах?
— Прежде всего — неудачная архитектура. И потом, они мертвы.
— То есть?
— То есть не дома, а коробки, которые всего лишь защищают людей от непогоды, не более того. Обыкновенные коробки.
— А новые дома, которые вы строите, они живые?
— Да. В них все аккуратно, все на месте. Взять, к примеру, вот эту штуку. — Кевин подобрал рулон прозрачной ткани, развернул, скатал обратно. — Если наложить ее на стены или на крышу, в помещении всегда будет прохладно. Когда температура воздуха поднимется градусов до двадцати, ткань начнет мутнеть, а когда подскочит до тридцати, она станет белой и будет отражать солнечные лучи. Нечто вроде облачного покрова над планетой. Маленький, симпатичный термостат.
— Космическая технология?
— Верно. Если применять ее с умом — разумеется, вместе с другими материалами, — можно превратить любой дом в оранжерею. Вмонтировать в стены датчики домашнего компьютера, провести вентиляцию, установить на крыше парочку фотоэлектрических элементов, которые обеспечивали бы дом энергией, а солнечный свет использовать для обогрева и для разведения растений и рыб… В общем, если захочется, можно обеспечить себе максимум удобств. В любом случае эта технология экономит кучу денег.
— А как насчет стиля? Неужели мой дом превратится в лабораторию?
— Все очень просто. Множество типов панелей, внутренний двор, террасы, балконы, двустворчатые окна до пола, — уверяю вас, вы затруднитесь сказать, где находитесь, внутри или снаружи. Такая архитектура мне нравится. — Кевин постучал пальцем по плану, разложенному на кухонном столе. — В Коста-Месе строят плавучие дома, они плавают в маленьких бассейнах, которые регулируют температуру и позволяют домам вращаться следом за солнцем. Вдобавок на дне бассейна можно выращивать…
— А как добираться до входной двери? Вплавь?
— Нет, по мостику.
— Выкопать, что ли, бассейн?
— Как скажете.
— Но зачем мне дом-оранжерея?
— Как зачем? Вы разве не любите покушать?
— По мне прекрасно видно, что люблю. Но выращивать еду в собственном доме!.. На мой взгляд, это глупая мода.
— Согласен, это мода, как и любой архитектурный стиль. Но не глупая, а вполне разумная. В южных помещениях дома, при здешней-то жаре, будет накапливаться избыток тепла; поскольку домашний компьютер способен справиться с объемом работы, гораздо большим, чем тот, какой он выполняет сейчас, почему бы не использовать его возможности и то самое лишнее тепло? Смотрите, вот три маленьких комнаты с южной стороны дома. В них можно выращивать что угодно, регулируя температуру и уничтожая вредителей.
— Еще чего не хватало! Чтобы в моем доме завелись всякие жуки!
— Ничего не поделаешь, оранжерея есть оранжерея. Не волнуйтесь, компьютер, как правило, без труда их выводит. А вот бассейн на центральной террасе. Крыша прозрачная; к тому же ее всегда можно снять.
— Мне не нужна никакая центральная терраса.
— Пока не нужна. Мы собираемся проделать в потолке дырочку…
— Здоровенную дырищу! — поправила проходившая мимо Габриэла. — Вы его не слушайте, а то он совсем запудрит вам мозги. Когда закончим, от вашего потолка останется вот такусенький козыречек!
— Не обращайте на нее внимания. Видите, над бассейном та самая прозрачная ткань…
— Честно говоря, мне не слишком хочется обзаводиться бассейном.
— Он нужен прежде всего потому, что регулирует температуру. Вдобавок вы сможете разводить рыб, и в вашем рационе будет достаточное количество протеинов.
— Терпеть не могу ловить рыбу.
— Ловить ее будет компьютер, вам останется только доставать из холодильника филе. Обычно в такие бассейны запускают китайских карпов.
— Значит, предлагаете мне питаться домашними животными?
— Ему не нравится, — донеслось из соседней комнаты, — что компьютер станет убивать тех, кто живет с ним под одной крышей.
— Тонко подмечено.
— Вы привыкнете, — заверил Кевин. — Вот здесь, под гаражом, будут столовая и оранжерея. Грушу мы сохраним, она смотрится просто великолепно.
— Я начинаю понимать, чем вас привлекает ваша работа.
— Я обожаю переделывать дома, оживлять их. Знаете, Оскар, мне доводилось бывать в кварталах старой застройки. Боже мой! Шестьсот квадратных футов площади — и крошечные комнатки с белыми стенами, низкие потолки, дешевые коврики на фанерных полах, никакого света… Настоящие тюремные камеры! Не могу поверить, что люди — причем далеко не бедные — могут жить в таких условиях. Крысы и то бы не выдержали! Неужели они не могли найти жилья получше?
— Наверно, могли, — отозвался прокурор, пожав плечами.
— Выходит, не захотели! Но вот появляемся мы — ломаем стены, переворачиваем все вверх дном, а в итоге люди получают дом, в котором приятно жить, несмотря на то что он, по большому счету, так и остался муравейником.
— Теснота — далеко не главное из неудобств, — возразил Оскар. — И потом, на свете ведь немало таких, кто не переносит одиночества.
— Я всегда составляю план с таким расчетом, чтобы у каждого человека была своя комната.
— А как насчет кухонь, гостиных и тому подобного? Чтобы осуществить все, что вы предлагаете, необходимо изменить социальную организацию.
— Как говорит Дорис, каждый ценит в жизни что-то свое.
— Думаю, она права.
— Что ж, для меня дом — живой организм. А если удается сделать его красивым…
— Это искусство.
— Да, искусство, которым я живу. А если человек живет искусством, оно его преображает. Оно… — Кевин покачал головой, не в силах выразить мысль.
— Оно дарит радость.
— Что-что? — крикнула из соседней комнаты Габриэла.
— Радость, — сказал Оскар. — Эстетика повседневности.
— Точно! Как раз это я и хотела сказать. В дверном проеме появился Хэнк. Он держал в руках пилу и деревянный брусок.
— Как у китайцев с их маленькими садиками, раздвижными панелями и прочими штучками. Жить нос к носу, воспринимать повседневность как искусство… Они живут так тысячи лет.
— Верно, — согласился Кевин. — Между прочим, мне нравится китайская архитектура.
Хэнк зачарованно уставился на деревянный брусок.
— Кривовато я его отпилил, — пробормотал он наконец, состроил гримасу, поддернул штаны и шагнул в коридор.
Как-то раз после работы они купили пива и отправились на Рэттлснейк-Хилл — поискать редких животных. Идея пришла в голову Кевину; несмотря на возражения и насмешки друзей, он не пожелал от нее отказаться.
— Послушайте, это едва ли не самый надежный способ раз и навсегда покончить с планом Альфредо. Несколько лет назад через Ньюпортские холмы хотели проложить шоссе, но ничего не вышло, поскольку выяснилось, что там водятся какие-то рогатые ящерицы. А вдруг нам тоже повезет?
Поддавшись на его уговоры, компания села на велосипеды и покатила к Рэттлснейк-Хиллу. По дороге они часто останавливались: во-первых, Джоди и Рамоне, двоим биологам, то и дело приходилось давать консультации, а во-вторых, день выдался жаркий и всем хотелось пива.
— Что это за дерево? Кажется, я никогда таких не видел.
Вопрос относился к чахлому деревцу, серая кора которого была испещрена вертикальными линиями.
— Шелковица, — ответила Джоди.
— Да ну? Как-то странно она выглядит.
— Ничего особенного. Передай мне, пожалуйста, пиво.
— А это что? — поинтересовался Кевин, показывая на травяной куст, который весь словно топорщился иголками.
— Полынь! — воскликнула хором вся компания.
— Серебристая полынь, — уточнила Джоди. — А еще в наших краях растёт черная и серая.
— И все они такие же редкие, как грязь на дорогах, — добавил Хэнк.
— Ладно, ладно. Поехали, ребята, нам надо облазить весь холм.
Поднявшись на вершину, они продолжили поиски. Кевин неутомимо рвался вперед, Джоди называла одно растение за другим, Габриэла, Хэнк, Оскар и Рамона в основном попивали пиво. Невысокое дерево с плоскими, овальной формы листьями оказалось лавровым сумахом. Кустарник с длинными иголками — испанским дроком. «Был бы повыше, сошел бы за лисохвост», — заметил Хэнк. Рамона старалась не отставать от Джоди: она опознала максамосейку, шандру, барвинок с его широкими листьями и лиловыми цветками, покрывавший ковром северный склон холма, какую-то диковинную сосну; а на вершине холма, в роще, которую давным-давно помогал сажать Том Барнард, — черный орех: кора будто потрескалась, маленькие зеленые листья выстроились, как на параде…
На западном склоне холма было несколько глубоких оврагов, вдававшихся в каньон Кроуфорда. Их тоже добросовестно обследовали, пытаясь сохранить равновесие на песке, который сыпался вниз из-под ног.
— Как насчет этого кактуса? — справился Кевин.
— Господи, Кевин, это опунция, — отозвалась Джоди. — Мексиканский деликатес.
— Точно! — воскликнула Габриэла. — Опунция стала настолько популярна, что ее вывели почти повсюду, а у нас она растет до сих пор! Годится?
— Замолчи, — бросил Кевин.
— Эй, я кое-что нашел! — крикнул Хэнк, который, стоя на четвереньках, внимательно рассматривал землю.
— Наверно, муравьев, — предположила Габриэла. — Гурманы обожают муравьев в шоколаде, поэтому…
— Какие муравьи? Тритон!
Это и впрямь оказался крошечный бурый тритончик, который полз по земле от одного куста полыни к другому.
— До чего же медленно он ползет! И похож на резиновую игрушку.
— Редкая разновидность тритона, выведенная специально для Кевина.
— Искусственно выведенная.
— Он такой неповоротливый! — Тритон полз, поочередно переставляя лапы, что получалось у него ужасно медленно; даже моргал так, словно всякий раз думал, стоит ли. — Лично я не удивлюсь, если их в конце концов всех передавят.
— Может, у него просто села батарейка?
— Шутники, — буркнул Кевин и пошел вниз по склону. Остальные потянулись за ним.
— Все в порядке, Кевин, — проговорила Рамона. — Не забудь, завтра игра.
— Я помню, — отозвался Кевин, вскидывая голову.
— Ты по-прежнему выбиваешь тысячу?
— Кончай, Габби. Сколько можно?
— Значит, выбиваешь? Небось тридцать из тридцати?
— Тридцать шесть из тридцати шести, — поправила Рамона. — Но говорить об этом не надо, плохая примета.
— Да ладно, — пробормотал Кевин. — Ничего страшного. Просто я всегда нервничаю.
И в самом деле, в его результативности было что-то неестественное. Как бы здорово ты ни играл, некоторые твои подачи все равно должны принимать. То, что мячи раз за разом пролетали мимо принимающих, казалось весьма странным и Кевина это отчасти даже пугало. А тут еще постоянные подначки соперников и товарищей по команде. Мистер Тысяча, мистер Совершенство, Божественный Кевин… Жуть!
— Подавай за линию, — предложил Хэнк. — Я бы на твоем месте поступал так.
— Черта с два!
Все расхохотались.
Стоило Кевину выйти на поле — неважно, с кем предстояла игра, — стоило встать у лунки, помахивая битой и не сводя взгляда с мяча в руке питчера (большого, черно-белого, круглого мяча, похожего на упавшую с неба полную луну), как все мысли мгновенно куда-то пропадали, исчезали без следа; он отбивал и бежал к следующей лунке, продолжая чувствовать силу своего удара, который нанес бы, наверное, даже против собственной воли.
В другой день, тоже после работы, Рамона спросила у Кевина:
— Пойдешь на пляж?
— Конечно, — отозвался тот, проглотив внезапно вставший в горле комок.
Сев на велосипеды, они выехали на ньюпортскую трассу. Задувал прохладный ветерок, трасса пустовала; Кевин принялся усердно крутить педали, однако Рамона не отстала — наоборот, какое-то время спустя вырвалась вперед. Дорога пошла под уклон; велосипедисты мчались с такой скоростью, что даже обгоняли автомобили. Затем начались узкие улочки Коста-Месы и Ньюпорт-Бич и пришлось притормозить, чтобы не угодить под колеса какой-нибудь машины. Вдоль улиц, которыми они ехали, выстроились высотные, отделанные яркими, разноцветными панелями многоэтажки. Как ни старались власти полуострова Бальбоа, сократить численность населения на побережье не удавалось: ведь под боком был океан. Правда, местные жители, похоже, не возражали против подобной тесноты — охотно селились в многоэтажках и в больших палаточных лагерях. Кооперативы, племена, большие семейства, туристические группы… Тут присутствовали все без исключения формы социальной организации.
Рамона и Кевин доехали до мыса Клин. Над головами шелестели зеленой листвой пальмы, с океана дул бриз. Здесь располагался всемирно известный пляж, прибежище любителей кататься на волнах без досок. Волны накатывались с запада под углом к длинному молу Ньюпортской гавани и, приближаясь к берегу, обрушивали массу воды на разбросанные по пляжу камни. Затем вода отступала, ловила на противоходе следующую волну, и на поверхности на мгновение образовывались бесчисленные пенные водовороты. Невольно складывалось впечатление, что на твоих глазах проводится некий физический опыт. Популярность пляжа среди серфингистов объяснялась очень просто: всем хотелось испытать те острые ощущения, что возникали в момент столкновения двух волн. Добавьте сюда элемент риска — глубина воды у берега, как правило, составляла всего около трех футов; буквально каждый, кого бы вы ни спросили, мог рассказать о несчастных случаях, произошедших у него на глазах, — и вам станет ясно, что именно привлекало на этот пляж тех, у кого бурлила в жилах кровь.
Впрочем, в тот день Тихий океан оправдывал свое название: зеркальная бирюзовая гладь, никаких тебе пенных гребней. Рамона и Кевин ничуть не огорчились, им как раз хотелось просто поплавать. Привкус соли на губах, непередаваемый восторг погружения, возвращения в море, чудесная легкость во всем теле… Кевин, ловкий, как акула, нырнул к самому дну, поднял голову. На поверхности воды, будто в зеркале, отражались одновременно небо и золотистый песок, устилавший мягкими складками океанское дно. В ореоле серебристых пузырьков промелькнуло стройное тело в темно-красном купальнике. Женщины похожи на дельфинов, подумалось вдруг Кевину. Он усмехнулся, почувствовал, что ему не хватает воздуха, и рванулся вверх, к ослепительно белому небосводу. Глаза словно обожгло пламенем. «Лови!» — крикнула Рамона; она пошутила — волн не было и в помине: сверкающая гладь упиралась в далекий горизонт. Они еще долго нежились в воде у берега, потом обнаружили, что в купальник и плавки набился песок, и поплыли его смывать.
В конце концов они вышли из воды и уселись на песок Соляная корочка на гладкой бронзовой коже, запах водорослей, свежий ветерок…
— Не хочешь пройтись по молу?
Кевин, то и дело поглядывая под ноги, чтобы не оступиться, взобрался на огромный валун из числа тех, что образовывали мол. Серые, черные, белые, красноватые, бурые камни тускло поблескивали на солнце. В промежутках между ними, причмокивая, плескалась вода.
— В детстве мы частенько прибегали сюда целой компанией.
— Мы тоже, — откликнулась Рамона. — Всем домом. Только не на этот мол, а на другой, в Корона-дель-Мар, куда предпочитала ходить моя мама. — Ньюпортскую гавань защищали два мола, расстояние по воде между которыми составляло приблизительно двести ярдов. — Когда собирались, говорили друг другу: «Пошли плясать на камнях».
— Нет, мы ходили только на Клин. Для меня в нем было что-то загадочное, волшебное. Я будто отправлялся в путешествие на край света.
Они осторожно переступали с камня на камень — раскидывали в стороны руки, чтобы сохранить равновесие, иногда сталкивались, поддразнивали друг друга, говорили обо всем на свете, и Кевин чувствовал, как потихоньку исчезает то, что совсем недавно их разделяло. Правда, Рамона все же избегала некоторых тем. Детство, развлечения, работа, общие знакомые… Камни под ногами шевелились как живые. Интересно, откуда взялись эти валуны? Какая разница? Не все ли равно, о чем говорить наедине с любимой? Все кажется сущей ерундой. Незаданные вопросы — кто ты? о чем думаешь? я тебе нравлюсь? полюбишь ли ты меня? Безмолвные ответы — я такая, какая есть; я похожа на тебя; ты мне нравишься.
— Помню, мы бегали по камням наперегонки. Сумасшедшие дети!
— Да, — с усмешкой отозвалась Рамона, — теперь мы ведем себя куда разумнее.
Они добрались до конца мола: каменная гряда обрывалась в море. Тонкую полоску горизонта затягивала светлая дымка. Солнечные лучи дробились на поверхности воды на тысячи бликов, что мерцали точно крошечные золотые зеркала, передающие сигналы новой, бесконечно сложной азбуки Морзе.
Рамона села, оперлась руками о камень. Кевин, пристроившийся рядом, заметил, как напряглись, заиграли у нее под кожей мышцы.
— Как дела дома?
— Как обычно, — ответил Кевин. — Андреа мается со спиной, Йоши до смерти надоело преподавать английский, Сильвия беспокоится за детей, которые, возможно, заболели ветрянкой. Донна и Синди по-прежнему слишком много пьют, а Томас не встает из-за компьютера. В общем, все как всегда. Готов поспорить, Надежде кажется, что она попала в больницу для умалишенных.
— Симпатичная женщина, верно?
— Верно. Однако иногда, когда мы начинаем, что называется, ходить на головах, у нее на лице появляется такое выражение…
— Неужели здесь хуже, чем в Индии?
— Может быть. А может, я приписываю ей собственные ощущения. Знаешь, когда ребятня начинает беситься, мне кажется, что жить в одиночестве, своей семьей, гораздо лучше.
— Ничего подобного, — возразила Рамона. — Когда живешь один, сам по себе… Брр!
— Зато никто не трогает, все тихо и спокойно.
— И что с того? Ну да, у тебя есть своя комната, но когда во всем доме только ты с партнером и дети… Представь себе, к примеру, что Рози и Джош живут отдельно. Рози и так практически не обращает внимания на Дуга и Джинджер, она либо работает, либо проводит время на пляже. Получается, что ребята окажутся предоставленными самим себе, а Джош, насколько я его знаю, просто-напросто чокнется от одиночества. Он и так-то…
— Тоже мне, отец называется.
— А так он просит присмотреть за детьми меня или мою маму, а сам идет купаться или куда-нибудь еще, потом возвращается, изливает нам душу, приходит в хорошее настроение, и, когда дома появляется Роза, ему уже на все плевать — если, конечно, она его чем-то не задела. В общем, они более-менее уживаются друг с другом, а вот если бы жили в отдельном доме, их брак, по-моему, распался бы давным-давно.
— Согласен, — проговорил Кевин. — Но как насчет других пар? Послушать тебя, так браки сегодня потому становятся менее прочными, что люди стремятся жить большими группами. Но как быть с теми браками, где все хорошо? Не кажется ли тебе, что прочность таких союзов следует всячески оберегать?
— Может быть, — ответила Района. — Но прочность брака ничуть не пострадает, если супруги поделятся своими чувствами с другими.
— Неужели? — удивился Кевин. Ему вдруг захотелось спросить: «Может, проверим?» До сих пор он как-то не задумывался о женитьбе. Впрочем, у нее уже был опыт: пятнадцать лет жизни с Альфредо… Что там у них разладилось? — На мой взгляд, пострадает, и достаточно сильно.
Рамона задумалась, нахмурила брови. На воде, у большого, покрытого ракушками камня, покачивались водоросли. Солнце по-прежнему припекало. Вскоре они заговорили о другом.
— Смотри, — сказала Рамона, показывая на север. — Два больших корабля.
— Мне всегда нравилось за ними наблюдать. — Кевин приподнялся, заслонил глаза ладонью. Из-за горизонта показались два парусника; они приближались к гавани чуть ли не под одним и тем же углом: первый шел со стороны Сан-Педро, а второй огибал с севера Каталину. Оба несли как прямые, так и косые паруса (сейчас с подобной оснасткой строилось большинство кораблей). Они напоминали громадные баркентины, построенные на закате эпохи парусных судов; однако на тех косые паруса вовсе не были жестко зафиксированы на своих местах. Оба корабля были пятимачтовыми; у того, который шел мимо Каталины, фок-мачта состояла из двух длинных, расположенных под углом друг к другу стрел.
Внезапно на обоих кораблях развернулись все до единого паруса, под бушпритами вскипела вода.
— Они идут наперегонки! — воскликнул Кевин. — Видишь?
Рамона встала. Бриз усиливался; он дул в сторону берега, поэтому наполненные ветром паруса кораблей развернулись к пляжу. На клотиках расцвели лисели; издалека казалось, будто корабли летят над водой, точно огромные пеликаны. На самом деле двигались они не слишком быстро, поскольку принадлежали к классу грузовых судов. Но эти белые, упругие паруса! Похожие одновременно на реактивные лайнеры и на бумажных змеев, парусники мчались к гавани, стараясь опередить один другого. Кевин прикинул, что корабль, который шел с наветренной стороны, может слегка подрезать соперника. Так и случилось: второму паруснику пришлось пойти в бейдевинд, в результате чего нос корабля повернулся к пляжу. Возможно, капитан пытался обойти противника, поменяться с ним местами; в любом случае его маневр выглядел весьма рискованным.
— Каталина прижимает Сан-Педро к берегу, — заметила Рамона.
— Да. По-моему, она победит.
— Не думаю. Мне кажется, Сан-Педро пройдет вплотную к молу. Если захотим, можно перескочить на палубу.
— Спорим?
— Давай.
На конце другого мола появилась компания ребят; подростки тоже наблюдали за состязанием парусников. Кевин вскинул руки, чтобы почувствовать ветер. Невероятно! Как люди сумели подчинить себе это вольное, дикое явление природы? И до чего же элегантны корабли!
«Жми, Каталина!» «Наддай, Сан-Педро!» Рамона и Кевин кричали и подпрыгивали на камнях точь-в-точь как подростки на втором молу. Корабли приближались, и постепенно становилось видно, какие они огромные. Казалось, паруса, похожие на серебристые крылья кондора, достанут от одного мола до другого. Обе команды выстроились на наветренных бортах своих кораблей и осыпали друг друга оскорблениями. Расстояние между парусниками неумолимо сокращалось; невольно складывалось впечатление, что к гавани они подойдут одновременно (в таком случае, согласно морскому кодексу, Каталине придется посторониться). Рамона принялась было жаловаться на судьбу, но тут с правого борта Каталины вдруг выдвинулся длинный металлический стержень, и в воздухе громадным парашютом раскрылся разноцветный спинакер, который потащил за собой корабль. «Дорогу!» — донеслось до зрителей, и Сан-Педро отвалил в сторону. На нем сразу же убрали лиселя и прочие паруса, и корабль неожиданно застыл, будто моторная лодка, у которой отказал двигатель. Каталина под восторженные крики наблюдателей вошла в проход между правым и левым молом; на ней тоже принялись убирать паруса. Все делалось автоматически, экипаж не принимал в этом ни малейшего участия. Корабль величественно двигался по проходу со скоростью пять миль в час; лишенные парусов мачты выглядели необыкновенно высокими на фоне холмов Корона-дель-Мар. Следом за Каталиной в проход вошел и Сан-Педро. Моряки махали руками зрителям.
— Здорово, — проговорил Кевин.
— Наверно, Надежда уплывет на одном из них. Ей ведь скоро уезжать.
Они снова сели, прислонившись спинами к теплому камню и касаясь друг друга плечами. Задувал ветер, ярко светило солнце; чудилось, что все вокруг — море, изящные корабли, каменный мол, зеленый маяк на конце второго мола, бакены, что покачиваются на воде, длинный песчаный пляж, здание спасательной службы, над которым развеваются флаги, далекие силуэты многоэтажек, многочисленные пальмы — окутано ослепительно белым светом, находится в ауре соленого тумана, в эфирной пелене фотонного дождя. В каждое мгновение бытия…
— Замечательный день, — сказал Кевин, потягиваясь, словно сонный кот.
Района, иссиня-черные волосы которой сверкнули на солнце, нагнулась и поцеловала его в губы.
Ситуация с Рэттлснейк-Хиллом потихоньку прояснялась — правда, настолько медленно, что порой казалось, будто на самом деле ничего не происходит. Из лос-анджелесского УВС пришло письмо, в котором обосновывалась необходимость покупать больше воды. Городская комиссия по землеустройству немедленно обратилась за консультацией в службу водоснабжения округа Ориндж. Расчет был простой: Эль-Модена покупает воду у Лос-Анджелеса, а избыток сливает в подземный резервуар округа, а последний предоставляет городу кредиты на выплату налогов, что в конечном счете приведет к существенной экономии средств.
Услышав об этом, Оскар покачал головой.
— Пожалуй, стоило бы кое-что проверить, — пробормотал он. Прежде всего, сообщил прокурор Кевину, мэру придется либо отменить резолюцию Совета номер 2022, либо каким-то образом ее обойти; ни того ни другого нельзя сделать без голосования. А поскольку суть затеи состоит в том, чтобы начать торговать водой, Эль-Моденой наверняка заинтересуется Управление по охране водных ресурсов штата, которое, конечно, запросит мнение окружной службы, но принимать решение будет самостоятельно. Если же дело дойдет до городского референдума, может быть, стоит воспользоваться советом Салли насчет округа Иньо. Сегодня Иньо владеет водой, которая когда-то принадлежала Лос-Анджелесу; вполне возможно, покупать воду у них окажется гораздо дешевле, а если грамотно составить договор о покупке, идея Альфредо насчет промышленного центра так и останется на бумаге. Иньо изрядно пострадал от Лос-Анджелеса, поэтому его власти, вне сомнения, оценят иронию момента и ухватятся за возможность изменить положение дел в Южной Калифорнии.
В общем, работы было предостаточно. Кевин решил навестить Хироко, Сьюзен и Джерри и выяснить, можно ли на них рассчитывать. Как выяснилось, Джерри окончательно забросил свою адвокатскую практику и уделял все время маленькой компьютерной фирме, что располагалась в здании на пересечении Сантьяго-Крик и Тастин-авеню. Выбрав день, Кевин заглянул к Гейгеру и застал того в обеденный перерыв.
Узнав, что речь идет о холме, Джерри — коренастый мужчина лет шестидесяти с хвостиком — пожал плечами:
— Все зависит от того, что именно планирует Альфредо и что это даст городу. — На первый взгляд он казался спокойным и весьма рассудительным, однако, присмотревшись, можно бьшо заметить хитроватый прищур, единственный признак той глубоко спрятанной бесшабашной веселости, что прославила Джерри на всю Эль-Модену.
— Джерри, Рэттлснейк — последний незастроенный холм в округе! С какой стати мы должны отдавать его Альфредо? Или ты настолько зарылся в свои компьютеры, что остальное тебя не волнует?
— Ошибаешься, — ответил Джерри, проглотив кусок бутерброда. — Как знать, а вдруг я рассчитываю, что Альфредо выделит мне пару-тройку комнат в своем новом здании?
— Да ладно, перестань. Я ведь знаю, тебе наш город нравится таким, какой он есть, иначе ты бы не обедал здесь, на берегу речки.
— Я тут родился.
— Вот именно. — Кевин вздохнул. Убедить в чем-то Джерри всегда было неимоверно сложно. — Тем более ты должен защищать Рэттлснейк. Просто чудо, что служба водоснабжения так долго держалась за холм; а теперь, когда он достался городу, нельзя допустить, чтобы его изуродовали, как все прочие. Подумай об этом.
— Подумаю, — пообещал Джерри. — Знаешь, что я слышал?
— Что?
— По слухам, Альфредо действует не самостоятельно. Пляшет под чью-то дудку.
Попрощавшись с Джерри, Кевин отправился к Сьюзен Майер, главному специалисту местной птицефабрики, которая обеспечивала цыплятами северную часть округа Ориндж. По дороге он размышлял над последними словами Гейгера. Сьюзен, атлетически сложенная женщина лет сорока, великолепная пловчиха, оказалась в лаборатории.
— Кевин, извини, но у меня сейчас нет времени на подобные разговоры, — она показала ему какой-то документ, который изучала перед его приходом. — Впрочем, уверяю тебя, — я разделяю твою тревогу. Альфредо парень неплохой и много сделал для города, но порой мне кажется, что ему следовало быть мэром Анахейма или Ирвина: там ставки гораздо выше. А теперь прости, работы невпроворот, такое впечатление, что в одном из инкубаторов вот-вот выведутся птенцы. В любом случае дело терпит, верно? Сначала необходимо выяснить все, что только можно.
Кевин со вздохом согласился и поехал к Хироко Вашингтон, ботанику, садоводу и специалисту по садово-парковой архитектуре. Дома Хироко не было, однако Кевин ее все же разыскал, помог вырыть яму, которую она копала во дворе очередного клиента, а за работой они поговорили по душам.
Поскольку стаж Хироко в городском Совете составлял без малого двадцать лет, женщину уже не слишком заботило происходящее: она успела привыкнуть ко всему. Тем не менее Кевин расстался с ней в хорошем настроении: она как будто сочувствовала ему и его друзьям и была не в восторге от «грандиозных планов» Альфредо. Что ж, если считать, что Хироко удалось привлечь на свою сторону, значит, остается раздобыть всего один голос. Либо Сьюзен, либо Джерри; никто из них в открытую не отказался, следовательно…
Дома Кевин передал Дорис слова Джерри насчет того, что Альфредо действует не по своей воле.
— Да-а, — протянула Дорис. — Ладно, постараюсь вытянуть что-нибудь из Джона. — Она имела в виду своего приятеля, который работал в финансовом отделе «Авендинга» — ее фирмы, куда стекалось множество слухов. А другой приятель Дорис, который работал в «Хиртеке», знал даже больше, чем Джон. Женщина не упускала случая вызнать у них обоих самые свежие новости.
Через несколько дней Дорис встретилась и поговорила с Джоном. Тот подтвердил, что Альфредо выполняет чей-то заказ. Деньги поступают со стороны. Так было всегда, вот почему «Хиртек», собственно, и вырос как на дрожжах.
По всей видимости, таинственный благотворитель оказал «Хиртеку» немалую помощь. В частности, именно он, наверное, забирал часть доходов, что позволяло фирме не превышать установленных законом пределов и избегать проверок. По крайней мере так утверждала молва. «Энн говорит, что они — только верхушка айсберга», — понизив голос, сообщил Дорис Джон.
— Невероятно, — вырвалось у Дорис. Если это правда, значит, у них в руках мощнейшее оружие, благодаря которому они без труда сорвут планы Альфредо. Если это правда… — Но когда начнется строительство, все тайное непременно станет явным. «Хиртек» наверняка обратится за помощью к правительству или попытается найти партнера, поскольку сам явно не потянет…
— Верно, — сказал Джон при встрече неделю спустя. — Дорис, мне очень жаль, но…
«Милая Клер!
…Да, я ездил в Бишоп на открытие сезона, и мы с Салли, как обычно, развлекали публику. На нашем поединке присутствовали Кевин и Дорис. Суровая Дорис была чуть ли не в шоке — то ли от ужаса, то ли от омерзения; кажется, она сама не знает, от чего точно. Правда, всласть поиздеваться над Великим Спортом ей не удалось, поскольку они с Кевином потратили часть выходных на восстановление былых отношений. Надежда сказала мне, что когда-то они были любовниками, а сейчас Дорис, по-моему, и тянется к Кевину, и злится на него, в то время как он, сам того не сознавая, во многом просто полагается на нее. Они провели ночь в комнате для гостей в доме Салли, а впоследствии все настолько перепуталось, что, как говорится, черт ногу сломит. Кевин, скажем, с энтузиазмом изучает возможности, которые открылись перед ним, когда обрела свободу красотка Рамона…
…Да, Надежда еще здесь, но скоро уедет: ее корабль уже стоит в Ньюпортской гавани, которую покинет через две-три недели. Это будет печальный день. Нам с ней есть о чем вспомнить. Она часто звонит и предлагает покататься по городу; если я соглашаюсь, меня таскают за собой по всему округу Ориндж — Этакий Бен Франклин в юбке[74]. А что здесь? А почему именно так, а не иначе? А правда, что дикая горчица растет у вас испокон веку? Может, нам стоит применить другой способ? Как по-моему, не слишком ли торопится мэр? А правда то, что рассказывают о Кевине с Рамоной? Надежда забрасывает вопросами всех подряд, потом садится на велосипед и уезжает, бормоча себе под нос что-то насчет скудоумия и невежества. Настоящие зомби, возмущается она, овцы, а не люди! Если же ей удается найти тех, кто знает, чем занимается, и не прочь поговорить о своей работе, она готова толковать с ними хоть целый день, а когда уезжает, вся так и светится от радости. Какой ум, какая сила, какое мужество, восклицает она, сверкая глазами.
Поэтому местные жители одновременно любят Надежду Катаеву и слегка побаиваются. С ее многочисленными талантами и опытом она представляется порой некоей высшей формой жизни, следующим шагом в развитии человечества. Стара, но молода. Должно быть, лекарства от старости — и впрямь замечательная штука. Начать, что ли, принимать?
Разумеется, присутствие Надежды не могло не отразиться на Томе Барнарде, который до ее приезда вел в холмах жизнь отшельника. Теперь он регулярно появляется в городе. Его здесь знают многие, особенно старшее поколение; усилиями Надежды Том снова занялся городскими делами — естественно, на пару с ней. Кроме того, мы привлекли старика к борьбе за Рэттлснейк-Хилл.
Приготовления к схватке, что называется, в разгаре. Кевин и Дорис пытаются осуществить на практике советы Салли. Возможно, они даже пробурят артезианскую скважину. Салли, конечно же, пошутила, однако ты знаешь, как она шутит — с каменной индейской физиономией, поэтому люди обычно принимают ее слова всерьез. Впрочем, я не собираюсь от чего-либо отговаривать Кевина и не подумаю объяснить, что скважина, если дело дойдет до застройки холма, никого не остановит.
Дорис как-то вернулась домой в жутком состоянии — рычала на всех подряд, хлопала дверями. А я как раз — заглянул к ним, чтобы перекинуться парой слов с Кевином, и уже собирался уйти, не застав никого из взрослых. В итоге получилось (чего не хотелось ни мне, ни, уверен, Дорис), что поплакаться в жилетку она могла только противному толстяку Оскару.
Я поинтересовался, что стряслось. Оказалось, приятель Дорис из финансового отдела «Авендинга» — той компании, где она работает, сказал ей, что ее фирма сотрудничает с «Хиртеком», компанией Альфредо, и строить в Эль-Модене новый промышленный центр они собираются вместе. А мы гадали, кого Альфредо возьмет в партнеры. Как выяснилось, ларчик открывался просто.
Ничего, сказал я, зато вам будет рукой подать до работы. Дорис посмотрела на меня, что твоя Медуза Горгона. Весьма впечатляет. Потом заявила, что увольняется. Не желает больше там работать.
Почему-то мне захотелось обратить все в шутку. Любопытно было бы узнать, подумал я, насколько серьезно она настроена. Я высказался в том смысле, что сначала надо, мол, выяснить планы врага.
Дорис озадаченно уставилась на меня.
Я утвердительно кивнул.
Она сказала, что в одиночку не справится, что ей потребуется помощь.
Я пообещал помочь, чем немало удивил ее и самого себя.
Она позвонила своему приятелю и проговорила с ним около получаса. А потом в сопровождении твоего покорного слуги Дорис Яростная отправилась в Санта-Ану, в «Авендинг».
Мы свернули с трассы, миновали будку с охранником — Дорис представила меня как друга — и оказались на территории небольшого научно-промышленного комплекса.
Очутившись в лаборатории, я принялся озираться по сторонам. В тот вечер сюрпризов этот был наиболее ошеломляющим. Представь себе лабораторию, наполовину заставленную скульптурами — большими, маленькими, абстрактными, вполне узнаваемыми и прочими, прочими… Скульптуры из металла, из керамики, из какого-то неведомого материала.
— Что сие такое? — спросил я.
— Мы разрабатываем новые материалы, — ответила она. — Сверхпроводниковые и другие. А то, что вы видите перед собой, — отходы экспериментов.
— Вы хотите сказать, они с самого начала имели такую форму.
Дорис хмыкнула, но промолчала.
— Или форму им придали вы? — не отступался я.
— Да, — призналась она и прибавила, что собиралась отвезти все домой.
В тот момент меня можно было сбить с ног птичьим перышком — на худой конец подушкой. Кто знает, что еще таится в этих калифорнийских омутах? Один неосторожный шаг — и ты уже по горло в воде…
Дорис села к компьютеру, и вскоре принтер начал выдавать нам одну страницу текста за другой. Остальное, сказала Дорис, в кабинете Джона. Придется рискнуть: она-то часто работает по ночам, а вот в его кабинете ей, собственно, делать нечего. Мне было велено стоять на стреме и опасаться охранников и роботов-уборщиков.
Мы на цыпочках прокрались по коридору в кабинет ее приятеля. Снова за компьютер, снова распечатка. Я дежурил в коридоре, а Дорис ксерокопировала документы, которые нашла в письменном столе.
Она уже заканчивала, когда в коридоре появился робот-уборщик. Я лихорадочно заметался из стороны в сторону, распахнул дверь другого кабинета, набросал на пол бумаг, но увернуться не успел, и робот врезался в меня в дверном проеме.
— Прошу прощения, — сказал он. — Я убираюсь.
— Все в порядке, парень. Может, приберешь сначала здесь?
— Прошу прощения. Я убираюсь. — Он вкатился в кабинет и чем-то там щелкнул, должно быть, раздосадованный беспорядком, который я учинил. Я проскользнул мимо него и побежал к Дорис.
Часа два спустя мы вытащили на автостоянку перед зданием несколько ящиков с документами, причем едва-едва управились до того, как в лаборатории появился робот.
Снаружи нас поджидал велосипед-тандем с большим трейлером. Мы забили трейлер коробками до такой степени, что он и не подумал сдвинуться с места. Вообрази себе двоих похитителей подноготной фирмы, которые не могут увезти похищенное! Мы принялись давить на педали. Без толку. Воры, удирающие со скоростью ноль километров в час. Какой подарок для охраны!
Пришлось мне слезть и применить к трейлеру мой коронный приемчик, затем вскочить в седло и снова жать на педали, которые вращались не быстрее часовой стрелки. К несчастью, когда мы свернули с шоссе на городскую улицу, трейлер вновь замер, и понадобилось три «атомных прыжка», чтобы он покатился дальше. Правда, после, разогнавшись до пяти миль в час, мы могли за него не волноваться.
На следующий день Дорис уволилась. Теперь она на пару с Томом, которого усадила себе помогать, изучает украденные материалы. Пока не ясно, найдется ли там что-либо полезное для нас, однако Том считает, что обе компании, вполне возможно, имеют нелегальный источник финансирования или намерены использовать его при строительстве нового центра. Кроме того, некоторые документы навели старика на мысль, что тут, может быть, замешан Гонконг. В общем, рисковали мы не напрасно. Слава несгибаемой Дорис!
В знак благодарности она подарила мне одну из своих скульптур, довольно большую, из зелено-голубого керамического сплава: женщина подбрасывает в воздух птицу. Движение передано просто замечательно. Мы оба уставились на статую и некоторое время глядели на нее, не произнося ни слова.
— И давно вы этим занимаетесь? — наконец полюбопытствовал я.
— Несколько лет.
— Если не секрет, что вас побудило начать?
— Ну… Я проводила эксперимент, проверяла, как материалы реагируют на давление. Из печи появилось нечто весьма необычное, в чем я увидела форму. Обычно форму видят в облаках, а я разглядела ее тут и стала помогать ей проявиться.
Я сказал, что поставлю статуэтку у себя на террасе, когда Кевин ее достроит.
…Работа по перепланировке дома продолжается. Сейчас мой дом сильно смахивает на Парфенон: крыши нет, стен, в общем и целом, тоже. Меня уверяют, что скоро все станет на свои места. Надеюсь, что так, ибо со мной, когда я дома один, начали происходить достаточно странные вещи; быть может, когда дом достроят, это прекратится.
…Естественно, я по-прежнему чувствую себя не в своей тарелке. Однако постепенно возникает новая оболочка, создается новая жизнь. Чикаго все чаще представляется мне сном — продолжительным, необычайно ярким, но сном, который мало-помалу блекнет и забывается. Такие вот дела. Человек живет и полагает, что реальнее этого ничего быть не может. Потом это превращается в зыбкое воспоминание, а ему на смену приходит новая действительность, реальнее которой, разумеется, не может ничего быть. Никак не привыкну. Ну ладно, пиши. Жутко по тебе скучаю.
Твой Оскар».
Четыре часа в воздухе. Лидди наконец-то заснула. Я барабаню по клавиатуре портативного компьютера — не столько работаю, сколько пытаюсь отвлечься от надоедливых мыслей.
Стратегии изменения истории… Нужно придумать, как перейти из этого мира (пожалуйста, поскорее!) в мир книги. Главное — утопия.
Слова на дисплее появляются и исчезают, будто дни.
Линкольна не убивали, ничего подобного, нам известно, что все было иначе, что мировая история просто не могла избрать то направление… Кажется, нас кто-то ведет; но нет, теория Великого Вождя не проходит, ибо человечество не спасет никакой индивидуалист. Либо все вместе, либо…
Все или ничего. Ах, Памела…
Некая группа, которая то ли обладает влиянием, то ли нет, однако все ее члены — скажем, юристы — действуют сообща. Никак не могу отделаться от ощущения — несмотря на собственный опыт последних месяцев, — что спасти человечество может именно Закон. Допустим, выпускники юридического колледжа в Гарварде занимают наиболее важные посты в правительстве, МВФ, Всемирном банке, Пентагоне и спасают двадцать первый век. Похоже на правду? Не слишком, но, по крайней мере, возможно. Что нам мешает это осуществить? Только инерция, идеология, отсутствие воображения. У нас есть педагоги и проповедники, однако политически активных людей среди них, как и среди представителей иных профессий, раз-два и обчелся. А ведь нужно согласовать программу действий… Насколько невыполнимым должно стать то или иное дело, чтобы его осуществление оказалось никому не нужным? Нечто вроде теории конспирации, которая мало кого интересует.
Историю изменяет популярная книга, утопическое произведение, которое читают все подряд, читают и задумываются — во всяком случае пытаются, пускай даже неосознанно. Книга изменяет образ мыслей, и каждый человек начинает мечтать о новом, лучшем мире, и что-то делать…
Я прихожу в отчаяние. Как говорил Маркузе[75]: «Один из главных признаков опасности — то, что мы не можем представить дорогу, которая привела бы нас в утопию. Нам туда не добраться».
Нужно сделать только первый шаг, и ты уже там. Процесс, динамика, в движении жизнь… Мы должны найти дорогу. Наше воображение развито сильнее, чем у предков. Стоит сделать один-единственный шаг, и мы окажемся на дороге.
И что с того? Книга-то о чем?
Я смотрю на дисплей. Моя дочь вздыхает во сне. Какое у нее лицо… Если человек не может прикоснуться к другому, которого любит, не может его увидеть…
Мы находимся в тридцати пяти тысячах футов над поверхностью планеты. Пассажиры лайнера смотрят кино. Я смотрю в иллюминатор. Земля кажется нам неизмеримо громадной, но стоит подняться над ней…
Слова появляются и исчезают, будто…
«Марсианскую» вечеринку, на которую Хэнк пригласил всю компанию, было решено устроить на природе. Они все вместе выехали из города и покатили в сторону холмов; велосипедные фары напоминали в темноте вереницу мотыльков. «Лобос», Оскар, Надежда и Том Барнард на тандеме, который так и рыскал по дороге… У каньона Черная Звезда шоссе закончилось. Оставив велосипеды у начала тропинки, дальше они отправились пешком. В рюкзаке Хэнка, который шел впереди всех, что-то позвякивало.
— Люди высадились на знаменитой красной планете, — пробормотал Оскар, в очередной раз споткнувшись, — а мы собираемся отметить это событие, блуждая во тьме, точно дикари. Космическая одиссея наоборот!
Было тепло, время от времени принимался дуть ветерок, под порывами которого вздрагивали ветви карликовых дубов, что росли на стенах каньона. То был северный ветер из Санта-Аны, который, промчавшись над Сан-Хоакином, растерял всю свою влагу и сделался горячим и сухим.
— Санта-Ана, — проговорил, принюхиваясь, Том, повернулся к Надежде и взял ее за руку. Женщина подпрыгнула. — Статическое электричество. Хороший знак.
Электрошок при каждом прикосновении.
Приблизительно через полчаса они добрались до Горячих Источников — неширокой травянистой равнины, по которой были разбросаны крохотные озерца. Тут и там виднелись платаны, дубы, ореховые деревья, которые словно охраняли озера. На берегу самого большого из озер стоял низенький домик с павильоном. Хэнк, арендовавший этот дом на одну ночь, открыл дверь и включил внутри свет. Сразу стало видно, как лопаются на поверхности озера пузырьки. Деревья шелестели листвой, скрипели в полумраке ветвями.
— Горячо, однако!
Озеро с домом на берегу располагалось достаточно близко к самому источнику, от которого его отделяли лишь два озерца поменьше. Футов двадцати в поперечнике, от трех до пяти — глубиной. Под воду, к бетонной скамье, уводили бетонные же ступеньки, дно было усыпано песчаником, который по жесткости мало чем отличался от бетона. Короче, все, что нужно, имелось в наличии.
Хэнк, Джоди, Майк и Оскар пошли в дом, класть в холодильник продукты. А остальные, сбросив с себя одежду, попрыгали в воду. Плеск, визг, восторженные вопли… Вода обжигала, но не слишком сильно; стоило коже привыкнуть, как по всему телу разливалось блаженство.
Какое-то время спустя на берегу появился Оскар — огромное белое пятно в ночной темноте. «Осторожно!» — крикнул Кевин. Оскар казался в эту минуту сказочным великаном — раза в три выше любого человека, широкоплечий, с голой грудью, громадным животом и толстыми, как стволы деревьев, ногами. Те, кто сидел в воде, не сводили с него глаз. Он вскинул голову, внезапно присел на корточки, широко раскинул руки и сделал вид, будто прыгает в озеро, летит и падает, точно гигантское пушечное ядро. «Не надо! Вода выйдет из берегов! Или дно треснет!» Оскар топнул ногой, яростно потряс черными кудрями, отбежал чуть назад, рванулся вперед, снова назад; во всех его движениях ощущалась та самая носорожья грация, которую Кевин и Дорис наблюдали в Бишопе. Из домика, привлеченные шумом, выскочили Хэнк, Джоди и Майк. Оскар неожиданно взмыл в воздух этаким большим белым китом, на мгновение завис над озером, а затем плюхнулся в воду, подняв кучу брызг.
— Господи! — воскликнула Габриэла. — Озеро-то обмелело!
— А если Оскар вылезет…
— Оскар, на берег мы вас не пустим, — выдавила сквозь смех Дорис.
Оскар выпустил изо рта струю воды, будто изображая из себя статую-фонтан.
— С какой скоростью заполняется озеро? — поинтересовался Майк. — Десять галлонов в минуту? Значит, к утру вода поднимется до прежнего уровня.
— Надо подлить в озеро текилы, — заявил Хэнк, который держал в руках поднос с бутылками и стаканами. — Это будет жертвоприношение. Давайте разбирайте.
Джоди принялась передавать стаканы.
— Эй, Джоди, мы сами справимся, сядь отдохни!
— Хэнк уже несет маски, надо поспешить. Хэнк и впрямь разложил на берегу с десяток собственноручно изготовленных из папье-маше масок.
— Здорово, Хэнк!
— Еще бы! Я провозился с ними целых два месяца.
Он начал раздавать маски, тщательно выбирая, кому какую. Кевин получил лошадиную, Рамона — орлиную, Габриэле выпало стать петухом, Майку — рыбой; Том превратился в черепаху, Надежда — в кошку, Оскар — в лягушку; Дорис стала вороном, Джоди — тигром, а сам Хэнк надел маску койота. Во всех масках были прорези для глаз и для рта — чтобы можно было пить. Отовсюду доносились возгласы и смех: люди изучали друг друга в новом обличье — причудливом, диковинном, отчасти хищном.
— Хей-хей!
Все хором повторили фразу.
Джоди спустилась по ступенькам в озеро, присвистнула, ощутив температуру воды. Стройное тело, увенчанное тигриной маской, изогнулось так, словно Джоди и впрямь превратилась в тигрицу. Хэнк расхаживал по берегу, предлагая на выбор стаканы или бутылки.
— Текила у Хэнка своя, — сообщил Том Надежде. — Он выращивает кактусы у себя в саду, сам экстрагирует, ферментирует, перегоняет. — Том отхлебнул из стакана. — Бр-р, ну и гадость! Эй, Хэнк, плесни-ка мне еще.
— По-моему, очень вкусно. — Надежда вдруг закашлялась.
— Да, текила — напиток богов, — с усмешкой заметил Том.
Хэнк замер на берегу. Выглядел он совершенно естественно, будто всю жизнь ходил без одежды и в маске койота. «Слушайте ветер!» Сквозь журчание воды, если прислушаться, можно было различить шелест ветра; внезапно в ночи словно вспыхнул яркий свет, и каньон стал виден как на ладони: узкая горловина, высокие каменные стены — обо всем этом рассказывал ветер. Хэнк сдвинулся с места, принялся бормотать себе под нос; время от времени к нему присоединялись и другие, и тогда над озером звучало великое слово «Аум». Фразы, что срывались с губ Хэнка, представлялись одновременно бесмысленными и исполненными глубокой мудрости. «Мы происходим от земли, мы — часть земли». Затем началась песня: «Ийя-ух, ийя-ух, а-умм!» Нет, то была не песня — Хэнк читал нараспев поэму, написанную на языке, которого не знал никто из присутствующих. «Мы происходим от земли, как вода, что проливается в мир. Мы — пузыри земли. Пузыри земли». Снова тарабарщина — то ли санскрит, то ли язык шошонов (какой именно, было ведомо лишь шаману). Хэнк крался по берегу озера точно койот, приближающийся к курятнику. Остальные стояли по пояс в воде и пели, отчетливо ощущая, что должны подчиняться койоту. Неожиданно койот завыл, а следом за ним все, как могли, громко залаяли на небосвод.
— Черт возьми! — воскликнул Хэнк, прыгнув в пруд. — Когда весь мокрый, на ветру холодновато.
— Прими текилы, — посоветовал Том.
— Отличная мысль.
Джоди пошла в дом, чтобы принести еще спиртного. Войдя внутрь, она включила телевизор, однако убрала звук. Экран засветился наподобие лампы, мелькавшие на нем фигуры казались разноцветными абстракциями. Джоди набрала музыкальную программу, и к шелесту ветра присоединилась мелодия, которую вели арфы и флейты. На черном небе мерцали звезды, над макушками деревьев сверкала, будто самоцвет, будто десять Юпитеров, выведенная на орбиту гигантская солнечная батарея. Луна должна была взойти не раньше, чем через час.
— Вода становится слишком горячей, — проговорила Рамона (широкоплечий орел с гладкой мокрой кожей, стоявший на мелководье). — Стоит из нее вылезти, тут же замерзаешь. И ветер вдобавок… Никак не приспособиться.
— Мне почему-то вспоминается рассказ о том, как Мюир ночевал на Шасте[76], — отозвалась черепаха. — Он был сыном священника-кальвиниста, который не давал ему спуску, поэтому вырос привьганым ко всему и Сьерра ничуть его не пугала. Но однажды они с приятелем поднялись на Шасту, и на вершине их застала пурга. Мюир наверняка бы погиб, однако в те дни на Шасте еще имелись горячие источники, и вот Мюир с приятелем разыскали на вершине озеро и прыгнули в воду. Но та оказалась жутко горячей, градусов шестьдесят пять; к тому же от нее разило сероводородом. Они вылезли на берег и, естественно, мгновенно замерзли. Хорошенький выбор — свариться заживо или превратиться в ледышку, верно? Им оставалось лишь одно: они всю ночь то прыгали в воду, то вылетали на берег, пока не отупели настолько, что перестали различать жару и холод. Впоследствии Мюир говорил, что ночь выдалась тяжелой, из чего следует, что ночка и впрямь была о-го-го, раз о ней так отзывался Джон Мюир.
— Он смахивает на нашего Хэнка, — сказал тигр. — Мы как-то отправились в горы, внезапно разразилась гроза, я повернулась к Хэнку и вижу — он лезет на дерево. Я кричу: «Какого черта? Ты куда?» А он отвечает, что хочет полюбоваться молниями.
— А когда мы были в Йосемитской долине и поднялись к водопадам, Хэнк забрел по колено в воду и подошел к самому обрыву, и наплевать ему было, что лететь в случае чего придется целых три тысячи футов! — прибавил петух.
— Ну да, — отозвался Хэнк, — ведь иначе я ничего бы не увидел.
Все рассмеялись.
— И потом, дело было в октябре, вода стояла низко.
— А помнишь водонапорную башню в Колорадо? Мы залезли на самый верх, и тут появляются какие-то чудаки, которые принимаются с нее нырять. А до воды футов пятьдесят — шестьдесят! Ну вот, они все нырнули, и тут Хэнк встает на край, чтобы получше разглядеть, целы они или нет, и, разумеется, летит вниз!
— Я бы нырнул и раньше, — откликнулся койот, — но сообразил, что можно, только когда увидел этих ребят.
— А как-то раз мы ехали на подъемнике на вершину Биг-Беар, — продолжал рассказывать петух, справившись с приступом смеха, — и Хэнк сказал: «Слушай, до чего же хочется взять и полететь! Шикарное, должно быть, ощущение». Я не успела и рта раскрыть, как он прыгнул с подъемника, пролетел футов тридцать и шлепнулся на склон горы!
— И оцарапал лыжами лицо, — добавил Хэнк. — Причем не знаю как.
— А когда ты заставил Дамасо взобраться на Джошуа-Три…
— Я погорячился, — признался койот. — Он испугался, оступился, когда мы шли по уступу, и покатился вниз, да так быстро, что я едва успел схватить его за волосы. Представляете картинку: человек висит над пропастью, а другой вцепился ему в волосы!
— Я согрелась, — сообщил орел, погрузившись в воду по самую маску, и передвинулся поближе к лошади. От прикосновения Рамоны у Кевина забурлила в жилах кровь, а женщина и не думала отодвигаться. Кровь приливала к сердцу, грозила разорвать сосуды; Кевин судорожно сглотнул. Магия прикосновения… Из воды на миг показалось плечо Рамоны, такое же горячее, как сама вода. Пар, что поднимался над озером, вдруг приобрел розовый оттенок — по телевизору начали передавать отчет о высадке на Марс. Интересно, подумалось Кевину, можно ли испытать оргазм через прикосновение?
Оскар и Дорис, лягушка и ворон, выясняли — естественно, в шутку, — кто из них был в своей жизни ближе к гибели и что страшнее — угодить под свалившуюся откуда-то железку, летать с Рамоной, бороться с Ванкуверскими Девственницами или вытаскивать из охваченного пожаром помещения важные документы… Тем, кто слышал этот разговор, оставалось только удивляться, как люди могут похваляться собственной глупостью. Кошка пихнула в бок черепаху и показала на лягушку. Черепаха покачала головой и кивнула в сторону орла с лошадью. Кошка пожала плечами.
— По-моему, пора, — заявил койот. — Марс, кажется, приближается.
— Сделать громче?
— Нет.
Арфы, флейты, шелест листвы словно аккомпанировали отчету о высадке людей на другую планету. Экспедиция долго откладывалась, то и дело возникали всякие неувязки, но сейчас она наконец-то близилась к завершению, которое, впрочем, было одновременно началом — началом чего-то такого, что не суждено было увидеть никому из ныне живущих, но от того ничуть не менее важного. Экран телевизора стал на мгновение окном в новый мир, в новую историю.
…С орбиты было запущено несколько автоматических зондов, которые совершили посадку в бассейне Эллада, именно там, где планировал посадить корабль начальник экспедиции. На всех зондах имелись телекамеры, которые в данный момент и передавали изображение садящегося корабля. Режиссерам трансляции было из чего выбирать, и они время от времени выводили на экран картинки сразу с двух или трех камер. Эллада, наиболее крупный кратер на поверхности Марса, росла на глазах, ее выстланное красноватым песком, усыпанное камнями дно постепенно приближалось. Потом появлялась иная картинка: розовое небо и черная, окруженная белым нимбом точка, которая увеличивалась с каждой секундой. Вот она превратилась в модуль с парашютом, внезапно ослепительно засверкала — сработали тормозные двигатели. Теперь на экране возник вид с орбиты: посадочный модуль, похожий сверху на пух чертополоха, опускается в кратер. Кадры, которые непременно станут достоянием истории, срез настоящего, лишь в котором все и происходит. Экран телевизора как будто сделался невероятно большим.
Шаман-койот снова завел свой речитатив, к нему присоединились и некоторые другие маски. Буквально все — мерцающие звезды, черная листва, черное же небо, шелест ветра, журчание воды, таинственная мелодия, голоса, привкус текилы, телеэкран, от которого исходило красное сияние, темный силуэт павильона, — все слилось воедино, возникло нечто цельное, не поддающееся разъединению. Черепаха, на мгновение вынырнув из пелены мистики, не могла не восхититься явно присущим шаману чувством обстановки. Как иначе можно было ощутить себя в этот великий миг заодно с человечеством? Тем временем модуль приблизился к поверхности Марса почти вплотную, и они увидели, как взвихрился красный песок, словно поднятый ветром — таким, как тот, что задувал над озером; их голоса стали громче, черепаха вдруг ощутила в сердце то, о чем, казалось, давным-давно забыла. Усмехаясь под маской, Том пел вместе с остальными. Модуль скрылся в облаках алой пыли. «Хей! Хей!» — закричали маски, прыгая в воде.
Люди высадились на Марсе.
Изображение красной планеты исчезло, на экране появились комментаторы, которые принялись задавать вопросы гостям телестудии. Хэнк сходил в дом и вернулся с парой больших надувных мячей, которые бросил в воду. Маски играли в нечто вроде водного поло, разговаривали, потягивали текилу, время от времени поглядывая на экран, где мелькали лица астронавтов.
— Интересно, каковы были их первые слова?
— Если они опять сморозили какую-нибудь глупость, как на Луне, меня вывернет наизнанку!
— Как насчет: «Что ж, мы на месте»?
— Наконец-то дома!
— Марсиане приземлились!
— Отведите нас к вашему начальству!
— Если не включим звук, так и не узнаем.
— Вот это фраза так фраза!
— Не надо, послушаем завтра в новостях. Тем более говорить красиво они наверняка не умеют: ты же знаешь астронавтов.
Посреди озера, видимо, подгоняемый паром, что поднимался причудливой формы струйками над поверхностью воды, медленно вращался один из мячей. Призрачный желтый свет. Поднятые руки, обнаженные тела, звериные маски. Тела светились в темноте, будто внутри каждого горел огонек.
Вскоре голоса стихли. Люди отдыхали, наслаждались покоем, ощущали кожей течение воды и дуновение ветра. Вслед за мышцами расслабилось и сознание. Орел снова придвинулся к лошади — неторопливо, точно вальсируя в клубах пара. Внезапно на воду спланировала дюжина-другая листьев платана, которые на какой-то миг словно зависли в воздухе рядом с орлом. Рамона повернулась и села, прижавшись к Кевину. Широкие плечи, мускулистые руки, плоская грудь… Один листок опустился ей на голову.
Общая беседа расстроилась, теперь каждый разговаривал со своим соседом. Петух и рыба, взяв полотенца, растаяли в темноте. Том с Надеждой обсудили высадку на Марс, вспомнили общих знакомых из числа тех, кто имел отношение к экспедиции… Койот и тигр выбрались на берег, сели лицом к лицу, взявшись за руки и подпевая музыке: Хэнк маленький и жилистый, Джоди высокая, с пышными бедрами и роскошной грудью. Кевин и Района молча наблюдали за ними.
Лягушка и ворон, что сидели в озере друг напротив друга, изредка перебрасывались мячом, не давая тому уплыть вниз по течению, и обменивались порой ничего не значащими фразами. Ворон то и дело искоса поглядывал на лошадь и орла. А Том и Надежда, которые, казалось, с увлечением предавались воспоминаниям, на самом деле внимательно следили за всеми сразу.
— Посмотри на мои пальцы, — проговорила лошадь. — Лиловеют прямо на глазах.
— Мои тоже, — отозвался орел. — И не только пальцы. — Района вылезла из воды, уселась на бетонный бордюр, сняла маску и тряхнула волосами. Кевину подумалось, что с масками эффект получился обратным тому, которого, должно быть, добивался Хэнк: лицо без маски выглядело бесконечно более нагим, нежели обнаженное тело.
— Я запарилась, — сказала Рамона, кинув на Кевина взгляд, от которого у того перехватило дыхание. — Может, пойдем проветримся?
— С удовольствием, — отозвался он, ощущая, как жеребец внутри его становится на дыбы. — Луна, похоже, вот-вот взойдет. Можно подняться на гребень, встретить ее восход.
— Договорились.
Они зашли в дом, вытерлись, оделись, затем вернулись к озеру.
— Пойдем погуляем, — сообщила Рамона.
Вскоре после их ухода Дорис тоже выбралась из воды. Ее тело по сравнению с телом Рамоны выглядело едва ли не рыхлым.
— Жарко, — произнесла она сдавленным голосом, не обращаясь ни к кому в отдельности, встала и быстрым шагом направилась к дому. Лягушка молча проводила ее взглядом.
— А вам не хочется последовать за ней? — тихо поинтересовалась у Оскара кошка.
— Ни в коей мере, — ответила лягушка, глядя на воду. — Если бы она жаждала моей компании, то наверняка сказала бы об этом.
— Совсем не обязательно. Возможно, она просто постеснялась…
— Не думаю. Она… Черт побери! — Оскар взял с бордюра бутылку, допил то, что в ней оставалось. — Фью! — Нырнул, вызвав небольшое цунами, подплыл к столику на другом берегу, приложился к другой бутылке, повернулся — и увидел, что Дорис исчезла.
Тогда Оскар снял маску, вылез на берег, оделся. На дне озера, чудилось, пульсирует загадочный свет, который пробивается сквозь пелену красного пара. Рябь на поверхности напоминала что-то такое… Но где же Дорис? Оскар вздохнул, почувствовал, как сходит с лица улыбка. Может быть, она и впрямь хотела, чтобы он к ней присоединился? Дала хотя бы знать…
Ветер приятно холодил разгоряченное тело, несмотря на то что сам по себе был сухим и горячим. А тело радовалось новым ощущениям. Может быть… Что ж, надо найти Дорис, и чем скорее, тем лучше. Оскар обулся, подошел к озеру, присел на корточки и вполголоса сообщил Надежде:
— Пойду поищу.
— Она выбрала ту же тропинку, что и Кевин с Рамоной. Идите. Думаю, она вам обрадуется.
Оскар выпрямился, посмотрел на росший на берегу платан. Внезапно у него слегка закружилась голова. Столько веток на фоне звезд! Каждая раскачивается в своем собственном ритме, который зависит от того, насколько далеко она расположена от ствола… Ладно, еще один глоток текилы, и вперед. Поглядев под ноги, он увидел тропу так отчетливо, словно она была вымощена желтым кирпичом, и двинулся по ней в лес.
Том и Надежда сидели рядом, сняв маски и подставив лица ветру. Хэнк и Джоди по-прежнему что-то напевали, словно упорядочивая ночные звуки. Тому захотелось присоединиться к ним, и он произнес: «Аум». Песчаник под ногами был одновременно скользким и жестким, небо на востоке чуть посветлело — вставала луна. Хэнк и Джоди поднялись — небольшого роста мужчина, высокая женщина — и рука в руке направились к павильону, прихватив по дороге полотенца.
— Вот так, — проговорил Том и засмеялся. Телеэкран показывал посадочный модуль на каменистом дне кратера Эллада. — Диковинная инопланетная штучка.
— Именно это они сказали, когда вышли наружу?
— Нет, — покачал головой Том. — Это сказал я.
— Понятно, — кивнула Надежда. — Думаю, они изрекли нечто похожее. А почему бы нам не распить еще одну бутылку текилы? Мне она начинает нравиться.
— Неужели? — Том взял со стоявшего на берегу столика полную бутылку. — Признаться, у меня немножко шумит в голове.
— У меня тоже, если, конечно, мы говорим не о разных вещах. Замечательная штука, хоть и крепкая.
— Не так давно вы рассуждали иначе.
— Что было, то прошло. Знаете, я почему-то все сильнее мерзну. Наверно, пересидела…
— Можно подняться выше по течению. Там вода горячее.
— Если вы не против.
Надежда встала и мелкими, осторожными шажками направилась вверх по руслу ручья. Ее серебристые волосы словно светились в темноте, а благодаря стройной фигуре она выглядела совсем молодой. Том моргнул, крепко стиснул в кулаке горлышко бутылки и последовал за Надеждой.
До чего же странно, когда вода теплее, чем воздух! Надежда скрылась за деревьями, лишь поблескивали иногда во мраке волосы. Том невольно вздрогнул, пораженный чудесным зрелищем: нагая женщина бредет ночью по воде, над которой поднимаются едва различимые струйки пара. По берегам ручья выстроились папоротники.
Добравшись до следующего озерца, Том увидел, что Надежда стоит у берега, по колено в воде и по пояс в пару. Над восточной стеной каньона показалась луна; привыкшим к темноте глазам ее свет почудился непереносимо ярким, однако они быстро приспособились, и луна стала обычной — бледной и тусклой.
— Вы были правы, — заметила Надежда, — здесь теплее.
— Отлично.
Они сели на бордюр, опустив в воду ноги. Ветер почти мгновенно высушил кожу, стало прохладно, и они соскользнули в озеро.
— Надеюсь, Оскар найдет Дорис, — сказала Надежда, забирая у Тома бутылку с текилой.
— Может быть.
— Во всяком случае, пускай попытается. — Она рассмеялась. — Какие, кстати, красивые тела!
— Да, особенно у Рамоны и Джоди.
— А у Кевина с Хэнком? — лукаво поинтересовалась женщина и пихнула Тома локтем в бок.
— Конечно-конечно.
— А у Габби, у Майка, Дорис и Оскара? Том не выдержал и засмеялся.
— По правде говоря, все они кажутся мне не до конца сформировавшимися, — произнесла Надежда, придвигаясь поближе. — Как у подростков. По-настоящему красивое тело должно быть немножко другим. У них чересчур гладкая кожа; какая-то безжизненная. Не то что у вас, — прибавила она, ущипнув Тома за руку.
— Да, им не помешает пара-тройка морщин, — со смешком согласился Том. Ну и дела, подумалось ему, ну и дела. — Морщины добавляют характера.
— Чего-чего, а характера у меня в избытке. — Надежда усмехнулась.
— Взаимно.
— И потом, они почему-то не любят разноцветных волос.
— Вам хочется разнообразия? «Богатство даровал Господь…»
— Именно разнообразия. Или сундука с сокровищами. — Пальцы Надежды пробежались по его руке.
Том нащупал на дне песок, набрал горсть, написал им на груди Надежды свои инициалы.
— Т. Б. Неплохо, но непонятно. — Он заменил буквы пустыми квадратиками.
Надежда тоже набрала песку, разрисовала Тому лоб, скулы и щеки.
— Какой у вас грозный вид! Ни дать ни взять индейский воин.
— Улюлю! — Том, в свою очередь, разукрасил лицо Надежды, нанес на каждую щеку по две полоски. — Жуть!
— Готова поспорить, они и целоваться не умеют, — проговорила женщина и прильнула к Тому.
Когда поцелуй закончился, Барнард засмеялся.
— Да, — согласился он, — до такого им далеко.
Они продолжали рисовать на телах друг друга узоры, не забывая и о других развлечениях. То и дело звучали фразы вроде: «И этому их надо учить», «И этому», «И… вот… этому»…
При свете луны Том отчетливо видел Надежду, ее испещренное песчаными разводами теплое тело, по которому вдруг пробежала дрожь. Нагнулся, поцеловал сначала одну грудь, потом другую. На зубах заскрипел песок, однако Том не обратил на подобную мелочь ни малейшего внимания. Шелест листвы, журчание воды, зависшая в небе половинка луны, яркие звезды, женское тело в его руках… Почему-то захотелось сравнить ребра, что прощупывались под кожей, со штакетинами забора.
Издалека донесся лай койотов, удивительное глиссандо, которого не повторить ни одной собаке, — странно мелодичное, восторженное, полубезумное. Со стороны хижины долетел не то крик, не то стон; Надежда и Том переглянулись и засмеялись: все складывалось в причудливый узор, который возник совершенно неожиданно и вряд ли сможет возникнуть снова. Такое бывает раз в жизни и никогда больше не повторяется. Койоты продолжали лаять; заскрипели под ветром деревья; Надежда притянула Тома к себе.
Когда они вернулись к действительности, женщина улыбнулась.
— Мы с тобой всех их благословили.
Кевин с Рамоной, лошадь и орел, поднялись по каньону над источником и углубились во мрак ночного леса. Если тут где-то и была тропинка, они ее не заметили. Кевин улыбался: ему нравилось лавировать между деревьями, переступать через поваленные стволы. До чего же хорошо, что дует ветер — внутри все чуть ли не спеклось, лицо до сих пор в поту!
У разветвления каньона Кевин остановился. Рамона встала рядом, прижалась к нему. В детстве он облазил все окрестные каньоны и знал их как свои пять пальцев, но сейчас, в призрачном полумраке, никак не мог сосредоточиться и вспомнить, не мог сообразить, куда идти. Все понятно — лес, ночь… Скоро взойдет луна, тогда ориентироваться станет легче. А пока… Кевин свернул налево. В любом случае они не заблудятся, рано или поздно выберутся на гребень.
Идти стало немного тяжелее, словно они шагали по лестнице с изрядно выщербленными ступенями. Иногда приходилось даже подтягиваться на руках. Наконец они выбрались на широкий гребень, что полого поднимался в направлении Седельной горы. Под ногами зашелестела палая листва, прикрывавшая голый песчаник. Кое-где росли чахлые дубки; если присмотреться, можно было различить редкие кустики полыни.
Небо на востоке посерело, затем стало снежно-белым. Взошла луна. Звезды мгновенно потускнели, небосвод приобрел пепельный оттенок, пролегли тени, и гребень словно преобразился. Кустики полыни напоминали теперь припавших к земле животных, дубки качались на ветру: казалось, они тянут к людям руки с длинными пальцами.
Внезапно на фоне луны — большой, яркой настолько, что можно было разглядеть и темную половину, — промелькнула тень. «Что такое?» — изумился Кевин. Тут он сообразил, что тень двигалась не по воздуху, а по гребню. И была не одна. Животные вскинули к небу узкие морды; несколько долгих секунд спустя донесся вой.
Койоты. «Быстро же они откликнулись на зов Хэнка», — прошептала Рамона. Ее шепот прозвучал на удивление таинственно; ночь балансировала на грани возможного, койоты тявкали то вместе, хором, то по отдельности. Кевин невольно вздрогнул, по спине побежали мурашки. Инстинктивно привлек к себе Рамону (шок прикосновения); они обнялись. Подобное в Эль-Модене среди друзей было в порядке вещей, однако ни Кевин, ни Рамона раньше не позволяли себе чего-то такого. Сейчас это произошло впервые. Они попятились, каждый в свою сторону, уставились друг на друга: даже в призрачном лунном свете Кевин видел, какая гладкая, прямо-таки бархатная у Рамоны кожа. Иссиня-черные волосы, поблескивающие в полумраке глаза… белые зубы, закусившие нижнюю губу, когда они поцеловались. Изнутри рвались звуки, похожие на восторженное тявканье койотов. Первый поцелуй! Кровь в жилах Кевина преобразилась в нечто более кипучее, яростное, свободное. Его кровь стала ветром.
С Дорис все было иначе. Она шла, не разбирая дороги, вне себя от злости. Знала только, что шагает приблизительно в том же направлении, в каком ушли Кевин с Рамоной. Зачем она их преследует? Глупо, смешно, нелепо. Если бы Кевин был один, она бы догнала его и спросила — крикнула бы так, чтобы у него зазвенело в ушах: «Почему? Почему не я? Ведь мы много раз занимались любовью, были добрыми друзьями, жили по соседству столько лет, что и не сосчитать. Но ты никогда не смотрел на меня так, как смотришь на нее. Да, мы смеялись, развлекались, занимались любовью, вроде бы наслаждались жизнью, но частичка тебя все время была в каком-то другом месте. Со мной ты был не страстным любовником, а всего лишь хорошим другом». «Чтоб тебе пусто было!» — воскликнула Дорис. Естественно, за шумом ветра, который смутно напоминал звуки флейты, ее никто не услышал. У них с ветром и каньоном словно вдруг составился заговор: они прикрывали, защищали друг друга. Поэтому никто посторонний не мог услышать слов Дорис, если, конечно, она не начнет кричать, а этого не будет. «Я не из тех, кто кричит. Да, я могу повысить голос, резко оборвать, осадить. Но истерик Дорис Накаяма не закатывает. Ааа! — внезапно взвизгнула Дорис, тут же прижала к губам ладонь, укусила себя за палец, криво усмехнулась, шмыгнула носом. Сплюнула, размазала по щекам слезы. Как хорошо бежать по ночному лесу, врезаться в деревья, ломиться сквозь кусты! — Дурак! Ну да, Рамона высокая, красивая, умная и в постели, наверняка, хороша. Но чему она может тебя научить? Два сапога пара. Нет, не сапога. Два тупых башмака. На двоих у вас не больше ума, чем у камня на дороге. Теперь я понимаю, почему ты предпочел ее мне».
Очутившись у развилки, Дорис не раздумывая кинулась влево, вверх по крутому склону. Она атаковала склон столь решительно, словно тот был ее личным врагом. Должно быть, подумалось ей, ты просто перегрелась. Бормоча что-то себе под нос, женщина продралась сквозь кустарник; из-под ног у нее вспорхнули голуби. Далеко птицы не улетели, опустились на соседний куст. Дорис еще долго слышала их воркование. Она ловила запах полыни — аромат холмов и самого округа Ориндж. Здесь пахло полынью за много-много лет до появления людей, лабораторий, апельсинов и эвкалиптов. Дорис растерла между пальцами полынный стебелек, понюхала ладонь.
Почему-то ей вспомнился Хэнк с его идиотским ритуалом. Она пробормотала: «Аум». Эти холмы принадлежат ей, что бы там ни утверждали остальные.
Дорис поднялась на гребень в тот самый миг, когда койоты затянули свою безумную песню. Различив в полумраке человеческие фигуры, женщина юркнула в кусты, испугавшись, что Кевин с Рамоной подумают, будто она за ними шпионит. Всякие мысли насчет того, чтобы застать Кевина одного, мгновенно куда-то исчезли. Наконец она рискнула пошевелиться, выглянула из-за куста — и увидела, как они обнялись и поцеловались: стройные силуэты на фоне неба, словно вышивка в стиле девятнадцатого века — серебро на черном — под названием «Влюбленные». Дорис вскочила и, не обращая внимания на шум и треск, что сопровождали ее движения, бросилась вниз.
— Что это было? — спросила Рамона, отодвигаясь от Кевина.
— Что?
— Ты не слышал? Мне показалось, я заметила краем глаза какое-то движение. В той стороне, откуда мы пришли.
— Очередной койот.
— Слишком большой для койота.
— Гм-м…
Кевину вдруг вспомнилась тень, которую он видел в ночь после первого заседания нового городского Совета. Странно, очень странно… Поговаривают, будто в горах Санта-Ана вновь появились пумы; правда, ему до сих пор ни одна не попадалась. Вряд ли пума подошла бы так близко к людям, и потом, они, как правило, не спускаются на равнину… В любом случае при Рамоне ни о чем таком упоминать не надо, не стоит портить ночь.
— Может, это пума? — задумчиво произнесла Рамона.
— Нет. — Кевин кашлянул. — По крайней мере мне так не кажется.
Неожиданно почудилось, будто в тявканье койотов можно разобрать слова: «Ну и зря! Ну и зря!»
— Давай спустимся в другой каньон, — предложила Рамона.
Кевин утвердительно кивнул. Они двинулись по гребню, обходя редкие деревья; вскоре луна уже светила им в спины, а впереди скользили длинные, густые тени. Ветер ерошил волосы, приятно холодил лица. Они часто останавливались и целовались, и каждый поцелуй был продолжительнее и неистовее предыдущего и заключал в себе целый мир.
Справа, в той стороне, где прятались во мраке горячие источники, можно было разглядеть неглубокий и довольно широкий каньон.
— Смотри! — воскликнула Рамона. На дне каньона виднелось несколько платанов, самый высокий из которых напоминал часового, что охраняет каньон; с его ветки свисало нечто вроде лианы. — Качели! Это Качельный каньон!
— Угу, — подтвердил Кевин. — Теперь я знаю, где мы.
— Пошли покачаемся, — проговорила Рамона, оглянувшись на него с лукавой девичьей улыбкой.
Спустившись в каньон, они обнаружили, что качели остались точно такими же, какими запомнились с детства: толстая веревка, привязанная к ветке на достаточном удалении от могучего ствола. Дно каньона шло под уклон, и можно было схватить веревку за узел на конце, разбежаться и прыгнуть, а там, если будет желание, встать на деревянную поперечину, что располагалась чуть выше узла. А потом — взмыть по дуге над землей, над деревьями и кустарником…
Они качались по очереди. Кевин наслаждался полетом, вкусом поцелуев на губах, прикосновениями — в те моменты, когда они останавливали качели и помогали друг другу слезть. Ветер, призрачный свет, длинные тени… Он будто утрачивал вес, сбрасывал с себя некое бремя, давившее прежде на плечи, мало-помалу преодолевал притяжение Земли. Ветер дул в спину, словно подгоняя, помогая достичь звезд; когда же качели начинали двигаться обратно, до чего же здорово было раскинуть руки, прыгнуть, не ощущая в теле никакого веса, и очутиться, приземлившись, в крепких руках Рамоны.
Они словно присоединились к тем, кто высадился на Марсе, и летали сейчас при силе тяжести в две пятых той, к которой привыкли с детства.
— Кевин, — выдохнула Рамона после очередного полета, — мы можем качаться вместе. Нужно всего-навсего встать с разных сторон доски. — Они снова поцеловались; руки жадно ласкали тела. — Как думаешь, получится?
— Наверняка! Давай попробуем.
Кевин схватился за веревку, Рамона взялась немного выше. Они разбежались, а когда оторвались от земли, взобрались на доску, которая так и норовила вырваться из-под ног. Наконец им удалось обрести равновесие. Стоя лицом к лицу на доске, летящей сквозь ночь, обдуваемой сухим, горячим ветром, они поцеловались. Языки говорили между собой на, если допустимо такое выражение, наречии прикосновений, куда более выразительном, нежели обыкновенные слова; Кевину показалось, он рискует навсегда забыть речь. Рамона засмеялась, плотнее прижалась к нему. Доска медленно вращалась. «Ты помнишь, как мы с тобой целовались в третьем классе на заднем дворе школы?» — прошептала она. Кевин изумленно помотал головой. Неужели это было на самом деле? Рамона поцеловала его в ухо, пощекотала языком. По телу Кевина словно пробежал электрический разряд, и он едва не свалился с доски. Положил руки ей на ягодицы; Рамона прижималась все сильнее. «Я хочу расцеловать тебя всего!» Она расстегнула ширинку на брюках Кевина, сунула руку внутрь, крепко сжала; Кевин даже задохнулся от неожиданности и боли. Рамона скинула с себя белье, которое улетело в ночь. Лишенные веса, они целовались на вращающейся доске, парили, точно пух одуванчика…
— С возвращением, — сказал Кевин. Они соскользнули с качелей, выпустили из рук веревку, повалились наземь. Внезапно Кевин обнаружил, что белье Рамоны на месте, как, впрочем, и его собственное. Что за шутки? Мысли опережают действия… Зато какое наслаждение погладить ее по упругому бедру, оттянуть резинку… Раздевание по второму кругу? А что, неплохая идея. В конце концов, мало что сравнится с удовольствием, какое любовники получают, раздевая друг друга: расстегивают пуговицы, срывают одежды, освобождают естество. Обнаженные, внутри мы по-прежнему одеты, однако буйство плоти, что вибрирует под твоими ладонями, жажда близости, магия прикосновения (кожа к коже, тело к телу) уничтожают покровы без следа. Проникнуть в нее, стать мужской частью нового существа, что возникло из двоих людей, ощутить себя поглощенным женской половиной…
Кевин поднял голову. Веревка лениво раскачивалась на ветру, время от времени задевая барвинок, которым порос ствол платана. Лепестки и целые цветки взмывали в воздух и мягко планировали на землю, падали вокруг, опускались на лицо Рамоны (глаза зажмурены, рот приоткрыт, словно она чему-то удивляется), щекотали ему спину, накрывали их волшебным одеялом. Он увидел возле дерева черную пуму, которая прыгнула на нижнюю ветку, улеглась, свесив лапы, и уставилась на них громадными, как плошки, глазами; животное негромко урчало, звук напоминал шорох прибоя. Это урчание окутывало ночь заодно с шелестом ветра, пронизывало насквозь тело, увлекало в забвение, в вечное «сейчас». Мир поплыл перед глазами Кевина…
Оскар почти сразу сбился с тропинки, чуть было не свалился в источник, но отделался тем, что обжег колено. По лицу хлестнули ветки. Он зачарованно уставился на бурлящую поверхность озера: казалось, на дне лежит шланг, из которого бьет струя воды. Так странно…. Пустынное побережье, кругом сплошные скалы, и на тебе — столько воды. Причем жутко горячей. Впрочем, ничего удивительного, если вспомнить, чему учили в колледже — сколько, оказывается, надо всего знать, чтобы разбираться в законах! Прошло много лет, а то, что говорила на занятиях насчет подземных вод Салли, до сих пор сидит в памяти. У него под ногами древние холмы, сквозь пористый камень которых вода проникает без малейшего труда. Таким образом, почва здесь достаточно влажная — на глубину в несколько футов (или несколько сот — зависит от рельефа местности). Вода течет под землей по многочисленным тайным руслам, иногда поднимаясь к поверхности. К примеру, тут, где она выходит через трещину в скале. Водопад наоборот. А горячая она потому, что недра планеты согревают ее своим теплом. Господи Боже, неужели под землей и впрямь так жарко? Ну да, толщина земной коры составляет от силы десяток километров, а расстояние между ней и ядром — сотни миль. Получается, он стоит на кипящей лаве, от которой его отделяет нечто вроде тонкого слоя алюминиевой фольги.
Оскар опустил в источник ладонь; вода обожгла пальцы, и он торопливо отдернул руку, а затем, опасливо поглядывая на струйки пара, которые вдруг начали слабо светиться розовым, побрел вверх по каньону, размышляя о Пеллюсидаре[77], что бурлил под ногами: перед мысленным взором прокурора возникали призрачные видения — ярко-желтые потоки расплавленного металла… Правда, если рассуждать по-научному, в действительности он шагал по камням, которые с точки зрения геологии не были ни жидкими, ни твердыми. Ничтожное изменение гравитационного или магнитного поля — и ночь взорвется заодно с планетой. Каково жить на свете тому, кто осведомлен о возможности подобного исхода?
В лесу было темным-темно. Оскар то и дело натыкался на ветки, которые так и норовили его исцарапать. Интересно, как ориентируются в такой темноте остальные? Он постоянно наступал на что-то мягкое, отчего к горлу всякий раз подкатывала тошнота. До чего же плохо без фонаря. Однажды он гостил у приятеля в Виргинии, и тот повел Оскара на экскурсию в одну из пещер горы Шенандоа; в один прекрасный момент ему вздумалось выключить фонарик, чтобы гость на собственном опыте убедился, что означает полное отсутствие света. Мрак полностью соответствовал выражению «хоть выколи глаз» — черная, непроницаемая пелена.
Сейчас все было несколько иначе. Сквозь листву над головой проглядывали звезды, на западе сверкала над горизонтом искорка солнечной батареи, похожая на далекий уличный фонарь. Какой-никакой, а свет. Любопытно, сколько свечей в звезде? Прикинем: считается, что зажженную свечу можно разглядеть с расстояния около восьми миль. В детстве они пытались проверить правильность этого мнения: отправились в пустыню, зажгли свечу, и один из них пошел прочь, чтобы установить, на каком именно удалении перестанет различать свет. Кажется, восьми миль там не было и в помине. Кстати, а что вообще мешает видеть свет? Что встает у него на пути? Оскар вдруг живо представил себе, как бродит по пустыне мальчишка, стараясь отыскать в темноте тусклый огонек…
Если поднести к лицу ладонь, можно пересчитать пальцы. Жуть! Во мраке рука напоминает черного осьминога. А что впереди? Что это за черные тени, чуть более светлые, чем фон, на котором они проступают? Того и гляди врежешься в дерево. Ну вот, пожалуйста, что и требовалось доказать. В конце концов Оскар решил уподобиться лунатику и идти, выставив перед собой руки.
Ничего не видно, зато сколько всего слышно! Шелест ветра, иногда переходящий в протяжный вой; шуршание листвы, плеск воды — и множество других звуков, гораздо более отчетливых… Скрип ветвей (эвкалипты любят поскрипеть, весьма разговорчивые деревья), непонятные шорохи в траве… Оскар стал двигаться еще осторожнее. Очевидно, при его приближении разбегались в разные стороны ночные животные — как люди в японских фильмах про Годзиллу. Может быть, среди них найдутся экземпляры, вооруженные чем-нибудь вроде змеиного яда. Поэтому спешить не стоит. Дадим им время спрятаться.
Чуть погодя он пошел быстрее. Гремучие змеи наверняка дрыхнут, а опасны во всей округе они одни. Может быть. Во всяком случае, надо поторапливаться. А чтобы обезопасить себя от возможных неприятностей, следует производить побольше шума. Оскар подобрал с земли палку и принялся размахивать ею, время от времени попадая по деревьям. Замечательно. Ему вспомнился рассказ знакомого: тот шел летней ночью по берегу озера в Восточном Техасе, постоянно слышал чмокающий звук, и наконец до него дошло, что он давит снующих под ногами лягушек. Такие дела. В темноте лучше всего двигаться на ощупь и ориентироваться по звукам.
Оскар уперся в каменную стену. Похоже, здесь развилка. Он свернул направо, и вскоре ему пришлось продираться сквозь кусты, карабкаясь вверх по склону. Среди кустов изредка попадалась некая разновидность юкки с острыми, точно бритва, листьями. Ее следовало всячески избегать. Если вдуматься, он свалял изрядного дурака. Куда лезет? Что рассчитывает найти? Ясно ведь, что никому другому просто не придет в голову изображать из себя бульдозер.
Тем не менее Оскар продолжал сражаться с кустарником. Те, кто путешествует в одиночку, получают очень важное преимущество перед теми, кто направляется куда-то вдвоем или в более многочисленной компании: можно не стесняясь вытворять невероятные глупости. Толокнянка? Мескитовое дерево? Какая разница, главное, что тут не поможет и палка. Ветки будто железные. Ладно, обойдем. Пускай его заставляет идти дальше ослиное упрямство, он не остановится, пока не достигнет цели. Конечно, уже двадцать раз можно было бы повернуться и пойти обратно, к источнику, но зачем? Раз вышел на дорогу — иди. По инерции. Следуй обезумевшему гироскопу духа. Оскару вспомнилось, как они с приятелями пытались когда-то оценивать всех знакомых по трем параметрам — безумности, шарму и удачливости, причем по шкале от единицы до десяти для каждой категории; он единственный удостоился трех десяток. Хорошие были друзья. Но сейчас безумие явно перевалило за сотню.
Бей, ломай, круши! Честно говоря, чем не жизнь — блуждать в гордом одиночестве во мраке, продираться, размахивая палкой, сквозь стальной кустарник высотой по колено, а то и в человеческий рост? Великолепная аллегория. Осел в джунглях.
Взошла луна, и местность волшебным образом изменилась. Каньон словно наполнился густым, полупрозрачным белым сиропом, на фоне которого стали отчетливо различимы все деревья. Своего рода черно-белая фотография моря или заснеженного леса — или чего-то еще. Эвкалипты лениво покачивали листьями, поскрипывали на ветру, а прямо перед Оскаром возвышалось пыльное деревце, почему-то напомнившее прокурору бактерию под микроскопом. Бациллус дубовус. Дуб означает мужество. «Мужества ему не занимать», — сказал Хэнк, рекомендуя Оскара на должность городского прокурора. Интересно, неужели в каждом городе перед тем, как назначать прокурора, советуются с таким вот Хэнком? Чудеса да и только. По земле стелились тени, пускавшиеся порой в призрачный пляс. Оскар видел ровно настолько, чтобы заметить, что все вокруг движется. А ветер не слишком ведь сильный… Тягучий лунный свет, аромат полыни…
Сама луна казалась ослепительно белой, испещренной бесчисленными метками. Кролик мешает в миске рис, говорят китайцы. У луны, как и у него, Оскара, есть свое лицо. Сестра луна. Стоит наклонить голову вправо — и пожалуйста: видны длинные, отведенные назад кроличьи уши. Миска риса — а может быть, тарелка пудинга. Но кролик вот он, смотрит вниз, на Землю.
Зашелестела листва, ветер принес издалека звук, похожий на стон терзаемой адскими муками души. Такой звук получается, если подуть через дырку в камне… Жуть. Внезапно слева колыхнулись тени, и Оскару почудилось — луна словно придала остроту его зрению, — он заметил среди деревьев какое-то движение. Точно! Кто это там, такой большой?..
Мчится прямо на него!
— Эй! — воскликнул Оскар, машинально выставляя вперед руки.
— Ааа! — Существо с воплем отпрыгнуло назад.
— Дорис! — Оскар опомнился первым. — Извините меня…
— Что?!
— Это я!
— Кто? — Ее голос выражал страх и злость.
— Оскар. Помните, мы вместе купались…
— Не смейте надо мной шутить! — крикнула она. Провела ладонью по лицу. Похоже, ее разозлило вовсе не внезапное появление Оскара. — Почему вы следите за мной?
— Ничего подобного! Я… — С языка рвалась дюжина объяснений. Следовало решить, какое лучше всего соответствует настроению Дорис. — Я просто пошел погулять. Подумал, что, если мы встретимся, вдвоем нам будет веселее…
— Мне никто не нужен! Слышите? Оставьте меня в покое! — С этими словами Дорис пробежала мимо Оскара и ринулась напролом через кусты.
Он глядел ей вслед, пораженный ненавистью, прозвучавшей в голосе женщины. В ушах отдавался стук сердца, доносившийся словно из-под земли. Обидно, черт возьми! Взяла и все испортила. Между прочим, так не честно. Впрочем, Оскар быстро справился со своими чувствами.
— Что ж, — произнес он голосом Джона Уэйна, — сдается мне, лезть на гору придется одному. — И двинулся дальше, разговаривая сам с собой голосами всех киноактеров, каких только помнил. — Жуткие заросли, верно, капитан? Верно, сынок, но они закрывают нас от индейцев. Попадись мы пайютам, нам не миновать космических ястребов.
Склон стал круче, и Оскару пришлось опуститься на четвереньки, чтобы пробраться под переплетением ветвей, а затем и вовсе лечь на живот и ползти, не обращая внимания на грязь — сухую, чистую грязь, что забивалась под рубашку. Аромат полыни стал настолько сильным, что ему показалось: вдохни — и задохнешься. Эй, капитан, должно быть, кто-то уронил мешок с пряностями.
Наконец он выбрался на залитый лунным светом гребень. Глазам предстал монохромный пейзаж: волны костлявых серых холмов накатывались на Седельную гору. Между ними черными провалами зияли каньоны. Луну окутывало облако белого света, которое заслоняло собой звезды. Кое-где виднелись макушки деревьев, этакие черные виселицы на развалинах старинных домов. Ветер задул сильнее. Внезапно Оскар уловил краем глаза какое-то движение.
Он повернулся в ту сторону, ничего не увидел, однако был уверен, что ему не померещилось. Неужели вернулась Дорис? Решила, что обошлась с ним недостаточно круто? Или же — глупо, конечно, даже надеяться — собралась извиниться? «Дорис?» Надежда умерла, едва родившись. Не глупи, Оскар. Помимо всего прочего…
Вот оно, снова! Меж кустов промелькнула тень. Серая тень в лунном свете.
Животное.
Издалека донеслось диковинное тявканье, сопровождаемое тонким воем — своего рода тирольский распев. Похоже на тот звук, который он принял за стон… Волки?
— Не может быть, Джонс, — прошептал Оскар. — Волков прикончили еще во времена молодости моего дедушки.
Как бы то ни было, он поспешно взобрался повыше. Оттуда наверняка лучше видно. Черт, как не вовремя разболелась нога! Гребень венчали несколько взгромоздившихся друг на друга валунов, которые словно тянулись к небу. Неплохое убежище — и отличный наблюдательный пункт.
Но добраться до камней оказалось не так-то просто. Лавируя между деревьями и кустами, Оскар чуть было не свалился с гребня. Потом в него буквально вцепился розовый куст, распускающиеся цветки которого выглядели в полумраке светло-серыми, но, когда Оскар начал вырываться, они дружно раскрылись, стали опадать, явив взгляду свой истинный, желтый цвет, различимый даже на фоне черно-белого мира. Перепуганный прокурор рванулся изо всех сил, освободился, кинулся наверх, споткнулся и упал. Две лежавшие на земле сросшиеся ветки проскрипели: «Берегись! Берегись!» Он подобрал их, обломал сучки, превратил в деревянный меч. А за спиной мелькали черные тени с ярко горящими во тьме глазами, скользили над землей, точно ртуть по стеклу.
Оскар выкарабкался на открытое место, увидел валуны, что образовывали почти правильный круг. Десятка два, наверное, все черные, как их собственные тени. Один из валунов пошевелился, забил крыльями, беззвучно взмыл в воздух. Должно быть, сова.
Неожиданно пик, к которому он стремился, показался Оскару ловушкой, западней, из которой уже не выбраться. Ужаснувшись этой мысли, Оскар развернулся и побежал вниз. Влетел во мрак под деревьями и рухнул наземь. Тело пронзила боль, ладони горели. Над ним возвышалось темное дерево, размахивающее шишковатыми ветвями, словно пытаясь схватить человека. Костлявые пальцы. «Что есть у тебя? — пропел он про себя. — Костля-а-а-вые пальцы». Он откатился в сторону. Хрустнули ветки, зашуршала палая листва. Темно. В темноте тускло светилось кольцо грибов, похожее на кольцо камней наверху. Розовый куст… Оскара вновь захлестнул ужас. Он вскочил и помчался прочь.
Местность стала ровнее. Лужайка под сенью эвкалиптов. Деревья роняют с ветвей гербицид, который уничтожает на лужайке все живое кроме них самих. Идти легко и приятно. Вдруг возле ног замелькали призрачно-белые тени. Оскар испуганно вскрикнул. Тени, светившиеся, будто грибы, недовольно загоготали. Утки? Нет, те поменьше. Гуси! Оскар облегченно расхохотался, а птицы, продолжая гоготать, принялись щипать его за икры.
Гусей было штук десять. Нетерпеливо гогоча, они устремились в ночь, и Оскар последовал за ними. Налево, вверх по пологому склону, к стене каньона, над которой виднеется небо. Еще выше. Куда ни посмотри, повсюду видны макушки деревьев. Океан крон. Гуси вывели Оскара на широкий, усыпанный серебристым песком уступ. Послышалось знакомое тявканье, птицы вновь загоготали — и спрятались за человека, словно прося у того защиты. На краю уступа возникли тени с длинными, как у лисы, хвостами. Гуси и лисы! Птицы дружно зашипели на хищников. Нет, не лисы — койоты. Гуси и койоты, причем последние действуют точно овчарки, что собирают в стадо разбредшихся по лугу овец. Овцы похожи на гусей, только гуси гораздо умнее.
Койоты вынудили Оскара заодно с гусями отступить к стене каньона. В песке сверкали крупицы слюды; гуси, похожие на комки ваты, бегали по нему с жалобными криками, время от времени поворачивались к койотам и высказывали все, что о тех думают, весьма выразительно и эмоционально. По крайней мере Оскар, дышавший, как загнанная лошадь, прекрасно их понимал. Что касается койотов, те говорили на совершенно незнакомом языке. Лай животных походил на звуки, издаваемые электрогитарой. Как это у них получается?
Гуси понемногу успокоились, завозились в песке, принялись вычищать клювами перья, выгибая шеи под самыми невероятными углами. Толика внимания досталась и койотам, что разлеглись среди птиц, внимательно наблюдая за происходящим. Оскар тяжело опустился на песок, скрестил ноги. Подошедший койот улегся так, что уперся спиной в спину человеку. Оскар понял, что засыпает, что уже не в силах разглядеть ничего, кроме плывущих перед глазами белых пятен. Луна куда-то пропала, однако света было вполне достаточно: светились гуси. Койот, который прижимался к Оскару, тяжело вздохнул и тихонько, по-собачьи, тявкнул: дескать, до чего же удобно. Из полумрака возникло еще двое или трое животных, которые, судя по всему, услышали тявканье. Ветер заполнил легкие Оскара, и прокурор даже испугался, что либо вот-вот взорвется, либо воспарит над землей большим воздушным шаром. В глазах ощущалась резь, нос, похоже, был плотно забит. Он выпустил воздух через рот, пытаясь избавиться от засевшего в легких ветра. Койот кончиком хвоста пощекотал ему лодыжку. Оскар внезапно преисполнился блаженства, стал артезианской скважиной удовлетворенности. На свете нет ничего мягче гусиных перьев. Когда они всем довольны, гуси щелкают клювами… Оскар лег на бок, чувствуя, как тело заполняется подземной водой, которая размывает мышцы. Нечто подобное он ощущал в детстве, пятилетним ребенком, когда однажды ночью увидел на полу комнаты тень дерева, что росло за окном. Тогда он понял, насколько велик и многообразен мир, понял, что все в мире имеет значение. Это ощущение заставляет человека дышать глубоко и ритмично, раз-два, раз-два. Гуси спят, засунув голову под крыло…
Оскар проснулся — нет, очнулся, ибо не спал, а погрузился в забытье, где все было настолько ярким и живым, что, открыв глаза, он словно шагнул из действительности в некий призрачный мир. Очнулся и обнаружил, что лежит на песке. В памяти запечатлелись ночные блуждания, стая гусей, пастухи-койоты. Однако сейчас на уступе никого не было, хотя на песке виднелись многочисленные отпечатки лап.
Застонав, он кое-как сел. Небо было того же цвета, что его жемчужно-серый костюм; затянутое облаками, в разрывах между которыми, будто напоминая о том, что на самом деле небосвод — хрустальный купол, поблескивали звезды, оно нависало над землей. Близился рассвет. Красок по-прежнему не наблюдалось, лишь миллионы, миллиарды оттенков серого. Там, где песок заканчивался, росла какая-то колючая трава. В каньоне запела птица, ее тут же поддержали другие.
Оскар кряхтя поднялся, слез с уступа. Как… Мысль ушла, не успев оформиться. События ночи опустошили мозг. Слава Богу, хоть легкие освободились от ветра. На душе было тихо и спокойно. Вокруг, точно высокие, молчаливые святые, стояли деревья. Оскар пошел куда понесли ноги. Рано или поздно он выйдет к людям. Время от времени ему казалось, что он все еще спит; в обратном не мог убедить даже ушибленный палец. Тепло, хорошо…
В том месте, где каньон соединялся с другим, который был гораздо шире и протяженнее, Оскар наткнулся на огромный платан. В его ветвях, нахохлившись, спали вороны. Исполинское древнее дерево, больше чем наполовину мертвое, начисто лишенное листвы, если не считать одного-единственного побега, и буквально унизанное неподвижными черными птицами.
— Минуточку, — проговорил Оскар. Ущипнул себя за руку. Нет, он не спит. Никаких сомнений. Рассвет в каньоне в горах Санта-Ана. Итак, он не спит, но почему тогда… Впрочем, ничего удивительного. Ворон хватает и в городе, там они тоже собираются в стаи. Горластые птицы, пернатые чудовища, этакие крылатые татаро-монголы, способные добиться чего угодно… Ему доводилось видеть, как стая ворон садится на дерево (причем птицы садились далеко не на всякое дерево, нет, у них имелись излюбленные места). То было нечто вроде обязательного ритуала на пути к ночлегу. То есть сюда. И вот теперь вороны мирно спят на кривых ветвях древнего платана, диковинные черные плоды на фоне серого неба. Кажется, светает. Во всяком случае, листья на молодом побеге слегка позеленели.
Оскар глубоко вздохнул, покачал головой, чувствуя себя совершенно выбитым из колеи. Он знал, что не спит, почти трезв и мыслит более или менее здраво, однако никак не мог постичь, какой же смысл скрывается за этим невероятным, неповторимым зрелищем.
Осененный идеей, он приблизился к дереву, встал, широко расставив ноги, поднял голову, взмахнул руками и крикнул:
— Эй!
Дерево буквально взорвалось птицами! Бешено хлопая крыльями, вороны взмыли в небо — черные тени на фоне изящного узора голых серых ветвей. Стая покружилась над деревом, а затем устремилась на запад. Причудливой формы облако крылатых черных теней… Оскар застыл как вкопанный, глядя им вслед с разинутым от удивления ртом.
Последняя неделя протекала, будто в ночном кошмаре. Не успел сесть в аэропорту Даллес, как сразу был задержан Иммиграционной службой по списку обвиняемых в нарушении Акта Хайеса-Грина. Видимо, о моем приезде сообщили из правительственных учреждений Швейцарии. Номер рейса и все остальное.
— Да как вы смеете?! — кричал я на раздувшегося от спеси чиновника. — Я гражданин Америки! Никаких законов не нарушал.
Мне бы высказать свои оправдания не столь замысловато и человеческим языком, без шума; но все, накопившееся за прошедшее время и загнанное внутрь, вырвалось по пустяковому поводу. Облегчить душу и разрядиться, конечно, очень здорово, но сейчас это было ошибкой, потому что чиновник сразу меня невзлюбил.
— Подпадаете под статью о пропаганде свержения правительства Соединенных Штатов.
— Что вы такое говорите?.. Я никогда не занимался ничем подобным!
— А членство в движении «Калифорнийские юристы за охрану окружающей среды»? И еще — работа в организации «Американские социалисты за легальные действия»?
— Что в этом противозаконного? Мы никогда не призывали никого свергать, лишь ратовали за перемены.
Чиновник презрительно усмехнулся. «Поймали голубчика», — прочел я в его ненавидящем взгляде. Да, он меня буквально ненавидел.
Я затребовал адвоката, но, пока тот еще не прибыл, меня прогнали через «психичку» и взяли пробу крови. Велели дать подписку о невыезде. А назавтра сообщили, что обнаружена положительная реакция на вирус HIV. Я убежден, что это вранье — в Швейцарии проверяют иностранцев каждые четыре месяца, и там не возникало никаких вопросов. Я так и сказал надутому чиновнику, а мне велели оставаться на месте, пока не будут закончены все анализы. Задержали багаж. Если результаты окажутся положительными, посадят на карантин.
Адвокат сообщил, что в настоящее время закон, о котором упоминал чиновник Иммиграционной службы, оспаривается в правительстве и может быть отозван. Тем временем я поселился в мотеле неподалеку от конторы моего адвоката. Говорил с Памелой, она предложила послать Лидди за кем-нибудь из округа Ориндж, чтобы мне побыстрее распутаться со здешними крючкотворами. Посадил Лидди на самолет; бедняжка убивается о Памеле и обо мне. Результатов анализа осталось ждать еще два дня.
Работать! Не прекращать труд. Местная библиотека, старинная ручная пишмашинка. Книга насмехается надо мной: «Как ты, червяк недодавленный, вздумал замахнуться на такое?» Но я все равно работаю. В известном смысле, это единственное, что мне осталось.
Меня продолжает волновать история подобных проблем. Не личных невзгод, конечно, нет. И тем более не моих собственных. Экономическая депрессия, война, СПИД. Страшно. И с каждым разом все становится хуже и хуже. Через двенадцать лет после начала тысячелетия… Может быть, автор Апокалипсиса немного напутал в цифрах? Может быть, до конца света осталось совсем немного?
Иногда я читаю написанное с горечью — для них все так легко. Если бы я мог быть рассказчиком, который, расположившись в кресле, холодно, иронично и беспристрастно описывает частную жизнь своих героев, потому что жизнь эта — важна! Когда жизнь человека важна — это и есть утопия. Я представляю такого писателя, усевшегося на лесистой вершине холма в округе Ориндж. Он сидит за столом под сенью оливкового дерева и смотрит вниз на заросшую садами равнину и на Тихий океан, сверкающий вдали солнечными блестками. Или — вижу его на Марсе (а почему нет?), строчащего хроники рождения нового мира, вырастающего из остатков того здорового, что еще сохранилось на старушке Земле, — там, где сам я завяз в 2012 году с предписанием не покидать округа, как выразился шериф. Между мной и моей женой — океан, между мной и моей дочерью — континент, и жизни наши ни для кого не важны, никому не интересны.
Шли дни, но Кевин так и не приходил в свое прежнее, равновесное состояние. В конце той недели Кевин смотрел новости о высадке на Марс, и неожиданно до него дошло, что он никогда не вернется в себя — того, каким был раньше. Эта мысль напугала его, болезненно обеспокоила.
Не то чтобы Кевин не был счастлив. При воспоминании о ночи на холмах и о Рамоне ему становилось легче, психологически легче, особенно когда он работал или плавал. Радость победы над гравитацией, как будто это она оказывала прямое противодействие. Несколько экстравагантный оборот речи «прогулки по воздуху» являлся, пожалуй, самым точным определением реальности, в которой сейчас существовал Кевин. Удивительно…
Но то была очень странная ночь. Похожая на сон. Части этого сна ускользали из памяти, как только он сосредотачивался на других деталях. Кевин вообще боялся думать о чем-либо, чтобы не потерять свежесть ощущения той ночи.
Когда он вновь увидел Рамону — в раскопе на вскрытом перекрестке, — сердце его подпрыгнуло и он поспешно спрятал глаза. А она — помнит ли она?.. И вообще, было ли это на самом деле или нет?
Когда Кевин все-таки навел норовящий уползти в сторону взгляд на разрытую яму, первое, что он увидел, — улыбка Рамоны. Черные глаза ее светили Кевину двумя маяками бухты радости. Она помнила! И если то был лишь сон, выходит, снился он им обоим.
Кевин ощутил легкость совершенно необыкновенную; вонзая кирку во взломанный асфальт, он всякий раз ожидал, что от толчка взлетит в воздух, словно детский шарик.
Да, он действительно любил — без конца и без края. Впервые в жизни. Вот уж припозднился! Большинство нормальных людей впервые знакомятся с этой штукой, когда им нет и двадцати. Первая любовь — побочный продукт силы, брызжущей из молодого организма, силы прорастания; вот юное существо и влюбляется, не тратя лишнего времени на выбор и поиски, в кого-либо из школьных знакомых, причем вовсе не из-за его (ее) необычайных достоинств, а просто по причине непреодолимого стремления любить. Юношеская влюбленность — один из этапов созревания души. Но, хоть истинные качества любимого не играют большой роли, это не значит, что первая любовь — чувство преходящее или слабое. Наоборот, вследствие своей новизны, наверное, оно переживается с особой остротой. Большинство взрослых забывает о первой любви в водовороте событий, куда их окунула жизнь; а может быть, они просто не желают вспоминать моменты (или годы), когда их поведение — так они теперь это понимают — было сплошной глупостью, неловкостью и стыдом… Достаточно часто наша первая любовь угловата, направлена на совсем неподходящий объект или же как-то бедно и коряво выражена, и почти никогда не бывает награждена взаимностью; словом — лучше о ней не вспоминать. Но наберитесь храбрости обратиться взглядом в то время — и вы опять почувствуете всепобеждающую мощь своего первого чувства. Мало после него случается событий, заставляющих ощутить, что вы не просто существуете на свете, а живете — полно, ярко, ощущая счастье, испытывая боль.
Герою нашему, однако, не пришлось влюбиться в юности. Да и позже, если говорить честно, любовь его не посещала. Желание никогда не разливало огонь по жилам Кевина Клейборна; ни одна из встреч не вдохновила Кевина на сильное чувство. Кевин шел по жизни, беря понемногу из колодца плотской любви, но что-то он упускал. Таково было его смутное ощущение. Сердитые попытки Дорис сказать ему об этом несколько лет назад насторожили сердце Кевина — оказывается, кто-то чувствует то, что Кевин не в силах ощутить… Кевин тогда очень смутился душой — ведь он тоже любил. А что, разве нет? Он многих любил: Дорис, друзей, семью, соседей, ребят из софтбольной команды. Но это, похоже, совсем не та любовь.
Так или иначе, но связь Кевина с Дорис прекратилась, почти не успев начаться. И вот теперь, когда Кевин впервые испытал романтическую любовь, он был изрядным переростком. Возраст за три десятка, годы работы — и дома, и вдали от него, тысячи знакомств. Чувство его не являлось запоздало сгустившимся до реальной плотности детским желанием любить кого-нибудь. Не было оно и просто порывом души, хотя, без сомнения, движения в Кевине, в самом его духе, происходили. Душа человека всегда изменяется, пусть даже и с примороженной медлительностью.
Рамона воплощала в себе самые прекрасные женские черты, каковые когда-то и где-то впечатались в душу Кевина. Рамона Санчес, его друг. И когда неожиданно она стала свободна и обратила на него свое внимание — вернее, обратила к нему свои чувства, — вот тут душа Кевина показала себя, как тот аляскинский ледник, что полз себе, прибавляя по одному метру за столетие, а в один прекрасный год прыгнул сразу на сотню, перекрыв своим языком бухту.
Удивительная штука влюбленность. Любовь изменила все. Когда Кевин работал, любовь давала ему дополнительное, чувственное, что ли, удовлетворение от работы; он спешил трудиться. Когда Кевин был дома, любовь давала ему качества хорошего соседа и друга. Люди отдыхали душой рядом с ним; проводить с Кевином время было просто приятно. С ним можно было поговорить. Правда, это и раньше не представляло больших трудностей, но теперь Кевин гораздо охотнее отдавался беседе.
В бассейне он плавал теперь, как чемпион, летя по воде, словно по воздуху. Кевин любил выкладываться. Да и в мяч он стал играть лучше прежнего. Это была полоса побед, и ширилась она как будто без усилий с его стороны. Просто все происходило само собой. Наконец очередь дошла и до софтбола. Скрытный удар, отличное чувство игры, мощный напор на линии — все эти таланты с неизбежностью постигли нашего влюбленного. Теперь он делал сорок три из сорока трех и на площадке его величали не иначе, как «мистер Тысячник» или «реактивная бита». Кевин смеялся, он не относился с излишней серьезностью к своему победному шествию, и от этого его успех еще возрастал.
А когда рядом была Рамона… В то утро на раскопанном перекрестке, где они отправляли общественные обязанности, Кевин понял, что значит для любящего сердца, когда его вторая половинка рядом. Района была здесь, стоило лишь оглянуться; он мог посмотреть на нее, когда захочет, — вот она, грациозная, сильная, даже не представляющая себе, до чего прекрасна. А когда она смотрела на него, он знал, что ее глаза говорят: «Я все помню. Я твоя!»
Бог мой! Это была любовь.
Для Дорис дни после той вечеринки были отмечены немыслимо затянувшимся тяжким похмельем. Она чувствовала себя тошнотно, плохо понимала, где находится и что вокруг происходит, была крайне раздражительна. Однажды вечером, когда Хэнк поднялся к ужину, она зло произнесла:
— Черт возьми, Хэнк, тебе всегда удается влить в меня раз в десять больше проклятой текилы, чем я могу выпить. Зачем ты так поступаешь?
— Ну… знаешь, — ответил Хэнк, моргая с застенчивостью идиота, — я всегда стараюсь жить по правилу древних греков, гласящему: «Умеренность во всем».
— Это у тебя такая умеренность? — воскликнула Дорис, чувствуя, как из глубины желудка поднимается тошнота.
Все сидящие за столом просто взвыли от восторга, услышав новую теорию Хэнка.
— Умеренность во всем! — смеялся Рафаэль. — Молодчина, Хэнк, это ты в самую точку! Надежда подала голос:
— Однажды я была на Родосе — там, где родилась эта фраза. Автор мысли — Клеобул, а высказал ее он в 650 году до нашей эры. В путеводителе, который я купила, был дан такой перевод: «Мера есть во всем хорошем».
— Тоже колечко, да не то же, — усмехнулся Андрее.
— Что за чушь ты болтаешь, Хэнк? — продолжала сердиться Дорис. — Неужели воздержанность во всем подразумевает уничтожение двадцати пяти бутылей ужасающей текилы?
— Ну, понимаешь, когда говорят — умеренность во всех вещах, то среди этих вещей непременно подразумевают и саму умеренность. Ты проникаешь в мою мысль? Чтобы было понятнее, скажу так: иногда надо немного доходить до сумасшествия.
Затем явился Том; после ужина он и Дорис приступили к разбору записей, которые Дорис утащила со своей работы.
Том покрутил головой:
— Тут почти все, похоже, зашифровано. Конечно, может быть, они воспользовались простым шифром. Но если это засекречено путем дополнительного кодирования, тогда черта с два мы чего добьемся. — Дорис сердито нахмурилась. — Это во-первых, — продолжал Том. — А во-вторых, даже если мы расколем код и все будет расшифровано, для меня эти записи так и останутся загадкой. Я не бухгалтер-аналитик. И до пенсии не был им.
— Я подумала, что, может быть, вы усмотрите какие-то следы, зацепки… — промолвила Дорис. Запал ее понемногу испарялся.
— Ну, допустим, смогу. Но, понимаешь, твой приятель Джон, похоже, не был допущен к секретам фирмы, тем более если она замешана в сомнительных делишках. Видно у него не слишком высокая форма допуска.
— Дер-рьмо! — раздельно произнесла Дорис. — Кой черт дернул меня схватить именно эту папку!
— Ты меня спрашиваешь?
Надежда задумчиво взглянула на Тома:
— А не осталось у тебя друзей в Вашингтоне, кто смыслил бы в подобных делах?
Том довольно долго переваривал идею, затем открыл рот:
— Может быть, и остались. Надо позвонить. А вы пока рассортируйте кипу — в одну сторону то, что на человеческом языке, в другую шифровки. Если, конечно, поймете разницу.
— И все-таки у Джона очень высокая форма допуска, — сказала Дорис, принимаясь за бумаги.
Том лишь покачал головой и пошел к видеофону. Некоторое время он беседовал с миниатюрной седой негритянкой, сидевшей откинувшись на спинку кресла; затем на экране появился длинный мужчина с блестящей лысиной. Несколько разговоров Том провел с пустым экраном. Как всегда бывает, когда обновляются старые, давно забытые знакомства, дело не обошлось без курьезов:
— Привет, Нильфония, это я, Том Барнард.
— Привет, с какого ты света? Я была уверена, что ты умер.
В общем, очень мило. Под конец Том долго разговаривал с сильно законспирированной женщиной — экран был темен. Несколько раз беседа прерывалась смехом.
— Да ведь это займет несколько часов, — говорил Том. — У нас тут тысячи страниц!
— Это твоя проблема, — был ответ. — Действуйте. Если хотите облегчить нам работу, шлите все страницы подряд. Присобачьте их как-нибудь перед экраном, а я со своего конца сфотографирую. Сейчас схожу перекусить, а вы пока подготовьтесь.
— Думаешь, стоит так напрягаться?
— Почем я знаю? Судя по твоему рассказу, можно выкопать нечто любопытное. Такая прорва данных просто обязана раскрыть финансовое лицо компании. Если даже ребята и подзапрятали кое-какие концы, это будет ясно из того, какие дела они оставили снаружи. Мы дадим вам знать.
— А как же… Там ведь все зашифровано? Секретный экран рассмеялся звонким голосом.
— Ну, спасибо тебе большущее, Эм. — Том обернулся к Дорис и Надежде: — Так, девочки, помещаем каждый лист перед экраном, но в строгом порядке. Так будет легче их анализировать.
Все приступили к работе, подошедший Кевин присоединился к ним. Каждый лист держали перед экраном до тех пор, пока с принимающей стороны не давали сигнал. Вскоре команда сыгралась и на лист уходило не больше секунды; но все равно фотографирование затянулось до глубокой ночи.
— Учитывая, что основная масса этой макулатуры бесполезна… — ворчала Дорис.
— Это хуже для моих друзей, чем для нас, — ответил Том.
— Им надо будет заплатить? — спросила Дорис.
— Конечно. Правда, мы подключили к работе такую кучу народа, что… Некоторые из них обязаны мне. Придумаем что-нибудь позже, когда появится ясность со всей этой бухгалтерией.
— А что они конкретно должны обнаружить? — поинтересовался Кевин.
— Нарушения законов о размерах компании, распределении капитала и тому подобное. Законодательство о корпорациях — гигантский кодекс. Причем очень сложный. — Тома понесло: — Основная цель двадцати четырех международных соглашений — ограничить размеры корпораций. Рассечь их на отдельные компании. Чтобы этот закон реально заработал, его шлифовали четверть века. Раздробили корпорации на массу мелких самостоятельных компаний и ассоциаций. Хорошо, казалось бы; но ведь существуют проекты, требующие огромных вложений, и для их финансирования требуются подходящие механизмы, новые банковские методы и программы совместной деятельности компаний. Вот где самые что ни есть законодательные джунгли. Юристы, которых нанял Альфредо, несомненно, обнюхали все их уголки, и не исключено, что эта фирма действует в легальных рамках. Но, возможно, они проделывают и незаконные штучки — что-нибудь наподобие корпоративной собственности. С одной стороны, почему бы не использовать законные способы, это не столь уж трудно и, главное, намного безопаснее для проекта. Но, с другой, может, они второпях «срезают углы» на бегу. И, возможно, не сами, а под чьим-то давлением. Способы, которыми Альфредо пропихивает свои предложения по водоснабжению, наводят на такие мысли.
Несколькими днями позже «Хиггинз, Рамирес и Бретнер» зарегистрировали заключение о воздействии на окружающую среду. Текст заключения был помещен в городской компьютер, чтобы каждый желающий мог с ним ознакомиться. Кевин прочел его, когда перекусывал на крыше дома Оскара, и, пока читал, потерял аппетит.
Он изящно положил надкушенный бутерброд на доску, служившую обеденным столом. В эти дни он даже гневаться начал красиво:
— Что они говорят такое про эрозию почвы на западном склоне? Там никогда не было никакой эрозии!
— Так ведь овраги, — отозвался сидевший рядом Хэнк. — А раз овраги, то должна быть эрозия. А ты как думал?
— Ну да, но это процесс природный. Я хочу сказать, что он не ускоряется. Мне знаком каждый метр земли холма, и там незаметно никаких необычных эрозийных явлений!
В кухню, на потолке которой сидели собеседники, вошел Оскар, тоже с намерением подкрепиться.
— А, ХРБ наносят очередной удар. Это вполне в их духе — назвать эрозией естественный процесс образования складок местности. Они бы еще приплели сюда засорение угодий и неправильное землепользование! — Сооружая себе многоэтажный сандвич, Оскар начал вслух читать текст, глядя на экран, и добавлять собственные комментарии: — «Рассмотрим четвертую альтернативу, которую искаженно трактуют в заинтересованных кругах. Возведение коммерческого центра, дороги к вершине…» — это, пожалуй, самое лучшее из всего, задуманного господином Альфредо Блэром за время его пребывания в эшелонах власти города. «Стоянка автомобилей в начале каньона Кроуфорд. Она должна помочь остановить эрозию западного склона холма, прекратить засорение вершины, придать зрелищность ландшафту, поднять престиж города».
— Дерьмо! — вставил Кевин.
— Хм-м! Альтернативные варианты, как я понимаю, отвергнуты. Но как они сумели откинуть вариант превращения холма в парк? А-а, вот оно: «Это дает лишь небольшую прибавку площади парка Сантьяго, который уже действует и составляет около 17 % городских земельных угодий». Действительно.
— Дьявол! — произнес Кевин.
Оскар внимательно осматривал сооруженный им памятник кулинарии.
— Заключения о воздействии на окружающую среду сильно эволюционировали по сравнению с прежними днями, — пояснял он паре, сидящей у него над головой. — Не так давно УВС Лос-Анджелеса подал одно за другим четыре неприемлемых заключения подряд, пытаясь скрыть, что чрезмерное потребление грунтовых вод в Оуэнс-Вэлли грозит уничтожить даже пустынную растительность, единственную выжившую там после отвода поверхностной воды. Очевидная тенденциозность заключений определила победу округа Иньо над Лос-Анджелесом в городском суде Сакраменто. Все конторы, промышляющие написанием такого рода заключений, урок усвоили. Теперь альтернативные варианты просматриваются в деталях. Очевидные разрушительные воздействия игнорировать не смеют, короче, стараются, хотя бы формально, провести полное и сбалансированное исследование. — Разжевав последний кусок необъятного бутерброда, Оскар закончил: — Прошли дни заключений типа «А здесь вообще нет окружающей среды!» Консультативные фирмы типа ХРБ очень поднаторели, пишут такие отчеты — комар носа не подточит! С виду объективные, но работа выполнена, как заказывали. Результат соответствует ожиданиям.
— Ну, собаки!.. — только и смог произнести Кевин.
Как нельзя кстати случившаяся тут Габриэла — она вошла в кухню, собираясь лезть на потолок, — полюбопытствовала:
— Что, Кевин, не пора ли отравить ему кровь? Окунай перо в чернила.
Этим вечером Кевин готовил ужин — жарил цыплят. Остальная компания занималась изучением законодательства штата Калифорния об охране окружающей среды и просматривала городской устав в поисках способа опротестовать заключение ХРБ.
— Загляните в раздел о землевладении, ведь земли холма принадлежат народу! — крикнул из кухни Кевин, перекрывая шипение сковородки.
Том скривился в усмешке:
— Идея не проходит. В городе десять тысяч населения, и мы составляем три десятитысячных от числа всех землевладельцев.
— Маловато для голосования, — сокрушенно вздохнула Дорис.
— Прямо сейчас — да. Надо бороться за голоса всех других хозяев нашей земли. Остальным жителям штата, страны, мира, пожалуй, мало дела до Рэттлснейк-Хилла.
Оскар довольно часто ужинал у них в доме, потому что его собственная кухня в настоящее время была жертвой архитектурного гения Кевина. Как-то вечером Оскар появился в доме у подножия холма, неся на лице эдакий тонкий намек на улыбку. Увидев такое, Кевин воскликнул:
— Эй, что произошло?
Оскар приподнял одну бровь и произнес следующее:
— Итак, вы знаете, что я был кое-где и сделал оттуда запрос в Управление по охране водных ресурсов штата.
— Ну да, ну да… — наперебой зашумели все.
Оскар замолк. Сначала он принял от Дорис стакан воды, затем тяжело уселся в кресло на краю бассейна и только потом продолжил повествование. В Сакраменто, рассказал он, приключилась изрядная суматоха. С одной стороны, шум нокаута, которым округ Иньо уложил водоначальников Лос-Анджелеса, прозвучал по всему штату; теперь каждый округ— хозяин грунтовых вод на своей территории. Но! — тут Оскар снова поднял бровь:
— Грунтовые воды чихать хотели на границы округов. У их бассейнов свои границы. Вывод: пользование грунтовыми водами в большинстве случаев будет определяться в судебном порядке. Контроль штата еще более ужесточился. Просто-напросто воды больше, чем возможностей местной власти эффективно ею распоряжаться. Все это дало довольно пеструю картину: одни округа теперь имеют собственный контроль над водой, которую раньше кто ни попадя качал из их недр, а другие неожиданно почувствовали себя обделенными. И к сему винегрету добавился новый источник воды на севере, контролируемый штатом. Эта вода поступает по каналам старого проекта централизованного водоснабжения. Путаница, беспорядок, другими словами, типичная для Калифорнии ситуация с водой в полном своем расцвете. И много новых особенностей. Так вот, — продолжал Оскар. — Мне удалось выяснить, как отнесется Управление по охране водных ресурсов к предложению Альфредо покупать воду у УВС, а затем продавать неизрасходованный остаток отделу водоснабжения нашего округа. Никто в Управлении не расположен рассуждать насчет гипотетических ситуаций, их достаточно напрягают реальные случаи, а теоретические варианты обычно слишком неопределенны — а если мы так, а если они эдак… Но на одну из членов совета вывела меня Салли — они вместе там работали. Я загнал эту даму в угол, она довольно долго пыталась уклониться от ответов; слухи это или факты, она так и не сказала, но в конце концов я понял, что подобного дела ни за что не допустят.
— Великолепно!
— Как она это объяснила? — поинтересовался Том.
— Покупка воды и ее перепродажа или использование для кредитных операций отныне муниципалам запрещены. Это стало прерогативой штата.
— А как же Лос-Анджелес?
— Их УВС превращено в некое подобие бесприбыльной расчетной палаты.
— Ты хочешь сказать, что после всех лет махинаций с водой и ограбления долины Оуэнс-Вэлли, а заодно других территорий к югу от нее, Лос-Анджелес теперь распределяет воду бесплатно, как уличный гидрант? Точнее, без накрутки в свою пользу?
— Именно так.
Том захохотал. Оскар выбрался из кресла и прошел на кухню налить еще воды.
— Нет трясины страшнее, чем это водоснабженческое законодательство, — бормотал он под смех задыхающегося от приступа веселья Тома.
После известия, принесенного Оскаром, мир для Кевина стал прекрасным абсолютно во всех отношениях.
Однажды, ближе к вечеру, после напряженного трудового дня на месте, которое раньше назьшалось домом Оскара, Кевин позвонил Рамоне, чтобы пригласить съездить на берег полюбоваться закатом. Та с охотой приняла предложение. Вот как все просто и легко!
— Слушай, Рамона, ведь скоро твой день рождения? Она засмеялась:
— Завтра, если быть точной.
— Я так и думал! Можно отметить. Пойдем ужинать в «Крабовую палочку»?
— Отличная мысль.
Кевин несся на велосипеде, словно подвесил на него ракетный двигатель.
Вечер на побережье возле Ньюпорта был чудесен. Они гуляли по длинной мели западнее Пятнадцатой улицы; ходили, балансируя, по каменным ребрам волнолома. Дул слабый вечерний бриз. В воздухе расплывалось желтое марево. Солнце оранжевым пятном медленно скрывалось за горами. Утесы, за которыми пролегла автострада, были темными и мохнатыми. Казалось, этот кусочек берега отделен от остального мира и принадлежит только им двоим. Появились звезды, пробуя соленый воздух своими острыми лучиками-щупальцами. Кевин и Рамона рука об руку брели по щиколотку в теплом песке. Внизу, на самом берегу, костер лизал края бетонной ямы; желтые сполохи высвечивали силуэты мальчишек, выставивших в огонь сосиски, которые они нанизали на распрямленные проволочные вешалки для одежды. Оттеснив сырой дух водорослей, донесся острый смешанный запах жареного мяса и баллонного газа. Волны подбегали к берегу под углом, спешили на сушу, все в пенных завитках, и с шипением отступали, оставляя после себя пузыри на мокром песке. «Раз, только лишь раз был наш радостный час…» — крутились в голове слова.
Около устья речки Санта-Ана они остановились. Вышка, на которой днем сидят спасатели, трудилась даже ночью. Стояла, слепо вглядываясь в мерцающую бликами темную даль вод. Кевин с Рамоной забрались наверх по семи деревянным ступеням — их спасатели преодолевают одним прыжком. Сидели на влажной крашеной фанере, смотрели на волны и целовались. У Кевина закружилась голова. Они улеглись и продолжали ласкать друг друга, пока все вокруг не исчезло. Как хорош шум прибоя. Снова потянуло жареным мясом.
— Голоден?
— Очень.
Неспешно крутя педали по пути к «Крабовой палочке», Кевин вслушивался в себя и находил, что так замечательно ему еще никогда не было. Счастье было таким полным, что, казалось, Кевин физически осязает его.
С волчьей прожорливостью Кевин умял салат, хлеб и крабьи ноги. Белое вино побежало по жилам не хуже текилы Хэнка. Все время вспоминались руки Рамоны, обнимающие его, и ее губы, когда он целовал их. Ах, Рамона!
Под конец ужина они заказали кофе, сидели и больше молчали, нежели беседовали, сосредоточившись на том, что принадлежало только им — им двоим, что выдержало проверку многолетней дружбой. Они выделяли это чувство, отфильтровывали его от других; праздновали свою любовь.
Прохлада ночи окружала их, неторопливо ехавших до дома почти час по резервной полосе ньюпортской трассы. Рамона была впереди, ведя Кевина в Фэрхевен, к своему дому, стоявшему за планерной площадкой, старинному квадратному жилому блоку, ныне переделанному. Они поставили машины в стойла; Рамона взяла Кевина за руку и повлекла в дом, через двор мимо бассейна, наверх по лестнице на внутреннюю балюстраду, за угол и снова наверх, в свою комнату.
Кевин никогда не был у Рамоны. Небольшая квадратная, под стать дому, комната, достаточно просторная для двоих, располагалась в самом конце этого крыла здания, как в башенке, так что окна глядели на все четыре стороны.
— Ох ты, прелесть, — сказал Кевин, оценив архитектуру. — Здорово придумано.
Большая кровать в одном углу, письменный стол в другом; по обе стороны стола шли стеллажи. Пустые пространства между книгами тут и там указывали на недавний уход отсюда второго жильца. Кевин видел это, но не хотел замечать. Третий угол помещения был занят сооружением наподобие гигантского шкафа с двумя дверьми — ванная и кладовка. На полу валялась какая-то одежда, безделушки, в общем, всякая ерунда. Нижнюю полку стеллажа занимала стереосистема, но ей в тот вечер не повезло: Рамона не стала включать проигрыватель.
Они уселись на пол и опять целовались до одури. Нацеловавшись, растянулись там же, на полу, один подле другого, и начали потихоньку стаскивать одежду.
Кевин «плыл». На время кожа стала корой его мозга; кожей он мыслил, и все мысли его были осязательными. Затем что-то произошло, видимо, они прекратили ласкать друг друга, и Кевин увидел свои пальцы, запутавшиеся в черных волосах Рамоны, и ковер, на котором она лежала головой. Это место на ковре было светло-коричневым, с вытертым ворсом.
Женщина прошептала что-то почти беззвучно и задвигалась под Кевином. «Это Рамона, — думал он. — Рамона Санчес». Душевный импульс, который давала мысль, возбуждал его даже сильнее, чем физическое удовольствие, растекающееся по жилам, а вместе две эти вещи были… Он никогда раньше не ощущал такого. Вот почему просто секс был настолько… Кевин потерял мысль. Путешествуя с Рамоной по ковру, он уперся головой в стену и глухо стукался ею при каждом движении. Рамона слабо вскрикивала, когда он входил в нее, и это побуждало двигаться еще быстрее. Вот она яростно заметалась под ним, по-тигриному вонзив зубы в плечо… Он сжимал подругу в объятиях, стуча головой о стенку — бум, бум, бум; приближался тот самый последний миг, последнее движение. Дыхание его участилось, и неистово, беззвучно он шептал, и весь его организм кричал в такт движениям: Рамона! Рамона! Рамона!
Кевин лежал в ее жарких объятиях, и пот высыхал на спине. Зарывшись лицом в благоухающие черные волосы, касаясь губами теплого, такого нестерпимо упругого уха, он повторял — то ли вслух, то ли мысленно: «Люблю. Люблю». Сила собственных переживаний потрясла Кевина. Всю жизнь, думал он, его счастье было не больше чем животным удовольствием, как у кошки, растянувшейся под солнцем. Плотничанье на крыше при ветерке в ясный день, забивание хорошего гвоздя хорошим молотком. Замах битой и четкий звук мяча, стукающегося об нее. Животные ощущения — чем они плохи сами по себе? Но сейчас в Кевине что-то изменилось, и, неспособный ясно выразить это «что-то», он все же чувствовал, что никогда не станет прежним. Да он и не хотел возвращаться назад; он попал в совершенно новый мир. Так думал Кевин, лежа на старом рыжем ковре рядом с любимой, упираясь головой в стенку.
— Пойдем на кровать, — прошептала Рамона.
Кевин сел и наблюдал, как она встает и направляется в ванную. Какое чудесное, крепкое тело!
Она вернулась, подняла Кевина и повела к кровати. Сбросила покрывало; они залезли в постель и накрылись простыней. Простая эта реальность, незамысловатая домашность наполнили Кевина новыми силами, и снова весь мир отступил куда-то, и наступила любовь, но теперь она не была всепоглощающей, оставляя место игре. Они прыгали на кровати, как на батуте, и накатывались друг на друга. Все внутри пело — вот он, самый радостный час!
Та их ночь на холмах была все же очень странной; Кевин даже не знал, как о ней думать. Может быть, виновата магия, проникшая лишь раз в его жизнь, влияние Марса; а вдобавок — текила Хэнка, да и сами полынно-шалфейные холмы, опьянявшие просто своим присутствием. Но сегодняшняя ночь — самая обычная, и постель Рамоны — тоже обыкновенная, с белыми простынями, на которых ее чудесное тело кажется темным, как патока, и таким же ароматным, сладким, и невозможно отлепиться… И все такое реальное — вот он и вот она, и она лежит рядом, одна стройная нога поверх его ног, другая спряталась под простыней. Действительность. Ночная реальность любви.
Дыхание Рамоны стало медленным.
— Помнишь Качельное дерево? — произнесла она сонным голосом.
— Да?
— Тот полет — сколько он длился?
— Я думаю, может быть, целый час. Она тихонько засмеялась.
— Целую ночь… Кажется, мы все успели сделать за это время, за один размах качелей. — Немного помолчав, добавила: — Я думала, мы разделись и… было все.
— Я тоже.
— Так удивительно… Такой долгий полет.
— С днем рождения, — шепотом сказал Кевин.
— Спасибо. Подарки были чудесны.
С этими словами Рамона провалилась в сон. Кевин рассматривал ее; глаза привыкли к темноте. Где-то далеко в доме хлопнула дверь, послышались голоса. Кто-то вернулся поздно. Затем все стихло.
Время шло; Кевин продолжал смотреть на любимую, впитывал ее глазами, лежа на боку и подперев голову рукою. Рамона спала на спине, слегка отвернув лицо, рот полуоткрыт. Как ребенок. Кевин прикрыл глаза, но понял, что спать не хочет. Он хотел глядеть на нее.
Вот уж у кого мощные плечи, думал Кевин. Есть с чего мячу лететь со скоростью пули. Забавно маленькая грудь. Все, что выдавалось наружу, — это темные соски. Кевин вспомнил, как она, смеясь, рассказывала, что Альфредо заглядывается на грудастых теток. Но все равно Рамона выглядела необыкновенно женственной. Ее грудь, пусть и маленькая, зато не отвлекает внимание от осиной талии, бедер, ягодиц… Ног. Рамона была сложена пропорционально, как… как Рамона.
Кевин совершенно не чувствовал себя усталым. Он даже хотел разбудить Рамону. С единственной целью. И чтобы потом она снова уснула, а он мог разглядывать ее. А потом еще раз… Неожиданно, видимо, из-за напряженной работы фабрик семени, сильная дрожь пробежала по всему его телу, даже кровать заходила ходуном. Кевин подумал, что сейчас Рамона проснется. Но нет, она отсутствовала.
Рука Кевина затекла, и он положил голову на подушку, по которой струились волосы Рамоны — черный шелк на белой наволочке. Наверное, он вздремнул; пошевелился и почувствовал ее тело рядом с собой, и снова смотрел и смотрел.
Бывало, по телевизору показывали разные любовные истории. «Я обожаю вас!..» «Я преклоняюсь перед вами!..» Кевин глядел в такие моменты на экран и удивлялся, до чего здесь все страсти преувеличены. «Обожж-жаю!..» А ведь, оказывается, телевизор не мог отобразить даже малую толику реальной силы страсти; бледная репродукция… И слова — какие серые, немощные слова!.. «Обожаю» — какая чушь! Просто слово, которым пытаются заменить слово «люблю» и которое ничего не объясняет. Но — само «люблю»?.. Он любил сестру, любил родителей, любил своих друзей. Нет, для того, что он испытал и понял сегодня, нужно другое слово. Без сомнения.
Комната посветлела. Близился рассвет. «Нет! — мысленно просил Кевин. — Не так скоро!»
В медленно рассеивающемся сумраке предметы обретали свои очертания, как бы просвечивая один на фоне другого — вот перед столом возник стул, а вот перед ним — горка его одежды. Словно весь мир сделан из дымчатого стекла.
При сероватом, немного таинственном освещении спящая Рамона казалась темным, чувственным, из глубины подсознания Кевина вырвавшимся мыслеобразом, постепенно обретающим плоть. Рамона заворочалась, что-то произнесла во сне. Кевин неотрывно смотрел на нее, пил ее всеми порами своей души; пил ее чудесную кожу, родинки на ее теле, запечатлевал в памяти плавные очертания фигуры. Птичий щебет.
День пришел. Зачем так скоро? Солнце вынырнуло из-за холмов, и маленькая комната-студия оказалась пронизана насквозь светом. Любимая зашевелилась, потянулась сладко, вздохнула и открыла глаза.
Прощай, ночь.
Они по очереди заскочили в туалет. Когда Кевин вышел, он увидел, что Рамона уже одета в шорты и тенниску.
— А душ? — спросил он.
Рамона отрицательно покачала головой:
— Иди, я пока приготовлю кофе.
Кевин включил душ, мечтая, чтобы рядом под струей теплой воды стояли они вместе. Почему бы и нет?
Потом он сидел на полу и следил за кофеваркой, а Рамона быстро прошла в ванную.
Что за черт, думал Кевин. Ведь он предлагал… Ну ладно, ерунда. Может, ей больше нравится быть наедине с душевой сеткой.
Рамона вышла, волосы зачесаны назад и заколоты гребнем, полотенце висит на шее. Оделась. Оба они сели на полу, там, где солнце начертило желтые теплые квадраты, и пили кофе, который, ворча, цедила в стеклянную емкость маленькая машинка.
Рамона спросила, что сегодня Кевин собирается делать. Он рассказал немного о вивисекции, которую учинил дому Оскара.
— Работа в самом разгаре. — Эти слова Кевин произнес не без самодовольства.
В дверь постучали. На лице Рамоны отразилось удивление — часы не показывали и восьми. С кофейной чашкой в руке она подошла к двери и отперла.
— С днем рождения! — гулко прозвучал голос с лестничной площадки.
Альфредо.
— Благодарю. — Рамона вышла на лестницу и прикрыла дверь за собой.
Желудок Кевина сжался в маленький твердый узел, и диафрагма больно билась об него. Кевин попытался расслабить живот, насильно сделав большущий глоток кофе, и смотрел на дверь, словно желая просверлить ее взглядом.
В конце концов, когда-нибудь Альфредо должен узнать… Однако положение не из приятных. С лестницы приглушенно донеслись звуки разговора. Неожиданно дверь отворилась; Кевин даже подскочил, едва не расплескав кофе. В щель просунулась голова Рамоны:
— Подожди секундочку, Кевин. Пришел Альфредо.
— Я уже понял, — ответил Кевин закрывающейся двери.
Послышался голос Альфредо; тон его был напряженно-расстроенный. Двое на площадке старались говорить негромко.
О чем? Кевин встал и приблизился к двери, но слов по-прежнему разобрать не мог, только интонации. Альфредо расстроен, похоже, просит о чем-то. Задает вопросы… Рамона произносит слова отказа, отвечает односложно…
Кевин отошел от двери, чувствуя, как нарастает неловкость. Испуг и самоуверенность счастливого любовника толкали в нем друг друга; явного результата эта внутренняя борьба не давала. Только легкие колебания да смятение чувств. Душевный дискомфорт. Странно, думал Кевин. Очень странно… Все предметы в комнате казались какими-то потусторонними, как бывает, когда не спал всю ночь. Кевин подошел к столу, на котором лежали книги. Словари, толковый Уэбстера и испано-английский, книжка в ярко-желтом переплете. Несколько книг на испанском. Томик сонетов Петрарки — Кевин раскрыл его и водил глазами, но не мог сосредоточиться, чтобы понять хоть строчку.
Что-то Амброза Бирса. Шкатулка со швейными принадлежностями. Шесть или семь маленьких морских раковин; под ними несколько крупинок песка. Настольная лампа с длинной раздвижной ногой…
Из этого окна видны ветки сосны, что растет во внутреннем дворе… О чем они говорят?..
Минут, наверное, через пятнадцать открылась дверь и вошла Рамона. Одна. Она направилась прямо к Кевину; коснулась его руки с видом обеспокоенным и строгим.
— Слушай, Кевин. Нам с Альфредо необходимо поговорить. О вещах, про которые мы никогда не беседовали; а сейчас это необходимо. Он так расстроен, и я должна объяснить ему насчет тебя и меня. — Она сжала его руку. — Мне не хочется, чтобы ты сидел тут взаперти среди кучи хлама.
Кевин кивнул.
— Понятно, — пробормотал он. Обдумать слова ответа и произнести что-то внятное не было ни времени, ни сил.
— Ступай, наверное, на работу. А я потом загляну.
— Хорошо, — бессмысленно ответил Кевин.
Рамона проводила его к дверям.
Альфредо увидит его мокрые волосы и наверняка решит, что они вместе были в ванной. Да… В любом случае ясно, где Кевин провел ночь.
Ну и ладно. Кевин остановил Рамону, уже отпиравшую замок, и поцеловал. Она явно думала о чем-то, но ласково улыбнулась ему, и к Кевину на мгновение вернулось ощущение минувшей ночи.
Затем Рамона отворила дверь, и Кевин вышел на лестницу. На дальней стороне площадки Альфредо, облокотившись о перила, смотрел вниз. Кевин притормозил на верхней ступеньке и взглянул на Альфредо. Тот поднял глаза; Кевин кивнул ему — привет, Фредо. Альфредо ответил ему коротким кивком. Лицо его было печально. Затем взгляд Альфредо скользнул в сторону, туда, где в проеме открытой двери маячила фигура Рамоны. Кевин сошел по ступеням; когда он посмотрел наверх, Альфредо на площадке уже не было. Дверь захлопнулась.
В доме Оскара Кевин, Хэнк и Габриэла трудились на крыше, снимая старую потрескавшуюся черепицу, чтобы сделать проемы для световых люков, которые было задумано устроить на потолке комнат южного фасада. Весь день Кевин ждал появления Рамоны, едущей на велосипеде по улице, что спускается от Проспекта. Каждую минуту. И следующую минуту, и еще…
Время шло медленно. Воспоминания прошлой ночи стукали в голову так сильно, что иногда Кевин забывал, чем занимается, и застывал с неподвижным взглядом прямо посреди какого-нибудь дела, удерживая равновесие, как лунатик. Пару раз в моменты таких приступов рядом с ним оказывался Хэнк.
— Черт, Кевин, ты чего-то сегодня работаешь очень задумчиво; совсем как я. Что случилось?
— А? Нет, ничего.
— У тебя все в порядке?
— Да… Да, в полном порядке.
— Воспоминания гложут душу грешную?
— Похоже, так.
Единственный, кто появился на дороге у дома, — это Оскар. Он прикатил подкинуть немного в желудок. Оскар постоял внизу, глядя, как троица рушит крышу его дома, а затем вошел внутрь и приготовил завтрак для всех.
Когда они подкрепились, Оскар спросил что-то по поводу сегодняшней работы и влез по жалобно затрещавшей под ним лестнице на крышу — бросить взгляд. Потом он уехал на своем велосипеде, и работа продолжалась.
А Рамоны все не было… Может, она не знает, что Кевин у Оскара? Да нет, это ей известно. Странно… А кстати, разве она сегодня не учит детей в школе?
Конечно, как он мог забыть! Значит, появится не раньше трех-четырех. Сколько сейчас времени?
Вторая половина дня проходила, вернее, проползала улиткой по бестолковому лабиринту тревожного смятения. Что там Рамона и Альфредо наговорили друг другу? Если… Наверное, Альфредо как молотом по башке ударило — наткнуться у Районы на рассевшегося с комфортом любовничка. Он ведь не ожидал ничего подобного. Разве только кто-то из тех, кто был на горячих источниках, разболтал — ну, и слух полетел дальше. Дело в Эль-Модене обычное. Но все же насчет сегодняшней ночи или утра — об этом-то откуда можно было узнать? С каких катушек Альфредо принесся поздравлять Рамону в несусветную рань?
— Да что это с тобой? Продолжаешь настаивать, что все в порядке? — раздался над ухом голос Хэнка. Они в это время как раз складывали инструмент в сарай, расположенный в приусадебном саду.
— Да… Да, отстань.
Кевин приехал домой, съел ужин, не замечая, что на вилке. Затем минут десять бестолково простоял на дворе и наконец поехал к дому Санчесов, не в силах с собой справиться.
Нерешительно Кевин постучал в дверь кухни; заглянул внутрь. Педро, отец Рамоны, мыл тарелки. Занятие для латиноамериканского мужчины немного странное.
— Входи, — сказал он.
— Простите. Спасибо. А Рамона дома?
— Скорее всего нет. Она не приходила ужинать.
— Вы не знаете, где ее можно найти?
— Ни малейшего. Я, честно признаться, думал, что она у тебя. У вас в доме. Ее сегодня здесь вообще видно не было.
— А… — Кевин неловко двинул плечом. Отчасти его интересовало, как много известно папаше Педро; но больше занимала мысль — куда ушла Рамона? Беседа не клеилась.
Ростом Педро был пониже дочери, но масть имел такую же, разве что волосы теперь не сплошь черные, а с проседью. Красивый мужчина. Манера его разговора напоминала Кевину речь Рамоны. Хочешь узнать, какой будет женщина через годы — посмотри на ее родителей. Точно такая же вертикальная складка меж бровей; легкое их нахмуривание при разговоре — признак внимания к собеседнику.
— Я, наверное, завтра снова зайду, — сказал Кевин. — Вы ей передайте, пожалуйста.
— Конечно, конечно. Может, сказать, чтобы она тебе позвонила, когда придет?
— О, — с благодарностью выдохнул Кевин, — если не трудно.
Это оказалось изрядной промашкой. Ибо он просидел у аппарата весь вечер, ожидая, когда тот зазвонит. Да и ночь Кевин тоже не спал, превратившись в одно большое ухо. Звонка не было.
На следующий день Кевин с утра работал у Оскара, а после обеда пошел к деду чинить сломавшийся насос. Пока Кевин крутил гаечными ключами, Тома позвали к телефону, и он битых полчаса сидел в комнате и разговаривал.
Наконец Том вышел, чтобы присоединиться к битве с насосом.
— Мои друзья считают, что существует какая-то внешняя нить, связующая «Хиртек» с «Авендингом». Точнее, дергающая их обоих.
— Непонятно…
— Похоже на то, что средства «Авендинга» или «Хиртека» черпаются из незаконного источника. Может быть, у нас на континенте. А может, в Гонконге; есть сигналы и оттуда, и оттуда.
— Гонконг?..
— Гонконг — монетный двор Китая. Точнее, химчистка для денег. Китай заправляет там всеми теневыми конгломератами, несмотря на то что официально признал международные протоколы, ставящие такие конгломераты вне закона. Заправляет — значит, защищает от набегов финансовой полиции. А за это состригает с «теневиков» изрядную долю их прибыли.
— Значит, у нас появились кое-какие зацепки? Это очень хорошо.
— Хорошо?.. Если мои друзья подколют свинку, все остальное, вплоть до сдирания шкуры, придется делать тебе, дружок! С чего это столько лишней энергии, а?
— Да нет, ни с чего. Просто мне интересно, как все дальше пойдет, вот и вся недолга. Скажи, дед, где ты потерял Надежду? — поспешил Кевин сменить тему.
— Поехала на свой любимый корабль. Они так долго все отплывают и отплывают; я думаю, будет отсрочка. Ждут какой-то груз из Миннесоты.
Кевин некоторое время улавливал нить беседы, но вдруг в его мыслях произошел затор, и он сказал что-то невпопад. Внимательно посмотрев на Кевина, Том произнес:
— Иди-ка домой, малыш. Ты, похоже, переутомился. Отдохни немного.
Дома Кевина ждала неожиданность — на кухне сидела Рамона, помогая Дениз и Джой делать домашнее задание. Рамона с улыбкой взглянула на Кевина. Тот почувствовал, как камень валится у него с души; охватила такая слабость, что захотелось сесть. Кевин раньше и не предполагал, что можно так сильно беспокоиться об отсутствии человека.
Рамона велела детям продолжать самим и вышла с Кевином во двор. Кевин схватил ее в темноте и заключил в объятия. Она ответила, но какая-то напряженность сквозила во всем ее облике; поцелуев она избегала. Кевин, нахмурясь, отпустил Рамону; снова почувствовал, как внутри сжимается тугой узел.
Рамона, увидев выражение его лица, рассмеялась:
— Ну что ты, что ты!.. — И, прильнув, коротко поцеловала.
— Что случилось? Где ты пропадала? Что было нужно ему? Почему ты не позвонила? — Кевин выпаливал вопросы один за другим, не в силах сдержать себя. Сказывалось напряжение этих суток.
Рамона снова засмеялась, взяла его за руку и повела к бассейну. Они уселись в низкие кресла у воды.
— Я беседовала с Альфредо. Догадываюсь, что это ответ сразу на все твои вопросы. Альфредо приехал вчера утром обсудить кое-какие вещи. Увидев тебя, он понял, что ночью мы были вместе, а он… отпал. Но ему надо было поговорить со мной, а в такой ситуации даже еще более необходимо.
— О чем?..
— Обо мне и о нем; ты прекрасно понимаешь. О том, что произошло, о том, что бьшо между нами неправильно.
— Он хочет, чтобы вы снова были вместе? — Голос Кевина прозвучал с сухой напряженностью; Кевин сам это заметил.
— Ну… — Рамона отвела глаза. — Может быть… Впрочем, я не уверена, даже после нашей с ним беседы.
— А ты?.. Ты хочешь этого? — Кевин доводил разговор до крайней точки, слишком взвинченный, чтобы ходить вокруг да около.
Рамона, протянув руку, положила ладонь на руку Кевина.
— Я… Я не знаю, чего я хочу.
Он чувствовал такое стеснение в груди, что почти не мог дышать. «Боже мой! Боже мой…»
— Пойми, пожалуйста, — начала она. — Альфредо и я были вместе очень долго. И прошли вдвоем через многое. Жаль, что в этом было столько плохого. Плохого… — Рамона вздохнула. — А с тобой у меня… Ты знаешь мои чувства, Кевин. Я люблю тебя. Мне приятно быть близкой с тобой. Я не испытывала того, что испытала за последнюю неделю, уже очень давно.
«А я никогда!» — хотел воскликнуть Кевин, но, побоявшись этих слов, лишь судорожно вздохнул.
— И в общем, — продолжала Рамона, стискивая его руку, — я не знаю, что и думать. Не разберусь в своем отношении к Альфредо. Он говорит, что хочет снова быть вместе, но я не…
— Увидел, что ты со мной, вот и… — резковато произнес Кевин.
— Да, я понимаю, возможно. Поверь мне… — Неожиданно она часто заморгала, близкая к тому, чтобы заплакать. Почему? Настороженность Кевина возросла.
— Я не знаю, что мне делать, — объявила Рамона с болью в голосе. — Я не могу быть уверена в Альфредо. И боюсь иметь что-то с тобой. Всегда боялась, с самого начала.
Вот оно! Кевин непроизвольно стиснул руку Рамоны. Не допускай этого! Надо ли что-то говорить, или это будет просто еще большим давлением?
Он подвинул свое кресло поближе и попытался обнять Рамону.
— Но, — сказала она, подавшись к нему и прикрыв его руку своей, как бы предупреждая, — что случилось, то случилось… Просто взять и все отбросить — невозможно. Я подразумеваю пятнадцать лет моей жизни. Нельзя сказать ему — оставь меня в покое. После того, что было, нельзя. Особенно, — снова в ее голосе зазвучали потерянность и отчаяние, — когда я не понимаю, что творится у меня внутри! — Рамона порывисто повернулась лицом к Кевину: — Неужели ты этого не видишь?!
— Вижу. — Кевин с трудом глотнул и поднялся. Под ребрами вместо диафрагмы застряла деревянная доска. — Но, Рамона… — Остановиться он был не в силах. — Я люблю тебя.
— Ах! — вскрикнула она, словно Кевин уколол ее булавкой; и неожиданно он ужаснулся.
Рамона, рванувшись вон из кресла, вскочила, будто хотела бежать, и бессильно обвисла на Кевине, обхватив руками и уронив голову ему на грудь. Она дышала прерывисто; почти рыдала. Кевин поддерживал Рамону, чувствуя беззащитное тепло ее тела, испуганный так, как не был никогда раньше. Еще одно новое чувство! Словно обитатель пустыни, попавший в большой город, Кевин неожиданно очутился в целом огромном мире, доселе неизвестном ему, мире эмоций. И он не был уверен, что хотел бы там остаться, потому что эта самая любовь, которая заставляет его столь крепко цепляться за Рамону, она же делает его таким уязвимым… А если Рамона уйдет?.. Кевин даже не мог думать о таком. Значит, любовь и страх неразделимы?
— Пойдем наверх, — сказал он, ощущая губами ее волосы.
— Нет. — Она закуталась в кофту. — Нет.
Силы возвращались к Рамоне. Она задышала ровнее, держалась чуть отстранено, поступь стала уверенной. Встретив взгляд Кевина, она твердо посмотрела ему в лицо, не мигая влажными от недавних слез глазами.
— Я пока не буду ни с кем. Это слишком… Слишком много. Мне надо разобраться в себе. В своих чувствах; в том, чего я хочу. Мне необходимо побыть одной. Понимаешь?
— Понимаю… — Слово еле выкарабкалось из уст Кевина. Какой жуткий страх…
— Я действительно люблю тебя. — Она убеждает его в этом, словно он сомневался. Невыносимо!
— Я знаю, — слабо отозвался Кевин. Он не находил, что сказать. Новый мир, обвалившись на него, насмерть придавил способность Кевина размышлять.
Рамона посмотрела в его лицо, кивнула.
— Ты должен знать, — твердо произнесла она. Затем, помолчав секунду, добавила: — Я пойду домой. Увидимся на площадке или на раскопках — в общем, где-нибудь. Не беспокойся.
Он отрывисто, коротко засмеялся:
— «Не беспокойся»!
— Пожалуйста.
Кевин замолчал и глубоко вздохнул.
— Ох, Рамона… — Голос не слушался, горло сжимал спазм, — Я ничего не могу с собой поделать, — выдавил Кевин.
Она вздохнула.
— Мне жаль. Но нужно немного времени! — Последние слова она почти выкрикнула, быстро клюнула Кевина в губы и метнулась через темный двор за ворота.
Потянулись долгие дни. Никогда раньше Кевин не испытывал такого душевного напряжения; это шло вразрез со всем его характером. Временами он ловил себя на желании, чтобы Рамона с Альфредо никогда не порывали, и он бы не видел, что Рамона свободна, и не летал с ней на планере, не гулял ночью по холмам, не был в ее доме, в ее постели… Чтобы не было ничего. Лучше бы он оставался таким, как раньше, удовлетворенный самим собой, своей жизнью. Жить, когда твое счастье, свобода действий зависят от кого-то другого, он не хотел.
Через два или три дня Кевин узнал, что Рамона уехала в Сан-Диего погостить у друзей. Она оставила короткую записку на компьютере у себя дома. В школе ее подменяла Джоди; она полагала, что это — на неделю. «Дьявол, — думал Кевин, читая записку. — Почему она мне не сказала? Зачем так поступила? Она решила!.. Всю мою жизнь подвесила на крючок…»
И все же существовать, зная, что ее нет в городе, стало как-то легче. Он не мог видеться с нею, и не надо было заставлять себя не искать встреч. Альфредо тоже не мог к ней приходить. Теперь было не так трудно делать вид, что все нормально, и жить своей повседневной жизнью.
В частности, к этой повседневной жизни относилось и очередное заседание Совета. У дверей висела повестка дня. Все как обычно: отчет о расходах на противопожарное оборудование, судьба старых дубов у Проспекта и в Фэрхевене, проблема енотов на ручье Сантьяго-Крик, разрешение на открытие магазина. И так далее.
Альфредо вел заседание со своей обычной сноровкой, но без самодовольных шуточек и прочего. Кевину он показался витающим где-то не здесь, лицо имело болезненное выражение. Альфредо ни разу прямо не посмотрел на Кевина, а обращался к нему, постукивая карандашом по столу и глядя в свои бумаги. Кевин, в свою очередь, старался выглядеть спокойным, насколько возможно, даже слегка шутил. Но давалось это ему с изрядной натугой; в действительности он чувствовал себя так же нервозно, как, похоже, и Альфредо.
Кевин думал: а сколько народу на заседании знает о происшедшем? Многим в городе было известно о его сближении с Рамоной. Например, Оскару. Вон его луноподобная бесстрастная физиономия парит над столиком в стороне. Нет, Оскар не будет болтать с людьми об этом. Так же и Хэнк, и Том, и Надежда. Джоди? Или Габриэла, или Майк? Достаточно просочиться одному лишь слову, и слух облетит весь город. Эль-Модена живет подобной болтовней. Кто из публики пришел сегодня поглазеть, как Кевин и Альфредо будут кусать друг друга? Ох… Неудивительно, что Альфредо так настороженно выглядит. Ладно. Плевать. Не стоит об этом беспокоиться; повестка дня по ведомству слухов и без того полна.
Кевин вспомнил, как Том говорил ему: «Каждый вопрос на заседании отныне необходимо рассматривать в связи с аферой по изменению зонирования, потому что ты — один из семи членов Совета, и эффективность твоих выступлений зависит от рабочих взаимоотношений с остальными шестью заседателями. Кто-то будет оппонентом, что бы ты ни делал, но другие занимают нейтральную позицию. Они пока не решили, с кем идти. Вот этих и надо обрабатывать. Необходимо проявлять внимание к вещам, которые их более всего волнуют. Это известный прием. В ненавязчивой манере поддерживать их замечания, подкреплять сказанное ими, задавать вопросы, которые продемонстрировали бы окружающим высокую компетентность выступающего. Действуй таким образом. Но — очень и очень тонко. И постоянно. Надо шевелить мозгами, Кевин. Дипломатия — тяжелый труд». И вот сейчас Кевин прихлебывал разнесенный кофе и трудился. Хироко Вашингтон с явным нетерпением опрашивала тех, кто требовал, чтобы енотов с ручья Сантьяго-Крик оставили в покое.
— А вы сами где живете? — задавала она вопросы. — У вас там есть дети?
Джерри Гейгер, кажется, тоже был погружен в енотовую проблему. Сомнительно, чтобы поддакивание Гейгеру смогло как-то воздействовать на его мнение по следующим вопросам повестки; памяти у Джерри хватало лишь на один пункт повестки. Но сейчас на мушке сидели сразу два зайца — Джерри и Хироко.
— У нас есть данные по численности енотов? — спросил Кевин у представителя отдела рыболовства и охоты.
— Только старые.
— А по старым вы можете сказать что-то определенное?
— Ну…
— Скажите, не превышала ли уже тогда популяция максимальную цифру, после которой рост численности приводит к вредным последствиям?
— Да, без сомнения.
— Скорее всего и сейчас мы близки к этому числу. Стало быть, отстрел некоторого количества енотов пойдет им на пользу?
— Совершенно верно.
— А сколько времени займет работа по подсчету популяции?
И так далее. Раз или два Кевин замечал, что Хироко энергично кивает — это ведь она предлагала провести новый подсчет пушистых хвостов на берегах Сантьяго-Крик. Джерри вторил ей.
Отлично. Дипломатия в действии. Рука руку моет. Кевин поджал губы, чувствуя себя жутким циником. Да, дипломатия цинична. Он начал понимать это.
Затем пришел черед магазинчика мелочей. Кевин порастерял концентрацию; дело казалось ему примитивным. Бог ты мой, и это называется исполнять гражданские обязанности в системе демократии? На что Кевин тратит вечера своей единственной, неповторимой жизни? Все остальные мировые проблемы уже утрясены, осталось лишь спорить о том, разрешать или нет строительство мелочной лавки!..
Так для Кевина и шло время заседания. Напряженное внимание перемежалось дремотной расслабленностью.
До чего же медленно течет время! Часы тянутся, словно дни. Кевин спал тревожно, ночи казались нестерпимо долгими. Какая огромная часть жизни теряется впустую. Лежишь, как коматозный больной. Временами, не в силах уснуть, он ненавидел само слово — сон; ненавидел это природное приспособление, данное организму, чтобы пополнить силы для следующего дня.
На работе он так и продолжал забывать, что за дело предстоит ему через минуту. Пасмурный июнь сменился таким же июлем; каждый день с моря приходили тучи. Часто Кевин, приходя в себя из оцепенения, обнаруживал, что стоит на крыше, дрожит и смотрит на облака.
Хэнк и Габриэла, знавшие, что происходит, не трогали Кевина. Порой Хэнк притаскивал по паре пива, и в конце дня они с Кевином усаживались на штабеля досок, пили и молчали. А затем приходила бесконечная ненавистная ночь в пустой комнате…
Кевин много времени проводил у экрана телевизора, беседуя с разбросанными по всему свету родственниками работницы, убиравшей их дом. Их рассказы о делах отвлекали его. И почему только, думал Кевин, люди столь старательно не замечают тех, кто появляется на их экранах всего-то раз в месяц? Нет, конечно, разговоры иногда ведутся — когда семья сидит за столом и убежать некуда; но чаще всего люди по обе стороны экрана стремились уклониться от обязанностей, которые накладывает на них такое экранное общение. О, как они были сложны, эти обязанности! Оказать внимание собеседнику, проявить к нему интерес, просто сказать: «Привет!» Срабатывала машина-переводчик, и вот ты уже в другом месте, участвуешь в чужой жизни. Кевин сейчас нуждался в этом. Он включал звук, садился, глядя на экран, и говорил: «Здравствуйте, как поживаете?» И люди делились своими проблемами.
Пара из Индонезии неосторожно родила третьего ребенка и теперь металась в поисках денег на оплату услуг специалиста по эвтаназии. Они называли его проще: киллер. Семья южноафриканцев сетовала на бестолковые законы в их стране, мешающие их торговому ремеслу. Предмет торговли назвать они отчего-то постеснялись. Большое русское семейство, целый род, поселившийся в Подмосковье, пристраивало крыло к своему дому, и Кевин беседовал по этому поводу часа, наверное, два, а затем пообещал через месяц заявиться к ним, посмотреть, как идут дела.
А потом экран на многие ночи погас, и Кевину остались лишь беседы со своими домочадцами. Ему было все равно, с кем говорить, лишь бы не сбегали; какое-никакое, а облегчение, хотя больше всего он любил общество Тома. Но, увы, у того был более интересный во всех отношениях партнер — Надежда, и он либо уединялся с нею, либо куда-нибудь исчезал. Хорошо бы сестра позвонила… Кевин сам пытался поймать ее, но, когда бы он ни заказывал Дакку, там никто не подходил.
С родителями о своих проблемах Кевину разговаривать не хотелось. С Джилл — совсем другое дело. Ему очень не хватало сестры, но та все время оказывалась в отъезде. Оставалось лишь наговаривать на автоответчик…
Жизнь дала трещину. Полоса побед, опрокидывающая все законы случайности и везения, превратилась в воспоминание с оттенком издевательства над собою самим. Кевин ненавидел эти воспоминания и боялся их. И, самое скверное, ему казалось жизненно важным, что-бы успех продолжался, как будто, если везение прекратится, кончится и он сам. Теперь Кевин брал в руки биту со страхом, представляя с неправдоподобной отчетливостью, что вот сейчас он пошлет мяч в аут. В одной игре Кевин совершил сразу три оплошности. При первом своем ударе «на биту» он принял мяч, но ухитрился залепить в аут. Другой раз взял бросок «на полный счет» с таким нелепым скачком куда-то в сторону, что у всех ребят вытянулись физиономии. Правда, Фред Спеллинг милостиво засчитал мяч. В третий раз Кевин отбил подачу свечой прямо вверх над площадкой; пулею рванулся к первой базе с мыслью: «Мяч еще вверху, еще вверху!» Но, как ему потом рассказали, Джо Сэмпсон, ловящий «Тигров», с которыми шла игра, поскользнулся и шмякнулся ничком прямо в траву, не достав буквально дюйма до мяча. А раз полевой игрок не коснулся мяча, это не может быть засчитано как ошибка; подача «Тигров» оказалась выигранной, хоть мяч не пролетел и четырех футов.
— Елки-палки, — говорил после игры Хэнк. — Это была самая кретинская разыгровка «два на два» во всей Галактике!
Кевин понуро опустил голову. А как тут не согласиться? Фортуна измывалась над ним; удача покинула Кевина, и это приводило в бешенство. Лучше бы уж все кончилось насовсем… И тут ему в голову пришла идея. Действительно, что может быть легче? Надо просто выйти на подачу и пару раз промазать по мячу. Вот все и будет кончено.
Кевин решил совершить этот подвиг в ближайшей игре. «Удачеубийство» — такое название он дал своей выходке. Когда пришла очередь Кевина принимать «на биту», он накрепко зажмурил глаза, подождал немного, замахнулся вслепую и железно промазал. На трибунах заржали. Кевин стоял, стиснув зубы, и с тошнотой переживал отвратительную ситуацию. В следующий раз он зажмурился еще крепче и со стоном звезданул битой по воздуху. Бац! Кевин изумленно открыл очи. Первый полевой, подпрыгнув на одной ноге, отправлял мяч на площадку. Ребята закричали Кевину: «Рви!» Он затрусил к первой базе, находясь в полном недоумении, словно человек, выкинувшийся с небоскреба и попавший в спасательную сеть, возникшую из ничего.
Конечно, можно промазать и с открытыми глазами, но Кевин побоялся сделать еще одну попытку.
Когда разыгровка закончилась и он шел за своей перчаткой, Джоди спросила:
— Что, снова полоса удач?
— Нет! — чуть не со слезами выкрикнул Кевин. Смеются.
— Да нет же, нет! — Кевин почувствовал, как пылает лицо.
Смех усилился.
— Ладно, все здорово получилось, — сказала Джоди. — Я чуть с ума не сошла. Почему бы тебе и в следующий раз не выйти вот так, угробить две подачи, а потом вытащить всю игру?
— Не выйдет! — крикнул Кевин, отскакивая подальше. А вдруг она видела, что он играл с закрытыми глазами? И все видели тоже?
Ребята ободряюще смеялись.
— Вот что значит сильный дух. — Стейси, проходя мимо, хлопнул Кевина по плечу. — Молодчина!
Все переключились на болтовню, и коленце, которое выкинул Кевин, было забыто. Но сам-то он не мог этого забыть. Он продолжал игру, чувствуя, что все внутренности превратились в твердый болезненный ком.
Прошел месяц, а может быть, день — Кевин потерял счет времени. Хотя, если судить по тому, что на сегодня назначено очередное заседание Совета, минула неделя.
Кевин, изнывая от скуки, полубессознательно сидел за зеленым сукном стола, оставив попытки сосредоточиться. Собрание текло гладко. Уже перед самым концом Мэтт Чанг сказал:
— Мы получили необходимую информацию по запросу касательно приобретения водных ресурсов. Может быть, коли уж осталось время, рассмотрим сегодня это дело? Все равно через две недели пришлось бы заниматься им по плану.
Никто не возражал. Вот так, совершенно неожиданно началось обсуждение, покупать дополнительную воду у Лос-Анджелеса или нет.
Кевин лихорадочно собирал мысли, лениво расползшиеся в темные уголки дремотного мозга. Это ему почти совсем удалось, когда с места поднялась Дорис.
— Альфредо, а что мы будем делать с лишней водой, которая несомненно появится? — нежнейшим голоском произнесла она.
Альфредо еще раз терпеливо разъяснил, насколько будет умно — в финансовом смысле — заполнить свой бассейн грунтовых вод, а затем получать деньги, сбрасывая ее округу.
Дорис удовлетворенно кивнула:
— Простите меня, мистер Балдарамма, вы занимались изучением законности таких действий? Оскар наклонил голову.
— И?..
— Секундочку. — Альфредо вмешался в слаженный дуэт, наставив темные глаза на Оскара. — С какой стати вы занимались этим вопросом?
Оскар спокойно встретил взгляд и безразличным тоном ответил:
— Насколько я понимаю обязанности городского прокурора, ему вменяется в долг надзирать за соблюдением закона в действиях Совета…
— Но пока еще не было никаких действий!
— Предложение — это уже действие.
— Ни в коем случае! Мы лишь обсуждаем возможный вариант.
— И при этом не желаете быть проинформированным о степени его законности?
— Нет, почему же, я не возражаю… Просто, кажется, вы несколько торопитесь. Оскар пожал плечами:
— Рамки моей деятельности можно обсудить после заседания, если вам угодно. А теперь послушайте, пожалуйста, сведения относительно юридического статуса идеи перепродажи воды.
Оскар положил перед собой листок бумаги, оглядел присутствующих:
— Недавно Управление по охране водных ресурсов в соответствии с новым законодательством штата Калифорния утвердило новые правила торговли водой. В этих правилах оговаривается, что ни один муниципалитет штата не может покупать воду с целью ее последующей перепродажи или использования как средства кредитования, если он сначала не сделает эту воду доступной для внутреннего потребления, а в последнем случае — продажа разрешается лишь в течение того времени, пока означенный муниципалитет не расплатится за приобретенную воду. Право на покупку и последующую продажу воды без ее использования принадлежит только штату. — Оскар поднял глаза от бумаги и поводил ими, озирая собрание.
— Итак, мы не можем покупать воду в количестве, превышающем наши потребности, — быстро подытожила Дорис.
— Совершенно верно, — качнул головой городской прокурор.
— Значит, мы обязаны использовать всю воду, которую купим?
— Или же безвозмездно отдавать излишек округу. В зале наступила тишина. Дорис продолжала наступление:
— Итак, нам вода не нужна, и, если мы будем ее покупать, это не будет экономически разумным шагом, ибо продавать воду права у нас нет. Кроме того, это противоречит постановлению Совета за номером 2022, в котором указывается, что Эль-Модена должна делать все возможное для уменьшения зависимости от водных ресурсов штата. Предлагаю проголосовать по этому вопросу и закрыть его. Нам эта вода не нужна.
— Погодите, — встал Альфредо. — Я требую продолжить обсуждение.
Но дискуссия с этого момента вышла из-под его контроля. Дорис устроила жесткий прессинг, в каждой паузе требуя голосовать или же ядовито прося говорить по существу. Довольно скоро Альфредо вынужден был поставить вопрос на голосование. Он и Мэтт проголосовали за покупку воды. Все остальные — против.
Кевин и Дорис шли домой в чудесном расположении духа. Событие требовалось отметить.
— Отлично сработано! — говорил Кевин, в то время как кто-то внутри шептал тоном грустного ослика: «Слава Богу, хоть что-то идет хорошо…» — Видала, какую Альфредо скорчил рожу, когда Оскар вдул ему? Ха-ха!
Дорис низким голосом произнесла:
— Так, значит, вы не желаете быть проинформированным о законности вашего предложения? — И засмеялась во весь голос.
Том и Надежда сегодня были дома. Они сидели у бассейна вместе с Рафаэлем, Донной и Синди. Кевин и Дорис рассказали им об успехе на Совете. Кевин взял пиво, сорвал крышку и одним махом опустошил банку.
— Конец возне вокруг нашего холма!
— Полно тебе, — усмехнулся Том. — Не думай, что все кончено. Они теперь сменят тактику.
— Как понять?.. — Кевин немного поскучнел.
— Они пытались заложить фундамент для своего монстра на Рэттлснейк-Хилле, перед тем как заявить о его строительстве, чтобы дело прошло более гладко. Теперь, когда попытка провалилась, они все равно предложат осваивать холм и постараются, убедить город, что это хорошо. Если получится, потом можно будет сказать: «Братцы, нам нужна вода, много воды; просим изменить зонирование». Ну а раз основная идея одобрена, то и остальное пройдет успешно.
— Да-а… — Кевин тоскливо изучал пустую банку из-под пива.
— Не горюй. — Том хлопнул Кевина по плечу. — То, что вы сделали сегодня, — уже неплохо. Дали толчок, понимаешь? Но знай: выигран бой, а не вся война.
Спустя дня четыре из разговора Стейси со Сьюзен Кевин случайно подслушал, что Рамона вернулась в город. То, что весть эта дошла до него таким образом, разбередило душу Кевина, и он поспешил домой, насилу справляясь с ударившими вновь в голову грудями, бедрами и прочими прелестями. Рамона приехала и не сообщила, не пришла к нему первому…
Кевин позвонил Санчесам. Ответил отец. Он пошел звать Рамону; та подошла, появилась на экране.
— Я слышал, ты вернулась… — Фразы умнее Кевин придумать не сумел.
— Да, я только утром сегодня приехала, на рассвете. — Рамона улыбалась, как будто в этом не было ничего особенного. Но ведь скоро закат! Рамона настороженно поглядела на него и сказала: — Может, ты придешь? Будет удобнее разговаривать.
Кевин выключил экран и рванул в Фэрхевен. Рамона встретила его во дворе; они повернули и двинулись по тропинке, ведущей к ручью Сантьяго-Крик. На девушке были джинсы, вытертые до белизны, с бахромой внизу, и белая блузка с воротником-хомутом.
Неожиданно Рамона остановилась, повернувшись лицом к Кевину, взяла его ладони в свои. Смешно… Неужели из рук можно возвести барьер?
— Кевин! Мы с Альфредо собираемся снова быть вместе. Остаемся вместе. Он желает этого, и я тоже. Кевин освободил свои руки.
— Но… — Он не знал, какое слово сказать. Не мог думать. — Но ты ведь решила порвать с ним… — услышал Кевин свои слова как бы со стороны. — Ты же столько Лет пыталась наладить свои с ним дела, и ничего не выходило. Ничего не изменилось с тех пор. Кроме лишь того, что… Что мы с тобой начали… Мы ведь только начали!
— Я знаю. — Рамона глядела в землю, покусывая губы. — Но… — Она встряхнула волосами. — Я не хочу, чтобы было так. — Она посмотрела мимо Кевина, куда-то в сторону. — Альфредо приезжал в Сан-Диего, и мы с ним долго говорили.
— Что? Альфредо был в Сан-Диего? Глаза Районы блеснули в сумерках.
— Да.
— Но… — Кевин весь поджался, даже ребра втянулись внутрь. — Вот так дела! Ты сказала, что уезжаешь от нас обоих, чтобы все обдумать, и я так и полагал! А ты была там вместе с ним!
— Я действительно хотела остаться одна, но он поехал следом; нашел, где я остановилась. Я просила его удалиться, но он отказался. Так и продолжал стоять на лужайке. Он сказал, что должен поговорить и поэтому не может уйти, и простоит здесь всю ночь. В общем, начался разговор, и мы…
Дальше Кевин уже не слышал. Он широкими шагами шел прочь.
— Кевин!..
Он побежал, и бежал все быстрее, чувствуя, как напряженно работают мышцы ног. Словно на стометровке, несся Кевин к Чапмену и дальше — к холмам. Повинуясь неожиданному импульсу, инстинкту животного, ищущего укрытия, он рванулся через кусты напролом к Рэттлснейк-Хиллу, в свою нору…
Кевин сидел под сикомором, росшим на вершине, и ощущал, как течет время; то и дело поглядывал на ветви перед собой, черные на фоне неба, обрывал листья и втыкал их стебельками в землю у ног. Может быть, он шевелил губами, а может, даже шептал вслух сокрушающие фразы, которые сейчас приходили ему в голову; Кевин вел нескончаемый спор с Рамоной. Затем просто сидел, без всяких мыслей.
Совсем поздно Кевин двинулся домой, вниз, сквозь холодную сырость полночи, измочаленный, с едва бьющимся сердцем. И вдруг у заднего крыльца своего дома увидел Рамону, которая сидела прямо на земле, уткнувши лицо в колени. Это было уже слишком…
Района подняла голову. На лице ее были видны следы слез.
— Я не хочу, чтобы так получалось… Я люблю тебя, Кевин, неужели ты не чувствуешь этого?..
— Как я могу чувствовать? Если бы ты любила, то осталась бы со мной.
Рамона ладонями сжала виски.
— Я… Мне страшно хочется быть с тобой, Кевин. Но ведь мы с Альфредо столько времени прожили вместе… И сейчас он так несчастен. Он действительно хочет, чтобы я была с ним. Я столько отдала, чтобы наладить наши отношения с ним. Я так старалась. Я просто не могу выбросить все эти годы, понимаешь?
— Это бессмысленно. Ты все годы пыталась сделать что-то, старалась, и что из этого вышло? Оба вы несчастливы. Почему же сейчас все должно измениться? Какая разница?
Рамона зябко повела плечами:
— Кое-что изменилось.
— Мы с тобой сошлись — вот и все перемены! Альфредо разревновался. Ты ему не нужна, но то, что у тебя появился другой…
Рамона энергично затрясла головой, отвергая слова Кевина:
— Нет, Кевин, все гораздо сложнее. Альфредо, когда он приехал утром в мой день рождения, говорил то же самое, что и впоследствии. А ведь в тот момент он понятия не имел, в каких мы с тобой отношениях.
— Это он тебе так говорит.
— Я верю ему.
— Ну и что же теперь я такое? Как мне называться? Чего ты, в конце концов, хочешь?
Рамона набрала воздуха, как перед прыжком в воду.
— Я хочу попытаться еще раз начать жизнь с Альфредо. Я должна сделать это. Я его люблю, Кевин. Всегда его любила. Он — часть моей жизни. Я хочу заставить их работать, все эти годы, эту часть меня самой… — губы ее задрожали. — Он — часть меня…
— Значит, я — словно бревно, я… я был чем-то вроде лаги, с помощью которой ты надеялась приподнять лежачий…
Слезы выступили на глазах Рамоны и заблестели на щеках.
— Зачем ты так говоришь! Я не хотела этого! Я не собиралась делать так нарочно!..
Кевин слушал ее тоскливые оправдания и испытывал угрюмое удовлетворение. Он хотел увидеть Рамону несчастной, жалкой, и он добился этого…
Рамона поднялась с земли.
— Прости меня. Я не могу больше это выносить. — Рамона собиралась уйти, но Кевин цепко ухватил ее за руку. Рамона вырвалась: — Ну пожалуйста! Прости меня, прошу, не мучь меня больше!
— Я мучаю тебя?!
Но Рамона была уже далеко. Ее белая блузка мелькала между темными силуэтами деревьев.
Удовлетворение Кевина рассыпалось в прах, и он почувствовал себя очень скверно. Конечно же, она не хотела этого.
Но все равно Кевин был очень зол на Рамону, и чем больше он думал, тем сильнее злился. Подумать, Альфредо помчался вслед за нею в Сан-Диего, разыскал дом, стоял одиноко на лужайке! Вонючий лицемер. Плевать ему было на Рамону, пока та находилась под левым боком, ближе к стенке, и только после того, как место там остыло, когда он обнаружил, что теряет Рамону, вот тут забота о ней так и хлынула из щедрого сердца! Ревнивец поганый, и ничего больше. Дерьмовый ревнивый усач. И значит, она совершенная дура, что возвращается к такому человеку. Кевин разозлился еще больше. Рамоне следовало послать Альфредо куда подальше, лишь только он показал свою рожу в Сан-Диего! Вот что она должна была сделать, если бы хотела поступить честно. А вместо этого — разговоры… Много разговоров. И, наконец, счастливый итог: примирение и кровать с крахмальными простынями где-то в Сан-Диего.
Спать этой ночью он не мог. По всему телу бродила тупая боль. Помимо этой боли, Кевин ничего не чувствовал.
Через два дня «Лобос» выступал в матче. Кевин появился поздно: он ехал берегом и на полпути поломал велосипед. Рамона прибыла сразу после него. Все остальные ребята уже разбились на пары и начали разминку. Не произнося ни слова, Кевин и Рамона переоделись. Так же молча вышли они на поле и начали кидать друг другу мяч. Без единого слова.
Край софтбольной площадки. Двое работают в пас. Мужчина и женщина. В вечернем солнце их тела отбрасывают длинные тени. Мужчина кидает мяч все сильнее и сильнее с каждым броском, будто они играют «на вылет». Но женщина не произносит слов возражения, не сдается и не отступает. Она выбрасывает руку в перчатке и ловит мяч точно «в карман». Раздаются звонкие удары; они приходятся по тоненькой в этом месте коже перчатки, едва защищающей ладонь. Шлеп! Шлеп! Мужчина сильнее посылает мяч. Женщина, закусив нижнюю губу, швыряет мяч обратно почти так же резко; слышно, как щелкнуло что-то у нее в запястье. Мужчина бьет еще сильнее.
Белый мяч молнией летает между ними. Словно маленькое пушечное ядро. Туда — сюда. Шлеп! Шлеп!
Лагерь, Виргиния. Я интернирован. Перечить чиновнику Иммиграционной службы было большой ошибкой. Надо же, чтобы пустяковая стычка привела к такому!
Конечно, тут кроется нечто более серьезное. Приливная волна ужаса. Адвокат говорит, что все анализы, которые я сдал частным образом, отрицательны, так что это — просто уловка для задержания меня здесь, пока не соберут материал, чтобы подвести дело под Акт Хайеса— Грина. Фальсифицируют результаты тестирования…
Здесь что-то вроде концлагеря. Ряды деревянных бараков, пожухлая трава, пыльные бейсбольные площадки, скамейки, ограждение. Само собой, из «колючки». Город умирающих. Подделывают анализы, сволочи. Масса людей говорит то же самое. Некоторые из них явно не правы.
Типичное виргинское лето; жарко, душно. Грозы с молниями и градом. Ежедневный блицкриг новостей. Война заливает Балканы, по пятам следуя за скверным летом. Телевизионный апокалипсис. Над Атлантикой взорваны четыре самолета, так что скоро международное авиасообщение будет резко ограничено. Памеле придется плыть, если она вообще сможет вернуться домой. Мир становится больше, распадаясь на куски. Больше писать не могу.
Как Том и предсказывал, Альфредо оказался вынужден обнародовать свои планы в отношении Рэттлснейк-Хилла. Они с Мэттом заказали время на городском телеканале, за час до еженедельного, по средам, вечернего заседания Совета, и там объявили свои предложения, расхаживая около большого макета холма — как он станет выглядеть, если будет застроен в соответствии с их проектом. Склоны макета ершились густо-зелеными деревцами. Особенно заросшей сделали вершину — перелесок на ней решено было частично оставить. Низкие сооружения, венчая верхушку холма наподобие короны, шли ступенчатыми террасами, а в некоторых местах, похоже, продолжались в глубь холма. Материалом для зданий служил опалово-белый кирпич. Место, не застроенное домами, занимали газоны. Что и говорить, замечательный макет; он привлекал к себе, как любая миниатюра — бесхитростный, опрятный, с микроскопическими деталями.
Мэтт прошелся по поводу городских финансов, сравнив акции Эль-Модены с акциями окрестных населенных пунктов и заведя дискуссию насчет их падения в течение последних 10 лет. Помахал указкой в сторону плакатов, демонстрирующих, какой вклад внесет новый комплекс в городскую казну, а затем кратко пояснил, откуда «Хиртек» и «Авендинг» возьмут деньги на строительство. Были даже показаны графики строительных работ, целое расписание.
Под занавес выступил Альфредо:
— В конце концов, это ваш город, ваша земля; вам и только вам принимать решение. Мы лишь можем предложить и ждать ответа горожан. Свое дело мы сделали, очередь за вами. Считаю, что проект будет реальным вкладом в благоустройство Эль-Модены. Рестораны, магазины и бульвары наверху сделают холм пригодным для землепользования. И, конечно, подобные заведения внизу ничуть не пострадают. Мы внесли в Совет предложения касательно зонирования и водных ресурсов, что обеспечит самый нижний, инфраструктурный уровень проекта. Сделан прогноз экологической нагрузки, он очень ясно показывает (мы и не отрицали этого), что холм претерпит изменения, но не разрушительного свойства. Около четверти городских угодий — парковые земли вроде Рэттлснейк-Хилла, они лежат сразу за ним. Мы можем застроить холм и воспользоваться его известностью в географии округа Ориндж, чтобы создать городу солидную репутацию гражданской, градостроительной и финансовой единицы.
— Вот мозги-то полощут, — сказал Кевин, глядя на экран. — Что за лепет! Том рассмеялся:
— Улавливаешь, малыш.
Альфредо и Мэтт закончили просьбой к тем, кто сейчас у телеэкрана, сообщить другим, потому что ведь немного горожан скорее всего смотрит этот канал, и высказаться перед своими депутатами в защиту предложения, если зрители заинтересовались. Обещали дать подробную информацию, планы, корректировки, письма…
— Отлично, начало положено, — сказал Том. — Настала пора позадавать на Совете каверзные вопросы. Можно прямо там спокойненько тормознуть все дело, если предложения по зонированию не пройдут. А ежели людям проект понравится, придется переизбирать Совет. Это значит, что, по крайней мере, будет выиграно время.
— Да, но, если людям понравится, городской Совет наверняка будет «за».
— Может быть. Все зависит от членов Совета — они не обязаны беспрекословно слушаться избирателей, наказывающих им делать то, чего они не хотят. В конце концов, у нас правительство представителей. По крайней мере в подобных вопросах.
— Да, конечно…
Кевин с трудом поддерживал разговор. Дело в том, что после беседы с Рамоной ему стало наплевать и на холм, и вообще на все. Он словно впал в оцепенение. Никаких новых слов и чувств. Только бегство, бегство в свою скорлупу. Оглушенная оцепенелость.
Однажды вечером Тому позвонила его старинная подруга Эмма.
— Послушай, мы зацепили неплохой хвостик в том деле с «Хиртеком», что ты на нас взвалил. Пока что не все дорожки прослежены, но ясна реальная, тесная связь между этой компанией и Американской ассоциацией медицинских технологий.
— Что это за штука?
— Ну, в основном она служит прикрытием всех старых платных больниц страны; масса связей с Гонконгом.
— Ага! — Том сел. — Звучит многообещающе.
— Очень. Эта ААМТ подключена к множеству строительных программ на восточном побережье, и, по сути, именно через нее строители пытаются выкачать все, что могут, из медицинской промышленности.
— Понятно. Ну а я что-нибудь могу сделать?
— Нет. Мы передали все Крис, она намерена заняться этим в рамках своего федерального расследования, так что машина закрутилась. Но — послушай, что я хочу сказать тебе, — мы сорвали маскировку, чтобы увидеть под ней дыру.
— Они знают, что ведется расследование?
— Совершенно отчетливо. И если Гонконг — их часть, это плохие новости. Некоторые из гонконгских банков работают очень грубо.
— Хорошо, буду держать ухо востро.
— Желательно. Я еще позвоню, когда появятся новости, а Крис, наверное, будет контактировать с тобой непосредственно.
— Хорошо. Спасибо, Эм.
— На здоровье. Рада была снова пообщаться с тобой, Том.
Дорис сердилась. В основном на себя. Нет, это не совсем правда. В основном она злилась на Кевина. Она видела, что Кевин явно страдает от этой связи с Рамоной, и сердце Дорис переполнялось жалостью, злостью и презрением. Безнадежный дурак, втюриться в человека, который явно влюблен в другого! Из той же породы, что и сама Дорис. Да, она злилась на себя, на собственную непроходимую глупость. К чему беспокоиться об идиоте?
И еще она сердилась на себя за ту ее грубость с Оскаром вечером, на холмах. Дорис понимала: тогда произошло смещение, перенесение с больной головы на здоровую. Оскар не заслужил такого обхождения.
Это было очень важно. Если человек заслуживал грубости, Дорис не чувствовала угрызений. Просто она была такой, вот и все. Энн, мать Дорис, воспитывала ее иначе, учила, что вежливость — одна из главных добродетелей, точно так же, как сама Энн была воспитана своей матерью, а та — своей и так далее вверх по течению вплоть до самой Японии. Но Дорис не приняла этого, подобный стиль шел вразрез с ее натурой. Дорис не была терпеливой и мягкой. Скорее наоборот — острой на язык и жесткой по отношению к людям, которые не поспевали за ней. Наверное, она и с Кевином вела себя резко, пыталась уколоть его, а он никогда не показывал виду; но кто знает? Без сомнения, Дорис делала ему больно. Да, уроки матери еще сидели внутри, превратившись во что-то наподобие: «Не изливай свой гнев на людей, которые его не заслужили». Она нарушила эту заповедь, притом не раз и не два. Но никогда не делала этого с таким эффектом, как в случае с Оскаром там, на холмах.
Что и было особенно обидно. Две картины того вечера застряли у Дорис перед глазами — выгоревшие пятна на сетчатке после прямого взгляда на слепящее солнце ее собственных чувств. Первая: Кевин и Рамона обнимаются на фоне крыши в лунном свете… Целуются — все, хватит об этом, что тут она может сделать? И вторая — большое круглое лицо Оскара, когда она дала ему пощечину и убежала. Лицо — шокированное, непонимающее, выражающее боль. Никогда она не видела ничего подобного, даже отдаленно напоминающего эту страдальческую мину. Обычно Оскар будто бы носил маску; торжественно-бесстрастная или гротескно гримасничающая, все равно это была маска. А в тот вечер Дорис увидела настоящее лицо, скрывавшееся под ней.
Итак, весьма недовольная собой, в конфликте с генетическим императивом «будь вежливой с людьми», однажды вечером после работы Дорис оседлала велосипед и отправилась к дому Оскара.
Входная дверь отсутствовала — весь южный фасад дома был разворочен в ходе инноваций, затеянных Кевином. Дорис обогнула дом, вошла в боковую дверь, ведущую через каморку для стирки белья в кухню, и постучала.
Дверь открыл Оскар. В первый момент, когда он увидел, кто явился, брови его сошлись на переносице. Но — не более того. Всем своим видом Оскар заявлял: «Я абсолютно спокоен».
Да, тогда она видела другое лицо. Ошеломленное лицо человека, заработавшего лунный удар. (Дорис была уверена, что такой существует; он даже болезненнее солнечного.)
— Послушай, Оскар, я сожалею о том вечере на холмах, — единым духом выпалила Дорис. — Я тогда была сама не своя…
Оскар поднял руку, останавливая пулеметную очередь слов-горошинок.
— Входи, — коротко сказал он. — Я тут общаюсь с родственниками из Армении.
Дорис проследовала за ним. В комнате мерцал телеэкран; на нем виден был двор, освещение давали несколько лампочек, развешанных, словно иллюминация, на ветвях дерева. Белый стол уставлен бутылками и бокалами; вокруг стола сидит целая шайка бандитского вида усатых мужчин, рядом женщины с черными, как смоль, волосами. Все как один уставились с экрана прямо на Дорис, лишь та вошла в комнату. Смутившись от неожиданности, Дорис произнесла:
— Там сейчас, должно быть, полночь…
Она услышала свое замечание в компьютерном переводе на армянский. Люди за столом рассмеялись, один что-то сказал. Телевизор в комнате Оскара, немного подумав, отчеканил синтезированным голосом:
— Когда лето, мы днем спим, а бодрствуем ночью; спасаемся от жары.
Дорис кивнула — мол, понятно. Оскар, глядя в зрачок над экраном, произнес задушевным тоном:
— Друзья мои, до чего приятно было всех увидеть! Но сейчас я расстаюсь с вами. Надо ехать. До встречи через месяц! Люди на экране заулыбались, заговорили наперебой: «До встречи, Оскар!», прощально махали руками. Оскар отключил звук.
— Люблю я эту банду, — сказал Оскар по пути из комнаты в кухню. — Они без устали приглашают приехать, навестить… Согласись я, пришлось бы пробыть там целый год, чтобы, не обидев никого, погостить в каждом доме.
Дорис снова кивнула и сказала:
— У меня самой есть такие же родичи. Заботливые родственники — всегда хорошо. Но еще лучше такие, которые вообще не дают о себе знать. — Затем опять приступила к делу: — Послушай, я серьезно сожалею о позавчерашнем…
— Уже слышал, — грубовато прервал Оскар. — Извинения приняты, хотя в этом совсем нет нужды. Тот вечер оказался для меня прекрасным.
— Неужели? Про себя я бы такого не сказала. Что же с тобой такое превосходное случилось?
Оскар лишь посмотрел на нее бесстрастным взором.
«Ага, — догадалась Дорис, — наверное, он сердится на меня — там, под маской».
— Можно я вытащу тебя пообедать? — вслух произнесла она.
— Нет. — Он моргнул. — Во всяком случае, не сегодня. Ты же слышала, я сказал только что — уезжаю. На гонки.
— Гонки?
— Если пойдешь со мной, мы, может, что-нибудь сообразим. Например, там есть хот доге.
— Хот доге?.. — протянула она.
— Такие маленькие говяжьи сосиски.
— Мне известно, что это такое! — рявкнула Дорис.
— Значит, тебе известно достаточно, чтобы решить, едешь ты со мной или нет.
На самом деле Дорис не знала, что такое «хот доге», просто ей не хотелось доставлять Оскару удовольствие видеть ее любопытство.
— Хорошо, — произнесла она. — Пошли.
Оскар уговорил Дорис ехать на машине, чтобы не пропустить начало. Оскар припарковался в южном Ирвине на краю до отказа набитой стоянки, расположенной позади вытянутого стадиона. Из его бетонной чаши доносился низкий рокот.
— Шум как от завода, — сказала Дорис. — На чем они гоняют?
— На драгах.
— Это… автомобили?
— Угадала.
— Но ведь они работают на бензине! — с возмущением воскликнула Дорис.
Рев моторов со стадиона заглушил ответ Оскара. «Вот черт, — подумала Дорис, — он просто дико зол на меня. Притащил сюда именно потому, что знает — мне не понравится!»
— …На спирту! — расслышала она голос Оскара во внезапной паузе моторного грохота.
— Машины или люди?
— И те и другие.
— Но ведь они никуда не приезжают! Носятся за своим хвостом. В шоссейных гонках хотя бы есть пункт назначения…
Оскар поглядел на нее:
— Зато они едут в никуда очень быстро.
«Ладно, — приказала себе Дорис. — Спокойно. Не дай ему поддеть себя. Если уйдешь сейчас, Оскар решит, что ты, как он всегда и считал, просто нашпигованная моралью сучонка и он победил. Какого дьявола, он вовсе не собирался побеждать, по крайней мере — сегодня», — сама собой возникла мысль.
Оскар купил билеты, и они пошли на стадион. Люди толпились на трибунах, надрываясь, перекрикивали шум моторов, пили пиво из банок и бумажных стаканчиков. Масса потертых синих джинсов, джинсовых жилеток и курток. Многие одеты в черную кожу. И многие толсты, по крайней мере очень упитанны. Может, именно поэтому Оскару здесь нравилось?
Они уселись на верхние скамейки с пронумерованными местами. Оскар купил у разносчика пиво. Неожиданно он поднялся на ноги и заревел, все наращивая силу своего баритона:
— Международные гонки округа Ориндж, ура-а!
Когда Оскар начал орать слово «гонки!», вся толпа взревела вместе с ним; получилось что-то вроде гимна. Люди с разинутыми в крике ртами поворачивали лица к Оскару; один из них бесцеремонно спросил:
— Это кто такая с тобой?
— Дорис Накаяма! — провозгласил Оскар, словно объявляя выход борца-профессионала. — Впервые на арене!
Человек тридцать приветственно закричали:
— Здорово, Дорис!
В ответ она подняла руку и вяло пошевелила пальцами в воздухе. На длинную полосу окрашенного в черный цвет бетона начали выкатываться машины. Поднялся такой грохот, что стало невозможно расслышать соседа.
— Вот это машины, а? — крикнул Оскар в самое ухо Дорис.
И впрямь автомобили выглядели впечатляюще — толстенные задние шины, вытянутые фюзеляжи, черные с серебром громады ревущих двигателей. Передние колеса крепились на торчащей вперед и в стороны трубчатой раме — конструкция под стать велосипедной, только гораздо более мощная. Гонщик протискивался в машину через узкую щель впереди мотора. Действительно громадины — Дорис осознала это, увидев, какими маленькими кажутся головы в шлемах, торчащие из водительских люков. Даже на холостых оборотах двигатели издавали безумный рев, а уж когда гонщик давал перегазовку, мотор словно превращался в бомбу непрерывного взрыва и выплевывал протуберанцы пламени через широченные выхлопные трубы, расположенные сзади по бокам корпуса. Дорис животом чувствовала неприятные вибрации — грохот сотрясал внутренности.
— Четверть мили! — орал ей в ухо Оскар. — Разгоняется до двухсот в час! Немыслимая приемистость!
Стадионные приятели Оскара, наклоняясь к ней, наперебой выкрикивали пояснения. Дорис энергично кивала, стараясь выглядеть заинтересованной.
Гонщики начали прикидку старта. Задние колеса буксовали по бетону с отвратительным визгом, пуская дымок; машины пугающе вихлялись из стороны в сторону, когда колеса «схватывали» дорогу. Вонь паленой резины смешивалась с запахом не до конца сгоревшего пшеничного спирта.
— Жгут резину! — кричали Дорис «преподаватели». — Шины нагреваются и — хрюк, хрюк, уи-и-и! — сцепление с бетоном!
— Оскар делает на своем велосипеде то же самое, когда тормозит! — крикнула Дорис.
Смех. Два автомобиля, грохоча и харкая огненными выхлопами, вышли на стартовую позицию, разделенные столбом с вертикальной цепочкой огней; когда машины, бешено взревев, стали неподвижно, огни быстрой чередой пробежали снизу вверх, и машины прыгнули вперед, визжа резиной по бетону. Толпа вскочила на ноги и визжала в унисон с колесами; машины летели по черной дороге к финишной линии перед трибунами, молнией мелькнули мимо и с ревом пронеслись дальше, выпустив небольшие парашюты,
— Помогает замедлить скорость, — сказал Оскар, показывая вслед тормозящим машинам.
— Нет, серьезно? — громко крикнула Дорис. К линии старта подкатила следующая пара. Так вечер и проходил — рвущий уши грохот, затем перерыв, во время которого Оскар с друзьями объясняли Дорис разные гоночные вещи, а та давала собственные комментарии. Грубая мощь машин подавляла — и только.
— Как это все глупо! — воскликнула Дорис один раз. Оскар усмехнулся своей скупой улыбкой.
— Вот бы ты вел одну из них! — сказала она в другой раз.
— Да ему туда не втиснуться!..
— Вот смеху будет, если все-таки залезешь.
— Просто ему нужна машина посолиднее, — сказала Дорис. — Оскаромобиль.
Оскар выставил вперед руки, крутя воображаемую баранку, с комично сведенными к переносице выпученными глазами.
— Так что же, выходит, — поинтересовалась Дорис, — этим машинам нужен большой вес на задние колеса?
Все бросились объяснять, почему сие отнюдь не обязательно.
— Трудный спорт, — говорил Оскар. — Ты должен переключать скорости, не пользуясь сцеплением, и делать это очень быстро. И потом, машину все время «уводит» в сторону, так что надо сосредоточиться на рулежке, а одновременно переключать передачи.
— Две вещи одновременно? — переспросила Дорис.
— Ха, этот спорт не только резину с колес, он и шкуру с водителя спускает. Гонщик должен уметь концентрироваться на главных вещах. Так сказать, вычленять их.
Потом на арене появились автомобили, больше смахивающие на обычные; дымя и пихаясь, они занимали место на старте. Забавные машинки — просто стекло-пластиковые оболочки на мощных моторах. Когда две такие машины сорвались с места, Дорис, наконец, получила удовольствие от того, насколько они быстры. Синие букашки мчались раза в четыре скорее, чем любой из виденных ею в жизни автомобилей.
— Ух ты! — Этим коротким восклицанием она заработала полное и всеобщее расположение окружающих.
Когда гонки закончились, зрители повставали с мест и началась тусовка. Оскар был центром группы. Дорис познакомили со столькими людьми, что запомнить все имена она просто не могла. У нее аж круги стояли перед глазами. Оскар ввязался в нескончаемый спор о шансах гонщиков на выигрыш в чемпионате следующего месяца. Кое-кто из друзей поддевал его насчет «оскаромобиля», и Дорис быстренько набросала карандашом на клочке бумаги предполагаемую конструкцию. Вышла сигара с шаровидным вздутием сзади между широко расставленными огромными колесами.
— Ты знаешь, как это надо назвать? Трехъяйцевый хреномобиль!
— Так и задумано.
— Ого, значит, вы с Оскаром хорошо знаете друг друга?
— Ну, не настолько…
Смех.
Простая одежда. Экипировка в стиле «американа»: синие джинсы, ковбойские башмаки, автомобильные эмблемы на свитерах машинной вязки… Дорис подумала, что развлечения Оскара, похоже, требуют частого переодевания. Маски, маски — на все части души и тела. Некоторые из друзей звали его «Носорог», так что, вероятно, миры его увлечений имели что-то общее. Профессиональная борьба, автогонки — да, одно к одному. Тупые, несовременные, ностальгические виды спорта. Похоже на Оскара! Дорис даже засмеялась.
Когда они покидали стадион, то, возвращаясь к машине, прошли мимо кучки молодых людей, затянутых в черную кожу или щеголяющих в причудливо залатанных джинсовых жилетках, в блестящих черным дегтем ковбойских сапогах — ну и так далее. Девушки все в побрякушках. Дорис стала рассматривать эту группу, направившуюся к месту стоянки мотоциклов. Многие парни даже толще, чем Оскар; их длинные волосы и бороды косматились немытыми прядями. Руки разукрашены черной татуировкой. (Дорис заметила, что пролитое пиво смывает роскошные рисунки без следа.) Гигант с длинным «конским хвостом», очевидно, вожак, подошел к парапету и отомкнул цепочку, которой была прикована его машина — совсем обычный мотоцикл; оседлал своего мустанга, явно низкорослого для детины; седоку пришлось растопырить согнутые ноги, так что колени торчали в стороны, наподобие дуг безопасности. Сзади к парню притиснулась подружка; обтянутая джинсами попка свисала с коротковатого для двоих сиденья. Рама бедного железного коня просела чуть не до земли, задняя шина уныло сплющилась. Вожак кивнул сподвижникам, что-то выкрикнул — наверно, задорные слова — и лягнул свой мотоцикл, понукая ожить двигатель. Десятисильный мотор завертелся, издавая звук швейной машинки. Остальная команда тоже затрещала выхлопами и вывалилась, словно рой, со стоянки, направляясь по дороге к Сэнд-каньону с сумасшедшей скоростью пять миль в час.
— Кто они? — спросила Дорис.
— «Адские ангелы».
— Это?.. Эти?..
— Да. — Оскар поджал губы. — Вот что может натворить ограничение на мощность двигателя…
Оскар фыркнул. Дорис просто лопалась от смеха. Оскар посмотрел на нее и громко захохотал, задрав голову к небу. Так они стояли вдвоем и глупейшим образом ржали.
Том и Надежда проводили дни вместе, наезжая временами в Эль-Модену встретиться со старыми друзьями Тома. Они осмотрели птицеферму Сьюзен Майер, потрудились в приусадебных садиках вместе с Рафаэлем, Андреа и Донной, завтракали в столовой городской ратуши с Фрэном, Йоши и Бобом; это — не считая бесед с целой кучей людей, работающих в городских службах. Все говорили, что им очень приятно вновь увидеть Тома, общаться с ним. Том понял, что, наверное, ущемил какие-то чувства окружающих своей самовольной изоляцией. А может быть, даже повредил канву, переплетение социальных нитей мира, частью которого он был в течение стольких лет, до того как спрятался в своей хижине в лесу. Странное ощущение — наблюдать себя со стороны, будто ты — какой-то другой человек. Радость на лице Фрэна:
— О, Том, это просто здорово — беседовать с тобой снова!
Приветливые слова других людей на том конце стола.
— А я, словно паучиха, пытаюсь его уволочь, — сказала Надежда.
Том, смущаясь, рассказал о предложении Надежды, чтобы он соединился с ней. Но это все-таки не то же самое, что скрываться в своей конуре, и собеседники нашли идею превосходной.
— Это надо сделать, Том, безусловно!
— Ох, не знаю.
Однажды они с Надеждой колесили по округу на маленьких горных велосипедах со сверхвысоким рулем — чтобы не терзать позвонки, и сверхнизкой передачей, чтобы легче было взбираться на холмы. Том таскал Надежду по разным любимым местам своей юности, ныне совершенно изменившимся, и рассказывал о них, как археолог о раскопках древности.
Спустились к Ньюпортской гавани посмотреть на корабль — вещь совершенно замечательную. Вблизи корабль выглядел просто огромным. Классических форм, как у старинных клиперов, судно, правда, не имело. Нос его был широким, а очертания корпуса — громоздкими; корабль строился так, чтобы вмещать большую команду и иметь максимальный объем грузовых трюмов. Зато современные материалы дали возможность значительно увеличить парусную оснастку, поэтому корабль обладал быстроходностью клипера. Во многом он походил на известные по рисункам и фото парусные корабли девятнадцатого века, но блеск титана, компьютеризованная рубка управления и ажурные очертания рангоута делали внешний вид корабля новым и странным.
Надежда снова напомнила Тому о своей просьбе присоединиться к ней на судне; Том ответил:
— Я хочу, чтобы ты побольше мне показала. Выглядел он, да и чувствовал себя в этот момент весьма сомневающимся.
— Я бесполезен как моряк, — говорил он, окидывая взглядом паутину оснастки.
— Я тоже, но мы идем туда не для этого. Мы станем учителями.
«Ганеш» являлся филиалом Калькуттского университета; здесь давались степени по морской биологии, экологии, экономике и истории. Большинство инструкторов оставалось в Калькутте, но на борту было по нескольку преподавателей каждой из дисциплин. Надежду пригласили преподавать на историческом факультете.
— Не знаю, смогу ли я поучать, — в раздумье говорил Том.
— Ерунда, ты каждый день занимаешься этим в Эль-Модене.
— Не знаю, люблю ли я читать лекции. Вряд ли.
Надежда вздохнула. Том посмотрел вниз и потер ладонью шею, чувствуя смятение. Да, омолаживающие лекарства оказывают иногда действие — особенно при передозировке.
Надежда водила Тома по кораблю. В рубке управления такелажем Том растерянно оглядывал оборудование: мощные лебедки, автоматика, компьютер для расчета оптимальной парусной оснастки в зависимости от направления и силы ветра… Он кивал, слушая объяснения, а воображение рисовало маленькие фигурки, по-паучьи карабкающиеся на ванты, чтобы взять рифы на верхних парусах. Мореходы…
— Что касается расчета оснастки, наш капитан даст компьютеру сто очков вперед.
— Какой-то один раз или в течение всего плавания?
— И так, и так. Бьет машину в хвост и в гриву.
— Как здорово узнавать о подобных людях! Теперь таких осталось очень мало.
— На море — хватает.
Нажимая на педали, они ехали через Ирвинские холмы, что позади университета, в глубь округа. Солнце жгло спину, снова давало себя знать дыхание Санта-Аны. Том перечислял причины, по которым не может уехать, а Надежда отбрасывала их одну за другой. За пчелами будет ухаживать Кевин. Сражение за Рэттлснейк-Хилл — борьба на языках, Том может вести ее и с борта. Ощущение необходимости остаться — не более чем проявление трусости.
Они ехали по круговой дорожке, вливающейся в транспортную магистраль. Том сказал:
— Здесь надо повнимательнее. Эти кольцевые развязки опасны, в прошлом месяце тут погиб один парень. Надежда будто не слышала Тома.
— Я хочу, чтобы ты был со мной в плаванье.
— Ну а мне бы понравилось, если бы ты осталась здесь. Надежда в ответ скорчила рожицу. Том рассмеялся.
На окраине Ирвина Том затормозил и прислонил велосипед к ограждению обочины.
— Однажды мы с женой летали сюда навестить моих родителей. Трассы были битком набиты, и отец повез нас домой в объезд, что в то время означало — прямо вперед, по просекам, а то и без. Мне кажется, он хотел сделать поездку запоминающейся или, может быть, желал таким образом самовыразиться. В те времена здешние края были местом, где встречались город и пригород. Апельсиновые рощи и целые земляничные лужайки, перемежающиеся ветрозащитными полосами эвкалиптовых деревьев; теперь все повыкорчевано и уничтожено по приказам погнавшихся за дешевизной умников из муниципальных Советов. Ведь как было: куда ни брось взгляд — возводятся гигантские проекты, бульдозеры рычат на улицах, скреперы, краны подъемные торчат всюду, озера цементной грязи… Улицы перекрывали целиком, приходилось искать объезд. Мне прямо-таки тошно было. Я воочию видел, как гибнет округ Ориндж.
Том засмеялся.
Надежда сказала:
— Видишь, никогда ничего нельзя предсказывать с определенностью.
Они покатили дальше по промышленной зоне, между длинными зданиями, крытыми стеклом с оттенками бирюзы, меди, золота, а иногда — изумрудным или кристально-прозрачным. Здания окружали зеленые газоны, на которых стояли красиво постриженные деревья.
— Похоже на Диснейленд, — сказала Надежда.
Том ехал впереди. Пошли жилые кварталы; здесь стояли уютные домики, выкрашенные в пастельные и охряные тона.
— Ассоциация «Окрестности Ирвина» выпустила предписание о внешнем виде жилых домов. Хотят красиво выглядеть. Получилось прямо как в этнографическом музее или в Диснейленде.
— Тебе не нравится?
— Нет. Здесь и ностальгией сквозит, и неприятием нового, и претенциозностью… Не знаю точно, чем больше. Живут под колпаком, а сами делают вид, что на дворе шестидесятые прошлого века!
— Мне кажется, тебе лучше сесть на «Ганеш» и уехать от всех этих раздражающих вещей. Том что-то пробурчал.
А потом северную часть неба заполонила стая змеев и привязных баллонов на горячем воздухе, рвущихся со своих поводков под свежим напором Санта-Аны.
— Вот где лекарство от раздражительности, — воспрянул духом Том.
— Эль-Торо — поселок любителей деревьев. Когда дует Санта-Ана, их воздушный флот порхает надо всем Ирвином.
Они въехали под сень внушительных сикоморов — плода генной инженерии. Том остановился под одной из множества арок, образованных деревьями, и, подняв голову, впился взглядом в переплетение ветвей, глубже — туда, где прятались висячие мостки и маленькие деревянные хижины.
— Эй, Хьянг! Ты дома?
Вместо ответа из зеленой путаницы листьев показалась и поплыла к земле корзина — лифт. Навстречу ей ввысь пополз массивный чугунный противовес. Том с Надеждой забрались в корзину и взмыли на шестидесятифутовую высоту. На этом «этаже» Хьянг Нгуен встречал гостей. Возрастом Хьянг был под стать Надежде; оказалось, они знакомы — участвовали в конференции в Хошимине лет тридцать пять тому назад.
— Да, тесен мир, — весело сказал Том. — Могу поклясться, он специально так устроен, чтобы каждый мог встретиться с каждым.
Хьянг кивнул, улыбаясь желтым лицом:
— Считают, что через цепочку из пяти знакомых — не более — человек оказывается связанным со всеми людьми, живущими на Земле.
Они уселись на открытой террасе, еле заметно колышущейся в воздухе вместе с огромной ветвью — опорой террасы, пили зеленый чай и беседовали.
Хьянг исполнял обязанности мэра Эль-Торо и являлся главной фигурой в городском планировании. Он с увлечением рассказывал о своих делах и замыслах. Под началом Хьянга несколько тысяч человек, живущих в роще сикоморов подобно белкам на ветках, изо всех сил трудились над технологией создания жизнеспособного генного комплекса.
Надежда рассмеялась:
— Опять Диснейленд, правда? Беличий домик для шведской семьи из десятка любовников.
— Совершенно верно, — непринужденным тоном отозвался Хьянг. — Я рос в Малом Сайгоне, что над Садовой рощей, и поездки в Диснейленд запомнил как лучшие дни детских лет. Это было поистине волшебное царство. И хижины на деревьях мне сызмальства нравились. — Он запел простенький мотив, который без конца повторялся в дереве-баньяне Диснейленда (сотворено дерево было из бетона и пластика, но маленького Хьянга это вовсе не смущало). Том подхватил мелодию. — Я мечтал спрятаться где-нибудь, когда парк будет закрываться, и провести целую ночь в хижине на этом чудесном дереве.
— Я тоже! — воскликнул Том, прослезившись.
— А вот теперь я сплю в такой хижине все ночи. Ни я, ни мои соседи — никто не жалуется, — с улыбкой заключил Хьянг.
Надежда поинтересовалась, как у них все начиналось, и Хьянг рассказал эволюцию любителей деревьев. Апельсиновые плантации, база морской авиации, опытный ботанический участок правительственного подчинения, станция генной инженерии — все эти заведения решились на подвиг: объединиться в Эль-Торо. Часть апельсиновых садов уже существовала. Группа, руководимая Хьянгом, убедила городские власти позволить строиться на деревьях, и воздушные хижины быстро стали геральдикой города.
— Растительное существование или, если быть более серьезным, обитание на деревьях — наша философия, образ бытия, — говорил Хьянг. — Теперь по всей стране расплодились наши последователи, есть даже Всемирная ассоциация древесных городов.
— Ну уж если вы сумели сделать такое, — сказала Надежда, — то наверняка сумеете помочь спасти один малюсенький холм в Эль-Модене.
Надежда и Том стали объяснять Хьянгу ситуацию, тот закивал головой:
— Да, чертовски с вами согласен, просто чертовски. Это дело не юридической возни, здесь необходимо — да и достаточно — завоевать мнение горожан.
— Я знаю, — отвечал Том. — Тут-то как раз и сидит закавыка. Предложение о застройке холма внес сам мэр, а он пользуется популярностью. И почти наверняка сможет набрать большинство голосов в свою пользу. Хьянг хмыкнул.
— Тогда вам не повезло. Но главная закавыка, вернее, главная действующая пружина, таится совсем не там, где вы думаете. Не в Совете она спрятана и не в суде, она — они, ваши действующие или противодействующие силы, сидят по своим домам. — Хьянг снова растянул губы в улыбке. — Хорошая штука демократия, когда ты в большинстве, точно?
— Ладно, ладно… Есть ведь законы, защищающие права меньшинств. Должны быть. Охрана меньшинств, земли, животного мира…
— Есть, конечно. Да только можно ли их применить к вашему случаю?
Том в задумчивой неуверенности со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
— Вам надо начать широкую общественную кампанию. Сделать обсуждение публичным настолько, насколько возможно. Мне кажется, это сработает лучше всего…
— Хм-м.
И опять рот Хьянга расплылся в тонкой восточной ухмылке:
— …Если только не окажет обратного эффекта.
Зазвонил телефон; Хьянг спустился по трехпролетной лестнице, покинув комнату с множеством окон, которую поддерживала, сгибаясь и пружиня под ее весом, огромная ветвь. Гости, оставшись одни, глазели по сторонам; чувствовалось, как легкий ветерок колышет жилище. Ощущение, что ты на высоте, не покидало ни на секунду; солнечные лучи рассеивались зеленой листвой. В какое окно ни глянь, огромные деревья заслоняют ближний вид, а там, дальше — местами рощи, местами открытое пространство: хочешь, разбей сад; хочешь, проложи тропинку… Прямо-таки услада для рецепторов, зрительных и слуховых.
— Здешнее место привлекает своим младенческим, даже зачаточным обликом, — заметила Надежда. — Простота, безыскусственность рельефа, структурная прозрачность, какое-то непонятное очарование…
— Это в тебе говорят гены, — откликнулся Том. — Миллионы лет деревья служили нам домом, убежищем в саванне, полной опасностей. Так что, дорогая, твоя нежданная любовь к древесному образу жизни, можно сказать, изначально запаяна в мозг; со временем сверху наросли новые нервные ткани, а древолюбие осталось под ними, как глубокая внутренняя структура, и мы никогда не утеряем ее, не забудем, какими бы радужно-яркими зайчиками ни пускали в нас, пытаясь ослепить блеском стекла и металла. Может быть, нам стоит переехать жить сюда…
— Может быть.
В комнату поспешно вернулся Хьянг. Вид у него был озабоченный.
— Пожар на холмах к востоку отсюда. Огонь быстро движется. Похоже, в ваших местах.
И правда, они разглядели белый дым над холмами, влекомый сюда ветром. Том поднялся на ноги:
— Нам надо идти.
— Конечно. Берите машину, за велосипедами вернетесь потом. Я позвонил, на станции готовят автомобиль. — Хьянг нажал кнопку подъемника, и громоздкий черный противовес пополз с земли вверх.
Низовой пожар в калифорнийских предгорьях летом — явление страшное. И не только потому, что растительность на склонах позасыхала, но еще из-за ее, растительности, более чем превосходной горючести, ибо деревья и кустарники здесь очень смолистые — это помогает им пережить долгое время засухи. Когда случается пожар, мексиканский кустарник, манзанита, кустарниковый дуб, а из травянистых — полынь и многие другие растения даже не горят, а буквально взрываются. Особенно когда дует ветер. Он снабжает пожар дополнительным кислородом и перебрасывает огонь на все новые кусты, уже накаленные солнцем чуть ли не до температуры самовозгорания, когда достаточно малой искры, чтобы их охватило бушующее пламя. При сильном ветре создается впечатление, будто склон полит бензином, так быстро все на нем вспыхивает.
Трехколесный вездеход, набитый оборудованием, в котором ехали Надежда с Томом в сопровождении нескольких людей с научной станции, преодолел последний поворот тропы, ведущей к хижине Тома, и остановился. Взоры всех сидящих в машине были прикованы к зрелищу пожара.
— Ой-ей-ей, — вздохнула Надежда.
Овражистый склон холма к востоку от дома, где жил Том, почернел и курился дымом; неровная линия, отделяющая этот новый мертвый цвет от обычного, зеленовато-серого, мерцала яростными огненными переливами от густо-красного до прозрачно-оранжевого. Оттуда, из зоны огня, валил сизый дым, загораживая солнце и вытесняя воздух с подветренной стороны. Солнечные лучи, фильтруясь сквозь дым, давали какое-то странное, зловещее освещение. Временами из зоны пожара вырывались огненные языки — вверх по склону, в направлении жилища Тома. Можно было видеть шарообразные сгустки пламени, перемещающиеся сами по себе, подобно перекати-полю. При подходе огня деревья и кусты вдруг вспыхивали и с шумом исчезали в пламени, подобно шутихам. Стоял непрерывный треск и грохот.
Том как вкопанный вдруг встал посреди тропинки (Надежда едва не ткнулась носом в его спину), пристально глядя сквозь незнакомый, мутно светящийся воздух, оценивая степень опасности.
— Проклятье, — встревоженно сказал он. И добавил: — Пчелы!
Подбежал Хэнк с группой людей.
— Пошли, — сказал он, — с расстояния одолеть пожар не удается.
Появился Кевин с лопатой, его лицо и руки были в боевой, черной с коричневым, раскраске, сделанной сажей и глиной.
— Мы погрузили ульи на тележку и увезли. Неизвестно, много ли в них сейчас сидит пчел. Куры тоже эвакуированы. Поливаем водой твою крышу, а они там, — Кевин обернулся и бросил быстрый взгляд в сторону хижины Тома, — обрубают склон овражка, чтобы не подпустить к дому огонь. Не знаю, удастся ли сохранить дом, ветер очень силен. Лучше бы тебе вытащить оттуда все, что нужно… — Последние слова Кевин договаривал уже на бегу.
Том рысцой заспешил по тропинке к своему домику; Надежда тоже не отставала. Воздух был жарким и плотным, как бы жирным от дыма и копоти. Пахло полынью и горячей смолой. Над головой летели тлеющие веточки, листья, куски коры. У восточной стены домика толпа народа орудовала кирками, лопатами и топорами, расширяя и перекапывая старую огнезащитную полосу. Эта полоса издавна окружала домик, и теоретически все должно быть хорошо, но внушал сильное сомнение слишком узкий овраг; местность вокруг тоже задавала хлопот защитникам дома — кочковатая, изрезанная. Надежда сразу заметила, как тяжело приходится людям. Западный, более высокий гребень оврага имел лучшие шансы; там тоже работали люди, рядом стояли небольшие грузовички-пикапы.
Сверху послышался звук, перекрывающий шум пожара, как будто сотня лесорубов работала в небесах топорами. Над головами людей показались четыре вертолета. Габриэла что-то кричала в миниатюрный передатчик, видимо, посылая пилотов в нужное место; вид у нее был очень боевой. Вертолеты, громыхая, пошли низко над горящим лесом и начали сбрасывать большие емкости с белым огнегасящим порошком. Одна из винтокрылых машин обрушила на пожар цистерну с водой. К небесам поднялись облака дыма и пара, ветер относил их на восток. Вертолеты зависли в воздухе, развернулись и сделали второй заход, затем улетели. И снова стал слышен, заполняя собой все, рев пламени. В овраге, что шел ниже домика по склону холма, огонь, похоже, затух, но по другую сторону оврага все так же, как и раньше, взрывались вспышками отдельно стоящие деревья и кусты, превращаясь мгновенно в факелы пламени и добавляя свою партию ударных в какофонию лесного пожара.
Здесь, у огнезащитной полосы, Надежда увидела почти всех, с кем встречалась в Эль-Модене. Люди занимались тем, что обрубали ветви и тащили их вниз по гребню на запад. Лезвия взлетающих топоров хищно блестели в жутковатом, инфернальном освещении, которое давал огонь. Двое женщин работали пожарными рукавами, но давление воды было слабым, и длинной струи не получалось. Женщины разбрасывали белые водяные брызги всюду, куда могли достать, поливали пожарных, свежеобнаженную землю защитной полосы, отброшенные в сторону ветки.
Кевин работал киркой близ домика, ниже по склону. Он с размаху подрубал под корень кусты зарослей шалфея; рядом с ним тем же занимался Альфредо. Они взмахивали своими орудиями в таком согласованном ритме, что, казалось, работали на пару много лет, и ненавидели друг друга, и погружали кирки в землю с такой силой, будто это была грудь соперника и каждый хотел выкорчевать сердце другого из этой груди… Вывернутый с комом земли куст отлетал в сторону, и оба бросались к следующему, чтобы начать следующий раунд схватки.
Надежда стряхнула с себя наваждение зрелища и поспешила к домику вслед за Томом. Внутри хозяйничала Рамона и куча остальных Санчесов; Рамона тащила в руках целую охапку одежды.
— Эй, Том, уноси то, что нужно, и поскорее!
Было душно; через окно кухни Надежда увидела, как мимо пролетают тлеющие угольки. За опустевшей пасекой возвышались, как забор, панели солнечных батарей — сейчас их щиты покоробились, на глазах деформируясь и сплавляясь от жара.
— Брось тряпки! — приказал Том и, неожиданно вспомнив, ахнул: — Фотоальбомы! — Он метнулся в маленькую комнатку, что за спальней.
— Все из дома! — раздался голос с улицы. Усиленный мегафоном, голос звучал будто в сновидении — металлический, замедленный: — Все из дома и уходите за огнезащитную полосу! Немедленно!
Тома пришлось буквально выволакивать из домика, он упирался и бранил спасателей. Исполинский рокот сотрясал воздух; знаками пунктуации, придающими членораздельность голосу самовыражающейся природы, служили бесчисленные отдельные малые взрывы и воздушные толчки. Огонь уже охватил весь склон холма между оврагом и гребнем. Дальние холмы, казалось, всплывают и опадают, колыхаясь в волнах горячего воздуха. Люди устремились вниз, к только что сделанной огнезащитной полосе; те, кто был в домике, выскочив, побежали за ними.
Том стоял, пошатываясь, глядя себе под ноги, альбом с фотографиями крепко прижат к груди. Альфредо и Кевин спорили, присев над картой; Кевин тыкал в карту пальцем, на котором запеклась кровь:
— Вот где естественная полоса защиты! — И он показал на запад. — Единственная польза, для которой послужит эта сторона каньона Питера. Надо послать туда всех людей — расширить овраг, очистить склоны. Тогда мы остановим огонь.
— Возможно, — ответил Альфредо, пожав плечами. — Хорошо, давай сделаем так, как ты предлагаешь.
Они оба поспешили вниз по тропинке, Альфредо на ходу выкрикивал указания, да так громко, что Габриэла перестала на время говорить в микрофон рации. Белый дым горящей листвы расплывался в воздухе; стало трудно дышать. Свет дня померк, предметы потеряли свои краски.
Люди тесно сгрудились на дорожке, выдолбленной в каменистом склоне, и смотрели назад, где хижина Тома осталась стоять одна посреди пламени. Домик упорно не желал сдаваться; правда, панели солнечных батарей оплавились и выглядели как подпорченные леденцы. От них валил черный вонючий дым — горела пластмасса. Трава во дворе уже запылала, «дедушкины часы» гордо высились среди огня, словно нераскаявшийся еретик, которого казнят на костре. Гонт с одного угла крыши охватило пламенем — весь сразу, словно по мановению волшебной палочки. Вспышка — это занялась стена, целиком, как газета в костре. Надежда цепко держала Тома под руку, а тот пытался вывернуться и напряженно глядел на картину гибели своего жилища, так и не выпуская накрепко прижатого к груди альбома с фотографиями — лицо в морщинах, перепачканное сажей, покрасневшие от едкого дыма глаза, дико растрепанные косматые волосы, опаленные сбоку пролетевшим угольком так, что завились в колечки, губы плотно сжаты с каким-то презрительным выражением.
— Это всего лишь вещи; всего лишь вещи, — хрипло и сердито твердил Том. — Только лишь вещи…
Но, проходя мимо севшего на землю маленького роя окуренных дымом пожара пчел, он страдальчески вздохнул.
Том захотел принять участие в сооружении огнезащитной полосы на западе, и Надежда поехала с ним, втиснувшись в кузов пикапа, наполненный до отказа закопченными, потными людьми. Создавалось впечатление, что они жизнерадостно смеются и подшучивают друг над другом. Если бы это еще не касалось Тома и его домика…
На месте все попрыгали из кузова на землю и присоединились к большой толпе уже работавших здесь жителей Эль-Модены. Полоса, устроенная на длинном, ровном и широком гребне, была совсем недавно расчищена, и люди бешено работали, чтобы сделать ее шире. Шевелящееся покрывало дыма со зловещим оранжевым подбоем ползло к ним, приближаясь с каждой минутой. Чернота, которую оно оставляло после себя, простиралась до самого горизонта. От этого казалось, что сгорел уже весь мир и остался лишь тот его зеленый кусочек, где находились Надежда и Том и который они так лихорадочно пытались спасти…
Голоса людей — хриплые, яростные. Холмы, овраги, расщелины — все заволокло дымом. Никаких красок, кроме черной и коричневой; лишь оранжево светилась извивающаяся по земле линия.
Вертолеты устроили в небе настоящий воздушный парад — вначале гражданские машины, а затем и внушительные аппараты морской пехоты и береговой охраны. При их появлении люди приободрялись. Вертолеты выскакивали из-за горизонта сродни фантастическим драконам, неподобающе стремительные для таких с виду корявых воздушных машин, и, летя низко над самыми верхушками деревьев, бомбили огонь емкостями с гасящим порошком. Надежда подумала, что этот белый порошок должен быть очень тяжелым, иначе бы его уносило поднимающимся потоком горячего воздуха, как сажу и угольки.
Оказывается, она обожгла щеку; не сообразить, когда и где это произошло. Надежда таскала тачку от работающих к грузовичку и обратно, ощущая непонятную, яростную радость, заставляя себя работать, до тех пор пока не начала давиться дымным воздухом. Один раз ее обдал водой вертолет.
Появились маленькие бульдозеры, похожие на московские снегоуборочные машины со скребком. Они быстро расширили защитную полосу, и лента голой красноватой земли достигла тридцатиметровой ширины, протянувшись вдоль гребня на несколько километров. Смотрелась защитная полоса неплохо, но из-за сильного ветра не было уверенности, что пожар удастся остановить. Кто победит — люди или огонь — определял проклятый ветер. Если он утихнет, все хорошо. Если усилится, тогда каньон Питера пропал. А если останется таким же, как сейчас… — тогда исход неясен. Единственное, что можно сказать наверняка, — надо торопиться изо всех сил, чтобы успеть сделать полосу еще шире. Час или два люди с лихорадочной поспешностью выкорчевывали растительность, чтобы не дать пищи огню, и наблюдали, как неумолимо он приближается, и веселели лицами, одобрительно кивая, когда слышали, как вертолеты идут на очередной заход.
Кевин, появившись за спиной Надежды, сказал:
— Похоже, вертолеты смогут сделать дело. — Помолчал и добавил: — Возьмите хоть какие-нибудь рукавицы…
Каждый занимался своим делом. Надежда, передыхая, пока грузили тачку, смотрела вниз, на вытянувшуюся огнезащитную полоску. Габриэла орудовала рычагами бульдозера и забавно ругала куст, с которым она сражалась, пытаясь выворотить из земли. Рамона и Хэнк, идя со шлангами в руках вслед за автоцистерной, поливали свежерасчищенный участок полосы. Альфредо, чуть поодаль, бился на топорах с кустарниковым дубом. Стейси и Джоди бегом таскали ветки к грузовику — то же самое только что делала и Надежда. И еще было очень много незнакомых людей. Над полосой огнезащиты трудилось, наверное, человек сто, а то и двести. Имелись раненые, их отводили к машине медпомощи. Надежда пошла искать Тома.
— Это что, вся ваша добровольная пожарная команда собралась здесь? — спросила она врача у санитарной машины.
— Наша — кто? А, пожарная команда! Нет, просто все горожане, которые узнали о несчастье и смогли прийти на помощь. Понимаете?
Надежда кивнула.
Огнезащитная полоса выстояла.
Хэнк подошел к Тому и взял его за руку.
— Дом горит.
Незадолго до заката Хэнк и Кевин зашли к Алисе Эбреш, командиру крохотной пожарной команды города, и вместе с ней отправились на пикапе по дороге к каньону Черной звезды поискать причину пожара. Когда дует постоянный ветер с такой силой, как сейчас, это сделать довольно просто — надо добраться до самого начала горелой земли на востоке, а потом внимательно посмотреть вокруг.
Место возникновения пожара оказалось почти на вершине маленького холма в изрезанной ущельями местности восточнее хижины Тома. Веерообразно, вершинами на запад, валялись сгоревшие деревья. Отсюда, с высоты холмика, можно было видеть весь размах случившегося.
— Некоторые растения нуждаются в подобных пожарах, как части цикла своего развития, — философствовал Хэнк.
— Это в Сьерре, — отсутствующим тоном сказала Алиса, осматривая почву. Она подобрала немного земли, размяла в пальцах, понюхала, набрала в пластиковые пакеты.
— Многие деревья выживут. Но выглядит все отнюдь не утешительно.
— Должно быть, несколько сот акров, не меньше, — произнес Кевин.
— Ты так считаешь?
— Понюхайте, — сказала Алиса. Хэнк с Кевином приникли носами к комку земли. — Здесь самое начало пожара; мне кажется, земля пахнет керосином.
Все трое уставились друг на друга.
— Может, кто-то оставил непогашенный костер? — предположил Кевин.
— Очень неудачное место для разведения костра; Том наверняка оценил бы это именно так, — произнес Хэнк. — Точно по ветру на него.
Кевин покрутил головой:
— Не могу поверить, чтобы пожар устроили нарочно.
— Конечно. Все пожары случаются нечаянно, — согласился Хэнк.
Аписа, в свою очередь покачав головой, сказала:
— Может быть, какая-то авария… Надо, пожалуй, сообщить полиции.
Этой ночью Том остался в доме у подножия Рэттлснейк-Хилла, в комнате для гостей, что под спальней Надежды. Когда стало ясно, что вторая огнезащитная полоса остановила пожар, их с Надеждой проводили вниз, в дом, однако после душа и еды будто сам черт вытащил Тома на улицу и гонял весь вечер неизвестно по каким местам. Заходили люди, неся Тому еду и одежду, но его не было, и хозяева от имени свежеиспеченного погорельца благодарили за помощь.
Вернулся Том совсем поздно, усталый. Поставил себе стул около бассейна во внутреннем дворике. Надежда, закончив мыть посуду, вышла посидеть рядышком.
На столе позади Тома лежал альбом с фотографиями. Старик показал на него:
— Я много фотографий вытащил отсюда и развесил на стенах. Давно… Теперь их не вернуть. — И он уставился неподвижным взглядом в пространство перед собой.
Надежда произнесла:
— Однажды я потеряла целых четыре коробки из-под ботинок — там хранились рисунки. Даже не знаю где и когда. Как-то раз собралась посмотреть — а их нигде нет… — Она встала, принесла с кухни бутылку шотландского виски и пару стаканчиков. — Выпьем.
— Спасибо, налей. — Том вздохнул. — Ну и денек!
— Все произошло так быстро. Надо же, только утром мы катались на велосипедах, дела шли нормально…
— Да… — Том отхлебнул. — Это жизнь. — Он стукнул кулаком по альбому: — Просто вещи. Всего лишь.
— Ты не хочешь показать мне фото?
— Пожалуй, хочу. А тебе интересно?
— Конечно.
Том, показывая фотографии одну за другой, объяснял Надежде, где карточка была снята и кто на ней изображен. Он в подробностях помнил почти все обстоятельства, лишь в отношении некоторых снимков был не совсем уверен:
— Это — квартира в Сан-Диего. Или в Санта-Крус… Они очень похожи.
Несколько раз он замолкал и просто смотрел, затем переворачивал большую страницу с шевелящимися на ней фотографиями. Довольно быстро он долистал до последней страницы альбома; та была пустой. Том долго глядел на нее.
— Всего лишь вещи…
— Не совсем, — мягко сказала Надежда. — Но — почти.
Они чокнулись и выпили. На небе показались звезды. Запах дыма все еще чувствовался. Они налили по второй.
И тут, наконец, Том решил поставить точку. Он опрокинул в рот свой стаканчик и поглядел на Надежду с кривоватой усмешкой:
— Ну, так когда отбывает твой корабль?
«Странно, — думал Кевин, — сражаться с огнем, носиться по кустарнику с топором до тех пор, пока воздух не начал обжигать легкие, а в душе ничегошеньки не испытывать. Совершенно бесстрастно наблюдать, как гибнет в пламени домик деда, размышляя, насколько больше дыма дает пластмасса, чем дерево…»
Оцепенение. Кевин все эти дни работал очень много. Обкладывал кафелем место для терминала домашнего компьютера в кухне Оскара — с начала до конца собственными руками. Вникал в малейшие детали ремонта и реконструкции, отделывал, подкрашивал. Можно навсегда завязнуть в подобной кутерьме, стремясь к совершенству, которое без микроскопа и не оценишь. Похоже, Кевин сам хотел этого.
Раньше жилище Оскара было заурядным домом стандартного типа. Зато теперь, объединив комнаты на южной стороне в общую залу и прорезав в верхней части стен этих комнат окна, Кевин добился того, что череда клетушек трансформировалась в просторное, залитое светом помещение, где по его совету установили множество горшков с растениями. Напротив залы Кевин оставил жилые комнаты; стены их тоже не доходили до потолка, а кончались окнами. Получилось, что эти комнаты — библиотеку, гостиную, столовую — заливал через верхние стекла теплый свет с зеленым оттенком из полной растений залы. Такая архитектура, по замыслу Кевина, должна давать приятное ощущение простора в доме. Пол в некоторых местах был перестелен на разные уровни, а бассейн под центральным световым куполом окружен большими фикусами вперемешку с черными полыми столбами, наполненными водой. Все это образовало очень симпатичный центральный холл. Кевин всегда стремился к тому, чтобы в доме человек чувствовал себя как бы одновременно и на открытом пространстве, и защищенным от стихии.
Кевин часами бродил по дому, кое-где подкрашивая, или сидел и пытался вообразить, как будут выглядеть комнаты, когда их обставят. У него стало привычкой делать так перед завершением работы. Приятно — еще один дом сделан, еще одному пространству придана форма.
С Рамоной он больше не виделся — нигде, кроме как на играх; на поле она, как всегда, приветствовала его улыбкой, яркой, но безличной — улыбкой, не говорящей ничего, разве только, что, возможно, Кевин занимает пока в ее сознании какое-то место. Он не обращал внимания.
Он избегал разогреваться в паре с Рамоной. Как-то раз на тренировке они отрабатывали в четверках точность передачи мяча «навесом». Рамона разговаривала очень странно; слова ее были какими-то ходульными, наподобие лозунгов, даже когда она подбадривала Кевина со скамьи. Нарочитая, неловкая речь — совершенно на Рамону непохоже! Ну и ладно.
Фортуна выдавала Кевину одну зуботычину за другой, будто кто-то наслал на него неизбывное заклятие. Сплошной чередой тянулись дни, исковерканные, разодранные в клочья… Но ему было плевать, и в этом крылся ключ к его терпению. Когда тебе все безразлично, какое может быть давление судьбы?
Потом произошел случай, когда Кевин на бегу столкнулся с Рамоной у Фрэна в булочной, а та отскочила, как в испуге. «Боже, — подумал Кевин тогда, — спаси и сохрани! Да пошла она куда подальше, если чувствует себя виноватой, а сама ничего не делает, чтобы изменить положение».
Раз ты не действуешь — значит, это не настоящее чувство. Одна из любимых фраз Хэнка в репертуаре его бессчетных несвязных проповедей. Если поговорка не врет и если Рамона ничего… Ох, ладно. Наплевать.
Лучше всего он чувствовал себя, когда был занят работой. Сделать помещение столовой под старым гаражом светлым и озеленить, насколько возможно. Поставить световые люки — своеобразные короба — на крыше, на короба водрузить колпаки из молочного стекла, законопатить щели, сделать все так чисто и аккуратно, чтобы через много лет, когда придут кровельщики ремонтировать крышу, они бы, увидев его работу, сказали: «Вот это мастер!» Протянуть проводку аппарата терморегуляции — нервной системы дома. Побольше кафеля на кухне, мозаики всех сортов. Декоративное искусство — тоже искусство. Пилить доски, заколачивать гвоздь за шесть-семь ударов, каждый чуть-чуть сильнее предыдущего — плотницкий ритм; такт его мечты… Вальс в ритме гвоздя — тук-тук-тук, тук-тук-тук. Положить заново крышу на северной стороне, а заодно построить крыльцо под ней…
Трудясь над злополучным крыльцом, Кевин на мгновение зазевался и вывалился на землю из проема. Больно зашиб локоть. Габриэла носит эластичный налокотник от растяжения связок — такими пользуются плотники; совсем молоденькая девчонка… Все постарели. В спальне должно быть прохладно во что бы то ни стало.
Однажды после рабочего дня Хэнк извлек из багажной сумки своего велосипеда «шестерню», иначе — упаковку из шести банок пива, и плюхнул ее под нос Кевину, расшнуровывавшему, сидя на скамеечке, рабочие ботинки.
— Будем? — Они молча хлопнули крышками банок, немного посидели, глядя по сторонам. Затем Хэнк открыл рот: — Ну что, говорят, Рамона вернулась к своему…
— М-гм.
— Скверно.
Кевин кивнул. Хэнк с сочувственным видом заглатывал пиво. Кевин не удержался, чтобы сказать, что теперь жизнь Рамоны будет ложной, что они с Альфредо не могут быть по-настоящему счастливы.
— Наверное… — Хэнк поводил глазами. — Трудно сказать. Со стороны никогда нельзя судить безошибочно. Интимная жизнь, понимаешь…
— Тоже верно. — Кевин долго изучал банку в своей руке. Наконец, убедившись с достоверностью, что она пуста, взял следующую. Хэнк сделал то же.
— Вообще, все это бабушка надвое вилами писала, — выразился Хэнк. — Может быть, меж ними такая штука не в последний раз, и ты сможешь продолжить отношения с Рамоной с того места, где сейчас они у вас прервались, когда Рамона и Альфредо сами поймут перспективы, которые ты для них только что обрисовал. А отчасти все зависит от того, как ты поведешь себя сейчас, понимаешь? Я имею в виду, что, раз уж вы друзья, ты не должен шляться вокруг, пытаясь испортить ей настроение. В конце концов, она ведь просто делает то, что кажется ей правильным.
— Угу.
— Короче, я имею в виду, что, если чего-то хочешь, нужно потрудиться.
— Не хочу я играть никакой роли в этой пьесе!
— Это не роль, Кевин. Просто работа. То, что мы все делаем. Если ты, конечно, всерьез намерен получить то, что хочешь. Безусловно, страшновато, ибо можно и не получить желаемого, а задницу подставишь, это уж точно. Да так, что лучше бы вообще ничего не делать — безопаснее. Но если ты действительно хочешь… — Хэнк со значением помотал носом.
— …Раз ты не действуешь, значит, чувство твое — не настоящее! — произнес Кевин, передразнивая Хэнка.
— Совершенно верно, парень! Именно это я и хотел сказать. — Хэнк, похоже, не уловил интонации Кевина.
— Угу.
(Поэтому-то Альфредо и ездил в Сан-Диего.)
— Слушай, парень, жизнь сложная штука. Ты замечал это? И дело не только в этом; дело в том, что жизнь течет подобным образом годы и годы. Если даже ты и прав в отношении Альфредо и Рамоны, может пройти мно-о-го времени, прежде чем они сами это поймут.
— Ох, дружище, подбодри ты меня, на кого я еще обопрусь?
— Конечно, Кевин, само собой, я помогу!
— Ради Бога, Хэнк. Ты хоть постарайся не выбить меня из колеи в один прекрасный день, хорошо? Не уверен, что смогу вытерпеть эти твои… — Кевин вовремя остановился.
Годы и годы. Годы, и годы, и годы… Его единственной жизни. Боже…
«Терпение, — как однажды выразился Хэнк, стоя на крыше и постукивая легонько себя по голове молотком. — Тер-рпение…»
И снова — колотить гвозди, красить наличники, отскребать стекла от краски, стелить половое покрытие, программировать термостат — с рассвета до сумерек; от восхода солнца и до заката… Каждый вечер проплывать четыре километра…
Он и не догадывался, насколько зависит от работы, поглощающей время и мысли, пока не подошла очередь следить за соседскими ребятишками днем, когда взрослые трудятся. Такая обязанность выпадала каждому примерно раз в месяц; учитывалось расписание основной работы, а также личное желание. Кевин смотрел, пока готовил завтрак, как взрослые уходят на работу, потом загнал малышей в дом Макдоусов и затеял импровизированные игры, которые обычно сами приходили ему в голову. Время ползло так медленно, что просто не верилось. Сегодня ему досталось шестеро поднадзорных, все детсадовского возраста — от трех и до семи. Дети совершенно необузданные. Но все равно оставалось слишком много свободного времени, а значит, много лишних мыслей. Часов около десяти он собрал детвору и устроил им познавательную игру, которая заключалась в хождении по тропинкам. Все тропинки почему-то приводили к дому Оскара. В доме было пусто — строители, зная, что Кевина сегодня не будет, пошли в другое место, начинать новый проект в Вилла-Парке. Кевин предложил детям таскать черепицу из штабелей на дороге к подъемнику. Игра очень понравилась, а когда черепица кончилась, он придумал другую — чистить от краски стекла окон теплицы. Потом было еще что-то… Удивительно, как легко серьезная мужская работа превращалась в детское развлечение. Кевин даже фыркнул, когда ему пришло в голову, что он, оказывается, все время занимается игрушками. «Рекомендуется для детей в возрасте от 3 до 7 лет».
На холмы наползли тучи, клубившиеся все утро над береговой полосой; потемнело. Стало моросить. Дождь! Сначала — лишь мелкие брызги, а затем припустил по-настоящему. Дети, вскрикивая, носились в радостном возбуждении, с мокрыми, липнущими на лоб волосами. Немалых трудов стоило Кевину отогнать свое стадо домой. Жаль, нет овчарки. Когда суматошная орава гомонящим клубком подкатилась к дому, взрослые хлопотали на улице, налаживая влагоуловители, имеющие вид зонтиков, поставленных вверх ногами, над бочками, цистернами и всяческими другими емкостями для сбора воды. Некоторые «зонтики» были на автоматике, но большинство приходилось раскрывать вручную.
— Поднять все паруса! — закричали мальчишки и тут же полезли на бочки — крутить рукоятки. Так продолжалось до тех пор, пока Кевин не сбегал в дом, достал и раскатал по траве длинную и широкую полосу окрашенного в радужные цвета пластика. Дождь испещрил ее миллионами капель, каждая в форме совершенной полусферы. Кевин орал даже громче своих подопечных, когда все вместе они катились кто на чем: на заду, на коленях, на пузе, кто умел — на ногах. Взрослые, закончив развертывание своих антизонтиков, тоже начали кататься по дорожке. Кое-кто ушел в дом — пить пиво. И все наперебой пели, орали и визжали: «Дождик, дождик! Вода!» Праздничный прием в честь гостя с неба; гостя нечастого в здешних местах. Вода лилась из туч щедрым потоком — чудо на побережье с пустынным климатом.
Кевин и следил одним глазом за ребятней, и организовал соревнование — кто дальше проедет, и поправил скривившийся на сторону зонтик, через край которого вода проливалась мимо резервуара. Но не только это он успевал делать. Он еще успевал принимать длинные пасы от Хэнка, который крутил педали и разбрасывал направо и налево банки с пивом и мороженое, а велосипед его, не желая отставать в щедрости от хозяина, раскидывал по сторонам крылья белых брызг, окатывая всех, кто не успел отскочить. И Кевин со всеми орал: «Вода!», и звучало это как благодарственная молитва.
И все это время он не испытал ни малейшего трепета чувств. Шел дождь. А под дождем шел Кевин. Двигался сквозь движение, скользил по пластиковой тропке под немыслимым душем; не тормозя, плавно, как во сне, он двигался к невидимому «домику» от третьей базы после толчка, который, видать, хорошо удался; вот-вот, и он спасен! И — никаких чувств. Вообще.
Кевин сидел на мокрой траве, косолапо расставив ноги, сверху было мокро, внутри — пусто, как в тыкве.
В тот вечер после бесцельного хождения по холмам Кевин вернулся домой и заметил мигающий огонек на панели телевизора — есть сообщение. Включил аппарат; на экране появилось лицо Джилл:
— Привет!
Кевин уселся перед экраном.
— …меня трудно перехватить — была в Атгаоне, а потом в Дарджилинге. Час назад кое-как добралась в Дакку, надо бы заснуть, да не могу. — Непонятная мешанина чувств, смех напополам с плачем. — Днем судила игру в Атгаоне. Обязательно надо рассказать, а то действительно спать не буду. — Щеки Джилл пылали. На столике рядом стоял недопитый стаканчик чего-то. Неожиданно Джилл встала и начала расхаживать по комнате. — У них там женская софтбольная лига, я тебе рассказывала раньше; площадка на заднем дворе клиники. Такая дурацкая, слева кусты, а справа чуть ли не на самом игровом поле скамья для зрителей. — Смех; брат с сестрой вместе, весь мир в стороне. — На поле почти все время грязь, а постоянный «домик» вообще оказался в луже, так что пришлось разметить место для него метра на полтора спереди и играть с этого места как из «домика». И вот что сегодня произошло. — Она отпила из стаканчика, часто заморгала. — Была крупная игра. Местная команда принимала чемпионов Саидпура, это крупный город. Землевладельцы из Саидпура заправляют всеми тамошними площадями, хотя считается, что это территория правительственного подчинения. Само собой, местные на них имеют зуб; короче, непримиримое соперничество. Так вот, прибыли чемпионы. Крупные такие тетки, все в одинаковой форме. Ну, знаешь, как обычно выглядит команда из центра — будто они в самом деле играть умеют. Местные посмотрели на этих и затряслись. Классическая ситуация встречи двух собак — кто страшнее выглядит, тот, считай, и победил. Местные, между прочим, очень неплохая команда. Хоть и выглядят оборвышами, но играют сильно. И эти, саидпурские, тоже хорошие игроки, как потом выяснилось. Принимающая у них толстенная бабища, какая-то нервная с виду, все время орала на подающую. Но играть умеет. И вот прошли первые несколько подач, и стало ясно, что центровые прут как на комод со своей огневой мощью. Местные организовали глухую защиту, оборонялись просто великолепно. Их девчонка с третьей базы перехватила несколько бросков ниже линии, да и руку имеет хорошую, хотя так дрожала, что почти все подачи отбивала соперникам, но у тех каждый раз получался аут. В общем, крепкая оборона позволила местным держаться. Несколько сетов они сдали, но сколько-то выиграли, когда их центральная полевая встала с двумя девчатами в «домик» и несколько раз ка-ак заделает настилом мяч прямо под скамейку! Зрителей вмиг поразметало в стороны от такого расстрела. — Джилл засмеялась. — Беднягам пришлось сделать пробег в «домик».
Она отхлебнула из стакана.
— Короче, стало четыре — три в пользу приезжих. Играли жестко; так и шло вплоть до самого конца. Знаешь, какое напряжение у всех перед закрытием игры: толпа беснуется, обе команды взвинчены. Ну, так вот. — Джилл снова уделила внимание стаканчику. — Шотландское виски, — передернувшись, сообщила она. — Итак, уже кончается девятый, у местных остался последний шанс. Первая отбивающая вылетает в аут, вторая шмякается на землю. И появляется с битой та, что с третьей базы. Все как заорут на нее, и я увидела: у девчонки совершенно белые глаза. Она ступила в квадрат и взяла сет; подающий сделал удар, и девчонка моя — она просто расквасила мяч! Она дала такой драйв над головой левого полевого — прямо в кусты. Ну-у, прекрасно! Публика визжит, а девчонка с бешеной скоростью заканчивает «домики», но левая полевая гостей обегает кругом, влетает прямо в кусты и ловит мяч, я даже представить себе не могла, что такое возможно… И она швыряет мяч из кустов девчонке, которая «шортстоп», та разворачивается и посылает снаряд над головой ловящей прямо в девчонку на «заднем стопе», а точнехонько в этот момент та, что с третьей базы, ну, с белыми шарами, пятнает «домик»!
Джилл уставилась с экрана на Кевина, вращая глазами.
— Однако! В таком волнении эта чума запятнала старый «домик», постоянный, тот, что в луже! Все это видят, и, пока она летит вперед, ее подруги хором кричат, руками размахивают, орут ей — нет, не тот «домик», назад! — и зрители тоже визжат что-то, и вообще такой шум стоит, что она ничего не может разобрать. Я думаю, она поняла — что-то не так, но не знала, что именно. Ловящая — бочка саидпурская — рванула вокруг «заднего стопа» за мячом, и, когда та, с третьей базы, увидела, что игра еще идет, она буквально пролетела по воздуху назад и приехала лицом по грязи точно-преточно снова в старый «домик»! И тут толстая задница ловит мяч и приземляется прямехонько на ту — а та лежит, ясное дело, физиономией в землю.
Джилл с шумом перевела дух, отхлебнула виски.
— Ну, я ее отзываю. Я ведь обязана была это сделать, верно? Она так и не коснулась «домика», с которым шла игра! И вот тут вся ее команда выбегает и орет на меня, и все болельщики тоже орут; мне самой ужасно неприятно, но что тут поделаешь? Единственное, что я могла — ходить и всем кричать в уши: «Она была в ауте! Она не коснулась этого проклятого «домика», который был обозначен для сегодняшней игры! Игра кончена! Она была в ауте! Я тут не виновата!» А они хором орали, визжали, плакали, и несчастный тренер меня умолял, и старик один, он из Окленда, он их учил всему, говорил так: «Она делала пробег в «домик», и ты понимаешь, что это именно был пробег в «домик», судья, ты ведь сама видела. Эти «домики» — одно и то же». И так далее, и тому подобное. А я твердила: «Нет, она была в ауте, таковы правила, на площадке только один домик, и она не коснулась его, ничего не могу поделать, к сожалению». Мы спорили, наверное, минут двадцать — видишь, до сих пор хриплю. И все это время толстухи из Саидпура бегали по полю, и обнимались, и поздравляли друг дружку с победой, будто на самом деле в справедливой борьбе выиграли матч, а не по несчастному стечению обстоятельств. Смотреть было тошно! Они действительно противные, эти бабищи. Но я ничего не могла поделать… В конце концов мы остались один на один с тренером хозяев поля стоять у бугорка, откуда подают. Чувствую я себя ужасно. Девчата сидят на скамейке, рыдают. А та, третья базовая, исчезла. Не видно ее нигде, и все. Тренер покачал головой и сказал, что у нее надрыв сердечный произошел. Надрыв сердца…
Кевин вырубил ящик и выскочил из дома в ночь, весь трясущийся, с подступающим к горлу комком, ощущая себя бесчувственным тупицей, — если бы только не этот пьяный, страдальческий взгляд сестры!
Третья базовая… Он тоже третий базовый. «Это надорвало ее сердце».
Войти в квадрат в критической ситуации, сделать удар — такой удар, которым можно потом гордиться, — можно было бы!.. И вдруг все перевертывается.
Ночь. Шелест эвкалиптовых листьев. Когда наши успехи рикошетом бьют по нам же, когда хорошее столь тесно переплетается с плохим — это нечестно со стороны судьбы. Конечно, так устроена жизнь, но испытать подобное самому? Сердце надрывается от такого. Надрыв сердечный.
Кевин это испытал.
Ночь в общежитии. Темно и душно. Шумное дыхание спящих, сухой кашель, стоны одолеваемых ночными кошмарами, ужас бессонницы. Запах пота, тошнотворная вонь… Это для нас сумели организовать. Из дальнего конца доносится шум — кого-то колотит лихорадка. Один из симптомов. Кровоточащие десны, жар, вялость, потеря ориентировки. Стало быть, у него все признаки. Старается не шуметь. Ему втолковывают, что надо вызвать медиков, ехать в больницу. Он, конечно же, не хочет. А вы бы хотели на его месте? Оттуда не возвращаются. Вот что заставляет людей желать оставаться здесь. Запах; запах страха. Парень действительно плох. Кто-то включил лампочку в ванной — хоть слабый свет. Все стараются не создавать шума; каждый из нас лежит на своих нарах с широко открытыми глазами и прислушивается. Появились медики. Убить бы их всех! Шепотом совещаются, затем кладут беднягу на носилки. Тот рыдает, пока его несут между рядами кроватей, где молча лежат люди, широко раскрыв глаза в темноте. Никто не знает, что сказать; наконец один находчивый выдавливает из себя: «Еще увидимся, Стив». Несколько человек подхватывают его слова. Носилки исчезают за дверьми. Стив «ушел».
Кевин поднимался по еле видной тропке, ведущей на вершину Рэттлснейк-Хилл. Сквозь разрывы в облаках пробивалось позднее солнце, столбы света наклонно падали с неба на зеленый ковер, покрывающий равнину. Эвкалиптовая куща, росшая на южной, более низкой макушке двуглавого холма, выглядела как не слишком хорошо ухоженный парк — деревья далеко отстоят друг от друга, подлеска нет, земля такая, будто тут вволю попаслись козы. В общем, ничего нет, кроме утоптанной сырой земли и нетленных опавших эвкалиптовых листьев. Нетленных — из-за фитонцидов, которыми они напитаны и которые убивают всю конкурирующую растительность. «До чего смышленые деревяшки!» — думал Кевин, ступая по мягким зеленым желудям и опавшим листьям. Вот и люди такие же существуют на свете. Они несут вред всему рядом с собой, создавая личное чистое «пространство для маневра». Да и целые страны, обладающие способностью убивать малых соседей, тоже существуют. Такова, например, Америка. А из людей — Альфредо. Высокие, красивые, стройные деревья. Корни, правда, поверхностные. Зато обладают противогрибковыми свойствами — не гниют и после смерти. Итак, все чужаки в «зоне интересов» подавлены, жизненное пространство обеспечено. Теперь это пространство надо защищать. Задать работу своей медицинской технологии. Расширяться! Всенепременно расширяться.
Каждый из нас — как дерево своей породы, — философствовал Кевин. — Дорис — цитрусовое, но только не лимон — ни в коем случае! Старый Том — корявый можжевельник, цепляющийся за проходящую мимо жизнь даже самыми засохшими своими веточками. Оскар — сикомор из тех, что растут в Эль-Торо. Хэнк… Ну, это — карликовая яблоня, манзанита, озадачивающее всех, созданное природой растение-бонсаи, диковинка местных холмов. А сам Кевин?.. Кустарниковый дуб — ветвистый, непрерывно линяющий; с виду — разваливающийся на множество отдельных побегов, но в сердцевине своей очень и очень цельный.
Вверх по скользким корням — почувствовать гудение в мышцах ног; побродить по широкой плоской макушке, посидеть часок-другой, наблюдая закат, а потом смотреть, как земля погружается во тьму и по небу кто-то разливает чернила.
Теперь — вниз, сквозь заросли авокадо. Кевин был сейчас слишком непоседлив, чтобы идти в дом; он вытащил велосипед и покатил на нем по дорожкам у подножия холма сквозь прохладу ночи.
Встречный ветер выдул из головы Кевина все мысли, пока тот колесил окольными тропками по местам, где Футхилл встречается с Ньюпортом. Когда, совершенно позабыв о своих несчастьях, Кевин берегом катил к Ньюпорту по дороге от каньона Кроуфорд, он вдруг увидел едущего навстречу Альфредо. Тот вскинул и быстро вновь опустил глаза. Кевин уловил во взгляде промелькнувшего мимо Альфредо — да и во всем его виде — отражение целой смеси чувств, но главное, что прямо-таки распирало Альфредо, — это был триумф. Эмоция неприкрытого триумфа, вырвавшаяся наружу и тут же загнанная обратно.
В этот момент Кевин возненавидел Альфредо Блэра больше, чем кого-либо в своей жизни.
Кевин изумился силе своей ненависти, тому, насколько она подминает под себя все остальные мысли и чувства. Он крутил и крутил педали, но через пятки озлобленность не выходила. Если б встретиться с Альфредо еще разок на софтбольной площадке — что бы Кевин с ним сделал!.. Ненависть — мощнейший стимулятор, ядовитый похлеще амфетамина — вызывала в мозгу Кевина вихрь мыслей, даже не мыслей, а уродливых фантазий о справедливости, реванше, возмездии. Мщение! В своем воображении Кевин вступал в свирепую схватку — неважно, словесную или физическую, и всегда где-то рядом была Рамона. Психоаналитики знают, что человек, дерущийся в мечтах, не агрессивен наяву. В своей фантазии Кевин дошел до того, что подстерег Альфредо ночью, когда вокруг никого не было, как сегодня, снес его велосипедом, навалился и душил, душил до смерти — вот как досталось бедняге за один лишь взгляд триумфатора.
Потом мозг Кевина вновь занялся проработкой сценариев, в которых Кевин защищал — либо себя, либо Рамону, либо спасал целый город в борьбе с Альфредо, злокозненным узурпатором, неистово пытающимся подчинить себе все и вся… Ох и врезать бы ему по роже твердо сжатым кулаком — такая мысль заставила Кевина сгорбиться, словно боксера. Врезать. Врезать. Врезать.
Вернулся он домой очень поздно. Шел через сад на негнущихся, чужих ногах, и вдруг…
Какое-то движение в глубине деревьев. Та же фигура! Молнией мелькнуло — керосин на земле, там, где начало пожара… Поджигатель?.. Взломщик?.. Ночной вор?..
А может, это злорадствующий Альфредо — вот ему и конец!
— Эй! — резко окликнул Кевин темноту и рванулся к деревьям, перепрыгивая через кусты помидоров, вдогонку за движущейся призрачной тенью, черной на темном фоне. Что-то мелькнуло меж уродливо раскоряченных стволов авокадо, где на возделанной земле, подобно древним пушечным ядрам, валялись упавшие с веток плоды. Мелькнуло и пропало. Раздался хруст, и Кевин снова сорвался с места, стараясь бесшумно двигаться на слабый треск ломаемых кем-то сухих веточек.
Неожиданно Кевин увидел темную фигуру в пятнадцати рядах деревьев впереди, молчаливую и огромную. Послышался странный звук, похожий на сдавленное хихиканье, и гнев Кевина уступил место страху, электрической дрожью пробежавшему по позвоночнику: что это? Однако Кевин продолжал преследовать это нечто, а оно вдруг скользнуло влево и вниз по склону холма. Кевин вперился в темные ряды деревьев — ни движения, ни звука.
Пустой тихий сад, черные деревья в черной ночи. Кевин, пробираемый дрожью, обливаясь потом, метал вокруг настороженные взгляды.
Как-то раз Кевин, забравшись на холм, заметил в гуще леса Тома, удобно устроившегося с Надеждой под самым высоким сикомором. Парочка приветливо помахала ему; Кевин приблизился.
— Ну, как дела? — спросил Том.
— В порядке. А ваши?
— Превосходно. Корабль уже взял груз, скоро отплытие. Я, наверное, уеду на нем.
— Правильно делаешь, Том. — Кевин улыбнулся обоим, чувствуя неожиданно подступившую грусть. — Я всегда думал, что ты все же решишься.
— Только одна поездка! На большее время я его не заберу, — сказала Надежда.
Кевин махнул рукой — мол, чего уж там! — и уселся рядом.
Беседа зашла о холме.
— Слышите, мне недавно позвонили друзья, — сказал Том. — По поводу информации из «Авендинга». Кажется, я теперь знаю, почему Альфредо все это сделал.
— Да?! — воскликнул Кевин.
— Это долгая история. — Том подобрал с земли пригоршню прошлогодних листьев и сидел, роняя их по одному обратно. — «Хиртек» ведь чем занимается? Кардиостимуляторы, искусственная кровь, ну и так далее. Альфредо и Эд Мэйси восемь лет назад стали учредителями «Хиртека» — сразу после окончания института. Намеревались внедрить на рынок усовершенствованный сердечный клапан, который они изобрели. Для старта получили ссуду в Американской ассоциации медицинских технологий, одного из объединений, что рванулись заполнять дыру, оставшуюся после тридцатых, когда были пересмотрены законы о предпринимательстве. С годами, к сожалению, ААМТ стала притоном самых алчных до государственных денежек жучил от медицинского бизнеса. Остатки прежней Американской медицинской ассоциации, владельцы платных больниц — все они пробрались в ААМТ и снова принялись возводить здание своей власти. — Том невесело усмехнулся. — В обществе всегда находятся люди, для которых главная радость в жизни — обойти препятствия, объехать на кривой козе ограничения, установленные законом. Основное для них — ухватить больше власти, чем полагается. Больше, чем позволено! Вот что им нравится. — Том сделал паузу. — Однако Альфредо не из их числа, насколько я могу судить. Он хотел разрабатывать медицинские приборы, и все. Помнишь, как он говорил об этом, когда начинал. И ведь был сделан неплохой старт, неплохой. Но, как у множества малых компаний, начало оказалось трудным. Сперва никто не верил, что их сердечный клапан превосходит известные модели, и Альфредо начал борьбу за место на рынке. Наступил такой момент, что казалось, Альфредо прогорит, и тут снова появляется ААМТ. — Очередной листок упал на землю. Том продолжал, глядя на него: — Альфредо и Эду предложили еще один кредит. По новым правилам это незаконно, но деятели из ААМТ сказали, что уверены в перспективах продукции «Хиртека» и хотят помочь. ААМТ завела «черный» счет для «Хиртека», и Альфредо получил точку опоры — место, куда он мог всегда обратиться за помощью. Ему предоставили депозитный фонд, о расходовании которого не надо было отчитываться. Ясное дело, Альфредо и Эд могли поискать другой путь, чтобы выплыть, но они не сделали этого. Пошли по дорожке, предложенной ААМТ.
Кевин присвистнул.
— Каким же образом твои друзья докопались до всего этого?
— Во-первых, поковыряли немного гонконгский банк ААМТ, который прикрывает большинство таких дел. А во-вторых, у них есть одна особа «на вживании» в ААМТ, с хорошими ушами. Ну, так вот, — Том простер руки, призывая к вниманию. — Трудное начало оказалось позади, «Хиртек» двинулся к процветанию. Поступили восторженные отзывы о новом сердечном клапане, его даже признали стандартом для лечения некоторых видов пороков сердца; «Хиртек» стал развивать производство новых изделий. Эту часть истории ты знаешь. Но — и это самое главное — «Хиртек» все глубже увязал в темных делах ААМТ, пользуясь ее фондом, а после того, как превзошел лимиты, установленные для компаний такого типа, подкармливаясь также и из банковских фондов. Альфредо, как говорится, видел лишь верхушку айсберга, не особо задумываясь о том, что таит в себе подводная часть… Львиная доля их сверхприбылей уходила на выплаты, однако кое-что они прятали в ААМТ, чтобы иметь возможность разрастаться дальше.
— Но зачем?.. — спросила Надежда. — Зачем так делать?
Том пожал плечами:
— Да из-за того же позыва, который заставил Альфредо начать дело, если ты спрашиваешь всерьез. Он верит в свои приборы, знает, что спасает жизни с их помощью, и хочет спасать еще больше. Помочь большему числу людей, сделать больше денег — в его бизнесе эти две вещи переплелись. И если ты захочешь ограничить его во втором, он воспримет это как попытку препятствовать ему делать первое.
Кевин в раздумье произнес:
— Но ведь он мог бы основать собственную ассоциацию и отдать на откуп малым фирмам — меньшим, чем «Хиртек», — часть прибылей… Обычно ведь поступают таким образом, верно?
— Да, конечно, мог бы. Мог, но не стал. Альфредо и Эд избрали легкий путь, а расплатой стало то, что они оказались в кармане у ААМТ.
— Фаустова сделка, — подытожила Надежда.
— Да уж точно. — Том загреб еще листьев. — Ему бы следовало сообразить. Должно быть, Альфредо почувствовал отчаяние, как в начале. А если нет, значит, он из тех красавчиков, которым природа взамен недодает ума. Или же он просто рвется к власти. Как растение к свету.
— Ты говоришь, за эту идею гигантизма ответственна ААМТ? — спросил Кевин. Том кивнул:
— Они держат «карманные» малые компании в качестве передовых отрядов своей экспансии, финансируя по всей стране их разработки. В одном городке рядом с Олбани, штат Нью-Йорк, ААМТ встретила сопротивление своему нашествию; тогда они просто закупили весь городской Совет — незаконно сделали вклад в избирательную кампанию кандидатов от новых федералистов. Их марионетки победили, вошли в Совет и пропихнули то, что было выгодно ААМТ. И так по всей стране. А когда разработка внедрена, ААМТ использует ее. У них много рычагов. Они заставляют свои компании строить медицинские центры и лаборатории, дающие прибыль, которую можно перекачать в Ассоциацию и пустить на делание новых денег, и так без конца. Не сомневайся, тебе заявят, что работают на благо национального здравоохранения, поднимают на невиданный уровень медицинское обслуживание. Может быть, это отчасти правда, но гораздо больше здесь неуемной жажды власти. Размещают свои комплексы в известных, привлекательных местах — что это, как не стремление вылезти?
— Значит, это была идея ААМТ? — не вытерпел Кевин.
— Так сообщили моим друзьям. И еще им сказали, что Альфредо поначалу пытался сопротивляться…
— Ты шутишь?!
Том отрицательно покачал головой:
— Альфредо затея не понравилась, и он не хотел, чтобы «Хиртек» впутывался в это дело. Но… Он у них в кулаке, понимаешь? У них есть хорошенькие факты на него; короче, скрутили парня, как мочалку для мытья посуды. И все-таки он брыкался, старался препятствовать. Он говорил им, что холм охраняется законом, что это зонированная открытая земля, а кроме того, у города совсем нет лишней воды. Говорил, что пощупает управление по зонированию и водное начальство, посмотрит, как пойдет дело. Без их согласия все равно ничего не построить. А говорил он так, потому что четко знал — согласия не будет. Вот почему он затеял всю эту бурду задом наперед, понял? И, конечно, водяная афера не прошла. Он просто не был в состоянии провернуть дело. Тогда его взяли за шкирку и сказали: «Эй, малый, будь проще! Предложи прямо, и увидишь, что все получится». Вот он сейчас этим и занимается.
— И как только твоим друзьям удалось разузнать такие вещи?.. — спросил изумленный Кевин.
— Наверное, их осведомительница в ААМТ немало знает. Во всяком случае, как мне сказали, она отвечает за свои слова.
— Ну, при таком раскладе… — На языке Кевина вертелось сразу несколько фраз, и он никак не мог дать ход какой-нибудь одной из них. — Тогда… Тогда он наш! Мы возьмем его голыми руками. Я имею в виду, когда вся история вылезет…
Том нахмурил брови:
— Это еще вопрос — как доказать? Нужно что-то посолиднее, чем просто слова. Мои друзья не собираются выводить своего информатора из игры ради одного мелкого случая. Нам нужны документы, чтобы подкрепить обвинение, иначе они — ААМТ и Альфредо — просто будут все отрицать, и ситуация станет выглядеть как типичная попытка дискредитировать людей и компании, буквально сгорающие от желания улучшить здоровье нации.
— Ну, так будут документы или нет?
— Не слишком много. Подобного рода вещи не фиксируют на бумаге и не держат в компьютере. Теневая экономика — игра без записи, здесь работают слова. В основном. Но мои друзья некоторые каналы отслеживают, преимущественно прохождение финансов. Они уверены, что выйдут на что-то определенное, пощупав гонконгский конец. Но пока еще ничего нет.
Некоторое время они сидели молча. Наконец Кевин произнес:
— Понятия не имел, что такое возможно.
— Я тоже.
— Теперь многое становится ясным, — медленно заговорила Надежда. — А то ведь совершенно были непонятны мотивы столь сильного желания овладеть холмом, такой отчаянной воли к победе.
— Не знаю, не знаю, — отозвался Том. — Может быть, Альфредо теперь уже полюбил идею… В конце концов, высота сродни власти, а власть ему очень по душе. Но что верно, то верно — теперь мы знаем большую часть истории и можем видеть, что он… так сказать, сидит на собственной бомбе — до известной степени.
— Кто бы мог подумать…
— Мотивы, побуждающие людей к действию, очень запутанны, Кевин.
— Понимаю… — Кевин вздохнул. Немного погодя он вдруг сказал: — Мне бы не хотелось, чтобы ты уезжал.
— Я не собираюсь прекращать работать. Все мои дела — телефонные, я могу их делать и с борта.
— Твое присутствие здесь тоже имеет значение, — возразил Кевин.
Том спокойно рассматривал его.
— Значит, придется немного переиграть. Эту часть возьмешь на себя ты. Кевин кивнул.
— У тебя получится.
Кевин снова кивнул, чувствуя сильное сомнение.
Они надолго замолчали. Затем Надежда, глядя на Кевина, спросила, что произошло у того с Рамоной.
Неловко запинаясь, Кевин стал рассказывать всю историю с самого начала. Воспоминания юности, игра, суперполет, вечер в холмах, день рождения, следующее утро… То немногое, что произошло после.
Кевин чувствовал — это хорошо, что пришлось заговорить. Потому что история была его собственной, его — и больше ничьей. Рассказывая, он как бы обретал над ней контроль, ту власть над событиями, которой не обладал во время их свершения. В этом и состоит ценность исповеди, ценность, диаметрально противоположная ценности опыта. В опыте, событии, жизни важно то, что ими нельзя управлять, они протекают от мига к мигу, не подчиняясь твоему плану, а скорее по милости других людей. Исповедь же, рассказ хороши тем, что ты управляешь, контролируешь, придаешь некую форму своему событийному, стихийному опыту, начинаешь размышлять, что означает то или иное событие, расставляешь людей и факты на определенные места. Обе ценности дополняют друг друга, складываясь во что-то большее, придающее вещам и событиям завершенность.
Поэтому он рассказывал, а Том с Надеждой сидели и слушали. Закончив, Кевин сел на корточки и задумался. Том смотрел на него пронзительным, как у птицы, взглядом.
— Ну, это еще не самое плохое, что может в жизни произойти.
— Понимаю, конечно… — «Но мне от этого не легче», — подумал он про себя.
Кевин вспомнил о долгих годах молчания Тома, о его бегстве на холмы после смерти бабушки. Годы и годы… Конечно, случаются вещи и похуже. Но, по крайней мере, у Тома была его собственная большая любовь, он прожил ее до естественного, природой уготованного конца, он ее пережил! У Кевина перехватило горло.
— Много хуже не бывает, — сказала Надежда, с упреком глядя на Тома, а затем, обратившись к Кевину, произнесла: — Время расставит все на свои места. Вот пройдет несколько лет…
— Я не смогу забыть! — выкрикнул Кевин.
— Да. Ты никогда этого не забудешь. Но ты переменишься. Станешь другим, даже если изо всех сил захочешь оставаться таким, как прежде.
Том засмеялся, подергивая седую прядь у виска:
— Это правда. Время меняет нас; даже большим числом способов, чем мы можем себе представить. Со временем в нас происходит нечто… Ты просто становишься другим, не тем. Понимаешь? — Голос его дрогнул. — Это не забвение, но то, что ты чувствуешь, когда вспоминаешь… Вот это меняется. — Он неожиданно поднялся, подошел к Кевину и коснулся его плеча: — Но может случиться более скверная вещь! Ты забываешь. Вот это гораздо хуже.
Том стоял рядом с Кевином; Надежда сидела на земле подле них, обняв колени. И долгое время они оставались в молчании, наблюдая, как солнце то там то тут просовывает прямые светлые пальцы сквозь дырки в облаках.
Вечером, когда готовили ужин, Кевин сказал:
— Меня всерьез задевает одна вещь. Похоже, в городе каждый знает обо мне и Рамоне. Ненавижу, когда люди перемывают тебе косточки, обсуждают твои личные дела.
— От этого, братец, никуда не денешься, — ответил Том. — Точно так же болтают и обо мне с Надеждой, не сомневайся.
В кухню вошли Донна, Синди и Йоши.
— Погано, что моя борьба с Альфредо за холм выглядит, будто это все из-за Рамоны.
— Зря ты так думаешь. Каждый знает, что ты против освоения холма и все «зеленые» — тоже. А эта драма только прибавит сочувствующих. Наоборот, у тебя будет больше голосов.
Во время еды Кевин задумался о поездке Тома. Мексика, Центральная Америка, через Тихий океан до Манилы, потом Гонконг и Токио. По ветру и течению, как бесчисленное множество кораблей в прошлом… Да, звучит грандиозно. Хорошо Тому. А Джилл — в Азии, а родители — в космосе…
Кто же остается рядом? Хэнк — пока что. Габриэла. Ребята из команды. Йоши, Синди, ребятишки, остальные домочадцы. Дорис — тоже пока. Дорис…
Двумя днями позже Кевин провожал Тома и Надежду в Ньюпорт. Все остальные были заняты и попрощались утром, кто зайдя в дом, кто по телефону. «Как будто полгорода уезжает, — жалобным тоном сказал Джерри Гейнер. — Возвращайтесь, не сидите за морем слишком долго».
На машине добрались до Бальбоа, и Кевин помог поднять багаж на борт. Корабль показался Кевину гигантским. Густая сеть оснастки над головой выглядела хитросплетением нитей из детской игры «колыбель для кошки». Гигантская эта колыбель была подвешена между мачтами. В небе крикливой стаей носились чайки, приняв корабль за рыболовное судно. Павильон на пристани был запружен толпой.
Наконец на «Ганеше» закончили приготовления. Кевин обнялся с Томом и Надеждой, полились обычные в таких случаях прощальные слова, но в сумятице криков и гудков Кевин мало что расслышал. Потом он стоял на пристани, махал рукой. Вокруг толпились другие провожающие и тоже махали, а сверху, с нависшего над площадкой борта, Кевину отвечали Том и Надежда.
«Ганеш» отвалил от пристани; одновременно развернулись верхние паруса на трех мачтах — фоке, гроте и бизани, — и, величественно покачнувшись, корабль двинулся вниз по каналу.
Чувствуя себя расстроенным из-за этого отъезда, Кевин шел берегом полуострова ко входу в гавань. Он шагал по камням мола, все время поглядывая назад — виден ли корабль.
И вот он появился; мачты мелькали среди пальм, растущих по извилистым берегам канала. Ветер дул с севера, так что можно было выплыть, пользуясь лишь течением. С развернутыми только верхними парусами — топселями, без основных, корабль двигался медленно и величаво. У Кевина хватило времени дойти до конца мола и усесться на плоской скале. Он печально вспомнил, как в последний раз был здесь с Рамоной — они ездили смотреть регату. Не думай об этом. Не надо думать…
Косо поставленные паруса с подчеркнутой элегантностью толкали судно под углом к напору воздуха. Замечательно выглядит парусный корабль, идущий навстречу ветру… На том и другом моле стояли люди, глядя, как проплывает мимо «Ганеш».
Затем корабль оказался совсем рядом, и Кевин даже мог разглядеть надписи на рубке. Неожиданно он заметил своих путешественников; они стояли у бушприта. Кевин вскочил и сложил рупором ладони:
— Том! То-о-ом!!
Кевин не знал, услышали они или нет; басовитый рокот океана поглощал все звуки. Однако Надежда увидела Кевина и показала Тому. Они снова помахали друг другу.
«Ганеш» скользил на юг; расстояние превращается во время — таков закон движения. Паруса корабля стали точно под ветер, и тут вдруг развернулись все остальные паруса на мачтах — основной ходовой, брамсель и бом-брам-стеньговый, кливер… Словно какое-то странное создание распустило огромные крылья. И в тот же момент корабль, слегка клюнув носом, рванулся вперед, круша набегающие волны, выстреливающие веерами брызг из-под правого борта.
Кевин махал и махал рукой. Корабль удалялся, становясь все меньше. От него расходились усы поразительно белого кильватерного следа. Может быть, Том и Надежда стоят на корме и тоже машут Кевину. А может, и нет. Кевин не опускал руку до тех пор, пока не перестал различать фигурки людей на корме корабля.
Вернувшись в Эль-Модену, Кевин принялся за кампанию против освоения Рэттлснейк-Хилла в точности, как предлагал Том. Они с Дорис пошли на городскую телестудию и сделали передачу, в которой рассмотрели один за одним все аргументы Альфредо. Для передачи соорудили другой макет холма со всеми результатами разработки его угодий; там были показаны дороги, которые придется проложить, а ландшафт изменен так, что стали видны истинные размеры зданий. Вел передачу Оскар; он добавлял свои веские слова к речам Кевина и Дорис, а большой текст касательно водных ресурсов, которых потребует новая структура, был написан Оскаром собственноручно. Дорис продемонстрировала графики затрат и ожидаемой окупаемости, отметила возможный рост населения, увеличение цен на жилье в результате этого.
— Мы установили долгосрочную городскую политику. Определена она в результате общественного соглашения относительно характера нашего города, его природы. Если теперь одобрить предложенное освоение Рэттлснейк-Хилла, все это будет перечеркнуто.
Каждый плакат освещал новый аспект ситуации, и Дорис переключала внимание зрителей с одного графика на следующий, ведя к неизбежному выводу.
Потом Кевин показал видеозарисовки, которые он сделал на холме: «На рассвете», «Во время дождя», «Вид сверху на равнину в ясный день», «Роща на вершине», «Рассвет среди шалфея и кактусов», «Ящерица и муравей». Птичьи трели сопровождали эти картинки, служа фоном к лаконичным комментариям Кевина. Идиллия временами нарушалась врезками — фотографиями Саут-Кост Пласа и других моллов[78] с их толпами, бетоном и яркой восковой зеленью, выглядящей искусственной, независимо от того, произошла она из недр литейного автомата или выросла на газоне.
Передача получилась хорошая, и отклик на нее был положительным. Альфредо и Мэтт выступили с ответным шоу, где основной упор сделали на экономические аргументы, но все равно Кевину казалось, что он выиграл первый раунд телебаталии, безусловно, один из решающих. Том посмотрел запись, пересланную на корабль, и в одном из частых своих звонков сказал, радостно кивая:
— Ты заработал себе голоса.
Затем, дистанционно понукаемый дедом, Кевин ходил от двери к двери, останавливался у каждого большого дома и беседовал с жильцами, сколько позволяло их терпение. Четыре вечера в неделю он заставлял себя делать это по два часа кряду. Такая деятельность выматывала. Когда Кевин изнемогал, он представлял себе вид холма на рассвете или вызывал в памяти рожу Альфредо — ту, во время велосипедной встречи ночью на дороге к Ньюпорту. Одни люди были настроены дружелюбно и обещали всячески поддержать усилия Кевина; некоторые даже присоединялись к нему в обходах близлежащих кварталов. Других проблема холма просто не волновала. Некоторые говорили Кевину прямо в лицо, что он обыкновенный эгоист, защищает свое гнездышко, в то время как акции города падают. Раз кто-то обвинил его в ренегатстве, говоря, что Кевин отступил от курса своей партии. Кевин горячо отверг обвинение, но слова собеседника заставили его кое о чем задуматься. Партийная организация! Ведь она способна помочь, там много людей, которые наверняка и по домам пройдутся, и на телефоне посидят. Кевин решил повидаться по этому поводу с Джин.
— А, это ты, прекрасно, — сказала Джин, бросив с экрана видеофона на Кевина взгляд загруженного общественного деятеля. — Давай поднимайся ко мне.
Через несколько минут Кевин сидел в кресле напротив стола Джин Аурелиано. Та щелкнула выключателем микрофона:
— Извини, Хьянг, свяжусь с тобой позже. — Джин развернула кресло и села лицом к Кевину. — Послушай, мне кажется, тебе следует затихнуть по поводу предложения Альфредо. Он ведь хочет устроить в городе предприятие медицинской техники, а не оружейный завод. Мы потеряем лицо, если будем ему противодействовать.
— Неважно, что он там собрался производить, — отвечал Кевин, в душе изумившись. — Этот пустынный холм предполагается сделать частью заповедника у Седельной горы, ты ведь знаешь.
— Ну, сейчас холм — всего лишь зонированное открытое угодье. С предложением о заповеднике ничего не получилось.
— Это не моя вина, меня тогда не было в Совете.
— А я была. Ты это хочешь сказать? — Кевин промолчал. Джин крутнулась вместе с креслом, встала и подошла к окну. — Я думаю, надо прекратить кампанию против освоения холма. Вам обоим — тебе и Дорис.
— Почему? — спросил ошеломленный Кевин.
— Потому, что это раскольничество. Вы заняли крайнюю позицию и создаете впечатление, что «зеленые» — сплошь экстремисты; мы в такой ситуации не можем работать над действительно серьезными вещами.
— Да это же самая что ни есть реальная и серьезная вещь, — горячо возразил Кевин. Джин рассматривала его, стоя у окна. — Я считал, что задачи «зеленых» — замедлить безудержную технологическую экспансию, бороться за сохранение той земли и той жизни, которой мы здесь живем. Ведь именно наша партия сделала город таким, каков он сейчас!
— Да, это так. — Джин поглядела из окна на город внизу. — Но, Кевин, время движется. И, установив стиль жизни города, надо уметь сохранить этот стиль. А это значит, что мы должны занимать взвешенные, а не экстремистские позиции. Если будем строить тактику таким образом, то все текущие решения будут исходить от нас; чтобы управлять общественным мнением, надо держаться на его гребне. Находясь на каком-то одном из его краев, мы можем потерять влияние.
— Но борьба за сохранение земель в неприкосновенности — то, за что мы всегда стояли, один из краеугольных камней программы «зеленых»!
— А то мне это неизвестно! Мы не перестали выступать за это. Землю надо защищать. Но я думаю, что угодья Рэттлснейк-Хилла можно пустить в освоение и это принесет пользу другим землям вокруг города.
Больше Джин ничего добавить не успела. Кевин выскочил от нее в расстройстве, граничащем с яростью.
— Я просто не понимаю! — восклицал Кевин, описывая встречу Оскару. — Какого черта она имела в виду, когда говорила о пользе для других земель? Да она сломалась, вот и все!
— Нет, Джин не сломалась. Я думаю, что они с Альфредо смогли договориться. Мне знакомы слухи, гуляющие по конторам городских служб. То, что мы сейчас затеяли, здорово давит на Альфредо, и, видимо, Джин почуяла, что сейчас удобное время выжать из него кое-какие уступки. «Зеленые» сползают с Рэтллснейк-Хилла, а взамен Альфредо проводит остальные пункты их программы через Совет.
— Это что, шутка?
— Нет, я вполне серьезно.
— Так почему же она мне прямо не сказала?
— Наверное, решила, что ты не согласишься с таким вариантом.
— Молодец, правильно решила. Черт бы их всех побрал!..
Кевин чуть не бегом вернулся в кабинет Джин.
— Что это за сделка, которую, я слыхал, ты собираешься провернуть с Альфредо? — спросил он со злостью, не успев даже переступить порог.
Джин окинула визитера спокойным взглядом:
— Сядь, Кевин. Поостынь немного, будь так добр. — Она снова подошла к окну и заговорила о неуклонном падении влияния «зеленых» в городе. — Политика — это искусство возможного, — ввернула она цитату в одном месте своей речи. — Дела обстоят следующим образом. — Джин наконец подошла к сути. — Проведено несколько опросов по поводу холма, и они показали, что, если дело дойдет до общегородского референдума, мы проиграем. — Джин выразительно поглядела на взъерошенного Кевина. — Сейчас положение может измениться, но, по моему мнению, этого не произойдет. Хотя Альфредо почему-то не слишком уверен в своих силах. Короче, ситуация непредсказуемая. — («Альфредо знает веши, которые тебе, дорогуша, неизвестны», — неожиданно подумал Кевин.) — Так вот, он занервничал, думая, что уязвим, и готов идти на компромисс. И тут надо крутиться — прямо сейчас, и именно сейчас. Не вчера и не завтра. Сегодня мы можем вынудить его пойти на уступки, которые он позже просто ни за что не согласится сделать. Разработка холма принесет городу пользу, причем вестись она будет так, чтобы не повредить твоему любимому прыщику земли. А взамен мы заставляем Альфредо согласиться протолкнуть и план, касающийся пригородных земель за холмом, и проект большой садовой полосы вдоль автомагистрали, и план дорог и пешеходных троп, и утвердить лимит населения. Он намерен пойти на все это. Теперь ты понял, что я имела в виду?
Кевин смотрел на Джин широко раскрытыми глазами.
— Я понял, что ты сдалась, — сказал он тусклым голосом, чувствуя, как внутри все сжимается. Мешал желудок, снова став угловатым твердым кусочком дерева. В голове метались разрозненные мысли, обрывки фраз. Кевин поднялся с таким ощущением, будто его тело состоит из отделенных друг от друга органов. — Мы не должны ничего принимать от Альфредо. Мы можем бороться за каждый пункт нашей программы, указывая на его достоинства.
— Не думаю.
— А я думаю! — Злость переполняла Кевина, выплескиваясь с каждым толчком сердца. Джин смерила его взглядом:
— Послушай, Кевин, я здесь возглавляю партийную организацию; я разговаривала со всеми остальными лидерами…
— Плевал я на то, с кем ты разговаривала! Я не отдам Рэттлснейк-Хилл!
— Его и не надо отдавать! — выкрикнула Джин.
— И продавать холм я не согласен.
— Кевин, ты выбран, чтобы занимать кресло от нашей партии. Ты — член партии, ее представитель в Совете.
— Считай, что с сегодняшнего дня это не так. И он ушел.
Кевин шагал к Оскару — рассказать о случившемся и спросить, законно ли, если он выйдет из партии, а будет занимать в Совете место ее представителя?
Оскар, обмозговав немного слова Кевина, произнес:
— Я вот как думаю. Дело в том, что когда ты «зеленый», то твоя политика в Совете — это политика «зеленых». Понимаешь, что я имею в виду? Тебе не нужно уходить из партии, ибо сейчас ты можешь просто заявлять: я провожу политику «зеленых». Кто-то станет возражать, у тебя возникнут затруднения с партией, и ты не будешь вписан в кандидаты на следующий срок. Зато — никаких проблем с законностью.
— Отлично. Я и не хочу переизбираться.
Но после того, что произошло в кабинете Джин, проводить вечернюю агитацию стало намного труднее. Многие просто не хотели вступать с Кевином в беседу — многие из тех, кто недавно желал идти вместе с ним. Им казалось, что Кевин сводит личные счеты, и они полагали, что знают причину этого.
Однажды вечером, после особенно утомительного хождения по дворам, Кевин, вернувшись домой, обнаружил, что внизу никого нет. Он стал подниматься к себе. Один… Рамона — с Альфредо, Том в море, Джилл в Бангладеше, родители — те вообще… От таких мыслей его стала бить дрожь, которая все усиливалась. Он еле успел зацепиться рукой за перила.
В проеме соседней комнаты показалась голова Томаса:
— Позднехонько возвращаешься!
— Томас! Что ты тут делаешь? Почему не топчешь клавиши?
— У меня переменка.
— У тебя? Не верится.
— Да-да, не шучу. Каждый иногда должен сделать перерыв.
— Позволь запишу твои слова, мы включим их, когда будем в очередной раз умолять тебя оторваться от монитора.
— Ну да, я, конечно, очень занят, и ты прекрасно это знаешь. Но недавно я обнаружил, что, если пересижу у экрана, правый глаз начинает дергаться. Как бы то ни было, спустимся-ка в кухню — может, Донна и Синди оставили немного пива в холодильнике?
Они сидели на кухне и разговаривали — так, обо всем: о Бобе и Йоши, Рафаэле и Андреа, Сильвии и Сэме. О себе. Кевин подумал: «А ведь моя жизнь становится похожей на существование этого чудака, моего соседа». Он уже понял это.
В другой раз, после своих вечерних мытарств он зашел в ресторан ратуши поужинать, решив, что тушеное мясо с перечным соусом и пиво — это то, что сейчас ему нужно. Стоял конец лета; закатное августовское солнце запалило деревья и стену двора напротив. Тишина. Вкусная еда.
Он уже заканчивал. Делия забрала его тарелку и отправилась за последней порцией пива, когда под окном возник Альфредо — наверное, вышел из палаты заседаний, двери которой находились на той стороне двора. Уже пройдя в чугунные ворота замысловатого литья, он заметил сидящего в зале ресторана Кевина. Тот уперся взглядом в стол перед собой, но краешком глаза наблюдал, как Альфредо помедлил — рука ухватилась за створку ворот, — а затем повернул и направился к его столу. У Кевина заколотилось сердце.
— Не возражаешь, если я присяду?
Кевин промычал что-то неопределенное. Альфредо нерешительно стоял подле него. После нескольких секунд дурацкой паузы, когда оба они вдосталь насытились неловкостью ситуации, Кевин наконец шмыгнул носом, пожал плечами, махнул рукой и пробормотал:
— Пожалуйста…
Пришедший отодвинул стул из белого пластика и с видимым облегчением сел. Подошла Делия, неся пиво; Альфредо заказал Маргариту[79]. Кевин, хоть и находился в полном расстройстве органов и чувств, все же заметил, как Делил безуспешно пытается стереть изумление со своего лица. Да, они действительно были на устах всего города.
Официантка удалилась; Альфредо сдвинулся на краешек сиденья и положил на стол локти. Рассматривая свои ладони, начал:
— Послушай, пожалуйста, Кевин… Мне… Я действительно сожалею, что так все произошло. С Рамоной, ты понимаешь… — он звучно глотнул. — Дело в том… правда, что… — Его взгляд оторвался от рук и встретился со взором собеседника. — Я ее люблю.
— Ну… хорошо… — Кевин неловко отвел глаза. Услышал, будто со стороны, свои слова: — Верю.
Альфредо шумно откинулся на спинку стула, всем своим видом снова выказывая облегчение. Отпил половину из бокала, который принесла Делия, и вновь опустил взгляд.
— Я будто перестал видеть, слышать… Ослеп. — Альфредо говорил тихим голосом. — Мне очень жаль. Догадываюсь, что именно это было причиной всего, что случилось. Понимаешь… — Он, похоже, никак не мог закончить мысль. — Мне очень…
— Пожалуй, там побольше, чем только это, — сказал Кевин и допил пиво. Ему совсем не хотелось вдаваться в детали.
Разговор о любви между американскими мужчинами — дело нечастое и тягостное, даже если беседуют они не об одной и той же женщине. А уж в таком случае, как сейчас… Короче, Кевин ощутил настоятельную потребность заказать целый кувшин Маргариты — сгладить шершавость общения.
— Я понимаю, — вздохнул Альфредо, подавшись вперед. — Поверь, я не пытался отобрать что-то у тебя. Рамона совершенно расстроена тем, что… ну, тем, что наше… воссоединение, что ли, означает для тебя… и для нее.
— О… — нечленораздельно выдавил Кевин, полный ненависти к лепету, который издает любой влюбленный.
Прибыл кувшин с Маргаритой. Мужчины стали озабоченно наполнять и опорожнять стаканы. Встречаться глазами они избегали.
— Я был просто дурак! — воскликнул Альфредо. — Заносчивая тупая дубина.
Снова, будто с расстояния соседнего столика, Кевин услышал свой голос:
— Мы все иногда теряем чутье — перестаем разбирать, что важно, а что нет. — Ему вспомнилось, что говорила однажды Дорис. — Мы делаем то, что чувствуем.
— Мне просто очень жаль, что так получилось. Кевин шевельнул плечом:
— В этом нет ничьей вины.
Неужели он сам, а не кто-то другой произнес эти слова? Он совсем не был уверен в справедливости тех вещей, которые говорит кто-то его голосом, а он сам будто стоит рядом; но этот кто-то не желал прекращать и молол несуразицу. «А я здорово пьян», — подумалось Кевину.
Альфредо опорожнил стакан, налил снова и тут же выпил.
— Прости также за то столкновение на третьей базе. Кевин отмахнулся:
— Мало ли что случается.
— Понимаешь, я должен был проскользнуть, но не рассчитал, когда вошел и обнаружил, что ты стоишь там…
— Это спорт.
Они молча выпили.
— Что…
— Я…
Неловкий смех.
— Я вот что собирался сказать. — Альфредо, похоже, стал обретать дар связной речи. — Ты меня прости, пожалуйста, за то, что наши личные дела переплелись таким скверным образом. Прости также, что налетел на тебя на площадке. Это все так. Но вот чего я совершенно понять не могу — это твоей позиции по отношению к созданию первоклассного технического центра на Рэттлснейк-Хилле.
— Я как раз собирался задать тебе такой же вопрос, только чуть-чуть наоборот, — ответил Кевин. — Почему ты столь определенно решил строить свой центр на холме?
Альфредо замолк, и надолго. Кевин с интересом смотрел на него. Любопытно было видеть противника в новом свете, зная о его фирме, ААМТ и их взаимоотношениях.
— Не вижу здравого смысла, — увеличил нажим Кевин. — Если этот центр — такой, как ты говоришь, его лучше строить в черте города. А холм у нас — единственный с совершенно нетронутой природой. Это же просто чудо — холм оставался диким все годы, а тут вдруг стройка, нашествие людей… Я просто не понимаю.
Альфредо навалился на стол, чертя непонятные кривые на нем посреди испарины, просыпанной соли и пролитой жидкости:
— Я всего лишь хочу выполнить дело наилучшим образом. Люблю делать хорошо — такой уж я человек. Чем лучше будет созданный мною центр, тем лучше для меня. Может, это недостаток — лучшее враг хорошего, но не понимаю, почему я должен думать иначе. Подытожу: холм выбран мною из желания сделать дело как можно лучше.
До чего забавно было смотреть, как Альфредо, оправдываясь, философски шевелит красиво подстриженными усами, и видеть на дне его выразительных глаз, насколько он весь напрягся.
— Кое в чем я с тобой солидарен, — произнес Кевин. — Я тоже люблю быть первым из сотни, и мне нравится, когда работа сделана отлично. Но прекрасная работа предполагает также и ненанесение вреда городу, в котором ты живешь.
— Ты что же, хочешь сказать, что моя работа будет во вред городу? Построить центр, где передовое научно-техническое предприятие соседствует с рестораном, смотровой площадкой и концертным залом, — такая вещь планируется обычно на годы и годы. С холмом познакомится небывало большое число людей.
— Больше не значит лучше. Наш округ уже хорошо доказал это. После определенной точки больше — хуже. А мы миновали такую точку давным-давно. Потребовались годы, чтобы наш жизненный размах уменьшился настолько, что количество населения и уровень нагрузки на природу стали соответствовать возможностям здешнего бассейна. Ты считаешь подобного рода ограничительные меры само собой разумеющимися; однако система твоих ценностей — также результат этих ограничений. Сегодня ты, довольный собой и своей работой, говоришь, что неплохо бы снова запустить машину роста. Но хорошо от этого не будет. Холм является открытой землей, он останется глушью, даже будучи частью наших задних дворов. Он — один из ничтожных клочков дикой природы, оставленной нами, людьми, в покое. Именно поэтому гораздо полезнее для людей будет сохранить его в диком состоянии, а не строить там деловой центр.
Кевин остановился перевести дух и посмотреть, как Альфредо станет отбиваться. Тот качал головой:
— У нас огромная неурбанизированная зона в глубь материка — от водохранилища в каньоне Питера и до каньона Черная звезда, не считая Ирвинского парка. Между прочим, твой холм находится по другую сторону города, между ним и прибрежной равниной. Создание моего детища на вершине холма сделает город первым из малых центров Южной Калифорнии, а это принесет неисчислимые блага!
Кевин слушал в уверенности, что точно те же слова говорили Блэру деятели из ААМТ, крепко держа его за галстук.
А ведь забирает, аргументация-то! Кевин смог лишь покрутить отрицательно головой. Альфредо, хороший психолог и оратор, стучал кулаком по столу, пытаясь вбить свое мнение в мозги Кевина. Он даже громкости прибавил:
— Это должно сработать! Наш город перейдет в совершенно новый статус!
— Мне все равно, — отвечал Кевин. — Пусть мой город останется в старом статусе.
— Безумство! — воскликнул Альфредо. — Ему все равно, видите ли.
— Мне наплевать на эти твои идеи и разработки. Они выглядят сошедшими со страниц делового журнала. Или еще откуда-то. — Последние слова Кевин произнес очень многозначительным тоном.
У Альфредо прервалось дыхание, брови съехались вместе, и он впился глазами в Кевина; тот спокойно выдержал взгляд.
— Ну хорошо, черт, — выговорил Альфредо. — В этом мы и различаемся. Я хочу, чтобы Эль-Модена стала заметным городом. Я и сам хочу быть заметным. И хочу что-то сделать для этого.
— Нетрудно видеть. — Где-то глубоко внутри себя, позади беспристрастного, почти академического интереса наблюдать за оправданиями Альфредо, Кевин почувствовал всплеск странным образом смешавшихся эмоций: ненависть, отвращение и непонятная какая-то симпатия, а может быть, сочувствие. «Я хочу что-то сделать…» — что заставило его выговорить вслух такое?
— Просто мне не хочется переходить на личности по этому поводу, — произнес Альфредо. Он подался вперед, голос принял умоляющий оттенок: — Я чувствую, что, похоже, в наших разногласиях кроются личные мотивы, и мне это не нравится. Лучше обойтись без выяснения отношений и просто смириться с твоим неприятием, ограничась фактом; без какой-либо вражды. Я… Мне не хочется сердиться на тебя, Кевин. И я не хочу, чтобы ты был зол на меня.
Кевин, пристально глядя на собеседника, глубоко втянул и выпустил воздух.
— Это, похоже, часть той цены, которую твое приходится платить. Мне не нравятся твоя намерения, не нравится и способ, которым ты пытаешься их оправдать, несмотря на аргументы против твоего плана, столь для меня очевидные. Значит, просто надо посмотреть, что произойдет дальше. Будем делать каждый то, что он делает. Так?
Альфредо сидел, не отвечая, откинувшись на спинку стула. Как он привык, что все всегда идет по его плану, — подумал Кевин.
Альфредо пожал плечами.
— Наверное, так, — холодно сказал он и осушил стакан.
«Дорогая Клэр!
Моя комната уже готова. Я получил кресло с торшером, установил его подле камина, а позади поставил книжный шкаф, полный томов прекрасных авторов. Сейчас осваиваю стопу книг под общим названием «Писатели Калифорнии» — надо ведь понять эти места, куда переехал, пробиться сквозь мифы и стереотипы, приобрести местный взгляд на вещи. Мэри Остин, Джек Лондон, Фрэнк Норрис, Джон Мюир, Робинсон Джефферс, Кеннет Рексрот, Гэри Снайдер, Урсула Ле Гуин, Сесилия Холланд, еще некоторые… Вместе они выражают видение мира, которым я все более восхищаюсь. «Философ-атлет» Мюира, его «университеты дикой природы» — эти идеи порождают целую традицию, результат которой — очень сильная, кристально ясная литература. Античные идеалы, любовь к земле, здоровый дух в здоровом теле — или, как говорит Хэнк, умеренность во всем, включая умеренность. Конечно (можешь не сомневаться), к физическому аспекту этой философии я отношусь с ограниченным энтузиазмом.
Да, политические страсти тут бушуют все сильнее. Пожар в каньонах к востоку от города уничтожил несколько сот гектаров леса и одно строение — дом Тома Барнарда. Возгорание не было природным — кто-то вызвал его; случайно или, может быть, намеренно. Кто? Никому сие не известно. Барнард теперь собрался уплыть в океан вместе с моей непревзойденной Надеждой.
Теперь снова немного в духе Макиавелли. Полиция за недостатком улик объявила, что пожар вызван случайной причиной, но дала информацию в отделение, занимающееся поджогами, на тот случай, если подобный загадочный феномен произойдет еще раз. Тем все и кончилось. У меня на этот счет свои. подозрения.
Между тем растет накал «надковерной» части борьбы. Партия мэра затеяла возню, которая непременно приведет к общегородскому референдуму по той самой проблеме. Если они устроят голосование (на что весьма похоже) и выиграют, наши возможности легального маневрирования будут исчерпаны.
Я стараюсь сохранять оптимизм по отношению ко всему этому. И еще я утоляю горе от потери Надежды тем, что все более сближаюсь с Неистовой Дорис. Да-да, в точности так, как ты говорила, с неуклонно возрастающим восхищением. Она пока остается твердой как камень, и резкой; ее костлявая угловатость мило дополняется изрядной долей ядовитой колкости — как у осы. Я, сколько мог, развлекал ее — давал возможность понаблюдать за моими тайнами и вел себя в это время как дурак. Это всегда было моей сильной стороной, когда нужно доставить людям приятное.
Дорис ответила любезностью на любезность, пригласив посмотреть ее новую лабораторию. Таким вот образом работает ее мысль. Развлечение оказалось высокого полета. Она получила новое место — в фирме, во многом похожей на «Авендинг», но, по словам Дорис, лидирующей именно в той области, которая ее интересует. «Стало быть, — сказал я ей, — великая жертва — уход из «Авендинга» — на самом деле не что иное, как преследование собственных интересов?» «Оказывается, так», — ответила она счастливым тоном.
Новый наниматель Дорис — компания под названием «СП-лабз». Они там разрабатывают материалы для сверхпроводников, работающих при комнатной температуре, а не в ужасном жидком гелии, и тому подобную экзотику. Свои материалы они получают в виде сплавов из керамики и редкоземельных металлов, лантанидов. Я специально разузнавал подробности, зная, что тебе будет интересно. Точные рецептуры материалов, конечно, держатся в строжайшем секрете. Большая часть лабораторий была для меня закрыта; по сути дела, я видел лишь комнату Дорис и кладовку, где она держит отбракованный материал, чтобы использовать его для своих скульптур. Глядя на исходное сырье для художественных занятий Дорис, я лучше понял ее слова о сохранении формы исходного объекта в завершенном произведении. В душе Дорис художник стимулируется ученым. Результаты превосходны. Я вложу в письмо фотографии, так что сможешь убедиться в этом сама.
Роман моего друга Кевина, увы, весь пошел наперекосяк; его возлюбленная Рамона вернулась к своему прежнему повелителю, оставив Кевина безутешным. Вряд ли видел я более несчастного человека. Сказать правду, я не ожидал такого; смотреть тяжело — раненый пес, не понимающий своей агонии.
По собственному опыту с Е. в прошлом году в Чикаго я представляю, через что ему пришлось пройти, и, хотя не слишком силен в подобного рода вещах, все же решился как-то приободрить беднягу. Помимо всего прочего, если бы я не отважился на это, приспособленность моего дома для жилья осталась бы под вопросом, возможно, навеки — работа по его реконструкции ужасно замедлилась.
Итак, я задумал сводить его в театр. Катарсис; пусть он попробует этого лекарства. Кстати, оказывается, я был не прав, в округе все-таки существует театр, я обнаружил его несколько недель назад. Последний из выживших ниже Коста-Месы; малюсенькая труппа, выступают в старом гараже. Помещается там человек пятьдесят — шестьдесят, и всегда зал полон.
Кевин раньше вообще не видел театра — здесь этим просто не интересуются. Но о драматургии он слыхал. Пока ехали, я объяснял ему концепцию театрального представления. Воспользовались автомобилем и потому прибыли ко входу не взмокшие от пота, а в сухих костюмах. На Кевина спектакль произвел большое впечатление.
Играли «Макбета». Актеры исполняли по две-три роли каждый — очень маленький состав. Кевин слышал название пьесы, но знаком с ней не был. Неизвестна ему оказалась и идея «сдваивания» ролей, поэтому в первых актах он сидел изрядно смущенный и то и дело наклонялся ко мне спросить, почему ведьма вдруг стала воином и т. д., и т. п.
Но мало-помалу он вошел в курс дела! О, Клэр, если бы ты могла видеть его в эти моменты. Округ Ориндж — край говорунов, и Кевин вполне в том же духе. Он прекрасно воспринял многоречивость англичан елизаветинсих времен, их культуру слова, идею монолога, отклонения от темы — для него это то же, что слушать Хэнка или Габриэлу, короче, дело совершенно естественное.
И он все еще не догадывался, что произойдет дальше! И труппа, маленькая, состоящая из юных, неопытных актеров, горящих тем огнем, который всегда есть в театральном люде, и два главных исполнителя, немного старше остальных, все были действительно хороши. Макбет — необычайно симпатичный, со своим каким-то очищенным, идеальным желанием быть королем. Леди Макбет — столь же честолюбивая, но жестче, властная и горячая. Когда они, собравшись вдвоем, спорят, убивать Дункана или нет — сколько пыла на лицах, каким напряжением дышит вся сцена! Веришь, что им впервые приходится принимать решение.
Для Кевина это и в самом деле было впервые. Я время от времени поглядывал на него и будто видел живое пособие по физиогномике. Как много эмоций может отразить лицо человека? Это была в своем роде проверка. Макбет впустил нас в свой внутренний мир, в свою душу, и мы были всецело на его стороне (что, я уверен, непременное условие успеха пьесы); Кевин сидел, буквально болея за него — по крайней мере вначале. Но затем я наблюдал, как Кевин неотрывно в эмоциональном плане следовал за Макбетом. Когда царственные его устремления стали жестокими, безумными, чудовищными, а он все-таки оставался тем же самым Макбетом, — Кевин тихо страдал от ужасного выбора, сделанного героем, поражаясь — во что тот превратился! Ужас, триумф, опасение, гримаса боли, отвращение, жалость, отчаяние из-за тщетности взлета честолюбия — все можно было прочесть на лице Кевина, меняющемся, будто он надевал все время разные греческие маски или имитировал роденовских персонажей; пьеса захватила его, он переживал так, словно все происходило в реальности. И все зрители как один были увлечены действием, трепетали, горели — и, скажу тебе, я сам начал видеть пьесу по-новому! Толстые скорлупы — опыта, традиционных ожиданий, привычек — треснули; и перед концом, когда Макбет стоит, глядя на Бирнамский лес, жена мертва, он повторяет: «Завтра, завтра, завтра» — я сидел на своем месте, содрогаясь столь же сильно, как и Кевин; вместе с ним. Наконец Макдуф убивает Макбета; но — кому кричать «ура»?.. Ведь это убили каждого из нас.
Когда зажегся свет, Кевин (он сидел позади меня) упал в кресло, рот полуоткрыт; измочаленный, вялый, без сил. Мы покидали гараж — зрительный зал, — поддерживая друг друга, чтобы удержать равновесие. Люди смотрели на нас с любопытствующими полуулыбками.
По дороге домой он сказал: «Мой Бог. Есть ли что-то сильнее этого?»
Я ответил — пожалуй, сильнее вещи нет. «Слава Богу». Но, сказал я, несколько пьес Шекспира — на близком уровне. «И все они такие же печальные?» Я пояснил — трагедии всегда очень грустны; комедии — очень смешные. Проблемные пьесы — всегда очень проблемны. Закон жанра. «Ох, — произнес он. — Никогда не видел ничего подобного». О ты, волшебная сила театра! Я воздал благодарение Южнобережной труппе в их маленьком гараже; мы с Кевином уговорились приехать сюда снова.
И еще вот какая вещь случилась со мной. Колеблюсь, рассказывать об этом или нет — очень странное событие. Не представляю себе, что и думать.
Однажды вечером я вышел на двор подобрать немного плодов авокадо. Неожиданно возникло странное чувство; будто кто-то заставил меня оглянуться назад, туда, где горели окна дома. И что же я увидел — при свете торшера в моей комнате сидит пара, читая газеты. Он — на кушетке, она в кресле. На коленях у женщины сиамская кошка.
Я испугался; прямо-таки пришел в ужас. Мужчина бросил поверх очков взгляд на женщину; и тут я почувствовал, как меня пронизывает волна, поток успокоения и ласки. Я вдруг понял, что меня приветствуют как гостя жданого, и просят войти, и двинулся к стеклянной двери, ведущей в дом, теперь уже без всякого страха. Но, отворив дверь, я никого внутри не увидел. Потрогал кушетку — холодная. Но почему такое спокойствие в душе?.. Сияющий поток, словно из артезианской скважины доброты и любви. Меня приглашали жить в этом доме…
Нет, наверное, не буду посылать это письмо. А то ты решишь — свихнулся. Определенно я на грани этого: чрезмерно много солнца, да и вообще — странное место Калифорния. Правда-правда. Слишком много меняется внутри меня. Я провел ночь с гусями и койотами; видел, как вороны шрапнельным взрывом разлетаются с дерева. И тоже не знаю, рассказывать ли об этом. Не уверен, что смогу.
Хотя — и это немаловажно — я счастлив. Счастлив! Знала бы ты, какое это достижение. Так что отныне, встретив призраков, я приглашу их. Они ведь меня пригласили!
Этот кусок всегда можно будет вычеркнуть.
Несколько ночей я почти не спал, проваливаясь лишь в неглубокую дрему, когда мозг вроде бы бодрствует, но неожиданно замечаешь, что, пока одна мысль сменила другую, прошел добрый час. Около трех окончательно просыпался, чувствуя себя больным, неспособным вернуться даже в это жалкое полубессознательное состояние. Ворочался на кровати, думая и изо всех сил стараясь не делать этого; и все-таки мысли ползали по извилинам.
На рассвете, поднявшись с постели, шел в столовую, пил кофе и пытался работать. Целый день сидел над белым листком, отделяющим мир реальности от мира моей книги. Писал, пока не начинали дрожать руки… Я гляжу вокруг себя — гляжу на мою страну, способную сделать страшное. Вижу заголовки, которыми пестрят газеты. Вижу моих товарищей — в каком они состоянии.
И однажды я встал со своего места в столовой, собрал тетради и вышел наружу. Повернул за угол, к мусорным ящикам. Книгу свою я записывал в тетрадях — их было три, с листами, скрепленными толстой проволочной спиралью. Я сел, скрестив ноги, на бетон мусорной площадки, и стал выдирать страницы из спирального переплета — по десять за раз, — и рвать их, сначала поперек, потом вдоль. Вставал с кучкой бумажных клочьев и швырял обрывки в бачок. И так — пока не кончились листы. Затем оторвал от спиралей картонные обложки и уничтожил их. В руках остались лишь три перекореженные пружины.
Таким вот образом завершил я свою утопию…
Вернулся в столовую и сел там же, где и раньше; чувствовал я себя еще более погано. Но продолжать не было смысла. В самом деле, не было. Прошли времена, когда утопия могла сделать кому-то что-нибудь хорошее. Даже мне. Тем более — мне. Слишком велик разрыв с реальностью.
Итак, я сидел, пил кофе и смотрел в окно. Сосед — его койка под моей — подошел, неся свой завтрак.
— Эй, Барньярд, — сказал он, — как твоя книга?
— Я ее прикончил.
— Как?.. О нет, — потрясение воскликнул он. — Ты не мог сделать такое!
— Да вот смог.
На следующий день он появился с шариковой ручкой и лабораторной тетрадью из серой бумаги. Скорее всего стащил в больнице.
— Слушай, ты должен начать снова. — Сколько серьезности было в его взгляде! — Ты обязан рассказать, что здесь происходит. Если не ты, то кто? Ты должен, понимаешь? — Он положил на стол ручку с тетрадью и ушел.
Вот так… Не стану больше писать книгу. Эти заметки я кропаю, чтобы как-то убить время. Когда чем-нибудь занят, меньше охватывает отчаяние. Все лучше, чем просто сидеть и думать. Легче противостоять безнадежности, удержаться от паники. Может, удастся пристыдить остальных, выказывая присутствие духа. Здесь лагерь; американский лагерь для интернированных лиц. Каждый день людей забирают отсюда в больницу, а другие помогают их выносить. Здесь — место, где люди, стоящие на краю смертной бездны, шутят, помогают друг другу, делятся последним. Стремятся выжить. В этом аду они строят свою «утопию»».
Морская жизнь пришлась Тому по нраву. Они с Надеждой разместились в малюсенькой каюте, где на все натыкаешься, с полутораспальной койкой. По ночам тела их прижимало друг к другу в ритме качки, и постепенно сама Надежда стала для Тома олицетворением моря, а ее объятия — объятиями ветра и волн. А он забыл уже про эту простую радость — делить постель с женщиной.
На рассвете, когда Надежда еще спала, Том слезал с койки и выходил на палубу. Тусклый свет раннего утра; Том стоит посреди безбрежного океана, и скупая небесная палитра дополняется бесконечным богатством живо переливающихся оттенков синего. Плыть по синему соленому миру! Боже, а ведь он чуть было не прожил жизнь, упустив это! И Том во весь голос засмеялся от радости.
На рассвете палуба принадлежала ему одному. Те, кого Том мог видеть, находились на мостике, в застекленной рубке перед бизань-мачтой. Раз только ему пришлось пройти мимо группы, простоявшей на палубе всю ночь, — люди хотели полюбоваться на «зеленый луч» во время восхода.
Команда корабля была смешанной — примерно поровну женщин и мужчин, средний возраст — лет двадцать пять. Их работа, игры и обучение незаметно переходили одно в другое; вечеринки продолжались допоздна, и, конечно же, не давала спать любовь. Таких веселых, жизнерадостных молодых парней и девушек Том вряд ли раньше встречал, и можно понять почему. Ведь здесь, на борту — такая жизнь!.. Особенно безудержно веселились молодые женщины. Еще бы — первый прорыв к самостоятельности. Вся молодежь бурно наслаждалась свободой, но некоторые понимали, что так было не спокон веку, что еще их родители в юности не имели подобной возможности. Вот почему девушки резвились, словно дельфины в носовой волне, во время волшебных сумерек на рассвете и закате — стройные, смуглые, с пышными черными волосами и четко очерченными бровями. Том рассматривал девушек как Энгр в бане, посмеиваясь над их юной сексуальностью. Чудесная смуглая кожа, мягкие очертания рук и ног, высокая грудь, обещающие прекрасное потомство бедра — женщины, сошедшие со страниц Кама-сутры и вдруг позабывшие о своем предназначении, став свободными, подобно дельфинам.
Время от времени Том спускался в рубку связи и звонил домой. Из разговоров с Кевином он узнавал о последних городских событиях и давал советы, если Кевин об этом просил. Том также названивал своим друзьям — посовещаться по поводу поисков бухгалтерских книг «Хиртека». Нити связей между этой фирмой и ААМТ, хотя и еле заметные, мало-помалу нащупывались.
— Нам, наверное, придется ударить по ААМТ, чтобы добраться до «Хиртека», но это будет очень нелегко.
— Понимаю. Вы уж постарайтесь.
В небе, подчеркивая его глубину, росли грозовые облака, свинцово-серые внизу и белые сверху. На юге виднелась линия туч, угрожающая, словно строй галеонов, готовых к атаке; скоро «Ганеш» оказался под их сенью. Корабль взбирался на пологие холмы волн; ветер свистел в такелаже. Вахтенный убрал паруса, которые смотались в огромные рулоны после нажатия нескольких клавиш на необъятной панели управления в ходовой рубке. Корабль сложил крылья; со скрежетом сошлись вместе половинки металлических парусных кожухов.
Том и Надежда сидели в креслах позади и чуть выше вахтенных матросов, глядя в широкие окна рубки. В помещение спустился капитан, Гурдиал Бехагуна, прочел показания компаса, наклонившись над плечом женщины — штурвального на вахте. Покидая рубку, капитан приветливо кивнул Тому и Надежде.
— Как будто забежал сюда совершенно случайно, — заметил Том.
Надежда рассмеялась:
— Это лишь крохотный штормик, Том. Видел бы ты настоящую бурю — на севере Тихого.
Том посмотрел на веер брызг, вылетающих из-под корабельных скул и рассыпающихся под ветром в мельчайшую пыль, которая становилась совсем невидимой, долетев до окон рубки.
— Мы там пройдем на обратном пути, так? Значит, увижу.
Надежда улыбнулась, положив ладонь на его руку.
Днем позже неугомонный Том поднимался на мачту с боцманом Сонэмом Сингхом, опоясанным портупеей с инструментами в кобурах, — боцман должен был отремонтировать такелажный блок по правому борту; блок этот удерживал на весу рей одного из грот-мачтовых парусов — шестого снизу, то есть самого верхнего — выше главного ходового, выше топселя, и брамселя, и остальных двух. Короче говоря, Том забрался на самую высокую точку корабля, куда только можно залезть, — двести сорок футов над палубой. Но впечатление создавалось, что смотришь вниз по крайней мере с тысячи футов. Том видел людей-мышек, ползающих по палубе миниатюрной модели корабля, и чувствовал, как руки сами собой вцепились в фал. Слава Богу, что лезть приходилось с наветренной стороны и воздушные струи били в спину, прижимая к вантам, а не норовили оторвать от них. Мачта колыхалась, описывая в свистящей пустоте восьмерку, а иногда довольно резко дергалась. Посмотрев назад, Том увидел широкий раздваивающийся кильватерный след — ярко-белые «усы» на сверкающей синеве океана. У плавных бортовых обводов судна причудливыми арабесками завивались маленькие водовороты. Горизонт исчезал в немыслимой дали; мир, охватываемый взором, был плоским, как тарелка, и совершенно синим.
— Зафиксируйтесь за этот конец, — Сингх указал на канат, прикрепленный с интервалом примерно в метр к неприятно тонкой перекладине — рею. — Теперь просуньте ноги вон в ту обвязку, — Том взглянул на петли, которыми оканчивалась двухметровая веревка, свисающая с рея, — и следуйте за мной. И, пожалуйста, держитесь покрепче за скобы, что набиты по верху перекладины. Не спеша. Не слишком широко перехватывайте руки, беритесь за каждую скобу!
Теперь Том был опутан сбруей, словно скалолаз, и принайтован к канату, что шел вдоль рея. Даже если бы он оскользнулся и отпустил руки, то все равно остался бы висеть в обвязке, стягивающей грудь, и болтаться над палубой.
— Не верится, что раньше моряки обходились без страховки, — пыхтел Том, в такт своему перемещению сдвигая по канату узел обвязки, в которой болтались его ноги.
— Да, рисковые были люди, — согласился Сингх, оглянувшись на Тома. — Все в порядке? Вы что, хотели бы попробовать как они?
— Хочу.
— Ну-ну. Морякам надо было стоять на петлях, будто на стременах, а не сидеть в них задом, как вы сейчас. При этом руки должны быть свободны для обработки парусов — взять или отпустить риф, либо перевязать заледеневший узел, нередко при очень дрянной погоде. Нечего и говорить о том, какими силачами они были. Обогнуть мыс Горн с востока на запад — вот испытание на профессиональную пригодность.
— Некоторые, должно быть, падали.
— Да, конечно, люди улетали за борт, можете не сомневаться. На одном корабле, проходившем мимо мыса Горн, сильный южный ветер сорвал одного за другим пять матросов, которых посылали наверх. Все там будем, рано или поздно… Вот, взгляните на этот блок — малый ролик, который должен сидеть внутри, выскочил в сторону. Производственный брак, если вам интересно знать причину. Теперь фал заело, и, если попытаться этот ролик вытянуть, фал будет перекушен; а так, как сейчас — ограничен ход катушки, навивающей трос. — Сингх, объясняя, внимательно рассматривал блок в поисках решения; затем предложил Тому: — Здесь вы можете чувствовать себя посвободнее — откиньтесь назад, если хотите; не обязательно так крепко держаться, обвязка вас не упустит.
— О… — Том пошевелился и откинулся удобнее в упряжи, чувствуя, как ветер и волны соревнуются между собой — кто сильнее закрутит его тело в воздухе. Отсюда, сверху, виден был рисунок, который оставляют на воде волны, — длинные извилистые гребни, все в осколках слепящего глаза солнца. Синева… Том наблюдал за боцманом, пытающимся отремонтировать блок, и задавал разные вопросы, интересуясь подробностями. Сингх вполне доброжелательно объяснял:
— Этот канат позволяет опускать наш край паруса, то есть делать «пузо», без которого парусом вообще нельзя пользоваться.
Боцман на некоторое время замолк, сосредоточив все силы на работе: блок колыхался и не давал Сингху поймать жалом отвертки прорезь винта, крепящего злополучный ролик. Одержав верх над механизмом и отдышавшись, гид Тома немного рассказал о паутине такелажа, над которой они висели.
— Замечательный узор, правда? Нет, действительно, очень хорошая техника. Свобода передвижения при возможности принять на борт больше груза по сравнению с моторным судном. Трудно поверить, что парусники долгое время были в опале.
— А не опасен ли этот вид транспорта? Насколько я знаю, суда последнего поколения прежней эпохи парусников — крупные корабли с пятью-шестью мачтами — в большинстве своем потерпели крушение. Верно?
— Что верно, то верно; «Копенгаген» и «Карпфангер» исчезли в морской пучине. Но такой же трюк проделали и многие дизельные посудины. Что касается этого конкретного класса парусников, тут виноваты плохие материалы — других тогда не было, низкое качество метеопрогнозов и слишком большое количество парусов. Ну, и некоторые недостатки конструкции. Это просто очередной случай, когда столь любезный тогдашнему человечеству гигантизм продемонстрировал свою скверную сторону — корабли оказались чересчур большими. Когда вы сжигаете топливо для транспортировки груза — это, пожалуй, справедливо. И то до тех лишь пор, пока судно не напорется на рифы или на борту не возникнет пожар. Зато при использовании энергии ветра, если вы заинтересованы в полной занятости, безопасности, короче — в эффективности в ее широком смысле, — не найти ничего лучше нашей красавицы. Она большая, но не чересчур крупна телом. Размеры ее фактически те же, что и у шестимачтовых судов, о которых вы вели речь, но конструкция и материалы с тех пор значительно усовершенствовались. Добавьте сюда радио, эхолот — для осмотра дна, радар — для осмотра окрестностей, спутниковую фотографию — для обзора неба и облаков, да еще компьютер для обработки всех этих данных… Нет, она у нас просто красавица!
Остановка в гавани Коринто, Никарагуа. Прождали целый день, чтобы подойти к докам, в длинной очереди точно таких же судов. Том с Надеждой прибились к группе сошедших на берег и провели день на рынке за доками. Купили фрукты, старинный секстант и одежду полегче, чтобы носить в тропиках. Том чуть ли не час стоял около торговцев птицами, очарованный фантастических цветов оперением живого товара в клетках.
— Неужто они всамделишные? — спросил он у Надежды.
— Попугаи, майны и кетцали — настоящие. Лори из Новой Гвинеи — тоже настоящие, хоть и не относятся к здешним аборигенам. Остальные — не настоящие, но в другом смысле, а не в том, в каком ты думаешь. Видел когда-нибудь колибри, выведенных в пробирке?
Цветные сполохи — шафранные, фиолетовые, розовые, нежно-голубые, алые, оранжевые…
— Не уверен.
— Побольше путешествуйте, друг мой! — Надежда засмеялась, увидев выражение лица Тома, чмокнула его, схватила за руку и повлекла дальше:
— Пошли, пошли! Здесь делают отличные велосипеды. В этом-то ты разбираешься.
Базарный день в разгаре. Острый аромат корицы и гвоздики; хрюканье свиньи; звуки гитары доносятся из динамиков; жара, пыль, солнце, шум. Том, обалдев от всего этого, послушно следовал за Надеждой.
Наконец они истратили все деньги, взятые с собой на берег. «Ганеш» стоял у контейнерного терминала. Выгружали электронику, титан, марганец, вино. На борт брали кофе, стереоколонки, одежду и семена, улучшенные на местных станциях генной инженерии.
Следующий вечер был последний перед отплытием. Том с Надеждой сошли на берег и долго танцевали, мокрые от пота в духоте тропической ночи. Было уже совсем поздно; они стояли на танцплощадке, слегка покачиваясь в такт музыке, плотно прижавшись друг к другу, соприкасаясь лбами, будто бодались. А вокруг скользили в танце, вертелись и подпрыгивали разгоряченные тела.
Под парусами через необъятный Тихий океан. Дни за днями среди бескрайней сини. Том начал разбираться в облаках. Аптечка с омолаживающими препаратами стремительно худела. Коротая часы на носу корабля, Том наблюдал за китами и предавался величественным мечтам — например, когда миновали коралловый атолл, Том стал представлять себе, как бы он прожил здесь всю жизнь — жизнь, полную полинезийской чувственности, в мирной тишине лагуны.
Однажды, тихим нежно-розовым утром, Надежда собрала своих студентов на носу и Том повел рассказ о своем участии в борьбе за выработку международного соглашения по обузданию корпораций.
— Надо было создать что-то наподобие антитрестовского законодательства времен Теодора Рузвельта. Тогда люди решили, что монополия — это плохо, потому что она тормозит развитие бизнеса, прежде всего — нарушает свободу торговли, свободу конкуренции. Но многонациональная корпорация — та же монополия, только новой формы и в других масштабах. Такие корпорации достаточно сильны, чтобы, заключив втихомолку сделки между собой, опутать весь мир щупальцами своего картеля. Правительства не любили многонациональные корпорации из-за их способности ускользать из-под контроля конкретного государства; простым людям эти корпорации тоже не нравились, потому что превращали их в винтики механизма делания денег для какого-то чужого дяди, которого никто и не видел никогда. Вроде бы неплохая расстановка сил. Но тогда мы чуть было не проиграли…
— Вы будто о войне рассказываете, — фыркнула Прави, лучшая ученица Надежды, начитанная, с живым умом, полная скепсиса по отношению к преподавателям вообще, а также к их воспоминаниям и склонностям в частности.
— А это и была война. — Том с любопытством взглянул на Прави. В сумерках белки ее глаз, казалось, фосфоресцировали; всем видом своим девушка походила на воинственную юную индуску, богиню Кали. — Они покупали людей, суды, газеты; уничтожали тех, кто пытался им мешать. И действительно, приходилось применять силу по отношению к тем странам, которые решали, что многонациональная корпорация — хороший источник дохода.
— Вы применяли силу! — сердито повторила Прави его слова. — Сверхдержавы, высокомерно приказывающие миру, каким образом себя вести, — что это, как не новая разновидность империализма? Заставлять другие страны поступать так, как вы сочли правильным, — вы решили это за них, и хоть трава не расти! Новая форма колониализма.
Том пожал плечами, пытаясь лучше разглядеть девушку в полутьме раннего утра.
— Хотя колониальные державы и утратили юридическую власть над колониями, они все равно сохранили свое влияние, действуя экономическими методами. Это получило название неоколониализма. Однако присмотритесь внимательнее — механизмы нажима и эксплуатации, принятые при неоколониализме, точно такие же, как в корпорациях, о которых идет речь. Когда собственный рынок насыщен, становится необходимым вкладывать капитал за границей, чтобы сохранить рост прибыли; таким способом слаборазвитые страны вступают на путь интенсивного прогресса.
— Конечно.
— Рад, что вы согласны. А теперь разделите на части сверхкорпорации, раздайте их активы местным фирмам, которые ранее являлись составными частями гигантов — это равносильно крупному вливанию капитала в экономику третьих стран. В то время подобное перераспределение благ было в новинку; и вешать ярлык неоколониализма — значит смешивать совершенно разные вещи. В действительности производился демонтаж неоколониализма.
— Прогресс по указу! По команде супердержав, повелевающих остальному миру, как надо идти к процветанию, в стиле классического империализма! Положив железную длань на плечо малых соседей.
— Симпатичный у вас взгляд на вещи… Но, поймите, не всегда существовало такое международное согласие, которое мы имеем сегодня в ситуациях, когда затрагиваются интересы мира в целом. Власть Объединенных Наций — совсем недавнее достижение общества. Так что иногда принуждение со стороны мощных держав, объединившихся вместе, бывало политически необходимым, В то время, о котором я рассказываю, капитал был очень мобилен, его перекачивали из страны в страну без каких-либо ограничений. Если хотя бы одно государство решало стать «приютом» для такого капитала, то вся система сохранялась.
— Зато в таком случае страны третьего мира стали бы силой в глобальном масштабе и получили власть, а супердержавы превратились бы в заштатные колонии. А вы не позволили этому свершиться.
— Голубушка, страна, приютившая корпорацию, не могла получить власть. Ей, конечно, удавалось снимать кое-какие вершки в виде налогов, но, в сущности, страна превращалась в «функционера» корпорации, которую она пригрела на своей груди. Настолько силен был корпоративный капитализм. Нынче такое даже представить себе невозможно.
— Мы знаем только одно: вы снова решили за нас нашу судьбу.
— Нет, это совсем не так. Чтобы сделать шаг, определивший впоследствии судьбу мира — и вашу, в том числе, — понадобилось согласие всех людей Земли, — сказал Том. — Консенсус, то есть единство мирового общественного мнения, правительств, прессы. Была совершена революция, восстание всего человечества, использованы рычаги власти — законность, полиция, армия — против маленькой кучки: класса владельцев и управляющих многонациональными корпорациями.
— Как вы сказали, революция? — заинтересовался один из студентов.
— Мы настолько сильно изменили законодательство, что иначе как переворотом это не назовешь. Расчленили корпорации. Арестовали активы тех из них, которые сопротивлялись и прыгали из одной страны-приюта в другую, и распределили эти деньги между подразделениями — блоками фундамента корпоративной пирамиды. Единственные транснациональные экономические связи, которые мы оставили в целости, — это те, что составляют канву ассоциаций, потому что ассоциация — это в большей мере общественный институт, причем не столь жестко организованный. Но что касается реальных прибылей каждой конкретной компании — в любом случае они оставались на месте и распределялись коллективно. Ничего не утекало постороннему дяде.
— Бархатная революция. — Надежда попыталась выручить лектора из затруднения, в которое тот попал с терминологией.
— Да, вот именно! Сами понимаете, все это заняло годы. Была принята поэтапная программа, так чтобы перемены не выглядели радикальными; срок — два поколения.
Но за это время бизнес изменился очень даже радикально — остались существовать только малые предприятия, рассредоточенные повсюду. По крайней мере, в сфере легального бизнеса.
Юная обвинительница торжественно провозгласила, указывая на Тома:
— И, стало быть, Соединенные Штаты пошли по социалистическому пути!
— Нет, ваше определение неточно. Мы лишь поставили преграду для самых крайних форм стяжательства.
— Путем национализации энергии, воды и земли! Что это, если не социализм?
— Да, верно. В этом вы правы. Но мы использовали национальные богатства так, чтобы дать каждому возможность идти вперед! Основные ресурсы были сделаны всеобщим достоянием и поставлены на службу долгосрочным интересам самого общества.
— Альтруизм во имя собственных интересов! — Прави сморщилась, изобразив гримасу отвращения на своей мордочке.
Тома раздражала ее агрессивная манера, ее нелюбовь к Америке; он даже затосковал от этого. Недруги — повсюду… Прошло столько лет, а недругов до сих пор полно; даже среди молодежи. Что посеял, то и пожнешь, подумал он. Вплоть до седьмого колена.
— Социобиологи говорят, что это нормально и было всегда, — сдержанно пояснил Том. — Ученые сомневаются в существовании альтруизма в чистом виде; он имеет право на жизнь лишь как замысловатой формы эгоизма.
— Адепты империализма всегда цинично относились к природе человека, — высокопарно произнесла Прави. — Вам ведь известно не хуже, чем мне, что гуманитарные науки базируются на философских убеждениях.
— Кто будет спорить? — Том поежился. — Ну и что вы хотите мне сказать? Экономическая система строилась в форме пирамиды, а деньги текли по ней снизу к макушке. Мы отсекли верх у пирамиды и оставили жить только существенные ее элементы — те, что в основании. А те функции, которые выполняла верхушка, мы передали правительству — но без отсоса денег на что-либо, кроме общественных работ. Это либо альтруизм в масштабах, невиданных с древних времен, либо очень просвещенный эгоизм — он заключается в том, что, когда богатства перераспределены таким образом, войны и катастрофы, грозящие пирамиде разрушением, предотвращаются. Какую бы философию ни исповедовал каждый, ему придется сделать выбор из этих двух возможностей.
Прави сказала, отмахнувшись:
— Вы просто увидели, что приходит конец, и смотали удочки. Как англичане из Индии.
— Не стоит обижаться за то, что мы избавили вас от сложностей, связанных с революционным насилием. — Тома почти забавляла непримиримость девушки. — Революция всегда драматична. Веселой она не бывает. Я знал революционеров — их жизни исковерканы; они стали изгоями. Тут нет ничего от романтики.
Прави, оскорбленная до самых глубин своей патриотической души, повернулась и отошла от Тома. Остальной класс стоял, перешептываясь. Надежда задала студентам длиннющий список литературы для самостоятельной проработки и распустила всех до вечера.
Позже, стоя у бушприта и глядя на звезды, Том вспомнил тот разговор и вздохнул. Воздух был влажен; тропическая ночь накрыла все своим черным плащом.
— Интересно, когда с нас сойдет клеймо позора? — тихо произнес Том.
— Не знаю… — отозвалась Надежда. — Мы этого не увидим.
— Вот так… — Том в расстроенных чувствах покачал головой. — Но ведь мы старались, как могли, верно?
— Старались. Они поймут это, когда ответственность за Землю, их дом, переляжет с наших на их плечи.
— Может быть.
На другой вечер Тома вызвали в рубку связи. Звонила Нильфония, тон у нее был радостный.
— Кажется, мы поймали «Хиртек» и ААМТ на нарушении закона Фацио-Мацуи. Вот, погляди.
ААМТ поместила «черный счет» «Хиртека» в некий гонконгский банк; фонды, по выражению Нильфонии, «отмыты, но не просохли». Короче, отследить прохождение денег можно. Из банка выкрали кое-какую информацию, и она в точности соответствует денежным ордерам, перехваченным во время передачи документов по каналу между «Хиртеком» и ААМТ. Чтобы возбудить дело, полученных сведений недостаточно, зато можно убедительно доказать людям, что связь между обеими организациями существует в действительности, а значит, обвинения не высосаны из пальца. Для Тома этого было достаточно. Он кивнул головой, глядя на экран:
— Хорошо. Перешли мне, пожалуйста, копии документов. Спасибо, Нильфония.
Отлично, размышлял Том. И очень интересно. Когда Кевин и Дорис пойдут на очередное заседание Совета, они принесут туда бомбу. Зачитают обвинения, представят доказательства, покажут, что предлагаемое освоение Рэттлснейк-Хилла финансируется из незаконных источников. И это будет концом всего дела.
Том вспомнил о маленькой эвкалиптовой рощице на верхушке холма и усмехнулся.
На рассвете Том выскользнул из койки, оделся и вышел на палубу. Корабль шел галсами под острым углом к крепкому восточному ветру, наискосок пересекая волны. У бушприта было мокро от брызг, и Том перешел на центр корабля, к ограждению наветренного борта. Продел руку в ячею веревочного такелажа грот-мачты — без этого сохранять равновесие было непросто. Канаты вибрировали под напором ветра; раз за разом «Ганеш» сбегал со спины одного водяного гиганта, чтобы ткнуться форштевнем в пологий бок следующего. С носа летели брызги и белые клочья пены. Затем корабль разворачивался в новом галсе, чертя бушпритом рисунок в виде веера на фоне водяной стены. Небо было прозрачным, светло-голубым, и брызги, взлетавшие перед носом судна, дробили солнечные лучи, рождая широкую яркую радугу. Головокружительное падение с волны, темно-синее море; толчок, когда корабль врезался в очередную водяную гору, взрыв пенных брызг, взлет на гребень волны, разворот под ветер, и — новый фонтан брызг. Судно летит сквозь дышащую сырым холодком дугу, пульсирующую красками: красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый.
У противоположного борта капитан Бехагуна помогал паре матросов крепить металлические кожухи над бухтами такелажного троса. Удовлетворение любопытства стоило Тому немалых усилий — попробуй пересеки палубу при такой волне.
— Скажите, капитан, к чему эти приготовления?
— Шторм надвигается. — Капитан, похоже, не слишком радовался грядущей забаве. — Я уже два дня пытаюсь обойти его с севера, но он шатается из стороны в сторону, словно пьяный.
Том пнул железный короб носком ботинка:
— Это понадобится?
— Заранее не скажешь. Я всегда приказываю так делать, если есть время. Бывали раньше в большом шторме?
— Да. У берегов Баха.
Бехагуна взглянул на Тома и улыбнулся.
На нижней палубе Том увидел Сонэма Сингха; тот показывал группе матросов, как крепить переборки.
— Том, сходите на мостик, разузнайте обстановку. Вам, наверное, все равно, где гулять.
Молоденькие матросы, работая, оживленно смеялись. Погружение в мировую стихию, подумал Том. Так, пожалуй, можно назвать первое ощущение, которое испытываешь, выходя на ветер. Встречный поток пространства, сопротивляющегося великому движению Земли сквозь него.
В рубке связи Прави изучала спутниковый снимок. Центральный район Тихого океана — гласила надпись. Поверх мешанины облаков четкими контурами были нанесены изобары — линии равного атмосферного давления. На фото выделялся небольшой вихрь классической формы.
— Это ураган? — спросил Том.
— Нет, всего лишь тропический шторм, — отозвалась Прави. — Но он может разрастись.
— А мы где находимся?
Прави ткнула карандашом в точку неподалеку от вихря.
— И куда же он идет?
— А смотря когда. Сейчас, например, — прямо навстречу нам.
— Ой-ей-ей!
Прави покровительственно засмеялась:
— Мне нравятся штормы.
— И в скольких же вы успели побывать?
— Пока в двух. Но через пару часов смогу говорить — в трех.
Еще один любитель острых ощущений. Революций в природе.
Том вылез наверх, хватаясь за поручни обеими руками. Ну и качка! За то время, что он провел в рубке, погода изменилась; небо стало яснее, море как бы расширилось, горизонт ушел вдаль, словно они перенеслись на другую планету, большего размера, и «Ганеш» казался неприятно маленьким на этом просторе. Корабль соскальзывал с водяного склона, проваливался в яму между валами и взлетал, подобно пробке, чуть-чуть задерживаясь на гребне. В такой миг они словно повисали в воздухе. И опять — свободное падение до тех пор, пока нос судна не зарывался в воду, а потом новый стремительный спуск, так что сосало под ложечкой. Казалось, корабль лишь болтается вверх и вниз, как щепка на волнах, и совсем не продвигается вперед.
Ветер относил в сторону вихрящиеся облака белых брызг из-под форштевня; радуга больше не возникала — солнце стояло высоко, и лучи его пробивались сквозь белесую дымку, приглушающую пронзительный блеск вод. Горизонт с юга был окаймлен черной полосой.
Том, почувствовав легкое головокружение, с опаской подумал о морской болезни. Он обнаружил, что тошнота ощущается меньше, когда стоишь лицом к ветру и смотришь на линию горизонта — было очень важно видеть что-то неподвижное. Том добрался до фала, крепящего бизань-мачту, обвил рукой толстый канат и смотрел, как ветер с яростью набрасывается на море, пытаясь изорвать его в клочки.
Гул ветра крепчал; брызги больно секли лицо. Волны покрылись белыми барашками и неслись с шипением и грохотом. Ветер страстно пел в такелаже на голоса в диапазоне нескольких октав — от басового завывания в мачтовых стойках до пронзительного визга в подвеске парусов. Фоном ветру, звучащему над головой, служил рокот, доносящийся с моря. Похоже, вел партию сам шторм, не согласуясь ни с кем из остальных исполнителей — ни с ветром, ни с волнами; глухой низкий рев гигантского подводного чудовища. Может, это ветер шумел в ушах, но казалось, что звучит вся атмосфера разом.
Рядом с Томом появилась Надежда с оранжевым дождевиком в руках:
— Накинь. Может, сойдем вниз?
— У меня кружится голова! — Чтобы перекричать море, приходилось орать чуть не изо всей мочи.
— На пути из Токио мы попали в подобную переделку. — Надежда посмотрела на блестящие спины водяных валов, вздымающиеся спереди и сзади судна. — Три дня продолжалось! Придется тебе привыкать сидеть внизу.
— Не сейчас. — Том указал на черную кайму у горизонта. — Вот когда начнется, отправлюсь привыкать; это уж наверняка.
Надежда покивала головой:
— Сильный шквал.
— Прави говорит — почти ураган.
— Глядя туда, можно поверить! — Надежда засмеялась, слизнула соленую каплю с верхней губы. Лицо, раскрасневшееся на ветру и мокрое от брызг; глаза ясные и блестящие. Том почувствовал, как пальцы Надежды вцепились в его локоть. — Какое оно необузданное, море! Нам его никогда не приручить.
Узкие прямоугольники материи над их головами стали еще меньше. Большинство парусов были свернуты, а оставшиеся взяты на самые последние рифы, но даже сейчас судно двигалось очень хорошим ходом. Паруса хлопали, обвисая на мгновение, когда корабль начинал движение сверху вниз с гребня или, наоборот, взлетал на волну из провала.
— Представь, что сейчас надо лезть на ванты! — крикнул Том.
— Нет. Не могу.
Корабль вздрогнул — на палубу обрушилась большая волна. Под ноги хлынули белопенные потоки.
— Нам лучше спуститься. — Надежда испытующе посмотрела на Тома.
В проеме люка, ведущего на нижнюю палубу, яростно жестикулируя, появился Сонэм Сингх. Том и Надежда заторопились к люку по наклонной палубе — корабль летел вниз по скату волны; боцман довольно грубо втащил обоих в проем.
— Оставайтесь внутри, — приказал он. — Если хотите смотреть — идите на мостик, но не мешайтесь там под ногами.
Мимо пробежали матросы, мокрые с головы до ног и веселые до озорства.
— На палубу? — спросил неугомонный Том.
— Ставить плавучий якорь, — бросил в ответ Сингх и последовал за матросами.
Проходы в корабле почему-то стали узкими. Приходилось все время держаться за стены. Наконец Том достиг широких ступеней, ведущих на мостик. Мостик был разделен на два помещения, одно над другим. Верхнее являлось ходовой рубкой, здесь стояли капитан Бехагуна и рулевой; они смотрели в окно, в котором виднелась палуба корабля, искаженная стекающей извилистыми струями по стеклу водой. Прямо перед окном белым стволом стояла четвертая мачта. С подветренной стороны — сейчас это был правый борт — ограждение палубы лишь чуть-чуть выступало из воды, которая, кипя, переваливала через перила и скатывалась в море. Том был в шоке — корабль жизнерадостно шел в полупритопленном состоянии, словно подлодка. Том взглянул на небо жуткого асфальтового цвета. Вздыбленное море со своими пенными барашками было даже светлее.
Капитан внимательно рассматривал экран системы управления кораблем. Посреди переплетения зеленых линий и квадратиков мигал красный огонек.
— Видимо, сейчас нам придется попрощаться с парусом, — произнес Бехагуна, указывая Тому на мерцающее красное пятнышко. — Опять заело блок. По этому поводу идите в нижнее помещение и пристегнитесь к сиденьям. С минуты на минуту ударит настоящий шквал.
Горизонт исчез; его заслонила серая стена. Том и Надежда перешли вниз, обеими руками хватаясь за перила, сели в свободные кресла и застегнули привязные ремни.
Корабль держал курс точно на волну. Бушпритом он пронзал водяной холм, роняющий белую пену бешенства, и огромная кипящая масса обрушивалась на нос и стекала за борт. Наконец четырехфутовая волна докатилась по палубе до рубки и ударила в стекла; наружная видимость пропала, освещение в рубке приобрело зловещий зеленоватый оттенок. Сейчас судно двигалось лишь за счет своей инерции, все паруса были убраны. Наконец волна опала и стали видны серые клочья облаков, несущиеся на высоте мачт. По стеклам то и дело хлестали струи — то ли дождь, то ли брызги, понять невозможно.
— Плавучий якорь уже выброшен, — тоном понимающего в морском деле человека объявила Надежда. — Это он держит корабль носом к волне.
Через помещение прошли несколько матросов из тех, что поднимались на палубу с Сингхом. Они были мокры, как медузы, и двигались, балансируя, словно акробаты, по ускользающему из-под ног полу.
— Готово. Слава Богу, скажу я вам, что на палубе натянуты штормовые леера.
Судно тянуло за собой плавучий якорь — приспособление в виде сачка огромных размеров, сделанного из толстой парусины. Широкий его конец привязывают к канату, сбегаюшему с носа. Волны и ветер тащат корабль, а конус морского якоря волочится за судном, сопротивляясь его движению, так что корабль оказывается всегда развернут наперерез набегающей волне, носом к ней, кормой по ветру — только таким курсом можно безопасно дрейфовать в бурю. Архаический метод, но до сих пор самый надежный.
Налетел обещанный шквал. Рев моря усилился; через окна окончательно не стало видать ничего, кроме мешанины серого и белого. Моряки уходили с мостика, танцуя, как циркачи на канате.
Порывы ветра разбивали на полосы воду, струящуюся по стеклам, и Том сумел разглядеть, как изменился мир за окном — больше не было разделения на воздух сверху и воду снизу. Вокруг бурлила белая масса; целые гребни волн отрывались и соленой пеной неслись по воздуху; похоже, ветер намеревался расплескать море до самого дна.
При такой силе ветра голые мачты тянут судно не хуже парусов в тихую погоду. Передний такелаж натянулся сильнее заднего; канаты напоминали напряженные струны, и гул их вибрации был слышен в рубке. Напротив, все концы, протянутые от мачт в сторону кормы, провисли и болтались, как спущенные струны. Мачты и стойки заметно для глаза накренились назад.
Очередная волна накрыла рубку, и Том будто оказался сидящим в подводном аппарате наблюдения за жизнью моря, при мерцающем тускло-зеленом аквариумном освещении.
Корабль мотало то вверх, то вниз. Скорее ощущалось, чем было видно, как на нос судна налетает неизвестно какая по счету водяная гора. Стоял неимоверный грохот, будто разом взлетала эскадрилья реактивных бомбардировщиков.
Вверх — вниз, вверх — вниз… Том привык к качке, головокружение прекратилось, даже перестало сосать под ложечкой, когда наступали моменты невесомости и корабль проваливался в бездну. Время шло. Том чувствовал, что находится в каком-то трансе, вызванном таинственным подводным светом, перемежающимся неожиданными вспышками, когда рубка выскакивала из-под волны и их вдруг окружал хаос светопреставления, а по стеклу четко очерченными зигзагами проносились струи воды. Том не привык к шторму, скорее просто был оглушен; он психологически отступил перед неистовой атакой стихии. Разум сдавал свои позиции перед силой безумства шторма.
Так прошло довольно много времени. Урывками можно было разглядеть, что творится снаружи: там все так же под черной крышкой неба кипела каша из воды и ветра. У Тома руки устали без конца цепляться за подлокотники. Хотелось по малой нужде.
Неожиданно шум спал; посветлело. Болтанка ослабла, и, когда окно очередной раз очистилось, стали видны белые облака в небе.
— В самый «глаз» попали. — Это был Сонэм Сингх, шедший своей дорогой к капитану.
— Пойду лягу на койку, — произнесла Надежда усталым голосом. — Выжата как лимон.
— Будь осторожна.
— Я привяжусь к поручню.
— Позже приду посмотрю, как ты там.
— Хорошо. — С этими словами Надежда ушла, ловко балансируя.
На мостике обсуждали ущерб, нанесенный такелажу штормом. Том осторожно встал и, пошатываясь, прошел вперед, к дверям туалета.
Стукаясь плечами о стены, Том долго прицеливался, но, несмотря на его старания, сказать, что попал в яблочко, было бы не совсем правдой. Вода в унитазе ходила вверх и вниз, угрожая подпортить башмаки. Том ощущал себя измочаленным; чувство равновесия совсем расстроилось, будто кто-то перемешал Тому мозги чайной ложкой. Лучше, наверное, было сесть и глядеть на что-то неподвижное.
Вернувшись в свое кресло, он пристегнулся с благодарным чувством к изобретателю ремня безопасности. Капитан отдавал торопливые приказания.
— Когда начнется снова, шквал пойдет с юго-востока. Пока можно разойтись.
Матросы разбежались. Прави остановилась около кресла Тома, поинтересовалась, как он себя чувствует.
— Вам не кажется, что поверхность воды наклонена, будто мы находимся на холме?
Том ответил, что ему ничего такого совсем не кажется, а видит он лишь зеленые волны с белыми барашками пены, а на небе — белые же облака, истекающие зеленым же дождем. Только два цвета. Вдруг Том заметил на юге черный остров и испуганно воскликнул:
— Там скалы!
— Это другая сторона шторма, — веско бросила Прави. — У нас есть минут двадцать.
Капитан кричал на Сингха по поводу паруса, который не работал:
— Я потеряю рей и, возможно, даже мачту!
— Сэр, ничего сделать не удается.
Снова с грохотом навалился ветер. Корабль сильно накренило на правый борт, и Том подумал — еще немного, и они испытают участь черепахи, перевернутой на спину. Гром стоял как при бомбежке. Окно очистилось, и Том увидел, что волны снова выросли до огромных размеров, цвет — сталь с крапинками желтовато-белого, верхушки сбиты ветром набекрень, а высота — тридцать, сорок, пятьдесят футов! Когда корабль сидел во впадине меж волнами, он тыкался носом в бок водяного гиганта, словно игрушечная лодочка. «Боже мой!» — в полном ужасе прошептал Том. Волна накрыла рубку, и свет в окнах померк. Рокот ветра стал приглушенным. Корабль ушел под воду.
Затем он вынырнул, как поплавок, навстречу радостно взвывшему ветру.
На них шла волна — еще больше предыдущей, простираясь влево и вправо, насколько видел глаз. Том непроизвольно затаил дыхание; он мысленно подталкивал корабль: «Ну, поднимайся же, поднимайся скорее!» Казалось, бушприт судна задран на этот раз много круче, чем раньше. Склон волны — жидкого холма с шевелящимся на верхушке гребнем, готовым упасть, — был испещрен странными черными пятнами.
— Что это такое? — вскричал Том, но никто не обратил внимания на его возглас. В это время судно взлетело вверх, словно рыба после подсечки удилищем, по склону волны прямо до рушащегося ее гребня, (создавалось такое впечатление, что тело волны — это дамба, через которую перехлестывает вода), и тут Том почувствовал задом через кресло: «Бум!»
Корабль боролся с чем-то, пытающимся свернуть его с курса. Медленно-медленно нос его повернулся налево.
Сверху раздались крики. Тянулись минуты… Появился Сонэм Сингх, почему-то на четвереньках.
— Мы напоролись на что-то! — закричал он.
— Я видел! — крикнул в ответ Том. — Какие-то кругляки, наверное притопленный лес.
Он не знал, слышал ли его боцман вообще — тот продолжая орать, теперь что-то про плавучий якорь.
Затем рубка поехала набок. Том обнаружил, что висит на своем пристежном ремне. Из-под воды снова раздался глухой рокот. В сумраке слышались крики. Сингх перекатился на боковую стенку рубки — сейчас она стала полом. Корабль, натужно содрогаясь, повернул и выровнялся. Появился свет дня в неразлучном сопровождении шума бури. Том, выпутавшись из ремня и заняв нормальную позицию в кресле, посмотрел в окно. Впереди, надвигаясь, курилась белым паром водяная стена. Вой ветра замораживал душу, вызывал оцепенение; мозг отказывался соображать.
Грот-мачта и следующая за ней погнулись; их удерживала, наверное, лишь веревочная путаница такелажа. Палуба около фок-мачты была измята чуть не в гармошку. Корабль дал крен на левый борт.
Том взялся застегивать ремень, и очень вовремя, иначе бы улетел из кресла. Да он, собственно, уже вываливался, и поэтому теперь повис чуть ли не за спинкой и даже не мог повернуть голову, чтобы посмотреть, кто там кричит. Время шло… Люди сзади него орали что-то; наконец Сонэм Сингх добрался до Тома, ухватил за грудки и водворил на сиденье. По лестнице из верхнего помещения рубки сползли капитан Бехагуна, Прави и штурвальный, продолжая на ходу громогласно совещаться.
— Спасательные лодки! — заорал Сингх, приблизив рот к уху капитана. Корабль качнуло, и боцман врезался зубами прямо капитану в ухо; оба вскрикнули от боли и схватились за ушибленные места.
— Какие могут быть спасательные лодки при такой погоде! — воскликнул Том.
Сингх поглядел на Тома и пояснил:
— Спасательные подводные лодки, вот о чем идет речь. Мы уйдем на глубину и переждем шторм в тишине.
— Но корабль не собирается тонуть, — возразил Бехагуна, которому идея, похоже, не импонировала.
— Так-то оно так, однако неизвестно, какие отсеки дали течь. В носу пробоина, могут завалиться мачты. В лодках будет безопаснее. Выходной шлюз пока не поврежден, и мы, вероятно, сумеем добраться до него. А когда шторм минует, вернемся на судно.
Корабль погружался все глубже, сильно накренясь влево. Вода медленно стекала с окна рубки; белый туман, приближающаяся стена воды и — снова зеленый сумрак. Панель управления светилась сплошь красными огоньками. Окно рубки светлело и тут же снова закрывалось водой.
Ударило еще несколько волн, и крен корабля увеличился. Положение, хотя и понемногу, становилось все хуже и хуже.
В конце концов капитан сдался, хмуро взглянув на боцмана:
— Покидаем корабль.
Люди поползли к проходу, ведущему на корму. Неожиданно наступило очередное водяное «затмение»; пришлось передвигаться на ощупь. Сонэм Сингх ругался:
— Чертовы лесовозы! Роняют палубный груз… — Тут он заметил, что впереди несколько человек второпях повалилось друг на друга, и возвысил голос до рева: — Полегче там! Помедленнее! Все к спасательному шлюзу!
Люди не слушали. Похоже, начиналась паника. Спасательные лодки размещались у кормы. Том уже знал, что они приводятся в действие подобно катапультирующимся сиденьям летчиков старых боевых самолетов. Они с Надеждой видели… Боже! Надежда!..
Их каюта располагалась где-то около второй мачты.
Том свернул вниз по лестнице в межпалубное пространство и побежал навстречу стене и полу, вспомнив спринтерские навыки — он всю жизнь занимался бегом, и теперь это ему пригодилось. Будто карабкаешься на склон оврага. У Тома что-то случилось с левой рукой, кисть плохо двигалась и болело запястье. Вот и коридор, ведущий к их каюте. На полу (или на стене — разбираться, что теперь являлось низом, не было времени) по щиколотку плескалась вода. Тома снова сбило с ног, и он упал на больную руку. Наконец, их дверь. Том рывком открыл ее — внутри никого. Слава Богу. Воды по колено. Сейчас корабль преимущественно плыл на левом боку, а Тому предстояло перебраться на правый борт и двигаться назад, к люкам вывода спасательных лодок. Грохот шторма доносился даже в эту часть корабля, находившуюся теперь под водой, но частое дыхание Тома было громче.
Значит, Надежда уже на корме. Что-то незнакомыми стали коридоры; какие-то повороты, разветвления… Дьявол! Неужели заблудился?.. Том постоял, ухватившись за поручни, и успокоил дыхание. Теперь — вверх, шлепая по воде: отсек пробит или не загерметизирована дверь, отделяющая его от дырявых отсеков в носу. За угол, вниз по другому проходу; снова вверх по лестнице. Вода преследовала его. До чего дико и страшно видеть воду внутри корабля! Том ударился лбом; вскочила здоровенная шишка, но боли он не замечал. Надо пробраться на правый борт… Вода выше колена; левая рука совсем выключилась. Он устал; ноги как свинцом налились и не хотели двигаться.
Ага, хорошо — длинный коридор, идущий через все судно от носа к корме; поспешим в хвост, лодки где-то там. Сонэм Сингх наверняка готов ему голову открутить, но ведь надо было проверить, — а вдруг она не слышала и лежит, привязанная к койке?
Коридор повернул и окончился закрытым люком. Все хорошо, лишь бы тот отсек не был пробит. Но — деваться некуда, надо открывать и топать через него. Том, кое-как зацепившись больной рукой за перила, одной лишь правой насилу отжал «собачку» гермозамка. Вокруг по пояс бурлила тепловатая соленая вода океана. До чего же много замков у одной двери! Если Том останется на корабле, не исключена вероятность, что судно перевернется вверх дном и затонет. Нижние защелки пришлось открывать, окунувшись с головой. Мало того, что они были дьявольски тугими, вдобавок рука в воде все время соскальзывала. Ну, наконец последняя. Том, охваченный радостью победы, налег всем весом на ручку основного замка. Щелчок… Дверь люка резко распахнулась, и от сильного рывка Том чуть было не лишился здоровой руки. Мощный поток воды протащил Тома сквозь проем люка и выкинул — прямо на открытую палубу! Не тот люк! Том скреб ногами, пытаясь найти точку опоры и забраться обратно, но река, бурлящая вокруг него, отталкивала его все дальше. Бесполезно! Бултыхаясь в потоке, он ударился ногой о какой-то предмет, извернулся и попытался зацепиться за него. Увы, руки соскользнули. Том встал и снова упал, барахтаясь в воде, как у берега во время сильного прибоя. Инстинктивно он рванулся вверх и вперед по течению, прорвал головой водяную завесу, сделал огромный глоток воздуха напополам с пеной, закашлялся. И тут волна опрокинула и понесла его.
Смыло, подумал Том. Скорее всего он уже за бортом. Ужас в одно мгновение сожрал весь кислород в легких. Том отчаянно работал руками и ногами — вверх, вверх, выше! Достиг поверхности и, остервенело дрыгая ногами, встав в воде «солдатиком», пытался найти внизу твердую опору. Да, он не на палубе. Корабля нигде не видно. Смыт за борт в ураган… «Не-е-ет!!» — закричал он шторму, чуть ли не выворачивая наизнанку внутренности. Затем Тома снова накрыла волна и закрутила в своей толще. Легкие жгло нестерпимо. Том с определенностью понял, что тонет; это вопрос недолгого времени… Он, бешено работая руками, стал выбираться на поверхность, слишком испуганный, чтобы просто переждать, пока пройдет волна. Вдох, еще один. Огляделся в поисках корабля, но не увидел вообще ничего. Двигаться не было сил; он болтался во впадине между сорокафутовыми валами. Дьявол!
Опять сверху упала волна и закружила его так, что невозможно было понять, где верх, а где низ. Резь пронзила желудок. Такое было с ним, когда еще ребенком он занимался серфингом без доски — тогда дважды он чуть не утонул. Но доплыл до берега. Том заставил себя держать глаза открытыми. Зеленое, белое, черное. Хочется вдохнуть… Нельзя! Надо вдохнуть… Вода вместо воздуха!.. Почувствовав это, Том панически забил конечностями, стараясь всплыть, а пока не дышать. Судорожно вдохнул и выплюнул воду; снова вдох — опять вода! Вокруг была только вода, но задерживать дыхание он больше уже не мог. Том чувствовал, как вода наполняет тяжестью его тело — грудь и живот, — и удивлялся, что он еще в сознании, еще что-то соображает. Похоже, это действительно конец, подумал он.
Том ощущал, как в нем растет какая-то невообразимая прозрачность, будто он превращается в световую вспышку. Стало тихо; вокруг мелькали синие, черные и белые тени, пролетали мерцающие пузыри. Синяя пузырьковая камера, а в ней белые кварки. Конец. Не надо напрягаться; соберись с мыслями… Том заставил свой мозг выдать картинки — лицо жены, их ребенок, такой легонький на отцовской ладони… Но вот изображения померкли и смешались; появился заросший лесом утес над океаном, окно, а за ним — голубое небо и белые облака, суетливо мельтешащие, словно пустые пузыри, белый пух над густой синью его жизни, каждого прожитого с Памелой дня… Организм взывал о кислороде, и этот плач клеток ощущался Томом как боль любви — обретенной и потерянной, потерянной безвозвратно. Ничего не спасти; ничего не сохранить. Ничего. Только тонущее тело, гибнущая оболочка, — и эйфория освобождения, да вокруг сплошь синий мир, и синь эта движется, окружая Тома. Белая вспышка — и он застыл, желая высказать мысль, которая созрела в нем, как плод во чреве матери, но которой уже никогда не суждено родиться.
Выпущен. Как же я обнимал того юриста! Он выглядел уставшим. Счастливчик, говорил он. Процедурный сбой.
Он повез меня в ресторан. Я не отрываясь глядел в окно. Все выглядело переменившимся, каким-то хрупким. Надо же, Америка — она, оказывается, может сломаться! Я раньше и не думал.
Мы пили кофе. Он спросил:
— Что вы будете делать?
У меня не было ни малейших соображений на этот счет.
— Не знаю, — ответил я. — Поеду в Нью-Йорк за женой, когда придет корабль. Затем — к дочери. Может, найду какую-нибудь работу. В общем, попытаюсь выжить.
На столике рядом лежала газета. Я взял ее, но читать не смог. Кризис за кризисом; мы на самом краю. Перегрев атмосферы — новая напасть.
И вдруг я разговорился. О жаре, о колючей проволоке, о ночах в общежитии, о больнице; о страхе, о мужестве загнанных в лагерь людей. Это нечестно, говорил я, и голос мой был напряжен, как струна. Так нельзя делать!
Я схватил газету и потрясал ею в воздухе. Так поступать нельзя! Ни с людьми, ни с природой.
— Понимаю вас, — говорил адвокат, прихлебывая кофе, и смотрел на меня. — Но люди напуганы. Их страшит то, что творится вокруг, и точно так же они боятся изменений, которые необходимы, чтобы остановить происходящее.
— Но мы должны что-то делать! — воскликнул я. Адвокат кивнул.
— Вы хотите помочь?
— В каком смысле?
— Помочь изменить положение вещей. Хотите вы этого?
— Конечно! Безусловно, хочу! Но как? Понимаете, я пытался, когда жил в Калифорнии; делал все возможное…
— Послушайте, мистер Барнард… — он умолк, подбирая слова. — Том! Для этого нужно нечто большее, нежели усилия одиночки. И старые организации тоже не помогут. Здесь, в Вашингтоне, мы создали новую структуру. Нечто вроде лоббирующей группы. В сущности, нам хочется учредить новую политическую партию, наподобие партии «зеленых» в Европе.
Адвокат рассказал, чем занимаются его друзья, какова их программа. Замахнулись они на многое: изменение законов о земле, об охране среды, экономического законодательства; перестройка связей между местными и международными организациями; совершенствование законов о собственности.
— Но существуют законы, которые запрещают такие изменения, — сказал я. — Именно на подобного рода попытках ловили меня.
— Мы осознаем это. Видите, кое-кто боится нас. Значит, наши действия достигают цели. Но впереди долгая дорога. Предстоит борьба. Нужна помощь любого, кто может что-либо делать. Нам известно, чем вы занимались в Калифорнии. Нельзя уйти отсюда с единственной целью — выжить и существовать, это будет ужасным упущением. Вы должны остаться и помочь нам.
Я уставился на него.
— Подумайте, — сказал он.
Я обдумал все, о чем он говорил. Позже встретился с его товарищами, беседовал о новой партии; разговаривал и с другими людьми. Я понял из этих бесед, что здесь много работы, которая ждет меня.
Я решил взяться за эту работу; найдется дело и для Памелы. Мы говорили с ней по радио, ей идея понравилась. В конце концов — работа, причем то, что она умеет делать. И то, что я умею.
Не понадобилось много усилий, чтобы убедить меня. В любом случае надо чем-то заниматься… Не просто писать утопию, но и бороться за нее в реальном мире. Я должен делать это; я просто не могу этого не делать; в разговоре с одним человеком здесь, поздним вечером, мне неожиданно открылось почему.
Ведь я сам вырос в утопии. Калифорния в годы моего детства была раем. Я рос здоровым, правильно питался, был хорошо одет, обитал в хорошем жилище. Школьная библиотека хранила все сокровища мировой литературы. После занятий мы играли с другими мальчиками в апельсиновой роще. Когда подросли, развлечения стали другими — сначала игра в Малой лиге, а затем в школьном джазе.
Каждый день я ходил на берег в поисках приключений и находил их, а когда возвращался домой, к матери и отцу, в дом, который они построили надежным, как крепость, весь мир казался прочным, словно отчий дом. Поняли вы теперь, что такое утопия и как себя чувствуют те, кто в ней живет?
Но если глядеть шире, то о каком рае на Земле может идти речь? Пока я жил в своем доме на солнечном берегу, большая часть мира прозябала — и прозябает — в нищете, голоде, болезнях, обитает в хижинах из картонных коробок и гибнет от пуль чужих солдат или собственной полиции. Я вырос словно на острове. Подобным образом живут дети аристократов. Конечно, мое детское восприятие жизни тогда и теперешнее понимание ее — совсем разные вещи. Но все же я жил, и я знаю, на что похожа жизнь, а не прозябание. Такой жизни не худо пожелать каждому. Не в частностях, конечно, а в главных ее чертах — даре счастливого детства, пожизненного ощущения безопасности, хорошего здоровья до глубокой старости.
Я хочу работать, чтобы сделать такую жизнь реальностью для большинства. Я буду бороться, чтобы в один прекрасный день весь мир стал утопией, а сказочная моя Калифорния оказалась предтечей, образцом того, что наступит. Тогда мое детство станет свершившейся судьбой. Скорее всего я не узнаю, как и когда это произойдет. Возможно, это станет ясным только после нашей смерти — уже новым поколениям. Но пусть будущее рассудит. Потомки оглянутся назад и осудят нас, наше бегство в утопию. Но я желаю, я ищу утопию; я хочу, чтобы она превратилась в реальность, и поэтому остаюсь бороться за нее. Потому что я жил на этом острове. Мне известно, что такое счастливое детство.
Кевин работал у Оскара, когда до него дошла весть. Сидя на крыше, Кевин заканчивал шпаклевать швы световых люков над спальней. Кто-то позвал его с улицы. Кевин вытянул шею над коньком и увидел отца Рамоны — тот стоял на обочине рядом с валяющимся велосипедом, уперев руки в бедра. Педро смотрел снизу на Кевина необычно серьезным взглядом.
— Да, Педро! Что случилось?
— Спускайся. Плохие новости.
Кевин поспешно лез вниз по лестнице, приставленной к стене. Сердце стучало. Что-то случилось с Рамоной; ей больно, и она хочет, чтобы Кевин был рядом.
— Том… — произнес Педро, когда Кевин достиг земли. И снова у Кевина екнуло сердце. Один лишь взгляд на лицо Педро сказал все. Глубокая складка меж бровей.
Педро крепко взял Кевина за плечо:
— Корабль повредило во время шторма; а Том… его смыло.
— Он… что?..
Кевин никак не мог взять в толк, что произошло, а Педро не знал подробностей. Постепенно начало доходить: Том погиб в море.
Кевин сел на козлы и огляделся. Перед ним был двор, заваленный строительным мусором и досками. В ярком солнечном свете плотным облаком стояла пыль. Он не мог поверить. Не понимал, как это так…
— Я думал, корабли в наши дни не тонут… Гордый «Ганеш», словно птица летящий прочь из гавани Ньюпорта в открытое море…
— Он не утонул. Но многие отсеки оказались пробиты, и капитан решил, что безопаснее перейти в спасательные лодки. Корабль так и остался там, с крупными повреждениями, покинутый людьми. Наверное, они угодили в тайфун и судно налетело на поле притопленного леса или что-то вроде этого. Ударами бревен разворотило всю носовую часть ниже ватерлинии.
Педро снова тронул Кевина за плечо. Тот поднял взгляд. На скулах пожилого мужчины шевелились желваки. Было видно, насколько тяжело ему сейчас говорить. До чего же он похож на Рамону, этот седой шестидесятичетырехлетний человек… Горе неожиданной стрелой пробило коросту бесчувственности, владевшей Кевином уже которую неделю. Спазм перехватил горло.
— Спасибо, что приехали сообщить.
Педро печально качал головою, не слыша корявых слов. Кевин с усилием глотнул. Все, что ниже кадыка, казалось застывшим, будто примороженным. С того момента когда Педро окликнул его, Кевин так и держал в руке шпатель.
Острее всего Кевин сейчас чувствовал, как добр Педро; это чуть не заставило его завыть. Кевин сидел, упершись взглядом в землю, и ощущал чужую руку на своем плече.
Они помолчали немного вместе; затем Педро поднял велосипед и уехал, а Кевин стал посреди двора, оглядываясь кругом. Сегодня он тут один. Лучше это или хуже? Трудно сказать. Четверть часа назад он стал еще более одиноким.
Кевин снова забрался на крышу и вернулся к затыканию щелей. Шпатель. Кевин уселся на коньке, разглядывая инструмент и вспоминая.
Когда Кевин был маленьким мальчишкой, они с Томом пошли в поход. Двинулись на рассвете; птицы еще спали, сидя на ветках. Путешественники долго продирались по кустам — Том объявил это «походом по звериным тропам» — и вконец заплутали. Тогда Кевин и спросил:
— А это взаправдашняя тропа зверей, деда?
Семилетний мальчуган и его дед хохотали как сумасшедшие. А потом Кевин споткнулся и больно проехал коленками по земле. Он уже собирался зареветь, когда Том подхватил его и воскликнул:
— Это не просто великий подвиг! Это редчайшая возможность!
Том закатал свои брюки и показал шрамы на обоих коленях; затем вынул из ножен свой швейцарский армейский нож и коснулся острием каждой ссадины — на своих коленках и на коленках Кевина, а потом слизнул кровь с голеней мальчугана — вот что особенно потрясло — и сплюнул на четыре стороны света, бормоча тарабарские слова старинной индейской клятвы крови.
Теперь Кевин вышагивал, поглядывая по сторонам с гордостью за свои саднящие коленки. Они были высшим знаком отличия, знаком мужества и единения с холмами. С окружающей природой.
Весь этот вечер и следующий день бесконечным потоком шли не нужные никому соболезнования. Кевин скрылся от них в бассейне и плавал там в одиночестве.
Позвонил сестре и родителям. Первой, как обычно, не оказалось. Он оставил сообщение. До чего больно было произносить каждое слово! Затем на экране появилась мать. Кевин чувствовал противоестественную смесь силы и беспомощности, когда рассказывал ей о случившемся. Сейчас он остро ощутил, каково было Педро — приехать к нему и сообщить о несчастье.
Искаженное горем родное лицо на экране. После краткой неловкой беседы они с матерью пообещали друг другу вскоре еще созвониться.
Вечером Кевин вышел на кухню и обнаружил там стоящую у плиты Дорис. Та готовила ужин на всех.
— Сегодня моя очередь, — сказал Кевин.
— Знаешь, нам никак не удается найти тех его друзей, — вместо ответа произнесла Дорис. — Я думаю, может, они сами проявятся?
— Да…
Дорис нахмурила брови.
Кевин проклинал на чем свет стоит бестолковый экипаж «Ганеша»; клял ненасытную Надежду. Довольно неожиданно Надежда объявилась сама — по телевизору. Рука на перевязи, лицо угрюмое, какое-то… перевернутое, что ли. Кевин вспомнил рассказ Тома про ее жизнь; жизнь эта была нелегкой.
Надежда описала подробности кораблекрушения. Без вести пропали еще четыре человека — видимо, они оказались заперты в носовых отсеках и пытались пробраться на корму по палубе. Том исчез во время неразберихи у спасательных лодок, и никто с уверенностью не может сказать, что произошло. Пропал. Каждый думал, что Том сидит в другой лодке.
Надежда говорила и говорила, пока Кевин не остановил ее, попросив, чтобы она приехала в Эль-Модену; сказал, что хотел бы ее видеть. Надежда пообещала, но выглядела она ужасно уставшей, измученной, просто-таки выпотрошенной, и Кевин совсем не был уверен, что обещание будет исполнено.
Только после разговора с Надеждой Кевин по-настоящему понял, что произошло; поверил в несчастье. Том умер…
Через две недели работа в доме Оскара подошла к концу. На дворе стояла испепеляющая сентябрьская жара. Всей бригадой ходили они вместе с заказчиком и осматривали каждую дырочку, уплотнения чердачной дверцы и форточек, краску в углах за наличниками, компьютер и все остальное. Вышли на середину мостовой, разглядывали дом издали, трясли пухлую ладонь Оскара и смеялись. Дом выглядел так: тент, растянутый над двумя небольшими флигелями с красным и синим фасадами, увитыми свежей зеленью.
Оскар танцевальным шагом прошел ко входной двери, отвратительным баритоном напевая: «Я шейх аравийский…» — и начал вращаться в пируэте с грацией бегемота, а потом со словами «Ты была б любовь моя!» расставил руки и попытался увлечь с собой Джоди и Габриэлу. Девушки приговаривали хором: «Еще, еще!» — и энергичными толчками в бока помогали кружиться городскому прокурору.
В доме все разбрелись по комнатам, рассматривая обстановку. Во внутреннем дворике Кевин услышал беседу стоящих там Хэнка и хозяина дома. Хэнк сказал:
— Эти черные колонны-водоносы очень уместны. Они придают всему эдакую римско-египетскую пластику. Оскар с ошеломленным видом огляделся вокруг.
— Римско-египетская пластика… — прошептал он. — Моя мечта!
Кевин вышел на улицу, чтобы достать из вело-багажника пиво.
Кто-то ехал — слышалось дребезжание разболтанного крыла и скрип педалей. Кевин поднял глаза и опустил «шестерню» на землю. Это была Рамона, и она направлялась сюда. Зачем?.. Кевин помахал. Они недавно коротко беседовали — несколько дней назад, когда пришло известие о гибели Тома; Рамона приходила выразить соболезнование.
— Привет, — сказала Рамона. — Как дела?
— Нормально. Мы тут немного отмечаем.
— Закончили? Надеюсь, Оскар устроит новоселье?
— Думаю, да. Сейчас — просто маленькое неофициальное спрыскивание. Внутри пока сплошной разгром.
Рамона кивнула. Поджала губы. Меж бровей появилась складка, резко напомнившая Кевину лицо Педро.
— Ты как? — спросила Рамона.
— Да все в порядке.
— Можно… можно тебе кое-что сказать?
— Давай.
— Ты сейчас не занят?
— Да нет, нет. Если хочешь, давай пройдемся.
Рамона с благодарностью кивнула, глядя в землю. Они шли по велодорожке. Рамона катила свою машину за руль; велосипед разделял их. Рамона нервничала, вела себя неловко — точно так же, как после дня рождения. Кевин почувствовал напряжение. В черных волосах ее блестело солнце. Кевин глядел на Рамону, ступал в такт с ее стремительными шагами и опять почувствовал, что хочет быть с ней. Просто быть рядом, больше ничего. Не потерял ли он ее дружбу?..
— Все в порядке, Рамона.
Она отрицательно покачала головой:
— Не все. — Голос ее прозвучал глухо. — Мне страшно от того, что произошло, Кевин; и я не хочу, чтобы такое случилось когда-нибудь еще раз.
— Боже мой! — Кевин был в шоке. — Что ты говоришь!.. Это звучит как… — Он не успел закончить фразу, но Рамона кивнула, все еще не отрывая взор от земли, и торопливо заговорила: — Да, понимаю. Я была слишком опьянена, но никогда не желала причинить тебе боль. И если оказалось, что причинила, и мы больше не будем друзьями — что можно теперь поделать!.. Но мне не хочется, чтобы стало так. Понимаешь, я люблю тебя — люблю твою дружбу; в этом смысле. Если бы нам можно было остаться с тобой друзьями!..
— Ну конечно, Рамона. Мы сможем продолжать дружить.
Но она печально покачала головой, не удовлетворенная ответом.
— Даже… Даже если, — Рамона остановилась и пытливо взглянула в лицо Кевину, — если мы с Альфредо поженимся?
Оп! Так вот оно что… «Ну давай, — мысленно поддевал себя Кевин, — валяй, сморозь что-нибудь! Удиви себя самого еще разок!»
— Вы женитесь? Рамона кивнула:
— Да. Мы так решили. Большой кусок жизни проведен вместе, и мы решили… превратить его в целую жизнь. Будем настоящей семьей, и…
Кевин молча ждал, но, похоже, Рамона закончила речь. Теперь его черед.
— Ну… — никак не мог найтись Кевин. — Хорошие новости. То есть я хочу сказать, поздравляю от всей души…
— О, Кевин…
— Нет, не надо. — Кевин протянул руку, но не смог заставить себя даже коснуться ее плеча. — Я и вправду так думаю. Мне хочется, чтобы вы были счастливы; вы подходите друг другу. Вы… пара. И я хочу, чтобы мы с тобой остались друзьями. Действительно хочу. Вот это есть наихудшая вещь из всего. Потому что ты, я вижу, испытываешь такую неловкость по отношению ко мне…
— Неловкость!.. Я просто ужасно себя чувствую!
Кевин глубоко вздохнул. Видимо, ему необходимо было услышать это из ее уст. У него словно камень с души свалился. Даже плечи распрямились.
— Я понимаю. Но… — Кевин пошевелил плечами. Определенно легче!
— Я боялась, что ты возненавидел меня! — Голос Рамоны звучал с резкостью отчаяния.
— Да что ты! — Кевин рассмеялся. — Никогда бы не смог.
— Я знаю, что веду себя как эгоистка, но мне хочется быть твоим другом.
— Альфредо это может не понравиться. Он будет ревновать.
— Не будет. Альфредо знает, что означает для меня твое хорошее отношение. Он и сам чувствует себя ужасно. Ему кажется, будто он был другим, пока не…
— Знаю. Я разговаривал с ним. Немного. Рамона кивнула:
— Поэтому Альфредо поймет. Во всяком случае, я думаю, он будет чувствовать себя много лучше, если мы с тобой не станем… недружелюбно относиться друг к другу.
— Ясно… — Похоже, Кевин может дать возможность двум людям почувствовать себя лучше, чем когда-либо. Замечательно. А себе? Себе он что дает?..
Кевин вдруг понял, что слова, которыми они с Рамоной перекидываются, словно мячиками, не имеют реального значения. Пройдут годы, и «пара» неминуемо распадется. Не имеет значения, что они сейчас говорят друг другу. Слова здесь бессильны.
— Ты придешь на нашу свадьбу? Он моргнул:
— Тебе хочется меня там видеть?
— Конечно! Я хочу сказать, конечно, если ты сам захочешь прийти.
Кевин с шумом втянул и выпустил воздух. Часть его мозга вырвалась из-под зажимов. Кевин уже собирался произнести: «Нет, Рамона. При чем тут я? Уволь». Мгновенный образ протяжного, увесистого «Нет». Он не мог позволить себе думать так. Поймай ее, эту мысль, запри подальше! Не свершится. Никогда. Никогда-никогда-никогда.
Рамона говорила что-то, он не слушал. Болела грудь. Неожиданно Кевин почувствовал, что не в силах более разыгрывать бодрячка, и, поглядев назад, в сторону дома, сказал:
— Слушай, Рамона, наверное, мне надо возвращаться. Может, побеседуем позже?
Она коротко кивнула. Протянула руку, но не посмела дотронуться до его плеча. Наверное, им отныне никогда не прикоснуться друг к другу, подумал Кевин.
Он шел обратно по улице. Постоял немного перед домом. Оцепенелость. Боже, до чего хорошо! Нет удовольствия сильнее, нежели отсутствие боли.
Хэнк возился у бокового входа со своей велотележкой.
— Эй, ты куда ходил?
— Беседовал с Рамоной.
— М-м?..
— Они с Альфредо собрались пожениться.
— Ага! — Хэнк посмотрел своим косым зверским взглядом. — Нелегкая у тебя неделя. — Он полез в тележку. — Возьми-ка, здесь еще пиво.
Предложение Альфредо и Мэтта поступило на ежемесячный опрос. Однажды вечером все их материалы появились на телеэкранах; огромная куча планов, чертежей и прочего. Заинтересовавшийся мог назвать с домашнего компьютера свой код и высказать мнение. Почти шесть тысяч жителей города проявили интерес, больше половины из них одобрило предложение. Таким печальным образом решилась участь Рэттлснейк-Хилла.
— Итак, — сказал Альфредо на следующем заседании Совета, — давайте вернемся к делу о пересмотре зонирования Рэттлснейк-Хилла. Мэри?
Заискивающим, как всегда, тоном Мэри зачитала проект решения планировочной комиссии, сделанный в точном соответствии с предложением Альфредо.
— Начнем обсуждение. — Альфредо внимательно обвел глазами зал.
Тишина. Кевин с неловкостью пошевелился. Почему это выпало на его долю? В городе сотни людей против плана. Даже тысячи.
Но вот кто не был против — это Джин Аурелиано. Ни она, ни ее партия. А это много значит для общественного мнения.
В помещении царила духота; все выглядели утомленными. Кевин открыл рот, собираясь говорить, но его опередила Дорис. Суровым голосом она заявила:
— Сообщаю с полной ответственностью, что предлагаемый план — детище группы лиц, более заинтересованных в личной выгоде, нежели в процветании города.
— Ты имеешь в виду меня? — вскинулся Альфредо.
— Конечно, — ответила, как отрезала, Дорис. — А ты, небось, подумал, я говорю о людях за твоей спиной, которые хотят загрести жар чужими руками? Они здесь не живут, им все равно. Для них это — всего лишь новые прибыли. Больше денег, больше власти. Но тем, кто живет здесь, не должно быть все равно. Земли холма охранялись от башмаков рабочих в течение стольких лет бурных новостроек, и порушить традицию — значит поступить отвратительно. Сделать так — совершить поступок, достойный вандалов.
— Я не согласен с оратором, — сказал Альфредо сладким голосом, однако видно было, что Дорис его уколола; темные глаза сердито рыскали по сторонам. — И явное большинство жителей тоже не согласно. Посмотрите на результаты опроса.
— Нам это известно! — Голос Дорис звенел. — Но вот что мы никак не можем узнать, сколько ни стараемся, так это услышать внятное объяснение, почему ваш замечательный центр должен быть построен именно на холме, а не где-нибудь в другой части города или вообще в другом населенном пункте.
Альфредо в сотый раз забубнил о престиже, эстетической привлекательности, росте городских акций… Каждое положение, высказанное мэром, подвергалось едким нападкам Дорис.
— Тебе не удастся превратить нас в Ирвин или Лагуну. Если мечтаешь о подобном, поезжай туда.
Альфредо с раздражением оборонялся. Мнения членов Совета разделились. Дорис, вспомнив Тома, начала говорить, над чем он работал перед гибелью.
Опасная область, подумал Кевин, потому что от «друзей» ничего не слышно. А еще потому, что большая часть компромата выкрадена самой Дорис из «Авендинга».
Но Альфредо не дал ей и рта раскрыть как следует.
— Смерть Тома — огромная потеря для всех, — провозгласил он. — Негоже впутывать его имя в это дело. Том был одним из самых уважаемых жителей города, и память о нем принадлежит всем нам. Почему бы не увековечить его заслуги, назвав именем Барнарда медицинский центр, который построят на Рэттлснейк-Хилле?
Кевин вслух расхохотался.
Дорис прервала Альфредо, почти крича:
— Да ведь последнее время Том Барнард старался как мог препятствовать строительству центра! Предлагать назвать его именем то, против чего он восставал всем существом, — просто непристойно!
— Он ни разу не говорил мне, что возражает против освоения холма, — возразил Альфредо.
— Он ни разу вообще с тобой не говорил, — огрызнулась Дорис.
Альфредо застучал кончиком карандаша по столу. Видно было, что он уязвлен до крайности.
— Я устал от вашего крика. Своими намеками на то, что за предприятием стоит незаконный капитал, вы вступаете в область клеветы, и…
— Так подавай в суд! — выпалила Дорис. — Ты не посмеешь этого сделать, потому что тогда потайные финансовые подпорки сразу выскочат наружу! — Кевин пихал ее коленкой под столом, но Дорис так разгорячилась, что не замечала ничего. — Давай, выходи на честный бой! Вызови меня в суд! — Когда эхо ее голоса растаяло, в зале ратуши наступила гробовая тишина.
Альфредо, видать, потерял дар речи.
— Если говорить конкретно, — мягким тоном произнес Джерри Гейгер, — у нас здесь всего лишь дискуссия о пересмотре зонирования.
— Вот именно; зонирование как раз и является последней возможностью, — ответила Дорис. — Если мы хотим защитить холм от освоения, надо действовать именно сейчас.
Джерри пожал плечами:
— Я не уверен.
Мэтт Чанг решил идти тем же курсом, что Альфредо, и начал разглагольствовать, какие возможности дает зонирование. Альфредо и Дорис крушили друг друга, оба разъярившись до белого каления. Так продолжалось около часа. Наконец Альфредо хлопнул ладонью по столу и властно произнес:
— Мы уже шестой или седьмой раз застреваем на этом вопросе. Есть мнение горожан. Нам известно, чего хотят люди! Пора голосовать.
Дорис отрывисто кивнула.
Голосовали открыто. Дорис и Кевин были против пересмотра зонирования. Альфредо и Мэтт — «за». Хироко Вашингтон проголосовала в пользу Кевина. Сьюзен Майер — за пересмотр. Джерри Гейгер тоже.
— Ах, Джерри, — выдохнул Кевин. — Ничего в нем не поймешь, как всегда. С тем же успехом можно бросать монетку.
Итак, земельный статус Рэттлснейк-Хилла пересмотрен. Вместо слов «открытые территории» в реестре теперь будет значиться «коммерческое использование».
Кевин и Дорис плелись домой. Вон он стоит, их дом, световой шар в темной апельсиновой роще. Словно китайский фонарик.
Они остановились и долго глядели туда, где за домом высился темной громадой потерянный ими холм.
— Спасибо за то, что ты сделала сегодня. Не знаю, как оценить…
— Пошли они все! — Дорис, резко махнув рукой, повернулась к Кевину, и он обнял ее, наклонил свою голову и попал лицом в прямые черные волосы. Знакомая поза; так часто бывало.
— Сволочи! — яростно произнесла Дорис, уткнувшись носом в грудь Кевина; голос прозвучал глухо. — Извини. Я пыталась.
— Да разве я не понимаю. Мы все пытались сделать что-нибудь.
— Это еще не конец. Можно обратиться в суд или попросить помощи у движения «Сохранение природы».
— Знаю.
И все-таки, подумал Кевин, решающее сражение проиграно. Опрос показал, что население поддерживает план Альфредо. Люди считали, что он делает хорошее дело; динамичный, глядящий в будущее человек. Люди хотят, чтобы акции их города котировались выше. Времена изменились; маятник качнулся в другую сторону. Дни «зеленых» миновали. Да и вообще, идти в Америке против бизнеса всегда означало искать неприятностей на свою голову.
Они вошли в дом обнявшись.
Кевин никак не мог заснуть. В конце концов он встал, оделся и вышел на улицу. Полез вверх по тропинке, ведущей по склону холма. Двигаться в темноте приходилось медленно. Шорох ночных зверушек, звездный
дождь.
В маленькой рощице на вершине холма Кевин уселся на землю, обхватив руками колени, и задумался. Затем вздремнул.
Сон снился ему неприятный. Будто лежит он дома в кровати, а какие-то звуки из сада мешают спать, и он встает, идет через холл к балкону в северной части подковы и глядит наружу, в заросли авокадо. И там, в свете луны, он видит темную фигуру.
Оно стоит прямо, на двух ногах, большое и черное; сгусток тьмы. Глядит на Кевина, и лунный блеск отражается в вертикальных, как у кошки, зрачках зеленых глаз. Кевин услышал ехидное хихиканье твари и почувствовал, как зашевелилсь волосы на голове. Неожиданно он ощутил себя в темном, затерянном, продуваемом ветром мире, полном опасностей, прячущихся за каждым листом и камнем.
Кевин дернулся во сне, но не выплыл на поверхность бодрствования, а снова погрузился в тяжелую дрему. Новое видение — толпа на холме…
От этой картины Кевин захотел убежать настолько сильно, что очнулся. Встал, пошел прогуляться по верхушке.
Начал подниматься рассвет. И тут Кевин почувствовал, что просветление наступает и в голове: у него родился план. Ночью, во сне, в диком месте… Он вздрогнул, испугавшись сам не зная чего.
Но, как бы то ни было, теперь Кевин знал, что делать. Он бродил, обдумывая детали, до восхода солнца, а потом, продрогший, спустился домой и лег в постель.
Тем же утром Кевин навестил Хэнка и обсудил идею. Хэнку, а также Оскару затея понравилась, и они пошли к Дорис — надо было попросить ее кое-что сделать. Та засмеялась, когда ей рассказали, зачем все нужно, и пообещала:
— Будет готово через пару дней. Смазанные структуры не подведут!
— А я тем временем разнесу весть о мероприятии, — заявил Хэнк. — Назначим его на воскресенье.
И вот в воскресенье утром началась поминальная служба по Тому Барнарду. Проходила она прямо на вершине Рэттлснейк-Хилла. Дорис изготовила небольшую плиту из сплава керамики и золотистого металла наподобие бронзы. Плиту окаймлял рельефный бордюр с фигурками животных — черепахи, койота, лошади и кошки. Надпись гласила:
Церемонию проводил Хэнк. На нем была блуза пастора Унитарной церкви, и в первый момент казалось, что Хэнк решил участвовать в костюмированном представлении, настолько не увязывалось его одеяние с изрезанной морщинами, задубленной солнцем до кирпичного цвета физиономией и такой же шеей и, как всегда, спутанной шевелюрой. Да и говорил он своим обычным голосом; ничего в Хэнке не было от пасторской торжественности. Однако Хэнк и в самом деле являлся пастором Унитарной церкви (а также Церкви всеобщей жизни, Церкви международного примирения и Бахаистской церкви). Хэнк говорил о Томе, а люди один за другим поднимались и поднимались на вершину холма — пожилые, знавшие Тома лично, молодые, лишь слыхавшие о нем или видевшие его где-нибудь; члены религиозного братства Хэнка, соседи, друзья, просто прохожие — всего человек двести, а то и триста. Люди внимательно слушали Хэнка. А в словах его звучала убежденность, глубокая вера в важность того, что он делает.
Наблюдая за Хэнком, Кевин перестал воспринимать его как напарника по работе и приятеля, пускающего словечки, чтобы поддеть собеседника, и увидел Хэнка как все остальные. Как только удалось ему собрать так много народа, думал Кевин. Столько людей. Некоторые, пришедшие сюда прямо с работы, спрашивали Хэнка о том или этом, и он с прибаутками давал им советы, основываясь на туманных текстах или же на собственных, не менее смутных мыслях; что бы он ни говорил, в его словах не было и капли притворства, одна лишь вера. Выходило, будто Хэнк — реальный лидер всех этих людей, а городской Совет — вообще пустое место. Как это получилось?.. Загадка религии. Хэнк не сомневался в том, что все окружающие — существа духовные, образующие духовное сообщество. И поскольку он действовал на основании этой веры, те, которые общались с ним, сами становились частью веры, помогали ей существовать.
— Люди умирают, реки остаются. Горы тоже.
Хэнк повествовал о Томе, о его жизни, о некоторых эпизодах, очевидцем которых являлся сам Хэнк; рассказывал то, что слышал от других людей. Вспомнил собственные истории Тома — и вел выступление в хорошем темпе, с чувством, просто артистично:
— Посмотришь на что-то, сделанное Томом, и всегда будешь узнавать его почерк. Раньше макушка этого холма была голой. И оставалась такой, пока Том не приложил свою руку. Деревья, под которыми вы стоите, он посадил еще мальчишкой, чтобы получить немного тени, и можно было прийти сюда и поглядеть по сторонам, бросить взгляд на океан и горы или же просто любоваться видом города сверху. Том наведывался сюда всю жизнь; так что не зря мы выбрали для мемориала эту рощицу. Она была любимым местом Тома, отсюда он глядел на другие любимые им места. Нам нечего похоронить — тело Тома поглощено пучиной. Но сегодня это не самая важная часть его существа. — Хэнк кашлянул и продолжал: — Дорис отлила мемориальную плиту, а я вытесал для плиты место — вот здесь, на стволе большого сикомора. Каждый может отдать дань памяти, ударив разок по гвоздю. Только, прошу вас, бейте полегче, чтобы всем хватило, да не промахнитесь, а то керамика расколется.
— Ты шутишь! — воскликнула Дорис. — Даже отбойный молоток не страшен моей плите. Это новый секретный сплав; керамика и металл взаимно проникают друг в друга.
— Как мы и дух Тома Барнарда. Ладно, в таком случае лупите мимо гвоздя.
Под самым большим сикомором лежало несколько молотков из запасов Хэнка. Плиту приставили к стволу на высоте головы; люди кучками толпились под деревом, переговариваясь и ожидая своей очереди ударить по одному из четырех гвоздей, торчащих в углах плиты.
Среди тех, кто пришел почтить память Тома, Кевин заметил и Рамону, широко улыбнувшуюся ему. Кевин ответил; он был серьезен, спокоен и полон ощущения значимости происходящего.
На дорожке ниже по склону с сумрачным видом стоял Альфредо. Увидев его, Кевин испытал мгновение горького триумфа. Сейчас, пожалуй, не самый подходящий момент для беседы, решил Кевин. Лучше не затевать спор на дедовых похоронах.
Но Альфредо сам проявил инициативу. Кевин как раз стоял в сторонке и смотрел на топчущихся людей; создавалось впечатление, будто происходит встреча добрых соседей. Том всегда любил такие сборища. Альфредо возник перед Кевином и без всяких вступлений раздраженно произнес:
— Я на твоем месте постыдился бы использовать смерть деда таким образом. — Кевин лишь посмотрел на противника, полуприкрыв веки. — Нет, все-таки ответь мне, что бы испытывал сейчас Том?
Кевин подумал и сказал:
— Ему бы это понравилось.
— Все равно это ничего не изменит. Мы будем строить вокруг рощи.
Кевин отрицательно покачал головой, глядя через голову Альфредо вдаль, на деревья:
— Нет. Теперь все меняется, и ты знаешь почему. — Кевин замолк и продолжал смотреть сквозь собеседника. — Отныне люди, пришедшие сюда, будут воспринимать Рэттлснейк-Хилл как… Если не святыню, но как памятное место, это уж точно. Такое место, где недопустима коммерческая суетня. А у всех этих людей есть родственники и знакомые… Так что можешь не надсаживаться. Теперь это никому не понравится. — Кевин указал в сторону мемориального сикомора: — Посмотри, кто там сейчас вбивает гвоздь.
Альфредо оглянулся. У дерева замахивалась молотком Рамона.
Это должно подействовать. Альфредо никогда не осмелится перечить Рамоне в этом деле. Уж слишком все переплелось.
— Строй где-нибудь еще. Внизу, в городе, у Сантьяго-Крик или в другом живописном месте. Скажи своим партнерам, что ты все испробовал, но ничего не вышло. Это конец. Оставь холм в покое.
Альфредо резко повернулся и зашагал прочь.
Кевин подошел к дереву и произвел символические удары по всем четырем углам — так он придумал. Один за Надежду, один за родителей, один за Джилл и один от себя лично. Потрогал битые места на коре. Ствол был нагрет солнцем. Живое дерево. Можно ли придумать памятник лучше?
После церемонии состоялись поминки. По замыслу Хэнка, они шли в Ирвинском парке и продолжались всю вторую половину дня. Море пива, горы бутербродов, гром музыки, одуревшие от возбуждения собаки, жаренное на углях мясо, софтбол на грязи с бесконечными вбрасываниями, волейбол «в кружок».
Только поздними сумерками люди начали разъезжаться. Фары велосипедов светлячками мерцали на дороге, идущей вдоль берега в сторону Чапмена.
Кевин ехал в одиночестве; прохладный ветер дул нетерпеливыми порывами, неся запах полыни.
Хорошая жизнь, думалось Кевину. Старик прожил хорошую жизнь. Большего просить стыдно.
Вот и пришло то утро. Кевин проснулся; рядом с изголовьем кровати прямо в комнате рос апельсин. Сегодня большой день. До обеда состоится бракосочетание Рамоны, после этого — гулянье в парке, затем игра. Придет полгорода.
Конец октября. Рассветы ясные и холодные, а во второй половине дня жара. Лучшее время в году.
Сначала Кевин прогулялся на раскопки — поработать немного для себя. Он ровнял свежую землю, закапывал ямы, а пока делал это, думал о сегодняшнем дне и о лете. Мысли, подобно нотам стремительного гитарного соло, на лету сменяли друг друга; невозможно было задержаться ни на одной дольше, чем на пару секунд.
Вернувшись домой, Кевин переоделся для визита: лучшая рубашка и брюки-слаксы, единственные в гардеробе. Признаться честно, вид не самый парадный; но и не отвратительный. Довольно живая гамма — светло-зеленая рубашка с пуговицами донизу в стиле молодого руководителя и серые — со складками и прочими наворотами — слаксы. Никто не осмелится заявить, что он плохо оделся к свадебной церемонии. Но и не слишком торжественно.
Выбор свадебного подарка потребовал гораздо большего напряжения мозгов. Кевин хотел, чтобы вещь была красивой, но без назойливой броскости; так, чтобы у Рамоны не возникала мысль, будто Кевин пытается влезть в ее каждодневную жизнь с напоминанием о себе.
Кухонные принадлежности, таким образом, сразу отпали. Предмет в спальню — упаси Боже! Возникшую было идею подарить что-то скоропортящееся Кевин после некоторого размышления отклонил, как не совсем хорошую — могут подумать, что это намек; а кроме того, хотелось, чтобы Рамона все-таки изредка обращала на подарок внимание.
В конце концов Кевин остановился на декоративном растении. Он решил подарить горшок из оставшихся, что делал для Оскара. Восьмиугольная пузатая дубовая кадка, выглядящая затейливо, но достаточно грубо — так, что лучшее место для нее на крыльце у дверей. Последний слой лака еще не просох как следует и слегка лип; теперь надо подыскать растение.
Кевин поехал в парк Сантьяго-Крик с тележкой, в которую погрузил подарок, спортивную форму и все прочее.
«Все хорошо, — говорил он себе. — Не хандрить. Только без покойника на свадьбе, ради Бога! Улыбайся, а то лучше вовсе не ходить».
Самовнушение удалось на славу. Кевин чувствовал себя как зуб после заморозки и был очень рад этому.
Он уселся с ребятами из «Лобоса» и пошучивал о том, как будет играть их «шортстоп» с шестимесячным пузом; и никаких угрызений не испытывал. По одну сторону выстроилось в ряд семейство Санчесов, с другой встали Блэры. Между шеренгами под звуки гитары Джоди спускалась Рамона в струящемся белом длинном-предлинном мексиканском подвенечном платье. Сейчас каждому было видно, насколько она хороша. Кевин редко и глубоко дышал, в полной мере ощущая силу своей воли. Он был заморожен. Кевин понимал теперь актеров, играющих роль. Надо лишь стереть себя из собственного сознания, и тогда сможешь стать любым персонажем. Кевин научился этому. Да он сейчас хоть самого Макбета сыграл бы!
На бельведере над ручьем, опять в своем пасторском одеянии, стоял Хэнк. Он вещал, возвысив голос, и увлекал слушателей проповедью, как всегда. Кевин вспомнил, как Хэнк, весь в пыли, говорил ему: «Ничто не вырезано в камне навечно, братишка!» Теперь, однако, он говорил о клятве супружеской верности «на всю оставшуюся жизнь». Не надо камня, подумал Кевин, мы пишем это на чем-то более хрупком и одновременно более долговечном. Можно искренне верить в нескончаемую верность, можно не верить в нее вообще. Конечно, клятва есть клятва. Но, с другой стороны, это всего лишь клятва. Намерения, остающиеся словами, пусть сказанными серьезно, при людях и от чистого сердца. Обещания. Канва грядущего только еще ткется на станке жизни. Кто знает, каким будет узор? В этом — великая и пугающая свобода. Таинственная пустота грядущего! Как старательно мы пытаемся заполнить эту пустоту впереди себя, протягивая руки из настоящего; и как легко все наши труды оказываются выброшены на свалку реальной жизнью…
Жених и невеста обменялись кольцами. На палец Рамоны кольцо наделось легко. Какие у нее миниатюрные пальчики… Вычеркнуть это, Кевин, слышишь?
Вычеркнуть! Ты не знаешь ничего про ее пальчики. С кольцом, предназначенным жениху, вышли затруднения. В конце концов Хэнк тихонько пробормотал:
— Да оставь ты его на втором сгибе; пиво нагревается…
Церемониальный поцелуй. Подстрекаемые Хэнком, гости зааплодировали, начали кричать здравицы. Кевин громко хлопал в ладоши, стиснув зубы. Бил ладонью о ладонь так, чтобы надолго запомнилось.
Собственно загул проводился в парке. Кевин предполагал ненавязчивым образом напиться. Сегодня играли, но Кевину было глубоко плевать.
— …Не вредно ли для твоего знаменитого удара?
В ответ на подобные шпильки он лишь похохатывал да наполнял бумажный стаканчик новой дозой шампанского. Не имеет значения. Законы случайности искривили уголок пространства, в котором он, Кевин, обитает, но скоро все выпрямится снова. Все произойдет само собой. Кевин допил и снова налил. Вокруг шумела толпа. Болтовня перекатывалась волнами, словно морской прибой.
Кевин наблюдал за молодоженами в неформальном интерьере; смеются, касаясь плечами друг друга. Симпатичная парочка, ничего не скажешь. Оба просто совершенство, не чета ему. Тебе, братец, больше подходит кто-нибудь наподобие… ну, скажем, Дорис. Точно. Кевин почувствовал прилив нежности к ней. Как Дорис билась с Альфредо! А до чего ей понравился его набросок мемориальной доски в честь Тома…
Они чуть не стали партнерами; Дорис хотела этого. И какого черта их, спрашивается, разнесло в разные углы? Это его ошибка. Тупица. Теперь-то он прошел достаточную школу, чтобы понять, что означало слово «любовь» в устах Дорис тогда, давно. Изучил науку чувств настолько, чтобы заслужить любовь Дорис, хотя бы отчасти. Тупой второгодник с заторможенным развитием, вот он кто! Хотя, если такая подпорченная, тронутая гнильцой пара имеет право на вторую попытку, то и он… Чем он хуже? Кевин подхватил стаканчик и пошел на поиски Дорис.
Обнаружил он ее в компании ребят из «Лобоса». Рассмотрел как следует: маленькая, круглая, ловкая. В каждом слове угадывается острый ум, чувство юмора. Темпераментная, просто дикая тигрица. А разговаривать с ней можно о чем угодно. Кевин подплывал к Дорис прогулочным шагом, ощущая прилив тепла. Обнял за плечи. Дорис ответила тем же. Должно быть, поняла, что означает объятие и почему оно так нужно Кевину.
Наверняка поняла. А затем Дорис повернулась к Оскару и завела беседу с ним. Они вдвоем изо всех сил хохотали над чем-то; Оскар вдруг вспрыгнул на скамью и занялся хореографическими упражнениями, какие проделывают балерины. Бока его колебались наподобие желе. Дорис улучила момент, когда Оскар повернулся спиной, и подбила его ребром ладони под коленки:
— Эй, там, наверху!
Оскар спорхнул на землю, грациозно шатнулся в сторону Дорис, а та, прильнув к нему, разыграла тигрицу, вгрызающуюся в грудь носорога. И оба закатились смехом.
Кевин глянул в свой сосуд и ретировался к столу с бутылками. Укрывшись за ними, Кевин все подглядывал за Дорис и Оскаром и думал себе: «Ого-го!» Когда они успели… Как это могло произойти так незаметно? Все частицы влечения, которое Кевин когда-либо чувствовал к Дорис за годы их дружбы, разом сублимировались в единое, полновесное чувство. «Мое, мое! Ну, мое же!» — яростно кричал кто-то внутри его. Это ведь я ей нравился столько лет! Я! Что там выдумал себе Оскар? Дорис любит его, Кевина. Он это понял — и той ночью в Бишопе, и вечером после схватки в Совете. Любит; почти так же сильно, как и раньше. Вот сейчас он подойдет и предъявит свои права на нее; скажет Дорис, что наконец созрел. В общем, так же точно, как Альфредо сказал Рамоне…
…Ох! Картина-то повторяется! Видимо, эти дела обречены на вечную жизнь. Ситуаций мало, а влюбленных много в этом мире. А положений всего три… Наверное, каждый за свою жизнь успевает побывать на всех вершинах треугольника.
Кевин отошел от стола и укрылся за деревом. Теперь он не видел тех двоих, мог лишь слышать их голоса. Дорис и Оскар наперегонки подкалывали друг друга, к вящему удовольствию ребят из команды. Когда же они успели стать такими друзьями? Кевин и не заметил. Последнее, известное ему из истории отношений Дорис и Оскара, было то, что они изрядно поцапались и Дорис, похоже, всерьез невзлюбила прокурора. А потом, он такой толстый!..
Вдруг Кевин почувствовал, какие скверные пакости вертятся у него в голове. Ведь Оскар — хороший друг. Один из лучших. Замечательный. Кевин узнал от Оскара многое; они вместе и шутили, и смеялись… Никто даже отдаленно не сможет сравниться с Оскаром. Если между ним и Дорис что-то началось…
И снова Кевин пошатнулся. Мгновенная вспышка бешеной ревности, оскорбленное чувство владельца, у которого отнимают собственность…
— Эй! — строго сказал он дереву, ощущая себя вконец обманутым. — Проклятье!
Сколько же еще времени все будет идти наперекосяк — и с людьми, и с вещами? Чаша уже переполнена…
Кевин поискал взглядом на столе свой стаканчик; он стоял неровно — мешала салфетка.
Кевин встряхнулся, словно собака, вылезшая из воды. Вспомнил, что думал пару недель назад по поводу ревности Альфредо, и рассмеялся над собою. Протянул в сторону невидимой за деревом пары свою бумажную, полную до краев чашу и осушил ее.
А затем направился к банкетному столу — добавить. Душа его истекала добродетелью и печалью.
Слава Богу, наконец-то началась игра. Как обычно бывает при отложенном матче, его вроде бы обещали засчитать, но это никого особенно не интересовало. Кевин вел себя на площадке словно царь зверей. Налетал на защитников, возникавших на пути, отбрасывая их в сторону с яростным удовольствием. Что и говорить, получалось это здорово. Мангуста, бьющаяся с кобрами. «Игрок третьей базы Кевин Клейборн». Фраза диктора, тысячи раз звучавшая в его воображении, когда Кевин был еще мальчишкой; может быть, миллион. Почему его влекли эти слова? Что заставляет нас становиться такими, какими мы становимся?
На третьей базе ты словно мангуста среди змей… Третья база — лезвие бритвы. И вот он здесь.
Соперником была сегодня команда Хэнка. Несчастные «Тигры», осмелившиеся задрать свой куцый хвост и бросить вызов неувядающему «Лобосу». Рамона, которая выглядела сегодня как никогда замечательно в своих шортах и тенниске, играла на «шортстопе», так что Кевин и она были разделены линией защиты.
— Мы заперли этот фланг насмерть! — крикнула она ему после очередной жаркой схватки. Игра с малым счетом.
Кевин бил как обычно. Выходил на площадку и тут же отключал мысли. Сегодня легко. Отбросить! «Сингл» вдоль линии, ерунда. Не думать ни о чем!
К концу они замедлили темп, уверовав в близкую уже победу. И, как всегда случается в таких обстоятельствах, незаметно для себя расслабились настолько, что оказались отброшены к своему последнему ауту, к ничейному пробегу на первую базу. Вышла Рамона; Кевин отодвинулся к большому кругу, начерченному на площадке, помахивая битой. Совершенно спокойно, отметая прочь соображения об успехе своей команды, он сказал себе:
«Если Рамона залепит «в молоко», игра кончится, и у меня будет тысяча отбитых за сезон».
Кевин даже отступил назад на шаг, настолько его шокировала собственная мысль. И как могло прийти ему в голову такое?.. Очень нехорошая мыслишка, пахнет недоброжелательством и эгоизмом, а то и чем похуже. Кевин раньше не замечал за собой подобного и напугался. Что заставляет нас?..
Рамона сделала «сингл». Трибуны взревели. Два сюда, два наружу, один убежал. Игра на линии. Господи, если бы эта гадкая мысль не вылезла из его гадких мозгов! Он не хотел такого исхода! Это был не он, а кто-то другой; поганец, он раньше лишь говорил за Кевина, а теперь, видно, решил действовать…
Но, как бы то ни было, Рамона сделала то, о чем он подумал. Теперь — на площадку отбивающего; весь мир отступил в сторону. Убедись, что коснулся правильного «домика», — мелькнула сумасшедшая мысль.
Тим, подающий «Тигров», слегка кивнул Кевину. «Брезгуешь, парень, подойти и пожать руку человеку, который сейчас выбьет тысячу?» — пронеслось у того в голове. Кевин криво усмехнулся и тоже едва кивнул, мол, желаю удачи, Тим. О, вот это — его родная мысль. Значит, все-таки вожжи держатся пока в руках! Отлично. Теперь все забыть: везение, невезение, ругань — все вокруг.
Рука Тима качнулась назад и вниз. Мяч взлетел в небо, большой и круглый; он медленно вращался. Кевин сконцентрировался как никогда. Вот оно, крещение атлета! Вот он, момент истины для отбойщика! Вечное мгновение; а затем оно кончилось, и мяч стал падать вниз, а Кевин выставил вперед опорную ногу, развернув бедра, и напряг запястья, твердо удерживая биту. Удара мяча он почти не почувствовал — тот задел биту за самую маковку и, словно белая ракета, отлетел вправо от центра. Громи их!
Кевин не торопясь бежал к первому «домику», наблюдая за летящим мячом. Хэнк, внешний на центральном поле, обернулся и рванулся назад, стараясь опередить Кевина. Он несся, опустив голову, толстоватые короткие ноги ходили туда-сюда, словно поршни. Так бегать в сорок шесть! И неизменная пасторская блуза.
Хэнк глянул через плечо, скорректировав направление, и непостижимо каким образом прибавил ходу. Теперь он неотрывно следил за мячом в воздухе; тот летел прямо над его головой и быстро снижался, собираясь упасть по левую руку. Хэнк рванулся, подпрыгнул, скребя воздух вверху себя здоровенной перчаткой и, зацепив с размаху мяч, кувырком шумно упал на землю. Поднялся, высоко вскинув руку. В «кармане» перчатки будто бы торчала порция мороженого. Поймал.
Кевин, тормозя, подбежал следом. Он был смущен. Натужно засмеялся. Забыл, как уходят с поля, вмазав в аут. И тихонько пошел, ощущая стыд. Игра окончена, больше спешить некуда.
Хэнк выудил мяч из перчатки и изучал его с болезненной миной, как если бы держал за уши убиенного им зайца. Немного погодя он встряхнулся, повел плечами и побежал по полю. Трусцой нагнав Кевина, передал мяч.
— Извини, Кевин, — скороговоркой произнес Хэнк, — но, знаешь, я подумал, ты хочешь, чтобы я сделал попытку.
— Да уж… Дьявольская была попытка, — ответил Кевин, и все вокруг них засмеялись.
— Ну ладно, не огорчайся. Я думаю, 994 на биту за сезон — не так уж плохо; а?
Тут ребята принялись поздравлять Кевина, хлопать по плечу. Хэнка окружили его «Тигры» и стали качать, а когда пошли с поля, ребята из команды Кевина схватили его за руки-ноги и тоже понесли на плечах; скосив глаза, Кевин видел, как туловище Хэнка в пасторской блузе здоровенной рыбой вплывает в раздевалку.
Кевина торжественно установили в ямку для подач, предоставив свободу. Он нагнулся и занялся борьбой с завязками бутс.
Сзади Колобком подкатилась Дорис:
— Не горюй, Кевин, удар ты отбил мастерски. Просто Хэнк словил потрясающе.
— А!.. Не в этом дело… — Кевин расстроено потер лоб.
— Да, конечно. — Дорис положила руку ему на плечо. — Понимаю.
Ничего-то она не понимала; и не собиралась понимать. Когда люди так говорят, они чаще всего имеют в виду совсем иное. Кевин знал, что подразумевала Дорис. Он шумно выдохнул, чувствуя ее руку на своем плече, и кивнул, глядя вниз, будто соглашаясь в чем-то с подкрашенным кирпичной крошкой, запыленным цементом площадки.
Празднование перевалило за вторую половину дня; появился оркестр, и начались танцы. Кевин принял еще пару стаканчиков, а затем тихонько ускользнул к своей машине, отцепил тележку и залез на седло.
Настроение было подавленное. В основном из-за Тома. Не хватало бесед с ним, не хватало его морщинистой — лучистой! — усмешки: «Перестань пучить глаза, Кевин. Ты воспринимаешь все слишком всерьез». Том бы сказал ему, что 994 на самом деле лучше, чем 1000. Неужели правда, что больше никогда ему не поговорить с Томом? Потеря… Такая, что даже трудно представить.
Кевин спускался с Редхилла, снедаемый такими мыслями, тоскуя от того, что ничего нельзя исправить. Потеря Тома — самое худшее из всего, что произошло, что обвалилось на Кевина. Потому что потеря эта невосполнима. Жизни — как листья. Ах, как Кевин нуждался в беседах с Томом, в его советах и шутках, байках и чудачествах!..
— Деда… — прошептал Кевин, взял руль низким хватом, как гонщик, встал на педалях, словно в стременах, и яростно заработал ногами, изо всех сил поддергивая одну педаль за ремешок застежки-туклипса и обрушиваясь одновременно на другую.
Ветер грохотал в уши, ныли мышцы бедер. Кевин заставлял их работать, несмотря на растущее отравление мускулов молочной кислотой, которое вызывало жгучую боль, пронизывающую насквозь машиноподобно двигающиеся ноги. Ничего, надо лишь посильнее прогреть мотор…
Когда вопрос с болью в ногах утрясся, дали себя знать пальцы рук, ягодицы; начало сводить шею — все-таки поза гонщика не для комфорта. Дыхание все усиливалось, пока Кевину не начало казаться, что ребра его ходят на манер кузнечных мехов. Пот под ветром высыхал на предплечьях, оставляя беловатый соленый налет. И все это время черная депрессия сидела у Кевина где-то внутри, в желудке, прыгающем вверх и вниз с каждым вдохом, и наполняла все его тело своей, особой болью. Удивительно, как эмоция — продукт воображения — может создавать совершенно реальную боль.
Кевин пытался удрать от своего страдания, от мира, который причинил ему столько. Он находился сейчас в южной части округа и жарил на полной скорости под уклон по Пятой магистрали, увертываясь от встречных, прижимаясь на повороте к склону и с искрами чиркая при этом о полотно металлическим носком туклипса с того бока, куда наклонял машину; чтобы не дать зайтись в судороге икроножным мышцам, Кевин при толчке вонзал ногу почти вертикально, оттянув носок.
Толчок-рывок, толчок-рывок, толчок-рывок; Кевин как бы перекатывался через педали, и клинья поскрипывали от огромных нагрузок. Лететь на юг, бежать ото всей этой жизни, от целого мира!
У мыса Дана Кевин свернул на прибрежную магистраль, хотя та и уклонялась к северу, а значит, опять приближала его к ненавистным местам. Но ему хотелось ехать в виду моря, и эта дорога была самой подходящей.
Когда Кевин бросил взгляд на маленькую лодочную пристань, он испытал мгновение резкого, почти смертного ужаса; что-то в очертаниях пристани царапнуло его по сердцу. Кевин переборол это чувство и отогнал его прочь, из последних сил вытягивая машину на подъемах и разгоняясь на спусках. Он наслаждался болью. Глаза разъедал пот, бедра стали как деревянные, грудь со всхлипами втягивала воздух, словно Кевин рыдал. Может, это был единственный способ позволить себе отрыдаться, пусть и без слез — те, которые текли, высеченные из глаз ветром, не в счет.
И еще раз Кевин ощутил тот же смертный страх, когда проезжал мимо заводов у Мадди-Каньона. В этот момент в сердце его как будто появился вакуум, пустота, всасывающая все его существо внутрь себя самого. Быстрее, еще быстрее; оставь это позади! Давай же, поглядим, кто сломается первым. Видение — Района, идущая по тропинке вдоль обочины. «Это надорвало ее сердце».
Неизвестно почему, Кевин повернул в Ньюпорт, к полуострову Бальбоа. Он по-спринтерски гнал к концу тупика, последними усилиями доканывая себя и велосипед. Уперся в слепой конец дороги, сгорбился, как кошка, тормозя обоими колесами, освободил из застежки сведенную судорогой ногу, поставил на землю.
Канал — выход из гавани. С той и этой сторон — каменные стенки молов. Стройные пальмы шевелят зелеными макушками.
Кевин расстегнул второй ремешок, спешился и прислонил машину к бетонной стене. Ноги казались толщиной в три обхвата и еле шли. Грудь еще продолжала хватать воздух; когда Кевин несся на полной скорости, ветер высушивал пот, а теперь щеки и шею будто пожар охватил, и отовсюду — с бровей, кончика носа, с ушей — закапало. Все тело сотрясалось в такт с тяжелыми ударами сердца. Мир перед глазами тоже содрогался, подпрыгивая, и предметы под вечерним солнцем имели какое-то зернистое свечение, будто распираемые изнутри собственными красками. Конец тренировки. Слабая тошнота; Кевин переборол ее, и она прошла, превратившись в ощущение вроде истомы после соития, только более общее, более разлитое по телу и гнездящееся скорее в мышцах, чем в нервах; результат активной выработки эндорфина при мощном возбуждении — таким способом организм сам защищает себя от стресса, вырабатывая подобное опиуму вещество. В самом деле, Кевин чувствовал себя на удивление хорошо для человека, на долю которого впервые выпало сразу столько горя. Единственное, пожалуй, что мешало — это навалившаяся хмельная одурь. Вечерний бриз освежал немного, но этого было явно недостаточно, чтобы отрезветь.
Кевин побрел по песку, увязая с каждым шагом. Сводило икры. Он содрал с себя шорты и вошел в воду, восхитительно прохладную и прозрачную как стекло. Кевин окунулся в чудесную свежесть и поплыл на руках; ноги волочились как чужие, он ощущал яростную пульсацию крови в них. Немного понежился на мелководье, а потом, отталкиваясь от дна, ловил небольшую волну и на животе катился на ней, пока не выбрасывало на берег. Кевину даже попался девятый вал в миниатюре — эффект, когда набегающая волна складывается с обратной и становится заметно выше.
Кевин играл так, когда был ребенком, а Том, уже в то время казавшийся ему стариком, плыл позади. Какой-то пожилой лысый дядька кричал:
— Посторонись! Посторонись!..
Зеленые флажки, трепыхающиеся над спасательной вышкой; огромные камни мола. Что только они не делали, Том с Кевином! Повсюду, от Коронадо до Лассена, от Юмы до Эврики — нигде крабам не было от них спасения.
Замерзший и утомленный, Кевин сидел на сыром песке у самой кромки пены. Соленый ветер обвевал его, холодя кожу и мягко подергивая за спутанные кудри.
Вода стеклянно блестела в свете вечернего солнца. Кристаллический блеск — соль. Соленый ветер. Песок.
Кевин надел рубашку, оставив ее незастегнутой, бросил обувь поближе к велосипеду и пошел по молу, ощущая подошвами тепло нагретых камней. Они гуляли здесь много раз, и Кевин любил пугать Тома своими скачками с камня на камень. Он решил попробовать, что получится через двадцать лет, прыгнул и чувствительно ушиб пятку. Нет, такое можно делать только в детстве.
Настроение Кевина колебалось то вверх, то вниз; гнетущая подавленность вдруг сменялась приливом беспричинной эйфории.
До чего же Кевин любил деда! Какими они были друзьями! Только чувство любви поможет ему разобраться в том, что произошло. Он должен понять, что хорошо, а что плохо.
Кевин перепрыгнул широкий промежуток меж камнями и на этот раз приземлился удачно. Умение скакать по валунам возвращалось. Надо танцевать на них, заставляя себя делать шаг шире, чем обычно. Слегка напрягаться — так же, как и во всей жизни; вот так, и так, и так!
Тучи ненадолго закрыли солнце, но вскоре оно прожгло их. Большие облака плыли в небе над горами и пустыней, подобно парусникам. Океан выглядел бесконечной синей синью, вблизи светлой, а чем дальше, тем синева становилась глубже, сочнее. Сердце и душа; средоточие синей грусти. На макушках волн играли слепящие отблески солнца, свет которого залил белой глазурью выступающие ребра утеса Корона-дель-Мар, обычно сплошь абрикосово-желтого; пирамиды елей на его склонах казались мазками густо замешанной краски. Скалы поблизости отливали на солнце темным цветом железного дерева. Картина в глазах Кевина все еще немного пульсировала, меняя яркость, — реакция организма на кислородное голодание и последующее пресыщение, подобно тому, как от слишком чистого воздуха начинает болеть голова. До чего же глянцевая поверхность у скал, будто полированная! Огромные валуны под ногами представились Кевину обломками гигантских скульптур, настолько хорошо их вылизали солнце, вода и ветер.
Кевин перепрыгивал с валуна на валун, поглядывая по сторонам. Временами ладони его соединялись на ручке воображаемой биты — совершенно непроизвольно, — и следовал удар.
Он дошел до конца мола, где стоял невысокий сигнальный фонарь. Ветер шумел, облака плыли над головой, рокотали волны; солнце заливало все своими лучами, а Кевин стоял, балансируя на краю, и чувствовал, что оказался в том самом месте, какое искал. Он снова очнулся к жизни, ощутил себя в центре предметного мира. И центр этот оказался у кромки океана, где солнце висит над самой водой.
Кевин долго стоял так, поворачиваясь в разные стороны, глядя и впитывая то, что видел вокруг. Все события прошедшего лета всплыли вдруг в его памяти, захлестывая волнами ощущений, приливами радости и печали.
На камне валялось стальное долото, оброненное кем-то. Кевин присел на корточки, взял инструмент и ударил по граниту. Твердый камень не поддался, упрямый и тяжелый для преодоления, как мир вокруг. Как сама жизнь. Но оставить след в этом мире необходимо…
Между валунами Кевин нашел застрявший там каменный обломок и решил воспользоваться им вместо молотка. Ему хотелось высечь в камне что-то глубокое и нетленное. Что-нибудь вроде: «Я, Кевин Клейборн, был здесь в октябре 2065 года. И были здесь тучи — в небе и в моей душе; и молнии сжигали меня. И все было очень плохо».
Но — гранит есть гранит, и Кевину удалось выбить лишь «К.» и «К.» Пришлось потратить немало сил, чтобы надпись вышла глубокой — хотя бы в буквальном смысле.
Закончив, Кевин сложил свои инструменты на землю. За его спиной зеленым и янтарным цветами пульсировал Край Апельсинов — округ Ориндж. Край яркий, сильный, трепещущий, живой, как его, Кевина, сердце. Его мир, пронизанный океанским ветром. Руки соединились вместе, и — удар! Если бы Хэнк не взял тот последний удар!.. Если бы только Рамона… Если бы Том… Если бы весь мир… Целый мир разом, со всеми его предательскими ударами, с нежданным и неизбежным горем!.. И Кевин подумал, что именно он и есть самый несчастный человек на свете.
И от этой мысли он расхохотался.
Кто-то сказал Фреду, что не стоит наблюдать за посадкой на Луну, но он был пристегнут к креслу рядом с иллюминатором и не мог удержаться. И тут же увидел то, на что не рекомендовали смотреть — с каждым сокращением его сердца Луна вдвое увеличивалась в размерах. Корабль летел к ней на второй космической скорости, чтобы наверняка испариться при столкновении. Кто-то допустил ошибку? Фред по-прежнему пребывал в невесомости. Несоответствие этого состояния безмятежности виду за окном вызвало волну тошноты. Определенно что-то не так. Прямо на глазах яркая белая сфера расширилась настолько, что превратилась в бугристую неотвратимо приближающуюся равнину. Сердце колотилось в груди, как пытающийся выбраться наружу ребенок. Это конец. Ему осталось жить несколько секунд, а он к этому не готов. Как и положено, перед глазами промелькнула вся жизнь. Фред понял, насколько она была бедна событиями, и подумал: «Но я же хотел большего!»
Сидящий рядом пожилой китаец наклонился к его плечу, чтобы посмотреть в иллюминатор.
— Ух ты, — сказал он. — Похоже, мы летим очень быстро.
Белый бугристый комок приближался.
— Мне сказали, что лучше не смотреть, — прошептал Фред.
— Кто это сказал?
Фред не мог припомнить, но потом его осенило.
— Мама.
— Матери вечно излишне беспокоятся, — сказал старик.
— А вы уже летали? — спросил Фред в надежде, что старик сообщит какие-нибудь сведения, которые все объяснят.
— На Луну? Нет, впервые.
— Я тоже.
— Такая скорость, и нет пилота, — по-доброму поразился старик.
— Вам бы не понравилось, если бы кораблем управлял человек, на такой-то скорости, — предположил Фред.
— Наверное. Хотя я помню пилотов. С ними было спокойнее.
— Но люди никогда не достигнут такого же совершенства.
— Думаете? Видимо, вы работаете с компьютерами.
— Вы правы.
— Значит, вы в своей стихии. Но разве не люди создали компьютерную программу, которая сейчас нас ведет на посадку?
— Конечно. Ну… скорее всего.
Алгоритмы нередко сами создают алгоритмы, не так-то просто отследить, какой человек стоит за созданием данной системы посадки. Нет, их судьба в руках машины. Как и всегда, разумеется, но сейчас это уж слишком явная зависимость от искусственного интеллекта.
— Где-то в конце цепочки за этим стоит человек, — услышал сам себя Фред.
— И это хорошо?
— Не знаю.
Старик улыбнулся, и от этой улыбки осталось ощущение света и тепла. Только что его лицо было спокойным и умудренным, немного печальным, а теперь образовались дружелюбные морщинки, и стало ясно, что он часто смеется. Его седые волосы были собраны в хвост на затылке. Фред постарался сосредоточиться на улыбке соседа. Если они ударятся о Луну, то просто распадутся на молекулы.
По крайней мере, это будет быстро. Белый-черный-белый-черный. Цвета мелькали внизу с такой скоростью, что пейзаж выцвел до серого и начал мерцать красным и синим, как детский волчок, специально предназначенный для создания подобной оптической иллюзии.
— Прекрасный образчик
— А что это?
— В китайской живописи это означает высотную перспективу.
— Это точно, — согласился Фред.
У него кружилась голова, он вспотел. Его снова затошнило, и он испугался, что может и вырвать.
— Я Фред Фредерикс, — представился он, словно на предсмертной исповеди, а еще это звучало как «Мне всегда хотелось быть Фредом Фредериксом».
— Та Шу, — отозвался старик. — Что вас сюда привело?
— Буду налаживать систему коммуникаций.
— Американцам?
— Нет, я работаю на китайскую организацию.
— Которую?
— На Китайскую лунную администрацию.
— Замечательно. Однажды одно из ваших федеральных агентств пригласило меня в качестве гостя. Ваш Национальный научный фонд послал меня в Антарктиду. Прекрасно организованная экспедиция.
— Я об этом слышал.
— И надолго вы?
— Нет.
Внезапно сиденья развернулись на сто восемьдесят градусов, и Фреда вдавило в кресло.
— Ого! — выдохнул Та Шу. — Похоже, мы уже приземлились.
— Правда? — воскликнул Фред. — Что-то я этого не почувствовал.
— Я думаю, вы и не должны.
Их вдавливало все сильнее. Если корабль уже оказался в магнитном поле посадочной полосы, на что, вероятно, указывал этот толчок, то они в безопасности. По крайней мере, в относительной. На Земле по такому же принципу двигались поезда, скользя на магнитной подушке, ускоряясь и тормозя с помощью электромагнитов. Белая поверхность с черными трещинами по-прежнему надвигалась на них с ошеломляющей скоростью, но худшее осталось позади. А они даже не почувствовали посадки! Как будто никакого прилунения и не было. Некоторое время они находились в роли кота Шредингера — и живы, и мертвы одновременно внутри черного ящика вероятностей. А теперь волновая функция обрушилась и превратилась в это мгновение. Но они живы.
— Магнетизм — странная штука, — сказал Та Шу. — При непосредственном столкновении производит пугающее впечатление.
Фраза оказалась настолько созвучна мыслям Фреда, что застала его врасплох.
— Эйнштейн говорил это про квантовую запутанность, — сказал он. — Она ему не нравилась. Он не понимал, как это работает.
— Да откуда нам знать, как и что работает! Не факт, что Эйнштейн в нашей ситуации был бы сильно расстроен. Меня магнетизм точно пугает, если хотите знать мое мнение.
— Что ж, магнетизм присущ только определенным объектам. А квантовая запутанность не имеет конкретного местонахождения. Так что это довольно странная штука.
Фред взмок от пота, но чувствовал себя гораздо лучше.
— Кругом одни странности, вы не находите? — спросил старик. — Мир полон загадок.
— Да уж. Вообще-то, в системе, которую я тут буду устанавливать, используется именно квантовая запутанность — для шифрования. Мы не можем ее объяснить, но все равно используем.
Та Шу снова ободряюще улыбнулся.
— А что мы вообще можем объяснить?
Теперь Луна мелькала не так ошеломляюще. Торможение стало заметным. Белая равнина протянулась до близкого горизонта, вдалеке мерцали черные тени. Посадочная полоса была больше двухсот километров в длину, как сказали Фреду, но с такой скоростью (а при посадке она составляла восемь тысяч триста километров в час) кораблю пришлось довольно резко тормозить до самого конца полосы. Их по-прежнему вжимало в кресла и при этом тянуло вверх, или ему только так казалось — странное ощущение.
Влечение вверх ослабло, но в спинку сиденья вдавливало по-прежнему. Вид из окна напоминал плохую компьютерную графику. Приземление на второй космической скорости позволяло совершать полет без топлива для посадки, уменьшало массу и размер корабля, а тем самым и стоимость полета. Но это означало, что они летели примерно раз в сорок быстрее любого коммерческого перевозчика на Земле, и допустимая ошибка при посадке составляла всего несколько сантиметров.
Бортпроводник об этом и не обмолвился, Фред узнал сам. Это несложно — ему рассказали знакомые. В отсутствие атмосферы, которая может создать помехи, траектория полета очень четкая, и этот способ безопаснее, чем все другие способы посадки на Луну. Безопаснее посадки самолета на Земле и вождения машины! И все же — они сели на Луну! Прямо не верится, что это на самом деле.
— Прямо не верится, — сказал Фред.
— Прямо не верится, — улыбнулся Та Шу.
Не трудно было понять, когда прекратилось торможение — их перестало вдавливать в кресла.
А потом они просто сидели, впитывая ощущения от воздействия лунной гравитации, которая составляла шестнадцать с половиной процентов от земной, если быть точным. Это значит, Фред весил чуть больше десяти килограммов. Он высчитал это заранее, гадая, каково это. А теперь, сидя в кресле, ощущал себя почти как в невесомости во время трехдневного перелета с Земли. Но не совсем.
Бортпроводник отстегнул их, и они встали. Фреду показалось, что он как будто ступает по дну бассейна, только не ощущая сопротивления воды. Нет, это ни на что не похоже.
Он пошатываясь выбрался из пассажирского отсека вместе с остальными, в большинстве своем китайцами. Бортпроводник передвигался куда ловчее, прыгающей походкой. Со времен программы «Аполлон», в фильмах про Луну показывают эту прыгающую походку — люди скачут, как кенгуру, и падают. Вновь прибывшие тоже начали падать, словно были в стельку пьяны, извинялись, наталкиваясь друг на друга, смеялись, поднимались сами и помогали другим. У Фреда получалось хуже, чем у остальных, — и тем не менее, поднимаясь в воздух, он сумел ухватиться за перекладину над головой, чтобы не упасть резко. Потом опустился на пол, словно парашютист.
Другим повезло меньше, кто-то сильно ударился о потолок — послышался глухой стук. Салон наполнился криками, смехом, а бортпроводник объявил по-китайски и по-английски:
— Не торопитесь и не волнуйтесь! — А потом, после новой фразы на китайском, добавил: — Гравитация останется на таком уровне, за исключением центрифуг, так что ходите медленно, и вы привыкнете. Представьте себя улиткой.
Пассажиры двинулись к шлюзу. Их внимание привлекли окна с видом на Луну. Одна стена выходила на космопорт, похожий на встроенный в белый холм бетонный бункер с черными окнами. На Луне бетон не был настоящим бетоном, как прочитал Фред во время полета, его делали из часто встречающегося на Луне оксида алюминия, и лунобетон оказался прочнее обычного.
Пейзаж вокруг космопорта выглядел в точности так же, как и во время посадки. Близлежащие холмы были белыми сверху и черными снизу. Фред не знал, восход сейчас или закат. Хотя… они же вблизи Южного полюса, так что сейчас может быть любое время суток, на полярном небе солнце всегда стоит так низко.
Фред, Та Шу и остальные пассажиры осторожно двигались вперед, держась за поручни или подпрыгивая по центру прохода.
Почти все шли нетвердо и неуклюже. Звучали извинения и нервные смешки.
Солнце заливало холмы неровным светом. Покрытая обломками поверхность снаружи сверкала — окна в шлюзе были поляризованы. Возможно, передвигаться было бы проще по проходу без окон, но вид был великолепен, а визуальный контакт с поверхностью тоже помогал привыкнуть к низкой гравитации. Держась за поручень, Фред попытался скользить вперед, этакой безумной походкой пьяного танцора, но не сдвинулся с места. Никто не говорил ему, что это будет столь необычно. Возможно, через некоторое время это пройдет и он привыкнет. Фред ощущал себя пустым и невесомым, не мог определить своё положение относительно сторон света и привычной системы координат.
Та Шу шел сразу позади Фреда и широко улыбнулся, потом схватился за перила и приник к ним.
— Это нечто! — сказал он, увидев, что Фред обернулся.
— Да, — ответил Фред.
Полной невесомости не было. Приходилось часто корректировать направление, хотя и с минимальными мышечными усилиями. Если бы Фред передвигался босиком, он бы просто шел на цыпочках, но обувь усиливала каждый шаг. И конечно, выходило весьма неуклюже.
— Придется к этому привыкать.
Та Шу кивнул.
— Вы больше не в Канзасе! Где вы остановитесь?
— В отеле «Звезда».
— Я тоже! Может, начнем день с совместного завтрака?
— Звучит неплохо.
— Отлично, увидимся там.
Фред последовал по указателю «визовый контроль для иностранцев», очередь туда была заметно короче, чем для китайцев. Он очень скоро предстал перед двумя пограничниками и протянул паспорт. На него бросили быстрый взгляд, провели паспорт через сканер и велели проходить. За зоной контроля Фреду помахали два китайца. Они отвели его в следующий зал, похожий на зону выдачи багажа в аэропортах.
Там висела надпись на китайском, ниже имелся перевод на английский, буквами поменьше:
Багаж появлялся на ленте совсем как дома — черные кубики со встроенными ручками, похожие один на другой. У чемодана Фреда была зеленая ручка. Он заметил ее и стянул багаж с ленты, почти подбросив в воздух — весил-то чемодан всего ничего. Но и сам Фред был не намного тяжелее, а масса — это не то же самое, что и вес. Несомненно, Передатчик утяжелял багаж, по крайней мере, делал его более массивным.
Провожатые бесстрастно взирали на потуги Фреда. Когда он успокоился, один из них взял у него чемодан, так что Фред мог опять держаться за поручни обеими руками. Он довольно живо последовал на цыпочках к выходу. И хотя ему казалось, что он привлекает всеобщее внимание, остальные вновь прибывшие вели себя так же неуклюже. Они по-прежнему сталкивались и падали, больше смущаясь, чем причиняя какой-либо ущерб. Зал наполнился смехом. Луна оказалась забавным местом.
— Оповещение для аналитика!
— Что там?
— Переносной квантовый ключ от устройства, которое вы просили меня отследить, прибыл на Луну.
Аналитик, один из основателей и главных разработчиков Стратегического совета по искусственному интеллекту, проверил системы безопасности и переключил аудио на наушники. Все сообщения между ним и этим ИИ были зашифрованы двумя квантовыми ключами, а сам ИИ, результат его личного эксперимента, связан с остальным цифровым миром лишь по созданным лично аналитиком каналам. Таким образом, все их общение проходило сугубо наедине, подобно разговору человека с самим собой.
— И-330, напомни, какое устройство туда прислали?
— Передатчик-3000 компании «Швейцарские квантовые системы».
— Расскажи подробности.
— Куплен в мае 2046 года Ченом Яцзу, руководителем Китайской лунной администрации.
— И как он попал на Луну?
— Его привез Фредерик Джей Фредерикс, инженер «Швейцарских квантовых систем».
— Как я припоминаю, Передатчик — это приватный телефон. А где парное устройство?
— Неизвестно.
— Он уже использовался на Луне?
— Нет.
— Он уже попал к Чену Яцзу?
— Нет.
— Где Передатчик сейчас?
— У Фредерикса.
— Когда он его отдаст?
— Его встреча с Ченом Яцзы назначена на десять утра двадцатого июля 2047 года по всемирному координированному времени.
— А какой госорган командует Китайской лунной администрацией?
— Китайское космическое агентство и Комитет по науке.
— Ого! Слуга двух господ. Неудивительно, что там такая неразбериха. Создай новый файл для этого дела. И поищи записи о встрече Чена и Фредерикса, до и после нее. А еще поищи на Пике вечного света парный телефон, связанный с этим.
— Будет сделано.
Фред последовал за двумя провожатыми в узкий зал, похожий на станцию метро, там стоял поезд. Они сели в вагон и выехали из космопорта. Через пятнадцать минут пассажиры на цыпочках вышли в зал.
За окном на Пике вечного света торчали низкие здания, их трудно было разглядеть из-за сияния. Но Фред все же рассмотрел, что в этом пейзаже присутствуют только белый и черный цвета. Он уже начал понимать, что такой резкий контраст на Луне — нормальное явление. Горизонт оказался неровным и до странности близким. Прежде чем Фред успел окончательно разобраться в своих наблюдениях, его повели за угол и дальше по залу, к окнам, выходящим на внутреннюю поверхность кратера.
Пик вечного света граничил с вечной тьмой — знаменитым кратером Шеклтон. Солнечный свет никогда не достигал ни его дна, ни внутренней поверхности стенок. Как только привыкли глаза, Фред рассмотрел справа и слева крутые стены кратера, едва различимые в сером полумраке. В темном изгибе внизу светились горизонтальные ряды окон, напоминающие длинный океанский лайнер, только согнутый и встроенный в стенку кратера, окна отбрасывали слабый свет на слегка мерцающее, покрытое ледяным крошевом дно кратера. Кратер достигал такой ширины, что дальней стены не было видно, стенка изгибалась справа, слева и скрывалась за горизонтом. Этот серо-черный мир показался Фреду каким-то мутным.
Отель «Звезда», как сообщил Фреду провожатый, находится среди этих окон, сразу за американским консульством.
— Показывайте дорогу, — храбро попросил Фред и поковылял вслед за грациозной парочкой к эскалатору, где с радостью вцепился в поручни. Эскалаторы были роскошными. Этот напомнил Фреду Лондонское метро, бесконечно спускающееся под землю. Когда они добрались до уровня, обозначенного как шестой этаж, Фред сошел с эскалатора, упал, встал на ноги и резво последовал за провожатыми по широкому изгибу коридора к стеклянным дверям отеля. Его подташнивало, и слегка кружилась голова. Лунная гравитация оказалась не приятнее невесомости глубокого космоса, даже заметно хуже.
Вход в отель «Звезда» находился во внутреннем изгибе изогнутого коридора. Номер оказался чуть больше кровати. Провожатые ушли, пообещав, что к завтраку его разбудят звонком.
Фред опустился на кровать — как будто уселся на трамплин. Если бы он пожелал, то мог бы подпрыгнуть до потолка. А потом трижды тренькнул звонок, и вдруг все кругом стало тяжелее. Так оно и было — его номер находился на этаже отеля, входящем в кольцо центрифуги. Через пару минут, когда Фреду казалось, что комната раскачивается, его прижало к кровати знакомым, таким домашним тяготением в одно g.
Фреду говорили, что спать лучше при земной гравитации, дабы минимизировать время, проведенное при лунной.
Для столь короткой поездки это не было обязательным, но все же, когда ему предоставили такую возможность, Фред предпочел согласиться. Так что он радостно опустился на матрас, головокружение отступило. Все казалось нормальным, совсем как дома. Фред почувствовал такое облегчение, что сразу же заснул.
Проснувшись, Фред не мог понять, где он, вздрогнул и слетел с кровати, и тут до него дошло — он же на Луне! Центрифугу, видимо, выключили, наверняка это его и разбудило. Фред еще болтался в воздухе над кроватью, когда окончательно проснулся. Он перевернулся и опустился вниз лицом. Потом неуклюже поднялся и увидел, что уже пора выходить, чтобы встретиться за завтраком с соседом по кораблю, Та Шу. Вот и прекрасно.
Приводя себя в порядок в ванной, он поискал Та Шу онлайн, правда, не в земной облачной сети, а в местном интернете. И все равно этого оказалось более чем достаточно для знакомства с пожилым китайцем.
Та Шу, поэт, геомант, специалист по фэншуй, продюсер и ведущий известной программы о путешествиях на одной из популярных видеоплатформ. Он писал и публиковался с детства, начинал с каллиграфических поэм в старом стиле. Большую часть жизни он писал стихи, пока внезапно, после поездки в Антарктику, не перестал. Мнения по поводу того, что там случилось, разделились. Впоследствии Та Шу стал ведущим программы о путешествиях. По слухам, он по-прежнему писал стихи, но не для публикации. За несколько десятилетий как ведущий программы он посетил более двухсот тридцати стран, все семь океанов, Северный и Южный полюс, побывал на вершине Эвереста, достигнув ее на воздушном шаре в почти безветренный день. А теперь вот добрался и до Луны.
Фред, покачиваясь, спустился по широкой лестнице в обеденный зал отеля. Та Шу сидел за столом и читал что-то с экрана, встроенного в стол, ковыряясь в тарелке, наполненной чем-то непонятным. Он поднял голову.
— Доброе утро.
И снова на редкость теплая и дружелюбная улыбка.
— И вам, — откликнулся Фред, опускаясь на стул, точно в цель. — Как спалось?
Та Шу махнул рукой.
— Я мало сплю. Мне снилось, что я плыву по озеру. А проснувшись, я задумался, каково это — плавать здесь. Интересно, есть ли тут бассейны? Нужно выяснить. А вы как?
— Я спал прекрасно, — ответил Фред. Он оглядел короткую стойку с блюдами на завтрак. — В комнате включилась земная гравитация, но потом центрифуга остановилась, и я проснулся, чувствуя себя малость пришибленно.
— Может, завтрак поможет вам обрести равновесие.
Фреду хотелось есть, и одновременно с этим еда вызывала у него отвращение. Он подпрыгнул, поковылял к буфетной стойке и схватился за нее, чтобы затормозить. Слава богу, обычная еда, но и куча всяких непонятных фруктов и смесей. Фред имел строгие предпочтения в пище. Он наполнил крохотную миску йогуртом (какое счастье, что здесь есть йогурт), брызнул сверху зернами злаковых и изюмом, гадая, где все это выращено — на Луне или привезено с Земли. По большей части наверняка привозное. Стараясь не уронить тарелку, он вернулся к Та Шу. Задача оказалась почти непосильной, но все же Фред умудрился сесть, ничего не пролив.
— Вы приехали для поиска фэншуй? — спросил он, прежде чем приняться за еду. Оказалось, что он все-таки проголодался.
— Да. А также записать несколько эпизодов для моей программы. Полет на Луну! Трудно поверить, что мы здесь.
— Это точно. И хотя все кажется странным, это просто нечто.
И снова ободряющая улыбка.
— Да, это нечто. Фэншуй подтверждает.
— Фэншуй на Луне?
— Да. Фэншуй означает «ветер и вода», так что это должно быть интересно.
Когда-то давно Фред выяснил, что фэншуй — такая древняя и мистическая практика. Мало осталось людей, которые понимают её и сохраняют древнее знание. Но в ходе своей работы он как нельзя лучше понял, что на все в мире влияют загадочные силы, а значит, фэншуй — нечто вроде древнего интуитивного понимания людьми квантовых явлений. Не то чтобы существовал какой-то конкретный феномен, который можно было бы интуитивно почувствовать, но кто может сказать наверняка? Определенно есть такого рода загадки. Некоторые из них, возможно, включают в себя восприятие микромира на макроуровне. У него самого довольно часто случались такие озарения, если не постоянно. Так что не стоит это отбрасывать.
— Расскажите подробнее.
Та Шу постучал по встроенному в стол экрану и вызвал круглую карту Луны.
— Вот вам задачка для фэншуй. Видите, как поверхность в районе южного полюса пострадала от метеоритов? Включая этот гигантский бассейн Южный полюс — Эйткен. След самого крупного столкновения в Солнечной системе, не считая равнины Эллада на Марсе. Так вот, я не могу понять, почему так много столкновений произошло именно на юге, ведь эта область перпендикулярна солнечной эклиптике. Откуда взялись все эти огромные метеориты, если над южным полюсом лишь межзвездное пространство?
— Хм, — протянул Фред. — Никогда об этом не задумывался.
— Этим и занимается фэншуй, — сказал Та Шу. — А также астрономия. Мне прояснили это друзья-астрономы. Оказалось, что столкновение, в результате которого возник бассейн Южный полюс — Эйткен, произошло, когда эта область лежала вблизи экватора. А потом вращение Луны естественным образом перемещало огромный кратер от одного полюса до другого, только потому, что неправильная сфера склонна переворачиваться, словно в попытке найти равновесие.
— Прецессия полодий! — сказал Фред.
Соответствие спинов элементарных частиц было одним из атрибутов квантовой запутанности, так что он не раз размышлял о спинах и вращениях, хотя и куда меньшего масштаба. Он похлопал по карте, не отрываясь от завтрака.
— Так значит, эти пики вечного света находятся здесь, потому что ось вращения полюсов Луны перпендикулярна плоскости солнечной орбиты. Но я не понимаю, почему ось Луны не параллельна оси Земли, которая отстоит от плоскости эклиптики на двадцать три градуса.
— Вот и я не понимаю! — воскликнул Та Шу, явно обрадовавшись, что эта мысль пришла в голову Фреду. — Казалось бы, они должны быть одинаковыми, верно? Я спросил своих друзей-астрономов и об этом. Мне ответили, что Луна и Земля сформировались во время крупного столкновения, от которого земная ось сместилась даже сильнее, чем сейчас — на пятьдесят или шестьдесят градусов. С тех пор и Луна, и Земля кружатся в гравитационном танце вокруг Солнца, и Луна настолько отодвинулась от Земли, что Солнце исправило ее ось. Солнце подправило и ось Земли, но та была наклонена сильнее и потому достигла лишь угла в двадцать три градуса, в то время как ось Луны почти вертикальна.
— И эта разница не мешает вашему фэншуй?
— Думаю, мешает.
— И что будете делать?
— Внесу кое-какие изменения. Поработаю над местными задачами.
— Например?
— Посмотрю на китайские строительные работы в зонах либрации.
— А что это?
— Возьмем две половины сферы, разрезанной от южного полюса по долготе в девяносто и сто восемьдесят градусов.
— И нулевая долгота проходит по центру левой половины?
— Именно так. Так вот, Луна всегда повернута к Земле одним боком. Это называется синхронным вращением. Другая сторона гравитационного танца. Многие спутники планет в Солнечной системе таковы.
— Я об этом слышал.
— Но все орбиты в Солнечной системе эллиптические. Первым это понял Кеплер.
— Закон Кеплера, — догадался Фред.
— Один из его законов. Он был гением фэншуй. Так вот, из его закона следует, что когда Луна отстоит от Земли дальше всего на орбите, она замедляется. А когда ближе, то ускоряется. Но вокруг собственной оси вращается всегда с одной скоростью.
— Погодите, я думал, она вращается синхронно.
— Да, но все-таки вращается — один день за месяц, как вы знаете.
— Ах да.
— Но она все-таки не повернула к Земле строго одной половиной. Находясь дальше, она замедляется и больше показывает левую сторону, а две недели спустя ускоряется и показывает больше правой.
— Как интересно! — сказал Фред.
— Да. Эти колебания впервые заметил Галилей, еще один великий мастер фэншуй, когда смотрел в телескоп. Он сказал, что это как у мужчины, который поворачивает лицо во время бритья. Наверное, он первым обратил на это внимание. Ему помог телескоп. По-вашему это называется либрацией.
— И в этой зоне Китай ведет строительство?
— Да.
— Почему?
— Потому что это предложили специалисты по фэншуй!
— Но почему?
— Потому что из зон либрации то видно Землю, то нет. Понимаете, о чем я? Все остальные области Луны не такие. Одна сторона Луны повернула к Земле, Земля не движется, всегда на одном и том же месте над головой. Странно, вам не кажется? Просто висит в небе! Мне хотелось бы это увидеть.
— Интересно…
— Да. А на противоположной стороне Луны вообще никогда не видно Земли. Отличная возможность для радиоастрономии, как мне сказали. Мне это тоже хотелось бы увидеть, посмотреть, насколько это проще, нежели заниматься радиоастрономией с Земли.
— Но в зоне либрации Земля то появляется в поле зрения, то исчезает. И отсюда возникает масса интересных вопросов. Стоит ли вести строительство на той стороне, где Землю видно больше всего? На какую высоту она поднимается над горизонтом? Или лучше строить на дальней стороне зоны, там, где Земля появляется над горизонтом лишь голубым полумесяцем на короткое время? Есть ли какая-то разница для фэншуй?
— Или с практической точки зрения.
Та Шу нахмурился.
— Фэншуй — это и есть практика.
— Правда? Не просто эстетика?
— Просто эстетика? Эстетика весьма практична!
Фред неуверенно кивнул.
— Вы должны рассказать мне о нем больше.
Та Шу улыбнулся.
— Я и сам всего лишь ученик. Вы работаете с компьютерами, то есть, наверное, занимаетесь математическими вычислениями, да? Как говорят, славящимися собственной эстетикой.
— Ну, это тоже имеет место. По крайней мере, в моем случае. Так значит, вы собираетесь посетить зоны либрации?
— Да. Там у меня есть старый приятель.
Фред похлопал по карте.
— Но ведь китайские станции никогда не строят в северном полушарии? И почему вдруг? Тоже из-за фэншуй?
— Ну конечно. Дело в географической правомерности.
— Правомерности?
— Нельзя забирать слишком много. Лучшие места на Луне — полюса, из-за запасов воды и солнечного ветра, и конечно же, присущей фэншуй смеси эстетических и практических сторон. А в терминах фэншуй оба полюса — это примерно то же самое. Китай начал строительство на южном. Представьте, если мы начнем строить и на северном. Куда деваться остальным государствам? Для них это может стать тревожным знаком. Вот в чем правомерность. Нужно вежливо оставить место и для других. Если это верное объяснение, то оно весьма тактично.
— Весьма, — согласился Фред. — А кто это решил?
— Партия. Но это еще и древняя китайская традиция. Китай никогда не стремился к территориальной экспансии, в особенности по сравнению с другими странами. Но благодаря общим усилиям он выглядит больше, чем на самом деле.
— И в этом тоже присутствует фэншуй?
— О да, конечно. Баланс сил.
— Так значит, фэншуй — это что-то вроде геополитики даосов?
— Да, совершенно верно! — рассмеялся Та Шу.
Ему легко было угодить. Фред не относился к тем, кто любит вызывать у людей улыбки, а теперь получалось запросто, это было приятно. Он неловко кивнул и сказал:
— Мне бы хотелось узнать больше, но нужно идти на встречу с директором.
— Надеюсь, для вас это будет интересно. Может, встретимся и выпьем в конце дня? Мне бы хотелось расспросить вас о загадках квантовой механики.
— С удовольствием, — ответил Фред.
В вестибюле отеля Фреда встретили две китаянки. Они представились как Баочжай и Дайтай, пожали ему руку и проводили в офис Чена Яцзу, руководителя местной администрации, с которым у него была назначена встреча.
Фреду по-прежнему приходилось использовать поручни при ходьбе, и обе женщины заботливо скользили рядом, дожидаясь, пока он сумеет повернуть. В административном центре они отвели его в комнату, похожую на купол для обозрения, возвышающийся надо всем остальным. Сюда всегда попадали солнечные лучи, они создавали таинственные тени. Фред только выразил искреннее восхищение открывающимся видом и заметил любопытные взгляды спутниц.
Вздымающиеся стены кратера, потрясающее звездное небо. Фред никогда не был в южном полушарии Земли и теперь вежливо кивнул, когда ему указали на Южный Крест и похожее на Млечный Путь пятно — Магелланово Облако. Некоторые движущиеся огоньки среди звезд явно были спутниками на лунной орбите. Спутник покрупнее, похожий на продолговатую луну, с одной половиной, сверкающей на солнце, а другой — бархатно-серой, находящейся в тени, это астероид, как объяснили Фреду китаянки, его вывели на лунную орбиту ради углеродных хондр. На Луне не хватало углерода, так что с этого астероида отрезали куски и бросали на поверхность, стараясь замедлить скорость столкновения. Таким образом, метеорит не испаряется и его можно использовать.
Дайтай резко остановила экскурсию по звездному небу.
— А теперь директор Чен примет вас в своем кабинете внизу, — сказала она, и женщины провели Фреда вниз по лестнице, в еще одну большую комнату с белым потолком и широким окном в дальней стене. Стоящая у окна большая нефритовая статуя какой-то богини мерцала под потолочным освещением. Гуаньинь, как пояснили Фреду, буддистская богиня милосердия. Губернатор Чен скоро его примет.
Фред нервно кивнул. Кое-кто дома предупреждал его, что китайцы всегда пытаются украсть интеллектуальную собственность у иностранных компаний, с которыми имеют дело. И ему намекали, что этот прибор покупают у «Швейцарских квантовых систем» именно с такой целью. Фреда не посвятили в то, что предприняло его начальство, дабы избежать подобного, не знал он и почему фирма согласилась на продажу.
Он не знал, что его послали лишь с переносным квантовым ключом, а вся остальная система находилась либо в его голове, либо вообще за пределами Луны. Он запомнил код активации и был готов разобраться с проблемами, которые могут возникнуть, когда они включат телефон и попробуют связаться с парным аппаратом, находящимся, как он полагал, на Земле, хотя он не знал наверняка. Ему лишь предстояло убедиться, что аппарат в руках нужного человека, когда Фред его активирует, и разобраться с возможными багами. Телефон был надежным, так что особо по этому поводу он не волновался. Но Фред не любил подобные моменты — вежливая болтовня, ожидание. Опаздывать некрасиво, так всегда учила его мама.
В комнату вошли трое. Один представился как Ли Бинвэнь, партийный секретарь Лунной администрации. Ли пожал Фреду руку и познакомил его с двумя другими. Агент Ган из Комитета по науке и господин Су из Космического агентства. Ган был высоким и крупным, Су — худым коротышкой. От присутствия этой троицы Фред почувствовал себя не в своей тарелке, но пожал руки Су и Гану и уставился куда-то в пространство между ними.
Теперь все трое заговорили по-английски.
— Добро пожаловать на Луну! — сказал Ли. — Вам здесь понравилось?
— Здесь интересно, — ответил Фред и махнул рукой в сторону окна. — Я никогда не видел ничего подобного.
— Ну разумеется. Позвольте сообщить, что губернатор Чен Яцзу скоро к нам присоединится. Он слегка задерживается. А пока расскажите о своем визите. Вы уже осмотрели тут все, съездили на американскую станцию на Северном полюсе?
— Нет. Я приехал ненадолго. Я должен запустить для вас аппарат компании, убедиться, что он работает как положено и соединяется с парным аппаратом. А после этого я улечу домой.
— Вы должны посмотреть все, что сумеете, — заявил Ли. — Очень важно, чтобы наши гости американцы увидели, чем мы здесь занимаемся, и рассказали об этом своим согражданам.
— Я постараюсь, — сказал Фред, пытаясь сохранять равновесие — как физическое, так и дипломатическое. — Хотя вообще-то я работаю в швейцарской компании.
— Ну конечно. Но мы пришли с миром для всего человечества, как сказали ваши астронавты с «Аполлона».
— Да-да. Благодарю.
— Так расскажите же нам о своем квантовом телефоне, если его можно так называть. Губернатор Чен вскоре придет. Руководитель станции очень занят.
Фред последовал за китайцами к столам высотой по грудь, снабженными поручнями. По дороге он старался сгибать пальцы ног, подражая Ли, или хотя бы стоять прямо, но едва сохранял равновесие. Фред схватился за поручни стола и снова почувствовал тошноту.
— Вы уже были в центрифуге? — спросил его Ли.
— Да, сегодня ночью мой номер в отеле вращался.
— Прекрасно. Одна наша переговорная тоже вращается, достигая одной g. Многие проводят большую часть времени в комнатах с центрифугами. Да и на Земле лучше делать то же самое.
— Спасибо, постараюсь.
— Позже вы сами это оцените. А, вот и губернатор Чен. После знакомства мы раскланяемся и дадим вам двоим поработать.
— Хорошо. Благодарю за встречу.
— Не за что.
Вошедший в комнату дернулся вперед, остановился и первым поздоровался с Ли Винвэнем.
— Спасибо, секретарь Ли. Простите, что опоздал.
— Ничего страшного. Я с удовольствием поговорил с вашим гостем. Фред Фредерикс, это губернатор Чен Яцзу, глава Специального административного района на Луне.
— Приятно познакомиться, — сказал Фред.
Чен протянул руку, и Фред пожал ее. Чен вдруг озадаченно уставился Фреду через плечо. И завалился на бок. Фред тоже рухнул, гадая, почему потерял равновесие именно в эту секунду. Запахло апельсинами.
Когда Фред очнулся, над ним стояли люди. Он лежал на полу — оглушенный, голова кружилась, его тошнило, как будто находился в невесомости. Над головой — черное звездное небо.
— М-м-м…
Он не мог вспомнить, где находится, а когда попытался, то вдруг осознал, что не помнит и кто он такой. Он ничего не помнил. Его охватила паника. Над ним нависали огромные лица, что-то говорили, но он не слышал. Он явно на полу. И глядит вверх на незнакомцев — оглушенный, сбитый с толку. Он изо всех сил попытался понять, что происходит.
— Мистер Фредерикс! Мистер Фредерикс!
Эти слова как будто прорвали какую-то плотину внутри, и воспоминания нахлынули потоком. Фред Фредерикс, специалист по компьютерам из «Швейцарских квантовых систем». Он на Луне. Несомненно, это и объясняет чувство невесомости.
— Что?
Его положили на носилки. Кто-то протирал его руки и лицо. В дверях они с чем-то столкнулись, и Фред чуть не слетел с носилок. Последовал быстрый разговор, которого он не разобрал, но постойте-ка, это же на китайском. Это объясняет строчки над его головой.
Потом его засунули в какой-то ящик — не то машину, не то лифт, не то операционную, трудно сказать. Он болтался на какой-то ткани. А потом очутился в зеленом пространстве, заполненном бамбуковыми листьями. Он точно сейчас отключится или его стошнит, но не одновременно же! Он задержал дыхание, чтобы его не вырвало… какая-то черная трубка, он падает…
Когда он очнулся, на него смотрели азиатские лица, и поначалу он не мог припомнить, где находится и кто такой. Это уже случалось прежде.
— Мистер Фредерикс?
Ах да, вспомнил он. Фред. На Луне. Китайская база.
— Да? — откликнулся он.
Голос звучал как будто издалека. Язык распух.
Боже ты мой, при лунной гравитации даже язык слегка парит, поднимается к нёбу. Приходилось приложить усилия, чтобы опустить его в нормальное состояние к нижним зубам. Фреда на миг охватил приступ тошноты из-за этих странных ощущений.
— Что произошло? — спросил он.
— Несчастный случай.
— Мистер Чен? Как он?
Никто не ответил.
— Пожалуйста, — сказал Фред, — позвольте мне поговорить с кем-то по-английски. С кем-то, кто сумеет мне помочь.
Все отвернулись.
Когда он очнулся в следующий раз, то увидел над собой новые лица, совсем новые. Фред помнил, кто он такой, и почти все, что случилось.
— Нас отравили? — спросил он. — Как там мистер Чен?
Женщина покачала головой.
— Увы, мистер Чен умер. Тот же яд, но мистеру Чену повезло меньше. — Она пожала плечами. — Мы не сумели его спасти.
— О нет. Яд?
— Похоже на то.
— Но как? Что это было?
Собеседница снова пожала плечами.
— Спросите полицейского, когда он придет. Вас охраняют. Все под контролем.
Фред покачал головой, и его снова затошнило.
— Я должен с кем-нибудь поговорить, — сказал он.
— Вас наверняка кто-то навестит.
Фред снова провалился в туман тошноты и истощения, ему снилось, что он тонет. Когда он в очередной раз очнулся, то его окружали другие лица. Снова азиатские.
— Как вы себя чувствуете? — спросила стоящая у кровати женщина. Акцент напоминал калифорнийский. Она была выше остальных, с узким привлекательным лицом, выглядела изысканной, серьезной и решительной. — Меня зовут Валери Тон, я из американского консульства. Я здесь, чтобы вам помочь.
— Вы мой адвокат?
— Нет, не в таком смысле. Я не адвокат. Уверена, найдутся адвокаты, готовые вас представлять. Они всегда находятся. — Она нахмурилась. — Вообще-то я даже не в курсе, есть ли здесь судебная система. Возможно, вас отправят на Землю. В таком случае мы будем следить за развитием событий и помогать вам по мере возможностей.
— Вы не можете меня забрать? Дипломатическая неприкосновенность и все такое?
— Вы ведь не дипломат. И вы арестованы, насколько я понимаю. У них есть какие-то… какие-то доказательства, как мне сказали.
— Да откуда?! И доказательства чего?
Валери Тон отвела взгляд.
— Убийства, надо полагать. Так они говорят.
— Что?! — Фреда охватил такой приступ ужаса, что он не мог сосредоточиться на собственных словах. — Я же только что с ним встретился, даже его не знал! С какой стати мне его убивать?
Она пожала плечами.
— Уверена, удастся как-нибудь вам помочь. А пока я просто хочу, чтобы вы знали — мы следим за развитием событий.
— Развитием событий?
— Простите. За вашим делом.
— Уж надеюсь на это!
На него снова накатила волна, и он потерял сознание.
Ну вот, друзья, я и на Луне. Даже произносить это странно, как и ощущать. Сама мысль об этом кажется мне странной до сих пор. Я стою на Луне.
Солнечная система возникла как вращающееся пылевидное облако. Это не привычная нам пыль, в этой массе вращающихся частиц имелись все элементы, и поначалу это были вращающиеся комочки, связанные гравитацией. Со временем гравитация сбивала их вместе тем или иным образом.
Самые легкие элементы, и самые часто встречающиеся, обычно сцеплялись, и в силу присущих им свойств и распределения, большая часть этих элементов оказалась в центре пылевидного облака. Первый принцип фэншуй: притяжение. В китайской системе первичных
Ничто не ускользает от этого принципа. Так вот, в случае с пылевидным облаком большинство частиц стремились к центру и в конце концов собрались там в такую большую массу, что под давлением собственного веса загорелись. Это был огонь ядерного синтеза, при котором сталкиваются атомы и высвобождается энергия, так возникло Солнце. Два самых легких элемента, гелий и водород, затянуло внутрь, и они оказались на Солнце. Девяносто девять процентов всего гелия и водорода в Солнечной системе находятся на Солнце, но более мелкие водовороты этих элементов сформировали четыре газовых гиганта — Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун.
Более тяжелые элементы, главным образом созданные мощнейшими взрывами так называемых сверхновых, собрались в шарики вблизи Солнца и плавились при столкновении, а из-за сил гравитации притянулись друг к другу. Эти комки росли и сталкивались и в конце концов сформировали каменистые планеты Меркурий, Венеру, Землю и Марс. Поясу астероидов тоже предстояло стать подобной твердотельной планетой, но гравитация близлежащего Юпитера растаскивала эти куски друг от друга, пока одни не упали на Солнце, а другие не вылетели из Солнечной системы, остальные же образовали нынешний Пояс.
Каждая из этих твердотельных планет состояла из более мелких протопланет, которые притягивало друг к другу, и в результате они сплавлялись вместе. Это кумулятивный процесс, то есть ближе к его концу, около четырех с половиной миллиардов лет назад, столкновения уже происходили между относительно крупными телами, теперь их можно было уже назвать малыми планетами. Так сформировалась окончательная комбинация. На каждой из четырех твердотельных планет видны следы гигантских столкновений в последние годы формирования.
Северное полушарие Марса на четыре километра ниже южного — как считается, из-за кратера после столкновения с огромным объектом. Меркурий значительно плотнее, в нем больше металлов, чем можно было бы ожидать при текущем распределении элементов. Предполагают, что в результате мощного столкновения с другой протопланетой он лишился части поверхности и мантии, улетевших на орбиту. Эти куски Меркурия упали обратно и снова с ним слились, но поскольку планета находится близко к Солнцу, солнечный ветер, состоящий из протонов, унес многие куски с орбиты Меркурия, и они оказались на Венере или даже на Земле.
На Венере есть следы гигантского столкновения, произошедшего по касательной, отчего она остановила вращение и до сих пор вращается очень медленно и в обратном направлении по сравнению с остальными планетами.
Затем следует Земля с Луной, причем спутник сравним с планетой по размеру, в Солнечной системе это один из крупнейших спутников относительно планеты. Как так получилось?
Теория гласит, что вначале, около 4,51 миллиардов лет назад, на орбите Земли было две планеты, Земля и Тейя, или Гея и Тейя. Они были примерно одного размера, Тейя находилась относительно Земли в точке Лагранжа, Л5, это точка гравитационного равновесия на земной орбите, составляющая равносторонний треугольник с Солнцем и Землей. Точки Лагранжа весьма стабильны, но в системе есть и другие тела с мощной гравитацией, так что однажды притяжение Юпитера или Венеры, а может, обоих сразу, стащили Тейю с ее места и бросили в сторону Земли.
Их сближение, по всей видимости, напоминало эпициклы Птолемея — маленькие орбиты, закручивающиеся вдоль больших, а когда две планеты оказались рядом, из-за взаимного притяжения они ускорились. Тейя быстро вращалась. Когда они наконец столкнулись, удар был почти прямым и с большим импульсом.
При столкновении они сначала слились, а потом взорвались, выбросив раскаленные минералы и металлы в жидком виде, окружившие расплавленную, вращающуюся в центре массу. Струю обломков выкинуло в космос в форме бублика, который обогнул сформированную планету большего размера. После столкновения она вращалась так быстро, что день длился всего пять часов.
Это крупное тело и есть нынешняя Земля. Расплавленные фрагменты в форме бублика, которые планетологи называют синестией, быстро (то есть всего за столетие или около того) собралась в Луну — сферу размером в четверть Земли, но в десять раз ее легче, потому что выброшенный наружу материал состоял главным образом из веществ поверхности и мантии, то есть был легче ядра. Ядра и Тейи, и Земли оказались внутри Земли. Сфера из собравшихся в космосе материалов стала Луной.
Луна. В Китае богиню луны называют Чан Э. Иногда Ю Ню. В греческой мифологии ее зовут Селена. А мать Селены — Тейя, отсюда и название протопланеты, ударившей в Землю. Исчезнувшая планета на самом деле не исчезла, она стала частью Земли. Атомы Тейи находятся в каждом человеческом теле.
Четыре с половиной миллиарда лет спустя взаимное гравитационное притяжение Земли и Луны привело к постепенному замедлению вращения Земли до двадцати четырех часов в сутки, а Луна сейчас вращается синхронно, то есть вокруг своей оси оборачивается за то же время, что и совершает путь по орбите вокруг Земли. На своем пути в этом спиральном танце притяжение Луны вызывает на Земле океанские приливы, что оказало огромное влияние на эволюцию живых существ.
И каков же итог этой истории? Трудно поверить! Мощные, сокрушительные столкновения и последовавшие за ними миллиарды лет спирального танца создали тот мирный и гармоничный мир, в котором мы живем, а также эту мертвую белую скалу в космосе — Луну. Одно столкновение, но два таких разных результата, почти полностью зависимые от гравитации и других законов физики. Есть над чем поразмыслить. Столкновение миров! А потом такие разные исходы, включая один очень неплохой.
Конечно, мы не хотим, чтобы такое произошло вновь! Это было бы катастрофой. И к тому же космические события — совсем не то же самое, что события в человеческой истории. Аналогии больше путают, чем приближают понимание. Даже метафоры, эти мыслительные упражнения, могут быть обманчивыми и скользкими. Я всегда стараюсь говорить по возможности яснее.
И все же язык, а значит и мысль, это странная и неточная игра метафор и аналогий, в которую нам приходится играть, чтобы просто жить.
Валери Тон иногда встречалась со своим шефом, главой разведслужбы Джоном Семплом, в одной из теплиц китайской базы, чтобы поговорить тет-а-тет. Теплица стояла на широком склоне, где сходились кратеры Фаустини и Шумейкер, Джон прозвал это место Пиком восьмидесяти четырех процентов вечного света. Здесь во время короткой ночи, длящейся на самом деле около трех дней, лунные фермеры, в основном выходцы из провинции Хэнань, использовали дополнительные лампы, висящие близко к растениям. В результате все помещение наполнялось всплесками зеленого сияния.
В теплице росли в основном разные виды бамбука. В большей части теплиц выращивали продовольствие, эта же предназначалась для инфраструктуры. Сначала приходилось выращивать саму почву — лунный реголит, абсолютно мертвый, смешивали с углеродом из хондритов, импортируемыми нитратами, специальными добавками, компостом и водой, и все это превращалось в почву — самый первый, «урожай».
В эту почву сажали модифицированный сорт бамбука, растущего так быстро, что освещающие его лампы автоматически приподнимались со скоростью до метра в день и всегда были наклонены в сторону горизонтальных солнечных лучей, чтобы компенсировать его зеркалами. Собранный бамбук становился пиломатериалами и тканью для поселений.
Поэтому Джон обычно предлагал Валери «взглянуть, как растет трава». Единственное развлечение на Луне, любил повторять он. И это действительно завораживало. На фоне тихого гула вентиляторов шелест искусственного ветерка в листьях казался звуком растущего бамбука. Плотные и острые, но грациозно распростертые листья добавляли этому объемному пространству богатую палитру цвета, не только зеленого, но и темно-красного у некоторых молодых побегов, а еще оттенков коричневого — смеси красного и зеленого. Валери посмотрела в таблице цветов такой коричневый, в котором ясно читается и красный, и зеленый, и выяснила, что он называется ализариновый.
— На Луне начинаешь скучать по такому, — сказал Джон Семпл, проводя пальцем по цветному квадратику, название его явно повеселило.
Этот смешливый взгляд Валери уже хорошо знала, и, по правде говоря, ей он не нравился. Джон Семпл все больше втягивался в игру, в которой Валери исполняла роль сноба, любителя оперы, полиглота и финансового эксперта, прямого как столб, а он — рубахи-парня, делающего свою работу одной левой. Эти карикатурные образы не соответствовали их характерам, хотя интерес к подобным играм мог указывать, что у Джона и впрямь отсутствует вкус.
А кроме того, Валери не нравилось, когда над ней подтрунивают.
Джон Семпл, высокий, угловатый и чернокожий, поначалу работал в Секретной службе, а затем перебрался в Госдепартамент, а еще, как предполагала Валери, в какую-то другую разведслужбу — АНБ или ЦРУ. Сама Валери работала только в Секретной службе и входила в подразделение специальных расследований при президенте. Здесь, на Луне, она работала под прикрытием должности переводчика из Госдепартамента. Джон знал, чем она занимается на самом деле, но редко об этом упоминал. Их связывала Секретная служба, и несмотря на все подтрунивание, Джону Валери явно нравилась, а она находила его полезным. Валери предпочитала не сближаться с другими разведчиками.
Они стояли у длинного затемненного окна, повернувшись к «конусу тишины», как называл это место Джон, чтобы сохранить свой разговор в тайне. Солнце щекотало горизонт и затопляло оранжерею пучками лучей. Ему потребуется целый день, чтобы взобраться на ближайший холм, но лицо Джона уже осветилось — более темного коричневого оттенка, чем ализариновый, но все равно прекрасного цвета.
Он как-то обмолвился, что среди его предков были индейцы-чероки, так что он в той же степени краснокожий, как и чернокожий, а раз родители Валери были китайцами и англосаксами, именно о них и говорится в гимне из воскресной школы. Валери не поняла, о чем он, и тогда Джон пропел радостным басом: «Красный, желтый, черный и белый, все мы Божьи дети». Когда Валери закатила глаза, он раскатисто захохотал.
Конечно, церковный гимн звучал несколько расистски и старомодно, более того, к Валери вечно привязывались прилипчивые мелодии, и этот дурацкий мотивчик звучал в ее голове много часов, даже дней, и теперь будет без приглашения возвращаться многие годы. Так что, уж конечно, она закатила глаза и нахмурилась, по своему обыкновению, она прямо-таки чувствовала, как на лице застыли все мускулы, — это случалось куда чаще, чем ей бы хотелось.
Скользящие солнечные лучи были яркими даже через затемненное стекло. Снаружи черный резко контрастировал с белым, а они стояли в зеленом леске с оттенками красного, коричневого и ализаринового. Все мы Божьи дети! Тьфу ты, лучше не думать об этой мелодии! Думай о Вагнере, думай о Верди!
— Нам понадобятся адвокаты с Земли, — сказала Валери. — Этот Фредерикс попал в беду.
— Он и правда кого-то убил? С чего вдруг?
— Говорит, что не убивал. Он чуть сам не умер и до сих пор не вполне пришел в себя. Он не знает, что произошло. И не похож на человека, который впутывается в темные делишки.
— Но мне сказали, что яд, убивший Чена, нашли на его руках.
— Я знаю. Из-за этого он и сам пострадал. Но у него не было на это причин.
— По крайней мере, мы о них не знаем. Эти двое могли во что-то впутаться, откуда тебе знать? Кражи интеллектуальной собственности происходят сплошь и рядом, а деньги переходят из рук в руки по Сети. А иногда эти сделки идут наперекосяк.
— Я знаю.
Валери послали на Луну как раз для того, чтобы заниматься подобными проблемами. В черном облаке предлагали криптовалюту под названием «доллар США», которую можно обменять на настоящие доллары, и некоторые данные указывали, что сервера расположены на Луне. Лишь китайцы обладали здесь такими мощными компьютерами, по крайней мере, так считалось, а значит, речь идет о скользкой ситуации — кибервойне, и Валери отправили разобраться. Для того чтобы она попыталась найти что-нибудь на станции, воспользовавшись знанием китайского, навыками сыщика и полученным дома опытом. Джон это знал.
— Ну вот, это оно и есть, — продолжил он. — Вероятно, что-то пошло не так. И я слышал, компания Фредерикса жаловалась на кражу интеллектуальной собственности.
— Они вечно на это жалуются. Но это все равно не объясняет подобное происшествие. Никто не убивает делового партнера, чтобы прикрыть взятку или кражу.
— Правда? — Джон наклонил голову набок.
Его лицо выражало дружелюбие, карие глаза — внимание к собеседнику. Он давал понять, как заинтересован, а сейчас, в случае с Валери, что общение с ней приносит ему радость. Густые черные волосы начали седеть на висках. Такая приятная внешность.
— Может, наш Фред — не просто представитель компании.
Теоретически это было возможно, но Валери ответила:
— Думаю, более вероятно, что его использовали. Когда я с ним встречалась, он напоминал оленя, попавшего в свет фар. А если на его ладони нашли яд, то значит, он и себя отравил. С чего бы ему это делать?
— Для прикрытия? Не знаю. Он же приехал, чтобы отдать безопасное переговорное устройство новейшей модели, верно?
— Да. Приватный телефон с переносным квантовым ключом.
— И кто должен был пользоваться им на Луне?
— Судя по всему, сам Чен.
— Фредерикс бы знал.
— Возможно. Он мог быть просто курьером.
— Мы могли бы расспросить комиссара Ли.
— После этих событий его отправили на Землю.
— Хм… — хмыкнул Джон Семпл, размышляя над ответом. — Нужно разузнать побольше о Чене и его связях на Земле.
— Могу этим заняться.
— Грязная будет работенка, — предсказал Джон. — Китайским организациям не нравится прозрачность. Ты просто утонешь в грязи. Хотя тут это будет проще, со здешней-то гравитацией. Хрю-хрю.
— Ха-ха, — отозвалась Валери. Она не считала, что попавший в беду американец может служить предметом для шуток.
Семпл засмеялся над ней, пусть и одними глазами. «Твердолобая и правильная, с подходящими для разведслужбы языковыми навыками, и наверняка мамаша-дракониха в детстве заставляла корпеть над книгами. Расслабься!» — говорил его взгляд.
В ответ она еще больше окаменела. Джон совсем ее не знал и вел себя так только потому, что она профессионал и наполовину китаянка. Это было оскорбительно.
— Займись этим, — бодро предложил он, заметив выражение лица Валери.
Он отвернулся от «конуса тишины», и они пошли между рядами бамбука, а потом спустились по широкой лестнице на этаж ниже. Здесь подготавливали для строительства длинные бамбуковые стволы — либо разрезали на трубки для использования в качестве балок, либо расщепляли вдоль, чтобы потом сделать пластины разной толщины. Листья шли на бумагу и одежду.
Контраст с оранжереей наверху был разительным: там — зелень жизни, а здесь — зеленые доски. Громко завывала циркулярная пила. Наклонные бочки с почвенной смесью вращались у стены со звуком сырого цемента, плюхающегося в цементовоз, добавляя басы к визгу пилы. Рабочие вываливали бамбуковую пыль и стружку из станков в бочки с почвой, чтобы там все это превратилось в гумус. Вокруг суетились китайцы, и все куда грациознее, чем Валери и Джон. Напоминало все это китайский балет в стиле социалистического реализма под индустриальную музыку, что-то вроде «Никсона в Китае»[80]. Был бы у Адамса оркестр циркулярных пил, подумала Валери, получилось бы как раз именно это.
Широкие туннели под городом были снабжены движущимися дорожками, как в земных аэропортах. Валери и Джон встали на такую, ведущую в американское консульство, — небольшое арендованное пространство в огромном китайском комплексе. Когда они подошли к двери консульства, Эмили Лист, секретарша Джона, оторвала взгляд от экрана.
— Ну наконец-то, — сказала она. — Я как раз пытаюсь вам дозвониться. Фред Фредерикс пропал.
— Что значит пропал?
— К нему послали врача, но тот так и не сумел с ним повидаться. Говорят, его перевели. Врачу сказали, что он может осмотреть Фредерикса в любое время, но продолжают твердить, что его перевезли в другое место.
— А куда сказали?
— Нет.
Джон и Валери переглянулись.
— Ладно, агент Тон, — сказал Джон. — Почему бы вам не навести справки? Посмотрим, что удастся выяснить.
Китайские рабочие, построившие комплекс на южном полюсе Луны, подвергались серьезным опасностям и испытывали немалые трудности, размышляла Валери, направляясь к дальней стороне кратера Шеклтон. Здесь было много рабочих. Пусть даже само строительство в основном выполнялось 3D-принтерами и программируемыми роботами, все равно пришлось много копать и дробить камень. Люди по-прежнему оставались самыми лучшими роботами для строительства — и дешевыми, и универсального назначения. Уж конечно, на этот проект потратили немало человеко-часов. Стиль архитектуры напоминал брутализм 1960-х, не сильно отличался от большинства инфраструктурных проектов в самом Китае, где гламурные небоскребы встречались редко и далеко не везде.
По требованию Джона Валери занималась расследованием одна. Он решил, что одинокая женщина, говорящая по-китайски, разузнает больше, чем официальная группа, и, вероятно, был прав. Она аккуратно перемещалась от движущейся дорожки к метро, дальше по коридорам, и наконец прибыла в штаб-квартиру китайской службы безопасности, рядом с транспортным хабом поселения, где-то под широким подножием кратера Шеклтон. Все внутренние помещения были сделаны из бетона и алюминия, а стены украшены бамбуковыми гобеленами. В расставленных то тут, то там огромных бетонных горшках рос и живой бамбук, зеленый акцент в вездесущих серых тонах Луны.
Большая часть помещений комплекса располагалась глубоко под поверхностью. Поскольку Луну веками бомбардировали метеориты, надежность даже глубоких структур оставалась под вопросом, для Валери уж точно.
Усиленные балками потолки, безусловно, были не лишними, но все же бетонные ребра над головой казались ей слишком тонкими и высокими, недостаточно безопасными. Но так судит земной взгляд и мозг, говорила она себе, не учитывающий лунную гравитацию. Надо полагать, инженеры все просчитали.
Она вошла в офис Китайской лунной администрации и встала в очередь к экрану, чтобы пройти идентификацию, потом прошла через металлодетекторы, расписалась, взяла номерок и села. На экране шла программа канала CCTV о горной добыче на Луне. Валери гадала, сколько времени заставят ждать американского дипломата. Проверка отношения этой организации к США.
Внешняя политика Китая определялась несколькими конкурирующими группировками в правительстве, борющимися за лидерство. Они частенько предпринимали неожиданные шаги, чтобы получить преимущество или сбить с толку соперников. Близился двадцать пятый съезд партии, и председатель Шаньчжай Ифань пытался передать этот пост (во время второго срока он даже объявил себя
Всего через десять минут (значит, это дружественная организация) Валери вызвали в крошечный кабинет инспектора Цзян Цзянго. Цзянго означало «создание нации», это имя возникло во время Культурной революции и, вероятно, было данью уважения его дедушке с бабушкой. Он оказался привлекательным мужчиной, стройным и искренним, примерно одного с Валери возраста. Ей год назад исполнилось сорок, и она чувствовала себя закаленным ветераном, почти выгоревшей. Цзян выглядел более счастливым.
— Спасибо, что приняли меня, — сказала она на путунхуа — общекитайском языке, который до сих пор иногда называли мандаринским. — Я пытаюсь встретиться с американцем, находящимся под стражей, сотрудником «Швейцарских квантовых систем» по имени Фред Фредерикс.
Он склонил голову набок.
— Мы знаем, о ком идет речь, — ответил он по-кантонски и улыбнулся. — Вы говорите на путунхуа с кантонским акцентом. Я прав?
— Мой отец говорил на кантонском, — ответила Валери, покраснев. Она все-таки продолжила на путунхуа, решив, что так будет правильнее: — Он приехал в Америку из Шэньчжэня. В Лос-Анджелесе большинство стариков в Чайнатауне до сих пор говорят по-кантонски.
— Как и во всем мире! — воскликнул Цзян. — Конечно, все должны владеть государственным языком, но кантонец никогда не перестанет говорить по-кантонски.
— Это верно, — согласилась Валери.
Ее лицо по-прежнему пылало. Ей пришлось немало потрудиться, чтобы говорить на путунхуа без кантонского акцента, и она явно в этом не преуспела. Но существует множество региональных акцентов китайского, так что придется ему просто с этим смириться. Вероятно, следовало перейти с этим человеком на кантонский, но она и тут дала маху.
— Итак, — продолжил Цзян на путунхуа, сопроводив фразу дружелюбной улыбкой, — что касается этого американца, работающего на швейцарцев, мы завели на него дело, но сейчас он не там, где вы в последний раз его видели.
— И где же он?
— Из-за характера дела его перевели под стражу, на попечение Комитета по науке.
— Но где он сейчас?
— Они находятся в Гансвиндте.
— А где это?
— К северу отсюда. Вот, давайте я покажу вам на карте. — Он вывел на настольный экран схематичную карту. Выглядела она как слегка упрощенная схема лондонского метро. — Вот здесь, — сказал он, указывая на узелок в переплетении цветных линий.
— И далеко это? Вы можете меня туда отвезти?
— Километров двадцать отсюда. Дайте взгляну, позволит ли мое расписание сопроводить вас туда.
Он сверился с компьютером на запястье.
— Да, — сказал он через некоторое время. — Я покажу вам, где он. Это место непросто найти.
— Спасибо. Очень признательна.
Цзян проводил Валери из кабинета и вдоль по коридору, к помещению большего размера, похожему на подземный торговый центр. Серые стены, потолок и пол — из «вспененного камня», пояснил Цзян, лунного бетона, сделанного из размолотого реголита и алюминиевой пыли. Некоторые стены были украшены завитками барельефов, и, приблизившись к одной из таких стен, Валери разглядела, что эти завитки представляют собой тысячи наложенных друг на друга лиц, явно китайских. Множество мелких лиц собирались в широкие мазки ландшафта.
Они сели в вагон метро, Цзян показал свой браслет кондуктору, тот пристально посмотрел на инспектора и Валери, кивнул и двинулся к следующему пассажиру. Вагон был почти пуст. Поезд дернулся и поехал с легким гулом. Цзян объяснил, что они направляются к коридору «Девяносто градусов восточной долготы», он проходит под кратером Амундсена, потом под кратером Хедервари и кратером Хэйл. Затем линия «Зона Либрации» поднимется на поверхность, поезда там ходят по расписанию, за исключением периодов солнечных бурь, когда всем приходится оставаться под землей.
На станции Амундсен они вышли, и Цзян повел Валери на соседнюю платформу, где они пересели на другой поезд, с большим числом пассажиров, и отправились в Гансвиндт. Ехали они не слишком быстро и почти через час снова вышли.
Станцию Гансвиндт охраняли люди в форме — оливково-зеленой с красными лычками на погонах. Валери показалось, что это военные, но Цзян сказал, что они из службы безопасности лунной администрации, ведь Луна — демилитаризованная зона, как же иначе, объяснил он намекающим на иронию тоном. Хотя кантонский акцент придавал фразам на путунхуа чуть более резкое звучание, так что, возможно, дело было в этом.
Женщин здесь было мало, и Валери задумалась — то ли это особенность здешней станции, то ли китайцы отправляют на Луну в основном мужчин. Официальная статистика этого не подтверждала, и вроде бы среди местного населения было столько же женщин, как и мужчин. Но только не на этом аванпосте.
Они спустились на эскалаторе и вошли в широкое помещение — до сих пор Валери не видела таких огромных пространств.
— Станция Гансвиндт, — объявил Цзян.
И снова покрытые бамбуковыми гобеленами серые стены и растения в горшках. Широкие плашки ламп над головой освещали помещение довольно слабо, как будто свет шел из-за плотного слоя туч. Вырытая пещера была метров двенадцать в высоту и сотню в ширину, в ней стояло множество зеленых палаток размером с дом — из бамбуковой ткани, как предположила Валери. Ряды палаток напоминали лагерь беженцев. В дальнем конце высился забор-сетка с колючей проволокой по верху. Цзян отвел Валери в ближайшую к забору палатку и вошел через не застегнутый на молнию полог.
Внутри было заметно теплее, Валери решила, что это особенность палаток. Какая-то женщина взглянула на браслет Цзяна и отстучала что-то на своем компьютере, сверяясь с записями и фото.
— Шестая палатка, — сказала она Цзяну.
Они направились в огороженную часть, там три охранника сопроводили их вдоль очередного ряда палаток к той, что была помечена иероглифом, обозначающим шестерку.
Внутри стояло с десяток металлических кроватей в двух рядах, на каждой сидел человек. На первый взгляд, да и на второй, все были китайцами.
— Фред Фредерикс? — спросил Цзян.
Все уставились на него. Он дошел до последней кровати и посмотрел на сидящего там мужчину.
— Фред Фредерикс?
Мужчина помотал головой.
— Си Дао.
— Когда вас сюда перевели? — спросил Цзян.
— Три месяца назад, — ответил мужчина.
Цзян посмотрел на него с прищуром.
— Он был здесь на прошлой неделе? — спросил Цзян.
Все закивали.
Цзян перевел взгляд на Валери.
— Пошли обратно.
Они вернулись к палатке перед забором, к той же женщине.
— В шестой палатке нет Фреда Фредерикса, — сказал Цзян. — Куда он делся?
Женщина испуганно забарабанила по экрану. Она поманила Цзяна, тот подошел и стал читать вместе с ней.
— Ого! — сказал он.
Оба посмотрели на Валери.
— Его нет там, где он числится, — объявил Цзян.
— Я уже догадалась, — сказала Валери. — Но вы ведь наверняка отмечали все его перемещения?
— Да, но записи ведут сюда.
— А что насчет здешних камер наблюдения?
— Его на них нет.
— Как такое может быть?
— Не знаю. Это невозможно. — Цзян взглянул на женщину. — Вероятно, делом занялись на более высоком уровне.
— Разведка? — спросила Валери.
Китайцы не ответили.
— И мы можем это выяснить? — спросила Валери. — Этот человек — американский гражданин, работающий на швейцарскую компанию.
Вполне возможно, связь со Швейцарией имела даже большее значение, чем с Америкой, учитывая деятельность швейцарцев в Китае и здесь.
Цзян безрадостно посмотрел на свою коллегу.
— Мы можем это выяснить через оперативную группу по координации лунного персонала, которую я возглавляю, — ответил он. — Мы отслеживаем всех, находящихся на Луне. Так что я велю своим людям его поискать.
— И каким образом они будут искать?
— Помимо всего прочего, все имеют чипы.
— И я тоже? — резко бросила Валери.
Он устремил на нее взгляд.
— Вы же дипломат, — предположил Цзян. — Паспорт у вас с собой?
— Да.
— Он и служит в качестве чипа. На самом деле мне следовало сказать, что чипы есть у всех арестованных. У Фредерикса он должен быть. Мы этим займемся. — Цзян набрал что-то на браслете и вздохнул. — Насколько я вижу, похоже, чип деактивирован, или его удалили и уничтожили.
— Это уже дипломатический инцидент, — резко произнесла Валери, стиснув челюсти и не сводя взгляд с Цзяна.
— Вероятно, — признал Цзян.
Он выглядел раздраженным. Все это проделали через его голову, говорил его взгляд, хотя он несет ответственность за безопасность на южном полюсе. А значит, кто-то вторгся на его территорию. Уж конечно, ему это не нравилось, никому бы такое не понравилось. Но что тут может поделать чиновник местного уровня?
Валери вернулась вместе с Цзяном в его офис, и, как всегда бывает, когда возвращаешься новым маршрутом, дорога к Гансвиндту показалась проще и короче. Сейчас все вагоны были запружены народом.
В комплексе кратера Шеклтон она попрощалась с Цзяном — тот выглядел расстроенным, даже сердитым. Ему не терпелось с ней расстаться, чтобы побыстрее навести справки. Валери это поняла и отправилась в американское консульство, к Джону Семплу.
Услышав новости, он нахмурился.
— Они снова затеяли подковерную борьбу.
—
— Одна группа пытается поставить в неудобное положение другую, навлечь на нее неприятности в Пекине.
— И как мы его найдем? Есть какой-нибудь способ извлечь из этой ситуации выгоду?
— Я и сам над этим размышлял. Думаю, и Госдепартамент, и Пентагон надеются найти подходящий случай, чтобы водрузить флаг на южном полюсе. Китайцам это не понравится, но не думаю, что сейчас они попытаются нас остановить, ведь они проштрафились, когда этот человек пропал во время их вахты. К тому же Договор о космосе запрещает территориальные притязания.
Джон пощелкал пальцами по своему браслету.
— А что насчет того квантового передатчика, который привез Фредерикс? — спросила Валери.
— Не знаю.
— Может, стоит его найти?
— Мы не можем сделать это сами. Придется потребовать от них.
Вошла секретарша Джона и доложила:
— Пришел один китаец, телеведущий или кто-то в этом роде, говорит, что вас знает. Его зовут Та Шу.
— Та Шу? — встрепенулся Джон. — Он здесь?
— Да.
— Пусть войдет.
Кода секретарша вышла, Джон улыбнулся Валери.
— Это может оказаться полезным. Та Шу — сетевая звезда, очень известен в Китае. Я познакомился с ним в Антарктике, давным-давно.
Секретарша вернулась вместе с пожилым китайцем. Они с Джоном обнялись, и Джон спросил:
— Что тебя сюда привело? Записываешь эпизод для своей программы о путешествиях?
Та Шу кивнул. Он был невысоким и плотным, еще не привык к лунной гравитации. Он наградил приятной улыбкой сначала Джона, а потом и Валери.
— Да, я снова записываю свои путешествия. А еще консультирую местных строителей в зоне либрации, в качестве геоманта.
— Отличная мысль! — насмешливо произнес Джон. — Что ж, рад снова повидаться. Помню, как мне понравилась твоя программа из Антарктиды.
— Спасибо. Чудесное приключение. Можно сказать, даже более неземные ощущения, чем здесь. Тут всегда находишься в помещении, как будто в большом торговом центре, только весишь меньше. А там ты на ледяной планете вроде Европы или еще какой.
— Понимаю, о чем ты. Так чем я могу тебе помочь?
— Я пытаюсь разобраться, что произошло с одним моим знакомым, Фредом Фредериксом, мы познакомились при посадке. Он остановился в том же отеле, что и я, мы вместе позавтракали и собирались встретиться в конце дня, но он так и не появился, а служащие отеля сказали, что он уехал.
Джон и Валери переглянулись.
— Что ж, ты прав, — сказал Джон. — Мы тоже о нем беспокоимся. Он впутался в неприятную историю, а потом пропал.
Он объяснил ситуацию. После этого Валери описала, как весь день разыскивала Фредерикса. Та Шу выглядел не на шутку встревоженным.
— Как нехорошо, — сказал он. — Когда случается что-то подобное, начинаются осложнения.
На лице Джона было написано «Не то слово», а Та Шу явно знал его достаточно хорошо, чтобы это уловить, отметила Валери.
— Как думаешь, ты сумеешь нам помочь его найти? — спросил Джон.
— Могу попытаться.
Аналитик в хэфэйском офисе Стратегического совета по искусственному интеллекту снова получил сигнал от ИИ, которого теперь считал наиболее перспективным и активно им занимался, хотя ИИ по-прежнему оставался разочаровывающе бесхитростным и туповатым. Но они все такие. Квантовые компьютеры на порядок быстрее обычных в нескольких видах операций, но их возможности все равно ограничены, как из-за ошибок в программе, так и из-за неадекватности самих программистов. Все равно что бороться с собственной глупостью.
— Новое оповещение, — объявил ИИ.
Недавно аналитик снабдил его голосом Чжоу Сюань, классической актрисы, сыгравшей в фильме 1937 года «Ангел с улицы». Он проверил собственные протоколы безопасности и ответил:
— Слушаю.
— Кто-то на Луне пытался взломать упомянутый ранее Передатчик-3000, и в результате произошли коллапс волновой функции и квантовая декогеренция.
— Ты переместил эти сведения в отдельный закрытый файл?
— Да.
— Передатчик продолжил работать как открытая линия или отключился?
— Отключился, как и предусмотрено его конструкцией.
— Хорошо. Ты можешь определить, кто вмешался в работу аппарата?
— Нет.
— Но такого рода вмешательство всегда оставляет следы.
— В данном случае единственный след — коллапс волновой функции.
— Ты можешь определить, когда это случилось и где?
— Это произошло в 16.42 двадцать третьего июля 2047 года. На Луне.
— А конкретнее?
— В целях сохранения конфиденциальности у аппарата нет GPS. В последний раз камеры засекли его, когда его выносили из офиса Комитета по науке в кратере Шеклтон.
— Но Комитет по науке входит в зону влияния Центрального военного комитета. Их люди присутствуют на Луне?
— Да.
— Боже ты мой. Дорогие коллеги. Предполагается, что им нечего делать на Луне.
— Военная активность на Луне запрещена Договором о космосе 1967 года.
— Прекрасно. Так теперь аппарат в нерабочем состоянии?
— Он может связаться с другим парным аппаратом.
— Но чтобы зашифровать соединение, оба должны находиться в руках одного человека.
— Да.
— А второй аппарат предположительно на Земле. Что сталось с тем, кто привез Передатчик на Луну?
— Я больше его не вижу.
— Погоди-ка. Ты что, его потерял?
— Когда он встречался с губернатором Китайской лунной администрации Ченом Яцзу, у него возникли проблемы со здоровьем. Как и у Чена Яцзу. Тот позже умер. Фредерикса поместили в больницу комплекса южного полюса.
— Чен умер?! И ты говоришь мне это только сейчас?
— Да.
— И почему ты с этого не начал?
— Ты велел мне докладывать об аппарате.
— Да, но Чен! Какова причина его смерти?
— Результаты вскрытия мне недоступны.
— Оба пострадали?
— И Фредерикс, и Чен пострадали.
Аналитик ненадолго задумался.
— Похоже, их подставили.
— Не понимаю.
Аналитик вздохнул.
— И-330, незаметно наведи справки с помощью всех лазеек, которые я оставил в Невидимой стене при ее создании. Занимайся этим через третьи руки. Не оставляй следов. Ищи любые упоминания Чена Яцзу. Постарайся разузнать, с кем он имел дело на Луне, и отследить историю его карьеры на Земле.
— Будет сделано.
— И пожалуйста, поступай, как человеческий разум. Делай предположения и ищи доказательства. Посмотри на все, что обнаружил, и попытайся найти объяснения для поведения индивида или организации с помощью Байесовского анализа и других твоих алгоритмов. Примени свои способности для самосовершенствования!
— Будет сделано.
Аналитик снова вздохнул. Он чувствовал себя Мао Цзэдуном, увещевающим массы: делайте все, на что способны, используя все, что есть под рукой. И это в разговоре с поисковой системой!
Ну что ж, от каждого по способностям.
Он сел и опять задумался над тем, как запрограммировать саморазвитие ИИ. Новые работы в Чэнду с простыми поисковыми алгоритмами методом Монте-Карло вкупе с комбинаторной оптимизацией натолкнули его на кое-какие идеи. Увы, обучение все равно оставалось поверхностным, если основывалось на строгом своде правил и данных. Само название напоминало о шумихе вокруг ранних прототипов ИИ. Если хочешь выиграть в шахматы или го, это одно, но в большом многовариантном мире ИИ нужно нечто большее, чем просто обучение. Нужно встроить в него символическую логику ранних версий ИИ и различные программы, которые заставят его «впасть в детство», то есть действовать хаотично и развиваться. А еще нужно заставить ИИ учиться автоматически, чтобы алгоритмы создавали новые алгоритмы.
Все это очень сложно, и даже если он сумеет справиться с частью задач, то в лучшем случае получит лишь передовой поисковый алгоритм. Искусственный интеллект — лишь фигура речи, а не реальность. Невозможно и близко подойти к настоящему сознанию — у мыши больше сознания, чем у ИИ, в степени, равной практически бесконечности. Но, несмотря на всю ограниченность, эта комбинация программ могла обнаружить гораздо больше, чем он способен предположить. К тому же всегда остается возможность быстро объединить усилия. Потому что кое-чем квантовые компьютеры точно могли похвастаться — они и впрямь работали очень быстро.
Всегда приходится взобраться на холм, чтобы посмотреть, что за ним. Около двухсот тысяч лет назад мы покинули Африку, каждый раз перебираясь через следующую гряду, и примерно двадцать тысяч лет назад мы распространились по всей земле. Вообще-то, судя по недавним удивительным находкам в Бразилии, мы расселились по всей земле около тридцати тысяч лет назад.
До некоторых мест оказалось особенно трудно добраться. Например, люди поздно появились на островах в Тихом океане, затерянных посреди пустынных морей. Под конец долгого исследования нашей планеты пришлось изобретать новые виды транспорта, чтобы посетить неизвестные человеку места. Люди испытывали особый интерес к этим путешествиям, невозможным в прежние времена. Это было испытание нашего мужества и изобретательности, создание новых артерий, использование самых передовых технологий. В терминах инь-ян это был не водный поток инь, а взрывная волна ян. Сумеем ли мы сделать следующий шаг?
К началу девятнадцатого столетия прежде невозможные путешествия — по крайней мере, невозможные для европейцев, — включали Северо-Западный проход и внутренние части Африки. Позже в том же столетии цели сместились к Северному и Южному полюсам, оба в равной степени труднодоступные. Но в начале двадцатого века добрались и до них. Внимание сосредоточилось на вершине Эвереста и Марианской впадине, самой высокой и самой глубокой точках на глобусе.
После того, как покорились и эти места, когда, казалось бы, мы побывали везде, люди стали пересекать Тихий океан на примитивных плотах, чтобы понять, могут ли современные люди воспроизвести путешествия древних. Это были вершины археологии и вроде бы конечный пункт, ведь мы уже покорили всю планету. Но тогда, к всеобщему изумлению, русские и американцы запустили животных и людей на земную орбиту, выше неба. А потом, что еще более поразительно, американцы отправили человека на Луну.
Кто мог себе такое представить!
Но мой друг Оливер однажды попросил меня обратить внимание, как часто после подобных подвигов люди заселяют эти места. Теперь люди живут на Южном полюсе, круизные лайнеры заходят на Северный, туристы предпринимают опасные восхождения на Эверест. Люди работают в космосе. Но большинство проявляет мало интереса к подобной деятельности. Несколько десятилетий все глаза были обращены к Марсу, но когда несколько лет назад там впервые высадились люди, основав крохотную базу в Лабиринте Ночи, к Марсу быстро утратили интерес. Теперь фокус снова сместился.
То есть, очевидно, нас интересует не какое-то конкретное место, а скорее возможность до него добраться. Нас завораживает сам процесс покорения, а не цель. Пожалуй, в этом есть черты нарциссизма. Так вот, в наши дни мы слышим об астероидах, спутниках Юпитера и Сатурна, облаках Венеры и так далее. Теперь наш интерес прикован к этим местам, наше главное побуждение — перевалить за новый холм и посмотреть, что за ним.
В общем, теперь я здесь, на Луне. После того как американцы высадились на ней в двадцатом веке, они покинули ее, и долгое время Луна на небе оставалась такой же пустой, как и во все прежние времена. Кипенно-белый шар из обломков. Без воздуха, иссушенная и замороженная, безжизненная, без извлекаемых ресурсов. Зачем туда возвращаться, если мы уже на ней побывали?
Это вопрос для другой передачи. А пока что могу сказать, что мы все-таки вернулись, как вы увидите в программах, которые я буду транслировать в ближайший месяц. Сначала на Луну устраивали частные полеты, финансируемые «космическими кадетами» и другими людьми, интересующимися космосом. Их усилия вновь разожгли пламя. За этим последовали усилия Китая, поскольку на двадцатом съезде народных представителей в 2022 году китайская коммунистическая партия и ее лидер, председатель Си Цзиньпин, решили, что Китай будет развивать Луну, сделает ее частью китайской мечты. За двадцать пять лет, последовавших за этой резолюцией, Китай сделал на Луне очень многое.
И вот мы снова на Луне. Я обнаружил, что это интересное место. Голое, слабо освещенное и выглядит странно, даже неприятно. Я посетил на Земле двести тридцать две страны, а теперь оказался на Луне. Можно сказать, везде побывал. Но куда бы я ни отправился, я не могу убежать от себя — из страны, которую мало кто в состоянии познать по-настоящему. Может, мы ждем следующего шага, чтобы не смотреть на самих себя. А значит, это не нарциссизм, а попытка забвения потребности и изучения себя в пользу открытий новых миров.
Та Шу остановил запись своей сетевой программы, ощутив, что это замечание снова уводит его в ту сферу, которой он не хочет делиться со зрителями, он приберегал ее только для поэзии. Он не сомневался в том, что мир куда интереснее мыслей старика, и пытался во время рассказов о путешествиях сосредоточиться на мире.
Он ехал на север, по ветке «Зона либрации», и записывал историю своего путешествия, чтобы отвлечься от тревоги за молодого американца, не считая прочих тревог. Как все чаще случалось в последнее время, повествование сошло с намеченного пути. Но позже можно будет что-то вырезать и что-то вставить.
В любом случае, поезд подходил к месту назначения, пора встретиться со старым другом Чжоу Бао в смотровом павильоне, устроенном на гребне кратера Петров. Когда поезд остановился, Та Шу осторожно встал, двигаясь вперед слегка неуклюже, как медвежонок. Он слегка качнулся на ступнях в своего рода замедленном танце. Вслед за провожатыми он направился дальше по залу и вверх по широкой лестнице к павильону. Вся соль была в том, чтобы двигаться медленно, как поток воды.
Его радостно поприветствовал Чжоу Бао:
— У нас есть немного времени до восхода Земли, — сказал он. — Позволь представить тебе кое-кого из моих здешних друзей, тебе они понравятся.
— С удовольствием, — отозвался Та Шу.
Чжоу махнул рукой в сторону открытого коридора и двинулся туда своей обычной походкой.
На Земле он хромал и ходил враскачку. Его голова, большая, лысая, почти круглая, была похожа на шар для боулинга. В маленьких широко расставленных глазах читались недюжинный интеллект и уверенность. Ему и не требуется выглядеть или двигаться как все остальные, говорил этот спокойный взгляд. Здесь, на Луне, его походка выглядела скорее прыгающей. О причине хромоты — давней автокатастрофе, унесшей жизнь его жены, когда они столкнулись с пьяным водителем, давно уже не упоминали. Это было событие из прошлой жизни, прежней реинкарнации, и теперь пора жить сегодняшним днем, говорил его взгляд.
Он повел Та Шу по коридору с окнами на одной стороне и зеленой тканью на другой. Снаружи виднелось другое здание, с двумя длинными окнами, одно над другим, похожее на то, в котором они находились. На крыше лежала гора обломков высотой почти со здание. Обычный здесь стиль, пояснил Чжоу, здания с окнами друг напротив друга, а между ними канава.
Такое расположение предохраняло от радиации и микрометеоритов, а кроме того, здания неплохо освещались. В лунной гравитации можно было положить на крышу здания множество камней, никак его не повредив. Там до сих пор трудились роботизированные бульдозеры и самосвалы, наваливая на здание дополнительный реголит. Чжоу сказал, что подобное строительство происходит во всей прилегающей к южному полюсу области. Работы не полностью автоматизированы. С подобной стандартной конструкцией зданий, автоматизированными работами и сном в центрифугах Луна становится безопаснее для людей, чем в первые дни, хотя прошло всего-то двадцать лет, но кажется, будто то было время далеких пионеров — несомненно потому, что никто из нынешних поселенцев не был здесь в то время.
Чжоу провел Та Шу в комнату с высоким потолком, теплую и влажную. Та Шу быстро понял, что это нечто вроде зоопарка. Или просто обезьянник — в большой стеклянной клетке в центре висели трапеции, крутящиеся колеса и канаты с узлами, а еще там были гиббоны. Похоже, только гиббоны.
— Гиббоны! — воскликнул Та Шу.
Ему нравились эти маленькие родственники человека, он провел многие часы, наблюдая за ними в зоопарках по всей Земле. Их невозмутимые морды напоминали Бастера Китона, но акробатические трюки они проделывали даже лучше него. А еще они были замечательными певцами, если можно назвать это пением. Скорее, они издавали звуки. В этом, пожалуй, они менее всего походили на людей.
— Да, гиббоны, — ответил Чжоу. — А в комнате за углом есть еще сиаманги и другие мелкие обезьяны. Они здесь для медицинских экспериментов. Но мне кажется, еще и скрашивают унылые будни. Учат нас правильно двигаться. Я часто за ними наблюдаю.
— Хорошая мысль, — согласился Та Шу. — Я частенько ходил на них посмотреть в берлинском зоопарке.
— Значит, ты поймешь, какая от них здесь польза.
Из дверей, расположенных на половине высоты стены, напротив окна, где стояли Чжоу и Та Шу, появились две семьи гиббонов. Молодняк немедленно рассыпался по вольеру, и Та Шу вскрикнул, когда обезьяны прыгнули вниз по дуге, как белки-летяги, растопырив руки и ноги. Падали они медленно, но все же летели вниз, и казалось, что приземление будет смертельным, пока они не схватились за веревки, затормозив. По сравнению с тем, что привык видеть Та Шу, это выглядело невероятным, несмотря на то, что гиббоны на Земле могли прыгать на огромное расстояние. Один смельчак схватился за веревку и качнулся по загону, а потом выпустил ее и полетел, закинув ноги выше головы, как прыгун с шестом.
— Великолепно! — воскликнул Та Шу.
Потом загикало и старшее поколение, с поднимающейся тональностью в голосе — не совсем по-человечески, но и не совсем по-звериному. У-у-у-уп! Они подначивали остальных тоже присоединиться к крику, пока весь загон не зазвенел от сливающихся нот обезьяньей музыки. Была ли это радость, смех, злость, предупреждение? Невозможно определить. Этот язык, как и музыка, был совершенно чуждым. Та Шу тоже присоединился к хору, стараясь сымитировать хотя бы тональность братьев меньших, если не может повторить их полет. Поняли ли они его, да и услышали ли вообще, оставалось неясным. Но было приятно попытаться повторить эти звуки.
Чжоу Бао засмеялся и тоже загикал, хотя и не с такой же ловкостью, как Та Шу, немало практиковавшийся в этом в берлинском зоопарке. Чжоу указал на одного особо сумасбродного акробата, и они наблюдали, как остальные следуют примеру этого гения в воздушных прыжках со всем возможным изяществом.
— Как в старом цирке! — сказал Чжоу.
— Они просто фантастические, — произнес Та Шу. — Так и хочется тоже попробовать, правда?
— Нет. Хотя, когда смотришь на них, это выглядит простым. — Чжоу посмотрел на стену над головой. — Пора вернуться в павильон. Ты должен увидеть самое начало.
Они с легкостью зашагали к павильону. После бравады гиббонов Та Шу пытался подпрыгивать, на что не решался раньше. Если они могут, то почему бы и ему не попробовать? Для этого требовалось немного расслабиться и понять, что все эти движения — не что иное, как танец.
Он последовал за Чжоу в зал с большим окном и сел на кушетку. Цифровые часы на стене оказались таймером с обратным отсчетом.
— Уже скоро, — объявил Чжоу. — Вон у той бороздки на холме, видишь? — показал он.
— Всегда в одном месте?
— Нет, не всегда. Она движется над горизонтом по так называемой фигуре Лиссажу, то есть по неправильной окружности, вписанной в прямоугольник. Каждый раз это выглядит немного по-разному, но всегда Земля появляется где-то над тем холмом и заходит чуть левее.
— Разнообразие — это хорошо.
— Да. Так ты надолго на Луну?
— Не очень. Еще около месяца. А ты?
— Моя командировка почти закончена. Я должен улететь домой и снова нарастить кости. Даже центрифуги для меня теперь недостаточно.
— Сколько ты уже здесь?
— В этот раз — четыреста дней.
— И хочешь снова сюда вернуться?
— О да. Иногда я подумываю навсегда покинуть Землю.
— Но это ведь запрещено, верно?
— Да. И вероятно, оно и к лучшему.
— Но некоторые же все равно так поступают? Ускользают из-под надзора?
— Возможно. Здесь есть несколько частных поселений, и некоторые старатели скитаются от одного к другому. Может, им это нравится. Но большинство подчиняется правилам.
— И все же один мой знакомый американец пропал.
— Который? И как это случилось?
Та Шу объяснил. Чжоу Бао нахмурился и на какое-то время уткнулся в свой браслет.
— Ничего хорошего, — заявил он. — Я не могу сказать, где он.
— А думал, что сможешь?
— Да.
— И что, по-твоему, случилось?
Чжоу вздохнул.
— Ну, как ты и сам можешь предположить, здесь идет нешуточная драка кланов.
— Как и везде.
— Да. И тот, кто забрал американца, подставляет подножку местной администрации — выглядит так, будто она не контролирует ситуацию и нужно прислать сюда кого-то более надежного. И если администрации не удастся это предотвратить, то она лишится власти. Исчезновение превращает его в серьезную проблему наших взаимоотношений с американцами.
— Но местные власти уж наверняка должны знать, где этот американец!
Чжоу Бао покачал головой.
— Не думаю. Если бы знали, он бы объявился. Потому что иначе у них возникнут большие неприятности. — Он махнул в сторону окна. Таймер приближался к нулевой отметке. — А теперь давай посмотрим.
Прозвенел сигнал. И в ту же секунду линия горизонта, граница между черным небом и белым холмом, озарилась голубым.
Та Шу вскочил на ноги, переполняемый чувствами. В легкой лунной гравитации любое необдуманное движение могло сшибить с ног. Но увидев эту потрясающую синеву, он не мог не качнуться вперед, а потом шагнул назад, чтобы восстановить равновесие. Он протянул руку и дотронулся до холодного оконного стекла, понимая, что может заляпать пальцами чистейшую поверхность. Голубая точка на горизонте расширилась влево и вправо и слегка побелела: океан покрывали облака.
— Ты когда-нибудь видел чистый синий цвет? — спросил Та Шу.
— Конечно. Чистейший. Тихий океан занимает почти половину Земли, и иногда над ним нет облаков. И порой он появляется первым.
— Наверное, очень красиво.
— Да, — кивнул Чжоу. — Всегда. Ты видишь свой дом. И чувствуешь, что это твой дом.
— Да. — Та Шу приложил руку к сердцу. — Это что-то вроде голода. Или страха.
— Ностальгия, — предположил Чжоу. — Или гордость.
Чжоу использовал для обоих понятий западные названия, и Та Шу покачал головой, словно обдумывая это.
— Мне кажется, лучше всего это описали предки, — сказал он. — Те, безымянные, давным-давно. — И в доказательство продекламировал свою любимую поэму в стиле юэфу, которая выглядела как нельзя более подходящей к этой минуте:
— О да, юэфу, — сказал Чжоу. — Похоже, они уже тогда все знали, правда?
— Да.
Та Шу мотнул головой на их родной дом, превратившийся в голубой полумесяц над белым холмом, размером не больше ногтя, но когда Земля взойдет полностью, то станет вчетверо шире, чем Луна, видимая с Земли, то есть по площади — в четырнадцать раз больше.
— Она так прекрасна! — воскликнул Та Шу, нетерпеливо ожидая, когда Земля покажется целиком. — Именно об этом всегда и говорили древние поэты.
Чжоу кивнул.
— Вот почему мы здесь — чтобы увидеть такие восходы и закаты.
— И сколько времени она висит на небе?
— За два дня она восходит полностью, и после этого видна около шестнадцати дней, а потом снова скрывается на восемь, до следующего месяца.
— И эта зона составляет двести километров в ширину?
— Да, если считать ту часть, где над горизонтом встает лишь узкая полоска Земли. Конечно же, мы ведем строительство в том месте, где ее видно максимально.
Та Шу смотрел, как их родной мир взбирается над холмом — так медленно, что и не заметишь движение, хотя теперь голубой полумесяц стал больше.
— Она выглядит даже больше, чем на фотографиях, тебе не кажется?
— Вероятно, из-за того, сколько внимания мы ей уделяем.
— Или любви, — сказал Та Шу.
— Или из-за наших страхов! Все-таки это наш дом. Большой, но в то же время маленький. И мы так далеко от него забрались.
Некоторое время они смотрели на Землю молча. Голубой, цвет жизни.
— Похоже, дома не все гладко, — сказал Та Шу, чтобы посмотреть, как отреагирует старый приятель.
— Да. Многие встревожены.
— Может, партия распустит народ и выберет себе другой.
— Кто это сказал? — рассмеялся Чжоу.
— Бертольд Брехт.
— Ах да. В прошлом году в одноименном кратере ставили пьесу «Жизнь Галилея».
— В кратере Галилея или в кратере Брехта?
— Кратер Брехта? Он же на Меркурии.
Та Шу покачал головой.
— Не думаю. Пока что Коммунистическая партия еще не отправляла туда актеров.
Они засмеялись.
— Ты ведь не член партии? — спросил Чжоу.
— Нет. Геомантов и поэтов не особо жалуют.
— Но ты же знаменитость. А поэзия ценится высоко. Я слышал, что председатель Мао любил писать стихи.
— И да, и нет. Моя поэзия уже в прошлом.
— Правда? — Чжоу показал на вид из окна. — И даже это не вдохновит твое перо?
— Нет. Антарктика научила меня, что иногда в языке не хватает слов. Думаю, это как раз тот самый случай.
— Тебе не стоило бросать поэзию. Все мы в молодости зачитывались твоими стихами.
— Это было давно. Когда люди еще читали стихи.
— Думаю, и до сих пор читают. Браслеты прекрасно для этого подходят. И к тому же мы сейчас в такой поэтической ситуации! Нам стоит поступить как Ли Бо и Ду Фу[81] — разделить бутылку вина и обмениваться стихами о том, что мы видим.
— Мысль о вине мне нравится.
Чжоу засмеялся, подошел к шкафчику и налил по бокалу.
— Вино бесполезно без поэзии, — сказал он. — В таком случае оно всего лишь этанол, яд.
— Возможно. — Они чокнулись и отпили по глотку. — За лунную богиню Чан Э и ее эликсир бессмертия.
— И за ее преданность своему мужу И, — добавил Чжоу.
— За преданность? А я думал, что она украла у него эликсир бессмертия.
— Нет. Она выпила его, только чтобы не дать Фен Мену его украсть. А потом она улетела на Луну, чтобы это скрыть.
— А мне это кажется подозрительным, — сказал Та Шу. Он пытался припомнить миф. Чан Э не только украла у мужа эликсир бессмертия, но и забрала его кролика — именно этого кролика теперь видно, когда смотришь на полную луну — кролик И, помешивающий в миске эликсир бессмертия. Что-то в этом роде.
Теперь Земля превратилась в тонкий бело-голубой полумесяц над белым холмом.
Под облаками виднелся клочок суши с разными узорами — зелеными и коричневыми. Удивительно, сколько деталей удалось разглядеть на таком расстоянии.
— Погоди-ка, — сказал Та Шу, — это же низ Южной Америки, только направленный вверх?
— Мы ведь в Южном полушарии, не забыл? А значит, вверх тормашками, если можно так выразиться.
— Ну конечно. Мне бы следовало знать, как геоманту.
— Но ты ведь не настоящий лунатик, дружище, пока еще нет.
Та Шу зачарованно уставился на голубую планету, рассматривал через окно ее очертания. Какой же это сложный мир. Даже Китай никто не в состоянии понять. А если прибавить весь остальной мир…
Два друга пили вино и наблюдали за вырастающей за окном планетой.
Чжоу налил еще по бокалу. Они сидели у окна и разговаривали о былых временах. Через некоторое время Чжоу снова предложил поиграть в древних поэтов. Та Шу выпил уже достаточно, чтобы согласиться, предупредив приятеля, что будет придерживаться лаконичного стиля, который развил в Антарктиде и который хорошо ему послужил, по крайней мере, пока он совсем не покончил с поэзией.
Та Шу задумался и что-то написал. Когда Чжоу Бао попросил его прочитать, он продекламировал:
Чжоу наклонил большую голову, так что она, казалось, вот-вот скатится с плеча.
— Может, тебе следует задуматься над тем, что краткость была присуща твоему стилю в середине жизни. В юности ты был цветист, как Хань Юй. В зрелом возрасте стал краток. Может, пришло время подумать над конечным стилем?
Та Шу кивнул, размышляя. Хотя он не думал об этом в таких терминах, но вдруг его осенило, что Бао может быть прав. Несомненно, в последнее время у него возникали порывы писать стихи.
Чжоу прочел свой вариант:
Для слова «дом» он использовал слово
— Отлично! — сказал Та Шу. — Ты и сам теперь поэт.
Позже, когда Та Шу готовился ко сну, но еще до того, как комната начала вращаться в центрифуге, в дверь постучал Чжоу.
— Новые сведения, — сказал он, приподнимая запястье, чтобы продемонстрировать браслет. — Только что прямо в центре нашего комплекса на Южном полюсе высадились американцы. Говорят, хотят построить ретрансляционную вышку на Пике восьмидесяти одного процента вечного света.
— И это как-то помешает нашей деятельности?
— Нет, это как раз за пределами зоны нашего строительства.
— Тогда, может, и ничего страшного.
— Интересно, не связано ли это с исчезновением твоего американского знакомого?
— Понятия не имею, а ты как думаешь?
— Думаю, что все это связано.
— И тебе придется поехать на Южный полюс, чтобы с этим разобраться?
Чжоу Бао посмотрел на него.
— Нам обоим придется. Тебя там тоже хотят видеть, из-за того, что ты провел много времени с американцами в Антарктиде.
Та Шу вздохнул.
— Могу я хотя бы совершить свой обычный моцион перед отъездом?
— Да. Завтрашний поезд отходит в три. Завтра утром тебя сопроводят, чтобы ты совершил свою прогулку, посвященную фэншуй.
Друзья мои, похоже, на Луне происходит сейчас много таинственного.
И, как сказал мой друг Бао, все это связано. Вероятно. Но я уже начинаю в этом сомневаться. Хотя события развиваются очень быстро.
Вот что происходит, когда фабрики строят фабрики. В лунных породах много металлов и безграничное количество кремнезема. А на Пике вечного света всегда в достатке солнечной энергии для извлечения и переработки этих материалов. Большую часть работы делают компьютеры, 3D-принтеры и роботы-сборщики, (а люди, как обычно, исполняют роль смазки в местах трения,) а люди следят чтобы все механизмы работали. При помощи машин здесь вырыли подземные помещения и наполнили их воздухом. Добыли минералы и построили механизмы, а потом привезли углерод и азот, вырастили в теплицах растения, пригодные в пищу, и древесину для внутреннего строительства. Чем больше мы строили, тем быстрее наращивали темп, как обычно и происходит.
Конечно, для этого процесса требовалось привезти с собой много всего — настоящую смазку, пластмассы и другие получаемые из нефти материалы, а также много прочих нужных элементов, не существующих на Луне, включая почти весь углерод и азот, необходимые для жизни. Нам пришлось отправить сюда массу всего, а это означало усовершенствование космических полетов.
Увы, нет более удобного способа доставить что-либо с Земли, кроме как на ракетах, но можно построить эти ракеты на Луне, отсюда их проще запускать, чем с Земли. Если перемещать материалы, а не людей, можно создать большие грузовые корабли и запустить их на полустабильных орбитах в форме восьмерки между Землей и Луной. Шаттлы могут перехватывать их и перевозить грузы с этих больших кораблей, таким образом минимизируются затраты на транспортировку. Без людей на борту ракеты будут проще и дешевле, можно придать им более высокое ускорение. Таким образом, роботизированные космические перевозки ускорили заселение Луны.
И все это привело к впечатляющим результатам, таким как огромный комплекс на южном полюсе и вереница поселений в зоне либрации.
Сейчас я как раз покинул одно из таких поселений в кратере Петров, чтобы выйти на поверхность Луны. Для этого мне пришлось надеть скафандр, я вышел через шлюз и теперь гуляю по поверхности Луны. Я впервые хожу прямо по Луне. Могу заверить, на редкость странное ощущение!
Снаружи сейчас день. Мне сказали, что это лунное утро, между зарей и полуднем. Тени черны, но не совсем угольно-черные, солнечный свет отражается от других поверхностей и слегка высветляет тени, и по вариациям черного и серого в тени я могу составить представление о форме холмов. А там, где поверхность освещена, все очень ярко. Мы находимся примерно на двадцати градусах широты, и солнце довольно высоко над горизонтом.
Лицевой щиток скафандра затемнен, чтобы солнечный свет не повредил глаза. Не знаю, как бы все вокруг выглядело, если бы не затемнение. Его можно регулировать, так что давайте уберем его и посмотрим. Ого! О да! Затемнение оказалось гораздо сильнее, чем я предполагал. Наверняка еще и поляризованное. А сейчас я вообще ничего не вижу. Я ослеплен. Без затемнения все вокруг просто взрывается светом. Я даже в тени ничего не вижу. Как будто солнце — это бог, ударивший меня световым жезлом за то, что посмел на него посмотреть. Ух ты!
Я снова вернул затемнение, но придется подождать, пока расширятся зрачки. Наверное, они пытались полностью схлопнуться! Интересно, возможно ли это. Теперь все стало контрастным. Никаких оттенков серого, лишь резкий белый цвет, а там, где его нет, зернистый черный. Я больше не вижу звезд. Небо даже черней теней на поверхности. Только резкие контрасты. Черный и белый. Черный — как вороново крыло, поглощающее весь свет. Такое впечатление, что я сошел с ума или у меня был инсульт. Но это всего лишь контакт с реальностью. Потрясающий контакт — сплав восторга и ужаса.
В Китае в список семи эмоций[82] это сочетание не входит, но мне кажется, я могу понять, что это такое. Высокое и подлинное чувство — дух перед лицом чистой материи, в понимании Гегеля.
Под моими ногами белая поверхность, то здесь, то там проступают тени от скал. Зрение возвращается. Камни лежат на покрывале из белой пыли, похожей на снег или лёсс[83]. Камни рассеяны беспорядочно, но их принесло не потоком, ледником или волной — вода в любом случае ни при чем. Это становится очевидным, стоит лишь оглядеться. Камни выглядят как-то неправильно. Никакая сила их не отсортировала, размеры совершенно разные — мелкие, большие и средние.
Их как будто сбросили с неба, и так оно и есть. Многие размером с кастрюлю или корзину, почти все похожи на грубо скругленные кубы, без острых граней, как в земных горах, где многие камни отколоты недавно. Здесь они не выветрены, а подвергались лишь воздействию солнца. Миллиарды лет дождей из фотонов, без защитного экрана из облаков или хотя бы воздуха, потихоньку откалывали края камней. Сглаженные фотонным дождем камни выглядят не так, как, например, под влиянием обычного дождя. Я вспоминаю эрозию скал в Сухих долинах Антарктики, где камни формировались с помощью наполненного песком ветра.
На эти же воздействовал солнечный ветер. И их здесь множество. Приходится через них переступать. В старых фильмах про астронавтов программы «Аполлон» это не очень заметно, но те астронавты, в точности как и я, старались не наступать на камни или вдавливать их в пыль.
Еще одно мое сходство с астронавтами «Аполлона» и всеми, кто ходит по поверхности Луны, заключается в том, что мне приходится подстраивать под гравитацию походку. Здесь все то же самое, что и в помещении, только тут я еще и в скафандре, то есть все-таки не совсем то же самое. На Луне я вешу около десяти килограммов, а скафандр с запасом воздуха — еще примерно столько же. Значит, около половины ощущаемого веса. Я чувствую себя очень легким. Я прыгаю. Ого! Осторожней! Как вы могли догадаться по изображению, я упал на колени. Но снова встать очень легко.
Э-э-э, погодите-ка… Не так-то легко! Непросто сохранить равновесие. Я должен восстановить его, подождите секунду. Это что-то вроде танцевальных па. Танец и есть — приходится подпрыгивать и всегда выставлять одну ногу вперед. Красота!
Я медленно разворачиваюсь в надежде, что восстановлю равновесие, если вдруг его потеряю, и замечаю, что холмы тоже выглядят странно. Они не тектонического происхождения, не результат воздействия дождя, рек, ледников или ветра. Они выглядят противоестественно. Как-то по-другому, хотя и не поймешь, что не так. Но противоестественность всегда пугает и кажется неправильной. Эти холмы сформировались благодаря метеоритам, врезающимся в Луну на космической скорости, большей, чем скорость приземления нашего быстроходного корабля.
Бум! Невероятный удар! Огромная масса камня испарилась и расплавилась, ее выбросило вверх и в стороны, и она упала вокруг места столкновения в форме кругов или овалов. В основном кругов. Для овалов удар должен быть скользящим. В общем, удар за ударом круги наслаивались друг на друга, как новые буквы поверх стертых старых. Более поздние удары, таким образом, пришлись не на твердые базальтовые или лавовые бассейны, а на ранние круги из осколков. Медленно, но неумолимо это сделало поверхность бугристой. Учитывая все это, она должна бы стать еще более неровной, но все это произошло давным-давно, и с тех пор солнце разломило камни на части, превратив их в бесконечный ковер пыли.
Когда я подпрыгиваю на этой пыли, то погружаюсь не глубоко. Видимо, она хорошо спрессовалась под влиянием лунной гравитации. Впервые высадившись на Луне, люди еще этого точно не знали. Астронавты с «Аполлона» могли утонуть и просто исчезнуть в мягкой пыли, как в зыбучих песках. Но не утонули. Ученые вычислили, что будет именно так, и решили провести эксперимент и выяснить, доверившись своим расчетам. А астронавты поверили ученым. Один из них сказал так: «Работая в этой программе, я действовал слегка опрометчиво». Слегка! Ха! Это ведь настоящее доверие по фэншуй! Мы каждый день вверяем свою жизнь геомантам.
Сегодня я взял с собой все необходимое для повторения еще одного эксперимента программы «Аполлон», о котором я знаю. На его проведение астронавтов, как говорят, вдохновил Галилей, предсказавший результат. Вот тут у меня обычный молоток и перо. Похоже на голубиное, маленькое. Я протягиваю молоток в одной руке и перо в другой и бросаю их одновременно. Ух ты! Ха-ха-ха, вы это видели? Поверить не могу! Наверное, никогда в жизни не видел ничего более странного. Они упали не очень быстро, что само по себе удивительно, но чтобы с одной скоростью? Молоток и перо? Я с трудом верю своим глазам! Подождите-ка, повторю еще раз. Сложно подобрать перо перчатками. Сплошная пыль. Ну вот, получилось.
Ого! И снова все повторилось. Одинаковая скорость. Теперь я уверен в том, что это особенное место. Я в вакууме. По правде говоря, это пугает. Представлял себе это место совсем по-другому. Не просто как в Синьцзяне[84] или Тибете.
А теперь я снова пройдусь. Ого, глазам своим не верю! Мне хочется прыгнуть, и наверняка я смогу подпрыгнуть высоко. Ух ты! Попробую прыгнуть еще повыше, и еще разок. Я прямо как кролик, а то и кенгуру! Ха-ха-ха, простите, нужно взять себя в руки, но… Ха-ха-ха, ну ничего себе! Это не так-то просто. Прыг! На Луне так забавно! Но и страшновато! И вроде не должно быть смешно, но не могу удержаться! Не могу прекратить скакать! Да и зачем? Прошу меня простить, если я вдруг взлечу.
Когда я подпрыгивал, горизонт слегка смещался. Он такой близкий и такой неровный, что кажется, я могу заглянуть за горизонт, просто подпрыгивая! В поле зрения появляются белые вершины холмов за ближайшей тенистой впадиной, а потом снова исчезают, появляются и исчезают. Это так странно, ну до чего же странно!
В тот же день Та Шу и Чжоу Бао сели на поезд и поехали на юг. Уставший после прогулки Та Шу задремал и проснулся, только когда поезд с шипением остановился в кратере Шеклтон. После станции Петров большой комплекс выглядел очень солидно. Чем-то напоминал земные торговые центры. Та Шу вспомнил, как станция Макмердо в Трансантарктических горах постепенно разрослась до большого города. Так и здесь. Шеклтон — это лунный Макмердо, а станции на периферии — как полевые лагеря.
Они обнаружили, что большинство тех, кто им встречался на станции, по-прежнему взбудоражены известием о высадке американцев на северной оконечности кратера Ибн-Бадж, на Пике восьмидесяти одного процента вечного света. Это было самое солнечное место, еще не занятое тем или иным строением китайцев, что, несомненно, и объясняло выбор американцев. Посадочный модуль представлял собой старомодный цилиндр, по сравнению с китайскими он выглядел массивным. Не считая радиооповещения диспетчерской космопорта по прибытии, американцы не связывались с китайцами до посадки. А после позвонили в администрацию, чтобы поздороваться и пригласить ее представителей обсудить цель своего прилета.
После смерти Чена Яцзу и возвращения на Землю партийного секретаря Ли Бинвэня местное руководство постоянно менялось. Вышло так, что именно инспектор Цзян Цзянго спросил Та Шу и Чжоу Бао, не хотят ли они нанести визит новоприбывшим американцам. Он упомянул старую дружбу Та Шу с Джоном Семплом, а Чжоу Бао лучше всех местных китайских дипломатов говорил по-английски.
— С удовольствием, — ответил Та Шу. — Хотя, сдается мне, Джон не будет руководить той американской станцией.
— Это не имеет значения, — сказал инспектор Цзян. — Все-таки будет лучше, если этим займетесь вы. Личные отношения всегда важны.
От Шеклтона до американского посадочного модуля, стоящего на внешней стороне кратера Ибн-Бадж, предстояла короткая поездка по гребню. Солнце, как обычно, висело низко над горизонтом. Американский посадочный модуль выглядел как раздутый цилиндр на коротких ножках.
Прибывший из китайского комплекса Та Шу не мог избавиться от мысли, что это транспортное средство — просто кроха, напоминание о спускаемых модулях «Аполлона», еще сохранившихся на другой стороне Луны. Эти же серебристые цилиндры американцев в ширину были почти такими же, как в длину, а под толстой ракетой торчали шесть ножек.
Чжоу Бао подвез их прямо к цилиндру и связался с американцами по радио. Дверь шлюза открылась, оттуда выдвинулась кишка и присоединилась к дверце их кара. Через образовавшийся туннель они вскарабкались в посадочный модуль. На нижней палубе их встретили рукопожатиями трое американцев, представились они как Смит, Аллен и еще один Смит из НАСА, Госдепартамента и Национального научного фонда. Когда все расселись, Та Шу спросил Смита из ННФ, знает ли он кого-нибудь из его знакомых по Антарктической программе США. Оказалось, что они оба знают нынешнего главу Антарктической программы, и Смит ввел Та Шу в курс текущих исследований.
Когда они покончили с этими маленькими дипломатическими любезностями, Аллен поставил на стол лунный глобус. Наверху находился южный полюс, красные точки на нем отмечали китайские поселения.
— Итак, мы вот тут, — сказал Аллен, указывая на синюю точку среди красных прямоугольников.
— Да, — отозвался Чжоу с легкой улыбкой, — мы заметили.
— Мы полагаем, что вы не будете возражать против нашего присутствия, — сказал Аллен. — По ряду причин нам необходима станция на южном полюсе.
— Кто угодно может строить поселения на Луне в любом месте, не занятом существующими поселениями, — ответил Чжоу. — По Договору о космосе. Китай его подписал и согласился со всеми условиями. Статья девять договора гласит, что если любая сторона, подписавшая договор, считает, что действия другого государства помешают ее мирной эксплуатации и использованию космоса, то она может потребовать обсуждения таких действий.
— Да, — согласился Аллен. — Вообще-то мы и сами хотели сослаться на эту статью. Мы намерены заняться геологоразведкой этой области. Но опасаемся, что ваши работы здесь помешают нашим научным исследованиям.
Чжоу кивнул.
— В договоре сказано, что вы можете потребовать обсуждения подобных действий или экспериментов. Так значит, теперь вы этого потребовали, я тому свидетель. Мы передадим ваше требование начальству, а оно все обсудит с руководством в Пекине. Это не займет много времени.
— Мы понимаем.
— А пока что мы тоже хотели бы взглянуть на ваше поселение на северном полюсе.
— Это зачем?
— Что ж, проблема все та же. Мы пытаемся определить происхождение и возраст льда в кратерах на обоих полюсах и тщательно сохраняем кратеры южного полюса в первозданном состоянии, пока не проведут соответствующие исследования. Но мы озабочены состоянием льда на северном полюсе, потому что, судя по наблюдениям с орбиты, вы пробурили все кратеры со льдом.
— Вам следовало бы построить базу и там, — предложил Аллен.
— Вероятно. Уверен, такая возможность рассматривается.
Все уставились на лунный глобус.
— Это будут решать в Вашингтоне и Пекине, — сказал Та Шу. — Так, может, расскажете подробнее, чем вы собираетесь заниматься на южном полюсе?
— Наша задача — за полгода установить радиопередатчики и изучить местность.
— Слишком много времени придется провести в таком ограниченном пространстве, — заметил Чжоу, осматриваясь. — Вы всегда желанные гости в наших многочисленных сооружениях.
— Спасибо.
— Вы сможете отправиться обратно на север, навестить своих?
— Когда пополним запасы топлива, мы сможем отсюда взлетать. Для этого нужно добыть воду и расщепить ее.
— Здесь большая часть кратеров нетронута, как я уже говорил, — сказал Чжоу. — Можем проводить вас к кратерам, которые мы разрабатываем, или снабдим вас льдом. Как пожелаете.
— Благодарю. Пока что нас время от времени будут посещать группы с севера, пополнить запасы и подменить исследователей.
— Вам непременно нужно посетить и нас.
— Спасибо. Для этого нам еще нужно получить разрешение.
— Конечно. Надеюсь, оно скоро последует.
— Я тоже надеюсь.
Во время короткой поездки обратно к оранжерее в кратере Шеклтон Та Шу и Чжоу Бао долго молчали. Когда они приближались к дверям гаража, Чжоу сказал:
— Они напрашиваются на осложнения. Не конкретно эти трое, а кто-то уровнем выше, в американском правительстве.
— Думаешь?
— Да.
— Но они их не получат?
— Именно. Никогда не давай противнику то, чего он хочет.
— Но если они и впрямь хотят осложнений, то они их получат. Стоит только сильнее надавить. Потому что в какой-то момент нам придется ответить. Ведь так?
— Представь, что твой трехлетний сын на тебя разозлился. Он кусается, брыкается, вопит. Если ты не будешь осторожен, он может пнуть тебя по яйцам, а это больно. Но если действовать осторожно, ты просто возьмешь его на руки, верно? Или позволишь немного себя поколотить, пока ему это не надоест. Так?
— Трехлетний? Серьезно? Америка теперь — что-то вроде трехлетнего божка? Это с ракетами наготове?
— Нет. Просто обычный ребенок. Три года, три сотни лет — никакой разницы, когда речь идет о Китае возрастом в пять тысяч лет. В пятнадцать раз старше этого ребенка.
— Но не обычного ребенка.
Чжоу Бао ненадолго задумался.
— Возможно.
— Ты не можешь их принизить, просто обозвав детьми. В руках американцев до сих пор семьдесят процентов всего мирового капитала, — сказал Та Шу.
— А что такое капитал?
Та Шу удивленно уставился на Чжоу.
— Деньги?
— А что такое деньги?
— Сам скажи, — ответил Та Шу.
Чжоу засмеялся.
— Не могу! Это заняло бы слишком много времени. Даже если бы я знал. А я не знаю. Знаю только, что все это гораздо загадочней, чем я когда-то думал. Деньги, капитал — это лишь способ организации работы. А реальна только работа. Остальное — загадка. Представь, что каждый раз в разговоре ты заменяешь слово «деньги» на «доверие». Вот, я заплачу тебе десять единиц доверия. — Он посмотрел на Та Шу и улыбнулся. — Неплохая сделка!
Он поставил вездеход в гараж Шеклтона. Когда они вышли через внутренний шлюз в обеденный зал оранжереи, Та Шу сказал:
— Американцы могут надавить сильнее по поводу исчезновения Фредерикса, хотя бы для того, чтобы поставить тебя в неловкое положение. И ведь он не мог просто исчезнуть! Кто-то из наших должен знать, где он.
— Подковерная борьба бывает очень яростной.
— А если ее решат прекратить на самом верху?
— Борющиеся организации иногда притормаживают в надежде на то, что первый удар начальства примет на себя соперник. А первый удар частенько бывает самым сильным.
Когда они вернулись в оранжерею и приступили к трапезе из риса с овощами, к ним подошел худой мужчина с уверенной лунной походкой. Чжоу Бао пригласил его сесть.
— Цзянго, уверен, вы слышали о Та Шу. Он прилетел из Китая, чтобы записать очередную программу о путешествиях. Та Шу, это инспектор Цзян Цзянго. Он тут всем командует, возглавляет оперативную группу по координации лунного персонала. Вроде так это сейчас называется?
Цзян мрачно кивнул.
— Я всего-навсего полицейский, и только. Возможно, я и был кем-то вроде окружного наместника, но все изменилось.
— Прямо как судья Ди[85], — сказал Чжоу. — Цзянго прославился тем, что раскрыл самые странные преступления. Информационное бюро писало об этих делах в «Вестнике южного полюса». Дело о запертом шлюзе, проблема клетки Фарадея[86] и так далее.
— Добрые старые времена, — без особого энтузиазма согласился Цзян.
— Вы здесь давно? — поинтересовался Та Шу.
— Пожалуй, слишком давно. Сначала я думал, что останусь на полгода, а теперь в общей сложности уже почти четыре с половиной года, больше восьми сроков.
— Мы с Цзянго соревнуемся — кто дольше проживет на Луне, — сказал Чжоу. — Итак, станцию построили. И что теперь?
— У нас проблема, — сказал Цзян. — Даже парочка. И думаю, вы можете разобраться с обеими.
— Чем мы можем помочь?
Цзян щелкнул по браслету, и тот загудел почти на инфразвуковой частоте — звучание клетки Фарадея, накрывшей их куполом, обрезающим любое электромагнитное излучение. Та Шу слышал о таких программах для личного использования, но никогда прежде не видел в действии, и ощущения ему не понравились.
— Опытный образец, — объяснил Цзян и взглянул на запястье Чжоу — тот с готовностью показал ему руку. — Ну вот, мы под зонтиком. Слушайте, я нашел этого пропавшего американца, которого подозревают в убийстве Чена.
— Друг мой! — воскликнул Та Шу.
— Это же хорошо, верно? — спросил Чжоу Бао.
— Хорошо, но ничего хорошего, — ответил Цзян.
— Почему? Кто его забрал? — спросил Та Шу.
— «Красное копье».
При этих словах Чжоу нахмурился, а Та Шу непонимающе покачал головой.
— Это сверхсекретное крыло военной разведки. Возможно, вместе с армейскими стратегическими силами или людьми из программы «Центр неба». На кого бы они ни работали, они всегда действуют напористо.
— Мятежные руководители, — добавил Чжоу, и Та Шу кивнул.
Мятежными руководителями называли чиновников, которые якобы взбунтовались и перед лицом всего мира совершили какую-то явную глупость и провокацию. Высшее руководство открещивалось от них, но втайне одобряло их действия в качестве предупреждения противнику. Позже «мятежных руководителей» либо приносили в жертву, либо награждали, в зависимости от конкретных обстоятельств. Мысль о целом подразделении таких комедиантов вселяет ужас, хотя и не удивляет.
Цзян понял, что Та Шу знаком с этой тактикой, и продолжил:
— Похоже, «Красное копье» проталкивает на Луну военных. Я даже не знал, что они уже здесь, но, видимо, кое-кто прибыл под видом инженеров. Они и забрали американца из больницы. Мы наткнулись на него, идя по их следу, и забрали у них американца. Так что ситуация напряженная.
— Это они подставили Фредерикса? Они убили Чена?
— Вполне возможно. Либо они, либо аналогичная группировка из какой-то другой структуры сил безопасности. Здешнего политического руководителя, комиссара Ли, сразу же после нападения отправили домой. Два человека, которые присутствовали вместе с ним на встрече американца и Чена, исчезли, стоило им только покинуть комнату. Их нет ни в одной базе данных, даже на камерах слежения, хотя это невозможно. Лишь несколько человек видели их во плоти. Это очень похоже на почерк «Красного копья».
— Но зачем убивать Чена? — спросил Чжоу.
— Пока не знаю. Но Чен Яцзу стойко противился военному присутствию на Луне. Уже и этого достаточно для того, чтобы от него избавиться. К тому же шифрованный телефон, который Фредерикс привез Чену, видимо, служил для связи с кем-то из Политбюро. Я по-прежнему пытаюсь выспросить у швейцарской компании, кто был на другой стороне линии, но вы же знаете, как Швейцария оберегает частную жизнь. Однако мы отследили записи компании о перевозках и выяснили, что тот аппарат отправлен в Постоянный комитет Политбюро КПК в Пекине. Наверное, мне стоит взглянуть на это дело под другим углом, чтобы найти еще какие-то сведения о телефоне. Сейчас я разбираюсь в биографии Чена — где и с кем он работал, может, это приведет к тому, кто хотел бы заставить его замолчать.
Чжоу кивнул, признавая, что инспектор взял правильный след.
— Так как же вы нашли американца? — спросил он.
— Как только мы выяснили, что здесь поработала группировка «Красное копье», то решили арестовать их за использование фальшивых документов. Мы хотели вытурить их обратно на Землю, где им и место, если им вообще есть где-то место, и тут прямо в их жилище наткнулись на американца. Теперь придется действовать быстро, иначе лидеры «Красного копья» в Пекине могут обойти нас и убедить пекинское руководство вернуть им американца. А мне не хочется, чтобы мое начальство на Земле велело сделать то, чего я делать не желаю. Так что безопаснее всего как можно скорее отправить его с Луны. Но трудновато будет устроить все на пропускном пункте, никого не подмаслив.
— И как мы можем быть полезны?
— Двумя способами. Во-первых, я хотел бы спрятать этого человека и побыстрее его спровадить. Ну, вы понимаете. — он посмотрел на Та Шу. — Вы знаменитость и часто путешествуете вместе с помощниками. Может, вы решили бы вернуться в Пекин пораньше и забрать американца как члена своей группы.
— В этот раз я прилетел один.
— Мы создадим соответствующую запись, и он окажется в списке. Потом мы отправим его домой вместе с вами, пусть там и разбираются.
— И что с ним будет там?
— Вероятно, его отправят в американское посольство в обмен на какую-нибудь услугу с их стороны, но это лишь мои предположения. Решение будет приниматься уровнем выше.
— Совершенно не хотелось бы втягивать Та Шу в подковерную борьбу служб, — сказал Чжоу.
— Думаю, его прикроют сверху. Вот почему я прошу. Сейчас на Луне нет никого, кто мог бы прикрыть. Та Шу, когда все это закончится, мы могли бы организовать вам новую поездку на Луну.
— А вы не можете просто отдать Фреда американцам на Луне? — спросил Та Шу.
— Вряд ли это поможет ему выпутаться. Луна слишком маленькая и принадлежит китайцам. А тот, кто его подставил, наверняка хочет его убить.
— А если отправить его на американскую базу на северном полюсе?
— У нас есть там свои люди, и у «Красного копья» наверняка тоже, так что этого может оказаться недостаточно.
Та Шу и Чжоу Бао переглянулись.
— Да, ситуация сложная, — признал Цзян. — И посадка здесь американского модуля ее не упростила.
— Мы только что их навещали.
— Я в курсе.
Та Шу и Чжоу снова обменялись взглядами. Клетка Фарадея Цзяна урчала у них в животах, придавая всем выводам жутковатый привкус.
— Так значит, Фред будет моим ассистентом? — уточнил Та Шу.
— Именно. Он появится в записях как прибывший вместе с вами. А также одна девушка, которую мы тоже хотим побыстрее отправить домой.
— Погодите, это еще кто?
— Просто один человек, которого мы хотим убрать с Луны подальше. Лучше вам не знать, кто она. Они улетят с вами сегодня же вечером в качестве членов вашей съемочной группы. Нужно спешить, потому что полозья для запусков зафиксированы и направлены на Землю только несколько дней в месяц. Окно, которое я хочу использовать, вот-вот закроется, а следующее появится только через неделю или около того, а потому нужно поторопиться. Вы заберете их домой, в Пекине мы передадим их вышестоящему начальству, и ваша миссия на этом завершится. Вы можете вернуться сюда, как только захотите. Хоть следующим же рейсом.
— Если мне разрешат, — заметил Та Шу. — Возможно, кое-кто на Земле будет недоволен моей ролью в этих событиях.
— Думаю, вас прикроют сверху, как я уже говорил.
— Даже от Политбюро?
Цзян криво улыбнулся.
— От всех, кроме Политбюро.
— Вообще-то я знаю там кое-кого, — сказал Та Шу. — Секретарь Пэн Лин когда-то была моей студенткой.
Цзян и Чжоу уставились друг на друга — ничего себе знакомства!
— Вот и отлично, — сказал Цзян. — Все как я говорил. Вас прикроют сверху.
Та Шу поразмыслил.
— Ладно, давайте так и поступим. Мне нравится этот американец.
— Спасибо. Мы снимем с него чип и дадим браслет с удостоверением личности вашего ассистента. В Пекине о нем позаботятся. У меня не хватает людей только здесь. — Цзян поморщился. — Я привык считать себя главой местной полиции, но те времена прошли. Кто-то влез в мою вотчину.
— Ладно, — сказал Та Шу. — Я вам помогу. — А потом добавил, обращаясь к Чжоу Бао: — Надеюсь, я скоро вернусь.
— Я тоже на это надеюсь, — отозвался Чжоу и посмотрел на Цзяна. — И все-таки, откуда взялась еще и какая-то девушка?
Цзян пожал плечами.
— Положение стало слишком неопределенным, мы предпочитаем вывести ее отсюда. Она дочь большой шишки. И беременна.
— Как такое возможно? — воскликнул Чжоу.
— А что? — удивился Та Шу. — На Луне нет секса?
— Нельзя беременеть, — объяснил Чжоу. — Это нарушение правил.
— Не говоря уже о здравом смысле, — добавил Цзян.
— Почему это?
— Потому что этого здесь еще не происходило. Никто не знает, как пройдет беременность. Возможно, все будет в порядке, но в качестве меры предосторожности контрацепция для женщин здесь обязательна. Эту женщину могут арестовать, но мы предпочли бы как можно скорее отправить ее на Землю.
— И что будет с ней там? — поинтересовался Та Шу.
— Ей навсегда запретят полеты на Луну.
— А что насчет ее мужчины? Надо полагать, об искусственном зачатии речь не идет.
— Такое же наказание. Проведут тест ДНК зародыша и отследят отца.
— И вы посылаете ее с нами?
— Да, с вами она будет в безопасности. Она станет третьим членом съемочной группы Та Шу. Выглядеть это будет совсем как настоящая съемочная группа, а мы решим сразу две задачи. А вот и они.
Он махнул рукой.
К ним приблизились двое, одним из них был Фред. Когда тот заметил Та Шу, он слегка подпрыгнул от удивления, а потом протянул руку, словно взывая к помощи. Двигался он неуверенно и выглядел напуганным.
Рядом с ним шла женщина с покрасневшими глазами, хотя в остальном она выглядела довольно агрессивно и недружелюбно, напоминая коршуна. Широкие скулы, тонкие черты лица. Она скользнула взглядом по Та Шу и отвернулась, замкнувшись в себе.
— Нам пора, — сказал Цзян. — Нужно провести вас через пропускной пункт.
— А как насчет моих вещей? — спросил Та Шу.
— Мы их соберем за вас.
Чжоу Бао фыркнул.
— Похоже, это совещание было лишь для проформы.
— Все нормально, — сказал Та Шу.
Он не был в этом уверен, но хотел заверить в этом Чжоу и даже Цзяна. Тот казался ему вполне искренним.
Цзян повел их в метро, на ветку, ведущую в космопорт. Они сели в пустой вагон и заскользили по комплексу и дальше по серой поверхности.
Та Шу с любопытством смотрел в окно, гадая, сможет ли когда-либо вернуться в этот странный мир — мир легкой походки и монохромного зрения. Он даже не был уверен, что этого хочет. Пару раз за последние дни ему и самому пришла в голову мысль прервать поездку, и трудно было сопротивляться этой идее. До чего же бесцветное и безжизненное место. Полная противоположность Земле. Фэншуй тут не пригодится, вся система анализа перевернулась вверх тормашками. Но именно это и делало поездку интересной, и ему хотелось остаться. А теперь это означало, что ему захотелось сюда вернуться.
Поезд въехал в космопорт и остановился у пустой платформы, там стояли только три человека, знакомые инспектору Цзяну. Тот коротко с ними переговорил. Потом они все вместе направились к концу платформы и прошли через двойные двери в помещение большего размера, с еще одной платформой. Это была посадочная площадка, как та, на которую сел корабль Та Шу. Лежащий на боку корабль высился почти до потолка, приготовившись к взлету.
Прежде чем они поднялись на корабль, пришлось пройти через сканер рядом с людьми в форме. Та Шу искал на формах красный цвет, но не обнаружил ничего похожего — все нашивки были белыми и золотыми. Конечно, «Красное копье» — организация тайная, так что это ничего не значило, опознавательные знаки они точно носить не станут. Если Цзян прав, то агенты «Красного копья» вполне могли затесаться среди охранников. А уж молодая женщина, и явно беременная, сильно выделялась и привлекала внимание как магнитом. Никакая технология распознавания лиц, даже человеческий глаз, ее ни с кем не спутает.
Несомненно, Фред и сама девушка думали о том же и нервно перетаптывались позади Чжоу Бао, пока Цзян разговаривал с людьми у сканера. Потом они по очереди прошли через сканер под пристальными взглядами служащих. К глазам приставили сканеры сетчатки, и Та Шу задумался, каким образом изменили записи о Фреде и этой женщине — поменять прошлое, чтобы повлиять на настоящее. А может, кто-то из охранников участвовал в операции.
Затем маленькая группа помахала на прощанье Чжоу, осторожно поднялась на корабль и пристегнулась к плюшевым сиденьям. Никто не произнес ни слова — ведь за ними, возможно, следили, а Цзяна и Чжоу, которые могли бы все прояснить, рядом уже не было. При расставании те подали знак, что лучше помалкивать. Сейчас самое надежное — просто присматривать друг за другом, а поговорить можно и потом, когда разберутся в ситуации.
Да и говорить-то особо было не о чем. Все разом пришли к одному выводу, пожали плечами и стали дожидаться разгона корабля и полета домой.
— Мы будем сидеть по ходу движения, — произнес по-английски Та Шу, наполнив тишину безобидной болтовней. — Тайконавты[87] говорят, что лучше пусть глаза вдавливает, чем они вывалятся.
— Потому что всего на трех g, — подхватила девушка на превосходном английском. — Люди выдерживают и гораздо более серьезные нагрузки.
— Да, — сказал Та Шу.
Ему понравился ее голос, низкий и невозмутимый. Она не собирается стыдиться своего изгнания с Луны и не позволит себя осуждать, как бы говорил этот тон.
Фред Фредерикс, похоже, еще не пришел в себя.
— Я слышал, — обратился к нему Та Шу, — что некоторые тайконавты испытывали двадцатикратные перегрузки без последствий для здоровья.
Фред невесело кивнул.
— Наши будут гораздо ниже, — заверил его Та Шу, просто чтобы поддержать разговор. — Кстати, меня зовут Та Шу, — представился он девушке, — а это Фред Фредерикс.
— Зовите меня Ци, — сказала она.
И тут они ощутили толчок набирающего скорость корабля. Их толкнуло на спинки кресел, и Та Шу напряг мышцы, сопротивляясь давлению. Он выглянул в иллюминатор и удивился, что снаружи все серое, а потом понял, что не может разобрать форму предметов. К концу взлетной полосы они набрали скорость в шесть километров в секунду, и пейзаж слился в нечто неразличимое. Та Шу все сильнее вжимало в кресло.
Потом они оторвались от взлетных полозьев и внезапно обрели невесомость, в креслах их удерживали только ремни. Эта перемена вызвала у Та Шу легкую тошноту.
— Наверное, я уже слишком стар для такого, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно.
Его молодые спутники, похоже, были слишком поглощены собственными проблемами, чтобы испытывать неприятные ощущения. Кто знает, о чем они думают? Та Шу время от времени поглядывал на них и замечал, как они опасливо озираются. Что произошло с ними на Луне? Что с ними случится по прибытии?
К ним подошла единственная стюардесса на борту и помогла отстегнуться. Молчаливые и встревоженные, они стали парить в пространстве.
Пока стюардесса отвлеклась на разговор с Ци, Та Шу подплыл к Фреду и шепнул ему:
— Что с вами было?
— Я и сам не знаю, — пожал плечами Фред и хмуро помотал головой.
Он явно не хотел об этом разговаривать. За завтраком тем утром после прибытия он казался немного задумчивым, но все же оживленным и внимательным, а теперь был подавлен. Он изо всех сил пытался не бояться. Во время того завтрака Та Шу предположил, что ему чуть за тридцать, сейчас же он выглядел лет на десять старше. Эта неделя, безусловно, была для него нелегкой.
Полет домой прошел без происшествий, они только ели и спали. Высокая скорость запуска означала, что полет займет меньше двух дней. Поначалу Земля росла в размерах незаметно, потом пугающе и наконец внезапно заполнила все поле зрения, из сферы превратившись в вогнутый изгиб. Стало очевидно, что они снижаются.
Земля внизу стала огромной. Ее синева состояла из чистого кобальта океанов под оболочкой лазурной дуги атмосферы с привычными завитками облаков между двумя слоями голубого, со всеми характерными узорами и глубиной. При взлете Та Шу не видел этой картины и сейчас затаил дыхание, сжимая ручки кресла. Земля, мир синевы, обитаемый мир, мир людей. Он летел домой.
Они снова сели и пристегнулись. При посадке, как объяснила стюардесса, перегрузка будет выше, чем при взлете с Луны. Чтобы сократить длительность полета с Луны на Землю, инженеры использовали способность атмосферы быстро притормаживать приближающийся объект. Применение новых стойких материалов ограничивало скорость торможения лишь возможностью человеческого организма выдерживать перегрузку. Для перевозки обычных пассажиров эту границу сдвинули не слишком высоко. Нет смысла рисковать здоровьем ради нескольких часов полета. И все же торможение было нелегким.
Войдя в атмосферу, корабль задрожал, а потом затрясся. Теперь они снова сидели лицом к Земле, так что их опять вдавило в спинки кресел. Нос корабля так раскалился, что атмосфера распадалась на атомы и горела со свистом.
Перегрузку они вытерпели молча. Через несколько минут корабль внезапно дернулся, выпустив гигантские парашюты, потом выстрелил тормозными ракетами и плюхнулся на песок космопорта в Гоби. После сокрушительного торможения одна g ощущалась почти невесомой.
С помощью стюардессы они выбрались из кресел и последовали за ней в шлюз. Знакомая земная гравитация быстро стала казаться Та Шу слишком большой, пока не оказалась утомительной, даже подавляющей. Конечно, он к ней привыкнет, но сейчас чувство было мало приятное.
К концу шлюза Та Шу уже еле брел. Какая же тяжесть в ногах! Они прошли через двойные стеклянные двери, а там их уже ждали. Четверо мужчин и три женщины. При виде их Ци остановилась и вздохнула. Она хмуро взглянула на Та Шу и шагнула в дверь. Ее тут же окружили встречающие. Потом трое мужчин подошли к Фреду. И его, и Ци безмолвно увели. Фред оглянулся через плечо и с отчаянием посмотрел на Та Шу.
А потом они ушли.
Аналитик уже давно изучал внутреннюю миграцию в Китае. Иногда этих людей называли
И ситуация не изменится, пока не провести реформы. Эти люди производят около восьмидесяти процентов строительных работ и занимают половину мест в сфере обслуживания, но они бесправны и нещадно эксплуатируются. Когда работа заканчивается или они заболевают, им приходится возвращаться домой, ведь только там они могут воспользоваться хоть какими-то положенными работнику правами. Аналитик следил за людским потоком, напоминающим потоп после тайфуна, под влиянием экономических штормов люди текли, как вода.
А теперь он заметил, что люди, живущие неподалеку от растущих городов, остаются дома, даже если официальная работа позволяет им сменить прописку на городскую. Вероятно, они надеются получить деньги за свою землю под городское строительство.
Таким образом, все быстро расширяющиеся города оказались окружены кольцами стабильного населения, в особенности это касается мегаполиса Пекин-Тяньцзинь-Хэбэй. Население, когда-то служившее источником рабочих-мигрантов, теперь замерло в ожидании. И внутри, и вне этих колец по-прежнему бурлили потоки мигрантов, бурные течения эксплуатации и страданий, результат
Комнату наполнил звон колокола горного монастыря, и ИИ по имени И-330 произнес с богатыми модуляциями певицы Чжоу Сюань:
— Оповещение!
С их последнего разговора прошло уже довольно много времени, аналитик встрепенулся и проверил систему безопасности. Аппаратура слежения, установленная министерством общественной безопасности и пропаганды и управлением по вопросам киберпространства, включала «Золотой щит», «Невидимую стену» и «Полицейское облако», а также программу подсчета уровня гражданской активности населения под названием «Зоркий глаз», и эта система разрасталась так быстро, что зарубежные китаисты называли ее паноптикумом. В общем, обойти ее было делом нелегким. Аналитик прекрасно это понимал, более того, принимал участие в создании системы. И знания ее свойств давали ему определенные преимущества. Внедрив И-330 в некоторые узлы системы, он мог получить бессвязные и отрывочные данные, которые никто другой еще не знает. И потому, когда И-330 наконец решил отчитаться, аналитик горел желанием услышать новости.
— Слушаю, — отозвался он, удостоверившись, что говорит по безопасному каналу. — Какие новости?
— Снова объявился инженер «Швейцарских квантовых систем» Фред Фредерикс, пропавший на Луне тринадцать дней назад.
— Где он?
— В космопорте Баян-Нур.
— В Китае?
— Да. Прибыл последним шаттлом с Луны в сопровождении поэта и ведущего программы о путешествиях Та Шу. По прибытии его задержала охрана.
— И давно?
— Десять минут назад.
— Молодец.
— Спасибо.
— Как я помню, он познакомился с Та Шу на Луне?
— Они прибыли на Луну на одном корабле. И остановились в одном отеле. А в то утро, когда американец отправился на ту злополучную встречу с Ченом Яцзу, они завтракали вместе.
— А ты можешь определить, где был Фредерикс, пока пропадал?
— Нет.
— Печально. Пожалуйста, продолжай этим заниматься. А что насчет его появления? Ты можешь сказать, кто связал его с Та Шу?
— Да. Цзян Цзянго, главный полицейский инспектор и глава оперативной группы по координации лунного персонала привел его к Та Шу и Чжоу Бао, начальнику станции кратера Петров из Китайской лунной администрации.
— Расскажи об инспекторе Цзяне.
— До назначения на Луну в 2039 году Цзян служил старшим офицером в пекинской полиции. На Луне он возглавляет оперативную группу по координации лунного персонала, с короткими отпусками в Пекине. Он летал туда уже пять раз. За это время он раскрыл двадцать три серьезных преступления и восемь не раскрыл, а также уладил сорок пять спорных вопросов. Два месяца назад Центральная комиссия КПК по проверке дисциплины попросила Цзяна найти и отправить на Землю дочь Чаня Гуоляна, Чань Ци, которая прилетела на Луну с частным визитом полгода назад и исчезла там пять месяцев назад.
— Кажется, ты мне рассказывал, когда это случилось.
— Да. Чань Ци — одна из тех, кого ты просил отслеживать. Она дочь Чаня Гуоляна. Чань Гуолян — министр финансов и член Постоянного комитета Политбюро. Он из тех, кого ты называешь «большими тиграми».
— Точно. Можешь рассказать о Чань Ци подробнее?
— Да. Она сейчас тоже в космопорте Баян-Нур. И тоже в составе группы Та Шу.
— Что?! И ты говоришь мне это только сейчас?
— Я говорю тебе это только сейчас.
— Послушай, И-330! Я просил тебя быть моим Большим глазом, а ты пока что какой-то крохотный глазик. Ты ведешь себя совершенно непредсказуемо. Запомни: если два человека, представляющих интерес, как-то пересекаются, ты немедленно должен сообщить об этом мне! Это обязательное требование.
— В прошлом месяце я отметил девяносто семь таких пересечений.
— Ничего страшного, все равно сообщай. Это важно.
— Ты сказал, что это было неважно.
— Я знаю. Просто все время спотыкаюсь о твою наивность. Разум — это способность сводить вместе разную информацию и синтезировать из этих комбинаций новую сущность. Но у тебя это получается так себе.
— Я могу лишь выполнять операции, на которые меня запрограммировали.
Аналитик вздохнул.
— Я программирую тебя, чтобы ты самообучался. Стал разумным.
— Ты дал расплывчатое определение разуму.
— В твоем случае я хочу получить полезную комбинацию поисковых результатов.
— Слово «полезный» имеет несколько определений.
— Ладно, оставим это. Признаю, и люди и машины плохо понимают, что такое разум. Давай попробуем дать тебе более четкую цель. Зайди во все доступные тебе системы и попытайся отследить этих двоих. Надеюсь, мы больше не упустим из виду Чань Ци.
— Похоже, не ты один на это надеешься. Ее отслеживают и многие другие, я уже это вижу.
— Конечно. Она слишком активна, а это подрывает стабильность. Постарайся, чтобы другие не заметили твой интерес. Отследи ее, если сумеешь, и посматривай на тех, кто еще ее ищет. И старайся делать выводы! Экспериментируй, создавай различные комбинации, применяй алгоритмы обучения, уточняй данные. Посмотрим, что из этого выйдет.
— Будет сделано.
Уходя, Фред оглянулся через плечо на Та Шу. Тот выглядел изумленным. Фред ощутил на плече твердую, как сама Земля, хватку, пригвоздившую его к полу так, что споткнулся. Адреналиновая волна страха поставила его на ноги, хотя и с трудом, колени подгибались при каждом шаге. Снова под арест! Нет! Хотя на самом деле его и не выпускали на свободу. Фред беспомощно смотрел на удаляющуюся фигуру Та Шу.
Тюремщики держали его вместе с китаянкой по имени Ци, ее тоже поместили под стражу. Когда их вели по пустому коридору, она подошла к нему слева и взяла под руку. Это его удивило, ведь во время перелета с Луны она на него и не взглянула.
А теперь прошептала по-английски:
— Ничего им не говорите. Я скажу им, что отец — вы.
— Кто-кто?
Ци толкнула его локтем.
— Отец моего ребенка.
— Зачем?
— Хочу их отвлечь. Просто молчите.
Фред согласился. Их вели по длинным серым коридорам, так похожим на лунные, не считая гравитации.
В конце концов они оказались в маленькой комнатке. И самое время — короткая прогулка истощила Фреда. Он тяжело опустился на скамью. Девушка села рядом.
— Почему вы здесь? — спросила она.
— Не знаю. А вы?
— Потому что я беременна.
— Это запрещено?
— Да. Там это запрещено. Не говоря уже о том, что это глупо.
— Почему?
Ци уставилась на него.
— Сами догадайтесь, — предложила она.
Она бегло говорила по-английски, и с легким британским акцентом, или акцент напоминал британский.
Фред поразмыслил. Вероятно, зародышу могут навредить условия на Луне, а может, дело в контроле численности населения на Луне. Точно он не знал.
— Тогда почему вы так поступили?
— По ошибке, — пожала плечами она.
— Жаль это слышать. — Фред показал на закрытую дверь. — И что теперь?
— Я нас отсюда выведу.
— Серьезно?
— Посмотрим. Я попытаюсь. Просто держитесь рядом.
Дверь открылась, и в комнату вошли двое мужчин и женщина.
Ци заговорила по-китайски, тихо, но уверенно. Поначалу троица слушала, но никак не реагировала, потом мужчины раздраженно скривились, а женщина покраснела. Фред гадал, что такого сказала Ци. Потом выражения лиц визитеров сменились на озабоченные. Они не смотрели друг на друга. Фреду пришло в голову, что стоило бы придать себе грозный вид, но, по правде говоря, вряд ли это у него получилось бы теперь. Проще копировать их тревогу.
Наконец, один из мужчин поднял руку и что-то сказал, явно пытаясь прервать Ци. Она не замолчала. А еще через пару минут она остановилась, решительно и выразительно завершив свою речь. Она не повышала голос, но говорила быстро и твердо, как будто читает им нотацию, втолковывая известные истины.
Тюремщики вывели их из комнаты и посадили на маленький самолет. Они пристегнулись и через десять минут взлетели. После посадки на Луну Фреду казалось, будто они двигаются как в замедленной съемке, на мгновение он даже забеспокоился, не слишком ли медленно они отрываются от земли. Но самолет взлетел, как обычно, под ними простирались поросшие кустарником холмы.
— Получилось? — спросил Фред.
— Не уверена, — ответила Ци. — Вполне возможно. Скоро узнаем.
Примерно через час самолет стал снижаться над огромным городом, полным огней, и сел в аэропорту, который, казалось, тянулся до самого горизонта.
Самолет пристыковался к очередному рукаву-шлюзу. Их провели в аэропорт, напоминающий космопорт, из которого они прибыли: гигантские комнаты из стекла в стальной оплетке — все огромное, утилитарное и унылое.
Таможню они миновали через боковую дверь, служащие жестом велели проходить, делая вид, что их не замечают. Из зала выдачи багажа они тоже прошли через боковой выход. Потом сели в микроавтобус — Фред и Ци пристегнулись рядом на заднем сиденье. Те трое, что сопровождали их из космопорта, заглянули в микроавтобус и отошли. Машина тронулась. Она как будто ехала сама по себе, человек впереди выглядел больше как кондуктор или охранник. Темнело. Мир за окном превратился в полосы фар и габаритных огней.
Ци наклонилась вперед, чтобы поговорить с их провожатым. Она задала несколько вопросов, но тот не ответил.
— Куда мы едем? — спросил ее Фред.
Она не удостоила его ответом.
Микроавтобус попал в пробку и замедлил ход. Фред выглянул в окно.
Он трижды бывал в Пекине по работе, но это не помогло определить, там они сейчас или нет.
— Что вы им сказали?
— Сказала, что их ждут большие неприятности.
— И что?
— Думаю, они захотят от нас избавиться.
— Избавиться? Звучит паршиво.
— Посмотрим.
— Может, выпрыгнуть?
В эту секунду они как раз остановились у светофора.
— Мы заперты.
— Так вы думаете, тот человек нас отпустит?
— Высадит из машины. Да, думаю, он просто хочет убедиться, что все в порядке.
Фред пожал плечами.
— Как скажете.
— Да, именно так.
Целый час они тащились по пробкам. На одном дорожном указателе под большими китайскими иероглифами было написано по-английски: «Вторая кольцевая дорога». Микроавтобус пересек широкий бульвар. Ци вступила в разговор с провожатым.
Наконец, микроавтобус остановился. Провожатый что-то сказал, щелкнул дверной замок.
— Пошли, — сказала Ци.
— Что происходит? — спросил Фред.
— Просто пошли.
Они вышли из микроавтобуса и перешли через дорогу, потом пересекли старый каменный мостик через узкий канал, бегущий в каменной расселине глубоко под уровнем улицы. По идущему вдоль канала тротуару прогуливались под прохладным звездным небом прохожие. Ци заглядывала в большие окна протянувшихся по улице клубов. Внутри забитых народом помещений играли маленькие группы музыкантов. Клубы перемежались ресторанами, чьи посетители были поглощены своими горячими блюдами и болтовней. Ци повела Фреда в ближайший ресторан, пригнув голову. Почти над всеми дверьми висели камеры слежения. Подобные же черные коробочки словно плоды свисали с ветвей старых узловатых деревьев над тротуаром.
— Куда мы пойдем? — неуверенно спросил Фред.
— Тут есть одна вафельная, — сказала Ци.
— И разве камеры вас не опознают?
— Владельцы скармливают камерам фальшивые данные.
— И им это сходит с рук?
— Взятки. Есть люди, которые хотят остаться незамеченными, и люди, принимающие взятки, чтобы другим удавалось оставаться незамеченными.
— Это далеко?
— Прямо за углом.
— Хорошо. А что там произошло? Почему нас отпустили?
— Они испугались, — мрачно рассмеялась Ци. — Никто не хочет со мной связываться. Это слишком дорого им обойдется. Вот что я им сказала. Напомнила, что с ними случится, если я буду у них, когда меня обнаружат отцовские люди.
Ее лицо посуровело, и Фред заметил это с содроганием. Он вдруг понял, что она человек из другого мира. Потом Ци посмотрела на него и снова засмеялась.
— Никому не хочется, чтобы его семью схватил мастер пыток, как во времена династии Мин.
— А такое возможно?
— Что, думаешь, сейчас уже не пытают? Ты разве не американец?
— О чем это ты?
Она уставилась на Фреда.
— Наверное, о том, что вы научились это игнорировать.
— Даже не знаю, что сказать.
— Уж точно не знаешь.
— Но я заметил, что ты их напугала.
— Это было легко. Никто не хочет перебегать дорогу моему отцу.
— Он так могущественен?
— Да. И дело не только в нем. Хотя он привык добиваться своего. Но его служба безопасности, вся служба безопасности партийной верхушки — люди опасные.
— Ты поэтому сбежала на Луну?
— Хотела уехать подальше, это да. Так я и сделала. Там я и от своей охраны удрала. Это было куда сложнее, чем сбежать от тех людей, которые нас недавно удерживали.
— Как видно, ты хорошо научилась сбегать.
— Еще как. Много практиковалась.
— Это как?
— Меня держали в швейцарской тюрьме.
— В швейцарской тюрьме? — пораженно повторил Фред.
— В школе-пансионе, — объяснила она, Ци явно позабавило, что Фред воспринял ее слова буквально. — Очень закрытой.
— И ты оттуда выбралась.
— Трижды.
— Впечатляет.
— Ну, дважды меня ловили.
— В наши дни, наверное, трудно скрыться, — предположил Фред. — Вот сейчас, например, повсюду камеры.
— Но они посылают изображения по разным адресам. Система хаотична.
— А если камеры пошлют наши изображения не туда?
— По ночам они все равно паршиво работают. Только походку могут засечь, так что лучше ее изменить.
— И долго это будет продолжаться?
— Недолго. Но друзья нам помогут.
— Нам? — спросил Фред. — Ты мне поможешь?
Ци остановилась, и он вместе с ней. Когда она бросила на него взгляд, Фред отвернулся.
— Цзян рассказал, что с тобой случилось, — сказала Ци. — Тебя использовали для убийства, судя по его словам. И если те, кто тебя использовал, снова тебя схватят, то наверняка убьют.
— Но я ничего не помню.
— Они этого не знают.
— А ты не могла бы… не могла бы доставить меня в американское посольство?
— Именно там тебя и будут искать. А ведь меня тоже ищут. И эти люди знают, что я была с тобой, когда нас отпустили, так что будут присматривать за посольством.
— Может, я сам туда доберусь? — предложил Фред.
— А ты сумеешь?
Он неуверенно озирался. При взгляде на его лицо Ци хохотнула.
— Нет, — сказала она. — Мне придется тебя туда провожать. Но мне нужно спрятаться. Так что, если хочешь добираться туда самостоятельно, — давай. Но если останешься со мной, я тебя спрячу. Так ты скроешься от тех, кто тебя ищет, а мои друзья разберутся, кто тебя использовал, и это тебе поможет. Даже мне, вероятно. Это даст мне дополнительный рычаг.
— Но я ничего не помню!
Она вздохнула.
— Они этого не знают. Ну давай же, раскинь мозгами!
— Рычаг для чего? — спросил Фред, пытаясь ухватить ее мысль.
— Просто рычаг. Идет борьба, и дополнительные рычаги могут пригодиться. А пока что я предлагаю тебя спрятать. Так что если идешь, то пошли.
Фред ощутил весь вес земной гравитации. Он был сбит с толку, не знал, что и думать. Над ним словно насмехалась его же привычка считать, что все решения в мире постоянно находятся в ожидании коллапса волновой функции. Да, мир — это туман вероятностей, да, можно узнать лишь часть правды, принимая решения по поводу собственных действий. А теперь самое время принять решение.
— Так куда мы идем?
— Сначала в вафельную.
— И где она?
Ци даже не посмотрела на него — она шарила глазами по улице. Потом вцепилась в его руку и потащила за собой, как непослушного ребенка. Мимо баров и ресторанов, по темному переулку. Как догадался Фред, это был хутун, переулок с жилыми домами в старом стиле, такой узкий, что могла протиснуться только маленькая машина. Низкие крыши из серой черепицы, загнутые на концах, огромные железные заклепки на больших красных дверях, встроенных в стены, все заросло мхом, пыльное и древнее. Здесь не было заметно камер, хотя, конечно, крохотные камеры понатыканы везде, даже здесь.
Из хутуна они вынырнули на очередной широкий проспект. Мимо катилось море машин, каждая пыхтела совсем тихо, но в массе это создавало гул, будто от огромного холодильника или улья. По выделенным полосам ехали автобусы-гармошки, как наземное метро. Удивительно было наблюдать их в центре этого столпотворения велосипедистов, настырно протискивающихся вперед. Ци и Фред прошли между двумя домами и после долго ожидания у светофора пересекли широкую улицу, напоминающую американские скоростные шоссе. Потом миновали еще одну улицу, Фред все пытался удлинить шаг, как посоветовала Ци. Из-за этого он постоянно спотыкался, и Ци тянула его за руку. Увеличение гравитации и недавнее отравление вгоняли его в землю как молотком.
Наконец, Ци втолкнула его в двухэтажный ресторан со стеклянной витриной. Внутри был большой открытый зал, а в глубине — балкон, с которого открывался отличный вид. Зал с высоким потолком загромождали старинные люстры, висящие на разных уровнях, в основном антикварный хрусталь, но еще несколько крупных деревянных колец и мобилей из черного стекла, а также пыльные и потрескавшиеся зеркальные шары. Все это придавало заведению своеобразный шик.
Ци сказала что-то женщине в дверях, та всполошилась и побежала в глубь ресторана. Потом повела Фреда наверх по широкой стеклянной лестнице, они уселись за длинным столом. Все посетители могли поднять головы и разглядеть их, Фред чувствовал себя как на ладони и старался еще меньше обычного смотреть на окружающих. Ци сделала заказ, и когда официантка принесла вафли, полила свою порцию зеленым сиропом и принялась за еду. Фред взял свои вафли с кленовым сиропом и взбитыми сливками и внезапно почувствовал, что проголодался. Он пытался обдумать положение, но ничего не выходило.
— Ты ощущаешь гравитацию? — спросил он Ци.
Она кивнула и проглотила кусок вафли.
— И это не особо приятно, — призналась она.
Они сидели за длинным общим столом. Примерно через полчаса рядом уселась молодая пара. Ци продолжала есть как ни в чем не бывало. Потом заговорила с ними по-китайски — похоже, представилась, и они немного поболтали. Просто вежливый разговор за столом. Вероятно, так принято в Пекине, решил Фред. Несмотря на страшную скученность, люди вели себя дружелюбно. Это характерно только для Пекина или для Китая в целом? Незнакомцы ни с того ни с сего болтают друг с другом — просто удивительно.
Но тут Фред вдруг увидел, что люди, с которыми беседует Ци, хотя и выглядят незнакомцами, на самом деле немного дрожат. Фред заметил их нервную оживленность. Они искоса бросали взгляды на Ци, как будто более долгий взгляд спалит их сетчатку. Что это значит? Кто она?
Парочка сняла свои браслеты. Девушка поднесла свой к лицу Фреда и сделала снимок, а потом приложила устройство к маленькой коробке в кармане куртки. Потом подвинула оба браслета Ци, та схватила их и сунула в карман. Затем она резко поднялась и что-то сказала, а потом повела Фреда вниз, мимо облака люстр и на улицу. Они ушли, не расплатившись, насколько понял Фред. Он спросил об этом Ци, пока они спешили по очередному запруженному народом тротуару. Она нетерпеливо помотала головой.
— Заплатят мои друзья, — объяснила она.
— Так это были твои друзья?
— Да. Они организовали нам билет на поезд.
— На поезд?
— Я же говорила. Нам нужно где-то хорошенько спрятаться.
— А почему они тебя не боятся, как те люди, которых ты уговорила нас отпустить?
— Может, и боятся.
— Тогда почему они тебе помогли?
— Мы из одной группы. Работаем вместе. — Ци с любопытством взглянула на него. — А ты разве не работаешь с другими людьми?
— Что?
Ему пришлось задуматься над этим, пока он шел за Ци по тротуару, под широкими пыльными деревьями. Работодатели ставили ему задачи, и он в меру возможностей их выполнял. Они принимали результаты его усилий и давали новые задания. Фред устраивал мозговые штурмы вместе с коллегами и давал им советы, а время от времени его посылали активировать квантовый телефон, главным образом, когда остальные сотрудники были заняты, но он это умел и потому этим занимался. Так что же она имела в виду, говоря о работе с другими людьми? Фред так и не понял.
И снова они очутились на переполненных улицах, хотя настал уже поздний вечер. Между принесенными с запада облаками сияла луна. Невозможно поверить, что всего несколько дней назад они были на этом белом шаре. Теперь луна освещала широкие бульвары с парочками и людьми, которые вышли прогуляться прекрасным летним вечером. Фред и Ци оказались у изогнутого канала, лунный свет лег на черную воду волнистой линией.
— Когда-то это была часть Второй кольцевой дороги, — сказала Ци, спеша вдоль канала. — Сначала вместо дороги здесь была река, впадающая в большой канал. Теперь здесь снова канал.
— Выглядит неплохо.
Она на мгновение остановилась и посмотрела на воду.
— В общем, некоторые каналы вернулись обратно. Это часть движения «Зеленый Пекин». Лян Сычэн[88] порадовался бы. Он боролся за эти каналы и проиграл.
— Выглядит красиво.
— Дело не только в красоте. Во времена моего детства жить здесь было попросту опасно. Сумерки уже днем, а по ночам бело от дыма. Воздух буквально можно было жевать. Он пожирал твои глаза. Многие из-за этого умирали. И тогда занялись очисткой. Либо создать новый Китай, либо умереть — так стоял вопрос.
Фред посмотрел на ее лицо, залитое лунным светом, пытаясь разгадать выражение — гордость или меланхолия? Злость? Фред и раньше был не мастак читать по лицам, а теперь под грузом обстоятельств его мозг затуманился, так что усилия были совершенно напрасны.
— А почему ты снова в бегах? — спросил он.
— Мне кое-что нужно, — ответила она.
Ясно, напрасные усилия. Фред сдался. Они долго стояли у какой-то стены, так долго, что луна перебралась на запад от рассекающей ее пополам ветки.
— Мы кого-то ждем, — догадался Фред.
— Чтобы попасть на поезд.
— И куда мы поедем на поезде?
Она не ответила. Фред подавил желание продолжать расспросы и постарался удовольствоваться одним ее видом — как частью неожиданной ночной красоты старого Пекина. В прошлые визиты он почти не выезжал за пределы Шестой кольцевой, а там доминировали небоскребы и индустриальные зоны. Теперь же, когда на деревьях зажглись круглые бумажные фонари, отражаясь на спокойной воде, а рядом с каменным драконом на стене у канала возник бумажный дракон, Фред, казалось, переместился в Китай из сказаний.
Ци всмотрелась в противоположный берег канала.
— Что-то не так? — спросил Фред.
— Там
— Полицейские?
— Нет, обычные люди, дружинники. Они анонимно доносят полиции через браслеты.
— Откуда ты знаешь?
— Сужу по их очкам. Обними меня.
Она придвинулась ближе и зарылась лицом в его плечо. Пораженный Фред прислонился щекой к ее волосам и вдохнул их запах, слабый запах жасмина или еще какого-то цветочного шампуня.
— Они могут понять, что ты их засекла? — прошептал он ей в ухо, как будто что-то романтическое.
Фред чувствовал прижимающуюся к нему грудь и большой живот, Ци обняла его за плечо и шею. Он ощущал ее тепло.
— Не знаю, — приглушенно ответила она. — Нам бы лучше убраться отсюда, в другую сторону. Повернись ближе к каналу и подыграй мне.
Ци повернулась, и Фред выполнил ее указания, склонившись над ней и бормоча какие-то глупости.
— У тебя есть западное имя? — спросил он. — Которое ты использовала в школе, что-то в таком роде?
— Шарлотта, — ответила она.
— Шарлотта, — повторил Фред, выдохнув имя, как строку из песни, пока они спешили вдоль канала.
Он закрывал ее как мог, а Ци смотрела, куда они идут, и направляла его подальше от прохожих. У конца канала они свернули направо и оказались на узкой темной улице, где ускорили шаг и до перекрестка уже бежали, взявшись за руки. И снова Ци повела его, потащила сначала направо, потом налево и, наконец, на петляющую улочку. Тусклые фонари соперничали с луной, отбрасывая темные тени.
Они подошли к огромному зданию, протянувшемуся на три или четыре квартала.
— Придется подождать, — сказала Ци, взглянув на браслет. — Пятнадцать минут.
— Кажется, за нами не следили.
— Ты не можешь знать наверняка. У меня чип, так что придется дождаться, пока мои друзья это не исправят.
— Заменят чип? — с недоумением спросил Фред.
— Поменяют в чипе запись о билете на поезд.
Ее хмурого взгляда хватило, чтобы пресечь любые расспросы, по крайней мере пока. Это периодически возникающее выражение лица Ци немного пугало Фреда.
На станции сливалось множество шумов: шипение, свист и гул, как на электростанции. А на фоне этого — океан голосов и звон колокола. Наконец, Ци взяла Фреда за руку и надела ему один из браслетов, которые оставили ее друзья.
— Пора, — сказала она. — Ты со мной, а говорить буду я.
— А если мне зададут вопросы на английском?
— Скажи, что ты со мной! — велела она и потащила его дальше.
Железнодорожная станция стояла в гуще других зданий, как показалось Фреду, поезда явно прибывали и уезжали под землей. В новом, восточном крыле огромного сооружения висели плакаты, дающие понять, что это станция скоростной «Гиперпетли». Ци подтвердила его догадку и добавила, что поезда очень быстрые. Она взглянула на его браслет и сказала, что его зовут Уильям Джанни, а потом повела Фреда к широким дверям на другом конце станции, где они заняли очередь к пропускному пункту.
Фреда беспокоил чип в теле Ци, который она упоминала. Такие чипы у каждого китайца или только у избранных? Он слышал, что каждый китаец имеет рейтинг гражданина, вроде кредитного рейтинга, только сложнее устроенный. Прежде он никогда об этом не задумывался, будучи законопослушным гражданином, которому нечего скрывать. Нет нужды совать нос в книгу без страниц. Но теперь это его тревожило. Фред нервно сглотнул и встал за Ци, потупив взгляд. Он чувствовал, что выглядит подозрительным. Ему не нравились ситуации, которые он не может контролировать, а это, разумеется, означало, что ему многое не нравилось, но сейчас особенно.
Наконец они прошли через рамку, охранник на них даже не посмотрел. Они попали в огромный центральный зал вокзала, похожий на собор и обрамленный четырьмя этажами магазинов. Ци потащила Фреда мимо выстроившихся в ряд билетных касс, мимо магазинов и ларьков, продающих всякую всячину для путешественников, прямо на платформы в дальнем конце здания. Там уже стоял поезд, и они снова предъявили свои браслеты. Ци сказала что-то проводнице, суровой женщине в возрасте, и та впустила их в узкий коридор вагона.
Внутри все выглядело старым и обшарпанным. Этот медленный поезд уже перевез миллионы пассажиров на миллионы километров, но все еще был на ходу. Поезд для бедняков. Они прошли через сидячий вагон в другой, с отдельными купе, такими узкими, что в дверь приходилось втискиваться бочком. Ци приложила браслет к двери купе, и та с щелчком открылась. Фред последовал внутрь за Ци. Помимо места, которое занимала открытая дверь, на оставшемся пятачке помещалась низкая койка, а в узкой щели у окна — два сиденья. Крохотное пространство, но по сравнению с тем, что Фред видел в другом вагоне, просто роскошное.
Они сели в кресла и выглянули в окно. В темноте трудно было что-либо рассмотреть, кроме собственных отражений в стекле. Те двое в стекле выглядели уставшими и встревоженными.
— Кажется, твоим друзьям все удалось, — сказал Фред.
— Пока да. Окончательно будет ясно, когда сойдем.
— А нам долго ехать? — спросил Фред и добавил, когда Ци не ответила: — Ты уверена, что не можешь сказать, куда мы едем?
— В Шекоу, — сказала она.
Фред не знал, где это, и конечно, Ци это понимала.
— Схожу в вагон-ресторан и принесу чего-нибудь поесть, — сказала она. — Оставайся здесь, пока я не вернусь, хорошо?
— Хорошо.
В отсутствие Ци Фред разволновался еще больше, и это его удивило, ведь он считал, что все позади. Но с тех пор как губернатор Чен рухнул прямо в его объятья, все пошло наперекосяк. Это единственное четкое воспоминание сменялось провалами в памяти, а временами то одно, то другое выныривало на поверхность. Неудивительно, что он так мало помнит о своем пребывании на Луне. И это его пугало. Причем как провалы в памяти, так и то, что в ней осталось. А еще его непонимание китайского. И то, что никто из американцев не пришел на помощь. Еда там была дрянная, и жуткая гравитация. Его перемещали с места на место, в наручниках или привязанным к каталке, засовывали в комнатенки даже меньше этого купе — все это было ужасно. У Фреда мурашки пошли по коже.
Все произошло быстрее, чем он мог осмыслить, и он изо всех сил пытался подавить накатившую панику.
Поскольку такое происходило с ним нередко, он научился с этим справляться. Сосредоточиться на текущем моменте, наблюдать и снова наблюдать, и так днем за днем по мере возможностей. Теперь эта привычка пригодилась. И Фред осознал, что быть спутником Ци куда лучше, чем заключенным на Луне. Она свалилась как снег на голову, охранники ввели ее в камеру Фреда, и Ци орала на них, едва обратив на него внимание, а потом все изменилось.
Его привели вместе с ней к Та Шу, а потом отправили обратно на Землю, затем последовала эта странная поездка. Он вспомнил, как она его обнимала, тепло ее тела и запах волос. Ее взгляд, такой многозначительный и всезнающий, полный решимости, и внезапные приступы ярости. Сейчас с ним происходили не просто интересные события, это слишком слабо сказано. Но скучать уж точно не приходилось, а там, на Луне, взаперти, было утомительно и в то же время страшно, прежде Фред и не знал, что такая комбинация возможна.
Он проголодался. Земная гравитация давила на плечи. В ушах стоял легкий звон, как будто его оглушило, а вытянутая рука дрожала.
Ци вернулась с коробками сычуаньской лапши с курицей, несколькими пакетиками миндаля и пластиковыми бутылками с водой. Ели они молча, а пустые коробки поставили на пол.
Ци начисто облизала палочки, осмотрела одну из них и расщепила ее вдоль. Потом погрызла конец палочки, чтобы его заострить. Получилось что-то вроде бамбуковой иглы.
— Так, — сказала она, протянув палочку Фреду. — Вытащи из меня чип.
— Что?!
— Ты слышал.
— Вот этим?!
— Ничего лучше у нас нет. Я купила зубные щетки и пасту, но там не продают ни перочинных ножей, ни ножниц. Так что придется этим.
— И где он?
— В спине. Именно там, куда сама я не дотянусь.
Она стащила блузку через голову, смутив Фреда, легла на койку и расстегнула лифчик. Обычная спина, как у любого человека, с выделяющимся позвоночником и ребрами, с крепкими мышцами. Она явно натренирована. Фред нервно сглотнул.
— Вот тут, — сказала Ци, ткнув пальцем. — Рядом с позвоночником, но в мышце. Слева, кажется. Там должен быть шрам.
Чуть ниже позвоночник приподнимался к ягодицам, по-прежнему прикрытым трусиками.
— Давай, поищи. Это нетрудно. Не думаю, что чип глубоко.
Фред стиснул зубы, собрался с духом и приложил палец к ее спине, в том месте, где указала Ци. Он ощупал мышцы по обеим сторонам позвоночника, слегка надавив. У Ци была гладкая кожа, как и мышцы под ней.
Фред нащупал небольшой бугорок в мышце справа от позвоночника. Где-то в подкожном слое дермы. А сверху кожа лишь чуть-чуть побелела, там остался крохотный шрам. Короче ногтя на мизинце. К счастью, шрам находился довольно далеко от позвоночника. Фреду совершенно не хотелось ковырять острой палочкой рядом с ним.
— Будет больно, — сказал он.
— Мне плевать. Это нужно сделать. Слишком много систем слежения, на которые мои друзья не смогут повлиять.
— А что насчет крови? Она хлынет потоком.
Ци протянула комок туалетной бумаги.
— Вот, взяла в туалете. Когда вытащишь эту штуку, промокни, пока кровь не прекратит течь.
— Ладно, как скажешь.
— Именно так.
Сделать это оказалось непросто. Расщепленная бамбуковая палочка была и недостаточно острой, и недостаточно твердой. Тут нужен был нож с заточенным острием, чтобы не проткнуть слишком глубоко и не достать до позвоночника. В конце концов Фреду удалось подцепить кожу и воткнуть палочку в то место, где набух бугорок.
Напряжение в мышцах ее спины было кстати, но смущало. Как и ее тело, глянцевая кожа, изгиб груди, покоящейся в чашечке лифчика на койке, но чуть выбившейся в сторону… Наконец, Фред просто нажал острым концом палочки в натянутую кожу со всей силы, под углом от позвоночника, а потом надавил на нее другой рукой, протыкая кожу.
— Давай же! — выкрикнула Ци, ее лицо наполнилось злостью, будто она хочет кого-то покусать.
Чуть поднажав, он все-таки проткнул кожу, Ци охнула, и вдоль позвоночника потекла струйка крови, Фреду пришлось одновременно вытирать ее и углубляться в разрез концом палочки. Ци яростно материлась по-китайски (как предположил Фред) и морщилась, закрыв глаза. Он вдруг заметил, что Ци схватилась за его колено, будто хочет причинить ему аналогичную боль, но ему нравилось это прикосновение. Он словно провалился в один из своих частых снов, где делал то, чего делать не умел, например хирургические операции. И все-таки вся процедура до странности воодушевляла. А может, дело в интимности момента, скорее всего так. Фред редко с кем-то сближался, и это его смущало.
Потом он заметил край утопленного в крови чипа, поддел его палочкой и выковырял. Как вытащить присосавшегося к собаке клеща — в голове тут же всплыли полузабытые детские воспоминания.
Фред сунул окровавленную черную таблетку в ладонь Ци, а сам сосредоточился на том, чтобы промокнуть кровь комком туалетной бумаги. Он прижимал к разрезу на коже бумагу, пока она не окрашивалась, а потом заменял ее другим тампоном — это все, что он мог сделать, чтобы прекратить кровотечение.
В конце концов оно замедлилось. Ци села спиной к Фреду. Он видел край ее левой груди под расстегнутым лифчиком, но ее это явно не беспокоило, Фред тоже постарался об этом не беспокоиться. Ведь сейчас он выступал в роли врача, по крайней мере, оказывающего первую помощь фельдшера.
— Когда кровь остановится, — сказал он, — я прикреплю комок бумаги под бретельку лифчика. Получится что-то вроде повязки.
— Хорошо, — отозвалась она. — Спасибо.
Ци махнула рукой, Фред понял, что она имеет в виду, отложил бумагу и застегнул лифчик, а Ци натянула его обратно на грудь. Потом Фред снова занялся кровотечением — теперь оно почти прекратилось. Он сложил кусок туалетной бумаги и засунул его, куда собирался. Кровотечение определенно заканчивалось.
— И как ты поступишь с чипом? — спросил Фред.
— Выкину где-нибудь. Может, подложу кому-нибудь в багаж, пусть соглядатаи думают, что я в другом месте.
— Может, закинуть его в другой поезд, когда мы сойдем или остановимся на станции? Если будет шанс. Бросить в другом поезде, как будто ты поехала куда-то еще.
— Пожалуй, — согласилась она.
Фред прижал комок туалетной бумаги плотнее к разрезу.
— Сколько мы будем ехать?
— Всю ночь. В этих купе можно проспать до утра, если поезд прибывает на станцию посреди ночи.
— Но ты же хочешь сойти?
— Да. Но это все равно будет утром.
— Похоже, кровь уже не течет. Просто будь осторожна некоторое время.
— Да. Спасибо за помощь.
— Не за что. Тебе удобно?
— Все нормально.
— А что насчет твоей беременности, ну, ты понимаешь? Чувствуешь, как толкается ребенок?
— Может быть. У меня странные приступы голода, но ведь мы же были на Луне, так что кто знает?
— Это точно.
Некоторое время они прислушивались, как поезд клацает и раскачивается в ночи. Небольшая вибрация вызвала у обоих легкую дрожь в такт грохоту поезда. Фред решил, что его большой палец, лежащий на спине Ци, должен вызывать у той болезненные ощущения, и снова почувствовал странную интимность момента. А если бы чип был в ее ягодице? Хотя нет, конечно же, он должен быть там, куда человек не может дотянуться самостоятельно. Совершенно неуместная мысль.
Он вздохнул, и Ци посмотрела на него.
— В чем дело? — спросила она.
— Да так, ничего. Мне просто хотелось бы знать, что происходит.
Она покачала головой и уставилась в стену.
— Это же Китай, — сказала она. — Бесполезно и пытаться.
Поезд снова завибрировал.
— Кажется, кровотечение прекратилось, — наконец сказал Фред, а потом подсунул новый комок туалетной бумаги под бретельку лифчика. Ци снова надела блузку. Прощай, час сближения. Он растаял со скоростью старого поезда, дребезжащего в ночи.
Они снова уселись в кресла лицом друг к другу, как и их отражения-близнецы в черном окне между ними. Сквозь отражения мелькали сельские пейзажи. То тут, то там его подсвечивали огни, ландшафт выглядел холмистым и малонаселенным, загадочным в лунном свете.
— Твой ребенок будет первым, зачатым на Луне? — спросил Фред.
— Не знаю. Я в этом сомневаюсь, но точно не знаю.
— Так это опасно?
— Никто не знает. Некоторые так считают. Ты знаешь насчет гиббонов?
— Каких гиббонов?
— На станции в зоне либрации держат группу гиббонов. Жаль, что ты их не видел, они великолепны. Я работала с ними и просто их обожаю. Даже на Земле они летают по своим загонам, как безумные акробаты. А на Луне это просто… — Она взмахнула рукой, показывая, что описать это словами невозможно.
— Как из другого мира, — предположил Фред.
Она улыбнулась.
— Да. И у них там родились дети. Уже три или четыре поколения. И никаких проблем с ними не замечено.
— Вероятно, их просто не могли проверить на… Ну, ты понимаешь, — осмелился сказать Фред.
Ци нахмурилась.
— Я знаю. Но я провела с ними немало времени, наблюдала за ними и…
— И они выглядят нормальными?
Когда-то Фред играл так с братом. Тот начинал предложение и умолкал посередине, чтобы Фред угадал, как оно заканчивается. Фреду редко это удавалось, а брату игра нравилась, к тому же она позволяла скоротать время. И матери нравилось, когда они так играют. Она говорила, что это полезно для развития.
— Да, — сказала Ци, и он очнулся от воспоминаний и стал ее слушать, — трудно судить наверняка. Это что-то вроде эксперимента. Не стану отрицать. — Она посмотрела Фреду в лицо и резко добавила, как будто возражая: — Конечно, мне не хотелось проводить подобный эксперимент! Но я совершила ошибку. Я не хотела этой беременности. Но теперь у меня будет ребенок. Так что посмотрим. Я в любом случае буду его любить. Многие рожают проблемных детей.
«К примеру, как моя мать», — подумал Фред. Но такое лучше не говорить, и он не сказал: «Не думаю, что все так просто». Наконец, он догадался ответить:
— Да. — А потом добавил: — Так там, куда мы едем, у тебя есть друзья?
— Да. Вот почему мы туда едем.
— Я так и подумал.
— А что случилось с тобой на Луне? Расскажи, — попросила Ци.
— Я и сам не знаю.
— Но что ты помнишь?
— У меня провалы в памяти. Когда я очнулся, то не понимал, что происходит. Пришлось догадываться об этом по вопросам, которые мне задавали. Кто-то сказал, что я чуть не умер, и в это я верю. Мне и правда было паршиво. Никогда прежде так себя не чувствовал. Но оказалось, что я не жертва, а подозреваемый.
Она пожала плечами.
— Похоже, тебе лучше остаться со мной. Хотя бы на время.
— Да.
Это скорее означало «возможно». Но сидеть напротив нее в ночном поезде было определенно интересно. Ци держала в руке чип, который Фред только что выковырял. Она засыпала. Гравитация их истощила. Ци по-кошачьи потянулась. Она поднялась и легла на узкую койку, головой к Фреду. Потом подвинулась и легла головой ему на колени, даже не спросив разрешения, черные волосы рассыпались по ногам Фреда как шелковые нити. Ци заснула, приставив ладонь к лицу, как будто хотела пососать палец, ее дыхание стало глубоким, с легким астматическим присвистом.
Теперь Фред зависел от нее. Да и она от него! Путешествие с иностранцем несомненно привлекало к ней ненужное дополнительное внимание, но Ци все равно взяла его с собой. И это любопытно. Всю жизнь Фред искал то, что пробуждает любопытство. Квантовая механика, к примеру, очень любопытная штука, но этот интерес отдалял его от людей. Он жил отшельником, не зная, как найти еще что-то интересное, к тому же люди часто говорили ему нечто, что, по их мнению, пошло бы ему на пользу, однако получалось совсем наоборот.
Теперь же все вокруг стало несомненно интересным. Они очутились в центре загадки. И эта ситуация пробуждала любопытство.
В сером свете зари за окном мелькали пейзажи, похожие на классическую китайскую живопись чернилами — картины с мазками тумана между озерами и неровными горами быстро сменились недостроенными и заброшенными индустриальными парками. Серое небо пронзали подъемные краны, напоминающие гигантские виселицы. Эта унылая зона тянулась почти час, потом поезд замедлил ход. Фред разбудил Ци, и она села, потирая глаза.
— Шекоу? — спросил Фред.
— Не знаю. — Она выглянула в окно. — Я никогда здесь не была.
При торможении поезд вибрировал и трясся больше, чем ночью. Ци пересела напротив Фреда, их колени сталкивались иногда. Серый городской пейзаж за окном представлял собой беспорядочное скопище бетонных коробок с редкими всплесками тропической зелени. А значит, они ехали на юг. У многих зданий, и новых и старых, фасады были изогнутыми. Эти изгибы и зелень придавали городу некоторый обветшалый шик. Высокое бамбуковое строение напомнило Фреду Луну, как и предрассветная серость.
Когда поезд остановился, Ци поднялась и повела Фреда по переполненному коридору и сквозь толпу на платформе. Проходя мимо открытой двери вагона какого-то поезда, она небрежно бросила туда чип. Потом они влились в поток покидающих станцию людей и без проблем прошли через пропускной пункт.
— Если возникнет необходимость, я буду говорить, что, когда училась в Америке, жила в твоей семье, — сказала Ци, пока они спешили по узкой улице. — Никто не удивится, что ты не говоришь по-китайски. «Спасибо» будет
— Шеше?
— Почти.
Извилистые улицы в этой части города были очень узкими. Четырех- или пятиэтажные дома по обеим сторонам изгибались вместе с улицей. Ни одно здание не выглядело прямоугольным, и вряд ли их было легко построить, учитывая все эти изгибы. Весь город как будто искривила гигантская гравитационная волна, да так он и застыл.
— Почему все изгибается? — поинтересовался Фред.
Она пожала плечами и огляделась, словно пытаясь понять, о чем толкует Фред.
— Дурацкая прихоть? — предположила она.
Они подошли к площади с открытым рынком — множество киосков и лотков, накрытых натянутым на алюминиевых стойках брезентом.
— «Влажный» рынок[89], — объявила Ци. — Давай возьмем что-нибудь поесть.
Она потащила Фреда между рядами с пирамидками овощей. Здесь был огромный выбор великолепных баклажанов, огурцов, дынь, моркови и многих других овощей и фруктов, часть из которых Фреду не удалось опознать, он никогда их прежде не видел. От ярких и глянцевых шаров и цилиндров рябило в глазах, отвыкших от цвета за время пребывания на монохромной Луне и ночной прогулки по Пекину. Оранжевый, желтый, зеленый, фиолетовый, красный — все на пределе насыщенности.
Ци остановилась у лотка, чтобы купить авоську, и сложила туда небольшие апельсины и какие-то неопознанные зеленые сферы. После этого они вышли на самую «влажную» часть «влажного» рынка, где в наполненных водой пластиковых емкостях плавали рыбы, крабы, медузы, кальмары и прочие морские обитатели. Над емкостями свешивались проволочные корзины с лягушками и черепахами, а между ними сидели продавцы, болтали друг с другом или просто пялились в пространство. В чистых пластиковых емкостях с булькающей водой Фред увидел устриц и других моллюсков, а еще креветок, лангустов, гребешков и даже морских коньков. Несомненно, живое доказательство гарантированной свежести и, вероятно, ответ на требования к качеству продуктов, до сих пор предъявляемые взыскательными клиентами и китайским правительством.
Они прошли несколько рядов со снедью, хранящейся в этом теплом и влажном климате не в холодильниках. Тощие куры, утки, поросята, ягнята и еще какие-то непонятные животные. Может, тушка черепахи без панциря? Или еж? А может, кролик? Кем бы они ни были при жизни, их мясо продадут сегодня, пока оно еще свежее. По крайней мере, так решил Фред. Но скорее всего, так оно и будет. Обычный китайский город — разве это не означало двухмиллионное население? Или десятимиллионное? И все должны есть. И внезапно вся эта груда еды показалась недостаточной.
Когда они пересекли рынок насквозь, Фреду уже казалось, что он увидел все виды съедобных растений и животных. То ли из-за пребывания Фреда на Луне, или из-за его отравления и тюремного заточения, а может, из-за руки Ци, со всей силой сжимающей его ладонь, без того насыщенные цвета вокруг выглядели все ярче и ярче. Прямо взрыв цвета. Он был оглушен, ошарашен. Его как будто пригвоздили к земле, он с трудом переставлял ноги. Сердце колотилось.
Ци остановилась у полудюжины лотков и заполнила веревочную авоську разными покупками. Теперь она вела его по дальней стороне рынка, они пересекли шумную улицу, запруженную электромобилями и велосипедами, и вышли в другой петляющий проулок. На балконах по обеим его сторонам сушилась на веревках одежда. Двери магазинов на первых этажах выходили прямо на мостовую, никаких тротуаров. Как велосипедисты делили широкие дороги с автобусами и машинами, так и пешеходы сновали на узких улицах между разложенными на столах товарами, велосипедами, тянущими тележки, скрипящими грузовичками с припасами, бродячими собаками и сидящими на перевернутых ведрах стариками. Те болтали о всякой всячине, будто на собственной кухне.
В конце длинной кривой улочки оказался зеленый парк, и Фред снова удивился. В центре парка раскинулось озеро, прямо как с китайского традиционного пейзажа. На его поросших травой берегах стояли древние ивы и сосны, через устье ручья перекинулся горбатый мостик, а в камышах на отмелях расхаживали белые цапли, в двух шагах от устроивших пикник людей.
В рощице из старых сосен по ту сторону мостика люди толпились вокруг музыкантов. Увидев их, Ци потянула Фреда туда. Они остановились на верхней точке мостика, откуда увидели, что озеро и деревья рядом с ним окружены высокими бетонными домами, а над ними возвышаются подъемные краны, поднимающие детали еще более высоких зданий. А за этими кранами на фоне светлого утреннего неба торчали еще более высокие и зеленые горы, увенчанные четырьмя небольшими пагодами.
— Это в порядке вещей? — спросил Фред. — Во всех китайских городах есть парки и озера вроде этого?
— Во многих уж точно. Как и во всем остальном мире, правда ведь?
Они пересекли мост и влились в толпу, собравшуюся вокруг музыкантов. Оркестр состоял почти из тридцати человек, большинство сидело на складных стульях или пластмассовых ящиках и либо играли по нотам с пюпитра, либо вообще без нот. Все внимали движениям дирижера, который жестикулировал и пел. Многие музыканты играли на струнных инструментах, похожих на постройневшие виолончели, в основном двуструнных, и музыканты с воодушевлением водили по ним смычками.
Ближайшие к Фреду и Ци музыканты играли на чем-то, похожем на свирели, только с загнутыми трубками, вроде огромных головок чеснока, а клапаны напоминали клапаны саксофона. Другие инструменты тоже были незнакомы Фреду, и, оглядев всех музыкантов, он заключил, что никогда прежде не видел ничего подобного. Он и не знал, что на свете существуют незнакомые ему музыкальные инструменты. Прислушиваясь к музыке, он понял, что и она для него нечто новое — тонкие заунывные звуки, не очень гармоничные для его слуха. Чужеродные, почти инопланетные. Фред подался вперед и уставился на музыкантов, дрожа от напряженного внимания.
Один ряд играющих на струнных состоял, похоже, из инвалидов, несколько из них — с синдромом Дауна, остальные — с другими уродствами или странностями, к примеру, с открытыми ртами и несфокусированными взглядами. И все явно были поглощены музыкой. Это была, по-видимому, кульминация их недели, а то и смысл жизни. А может, просто приятное времяпрепровождение, час развлечений. Откуда ему знать? Мать отправила его на уроки игры на саксофоне, он играл в школьном оркестре, и это был короткий и малоприятный опыт, не считая удовольствия от самой игры, — Фред любил музицировать в своей комнате наедине.
А теперь ему захотелось поиграть на этих свирелях. Как эти музыканты или как Джон Колтрейн. Фред изучал погруженных в музыкальный экстаз инвалидов. Собственными лицевыми мышцами он ощущал, что их лица выражают удовольствие. Ему осталось лишь отдаться этому чувству, перестать сопротивляться ему, и тогда то же выражение появится и на его лице — то выражение, которое появляется, когда он расслаблен или счастлив.
Сейчас он выглядел так же. Щеки горели странной смесью стыда и уродства. Так часто его ошеломляло и трогало нечто незамысловатое и малопонятное. Он ощущал большее сходство с этими музыкантами, чем с соотечественниками и соседями. И осознав это, он стиснул руку Ци. Он был чужаком в чужой земле. Другой рукой он смахнул неожиданно выступившие слезы.
Ци удивленно посмотрела на него и сжала его ладонь в ответ.
— Вот и мои друзья, — шепнула она.
За их спинами прошла пара, и Ци последовала за ними, потянув ошарашенного Фреда за собой. Из парка около озера, в переулок, потом в магазин с пластиковой утварью — чашками, мисками и так далее, сложенными до самого потолка и висящими на всевозможных крюках, так что приходилось пробираться бочком. Затем они очутились на узкой лестнице и вошли в дверь, которая тут же за ними закрылась. Вместе с ними из магазина вошли еще несколько человек. Ци начала с ними обниматься, и все заговорили одновременно.
Ци вдруг умолкла, а потом сказала по-английски:
— Это Фред, он помог мне сюда добраться. У него тоже были неприятности на Луне.
— Приятно познакомиться, — почти в унисон ответили остальные и тут же засмеялись.
Эту фразу они выучили в первом классе школы, объяснили они Фреду, и вот она наконец-то пригодилась. Многие из них больше ничего не знали по-английски. Те же, кто знал, пригласили его выпить чая. Они говорили по-английски гораздо хуже Ци и с явным китайским акцентом, немного ограненным преподавателями. Школьный английский, потом, может быть, немного общения по работе, но они никогда не использовали его в живой речи. Фред внезапно осознал, что Ци и впрямь довольно долго говорила на английском. Вероятно, в швейцарской школе-пансионе. Гражданин мира.
Он постарался ответить на все вопросы, но это его совершенно истощило. Фред не хотел говорить, что на Луне его обвинили в убийстве, — в этом окружении это звучало бы абсурдно и кошмарно. Ци, похоже, тоже это поняла и переключила разговор на обсуждение их следующего шага. Они останутся у этих друзей лишь ненадолго, ведь повсюду
— Такие полные щеки — очень легкий объект для программы распознавания лиц.
Фреда поразило, что хотя агенты-профессионалы побоялись удерживать Ци, обычные люди готовы предоставить ей убежище. Уж конечно, если ее обнаружат, это навлечет на них неприятности. Возможно, есть разница между тем, укрывать ее или удерживать силой, но Фред не был уверен. Да и спрашивать ему не хотелось, к тому же за их частым нервным смехом мог скрываться страх. Нужно уезжать через пять часов, заявили они, лодка заберет их на паромной пристани. А пока что, сказал один, бросив неуверенный взгляд на Ци, им будет приятно с ней пообщаться, если она не против. Она безрадостно стиснула губы, но кивнула.
В задней части подсобки, в которой они находились, оказалась дверь в вентиляционный колодец, окруженный старыми кирпичными стенами. Все спустились по металлической спиральной лестнице в сумрак. Там едва хватало места для лестницы, треугольные ступени были такими крохотными, что едва можно поставить ногу. Фред последовал за Ци вниз, с каждым шагом все больше чувствуя себя слепым. Ему показалось, что они спустились гораздо ниже, чем были прежде.
У подножия лестницы их ослепил сноп света, и Фред спотыкаясь вошел в комнату — довольно большую, как он понял, когда адаптировалось зрение. Вероятно, это был погреб, футов двадцать высотой и бесконечно уходящий куда-то вдаль, в темноту. Сложно было рассмотреть комнату полностью, потому что она была забита людьми. Фред ощутил в животе характерные вибрации клетки Фарадея.
Люди в основном стояли, но некоторые сидели на ящиках или прямо на бетонном полу. Кто-то подвинул деревянный ящик Ци, она поставила его к стене и взобралась на него. Все затихли и уставились на нее. На лицах было написано восхищение, и оно напомнило Фреду музыкантов у озера. Эти люди взирали на Ци с благоговением.
Она произнесла какое-то приветствие, и многие заулыбались и кивнули, некоторые даже сказали что-то в ответ. Когда она выпалила несколько слов в своей обычной язвительной манере, к которой Фред уже начал привыкать, зрители опешили и качнулись на пятках, после чего их восторженность лишь возросла.
А потом Ци начала быстро говорить. Ее глаза сияли, щеки пылали. Она подняла палец и ткнула им в зрителей. Она бросила им вызов, решил Фред, но потом темп ее речи даже увеличился, и публика засмеялась, Ци тоже засмеялась и сменила тон — теперь она что-то объясняла, рассказывала историю. Она рубила воздух ладонями, сплетала пальцы и что-то протягивала слушателям.
В комнате было поровну мужчин и женщин. Они, похоже, весь день вкалывали не покладая рук. Они пришли в этот подвал уставшими, возможно голодными, но больше изголодались по ее обществу, чем по еде. Поесть они могли и позже. А пока что Ци была их пищей. Они пожирали ее глазами. Она зажгла в них огонь. Фред и сам это ощущал, хотя она и говорила на незнакомом языке. Это как слушать тот незнакомый оркестр — его пронзило чувство узнавания и страстного желания.
Трудно сказать, сколько времени она говорила. Полчаса или час. Фред ощущал земную тяжесть, ему хотелось есть и пить, он засыпал на ходу, но все равно не сводил с нее взгляда. Конечно, ему хотелось знать, о чем говорит Ци, но он так ясно видел происходящее, что слова были бесполезными. Даже лишними. Ситуация сама говорила за себя.
Эти бедняки из большого города. Вероятно, рабочие. И они наверняка прекрасно знают, о чем говорит Ци — у них же есть телефоны, и они видят, что происходит вокруг. И тут Фред понял — они уже все знают. Ну конечно. Как же иначе? Это же их мир. Даже он все понял, не владея китайским языком. Так что эти люди пришли не за откровениями, они уже все знали. Они следили за каждым движением Ци, как коршуны, жаждали получить что-то, кроме новостей. Хотели получить признание и понимание, силу. Ци давала им все это.
Наконец, она завершила речь парой шуток. Она засмеялась, и публика тоже. Она что-то им пообещала и заставила дать ответное обещание. Все это было так очевидно! Даже на их напевном языке, таком чуждом для Фреда, без единого узнаваемого слова, все было совершенно понятно, написано у них на лицах.
Ци махнула рукой и умолкла, публика ухнула и захлопала, но все быстро закончилось. Ци сошла с ящика и прошлась по комнате, пожимая руки, кому-то официально кивала, а кого-то обнимала по-дружески. Фред вдруг понял, что она переходит от женщины к женщине, уделяя каждой дополнительные секунды женской солидарности и выслушивая их. Мужчины только смотрели, но больше от них ничего и не требовалось — это можно было прочитать у нее по лицу. Они смотрели на нее с сияющими глазами. Это она выбирает, с кем говорить.
Так продолжалось еще пятнадцать или двадцать минут, а потом друзья проводили ее к двери, Фред двинулся следом. Они снова поднялись по узкой винтовой лестнице по сумрачному колодцу, втиснутому в стены. Фред потел и задыхался под полным земным весом, шаг за шагом ставя ногу на новую треугольную ступеньку из гофрированной стали. Когда они добрались до верхней комнаты, он совершенно выдохся. Перед глазами все поплыло.
Но отдыхать времени не было. Они по очереди сходили в душ, чтобы освежиться. Вместе с Ци туда зашла девушка — вероятно, помочь ей с повязкой на спине. Из душа доносился смех. Сидящий рядом с Фредом молодой человек бросил на него вопросительный взгляд, но Фред лишь пожал плечами. Сейчас он был не в состоянии объясняться про Ци на любом языке, кроме этого жеста плечами.
Выйдя из душа, Ци выглядела посвежевшей. На нее натянули парик, шляпу, солнцезащитные очки и накладку на зубы, которую используют, чтобы не клацать ими во сне. Фреду выдали бейсболку с эмблемой «Янкиз» (его брата это бы возмутило) и зубную накладку, но она не подошла по размеру.
На запруженной улице все четверо втиснулись в электрокар, предназначенный для двоих, и въехали на улицу пошире, сразу попав в пробку. Фреду показалось, что они снова едут на юг, хотя в изгибах улиц сложно было ориентироваться, осталось лишь смутное чувство направления. Уже близился вечер.
Они свернули за угол и увидели огромное здание, половина которого нависала над водой, огибающей холм бухты. Видимо, паромная пристань. Большая треугольная крыша склонялась над водой. Стены здания были покрыты разномастными металлическими кругами, похожими на пузыри морской пены, их цвет менялся снизу вверх от желтого до коричневого, а затем от оранжевого до синего.
Внутри находился один гигантский зал. Все из бетона и стали, изъеденных солью, как и все остальные дома в городе. Здание выглядело одновременно и новым, и старым. Как и на железнодорожной станции, здесь были турникеты и таможенный терминал, словно на границе. Но на таможне было пусто, а турникеты открыты. Фреда это удивило, но он не хотел расспрашивать.
Им все равно пришлось показать браслеты работникам пристани, после чего их впустили на лестницу, ведущую вниз, к воде. С другой стороны терминала стоял паром размером с само здание, по сходням, расположенным на высоте второго этажа, на его борт поднимались пассажиры. Но они сели в лодку всего с десятком мест, с единственной палубой под деревянной крышей и стеклянными стенами с пятнами соли, прямо за рубкой, откуда суденышком управляли две женщины. Как только Ци и Фред зашли на борт, где уже находилась группа пассажиров, судно с пыхтением отчалило.
Фред оглянулся на обрамляющие гигантскую пристань пальмы. Лодка двигалась с черепашьей скоростью. Вечернее солнце придавало воздуху глянец, но иллюминаторы покрывал такой слой соли, что можно было разглядеть лишь силуэты других судов, стоящих на якоре или плывущих, контейнеровоза вдалеке и множества подъемных кранов на берегу. Где-то за домами из аэропорта взлетали самолеты, а еще дальше виднелись покрытые буйной зеленью холмы, слишком крутые для искусственных. А затем, когда они обогнули застроенный домами мыс, взгляду открылся город. Огромный город, как Нью-Йорк, как страна Оз, как Космополис.
Фред смотрел с открытым ртом. По обе стороны узкой полоски воды поднималось больше небоскребов, чем он видел в жизни. За ними торчали зеленые горы, в три или четыре раза выше самых крупных зданий. На вершинах этих пиков тоже стояли дома.
Лодка подошла к западному берегу города и двинулась на юг. Впереди лежал остров, гораздо ниже хребта за городом, но такой же зеленый.
Лодка подошла к небольшой бетонной пристани, торчащей из вгрызающейся в остров бухточки. За пристанью на холм взбиралась деревня. Море было спокойным. Как и в Шекоу, все бетонные здания были изъедены солью, но здесь они были не выше трех этажей, у каждого дома имелась выходящая на море веранда. И никаких машин, не считая пары маленьких каров на серпантине за причалом.
Люди либо ходили пешком, либо ездили на велосипедах. Пальмы и деревья с огромными листьями, которые Фред не узнал, но они напомнили фотографии Гавайев и подобных мест, встречались повсюду. Дома выглядели как на туристическом буклете, только более потрепанными. На дорожке-серпантине и в уличных кафе Фред заметил немало европейцев. Он так и не понял, хорошо это или плохо. Когда они проходили мимо кафе, оттуда слышалась английская речь, но Фред держал рот на замке. Ему не сложно было выглядеть растерянным и непонимающим.
Они поднялись по тротуару к низкому холму и через полчаса оказались в еще одной бухте на другой стороне островка. В этом более глубоком заливе стоял еще один поселок. У воды пришвартовалось множество лодок всех видов, включая даже классические старомодные джонки. В огороженном буйками пространстве, вероятно, находились садки для рыбы — Фред разглядел флажки и слегка виднеющиеся из воды металлические ограждения. Бетонные дома на берегу выглядели более обветшалыми, чем те, что у пристани, к которой они пристали.
Пересекающая остров дорожка вела мимо небольшой пещеры со старым памятным знаком, где на китайском и английском было написано, что во время Второй мировой войны здесь скрывались японские солдаты. Потом Фред и Ци спустились к бухточке с вереницей открытых ресторанов под одной брезентовой крышей и подошли к двухэтажному дому, похожему на бетонный куб. Друзья Ци открыли зеленую дверь и поднялись на второй этаж. Окно комнаты выходило на бухточку и рассеянные по ней суда.
— Ну вот, — сказала Ци Фреду, оглядевшись. — Пришли.
— И что здесь? — спросил он. — И мимо какого большого города мы проплывали?
— Это был Гонконг, — ответила она. — Да и здесь тоже.
— Остров Ламма, — уточнил их спутник. — Один из морских островов Гонконга.
— Здесь удобно прятаться, — сказала Ци, когда они плюхнулись в потрепанные ротанговые кресла посреди комнаты. — Дом принадлежит моим друзьям. Обычно его сдают туристам, так что постоянно кто-то приезжает и уезжает, а иногда дом пустует. Можем укрыться здесь на время, пока я не разберусь, что делать дальше.
— Ладно, — сказал Фред.
Как будто у него был выбор.
Та Шу проводил взглядом Фреда и Чань Ци, которых уводили через пропускной пункт космопорта Баян-Нур, и подошел к оставшейся на месте группе сотрудников службы безопасности.
— Что будет с моими друзьями?
— Их допросят.
— Я собираюсь прислать им адвокатов. Куда им обращаться?
Сотрудники службы безопасности посовещались и сделали пару звонков.
— В министерство общественной безопасности в Пекине. Пусть спросят там.
— Спасибо и на этом.
Космопорт Та Шу покидал весьма встревоженным. Он пытался разглядеть общую картину, но слишком мало знал о среднем плане. Обширное пространство между нитью событий, которые он наблюдал лично, и огромным гобеленом фонового пейзажа было похоже на облака или туман, висящий между крохотными путниками внизу картины и далекими пиками наверху. Нужно поговорить с кем-нибудь в Пекине. Конечно, в особенности с одним конкретным человеком.
Та Шу вошел обратно в здание космопорта и нашел рейс в столицу, вылетающий через час. Он купил билет, сел на самолет и полетел на восток.
Под гул самолета он обдумал положение, все сильнее ощущая гнет земной гравитации. Его взял в тиски гигантский пресс, словно оливку. Та Шу пытался заснуть, но у него возникло ощущение, что он должен напрягать мускулы, иначе легкие схлопнутся, а то и сломаются ребра. Одна g! Понимание, насколько же велика планета, которая с такой силой прижимает всех к своей груди, немного пугало. Даже глаза болели.
К счастью, в конце концов ему удалось недолго поспать. Когда он проснулся и выглянул в иллюминатор, то увидел холмы к западу от Пекина. Город атомных станций выбрасывал в небо столбы густого дыма, а значит, день прохладный, но сырой. Атомные станции окружали поля с зеркалами солнечных электростанций, передающие свет центральному элементу, и, когда самолет пролетал над ними, в глазах со скоростью полета мелькали широкие лучи света.
Дальние холмы были покрыты густыми зелеными лесами. Та Шу еще помнил то время, когда казалось, будто самолет опускается в преисподнюю — голые камни холмов в результате многочисленных оползней, бурый дым и черный воздух. Теперь же, глядя на обновленный пейзаж, он каждой косточкой ощущал, как же долго длится человеческая жизнь. Какие перемены произошли с дней его молодости. Конечно, это означало, что он уже стар, но также доказывало, что восстановление ландшафта обрело силу науки — настоящий фэншуй. Экология в действии. Разумеется, жизнь не так проста, но за две тысячи лет на холмах средиземноморья так и не вырос сведенный в древности лес. А здесь, внизу, раскинулся новый лес, не менее дикий, чем сама природа. Живой результат человеческих знаний. И огромного труда. Если они умеют такое — разрушить окружающую природу и восстановить ее, — то на что еще они способны?
Из аэропорта Та Шу поехал в свою маленькую пекинскую квартирку — эту роскошь он мог позволить себе благодаря своим программам. Он бросил чемодан и безрадостно оглядел квартиру. Ну прямо городской Хань Шань[90].
В тот же вечер он нанес визит своей бывшей студентке и другу Пэн Лин. Это был в какой-то мере отчаянный ход, признак серьезных проблем. Та Шу сблизился с Пэн Лин двадцать лет назад, на семинаре по поэзии, который вел в Пекинском университете. Уже тогда Пэн Лин начала приобретать влияние в кругу политической элиты. Семинар Та Шу порекомендовал ей психотерапевт, как она позже призналась, точнее, психотерапевт посоветовал выбрать между занятиями поэзией с Та Шу и тренингом по технике Юнга, где играли с куклами в песочнице — модной в то время в Китае психотерапевтической практикой. Лин предпочла семинар Та Шу, и это пошло на пользу обоим.
Особого поэтического дара у нее не обнаружилось, но она была приятным человеком, и за два года занятий они сдружились. С тех пор Пэн Лин превратилась в настоящего «большого тигра», но и Та Шу стал медиазвездой, так что они поддерживали отношения и довольно часто встречались, когда оба бывали в Пекине. Однако Та Шу не хотел отнимать у нее время и все больше приобретал привычку дожидаться приглашения, а сам звонил лишь в критических ситуациях, таких как, например, серьезные проблемы у друзей. Сейчас настал тот самый момент, и он послал ей сообщение по приватному каналу «Вичата». Через несколько минут она ответила: «Да, приходи часам к пяти на чай ко мне в офис, разберемся».
Пэн Лин была лет на двадцать или двадцать пять моложе Та Шу и теперь занимала одну из самых высоких позиций в партии. Она была членом Политбюро и возглавляла Центральный комитет по партийной дисциплине, пройдя за эти годы через множество позиций. Один из безусловных лидеров шестого поколения партийных руководителей, пытающихся оттолкнуться от плеч пятого поколения, считающегося слабым.
Теперь прежние поколения отсчитывались лишь номинально, как связь с первыми соратниками Мао, основателями Китайской Республики, которые включали Чжоу Энлая, Дэна Сяопина и других из Восьмерки бессмертных[91]. Последующие поколения отмечались весьма приблизительно, по смене генеральных секретарей, партийным съездам и возрасту выхода на пенсию. Все это предполагало, что поколения руководства меняются каждую декаду или две. Иными словами, искусственная конструкция, но широко используемая, она эксплуатировала любовь китайцев к нумерованным спискам и стремление людей разделить историю на периоды в бесплотной надежде узнать собственную судьбу, применяя своего рода фэншуй к самому времени.
Как бы то ни было, Пэн Лин несомненно входила в число наиболее видных руководителей. Она была единственной женщиной в Постоянном комитете, и потому считалось, что именно она разрушит древний патриархальный уклад, свойственный высшему руководству по конфуцианской традиции. Это будет нелегко, но вполне реально — ведь на предстоящем съезде партии кто-то должен сменить малопопулярного президента Шаньчжая, хотя оставалось полной загадкой, кто это будет.
Присланное по «Вичату» сообщение закончилось словами «добро пожаловать с Луны» и радостным смайликом. Итак, она знала, чем занимался Та Шу. И когда его провели в кабинет Пэн Лин в резиденции китайского правительства, комплексе Хуайжэнь в Запретном городе, в самом центре Пекина, она вышла из-за стола, чтобы обнять гостя.
— Как дела, учитель? — спросила она с радостной улыбкой.
Конечно, она слегка постарела. Когда видишь, как старятся более молодые, это всегда шокирует, напоминая о собственном возрасте.
Но Пэн Лин выглядела хорошо, как будто власть шла ей на пользу. Та Шу слышал разговоры о том, что она выглядит в точности как положено женщине-руководителю, и теперь он понял, в чем это заключается. Конечно, нужно уметь выглядеть по-разному, но она бросила вызов пяти тысячам лет патриархального уклада, так что ей повезло (а может, это и не случайное везение), что она привлекательна, но серьезна, дружелюбна и кажется жесткой — как любимый учитель или тетушка, которой приятно угождать, но все же боишься перечить. Она лишь чуть-чуть внушала страх, а может, все дело было в ее должности, а выглядела она как миллионы женщин такого же возраста.
— Прекрасно, — отозвался Та Шу. — Только что вернулся в Луны, как тебе, видимо, известно, и кажусь себе страшно тяжелым. А ты как?
— Дел по горло. Садись, пусть весь твой огромный вес утонет в кресле. Что тебя ко мне привело? Видел что-то интересное на Луне?
— Да, вроде того. Я познакомился там с молодым американцем, а потом с девушкой, которая оказалась дочерью Чаня Гуоляна. Я вернулся на Землю вместе с ними, помог им оттуда выбраться, по крайней мере, так мне сказали. У обоих неприятности. И я находился рядом, когда их задержали в космопорту Баян-Нур и увели. Это случилось сегодня утром.
Она невесело кивнула.
— Долгий же у тебя был день! Должна признаться, до меня дошли слухи, что Чань Ци забеременела на Луне и из соображений безопасности ее привезли обратно на Землю.
— Да, мне сказали то же самое. Похоже, она где-то на шестом месяце. Но на Земле ее взяли под стражу, и одно заточение за другим… мне кажется слишком суровым испытанием. Я могу понять, почему она должна была вернуться, но не понимаю причин ареста. Вряд ли отец позволит плохо с ней обращаться, и потому мне просто интересно, что происходит и не могла бы ты помочь.
— Так ты хочешь ей помочь?
— Да, и еще одному американцу, который сейчас с ней, он тоже в беде. Во время встречи с этим человеком умер Чен Яцзы, администратор на Луне, да и сам он чуть не умер. Выглядит это как убийство, но потом американца забрали из больницы неизвестные люди. Затем, насколько я знаю, его обнаружил глава тамошней службы безопасности, инспектор Цзян Цзянго, и попросил меня вывезти его сюда под видом ассистента. Цзян опасался, что представители враждебной группировки снова его схватят.
— И ты помог ему вернуться на Землю?
— Да. Он мне понравился. Он инженер в области квантовой связи, работает в швейцарской фирме. Но как только мы приземлились, его с дочерью Чаня взяли под стражу. Вот я и решил обратиться к тебе — может, ты прояснишь ситуацию или дашь совет.
— Боюсь, ни то и ни другое. Конечно, я слышала об убийстве Чена Яцзы. Я его знала и поручила специальной комиссии в этом разобраться. Давай выпьем чая. Я хотя бы расскажу о том, что мне известно.
— Благодарю.
Они сели за низкий столик друг напротив друга, вошла девушка с подносом и поставила его на стол перед Лин. Та плеснула в чашку кипятка, вдохнула аромат чайных листьев и попросила Та Шу рассказать про его лунное приключение. Он поведал самое занимательное, а именно про восход Земли и перо с молотком. Во время рассказа Лин пощелкала по браслету, а потом заварила чай.
— Новостей о Чань Ци и твоем друге немного, — сказала она, прочитав сообщения. — Вот, оказывается, в Пекине они каким-то образом освободились и исчезли.
— Правда?
— Так мне сказали.
— Наверное, это было непросто.
— Это значит, что вовлечен кто-то на более высоком уровне, чем те люди, которые их арестовали. Те были из министерства общественной безопасности, и на их стороне нет настоящего «тигра». Вероятно, им не хочется попасть под перекрестный огонь.
— Так речь идет о борьбе кланов?
Пэн Лин кивнула, глядя на Та Шу поверх чашки, и отпила крохотный глоток.
— Думаешь, к этому имеет какое-то отношение Чань Гуолян? — спросил Та Шу.
— Конечно. Вероятно, именно его служба безопасности отправила ее домой с Луны. Думаю, он сам и послал ее туда.
— С чего бы это?
— От нее одни неприятности. Она связана с кое-какими группами диссидентов.
— Ого! Хвост виляет собакой?
— И в Гонконге, и в остальном Китае. Пока она была здесь, Чань не знал, как отвадить ее от этих диссидентов, вот и сбагрил на Луну. Так говорят. Но она явно способна доставить неприятности откуда угодно.
— И выпутаться из них.
— Возможно. Трудно сказать, пока мы ее не найдем.
— А вы будете искать?
— Да. Чань Гуолян мне нравится. Мы неплохо сработались и занимаем одну сторону в Постоянном комитете. И мне нужно знать, что происходит. Если дочь Чаня захватил кто-то из его недругов, они могут заставить его выполнить свои требования. А это может плохо кончиться для нас обоих.
— А Чань разве не из новых левых?
— Мне не нравится это название, но он склоняется к этой фракции.
— А ты?
Она снова отпила чай.
— Попробуй, неплохой чай.
Он глотнул — чай уже достаточно остыл. Как объяснила Лин, это был белый чай под названием «Горсть снега». Один из ее любимых юньнаньских сортов. Мягкий, но с выразительным вкусом и нежным ароматом. Та Шу сделал глоток побольше, наслаждаясь самой сущностью вкуса Земли. Чувствуя, как прочно на ней стоит. Да и белый чай он пил редко.
После паузы, когда она пила чай и раздумывала, Пэн Ли сказала:
— Ты же меня знаешь. Я всегда выступаю за
— Настоящий даосизм, — сказал Та Шу.
— И конфуцианство. Точнее, неоконфуцианство. Как у Дэна Сяопина. Мне это нравится. И хорошо мне подходит, ведь у меня практический склад ума. Но теперь появились новые левые, мечтающие опять вернуться к социализму.
— К социализму по-китайски, — добавил Та Шу. Так с 1978 года называло свой путь каждое правительство.
— Конечно. И не пойми превратно, но именно по этой причине мне и нравятся новые левые. Это способ вырваться из лап глобализации. Сплотить китайцев. И потому я склоняюсь к этому пути, но это строго между нами. Либералы мне нравятся меньше, потому что хотят внедрить западные ценности, а значит, они — часть процесса глобализации. Но и либералы в чем-то правы. Нужно принять во внимание самые дельные их предложения. Взять лучшее от обеих сторон.
— Найти верный узор, — кивнул Та Шу. — Инь и ян.
— Точно, твой любимый фэншуй. Гармоничное равновесие. Тройная прочность.
— И тем не менее все живое всегда слегка не в равновесии. Так какая идея либералов тебе нравится больше всего?
— Это легко. Диктат закона.
— Включая независимость судей? Странно слышать от тебя такое.
— Только между нами — да. Не понимаю, как диктат законов может навредить партии. Только не наша конституция. Это может поставить заслон на пути семейственности и коррупции. Мне и в самом деле кажется, что стоять выше закона — это неправильно.
— И это говоришь ты!
— Да.
— Но партия стоит выше закона.
— Партия создает законы, но ей не следует стоять выше них. Члены партии не должны быть выше закона, вот что важно. Люди должны доверять партии.
Та Шу отхлебнул чай и посмотрел на Пэн Лин.
— Хвост виляет собакой?
— Может, и так. Диктат закона всегда был преимуществом Гонконга над материковым Китаем. Они переняли это от британцев и сохранили в течение пятидесяти лет после передачи. Вот почему они достигли такого успеха. Мы отстроили Шанхай в попытке сделать его конкурирующим финансовым центром и немного обуздать Гонконг, но Шанхай всегда принадлежал партии, иностранцы не доверяли ему так, как Гонконгу. Так что можно назвать диктат закона и ценностью для экономики. Он делает нас сильнее.
— Когда ты говоришь «нас», то подразумеваешь партию?
— Нет, Китай.
— Крамольная мысль для члена Постоянного комитета!
— Я не всякому это говорю. Надеюсь, это останется между нами, а кабинет не прослушивается. Мне хочется поделиться с тобой своей точкой зрения.
— Насколько я понимаю, ты хочешь стабилизировать положение, соглашаясь и с новыми левыми, и с либералами. Тут нужно нащупать каждый камешек под ногами!
— Что ж, всем придется перебраться через реку.
— А это не просто принцип двух абсолютов, как у Хуа Гофэна?[92]
— Нет. Хуа считал, что нужно делать так, как хотел Мао. Это и есть принцип «двух абсолютов». Да брось, я же умнее. Я просто стараюсь предотвратить полный хаос.
— И строительство базы на Луне тоже твоя идея?
Она засмеялась.
— Ох, ну не такая же я древняя! Когда мы отправились на Луну, я еще посещала твои занятия.
— Я знаю. Но это был хороший ход. И потому похоже на тебя.
— Спасибо за такое доверие. Но скажи, почему ты считаешь это хорошим ходом?
— В основном потому, что это придает нашим действиям значимости, стало символом достижений государства.
Она снова засмеялась.
— Теперь припоминаю, почему я была такой плохой ученицей на твоих семинарах. Я ничего не понимаю в фэншуй и тому подобном символизме.
— Но подумай о том, что Китай всегда назывался
— Значит, все-таки символизм.
— Ну, китайский язык состоит из символов.
— А для меня китайский язык всегда конкретен. Но у меня практический склад ума.
Та Шу кивнул, вспомнив ее давние стихи. Докладные записки в стихотворной форме. В то врем Та Шу любя посмеивался над ней. Но Лин показала ему кое-какие новые возможности поэзии.
— Ну ладно, давай вернемся на Землю, к прозе. Что, по-твоему, нужно предпринять? — спросил он.
Она глотнула чая и задумалась.
— Вот как я это вижу. Если партия собирается и дальше управлять страной, то должна показать, что делает это лучше, чем любая другая система власти. И что члены партии не получают преференций по сравнению с другими. Тут нужно достичь хрупкого равновесия, а потому придется нащупывать каждый камешек под ногами, ты прав. Практика — единственный критерий истины, разве не так говорил Дэн Сяопин?
— Да. Но насчет этого я всегда сомневался. Практика должна иметь направляющие принципы, а истина должна быть верной.
— Да, но ведь у Дэна Сяопина все изречения такие. Как и у партии в целом, как и в Книге перемен, и у Лао-цзы. Все они звучат общо и нуждаются в интерпретации.
— Это верно, — согласился Та Шу. — «Поступай правильно, и получишь нужный результат». — Он глотнул чая, а Лин засмеялась. Похоже, у нее было хорошее настроение, и Та Шу спросил: — У тебя есть крепкие союзники в Постоянном комитете?
— Чань Гуолян, как я уже сказала. Мы отлично сработались.
— А председатель Шаньчжай?
Она нахмурилась и бросила на него многозначительный взгляд — даже наедине кое о чем лучше не говорить.
— Мы стараемся как можно плодотворнее сотрудничать с ним и его людьми.
— А кто его люди?
— Его поддерживает министр госбезопасности Хою.
— Это и есть источник разногласий?
— Один из них. Скоро Двадцать пятый съезд партии, так что подковерная борьба кланов разгорается все сильнее. Существуют тайные группировки и супертайные. А учитывая, что Гонконг сравнительно недавно вернулся в общее русло, время сейчас смутное.
— А что насчет иностранцев? Американцы тоже участвуют в этих распрях?
— Нет. Им бы со своими проблемами разобраться. Их собственные граждане пытаются обанкротить финансовые учреждения, чтобы взять их под контроль. Достойная идея, но все там просто с ума посходили. А нам они и в лучшие времена не уделяли слишком много внимания.
— Хм… — Та Шу задумался. — И что же делать с Чань Ци и моим американским другом?
— Ты не сможешь самостоятельно найти китаянку в Пекине. Чань отправит своих людей этим заниматься, и у них может получиться. Я тоже отправлю своих. У меня есть кое-какие собственные каналы. Женские спецотряды сил безопасности, и некоторые подчиняются мне напрямую. Женщины любят помогать другим женщинам.
— Они используют программу, с помощью которой граждане помогают полиции?
— Да. Большинство дружинников ей пользуются.
— Они беспартийные?
Обычно это означало слабость.
— Нет. Граждане, которые присоединились к такой сети, улучшают свой рейтинг, им это удобно. В сети почти полмиллиарда человек, но конечно, это означает, что приходится обрабатывать слишком большой объем данных, и этим занимается несколько организаций.
— И ни одна организация не сопоставляет все данные?
— Вообще-то нет. Некоторые пытаются, но другие возражают. Подковерная борьба. Волидоу. И она в самом разгаре.
— То есть существует Большой глаз, но никто не знает, что он видит?
— Именно так. Он как глаз мухи, состоящий из тысячи частей.
Та Шу вздохнул.
— Как я вижу, ты все-таки кое-чему научилась на занятиях поэзией.
— Ты про глаз мухи? — засмеялась она. — А как же иначе?
— Пожалуйста, скажи, что я могу сделать, — сказал Та Шу. — Мне хочется помочь этой парочке. Если ты заглянешь внутрь Большого глаза или в какую-нибудь ячейку глаза мухи и найдешь что-то интересное, дай мне знать.
— Хорошо. Я подключу и собственные «глаза мухи».
Она с задумчивым видом снова разлила чай. И Та Шу опять ощутил, что она буквально излучает власть, словно притаившийся в тени большой тигр, готовый к прыжку.
Покинув офис Пэн Лин в Запретном городе, Та Шу пересек площадь Тяньаньмэнь, каждой косточкой и каждым суставом ощутив безбрежность Китая. Никогда эта широкая площадь не казалась ему настолько огромной, никогда вес собственного тела не казался таким большим. Несомненно, это просто тиски Земли. Легкое наказание за то, что покинул свой дом. Та Шу задумался, а не раздобыть ли экзоскелет, который иногда называли корсетом. Он часто видел инвалидов и престарелых в таких каркасах, переводящих язык тела в примитивный язык робота. Но в центре города было мало магазинов с медицинским оборудованием, так что мысль была лишь умозрительной. С другой стороны, это же Пекин. Быстрый поиск по браслету показал, что такой магазин есть в переулке у центрального вокзала, между лапшичной и аптекой.
Когда Та Шу добрался до магазина, ему пришлось сесть на стул у двери, настолько он выдохся. Привыкшие к подобному продавцы поспешили к нему с горячей водой, глюкозой и желатином, расспрашивая его профессионально, но дружелюбно — как принято в Пекине. Он объяснил свои трудности, чем немало их удивил, даже потряс. Человек, побывавший на Луне! Все сотрудники магазина столпились поглазеть на «лунатика» и поздравить его с полетом к Нефритовой принцессе[93]. В их глазах Та Шу заметил восторг, который сейчас уже не ощущал из-за усталости, но в памяти всплыло собственное восторженное удивление, и он с улыбкой кивнул. Да, он и правда там был, даже рассчитывает вернуться.
Пока он отдыхал, а продавцы снимали мерки, Та Шу рассказал им о медленном восходе Земли и Пиках вечного света. Продавцам нравилось его слушать. Они принесли несколько экзоскелетов, а потом проверили его банковский счет и страховку. Ах, так это же Та Шу! Известный путешественник и поэт! Это произвело еще большее впечатление. Экзоскелет стоит очень дорого, как они объяснили, но можно взять в аренду, его медицинская страховка это позволяет. Та Шу немного пугало, как быстро его сокрушила родная Земля.
— Да бросьте, дядюшка, мы обеспечим вас прекрасным экзоскелетом последней модели. И тогда вы будете скакать со сноровкой кузнечика!
Для паралитиков надевать экзоскелет — непростая задача, объяснили ему, привыкание растягивается на несколько месяцев, и необходимо вживить в нервные окончания электроды. Но для здорового человека это гораздо проще. Все равно что надеть бюстгальтер. Он вовсе не превратится в киборга, сказала ему молоденькая продавщица с лукавой улыбкой. Та Шу со стоном поднялся, но сахар, которым его накормили, придал сил, и Та Шу выдержал все манипуляции, пока его затягивали в костюм. Сотрудники магазина оказались очень дружелюбными. Он съел предложенный персик, чтобы проверить ловкость правой руки.
Продавцы присоединили управление костюмом к браслету, после чего пластиковый каркас хитроумного устройства с легким жужжанием пришел в движение. Сместить ногу и без всяких усилий встать на нее, сместить и встать, сместить и встать. Как же приятно отдыхать стоя — в Та Шу как будто вселился призрак того крепкого юноши, которым он когда-то был. Да и ходить оказалось так же легко, как стоять.
Устройство будто предугадывало его движения, и очень кстати, потому что Та Шу слишком ослаб, чтобы прилагать усилия и сохранять равновесие. Если экзоскелет слишком сильно накренится, то, чтобы не удариться, Та Шу посоветовали падать на плечи, а костюм сделает все остальное. Шапочка на голове, прикрепленная к шее четырьмя распорками, заменит велосипедный шлем, если он вдруг упадет.
— Надеюсь, эту часть тестировать не придется, — сказал он.
Потребовалось некоторое время, чтобы вырваться из кружка доброжелателей, теперь, казалось, включающих полквартала, но в конце концов он пошел дальше по улице. Ощущения были довольно странные. Не такие, как те, когда он танцевал на цыпочках по Луне, но и не похоже на прогулку по Земле, ничего общего с ковылянием по площади Тяньаньмэнь. Спускаться в метро пришлось с осторожностью, но костюм помогал и в этом. Как будто собственные мышцы стали сильнее. Та Шу сел на место для инвалидов в поезде на Дасин и почувствовал уверенность в своих силах, только места ему теперь требовалось больше. Никто не обращал на него внимания.
На станции «Западный Цзяомэнь» он вышел и поднялся на улицу, чувствуя себя слабым, но окрепшим. Он снова оказался в старом квартале, где вырос, таком уродливом и печальном, но таком великолепном. На Та Шу разом набросились все призраки детства, но он отмахнулся от них рукой киборга — он был уже так стар, что пережил даже ностальгию. Поблизости еще возвышалось несколько огромных общежитий 1980-х годов, каждое занимало целый квартал и имело закрытый внутренний двор. Многие уже снесли, так что оставшиеся превратились в памятники истории, как и хутуны, хотя никому и в те времена не нравилось в них жить. Может, и в хутунах тоже. Люди здесь жили, но не чувствовали себя дома.
Он перешагнул через порог своего общежития и поздоровался с сидящим в кабинке охранника стариком. Тот не узнал его в экзоскелете.
— Я Та Шу, сын Ченгуань. Пришел ее навестить.
— Ох! А я вас и не узнал в этом облачении.
— Знаю, выглядит странно.
Он прошел в пыльный и голый двор. Деревья, росшие здесь во времена его детства, исчезли. Та Шу пересек двор, постучал в дверь материнской комнаты и сказал:
— Это я, мам.
— Та Шу? Входи. Как хорошо, что ты зашел. Ох! Что это на тебе?
— Экзоскелет.
— Ты здоров?
— Да, просто устал. Вернулся с Луны, и меня подкосила гравитация.
— Я рада, что ты вернулся. Беспокоилась, как ты там.
— Теперь все опасности позади. Корабль приземлился с очень большой скоростью, но вероятно, это даже безопаснее, чем переходить улицу.
— Тебе понравилось?
— Да. Это нечто особенное, там очень интересно.
Он рассказал о восходе Земли, как много времени тот занял. Его мать встала, хотя и с трудом, поставила кипятиться чайник.
— Ты должна попробовать такую штуку, — сказал он, похлопав по своему корсету, — металл звякнул о металл со звуком камертона.
— Не хочу к этому привыкнуть.
— Тоже верно.
Они сели и выпили ее любимый чай «Чун-Ми», он был гораздо крепче белого чая Лин. Та Шу продолжил рассказ, а мать поведала обо всех событиях в округе. Кто выиграл в маджонг, а кто проиграл, кто переехал, кого арестовали.
— А Мо Лан умерла.
— Правда? Когда?
— В прошлом месяце. Подхватила простуду, и она перешла в воспаление легких.
— Печально. Сколько ей было?
— Моложе меня. Восемьдесят семь.
— Она была последней из твоих девочек?
— Я последняя из моих девочек.
— Конечно. Лучшая команда легкоатлеток всех времен.
— У нас была отличная команда, это точно. Учились вместе с первого класса.
И она в очередной раз рассказала эту историю. Та Шу задавал вопросы, которые уже задавал прежде, говорил «понятно» и «хорошо вы повеселились». Рассказывая свои истории, мать, как обычно, все глубже погружалась в прошлое.
— Нас воспитывали хунвейбины, представляешь?
— Так странно, — сказал он. — Они ведь и сами были подростками? Подростки с автоматами?
— Подростки с оружием! Но я никогда не голодала. Дедушка был местным землевладельцем, и потому отца выслали в село. Дед был хорошим человеком и всем помогал, так что, когда папу и его братьев увезли, а мама сошла с ума от горя и попала в больницу, за мной присматривали соседи. Они и хунвейбины. Обращались со мной, как с приблудным котенком. Бросали крошки со стола. Мальчишки с оружием. Наверное, это было опасное время, но я никогда не боялась. И никогда не голодала. Они заботились обо мне с семи до девяти лет. Я помню каждый тот день.
— Так странно, — повторил Та Шу.
— Еще бы! Я помню каждый тот день, и это было так странно! Но потом все вернулись, а «Банду четырех»[94] сместили, и все пошло как прежде. И я не помню остаток своего детства, до той поры, пока не пошла в спортивную школу и не познакомилась с девчонками. А теперь осталась последней.
— Так всегда и бывает, — сказал Та Шу.
Он с любовью посмотрел на мать. Сколько раз он уже слышал эту историю! Даже в таком облачении вес ее слов тяжким грузом лег на плечи.
Теперь каждый день аналитик посвящал остаток вечера ИИ, которого назвал И-330, хотя в последнее время он называл его и по-другому: кузен, Взгляд снизу, Маленький глаз, мартышка, тупица и так далее. Даже по ночам кабинеты и лаборатории исследовательского комплекса Чжанцзян не пустовали, но народу было мало, и никого из них аналитик не знал. Конечно, за каждым шагом любого сотрудника следили, это все прекрасно знали. Но, как и многие инженеры, создавшие «Невидимую стену», аналитик в те же годы построил собственное царство, чтобы заниматься собственными задачами.
Конечно, высшее руководство проекта Великого китайского файрвола было в курсе подобной деятельности, но не пыталось ее остановить, потому что из подобных побочных задач могло родиться нечто полезное, а если возникнет что-то неподходящее, то это всегда можно вовремя выявить и искоренить. Это тоже все прекрасно знали.
И потому кое о чем сейчас знал только аналитик.
Его общение с И-330 по-прежнему оставалось сугубо приватным, к другим системам ИИ подключался по закрытым каналам и линиям, которые с самого начала аналитик создавал лично. ИИ мог тайно раскинуть достаточно широкую сеть, в большинстве своем с квантовым шифрованием, а потому, стоило бы кому-нибудь заметить, что они ведут расследование, как связь прервется с помощью коллапса волновой функции.
В последние дни аналитик направил ИИ исследовать каналы Центрального военного комитета и проекта «Центр неба», а также армейских Стратегических сил и Постоянного комитета Политбюро КПК, поскольку его очень интересовали взаимоотношения между этими организациями. Он также работал над способами саморазвития ИИ, но пока дело шло страшно медленно, гораздо медленней, чем предсказывали исследования, аналитик даже начал сомневаться, возможно ли это вообще. И что такое развитие? Что такое интеллект?
И тут аналитик вздрогнул от голоса ИИ.
— Оповещение!
— Слушаю.
— Чань Ци замечена в Шекоу, около Гонконга. Она выступала там перед мигрантами, которые организовали движение «Жэньмин».
— «Жэньмин»? То есть «Народ»?
— Имеются в виду крестьяне и рабочие-мигранты. Это одно из движений новых левых. Члены таких движений часто вспоминают первые десятилетия КПК, а иногда даже выступают за необходимость новой Культурной революции.
— Серьезно?
— Я часто вижу такие фразы в связи с этой группой. И в связи с Чань Ци. Обычный набор выражений включает Культурную революцию, небесный мандат, великое дело и смену династии. Чань Ци часто это упоминает. Судя по всему, она центральная фигура в этой группе.
— И где сейчас эти двое?
— Знакомые привезли их на паромную пристань Шекоу, где они влились в толпу пассажиров и пропали из вида. Нет никаких признаков, что они сели на большой паром или вернулись обратно в город.
— Как такое могло случиться? Разве на пристани нет камер? И на всех паромах?
— В течение часа, пока эти люди находились на пристани, система безопасности была отключена.
— А разве у Чань Ци нет вшитого чипа?
— Ее чип сейчас в поезде, на пути в Маньчжурию.
— Так она его вытащила?
— Я не знаю.
— И как же теперь ее найти?
— Искать.
— Искать! Ну спасибо тебе, Лао-цзы!
— Всегда пожалуйста.
— Это был сарказм. А как мы найдем американца? Таким же путем?
— Да.
— Так ищи их.
— Уже ищу.
— И сколько времени это займет? Некоторые ИИ отвечают на вопрос еще до того, как успеешь его произнести. А ты куда медлительней.
— Чтобы ответить на твои вопросы, нужно провести поиск по многим базам данных.
— И что с того? Скажи-ка мне, ты можешь пройти Виноградный тест?
— Я не знаю.
— Шар для боулинга упал на стеклянный стол, и он разбился. Что разбилось?
— Стол. Потому что стекло легче шаров для боулинга.
— Очень хорошо! Так почему же ты не можешь поискать по всем доступным базам и найти этих людей?
— Имеющихся данных недостаточно для завершения операции.
— Как такое может быть?
— Наше общество не полностью под надзором. Граждан отслеживают лишь частично и разрозненные системы наблюдения, плохо связанные между собой.
— Это я знаю. Я сам их такими создал.
— И в результате твоей работы я не могу сказать, сколько времени это займет, но я буду искать, где могу.
— Тогда ищи.
Друзья мои, я снова в Пекине, моем родном городе. На меня давит вес этого мира. Гуляя теплыми летними ночами под большими мерцающими звездами, я чувствую в воздухе запах горячих дымящихся сковородок с едой. Бродя по улицам своего квартала, я увидел цветущие деревья — вишни, персики или абрикосы, и среди зеленых ветвей мелькали цветы, как будто снова пришла весна. Но конечно, это шелковые цветы, фабричные, их прикрепили к деревьям еще зимой, чтобы напоминать прохожим о долгожданной весне. И некоторые из них остались на весь год.
Весь город — произведение искусства. Думаю, началось это на севере, в Сиане, а теперь пришло и сюда. Председатель Мао гордился бы достижениями китайского народа. Хотя не сказать, чтобы Мао Цзэдун был большим любителем природы, пусть иногда и упоминал о ней в поэзии. Но одно из его стихотворений мне очень нравится, оно называется «Возвращение в Шаошань», дом его предков. Оно звучит так:
Прекрасные стихи. Но заметьте, друзья мои, что даже в этих прекрасных стихах мир для него — творение рук человеческих. Возможно, именно так и следует рассматривать мир.
Мао хотел процветания китайского народа, в этом можно быть уверенными. Но на деле его порыв быстро модернизировать страну, чтобы уменьшить страдания масс, привел к катастрофическим последствиям и для природы, и для людей. Миллионы погибли, миллионы жизней оказались разрушенными. Давайте попробуем! Большой скачок — да! Что, тридцать миллионов человек погибли? Двадцать пять тысяч квадратных километров земли отравлены? Попробуем еще раз! Устроим Культурную революцию. Разрушить жизнь целого поколения? Уничтожить половину исторических реликвий Китая? Да запросто! Попробуем еще раз!
Нет. Как бы мы его ни любили, Китаю повезло, что Мао умер и тем самым положил конец своим экспериментам. Нам повезло, что Дэн Сяопин пережил его и занял его место, дважды вернулся из изгнания и возглавил партию. Настоящий мастер фэншуй! Я не могу не любить Дэна Сяопина и восхищаюсь его знаменитым высказыванием о Мао: «на семьдесят процентов хороший и на тридцать плохой».
Я знаю, остряки и фигляры извратили это изречение, и теперь о Мао порой говорят «на пятьдесят один процент хороший и на сорок девять плохой», но на этом стоит и остановиться, чтобы не впадать в ревизионизм и нигилизм по отношению к истории партии. Дэна Сяопина, конечно же, и самого заклеймили подобным образом за разгон демонстрации на площади Тяньаньмэнь. Возможно, все власть имущие заслужили подобных двояких оценок. А может, вообще любой живой человек! Главное — не опускаться ниже пятидесяти процентов. А это не очень-то просто.
Но в особенности мне нравится девиз Дэна Сяопина «Нащупай под ногами камни, когда переходишь через реку». Это настоящий фэншуй, прямо как из «Дао дэ цзин», звучит как древняя китайская мудрость. А когда такое исходит от человека, которому приходится пересекать бурные потоки, он явно знает, о чем говорит. О да, Дэн Сяопин — настоящий геомант. Великан ростом всего полтора метра. Руководящий миллионами, но при этом так крепко стоящий на земле.
От Дэна мы по камешкам идем к Си Цзиньпину, следующему великому лидеру. Я восхищаюсь Си Цзиньпином. Он изо всех сил старался уничтожить бедность, восстановить землю и избавиться от коррупции в партии. Что бы ни происходило за эти двадцать лет, он сосредоточился на трех этих задачах. Лично я считаю восстановление ландшафтов лучшей его идеей, потому что раньше такая задача никогда не была приоритетной для партии, возможно, даже для Китая в целом.
Но когда Си Цзиньпин сосредоточился на этой цели, тем самым он улучшил снабжение продовольствием и водой, здоровье нации, все то, что так необходимо было китайскому народу. Кое-кто говорит, будто он делал это, лишь чтобы держать в узде партию, и возможно, это правда, хотя не понимаю, почему люди думают, что умеют читать его мысли. А кроме того, каковы бы ни были его мотивы, результат реален. Настолько реален, что сейчас я иду по летним улицам города и над головой светят звезды, а в легких свежий воздух, как над горным ручьем. А это уже кое-что.
Конечно, в этом городе до сих пор непросто жить, его раздирают разного рода конфликты. Боюсь, предстоящий съезд партии будет особенно неспокойным. Проблема в том, что великие руководители вроде Мао, Дэна и Си умирают, а их преемники хотят делать то же самое, заступить на их место, но новые лидеры уже не такие крупные тигры. Они дерутся друг с другом за власть, как уличные псы, и внезапно оказывается, что мы снова совершаем большой скачок, даже если еще не настало время для смены власти.
Правда в том, что даже обычная передача власти от одного императора к другому часто приводила к хаосу в стране. Когда тигры дерутся, кровь пускают обычным людям. А вот, спустя почти двадцать лет после ухода от власти Си Цзиньпина, никто так и не смог занять его место. И потому все мы в опасности, гнемся под весом амбиций элиты в точности так же, как меня подкосило притяжение Земли. Гравитация истории — иногда я от нее устаю. Интересно, можно ли разогнаться так, чтобы сбросить этот груз и взлететь в космос?
Нужно не забыть вырезать последнюю часть, о текущей ситуации. Я вообще не уверен, что эту запись можно использовать для программы. Лучше просто поговорить о Пекине. Сейчас не самое лучшее время устраивать проверку бдительности цензоров. Забудь об этом! Больше ни слова! И с удвоенной энергией шагай дальше!
Друзья Ци оставили их с Фредом в квартирке с видом на гавань. Они немного постояли молча, сгибаясь под тяжестью земной гравитации.
Потом, бесцельно бродя по дому, обнаружили в холодильнике и в шкафчиках продукты, а над раковиной — кастрюли и сковородки. В доме была только одна большая комната с кухней в углу и спальня для Ци, а для Фреда — старый футон в гостиной. Ванная прилегала к спальне, двери вели из нее и в спальню, и в гостиную. Большое окно выходило на бухту, а маленькое над раковиной — на зеленый задний двор. На полке стояли разномастные книги в мягких обложках. Фред взглянул на них, но не стал брать. Он рухнул в старое кресло у кофейного столика. Ци уже дремала напротив, на кушетке. Фред последовал ее примеру. Он слишком устал, чтобы волноваться или чувствовать облегчение.
Проснувшись, они по очереди приняли душ, Ци сварила рис и пожарила овощи с кунжутным маслом. Фред вдруг понял, что проголодался до тошноты, стоило Ци поставить перед ним еду. Он уставился на тарелку.
Ци расправилась со своей порцией, виртуозно орудуя палочками.
— В чем дело? — спросила она, опустошив тарелку.
— Ох. Даже не знаю.
— Но что-то не так, — предположила она.
— Ну… — протянул Фред, уставившись на обшарпанный деревянный пол. И тут он понял. — Меня беспокоит, что родители и брат не знают, где я. Они наверняка волнуются. Прошло уже больше недели, так? Я даже не в курсе, сколько точно. Они уже с ума сходят. Я должен дать им понять, что со мной все в порядке.
Ци покачала головой.
— Нужно затаиться на некоторое время.
Фред поджал губы.
— Я должен сообщить им, что у меня все в порядке.
— А если из-за этого тебя снова арестуют? Что хуже — что они будут волноваться или что ты снова окажешься в тюрьме?
— Не понимаю, каким образом мы выдадим себя, если передадим им весточку. Разве твои друзья не вернутся?
— В ближайшее время — нет. Нужно затаиться.
— Тогда, может, мне стоит наведаться в американское посольство в Гонконге, — сказал Фред. — Поеду туда один на пароме.
Боковым зрением он заметил сердитый взгляд Ци.
— Если схватят тебя, — сказала она, — то схватят и меня.
Он промолчал.
— Скучаешь по родным? — спросила Ци.
Он покачал головой.
— Просто не хочу, чтобы они волновались.
Фред ощутил легкую дрожь и напрягся, чтобы ее подавить.
— Так ты по ним не скучаешь?
— Я живу в Базеле! Скорее, я скучаю по своему базельскому коту. Но я хочу передать родным, что у меня все хорошо.
— У тебя не все хорошо!
— Я жив. И они должны это знать. Ты бы разве не хотела сообщить родителям, что ты жива?
— Они считают, что я жива, пока не получат других новостей.
Ци по-прежнему смотрела на него, а Фред упрямо пялился в пол. Терпения ему не занимать, это уж точно.
— Ладно, — сказала она после долгой паузы. — Когда снова придут мои друзья, попросим их передать твоим родным сообщение. Оно придет неизвестно откуда. Не знаю, насколько оно их успокоит.
— Лучше уж так, чем ничего.
— Хорошо. Но придется подождать еще несколько дней. Мне нужно полностью исчезнуть на некоторое время. Среди тех людей, перед которыми я выступала в Шекоу, наверняка есть доносчики. Они повсюду. И теперь мои друзья подстраивают ложный след — якобы я уехала в Гуанчжоу. Нельзя примешивать что-то еще, иначе уловка не сработает.
Фред пожал плечами.
— Лишь бы поскорее.
— Хорошо, — нетерпеливо повторила она.
Фред видел, что Ци нахмурилась, обдумывая его просьбу. Он по-прежнему не поднимал взгляд от пола. Наконец, он зачерпнул с тарелки рис и отправил его в рот. Овощи он терпеть не мог.
Через три дня с новостями пришла подруга Ци, и та дала ей адрес брата Фреда с указаниями отправить сообщение о том, что с Фредом все в порядке, но кружным путем, как минимум через четвертые руки. Девушка кивнула и ушла. Фред наконец-то немного расслабился. Теперь ему стало легче привыкнуть к этой квартире.
После этого друзья Ци заходили раз в четыре-пять дней. А все остальное время Ци и Фред проводили в квартире. Браслеты, которые им дали в Пекине, отключили и закрыли в клетку Фарадея. Отрезанные от облачной сети, они читали бумажные книги с полки или смотрели в окно на бухту Пикника, как назвали ее друзья Ци. Только никто не устраивал там пикников.
Над зелеными холмами вокруг бухты стелились низкие облака, иногда к стоящим на якоре суденышкам приплывали люди на гребных лодках. Рыбаки на моторках доставали рыбу из садков. А помимо этого ничего, казалось, и не происходило. Время от времени у торчащего посреди вереницы ресторанчиков причала швартовалось судно покрупнее, вроде того, что доставило их на остров. После этого в ресторанах появлялись клиенты, чуть позже паром отплывал вместе с этими клиентами. В остальное время рестораны в основном пустовали.
Ци все эти дни вела себя тихо. Она проводила много времени в ванной и иногда выходила оттуда бледная и мокрая. Теперь ее беременность стала очень заметной, живот округлился. Фред решил, что она, видимо, страдает от приступов утренней тошноты, но не стал спрашивать.
Даже после их кровавой близости в поезде, а может, именно из-за нее, Ци была замкнута, и хотя они жили в двухкомнатной квартире с единственной спальней, отгородилась от Фреда и физически, и умственно, всегда представала перед ним полностью одетой, даже в жару. Иногда шел дождь, но через час небо снова становилось ясным и возвращалась жара. Обычно они оставляли окно открытым, и с бухты пахло рыбой — сильнее, чем на любом другом морском побережье, насколько помнил Фред. Живописная дорога с ресторанчиками выглядела больше как надежда на развитие туризма, настоящая работа шла в бухте.
Ци немало времени проводила на кухне, расставляя припасы и стремительно нарезая овощи, а потом готовила. Она ела чаще Фреда. Он так и не понял, хорошо она готовит или нет, потому что для него все блюда были слишком острыми. Но Ци явно увлекалась кулинарией. Во время готовки она разговаривала сама с собой, бормоча жалобы, в особенности после того, как обшарила шкафчик со специями. Поесть три или четыре раза в день — вероятно, так она просто коротала время. И конечно же, она ела за двоих. Теперь Фред понял, что люди имеют в виду, когда так говорят.
Однажды друзья Ци принесли новости о каком-то судебном процессе против пекинских властей, который выиграли адвокаты из Гонконга. Они обсуждали это на смеси китайского и английского — ради Фреда, как он понял, но он все равно не уловил деталей, а расспрашивать не хотел. Несмотря на его скованность, они пытались рассказать все Фреду. Ведь Гонконг был британским городом, построенным на отнятой у Китайской империи земле, пока британцы не вернули его Китаю в 1997 году. Но условием передачи был пятидесятилетний период определенной автономии.
Теперь Пекин получил полный контроль, это случилось всего месяц назад, первого июля 2047 года. Суета по поводу воссоединения еще не улеглась, и началась очередная «революция зонтиков» в знак протеста перед введенными Пекином правилами. Перемен так или иначе было не избежать. На пятьдесят лет правительство в Пекине согласилось оставить Гонконгу собственную выборную власть. Одна страна — две системы, так это называли. Таким образом, город превращался в своего рода особую административную зону, которых было много по всему Китаю, но только Гонконг имел собственную историю.
Хотя это верно и для многих других. В Макао — казино, в Тибете — странные буддисты, а еще Луна и ее технолунатики. В общем, все варианты особых административных зон. Давным-давно и Тайваню предлагали стать такой особой зоной, и там обдумывали предложение, хотя было бы глупо его принять. Однако Пекин обращался с Гонконгом лучше, чем мог бы, чтобы показать Тайваню преимущества особой зоны, в надежде, что Тайвань решит воссоединиться с материковым Китаем. Это значило, что Гонконг и Тайвань имели более тесные отношения и помогали друг другу сохранять свободу от крепкой руки Пекина. Теперь все могло измениться.
Северная Корея была еще одним государством-сателлитом, чем-то вроде особой зоны, только совсем паршивой. Основанный китайскими иммигрантами, Сингапур — не то «двоюродный брат», не то «племянник» Китая, отдаленно напоминающий особую административную зону. Тибет слишком велик, чтобы нормально функционировать, и странно, что его не превратили в особую зону, а сделали обычной провинцией, как и все остальные. Потому Тибет и не обсуждали в том же ключе, как Гонконг и другие автономные города. Хотя на самом деле это регион с особым правлением. Как и Внутренняя Монголия и западные области, такие как Синьцзян, где до сих пор жили этнические меньшинства, несмотря на то, что правительство намеренно наводняло эти регионы китайцами, и местные больше не составляли большинство в собственных областях.
— Луна, — заметила Ци, — это как миниатюрный Гонконг или гигантский Тибет.
— Вопрос в том, на кого она похожа в политическом смысле, — ответил один из гостей.
Ци пожала плечами.
— Там все настолько другое, что будет чем-то новым. Именно это мне и нравится.
— И почему ты туда улетела? — спросил Фред.
Она пожала плечами.
— Просто хотелось удрать. — Ци оглядела комнату. — Я постоянно вот так скрывалась. Годами. И попыталась это изменить. Но не вышло.
Она погрузилась в задумчивое молчание, и вскоре ее друзья ушли.
Как-то вечером, когда они нарезали салат, Фред неуверенно спросил:
— А почему эти люди нам помогают? И перед кем ты выступала в том подвале в Шекоу? Что ты им сказала?
— Это были мигранты, — ответила Ци, нарезая овощи с такой скоростью, какую Фред и вообразить не мог. Чик-чик-чик! Чик-чик-чик! Это слегка пугало.
— А мне они показались китайцами.
Ци уставилась на него.
— Внутренние мигранты.
— То есть?
— Ты знаешь про систему
— Нет. Расскажи.
Ци вздохнула, обнаружив его невежество.
— В Китае место рождения определяет всю твою жизнь. Ты получаешь прописку по месту рождения и лишь там можешь жить легально, если только не получишь официальную работу где-то еще или не поступишь в школу. Но это непросто, и большинству приходится жить там, где родились. И если ты родился в глубинке, ничего не поделаешь. А жизнь там не проще, чем в Средние века. Постоянная работа в поле, мало денег, мало развлечений. Иногда люди там даже голодают. Поэтому многие покидают свои дома и стекаются в города в поисках работы. Это и есть мигранты.
— И их много?
Ци бросила на него суровый взгляд.
— Пятьсот миллионов человек — это много?
— Еще как.
— Треть всех китайцев. Больше населения всей Америки.
— Серьезно?
— Да. И раз эти люди живут в городах нелегально, они не могут обратиться за медицинской помощью или отдать детей в школу. А наниматели могут их эксплуатировать, платить гроши и не обеспечивать безопасные условия труда. А если они заболевают, то вынуждены возвращаться домой, по месту прописки. Или когда теряют работу. Если их ограбят, они не могут пойти в полицию.
— Паршиво.
— Ага. Это называют кризисом представительства, его самой существенной частью. Большая часть людей в мире не представлена в правительстве. Не только в Китае, а везде. И в Америке. Сейчас в Китае различные группы мигрантов создали собственные системы взаимопомощи. Люди из одного региона или передавая информацию из уст в уста находят способы найти работу с более высокой оплатой. Они также защищают друг друга, создав нечто вроде милиции, частную систему безопасности. И выбирают лучших работодателей. Но все равно они уязвимы. Это люди второго сорта. Партия время от времени пытается реформировать эту систему, но все слишком далеко зашло, и горожане с хорошей пропиской имеют преимущества, которые не хотят терять. Это же средний класс. А когда вокруг столько бедноты, то разве средний класс захочет с ней делиться? Так они тоже обеднеют. И потому многочисленные привилегированные китайцы и члены партии не торопят реформы. Зачем избавляться от такого источника дешевой рабочей силы? И вот пятьсот миллионов человек живут в собственной стране на положении нелегальных иммигрантов. Это как кастовая система в Индии! Они не каста неприкасаемых, но до них никто не дотрагивается. И все потому, что они родились не в городе.
— И что же ты им говорила? — спросил Фред, вспоминая лица тех людей.
— Я сказала им, что они — сила! Они пролетарии, народ.
— Я никогда вам не указывал.
Она рассмеялась.
— Надеюсь, что нет, ты ведь так мало знаешь! Но это не всех останавливает.
— Так они создали организации?
— Да. Но в офлайне. Их нет в Сети. Интернетом пользуются в основном молодые горожане, неразлучные со своими браслетами и работающие фрилансерами. Это не рабочий класс, а выпотрошенный средний. Они очень часто бывают националистами и придерживаются линии партии. Они не замечают, как много у них общего с мигрантами. Их положение слишком ненадежно. Прямо как у тебя. Они тоже обездоленные. Дважды обездоленные или трижды — все вариации. Но главная проблема — это система прописки. Вот кого ты видел в той комнате.
— И ты их лидер?
— Один из лидеров, — ответила Ци, ненадолго задумавшись. — Поначалу это выглядело бессмыслицей, ведь я женщина, дочь большой шишки и жила за границей, а мой отец — партийный руководитель. Но все это может быть частью движения. Из меня получился отличный символ. Я хочу быть не просто символом и потому помогаю с организаций разных мероприятий. Китайскими революционерами часто руководили женщины. Например, восстание Белого лотоса, а еще одна изгадила революцию на площади Тяньаньмэнь. Не говоря уже о Цзян Цин, жене Мао. Или вдовствующей императрице Лунъюй, которая возглавила страну в конце династии Цин. И многие другие императрицы, захватившие власть после смерти мужей.
— А как та женщина изгадила революцию на площади Тяньаньмэнь?
— На самом деле она хотела кровопролития, а не реформ. И получила его. — Ци разрезала морковку с таким видом, будто обезглавила ту женщину. Скорость, с которой она нарезала овощи, поражала. — В общем, что было, то прошло. А теперь китайские женщины сыты такой жизнью по горло. Мы всегда были гражданами второго сорта. Так завещал Конфуций. Я люблю маоистов еще и потому, что они хотя бы притворялись феминистами. Женщины способны держать половину неба! Но на протяжении всей истории Китая женщины были внутренними мигрантами. Они переезжали из семьи отца в семью мужа и работали как лошади. Это называли социальным воспроизводством, но на самом деле они несли на себе все. И долгое время их ноги сжимали до таких размеров, что женщины не могли даже ходить. А теперь они работают по двенадцать часов в день на фабриках — шьют или управляют роботами, а потом приходят домой и делают всю домашнюю работу. Это уже слишком. — Чик-чик-чик! — Мы ужасно злы. И многие гораздо злее меня. Потому что из них выжимают все соки. Стоит только милым китайским девушкам оторваться от своих телефонов с играми и поп-звездами, и они всех перебьют, дай только шанс.
— Так ты… создаешь что-то вроде объединенного фронта? — предположил Фред.
— Именно так! — Ци с удивлением посмотрела на него. — Откуда ты это взял? Ты что, притворяешься глупее, чем есть на самом деле?
— Нет, — поспешно ответил Фред.
Скорость ответа ее рассмешила.
— Так значит, — сказал он, польщенный тем, что вызвал ее смех в разгар разрезания всего вокруг на мелкие кусочки, — все это происходит офлайн?
— Да. Иначе нельзя. Но конечно, соглядатаи повсюду. И службы безопасности знают, что происходит, и пытаются нас остановить. Но мигранты используют личные связи и сообщения из уст в уста. Это как большая семья, и если ты не готов доверить человеку свою жизнь, то не станешь говорить с ним о таких вещах. Вернулись и прежние структуры в виде ячеек, так что, если раскроют одну ячейку, пострадает только она. А еще в нашу пользу работает то, что полномочия разных служб безопасности частично перекрываются и они борются друг с другом.
— А почему их полномочия перекрываются?
Ци пожала плечами.
— Это же Китай. Сначала принимает решение совет квартала, потом районный, за ним городской, совет провинции и еще куча организаций, и так вплоть до самого верха. Так что службы надзора скоординированы не больше, чем сопротивление. А нас много. В партии около сотни миллионов человек, а внутренних мигрантов — почти пятьсот миллионов. Слишком много, чтобы всех контролировать. Полмиллиарда человек невозможно посадить в тюрьму.
— Но можно посадить лидеров, — заметил Фред. — В надежде на то, что это спутает карты несогласным и им удастся заткнуть рты.
Она мрачно кивнула.
— Точно. Вот так и живем.
Ци пожала плечами.
«Я снова прячусь, — говорил ее взгляд. — Выбора нет. Я в ловушке».
На доске лежали нарезанные овощи — самый тонко нарезанный салат в мире. Хорошо, что они пользуются палочками, а не вилками.
— Давай поедим, — сказала Ци.
В другой день они сидели в маленькой гостиной после обеда и потели на жаре в полудреме. Заняться было решительно нечем, даже когда они вышли из этого оцепенения. Фред подсчитал, что они провели в этой квартире уже девятнадцать дней. Живот Ци стал огромным и рос день ото дня. Она уже трижды готовила, но все равно нужно было как-то убить время.
— Расскажи что-нибудь, — попросила она.
— Мне не о чем рассказывать, — встревожился Фред.
— Все знают какие-нибудь байки.
— Только не я. — А потом он добавил: — А как насчет швейцарской школы-пансиона? Почему ты все время убегала? Мне казалось, что там неплохо.
— Нет.
— И ты сбегала. Сколько раз, ты говорила?
— Не знаю. Я едва это помню.
— Верится с трудом.
Она засмеялась.
— Ты прав. Я помню.
Она некоторое время размышляла. Куда спешить? И наконец произнесла:
— Когда меня отправили в Швейцарию в первый раз, это был кошмар. Конечно, это устроил отец, хотя мама с ним согласилась, не сомневаюсь. Но он хотел отослать меня из Китая, чтобы я получила международное образование. Выучила английский и все такое. Вероятно, он был прав, — сказала она и кивнула в подтверждение своих же слов. — Так вот, он отправил меня туда, а я была еще маленькой и решила, что он просто меня не любит.
— Сколько тебе было?
— Лет одиннадцать или двенадцать, наверное. Это было в 2026-м, кажется. А нет, мне было девять. Ого, как я ошиблась! Это любопытно. В общем, я любила отца и думала, что и он меня любит. Он долго объяснял, почему так поступает, но я все равно чувствовала себя преданной. Я страшно на него злилась. И на маму тоже — за то, что не вступилась за меня. Сам понимаешь. Короче говоря, они все-таки меня сбагрили. Послали меня в школу-пансион, в которой ни разу не бывали, она называлась «Nouvelle École de l’Humanité», у подножия Альп, чуть выше Берна. Не знаю, почему они выбрали именно эту школу, ведь мама ни за что бы ее не одобрила, если бы знала, что там происходит. Но, видимо, ее посоветовали какие-то друзья, сказали, что она отлично подойдет для их дочери-принцессы. Вот так меня и отправили туда.
— И там было плохо?
— Поначалу мне так показалось. Там был странный альтернативный подход к образованию, система Песталоцци, а может, Штайнера или Пиаже — в общем, не пойми кого. Швейцарцы любят всякие теории. Основатели пансиона были хиппи или что-то в таком духе, совершенно не от мира сего.
—
Она засмеялась.
— Нет, они просто любили природу. В особенности Альпы. И мы всегда вставали до рассвета, принимали холодный душ, а потом чистили конюшни и копали огород, резали кур, покоряли Альпы, готовили и убирались, занимались физкультурой и все такое.
— И ты это ненавидела? — догадался Фред.
— А как же иначе! По крайней мере, поначалу. Но потом я привыкла, а родители наконец-то обратили внимание на мои письма. Мне приходилось посылать им бумажные письма по почте, а это все равно что отправлять их в бутылке, бросая в реку Аре. Никто из нас не получал никаких известий. О нас забыли. Мы застряли в хипповском ГУЛАГе. Но в конце концов родители приехали меня навестить и пришли в ужас. Они были вежливы и не сказали ни слова, для местного руководства они оставались загадочными восточными людьми, но я-то прекрасно все видела. Боже ты мой, их принцесса запачкала ручки! Их драгоценная дочь разгребает лошадиный навоз! Все инстинкты китайской элиты восстали против этого. Ведь главная цель членства в партии — перестать быть крестьянином! Они забрали меня оттуда и отправили в другую школу-пансион около Женевы, в Лозанне. Красивейшее место с видом на озеро и Монблан. Там учились девочки со всего мира (а это была школа для девочек), и деньги буквально сочились у них из каждой поры на коже. А на мальчиков они отвлечься не могли. Очень скоро я их возненавидела всеми фибрами души. Именно из-за них я стала маоисткой.
— Тебя сделали революционеркой богатые девочки в швейцарской школе-пансионе?
— Именно так. Я слишком сильно их ненавидела. Мерзкие расистки. В определенном возрасте девочек нельзя оставлять только среди себе подобных. Выходит женский клуб стерв. Они хуже, чем любые мальчишки.
— Правда?
— Да. «Повелитель мух» покажется благотворительным обществом по сравнению с клубом стерв. Наверное, в этом возрасте мальчики и девочки должны находиться рядом. В общем, я их ненавидела.
— Что они тебе устраивали?
— Да всякие пакости, как обычно. Не хочу рассказывать. Всегда одно и то же. Но когда говоришь об этом, все как будто повторяется.
— Ладно.
— К примеру, однажды я пришла к ним и увидела, что они нарядились в мою одежду, растянули пальцами глаза и поют: «Мы сиамские киски, нравится вам это или нет».
— Сиамские киски?
— Это из мультика. Я это выяснила. О сиамских кошках. Кстати, они довольно забавные. Но для них я была чуркой, желтой и узкоглазой.
Когда говоришь об этом, все как будто повторяется, теперь Фред это понял, но резкие нотки в ее голосе звучали болезненно.
— Странно, что администрация школы такое допустила, — сказал он.
— Руководство никогда не знает, что происходит в общежитии.
— Наверное. И что дальше?
— И тогда я стала пытаться сбежать. Из такого места нельзя просто уйти, ты там под замком. Приходится планировать побег, потому что там как настоящая тюрьма. Ведь если родители платят кучу денег за то, чтобы поместить туда дочь, она должна оставаться там.
— В безопасности.
— В безопасности! Рядом со стервами расистками! Точно. Ну так вот, я сбегала трижды, и трижды меня ловили. В Швейцарии система слежки поставлена куда лучше, чем в Китае, и я толком не знала, что делать, к тому же у меня не было ни друзей, ни денег. Однажды я забрела в лес и заблудилась. Но в Швейцарии наблюдают даже за лесом. И когда меня поймали в третий раз, я упросила отца послать меня обратно в первую школу. Тогда она начала казаться мне настоящей утопией. И он мне разрешил. После этого все было нормально.
— Так значит, он…
— Отец — хороший человек. Он пытался. Вообще-то, я даже помогаю ему, дополняю его усилия. Мы вдвоем можем взять врага в клещи. Хотя он с этим не согласен. Но к тому времени, когда все закончится, я надеюсь его в этом убедить. Заставлю его это понять. Если прежде он не умрет от сердечного приступа из-за моего поведения.
В другой раз Ци откинула голову на спинку кресла и тяжело вздохнула.
— А что насчет тебя? — снова спросила она. — И не отвечай вопросом на вопрос.
Фред пожал плечами.
— Что привело тебя на Луну?
— Всего лишь работа.
— Это я знаю. Ты квантовый механик. — Она коротко рассмеялась. — Но что привело тебя на эту работу?
— Ох, даже не знаю.
— Наверное, тебе нравится квантовая механика?
Фред наклонил голову и задумался.
— Да. Нравится.
— Давай заглянем глубже. Что привело тебя в квантовую механику?
— Ох, даже не знаю.
Фред чувствовал себя неловко. Он не знал, что сказать о своем прошлом. Он и сам в нем не разобрался, а как объяснить это кому-то еще?
Но Ци ждала, наблюдая, как он обдумывает ответ. Не сказать, чтобы ее взгляд был теплый, но и не резкий. Не раздраженный или сердитый. Просто внимательный. Любопытный. У них еще куча времени. Фреду не удастся увильнуть, играя в молчанку. Это было необычно — почти все его знакомые начинали чувствовать неловкость, когда наступала долгая пауза, и заполняли ее, а Фред срывался с крючка. Но не сейчас.
— Я никак не мог приспособиться, — наконец сказал он, удивив самого себя. — Никогда толком не понимал, почему люди занимаются тем или иным делом. Я их не понимал. Просто не умел мыслить достаточно быстро. Для меня все оставалось в некотором роде загадочным. И… и… и тревожным. И вдруг на уроках математики я начал понимать. Все стало ясным. Как алгебра. Мне нравилась алгебра. Все сбалансировано. И в геометрии тоже все было ясным. Тригонометрия — та же алгебра, и мне она нравилась. Вычисления — это легко.
— Такое нечасто услышишь, — засмеялась Ци.
— Да, это легко. А потом у нас был небольшой вводный курс квантовой механики, только чтобы с ней познакомиться. То, что говорил преподаватель, звучало так удивительно, и как ни странно, меня это заинтересовало.
— Это и есть твоя биография? Список математических дисциплин?
— Наверное так.
— А чем ты еще занимался?
— В каком смысле?
— В смысле — чем еще ты занимался! В жизни! Спорт? Музыка? Театр? Танцы? Путешествия? Друзья? Свидания?
— Ничем, — сказал Фред. Это прозвучало немного слишком, и тогда он добавил: — Ну, то есть у меня было несколько друзей.
— Ну хорошо. Для начала. И ты еще поддерживаешь с ними отношения?
— Нет.
— Ого, — удивленно посмотрела на него Ци. — Да ты настоящий ботан.
— Да, некоторые называют меня именно так, — вздохнул Фред.
— А другие как-то еще?
Фред взглянул на нее и снова уставился в пол.
— Сама знаешь, что да.
— И как же?
— Когда говоришь об этом, все как будто повторяется, — сказал он с комком в горле.
— Правда? Все так ужасно?
Фред пожал плечами.
— Ты считаешь себя личностью, а тебя вдруг называют симптомом. Диагнозом.
Ци внимательно его оглядела.
— Добро пожаловать в наш мир, — сказала она.
— Мне он не нравится, — пробормотал Фред, а потом с горечью добавил: — Как будто кто-нибудь хоть что-то знает об этом мире.
Ци некоторое время не сводила с него взгляда.
— Мне кажется, я понимаю, о чем ты. Так значит, ты испытал на себе все прелести жизни юного ботана.
Фред кивнул. Он пытался вспомнить, хотя лучше не вспоминать.
— Наверное. Но квантовая механика дала мне возможность… что-то сделать. Я могу решать уравнения — как в математике, квантовая механика не сложнее прочих областей математики, но результат — то, как эти уравнения описывают реальность, — выглядит парадоксальным. Настолько странным по сравнению с тем, что мы видим в осязаемом мире, что даже не знаю, как это описать. Мне это интересно. Однако понять дано не каждому. Вроде не сложнее математики, но сложнее понять. Почти невозможно. Но мне это удалось, а теперь появляется все больше технологий, основанных на квантовой механике. Включая шифрованные способы связи, которые так многим нужны. Так что это… это путь.
— Путь? Зарабатывать на жизнь?
— Путь.
— Путь?
— Просто путь. Чтобы жить.
— Как в даосизме.
— Я не знаю. Люди стараются связать квантовую механику с чем-то более материальным. Материальным или мистическим.
— А ты нет?
— И я тоже, наверное. Но вся суть квантовой механики в том, что, когда пытаешься найти в ней смысл путем аналогий или еще чего-то нам понятного, это всегда неверно, и истина просачивается сквозь пальцы. Ты все понимаешь неверно. И потому я долгое время предпочитал ограничиваться математикой и не пытаться объяснить все в целом.
— Долгое время? А потом что-то изменилось?
— В общем, да. — Фред привстал на кушетке, взбудораженный мыслями. — Математику используют для создания механизмов. Становится все больше и больше стабильных квантовых битов. А значит, происходит нечто реальное, на физическом уровне. И я задумался о том, как квантовый мир влияет на физический. Я точно знаю, что влияет. Идея о том, что стабильность в квантовой механике — состояние чисто статистическое, что сам факт наблюдения и измерения приводит к коллапсу волновой функции или что в каждое мгновение рождается новая вселенная, — все это не для меня. Есть и другие интерпретации квантовых вычислений, все они необычны, но по большей части выглядят просто безумными.
Он некоторое время молчал, обдумывая сказанное, а потом Ци резко спросила:
— А дальше?
Фред еще немного поразмыслил.
— Дальше я начал думать о волне-пилоте. Слышала про такое?
Она покачала головой.
— Расскажи.
— В общем, речь о копенгагенской интерпретации, ее сформулировал Нильс Бор. Его идея заключалась в том, что физическая реальность — это лишь набор вероятностей, и на субатомном уровне ничто нельзя определить, пока не измеришь, именно в этот момент возникает то или иное. Волны становятся частицами, частицы складываются в волны, но не так, как было бы понятно с нашей точки зрения, а потому все это слишком необычно для понимания.
— То есть это и не сказать чтобы интерпретация.
— Точно. Эйнштейну она не нравилась, как и Пенроузу. Но все эти формулы работают, когда речь идет о концентрациях в миллиардных долях. Так что сложно сказать, был ли Бор не прав. Но с самого начала физик по фамилии де Бройль сказал, что есть еще один способ осмыслить этот процесс, а именно, что движущиеся квантовые частицы создают возмущение поля, главным образом благодаря возникновению волн, бегущих перед частицами, как волна-пилот перед лодкой. Я наблюдаю такие волны из окна, в этой бухте. Так вот, Дэвид Бом говорил об аналогичных возмущениях квантовых полей. А позже провели ряд экспериментов по аналогии, показывающих, что предсказанные де Бройлем эффекты действительно происходят на квантовом уровне. К примеру, можно капнуть маслом на поток воды…
— Погоди-ка. Маслом на воду?
— Да, ты ведь знаешь, что масло и вода не смешиваются, и если капнуть масло на воду, возникает волна.
— Покажи, — попросила она.
— Ну, это все в крохотных масштабах.
— Покажи!
Она встала рядом и протянула ладонь, а когда Фред взял ее за руку, Ци подняла его на ноги.
Они нашли на кухне самый большой металлический противень.
— Не знаю, хватит ли такого размера, — сказал Фред.
— Это все, что есть. Дело за тобой.
— Ладно, я попробую.
В юности Фред помогал школьному учителю физики. Тот был приятным человеком и, вероятно, предложил Фреду эту работу, чтобы вытащить из «раковины» замкнутости от внешнего мира. В течение семестра в старшем классе Фред помогал проводить эксперименты с водой в резервуаре, для имитации волн. Теперь, вспомнив о них, он обнаружил, что керамические палочки для еды могут послужить в качестве преграды для воды, покрывающей противень очень тонким слоем. Он поставил три палочки, чтобы устроить эксперимент с двумя щелями.
Когда все было сделано, они установили противень на кофейный столик и начали устраивать в нем волны и наблюдать. Дело шло не очень гладко, но, наблюдая за волнами, они могли отрегулировать количество воды и интенсивность первоначального всплеска, пока эффекты не стали явно видны, и даже вторичные волны, проходящие через две щели, взаимодействовали друг с другом по ту сторону преграды. Появился рисунок их взаимодействия, в точности как предсказывалось.
С каплями масла было сложнее. В шкафчике над мойкой обнаружилось немного кунжутного масла, но оставалось неясным, каким образом капнуть его на поверхность воды, чтобы создать волну-пилот. Они перепробовали много разных способов и много смеялись. Капнуть, бросить щелчком, брызнуть, выдавить из кулинарной пипетки, выстрелить из красного водяного пистолета, обнаруженного в ящике, — они пытались и пытались, не желая останавливаться. Вся комната пропахла кунжутным маслом. Иногда капля растекалась по воде с достаточной скоростью, чтобы погнать перед собой маленькую волну. Один раз волна коснулась двух щелей достаточно резко, и волны по ту сторону преграды оказались достаточно высокими, чтобы столкнуться друг с другом.
— Да! — сказал Фред. — Это и есть эксперимент с двумя щелями. Видишь, если капля масла следует по определенной волной траектории, она пройдет только через одну щель, но волна — через обе. А с другой стороны преграды возникнет интерференция с волной, так что ее траектория будет стохастической, то есть случайной, но местонахождение будет описываться системой квантовых уравнений. И для того, чтобы это произошло, не нужен наблюдатель. Это произойдет и без него. Это не просто вероятностное состояние.
— Так значит, волна-пилот, — сказала Ци. Она выглядела довольной. — И ты придерживаешься этой интерпретации. Она помогает тебе в работе?
Фред снова сел на кушетку и покачал головой.
— Нет. Не знаю, помогает она или нет. Вычисления все равно одинаковые. Квантовые поля нельзя описать уравнениями, и Дэвид Бом всегда предполагал, что они распространяются на всю Вселенную. И судя по аналогии с гравитационными волнами, скорее всего, волна-пилот очень маленькая.
— Насколько маленькая?
— К примеру, если столкнутся две черные дыры в сотни раз массивнее Солнца, они создадут гравитационную волну, и к тому времени, как она дойдет до нас, она станет шириной с протон. Так какого же размера волну может создать протон в квантовом поле размером со Вселенную?
— Ого, — сказала Ци, немного поразмыслив. — Видимо, очень маленькую.
— Именно. Короче говоря, я работаю с задачами, которые отличаются от обычных вычислений. То, что описывается в математике в физических терминах, мне не подходит. — Он кивнул на их водный резервуар. — Я даже не уверен, что мне помогает эта модель. Я предпочитаю оставить этот лист чистым.
Ци села в кресло и уставилась на Фреда — он заметил это краем глаза, поскольку сам продолжал смотреть на противень с водой. Видимо, ей весело, но в то же время она раздражена, решил Фред.
— Любишь ты оставлять чистые листы, — сказала она.
— Да? — Он был уверен, что Ци имеет в виду что-то плохое. — Я часто чувствую себя чистым листом, — признался он. — Или, может, сбитым с толку.
Она кивнула.
— Не сомневаюсь, что я точно сбиваю тебя с толку!
— Да!
Ци засмеялась.
— А ты слышал про «Желтолицего» Имань Ван?
— Нет.
— А про «Ориентализм» Эдварда Саида?
— Нет.
— Конечно нет. Тебе следует прочитать эти книги. Там говорится о том, что когда западные люди смотрят на азиата, то видят незнакомца, другого. Чистый лист, непохожий на них, и они заполняют этот чистый лист своей выдумкой. Загадочная и экзотичная девушка-дракон! Вот я какая!
Она снова засмеялась.
Фред кивнул, но не улыбнулся, несмотря на смех Ци. Он не сводил взгляда с водного резервуара. Фред не сомневался, что она вовсе не считает это забавным.
— Любому человеку приходится строить догадки относительно других, — наконец произнес он.
Для него это несомненно было так.
Ци сморщила губы.
— Возможно, — согласилась она, ненадолго задумалась и капнула масло в воду. — Узкоглазая и ботан оседлали волну-пилот! И вместе ищут дао! Раскрывают преступления и спасают мир! Весь сериал за один присест!
— Мне не нравятся подобные программы, — поджал губы Фред. Ци снова засмеялась, теперь уже по-настоящему.
Они сидели в комнате и потели от жары. Фред — в кресле, Ци растянулась на кушетке, тяжело дыша и покрываясь потом. Почти постоянно включался и ворчал холодильник, на октаву ниже, чем свистящий гул кондиционера у окна, а тот включался еще чаще. Причем происходило это в разное время. Фреда ужасно раздражал этот шум. Когда кондиционер работал, становилось холодновато, а когда отключался, тут же становилось слишком жарко.
Ци ерзала на кушетке, раскидываясь то так, то эдак, и охала, пытаясь устроиться поудобней. Когда она дремала с открытым ртом, то была похожа на ребенка. Она готовила острые блюда и поражалась, как Фред умудряется жить на одном рисе, твердила, что он заболеет или до смерти заскучает. А еще говорила, что сама его способность выдерживать скуку наводит скуку. Она ковырялась в книгах на полке, пробуя одну за другой, а потом отбрасывала их и пялилась в потолок. Их навестила семейка маленьких гекконов, висящих вниз головой. Фред гадал, передали ли его родным, что он жив.
А еще — пытаются ли в его компании найти его и помочь. И можно ли применить алгоритм Шора, использующий квантовую суперпозицию при разложении больших чисел на простые множители, для определения длины отдельного момента существования. Он наверняка длиннее, чем планковская единица времени, то есть время, за которое протон, двигаясь со скоростью света, пройдет зону Паули, где не могут одновременно существовать две частицы. Этот минимальный интервал равняется 10-44 секунды.
А отдельный момент существования длится секунду, а может, и три, как казалось Фреду. То есть, по сравнению с минимальным интервалом, практически вечность. И если сравнивать пропорционально, то больше относительно минимального интервала, чем вся жизнь Вселенной относительно секунды. Хотя длительность жизни Вселенной — вопрос спорный. Фред задумался о том, какое самое большое простое число может назвать.
Каждый час Ци ходила в ванную. Появлялась она оттуда раскрасневшейся и оживленной.
— Что читаешь? — спрашивала она Фреда, если он читал.
— «Шесть записок о быстротечной жизни» Шэнь Фу.
— Это же классика, — простонала Ци.
— Довольно интересно.
— И что там? Какое предложение ты сейчас читаешь?
— «Не используй слишком мелкоячеистую сеть, учит нас Мудрец».
— Умоляю, только не Конфуций! Что-нибудь другое.
Фред перелистнул страницу.
— «Мимо меня летят облака. Кто сыграет на нефритовых флейтах, когда над городом и у реки зацветут деревья?»
Ци вздохнула.
— Нам нужна другая книга.
Она выбрала толстую потрепанную книгу в мягкой обложке под названием «Новеллы за восемь центов».
— Надеюсь, эта книга стоила восемь центов. — Ци начала читать: — «В такую ловушку он еще не попадал и, какие бы умственные усилия ни прилагал, не видел из нее выхода». Интересно, как же он выпутается?
— Читай дальше, — попросил Фред.
— «Когда он бросил в печку все дрова, какие туда помещались, и листы железа раскалились докрасна, он перестал подкидывать хворост. Они надежно закрепили на себе золото и были готовы в любой момент дать деру.
«Как только все взорвется, бежим!» — сказал мальчишка». Постой, то есть сначала все взорвется, а потом они побегут? И каким образом их не погребет под собой взрыв?
— Читай дальше, — повторил Фред.
Теперь они каждый день посвящали несколько часов чтению вслух. Они прочитали все восемь восьмицентовых новелл — каждая занимала около двадцати страниц тощей книжки. Они часто смеялись, хотя неприкрытый расизм книги частенько вызывал восклицание Ци: «Вот видишь? Видишь?» Но такие же возгласы и смех вызывала у нее и китайская книга с цитатами Мао, которую она наскоро переводила для Фреда. На следующий день они менялись — она читала Мао, он новеллы, а потом перешли к толстенному справочнику по птицам, который выбрал Фред, заметив яркую красную птицу через кухонное окно.
— «Народы всего мира, наберитесь храбрости, боритесь, и несмотря на все трудности, двигайтесь вперед, волна за волной. И тогда весь мир будет принадлежать народу. Все чудовища будут уничтожены».
— Это же интерпретация волны-пилота, — заметил Фред.
— Ага! Так что же, теория волны-пилота — это ленинизм?
— Не знаю, а что это значит?
— Не знаешь? Да брось! Ленинизм — это именно то, чем я занималась в том подвале в Шекоу.
— Понятно, — сказал Фред, хотя ничего не понял. Он прочитал в справочнике по птицам: — «Красноглазый тауи. Глаза красные». Вот спасибо, что сообщили! «Размером меньше малиновки, шумно возится в палой листве. Голос: чирикает или пищит и щелкает. Чирк-чирк-уиии».
Фред с удовольствием повторил эти звуки.
— «Реакционеры — это бумажные тигры, — прочитала Ци. — С виду они пугают, но на самом деле не имеют власти. В долгосрочной перспективе властью обладают не реакционеры, а народные массы. Борись, проигрывай и снова борись, и так далее — вот логика народа».
— В долгосрочной перспективе, — повторил Фред. — И сколько это времени?
— Не смейся, — велела Ци. — Я люблю Мао. Вот, послушай: «Не иметь верных политических взглядов — это как не иметь души». Слышал такое?
— Да, — ответил Фред. — Но правильно ли это?
— Возможно, ты поймешь это по следующей цитате. «Откуда берутся правильные идеи? Падают с неба? Нет. Рождаются в разуме? Нет. Они исходят от общества, и только от него, от трех ипостасей общества — стремления изобретать новое, классовой борьбы и научного эксперимента».
— Это интересно, — сказал Фред.
Ци кивнула и прочла:
— «История человечества — это непрерывное развитие от государства необходимости до государства свободы». Надеюсь, ты знаешь, что это Маркс, хотя, конечно же, не знаешь.
— Граучо или Харпо?[95]
— Ха-ха! Вот, послушай Мао, это важно. «Этот процесс никогда не заканчивается. В любом обществе, где существуют классы, никогда не прекращается классовая борьба. В бесклассовом обществе никогда не прекращается борьба между новым и старым, между правдой и фальшью. В борьбе за выпуск продукции и в научных экспериментах человечество постоянно прогрессирует и меняет природу, оно никогда не остается на том же уровне. А значит, должно продолжать исследовать, изобретать, созидать и двигаться вперед. Нет места для стагнации, пессимизма и самоуспокоения, потому что они не согласуются ни с историческими фактами, ни с социальным развитием, ни с тем, что мы знаем о природе, как показала история небесных тел, жизни на Земле и другие природные феномены». Он несомненно говорит тут о квантовом мире.
— Верно, — согласился Фред. — Это довольно точная оценка ситуации.
— Да.
— «Жаворонок, — вставил он. — Чуть больше воробья, коричневый с полосами, внизу белое оперение. Голос: чистый и сильный, мелодичные напевы. В полете поет на высоких нотах, издавая поток длинных трелей».
Ци рассеянно кивнула — ее вниманием явно завладел Мао.
— «Молодежь, мир принадлежит вам так же, как и нам, но в конце концов он все же ваш. Вы, молодые, полны энергии и жизнелюбия, вы в самом расцвете сил, как солнце с восьми до девяти часов утра. Все наши надежды на вас».
— Полны энергии и жизнелюбия, — сказал Фред, и Ци улыбнулась — они оба апатично распластались на мягкой мебели. — Мне нравится это его «с восьми до девяти утра». Он явно имел в виду свет, падающий под определенным углом.
— Определенный момент.
— Угол.
— Но утреннего света. На закате все по-другому.
— Да. Пожалуй, Мао интереснее, чем мне представлялось.
— Я знаю. И чем представлялось мне.
— Я думал, ты все про него знаешь.
— Всем преподают историю в школе, но никто не читает Мао. Разве что его стихи. Он скорее просто портрет, идея. И я читаю тебе только лучшее. Тут куча всякого мусора.
Загудел холодильник, а потом кондиционер. А после кондиционера снова холодильник. Чирикали птицы. Около часа лил дождь. Рыбаки на лодках вылавливали рыбу из садков. Бухту пересекла волна-пилот.
В полудреме от жары Фред размышлял о теории волны-пилота. Эксперимент на кухне был макроаналогом настоящего опыта с двумя щелями с фотонами на микроуровне. В настоящих экспериментах, когда крохотные капельки воды кидали по воде как плоские камешки, ученые воспроизвели все квантовые эффекты в макромасштабе, предположив, что то же самое происходит и на микроуровне. Стохастическая электродинамика, выросшая из теории волны-пилота, описывала электромагнитное поле с нулевой энергией, своего рода субквантовый мир, по которому проходит волна-пилот.
Вероятно, квантовые эффекты волн и частиц были просто хорошо скоординированным феноменом, главным образом происходящим в этом субквантовом мире. Может ли существовать нечто меньшее, чем квант? Конечно. Реальность уже съежилась до немыслимых пределов и несомненно может уменьшиться еще, пока ее станет вообще невозможно измерить. То же самое и в обратную сторону, с размерами больше видимой вселенной. Насколько известно, вселенная может быть бесконечной, или, возможно, она просто нейтрино в большей вселенной. Люди могут увидеть только то, что способны увидеть. А за этим пределами — неизвестность. Нечто непознаваемое.
— Мне хотелось бы заниматься агнотологией, — сказал Фред. — Изучать, чего мы не знаем.
— У тебя бы это получилось, — ответила Ци.
На следующий день в дверь постучала подруга Ци. Она принесла пару пакетов с продуктами. Фред убрал их, а Ци поговорила с девушкой по-китайски. Он с облегчением отметил, что девушка принесла и средство для мытья посуды, как он просил в прошлый раз.
Гостья почти сразу же ушла, и Ци нахмурилась.
— В чем дело? — поинтересовался Фред, потягиваясь.
Ци бросила на него взгляд и отвернулась.
— Пропал один из тех, кто приносил нам припасы.
Фред задумался. Он понимал, почему Ци так расстроена.
— И что будем делать? — спросил он через некоторое время.
— Не знаю. — После паузы она добавила: — Думаю, мне стоит держаться подальше от окон, но ты мог бы выглянуть и посмотреть, не наблюдает ли кто за домом.
— Попробую.
Если его заметят, то примут за обычного западного туриста. С другой стороны, он ведь Фред Фредерикс, которого предположительно разыскивают, а его фотографию найти несложно.
— У нас ведь есть жалюзи. Я могу посмотреть через них, и меня никто не разглядит.
— Хорошая мысль.
Они немало времени разглядывали из окна дорожку в деревне и рестораны. Похоже, никто их домом не интересовался. Фред уже начал различать местных жителей и кто чем занимается. Все, казалось, либо работают в ресторанах, либо рыбачат. Почти все — некоторые просто прогуливались. Туристы или местные — трудно сказать. Совсем сонная деревушка. И все же напряжение буквально висело в воздухе. Невозможно знать наверняка, что за ними не следят. Доказать отсутствие чего-то всегда сложно.
— А не мог тот исчезнувший человек просто уехать? — спросил Фред.
— Его зовут Вей, — резко отозвалась Ци. Ее взгляд помрачнел. — Не думаю. Это возможно, но не думаю. И я за него беспокоюсь.
«И за нас», — подумал про себя Фред.
— Мне так хотелось бы повернуть время вспять и предупредить его, — сказала Ци. — Сказать, чтобы куда-нибудь уехал.
— Может, кто-нибудь так и сделал.
— Может быть.
Даже боковым зрением Фред отметил, что она очень встревожена из-за Вея. Вероятно, они дружили. Он задался вопросом, получили ли его родные сообщение о том, что у него все хорошо.
— Жаль, что мы не можем воспользоваться квантовым обратным скачком во времени.
— О чем это ты?
— Можно провести пару экспериментов, которые покажут, что квантовые эффекты — это как вернуться в прошлое или изменить его.
— Серьезно?
— Вроде как. Если создать определенную молекулу, состоящую из нужных атомов, а потом нагревать и охлаждать ее таким образом, чтобы более холодный атом в молекуле отдал тепло более горячему, то тем самым энтропия обратится вспять, а время как будто отскочит назад. А еще можно провести эксперимент с зеркалом, он похож на эксперимент с двумя щелями, но его можно скорректировать так, чтобы получить либо частицы, либо волны, и в этой версии, если перенастроить прибор после того, как протон прошел через зеркало, он ретроспективно изменяет происходящее в зеркале. И выходит, что ты меняешь прошлое.
— Ого! — сказала Ци и с тоской добавила: — А твой квантовый телефон не мог бы это сделать? Я хочу позвонить Вею на прошлой неделе.
— Информацию таким способом передать нельзя, — объяснил Фред. — К тому же речь идет лишь о последних миллисекундах. Это просто еще одна странность квантового мира. На том уровне все становится чем-то непонятным. Но каким-то образом, когда эти странности наслаиваются до уровня нашего мира, то начинают работать обычные законы физики.
— Увы, — мрачно вздохнула Ци. — Видимо, мы застряли ни там, ни сям.
— Как кот Шредингера, — сказал Фред в попытке ее отвлечь.
— То есть сейчас мы одновременно и живы и мертвы? Похоже на правду.
— Думаю, мы живы, — сказал Фред.
— Нет. Для этого кто-то сначала должен нас увидеть, верно? Тогда мы обнаружимся. А сейчас мы в обоих состояниях одновременно.
— Может, есть волна-пилот, которой уже все известно, — предположил Фред, сам толком не понимая, о чем говорит.
Как-то раз Ци проснулась от тяжелого сна и сказала:
— Ух ты. Я его чувствую. Иди сюда, потрогай.
Фред встал и подошел к ней. Ци задрала рубашку и обнажила большой живот, взяла его руку и приложила ее у пупка. Фред никогда не прикасался к женщинам, за исключением родственниц или партнерш по танцам, и это его смутило, но тут он явственно почувствовал толчок из ее живота, совершенно неожиданно.
— Ого, — сказал он.
— Ты почувствовал?
— Еще как. — Он снова ощутил толчок. — Так он брыкается?
— Наверное.
— Это больно?
— Нет. Ощущения странные, но не болезненные. — Она поморщилась. — Иногда малоприятные.
— Как переворачиваться в постели, — предположил Фред.
Ци покачала головой, но улыбнулась.
— Там становится тесно.
Она встала и опустила рубашку, подняла руки над головой и наклонилась вправо и влево, а потом вперед и назад. Немного покрутила корпусом. Затем прислонилась спиной к стене, обратив в бегство геккона. Присела вдоль стены и снова поднялась. Она раскраснелась и вспотела. Включился кондиционер. Ци села, потом снова поднялась и пошла в кухонный уголок. Она насыпала рис и налила две чашки воды в рисоварку и включила ее, немного повозилась в шкафчиках и раковине.
Фред наблюдал. Даже когда Ци повернулась спиной, было заметно, что она беременна. Фред подумал о том, что фермионы вращаются на семьсот двадцать градусов, прежде чем вернуться в изначальное положение. Это было первое, обо что споткнулся его ум, когда он познавал субатомный мир. Фермионы существуют в гильбертовом пространстве, в таких измерениях, которые человек не способен увидеть в макромасштабе. Каково это — увидеть вращение фермиона? Будет ли он пульсировать, сверкать и переливаться, потрясет ли воображение? А может, он будет выглядеть вот как сейчас Ци.
На другой день она долго сидела в ванной, вздыхала и стонала, так что Фред забеспокоился. Это было нетипично. Ближе к вечеру, когда она наконец вышла, он отважился спросить:
— Я могу чем-то помочь?
— Нет.
Она оглядела комнату и сказала:
— Не могу больше этого выносить. Давай спустимся и пообедаем у воды. Мне хочется поесть чего-нибудь нового. Я уже устала от своей кулинарии.
Фред не сказал, что ему никогда не нравилась ее стряпня.
— Думаешь, это разумно?
— Уверена, что неразумно. И все-таки.
— Ладно, как скажешь.
Ци уставилась на него, как будто он сказал что-то оскорбительное. Возможно, так и было.
— Я от этого устала.
— Я знаю.
Уже тридцать шесть дней, подсчитал Фред. Он вдруг понял, что ему это время показалось более интересным, чем Ци. Понял, что ему нравится просто сидеть и размышлять о том о сем. Это же странно? Да. Он вздохнул.
Ци выглянула в окно.
— Думаю, у нас получится. Пообедаем на берегу, и никто нас не увидит.
— А официанты?
— Я надену шляпу и очки.
«Твои скулы не скроешь, — хотел сказать Фред. — Как и походку».
— Ну, давай же, — сказала Ци. — Я больше этого не вынесу.
Они вышли из квартиры и спустились вниз. Рядом с их бетонным кубом стояло высокое здание из серого и цветного кирпича. Серая дверь была инкрустирована деревьями с золотыми листьями. Похоже на храм. Дверную раму украшали золотые иероглифы.
— Что это? — спросил Фред.
— Та Ху, — объяснила Ци. — Богиня, защищающая тех, кто в море.
— Из какой религии?
Она передернула плечами.
— Из китайской.
— Даосизм? Буддизм?
— Думаю, еще древнее.
По единственной дорожке вдоль гавани они прошли к длинной брезентовой крыше над ресторанами. Ци выбрала один и коротко переговорила с официантом. Тот кивнул и повел их к столику с видом на воду. Близился закат, легкие кудрявые облачка окрасились желтым и розовым. Подошел другой официант, и Ци сделала заказ.
— Я заказала ассорти, — объяснила она. — Попробуешь всего понемножку.
— Звучит неплохо, — солгал Фред.
Официант принес тарелки, а также воду и чай, затем расставил миски с супом и рисом, а после этого — многочисленную снедь. Кое-что Фред опознал, в особенности целую рыбину — это было легко, но многие блюда он определить не сумел. Кучки зелени, шарики то ли тофу, то ли желатина, а может, свиные потроха или что там еще. Фред играючи попробовал все, умело скрывая от Ци, насколько для него это непросто. Он ненавидел новые блюда. Часто и вкус, и вид совершенно ставили его в тупик. Прежде он несколько раз обедал в Китае, но не так, ограничиваясь рисом и курицей. А теперь принесли мидии и других моллюсков, а потом новые неизвестные блюда.
На улице стемнело, полоски света по краю брезента над головой стали ярче. Ресторан почти пустовал. По другую сторону дорожки, идущей у задней стороны ресторанов, сверкали на свету высокие резервуары с рыбой, похожие на стену из аквариумов. Фред наблюдал, как официанты или повара, стоя на лестницах, закидывают в резервуары сети, ловким движением вылавливают рыбу и относят ее на кухни. И в самом деле свежая рыба.
Потом официант принес две тарелки с огромными ракообразными, свешивающимися по бокам тарелок. Больше лобстеров, с большим количеством ног и светлым колючим панцирем. Фред и Ци засмеялись. Ножницы для разрезания панциря годились бы и для оловянных листов. Фред редко ел лобстеров и с определенным интересом воспринял новую задачу — добыть мясо из-под этой брони. Нужно быть аккуратными, чтобы не проткнуть и не порезать пальцы. Некоторое время они молчали, с хрустом разламывая панцири. Мясо напоминало краба или лобстера.
— А это что? — спросил Фред.
— Креветки.
— Правда? Такие огромные?
— Здесь они вырастают такими.
— Верится с трудом.
— И все же это так.
— Я пытаюсь вообразить того человека, который первым вытащил такую креветку из океана и сказал: «Ну ладно, давайте ее съедим».
Она снова засмеялась.
— Отец часто говорил, что мы, китайцы, едим все, у чего есть ноги, не считая столов.
Позже им принесли такие же непонятные десерты. Они откинулись в креслах и наблюдали дыхание сумерек над бухтой и холмами.
— Как думаешь, что теперь будет? — спросил Фред.
Ци нахмурилась.
— Ты про нас?
— Да.
— Пока не знаю. Мне кажется, для нашего движения еще не настало время действовать. И я не вижу способа передать по-настоящему личное сообщение отцу.
— Разве у вас нет личного канала?
Она покачала головой.
— Даже если и так, его служба безопасности все прослушивает.
Фред обдумал это, выбирая десерт в надежде найти что-нибудь на свой вкус, но как бы он ни делал вид, что все в порядке, ел он мало. Его вкусовые рецепторы были совершенно сбиты с толку, и он чувствовал себя нехорошо.
— А ты не думаешь, что вся эта слежка — последствия однопартийной системы? — осмелился спросить он.
Ци изумленно уставилась на него.
— Почему ты так говоришь?
— А разве это не так?
— Это так. Но у всякого государства с одной партией есть проблемы. Вот почему в Америке такая неразбериха.
— Ты о чем?
— О том, что Америка даже в большей степени однопартийное государство, чем Китай. В ней правит рынок. Теперь и во всем мире рынок стал единственной партией или хочет ей стать. И каждому государству приходится справляться с этим по-своему.
— Обычно нашу систему называют двухпартийной, — заметил Фред.
— Эти партии — всего лишь фикция. Вот почему люди в твоей стране так злы. Они видят, что правит одна партия, а однопартийное государство всегда коррумпировано. Многопартийная система лучше, потому что власть делится между разными группами. Они неэффективны, устраивают неразбериху и подковерную борьбу, но такова цена разделения властей. Это лучше, чем власть, сконцентрированная в одном месте.
Фред задумался над этим, но мысли путались, и он не мог их выразить.
— Я в этом не уверен, — признался он.
— Как и все остальные. Я лишь утверждаю, что названиями наши системы управления отличаются, но на самом деле схожи. И Китай, и Америка — однопартийные государства, но в то же время многопартийные. Это просто две системы, которые борются за доминирование.
— Так ты надеешься, что они…
— Повлияют друг на друга? Сольются?
— Даже не знаю.
— Возможно. Все говорят о G2, как будто только наши государства имеют значение, по крайней мере, экономически. И в каком-то смысле мы зеркальное отражение друг друга. Если можно было бы взять лучшее у каждой системы…
— Хорошая мысль.
Ци посмотрела на него так, будто он произнес это с сарказмом. Но сарказм не был свойственен Фреду, и Ци наверняка уже это поняла. Она опустила взгляд и поковырялась в тарелке, будто там осталось что-то интересное.
— Ну что, пойдем? — спросил Фред.
— Наверное.
— Это было здорово. Спасибо тебе.
— Спасибо, что ты остался со мной.
— В каком смысле?
— Ты ведь мог уйти.
— Нет. У меня ведь тоже проблемы, как и у тебя. Может, даже более серьезные.
— Пожалуй. Но теперь уже, наверное, можно отвести тебя в американское консульство.
Фред пожал плечами. Он сразу же понял, что ему этого не хочется. Ци посмотрела на него с любопытством.
Они потягивали чай. В сумерках море стало глянцевым и черным. Ци расплатилась с официантом с помощью браслета, который получила от друзей в Пекине. Они двинулись обратно к своему бетонному убежищу.
В конце вереницы ресторанов Ци остановилась и взяла Фреда под руку.
— Что такое?
Она резко развернула его и потащила в противоположном направлении.
— Что такое?
Когда они проходили мимо какой-то парочки, Ци опустила голову.
— У нашего порога стоят какие-то люди, — сказала она. — Нужно уходить. Снова затаиться.
— Вот черт, — в смятении выругался Фред.
Он чуть не сказал: «Но ведь мне здесь нравилось! Я хотел здесь задержаться на некоторое время».
И они снова все бросили. Правда, теперь все их имущество состояло из купленных в поезде зубных щеток, но все же. Осталась только одежда, которая была на них.
— Куда мы поедем?
— В конце пристани есть небольшой паром, который отвозит туристов обратно в город после посещения ресторанов. Сядем на него и будем надеяться, что там нет соглядатаев.
Ци направилась по ведущим к воде сходням, между двумя ресторанами в центре ряда. Там стояло водное такси с застекленной нижней палубой и открытой верхней с десятком мест. Ци показала паромщику счет из ресторана, повела Фреда на верхнюю палубу и усадила его между собой и лестницей, по которой они поднялись.
Через несколько минут судно отчалило, вспенивая зеркальную поверхность воды. На верхней палубе сидели только они двое, а внизу еще восемь или десять пассажиров. Наверху было довольно холодно, ветер продувал одежду насквозь. Ци съежилась на сиденье.
— И что теперь? — спросил Фред.
После долгого молчания она ответила:
— Одна моя школьная подруга живет на пике Виктория. Попробуем заглянуть к ней.
— Из той швейцарской школы? Хорошей?
— Да.
— Так это человек…
— Которому я могу доверять?
— К которому ты можешь прийти вот так просто, с бухты-барахты?
— Да. Не идеальный вариант, но я не знаю, к кому еще обратиться.
— А как насчет тех твоих друзей, которые нам помогали?
— Боюсь, я уже втянула их в неприятности, — мрачно сказала она. — Видимо, через них нас и обнаружили.
— Откуда ты знаешь, может, эти люди просто проходили мимо?
— По тому, как они проходили мимо.
— Ты явно знаешь таких людей, — сказал Фред.
— Всю жизнь.
Он посмотрел на Ци с любопытством. Странная, должно быть, у нее жизнь. Сыновей китайской верхушки называли князьками. Они имели массу привилегий, но при этом сидели в стенах современной версии Запретного города. А дочь — как принцесса, наследница трона. Но потом происходит смена династии.
Маленький паром с пыхтением обогнул залитую светом гору, возвышающуюся по ту сторону пролива. По всему склону до самого черного пика на берегу торчали светящиеся колонны небоскребов. Черная гора, усеянная башнями белых огней. За поднимающейся из черных вод горой открылся вид на восток, где по всему склону рассыпались сверкающие небоскребы. Они заполняли все пространство и определяли облик города. Над светящимся лесом зданий нависала темная гора, но миллионы городских огней притягивали внимание на себя. Под паромом стелилась черная зеркальная вода с белыми отражениями. Впереди воду разделяли два громадных белых поля небоскребов.
— Это Гонконг?
— Да. Слева Коулун, а остров Гонконг справа. Вон там, справа, — центральный район, куда мы направляемся.
— Ух ты, — выдохнул Фред.
Паром остановился у огромной пристани, похожей на авианосец. Слева от причала возвышалось огромное колесо обозрения, залитое такими же яркими огнями, как и небоскребы. На другом берегу бухты, в Коулуне, стояло здание в два раза выше и вчетверо шире остальных, просто монстр. По его бокам сменялись надписи на английском и китайском. Видимо, реклама.
Они сошли с парома и влились в толпу. И снова Ци показывала дорогу через многоуровневый причальный комплекс, потом по застекленному мосту через шоссе. Ци провела Фреда мимо нескольких сверкающих стеклом и золотом многоэтажных торговых центров, соединенных друг с другом коридорами, с многочисленными эскалаторами и широкими лестницами. На всех этажах, похоже, размещались ювелирные магазины, и Фреду это показалось странным.
Он никогда не видел ничего подобного и был совершенно сбит с толку. Ему показалось, что если бы Ци не видела этого раньше, это поразило бы и ее. Но она уверенно тащила его по трехмерному лабиринту, поворачивая и используя эскалаторы. Она знала дорогу. Один огромный зал за другим, и все заполнены покупателями, точнее, спешащими куда-то еще людьми. Люди пользовались торговым центром как пешеходными дорожками. Наверное, нужно считать его огромным коридором. Фреда ослепили огни и сверкающие поверхности лабиринта залов.
Из торгового центра они вышли в парк с тропическими деревьями. Потом миновали огромную клетку с птицами, под прожекторами вспыхивало яркое оперение. Эскалатор снаружи шел по крутому городскому склону. Следующий эскалатор поднимался по густо застроенному кварталу, чем выше, тем ниже становились здания. От дождя эскалатор защищала длинная черепичная крыша. Люди в основном стояли справа, и Ци иногда становилась там же, а иногда бежала с левой стороны, и Фред следовал за ней.
Когда они добрались до самого верха, Ци свернула на пересекающую склон узкую улицу. Взбираясь по ступеням эскалаторов, они вспотели. Было влажно и жарко, пахло тропиками, а не городом. Время от времени Ци останавливалась перевести дыхание.
— Нам правда нужно так спешить? — спросил Фред.
Она бросила на него взгляд.
— Хочу поскорее уйти с улиц.
— Твоя подруга живет здесь?
— Да.
Ци повела Фреда вверх по серпантину улиц. Выстроившиеся вдоль узких переулков дома превратились в мелкие кубики в два или три этажа, бетонные, а иногда деревянные. Старый район. По мере того как Ци и Фред поднимались выше, по бокам петляющей по склону дороги становилось все больше деревьев, а крыши домов были покрыты дранкой. Старый жилой район, несомненно, очень дорогой. Холм был таким крутым, что местами его пришлось забетонировать, вероятно, чтобы дожди не смывали почву на улицы. Все деревья росли в отдельных лунках, вырезанных в бетоне. Водостоки уходили вертикально вниз.
Наконец они подошли к большому кубическому зданию у перекрестка, прямо на основном гребне горы, в ложбинке между двумя широкими пиками. Здесь находилась верхняя станция маленького фуникулера, идущего под углом в сорок пять градусов.
— Туда, — велела Ци и втянула Фреда в большой куб, мимо фуникулера и дальше.
Четыре этажа с балконами и многочисленными магазинами выходили на пустой центральный двор. В магазинах продавали разные безделушки и футболки для туристов. Ци поспешила вверх по лестнице у стены, потом втолкнула Фреда в магазин сувениров, уже закрывшийся на ночь. Похоже, все здание закрывалось. Ци открыла дверь подсобки и заглянула внутрь, кивнула и обвела магазин рукой.
— Можем переночевать здесь.
Она сдула волосы с глаз и вытерла лоб. Ци все никак не могла отдышаться.
Они оглядели магазинчик, забитый разными финтифлюшками, шарфами и открытками. «Помоги нам, китайская богиня», — подумал Фред, просматривая полки с сувенирами. Ци проверила камеры и не нашла ни одной, направленной в подсобку. Там был и туалет.
— Ты бывала здесь раньше? — спросил Фред.
— Да, когда-то давно. Продавщица разрешила мне воспользоваться туалетом, и я запомнила это место.
Они сели на пол, прислонившись к стене. Выключился свет, и через некоторое время по каждому этажу сделали круг охранники, болтая по пути. Потом все стихло. Ци встала и устроила постель из шарфов, легла и тут же заснула. Фред пытался устроиться поудобней, но, немного подремав, проснулся от приступа тошноты. Пот сочился из каждой поры. Он побежал в туалет, склонился над унитазом, и его вырвало. Несколько раз пришлось нажимать на смыв, чтобы уменьшить запах.
Потом он почувствовал на лбу ладонь Ци — она придерживала его голову, пока все его тело дергалось в конвульсиях, а другой рукой нажимала на спину. После каждого приступа рвоты Ци передавала ему туалетную бумагу, чтобы вытереть лицо. Так повторялось несколько раз. Наконец его желудок опустошился, но по-прежнему пытался очиститься от того, чего в нем уже не было. Сплевывая слюну и желудочный сок, Фред совершенно вымотался. Ци все время оставалась рядом. Позже, когда приступ вроде бы закончился, Фред проковылял обратно к их гнезду на полу магазина, Ци села рядом и начисто вытерла его лицо смоченным водой из бутылки шарфом. Она протянула мятные конфеты, которые нашла на прилавке. Фред закинул за щеку одну конфету и задумчиво пососал.
— Спасибо, — сказал он. — Кажется, какой-то еде во мне не понравилось.
— Это точно. Хотя я ела то же самое и нормально себя чувствую. Но кто знает. У меня странные вкусовые пристрастия в последнее время.
— А по утрам не тошнит?
— Сейчас нет. Как ты себя чувствуешь?
— Лучше. Но трясет. Хотя уже не тошнит.
— У нас есть еще несколько часов до открытия. Постарайся поспать.
Фред попытался, но потом снова проснулся от тошноты. И опять провалился в сон.
Когда он снова проснулся, во рту у него пересохло, но Ци принесла ему бутылку лимонада из автомата в углу магазина. В больших окнах на верхнем этаже торгового центра появились первые лучи солнца, начинало светать.
— Сейчас самое непростое время, — объяснила Ци. — Между приходом продавцов и первым поездом с туристами. Я бы предпочла спрятаться и дождаться туристов, а потом смешаться с ними и уйти. Так что не стоит оставаться в магазине. Где-нибудь наверняка есть общественные туалеты, можем спрятаться в кабинке. Это всего на час или меньше.
— И если мне снова станет плохо, место будет как раз подходящим, — слабым голосом откликнулся Фред.
Она кивнула с легкой улыбкой и повела его вниз по темным лестницам, оглядываясь в поисках камер видеонаблюдения. Они вошли в женский туалет, сели на пол и стали ждать. Снаружи донеслись голоса, и тогда они забились вдвоем в кабинку, в готовности встать на унитаз, если кто-нибудь войдет, но никто не появился. И наконец, услышали, а скорее почувствовали, как станцию покинул первый поезд, а десять минут спустя с лязгом поднялся поезд снизу. Потом в их укрытие проник людской гул. Ци выглянула за дверь, подала знак, что все чисто, и Фред последовал за ней.
Ци взяла его за руку и повела, он шел, стараясь ни о чем не думать. Он удивился, когда Ци протянула ему упаковку с печеньем, которое взяла в магазине.
— У меня и конфеты есть, если проголодался.
— Спасибо.
Фред чувствовал слабость, его трясло, вероятно от голода, хотя голода он не ощущал. Наоборот — мысли о еде вызывали ужас.
Потом Ци сосредоточилась на поиске выхода из здания. Двери, которые они сумели обнаружить, вели на станцию фуникулера и в какую-то ловушку для туристов — похоже, музей восковых фигур, но трудно судить наверняка, потому что Ци потащила Фреда к выходу, вполголоса ругаясь.
— Будь проклято это место! — сказала она. — Не хотят нас выпускать! Все сделано для того, чтобы ты купил побольше всякого хлама и уехал вниз на фуникулере!
— Похоже на то.
Они спустились по лестнице, но та привела только к пожарному выходу, дверь открывалась лишь по сигналу тревоги. Ци снова выругалась, они поднялись обратно и завернули в очередной узкий коридор к другому лестничному проему. Снова спустились, и тут им повезло — кто-то открыл дверь снаружи. Как только этот человек вошел, Ци поблагодарила его по-китайски и потащила Фреда наружу. Они оказались на маленькой площади между здоровенным бетонным кубом и сувенирными лавками. С площади к гребню горы вела дорога. Этим солнечным утром легкий ветерок гнал небольшие облачка.
Ци привела Фреда в кофейню и заказала себе кофе с булочкой, а ему — очередной лимонад. Его по-прежнему мучила жажда.
Они снова очутились на верхней площади и огляделись. Было около девяти утра, на востоке из-за горы поднималось солнце. По площади слонялись немногочисленные туристы. К западу от широкого кряжа одна дорога шла направо и вверх, а другая налево и вниз. Слева от верхней дороги тянулся ботанический сад, а по другую сторону за стеной возвышался большой жилой комплекс. Из квартир, выходящих на север, должно быть, открывался великолепный вид на город. Южный склон был покрыт зеленью, а дальше море, гладкое и дымчато-синее в лучах утреннего солнца.
— Это здесь? — спросил Фред, глядя на здание.
— Да.
Ци внимательно осмотрела улицу.
— Ты здесь уже бывала?
— Нет.
Это его встревожило, но Фред мог лишь следовать за ней и надеяться на лучшее. Они пересекли площадь и поднялись к воротам роскошного жилого дома.
Ци внезапно остановилась и повернулась к Фреду. И снова крепко его стиснула, прижавшись большим животом.
— Они здесь, — прошептала Ци.
— С чего ты взяла?
— Я их знаю.
— Знаешь лично?
— Нет-нет. — Ци прижалась лбом к ключице Фреда. — Но это они, уж поверь. Я умею их различать.
— Я тебе верю. Но откуда они узнали, что ты сюда приедешь?
— Они знают, что мы с Эллой вместе учились в школе. Видимо, дело в этом. Они просто следят за всеми местами, где я могу появиться.
— Ладно, давай вернемся. Прижмись ко мне.
— Мы не можем вернуться в город тем же путем.
— Почему?
— Не стоит. Слишком много камер, слишком много глаз.
Фред огляделся.
— А на гору ты сможешь взобраться?
— Нет. А ты?
— Наверное.
Однажды брат взял его на скалолазание и научил самой простой технике обращения с веревкой и некоторым приемам, и на следующей неделе они вдвоем забрались на простую стенку, брат опережал Фреда на каждом отрезке. Это была очередная попытка брата вытащить Фреда из скорлупы, но Фреду это занятие не пришлось по нраву. Ему не сказали, что риск для скалолазов означает вероятность смерти при падении. Фред решил, что слишком далеко зашел в поисках чего-то интересного. Когда тебя ошеломляет то, что фермион вращается на семьсот двадцать градусов, прежде чем вернуться в изначальное положение, нет необходимости вцепляться пальцами и ступнями в скалу, чтобы получить удовольствие. Но тот опыт крепко засел у него в голове.
— Так мы сумеем? — спросила Ци, видя его неуверенность.
— Не знаю. Но если склон не слишком крутой, скорее всего да.
— Ну и хорошо. Тогда пошли.
Поспешно, но как можно естественнее они вернулись на перекресток в ложбине и дошли до нижней дороги, ведущей на запад. Как только площадь и верхняя дорога скрылись из вида, Фред увидел, насколько крут южный склон, и у него комок встал в горле. Верхушки деревьев резко уходили вниз, море было не так далеко, но где-то совсем внизу. Фред двинулся дальше в надежде на то, что склон станет менее крутым, и одновременно с этим пытаясь привыкнуть к внезапной перемене ролей.
Теперь он вел Ци и выбирал путь, подходящий для спуска беременной женщины по склону, падающему под углом градусов в сорок пять, да еще во многих местах забетонированному. Трудно сказать, усложнял ли бетон задачу или упрощал. Он был менее скользким. С другой стороны, если уж поскользнешься, то это обернется катастрофой. На склоне росло множество деревьев, и прорезанные в бетоне лунки с почвой, вероятно, представляли собой самую надежную опору.
Они пересекли речушку, забранную в трубу под дорогой, на склоне она образовала водопад. Это место точно не подходило для спуска, и Фред пошел дальше, чувствуя слабость после ночной рвоты. У него слегка кружилась голова.
Потом дорога обогнула холм. Склон внизу был укреплен опорами. А дальше стал уже менее крутым и более лесистым.
— Ну вот и справились, — сказал Фред и помог Ци перебраться через низкое дорожное ограждение.
Они спустились по короткой боковой лесенке и тут же оказались на таком крутом склоне, что пришлось сесть на него и медленно сползать вниз. Бетонная поверхность была такой шершавой, что при всем желании они бы не съехали быстро, ободрали бы задницы и не смогли бы продолжать путь. Дальше Фред повел Ци от дерева к дереву, они хватались за стволы, а иногда друг за друга, ноги ставили в лунки. В результате Ци в основном становилась на ноги Фреда и облокачивалась на него. Здесь угол наклона стал более плавным. Фред обнаружил, что может довольно точно определять угол — вероятно, тридцать пять градусов, но кто знает? Насколько помнил Фред, угол естественного откоса[96] составляет тридцать два градуса, но какого именно откоса? Круглый мяч скатится по любой наклонной поверхности, так что, вероятно, имеется в виду куб или что-то в этом роде. Проще говоря, крутизна склона позволяла на нем стоять.
Очень скоро они потеряли из вида дорогу наверху, Фред был уверен, что их невозможно заметить. А значит, они могли идти медленней и осторожней. Так он и сделал. Ци выглядела напуганной, но полной решимости, ее губы сжались в ниточку и побелели, взгляд прикован к ногам. Она не должна упасть и не упадет, было написано у нее на лице. Если понадобится, она будет стоять на одном месте, пока ее не спасут альпинисты или вертолет, она отправится в тюрьму, но не упадет.
Фред попытался рассмотреть путь вниз. Но из-за деревьев это оказалось невозможно. Если склон станет круче, то у них возникнут проблемы. Даже сейчас его не особо устраивал угол спуска. Стоит только поскользнуться, и результат будет ужасным.
Он по-прежнему шел первым и по возможности поддерживал Ци за руку, колено или локоть. Иногда он хватал ее за запястье. Она без колебаний и угрызений совести использовала его как опору. Иногда им приходилось садиться на склон или опускаться на колени, и такие короткие проскальзывания вниз причиняли боль даже через одежду. Фред хотел просчитать, сколько времени займет спуск, но не хватало данных. Он понятия не имел, есть ли на этой стороне горы еще одна дорога и насколько далеко тянется склон. Они по-прежнему мало что видели за густой листвой. Остров был так густо застроен, что где-то внизу наверняка должна быть дорога, но Фред точно не знал.
— Давай немного отдохнем, — предложил он, когда они уселись в лунке тощего деревца, поставив ноги на бетон.
Поначалу они тяжело дышали и потели на влажном воздухе. Фред заметил проблеск океана сквозь листву. Он решил, что до моря еще по меньшей мере тысяча футов.
— Ты не знаешь, внизу есть еще дороги? — спросил он.
— Не знаю. Я была в Гонконге всего несколько раз. Насколько мне известно, на этой стороне горы бывает мало людей. Я слышала, что отсюда в город поступает вода. Тут есть водоем. Значит, люди должны сюда приходить, верно?
— Мне тоже так кажется. Но… В общем, мы это выясним, когда спустимся.
Посидев еще немного, они снова начали спускаться. Бетонное покрытие закончилось, и они оказались на осыпи из щебня, песка и глины, чуть более скользкой, чем бетон, но все равно имеющей опоры для ног и рук. Потом склон стал круче, и Фред испугался, но затем более пологим, и Фред успокоился. Так повторялось несколько раз. Каждые пятнадцать-двадцать минут они делали передышку.
Это заняло пару часов. И наконец, на трясущихся ногах и с кровоточащими ладонями, в промокших от пота рубашках, они увидели сквозь деревья пересекающую склон мощеную дорогу. Зелень внезапно уступила место дороге, идущей поперек склона почти горизонтально, насколько можно было судить, глядя сверху.
Последний отрезок был коротким, но почти вертикальным. Фред спустился на полпути ползком, лицом к склону, встал на камень и велел Ци наступить ему на голову и плечи. Потом он сунул ногу в расселину, и Ци встала на его бедро — так поступал его брат во время их единственного восхождения, весь путь упрашивая его спуститься, потому что Фред часто застывал. Это сильно тревожило его брата.
Ци же никогда не останавливалась. Когда она оказалась вровень с Фредом и поставила руки и ноги на надежные опоры, он снова спустился, отбрасывая шатающиеся камни, пока не оказался в придорожном водостоке. Ци спустилась, как и прежде, использовав в качестве последней опоры его сомкнутые ладони. И наконец, спрыгнула рядом.
Они переглянулись. Оба с красными лицами, взмокшие от пота и исцарапанные до крови. Оба дрожали. Фреда снова затошнило, не то от облегчения, не то вернулась утренняя тошнота. Он постарался это перебороть, не желая повторения, положил руки на колени и опустил голову. И потихоньку тошнота отступила. Через некоторое время они выбрались на асфальтированную дорогу.
— И теперь куда? — спросила Ци.
— Не знаю.
Она окинула Фреда своим особым взглядом. Вероятно, вопрос был риторическим.
На запад дорога имела небольшой подъем. Вероятно, этот путь приведет их на западную сторону острова, где вчера вечером они наблюдали с парома жилые небоскребы. На восток было небольшое понижение, что внушало надежду, но они не имели представления, куда приведет этот путь и сколько времени он займет.
Даже без обсуждения они пошли на запад. Периодически встречались скамейки с видом на море, на которых они отдыхали. Проходя мимо ручейков и водопадов, Фред окунал в воду лицо и пил, предложив Ци сделать то же самое.
— А если вода грязная? — с тревогой отозвалась она.
— Волноваться об этом будем потом. Нужно поддерживать уровень жидкости. — Он снова стал пить, подав ей пример. — Обычно вода в холмах чище, чем можно предположить.
Ци посмотрела на него, как на безумца.
— Только не в Китае!
— Но ведь это Гонконг. А этот ручеек наверняка течет из родника или после недавних дождей. А тебе нужно пить. Глотни хоть чуть-чуть. Потом можем принять антибиотики.
Ци выпила немного. Фред ощущал и слабость, и голод, как, вероятно, и Ци. Он беспокоился о ее ребенке. Если бы не беременность, все было бы в порядке, но ее состояние заставляло поволноваться. Что могут выдержать беременные? Он не имел представления. Вероятно, много чего. Фред припомнил, как в детстве читал о крестьянках, рожающих прямо в поле, а через час уже возвращающихся к работе. Возможно, это были просто байки, кто знает?
Ци по-азиатски упоминала об этом, приписывая крестьянам силу животных, потому что они не вполне люди. Что ж, люди и есть животные. Фред припомнил краткий период, когда он решил заняться плаванием в обществе взрослых пловцов, — очередной эксперимент его брата, и беременная женщина раз за разом его опережала, жалуясь в промежутках между заплывами, что ребенок толкается во время переворотов. Люди и есть животные, и столь же сильны, по крайней мере, способны быть опасными. Но он не знал, на что способна Ци. Она выносливая, это уж точно. Но насколько сильная? По склону она спускалась не хуже него. Сейчас он совершенно выдохся, так что и она наверняка.
Но им не оставалось ничего другого, кроме как двигаться дальше.
Через час они подошли к группе домов вдоль дороги, это оказались ресторанчики и сувенирные лавки для туристов с видом на водоем, о котором слышала Ци, — большое озеро. Людей и машин было совсем мало, но магазины работали, а у Ци нашлось в кармане немного денег, чтобы расплатиться за еду с лотка. Они ели и пили с жадностью голодающих. Фред опасался насчет курицы в кунжуте и в основном налегал на рис, давясь каждым глотком. Воспоминания о кошмаре прошлой ночи были еще слишком яркими, но он проголодался.
Оба одновременно заметили, как заглатывают еду, и переглянулись почти с улыбкой, но им было не до смеха. Потом Ци надолго пропала в туалете, а вернувшись, выглядела почти прилично. Фред тоже привел себя в порядок в мужском туалете. Его желудок принял и еду, и лимонад; по крайней мере, его не тошнило. Он гадал, как чувствовала себя Ци во время долгого перехода по дороге. Она не сказала ни слова, не жаловалась, не говорила о том, как долог путь. Ни слова. Он подошел к ней и поцеловал в макушку, удивив и ее, и себя. Ци уже поняла, что это не в его стиле.
— Ты сильная, — объяснил он, глядя на дорогу.
Ци мотнула головой, отвергая комплимент. Такое круглое и привлекательное лицо. Она выглядела как примадонна. Внешность часто обманчива, и Фред гадал, почему люди так часто судят по внешности. На полуденной жаре Ци раскраснелась. Оба по-прежнему потели.
— Сейчас не время для желтой лихорадки, — сказала она.
— О чем это ты?
— Ну, знаешь, когда белый инженер-ботан влюбляется в загадочную китаянку. Это называют желтой лихорадкой. Абсолютное клише.
Фред почувствовал, что краснеет. Он прищурился, пытаясь подумать. Ци посмотрела на него.
— Эй! Это шутка! Я просто шучу!
— Ясно.
Ци потянула его за руку и усадила на скамью рядом с собой. Фред уставился на асфальт, в котором местами пробивалась чахлая трава. Он немного успокоился, но было слишком влажно, чтобы пот мог охладить лицо. Оно по-прежнему пылало.
Через некоторое время они встали и опять пошли на запад. Фред почувствовал жжение в правой пятке — признак набухающей мозоли. Еда комком стояла в желудке, и он опасался, что его снова вырвет.
Дорога свернула на север. Они дошли до автобусной остановки, плюхнулись на скамейку под крышей, молча наслаждаясь тенью. Потом они сели на автобус, идущий на север, в город, и Ци снова заплатила. Автобус направился к западной окраине Гонконга, жилой зоне. По обе стороны улицы возвышались небоскребы. Удивительно, сколько их здесь, даже на окраине города.
Ци сказала:
— Я слышала, что в Австралии шестьсот зданий выше тридцати этажей, а в Гонконге — восемь тысяч.
— Видимо, когда мало земли, приходится лезть вверх.
Они смотрели на мелькающий за окнами город. Остановка за остановкой. Одни пассажиры выходили, другие входили.
— Куда мы едем? — спросил Фред.
— Точно не знаю. Может, пока покатаемся на автобусе. Это как мотель на колесах.
— Только тут нет туалета и поесть нельзя.
— Я знаю. Но можем сойти, поесть и зайти в туалет, а потом сесть на другой автобус.
— И долго это будет продолжаться?
— Пока я не соображу, что делать дальше!
— Ладно, ладно. Ты права. Я ничего лучше предложить не могу, это уж точно.
Они сидели, прижавшись друг к другу. Они столько времени проводят в тесном физическом контакте, подумал Фред. Он уже хорошо знал ее вес, ее запах. Блеск черных волос. Все детали фигуры, например, что ее бедра такой же ширины, как и плечи. Ее атлетизм. Характер. Ци снова положила голову ему на плечо, совершенно без колебаний. Она принимала это как данность.
На остановке где-то в центральном районе, на широкой улице и рядом с паромной пристанью, куда они сошли прошлым вечером, в автобус сели трое мужчин, подошли к ним и заговорили по-китайски. Ци резко ответила. Она выглядела удивленной.
Фред уставился на них, потом на нее. Ци сказала им что-то едва слышно, мужчины сначала испугались, а потом рассердились.
Фред уже собирался спросить, в чем дело, и почти встал, но Ци стиснула его руку, удержав на месте, и опять что-то резко ответила.
Наконец, она перевела взгляд на него.
— Пошли, — сказала она. — Они нас поймали.
Я иду по улицам родного города и смотрю на людей. Своих соотечественников.
Вот группа молодежи в радужных рубашках, белые бейсболки набекрень. Мне они нравятся. Повсюду сверкают на солнце черные женские волосы. Мне нравятся черные волосы во всех вариациях. И седина, на которую они меняются в старости. Сам я — седой старик, но по-прежнему люблю черные волосы. Другой старик, даже старше меня, жарит свинину на продажу. Мы обмениваемся приветствиями, я останавливаюсь, чтобы оглядеться. Полыхают фальшивые шелковые цветы на деревьях в косых закатных лучах.
Всегда так приятно видеть зеленый Пекин, вдыхать его запах: чистый воздух, уличная еда, никаких автомобильных выхлопов. Удивительно, но это так. Древняя ориентация города с севера на юг почти исчезла. Маоисты построили проспект Чан-Ань, разрезав город пополам, как будто обозначив новый Китай одним взмахом гигантской кисти каллиграфа. Широкий бульвар с деревьями, обрамляющие его монументальные общественные здания и открывшийся вид на заходящее солнце, как в палеолитических сооружениях. Этот мощный фэншуй — работа великого геоманта, вероятно, Чжоу Энлая, я точно не помню.
Мой родной город бурлит. А когда Пекин не бурлил? Даже в три часа ночи на улицах полно народу. Мне нравится ощущать эту энергию. Лица полны жизни, люди занимаются неотложными делами. Все свободно чувствуют себя в обществе других пекинцев, мы как рыбы в воде. Другие просто чистят для нас воду, а мы плаваем вместе с товарищами, движемся, словно косяк рыб. Сейчас Пекин похож на маленький городок во время ночной ярмарки, отсюда и на несколько кварталов вокруг. Одновременно много народа и мало.
Так часто здесь бывает. Что бы вы ни думали про Китай, возможно, это правда, но противоположное утверждение тоже будет правдой. Попробуйте сами и поймете, о чем я говорю.
К примеру, вы говорите, что Китай огромен. И это верно. Полтора миллиарда человек, каждый шестой человек на Земле живет на этом куске Азии, в стране с самой длинной историей. Китай огромен!
А потом выверните все наизнанку и скажите, что Китай маленький.
И это тоже правда. Я вижу это прямо здесь, в данном уголке страны. Китай погружен в себя, авторитарный, монокультурный, ограниченный, с единой историей, единым языком и одной моралью. Такой маленький! К примеру, вспомните, что министерство пропаганды говорит о «Пяти ядах», имея в виду уйгуров, тибетцев, тайваньцев, сторонников демократии и движение фалуньгун[97].
Яды? Серьезно? Это слишком мелко. Уменьшает Китай до ханьцев, безоговорочно поддерживающих партию. А таких совсем мало, вероятно, меньше, чем воображает министерство пропаганды. Партия существует, только пока ее терпит народ. Мао говорил о пятидесяти пяти этнических группах Китая. И у нас два основных языка, а не один — путунхуа используется повсеместно. Но и на кантонском говорят сто миллионов человек, включая многих китайцев, живущих за границей, а это влиятельная политическая сила. Это не считая пятидесяти пяти народностей. Нет уже не «Пять ядов», а «Пять видов любви», как учили нас в школе: любить Китай, любить китайский народ, любить работать на благо Китая, любить науку и любить социализм.
Вот она, Большая пятерка, противостоящая Малой, которую называют ядами. Лично я часто чувствую все пять видов любви, надеюсь, что и вы тоже.
Так вот, думая об этом и глядя на лица вокруг, улица за улицей, здание за зданием, я должен признать, что все-таки Китай скорее огромный, чем маленький. Я могу бродить по улицам города еще десять лет и не загляну в один квартал дважды. Мы мыслим парами, четверками, тройками, девятками, каждая концепция включает в себя и собственную противоположность.
И значит, можно сказать, что Китай и прост, и сложен. Богат и беден. Гордится собой и испытывает боль из-за столетия унижений. Он движется вперед, и каждая истина уравновешивается своей противоположностью, пока все они не собираются в комбинацию, которой нечего противопоставить: Китай сбивает с толку. Невозможно сказать, что Китай легко понять. Нет. Я не знаю никого, кто стал бы утверждать подобное. Это был бы сумасшедший.
А если признать это, мы становимся похожи на людей в тех мастерских, мимо которых я прохожу. Там работники сосредоточенно вырезают из сибирских мамонтовых бивней удивительные замысловатые скульптуры. Мы похожи на этих умелых мастеровых, а наши представления о Китае — на бивни мамонтов. Мы вгрызаемся в них и кусочек за кусочком вырезаем искусную модель Китая, нечто, к чему можно прикоснуться и понять. Модель может кое-что нам объяснить, и это будет выглядеть прекрасно. Но помните — это не Китай.
— Оповещение.
— Слушаю.
— Я перехватил сообщение от гонконгского отделения Центральной дисциплинарной инспекции в Пекин. Два агента видели, как другая группа арестовывает в Гонконге Чань Ци и Фреда Фредерикса.
— Агенты дисциплинарной инспекции видели других агентов?
— Да. И судя по сообщению, они были недовольны новым развитием событий. Заявили, что видели, как Чань и Фредерикс сели на автобус на западе Гонконга, и проследили за ними в надежде, что эти двое приведут их к убежищу, где они прятались после исчезновения из Шекоу. А в результате парочку захватила другая группа.
— Какая?
— По всей видимости, те агенты называли ее кодовым именем — «вездесущие красные дротики».
— «Красные дротики»? Не «Красное копье»?
— «Красные дротики». Могу воспроизвести запись, если желаешь.
— Да, будь добр.
Аналитик вслушался в записанные голоса. Тех, кто арестовал Чань и Фредерикса, и впрямь называли «красными дротиками».
— Пожалуйста, составь список всех служб национальной безопасности, взаимодействующих с армией.
— Министерство общественной безопасности. Министерство госбезопасности. Центральный комитет по интеграции армии и общества. Группа по Интернету и информатизации. Государственная комиссия по надзору за ценностями. Группа по международным отношениям. Международный департамент Центрального комитета. Государственный комитет по безопасности. Подгруппа по национальной безопасности. Отдел по углублению реформ. Центральная дисциплинарная инспекция. Государственная комиссия по науке и обороне. Министерство пропаганды. Лунная администрация. Комитет по координации лунного персонала.
— Хорошо, хватит.
— Но это не все.
— Я знаю. Лично я, будь на то моя воля, вошел бы в спецгруппу по реформам экономики и экологии. Но не судьба. И сколько всего организаций в твоем списке?
— Семьдесят три.
— И у каждой собственный персонал и более или менее четкое поле деятельности. И не все делятся информацией друг с другом. На более высоком уровне эти данные тоже не интегрируются.
— Большинство из них взаимодействуют с армией, так что, вероятно, она и может интегрировать данные.
— Хорошее предположение, Маленький глаз, но нет. У меня есть контакты в армии, они утверждают, что подобной интеграции не существует, да она и в принципе невозможна. Таким образом, мы имеем полную неразбериху с данными слежения, и это один из аспектов подковерной борьбы. Застарелая проблема китайской бюрократии, вероятно, столь же древняя, как и сама система.
— Ты должен мне рассказать.
— Вот я и рассказываю. Тотальная слежка — всего лишь байка. Людям она нравится, она внушает страх. И ее используют, чтобы вселять страх в других. Но не существует хранилища всех данных. Система похожа на глаз мухи, только без мозга мухи. Точнее, у нее есть мозг размером с мушиный, но не более того.
— Похоже, система плохо спроектирована.
— Да. Сплошная импровизация. Вот что случается, когда партия ставит себя выше законов, которые сама же устанавливает. Она постоянно создает новые рабочие группы, и очередная группа включается в борьбу кланов. И нет закона, который бы поставил это под контроль.
— Похоже, вся система плохо спланирована.
— Именно так. Давай попробуем по-другому. Просканируй все файлы, к которым имеешь доступ, и поищи термин «Красные дротики».
— Будет сделано. — Через три секунды ИИ выдал ответ: — Четыре тысячи пятьсот девяносто три результата.
— Выведи их на экран.
Аналитик просмотрел список ссылок. В основном предлагались дротики на продажу. Несколько сотен представляли собой названия команд по дартсу. И ни одна ссылка, похоже, не имела отношения к службам безопасности. Аналитику это показалось странным, учитывая, что выражение явно было парафразом «Красного копья», а эта организация, пусть и секретная, была широко известна в кругах интеллигенции. Она принадлежала к тому типу тайных организаций, которым необходима известность, чтобы ее действия возымели эффект.
Многие брали похожие названия, чтобы воспользоваться преимуществами, созданными происшествиями с «мятежными руководителями». Во внутрипартийной борьбе никто не оспаривал силу армии, и связанные с ней службы безопасности тоже этим пользовались. Вероятно, гонконгские агенты на записи под именем «Красные дротики» подразумевали какую-то отколовшуюся от «Красного копья» группу, о которой аналитик еще не знал. Или они просто посмеивались над «Красным копьем», хотя это казалось маловероятным. Но под бравадой часто скрывается страх. А голоса были испуганными.
Та Шу старался вновь влиться в пекинскую жизнь, но его снедало беспокойство. В попытке отвлечь себя работой он посетил студию, где снималась его сетевая программа. Сотрудники были рады его видеть, он записал несколько новых монологов и помог отредактировать записи с Луны, сосредоточившись на тех событиях, которые не успел внедрить в программу, пока находился там. Но просмотр записей его взбудоражил. Луна казалась собственным призраком, со стерильным серым цветом и холодом, с гравитацией, в которой люди двигаются как в замедленной съемке. Все эти ощущения просочились из записей и захватили его. Он не мог решить, хочет вернуться или нет.
Чуть окрепнув, Та Шу снял экзоскелет, но оставил у себя еще ненадолго, надевая, только когда устал и вот-вот рухнет. Но еще через пару недель он уже мог обходиться без него и вернул в магазин с курьером. Тело снова вернулось в реальность, и Та Шу с облегчением отметил, что не такой уж старик, каким чувствовал себя после возвращения.
Днем он записывал и редактировал эпизоды своей программы, а по вечерам бродил по улицам. Та Шу по-прежнему получал удовольствие, наблюдая звезды над Пекином. Как любой человек его лет, он приходил в восторг от чистоты воздуха. Потом северный ветер принес облака пыли, отложенной еще в ледниковом периоде, и воздух стал желтым, а закаты пылающими. У некоторых сотрудников студии в возрасте это вызвало ностальгию, напомнило о юности. «А помните, когда небо было черным днем и белым по ночам? — спрашивали они. — Помните, когда его буквально можно было жевать? Конечно, воздух был грязным и отравленным, но в этом заключалась и своя прелесть. Мы так быстро изменяли окружающий мир, что сделали небо черным!»
«Мы убивали себя, — отвечал Та Шу. — Вдыхали угольную пыль, и легкие у нас стали, как у шахтеров».
Но в этом была своя прелесть. Есть своя прелесть и в отраве.
Он записал на эту тему монолог, а еще о том, каково это — ходить по Земле после прогулки по Луне, и о старых общежитиях, и о гарантированной чашке риса. О людях, которых он видел в городе и чей единственный дом — велосипед. Почти все эти записи невозможно было пустить в дело.
За несколько недель он записал очень мало программ, и тут позвонила Пэн Лин.
— Хочешь услышать интересную историю? — спросила она.
— Да.
Она предложила встретиться в вафельной в центре города.
Ресторан находился в большом зале с высокими потолками и балконом в глубине, все пространство было уставлено старинными канделябрами, штук пятьдесят, не меньше. Каждый по отдельности выглядел хламом, но вместе они смотрелись великолепно. Та Шу отметил правильное расположение дверей и зеркал, по фэншуй, дизайнер явно знал свое дело. И у него было чутье.
Пэн Лин выбрала угловой столик на балконе, откуда можно было наблюдать за всеми, оставаясь невидимыми.
Та Шу сел напротив и после обмена любезностями, когда принесли чай и вафли, спросил:
— Так о какой интересной истории идет речь?
— Она забавная. Я копалась в лабиринте служб безопасности, к сожалению, это настоящая комната кривых зеркал, и один мой знакомый передал рассказ своего коллеги. Так вот, Чань Ци и молодого американца забрали в космопорте агенты министерства общественной безопасности. Ты сам это видел. Но начальник подразделения не захотел держать их у себя — не хотел нарваться на Чаня Гуоляна. Он может вести себя очень жестко, характер у него еще тот, а его люди шли по следу его дочери, так что сам понимаешь. Если бы это было министерство госбезопасности, они бы передали Ци Хою Тао, но эти побоялись нарваться на неприятности. И начальник подразделения приказал своим людям сбыть ее с рук, но никто не хотел ее забирать! — Лин засмеялась. — Она угрожала им, что отец с ними разберется. А она умна, как мне сказали, и особо подчеркнула, что они потеряют финансирование, все подразделение распустят и выкинут из домов. Для таких людей это хуже, чем угроза пытками. А она описала все подробности, как это произойдет. Даже их имена знала! Вот почему они ее выпустили.
— Но никто не знал, куда они делись.
— Верно. В общем, они поехали на юг, вероятно поездом. Похоже, ей помогли достать удостоверение личности, наверное, и для американца тоже. Эта парочка сошла в Шекоу, они встретились там кое с кем, пошли на пристань и пропали.
— Да?
— Похоже на то. Очень впечатляет. А ее помощники, кажется, обладают способностью исчезать, и это намекает на то, что вовлечены серьезные силы. Чтобы отключить систему наблюдения, нужны люди внутри системы Большого глаза, хотя это не обязательно. Исчезнуть может быть легче, чем многие думают. Правда, обычно люди вскорости снова появляются, так или иначе. Так вот, на прошлой неделе пропавшая парочка обнаружилась в Гонконге и попала в руки одной из служб безопасности. Это наблюдали мои люди. А поскольку несколько организаций пришли к выводу, что Чань Ци — один из ключевых лидеров движения за права мигрантов и работает вместе с гонконгскими сепаратистами и диссидентами, разгорелась схватка за право ее допросить. Я решила, что это может плохо кончиться, и велела своим людям вмешаться и забрать ее вместе с американцем.
— Приятно это слышать, — сказал Та Шу. — Так она настолько влиятельна?
— Похоже на то. Все группы диссидентов на юге Китая, а может и повсюду, объединились в одну крупную силу, и поговаривают, что благодаря ей. Я все чаще слышу, что именно она за этим стоит.
— Такая репутация может быть опасной, — предположил Та Шу.
Пэн Лин кивнула, как будто говоря «А то я не знаю».
— Очень опасной. Некоторые люди в системе госбезопасности предпочли бы, чтобы она исчезла, как угроза государству. И таких людей немало, а внутренние распри разгорелись с такой силой, что я опасаюсь за ее жизнь. Кто-нибудь может решить, что, если она просто исчезнет, их не обвинят в том, что они ее удерживали, ведь никто не узнает, кого винить. Поэтому многие хотели бы избавиться от нее так, чтобы никто не узнал, в чьих руках она побывала. Если они будут в этом уверены, то больше никто её не увидит. И тело никогда не найдут.
Та Шу мрачно покачал головой. Он представил, как сталкиваются серьезные силы, словно в кошмарной автомобильной аварии, а в центре всего этого очутились Ци и Фред, и они совершенно беззащитны.
— Очень опасно, — согласился он. — Но ты сказала, что теперь они у твоих людей.
— Да, но мои люди не настолько могущественны. Как и все остальные.
— И что, по-твоему, нам теперь делать?
— Нам?
— Что, по-твоему, делать мне?
Она глотнула чая.
— Думаю, ты способен помочь. Ты ведь знаком с Фаном Фэем, верно?
— Встречался несколько раз.
— Он твой поклонник.
— Так мне говорили. Но сам он никогда мне в этом не признавался.
— Я тоже об этом слышала. У тебя масса поклонников.
— Это было тридцать лет назад.
— Нет, то поэзия. А теперь масса поклонников у твоей сетевой программы. И Фан Фэй — один из них. Однажды он мне это сказал, когда упомянули твое имя.
— Скорее, он твой поклонник.
— Может, и так. Короче говоря, у него теперь собственная космическая компания.
— Я знаю. Один из «Четверки космических кадетов».
Под этим названием подразумевались четыре миллиардера, у которых в определенном возрасте проснулся интерес к космосу, они основали соответствующие компании и подстегивали активность за пределами атмосферы.
— Он больше всех остальных из четверки увлечен космосом, — сказала Лин. — И я попросила его о помощи. Потому что, мне кажется, нашей парочке будет безопаснее вернуться на Луну. А сейчас, боюсь, обстановка так накалилась, что они подвергают опасности даже моих людей. Вот я и решила отправить их к Фану Фэю, чтобы спрятать на Луне, пока проблема не рассосется. Пусть переждут там. А потом вернутся.
— Ты так считаешь? — спросил Та Шу.
— Мои советники по безопасности считают, что это лучший вариант из всех. Мои люди использовали свое влияние, чтобы забрать эту парочку, и напряжение только возросло. Нужно на некоторое время убрать их из поля зрения. До момента, когда, как я надеюсь, напряжение спадет. Поэтому я и хочу спрятать их в убежище Фана Фэя на Луне. Он готов их забрать, но когда я упомянула, что в последний раз они летели с тобой, он предложил, чтобы ты снова к ним присоединился. Ему хочется с тобой встретиться, а с другой стороны, он верно заметил, что никто не осмелится убрать с дороги и тебя, а потому с тобой им безопаснее. В общем, можешь доставить их в более безопасное место.
— А на Луне есть такое?
— Мне сказали, что у Фана Фэя есть собственные секретные базы. А его компания перевозит собственные грузы. Все, кто улетает с Земли, должны зарегистрироваться в Китайском космическом агентстве, но в такой крупной компании пара людей может легко затеряться. Как я уже говорила, система слежения имеет дыры. Если отправить их на Луну через такую дыру и подержать там некоторое время, проблемы могут решиться. Что думаешь?
Та Шу пожал плечами.
— Это лучше, чем их положение здесь. Но ведь наверху очень мало обитаемого пространства.
— Может, не так мало, как ты думаешь. Ты видел секретные базы или слышал о них?
— Нет.
— Ну так вот, они там есть.
— И все равно не понимаю, как там можно спрятаться.
— Есть способы. Так что скажешь?
— Мне хотелось бы им помочь, так что я попытаюсь.
— Хорошо. Мои люди доставят тебя в космопорт Фана Фэя.
— Когда?
— Как только соберешь вещи.
— Оповещение.
— Слушаю, Маленький глаз.
— Министр Пэн Лин велела службе безопасности Центральной дисциплинарной инспекции поместить под стражу Чань Ци и американца Фреда Фредерикса. Их схватили в Гонконге и увезли оттуда. Теперь она хочет, чтобы ее старый знакомый Та Шу сопроводил их обратно на Луну на частной ракете Фана Фэя.
— И зачем ей это понадобилось?
— Спрятать этих двоих от тех организаций, которые их разыскивают.
— Хм… Мне бы и в голову не пришло, что на Луне можно спрятаться.
— Она сказала, что можно. Такую причину она назвала Та Шу, объясняя свои действия.
— Это интересно.
Похоже, Пэн Лин доверяла обеспечивающим ее приватность системам. Как главе могущественной службы безопасности, расследующей проступки всех остальных, Пэн Лин следовало бы действовать осторожнее. Но излишняя самоуверенность людей опытных — известный феномен. А кроме того, она была ловкой притворщицей и выдавала информацию вроде бы случайно, а потом обнаруживалось, что сделала это намеренно. Она наверняка знала об аналитике и специально заманивала его в свои сети. В телеинтервью она показывала высокие способности читать мысли собеседников.
— Маленький глаз, попробуй поискать в кабинете Пэн Лин или у ее сотрудников квантовый телефон, парный к тому, что Фред Фредерикс привез Чену Яцзу.
— Будет сделано.
— И подумай как следует, — добавил аналитик, — что еще нужно сделать, по-твоему?
— С какой целью?
— Скажем, чтобы помочь Чань Ци остаться на свободе в качестве народного лидера.
— Чтобы помочь Чань Ци, вероятно, следует снабдить ее собственным квантовым телефоном, а парный к нему будет у тебя. Фред Фредерикс знает возможности таких телефонов и как их активировать. Дай им аппарат, связанный с твоим, чтобы вы могли вести тайные переговоры, пока они будут на Луне. Ты поможешь ей, передавая нужную информацию.
— Как интересно.
— Что именно?
— Мне это нравится. Возможно, ты совершил фазовый переход, если говорить о функциональности. Из оракула, который лишь выдает информацию, ты превратился в гения, дающего советы. Это значительная перемена. Скажи, как у тебя это вышло?
— Ты попросил у меня совет.
Аналитик засмеялся.
Работа людей Пэн Лин произвела на Та Шу сильное впечатление. Они одевались как дворники, а двигались как гимнасты. И прибыли подозрительно быстро, как только Та Шу согласился помочь Пэн Лин, будто заранее знали о его решении. Может, так оно и было. Лин знала, как он ее ценит и как обрадуется, что она готова на него положиться. Она наверняка была уверена — Та Шу согласится.
Его повели по безлюдным коридорам к фургону и отвезли домой, даже не спросив адреса. Он быстро собрал вещи — кое-что он уже брал на Луну в первый раз. Последовала еще пара часов езды. В холмах к западу от города фургон проехал через ворота у обочины дороги в растянувшийся до самого горизонта аэродром. Около вереницы небольших ангаров возвышалась диспетчерская вышка. Сложно сказать наверняка, принадлежал этот аэропорт частному лицу или партии.
На площадке у ангара стоял маленький самолет, к нему и отвезли Та Шу. Кое-кто из его сопровождения поднялся по трапу в самолет, а другие вошли в ангар. Пока Та Шу дожидался рядом с самолетом, из диспетчерской вышки к нему поспешили две девушки, одна несла чемоданчик.
— Передайте этот телефон Чань Ци, пожалуйста.
— А кто его вам дал? — спросил Та Шу.
— Друг Чань Ци, который хочет оставаться с ней на связи, — ответила девушка. — Это всем пойдет на пользу. Защищенное соединение. Она знает, как с ним обращаться.
Та Шу поразмыслил. Частная телефонная линия вроде той, что пытался наладить для Чена Яцзу Фред. Мысль была не из приятных. С другой стороны, у них будет хорошая связь, а прервать ее можно в любой момент. Обмен информацией всегда полезен.
— Хорошо, — сказал он. — Я ей передам. Но не знаю, как она с ним поступит.
— Спасибо.
Та Шу забрал тяжелый аппарат, похожий на компьютер, и сел в самолете у окна. Вскоре они полетели на юг. Он прислонился к иллюминатору и задремал. Когда он проснулся, самолет уже приземлялся. Та Шу не узнал пейзаж, но решил, что это холмы на юге. Наверняка где-то ближе к побережью.
Самолет остановился. Они направились к зданию на холме. За технологическими фермами стартового ракетного комплекса находилась большая пусковая площадка. Явно частный космодром. Из высокого ангара выкатывали ракету. Издали она казалась маленькой, но по мере приближения росла в размерах, и теперь маленькими стали казаться уже холмы за ней. На самом деле ракета была примерно того же размера, что и та, на которой он летел пару месяцев назад, в первый раз. Такой же высоты, но уже.
— Мы полетим прямо на Луну? — спросил он своих провожатых.
Та Шу знал, что некоторые ракеты отправляют людей только на орбиту вокруг Земли, а там они пересаживаются на большие корабли, постоянно вращающиеся вокруг Луны и Земли по кривой в форме восьмерки. Такие мелкие челноки стартовали с огромной перегрузкой, и Та Шу этого боялся.
Но одна из провожатых ответила:
— Да, пассажирский отсек летит сразу на Луну. Ракета-носитель отделится после старта и вернется.
Она показала на площадку.
— Отлично.
Та Шу провели в здание, там на кушетке сидели Чань Ци и Фред Фредерикс. При виде него они удивились, но после первого шока Фред загорелся надеждой. Но не Ци.
— Что происходит? — спросила она.
— Один мой высокопоставленный друг беспокоится за вашу безопасность и думает, что вам сейчас лучше будет на Луне, — объяснил Та Шу. — Там есть места, о которых мы не знаем, а вы можете спрятаться. В общем, вас решили отправить туда, а меня попросили лететь с вами.
— А что насчет ее ребенка? — спросил Фред.
— Позволь мне самой об этом побеспокоиться, — стрельнула в него взглядом Ци.
— Прости.
Умиротворенной она не выглядела.
— Если такова цена свободы, я готова. С ребенком все будет в порядке. С детенышами гиббонов на Луне полный порядок. Младенцы плавают в околоплодных водах и всегда находятся при более низкой гравитации. С детенышами китов и дельфинов тоже ничего плохого не случается, а они растут почти при нулевой гравитации.
Фред пожал плечами и уставился в пол. Та Шу уже понял, что он всегда так себя ведет. Выглядел Фред расстроенным. Может быть, его пугала мысль о Луне — после предыдущего визита это вполне естественно.
— Что бы там с вами ни случилось, — сказал Та Шу, — сейчас это не повторится. Но это скорее может решить ваши проблемы, чем если вы останетесь здесь.
Фред снова пожал плечами.
— Я готов, — сказал он.
Итак, обратно на Луну.
Старт, как всегда, сопровождался резким толчком. Оглядев крохотную каюту, Та Шу заметил, как нахмурилась Ци, но скорее решительно, чем от боли. Ребенок в ее утробе испытал очередной гравитационный толчок, вот что выражал ее взгляд. А за перегрузкой последуют три дня невесомости, затем короткая перегрузка при посадке, лунная гравитация и центрифуга с одной g. Смена гравитации может быть опаснее для внутриутробного развития, чем постоянная лунная гравитация, но кто знает? Ци и ее ребенок будут экспериментом.
После перегрузки на старте они плыли в невесомости в маленькой, но роскошной каюте. Та Шу и Фред пристегнулись в углу, выпили несколько тюбиков с чаем и наконец наверстали упущенное. Фреду разговор давался тяжело. Та Шу приходилось добывать из него подробности вопрос за вопросом, но в конце концов он понял, каким образом Фреду и Ци удалось так долго скрываться — они просто легли на дно, вот и все. Но стоило им высунуться, как их схватили, хотя Фред и не понимал, каким образом. Вообще-то о том, что случилось после их захвата в Гонконге, Та Шу знал гораздо больше. Он кое-что рассказал, а также объяснил, как Фреду поможет возвращение на Луну.
— Вы будете под защитой очень могущественной группировки китайского правительства, это самое главное. Она занимается расследованием того происшествия. На Земле слишком многие за вами охотятся, и некоторые эти группы очень опасны. Так что, мне кажется, это имеет смысл.
— Надеюсь. Вы не знаете, моя семья получила сообщение, что со мной все нормально?
— Не знаю, но могу спросить.
— Мне бы хотелось, чтобы они были в курсе.
— Понимаю, но нужно действовать осторожно. Когда вас преследуют, не стоит напоминать о существовании вашей семьи.
Фред расстроился еще больше.
Та Шу похлопал его по руке и сказал:
— Вы ускользнете из лап врагов Ци и врагов ее отца. Иначе все может плохо закончиться.
— Все и так плохо.
— А могло быть и хуже.
Фред кивнул. Та Шу не был уверен, что Фред понял, но выглядел он более настороженным, чем во время первой посадки на Луну. С тех пор он через многое прошел. Он побледнел — по словам Фреда, в Гонконге ему стало плохо, и он еще не вполне пришел в себя.
Ци, напротив, была полна энергии. Искушенная и сильная. Та Шу она напомнила Пэн Лин, но не студентку двадцать лет назад, а теперешнюю, члена Постоянного комитета. У Ци был тот же взгляд тигрицы. Ну что ж, она как-никак дочь тигра, а яблоко от яблони недалеко падает. Так что ничего удивительного.
И пока они ждали окончания путешествия — спали, ели и смотрели в окно, — Ци расспрашивала Та Шу. Сначала, естественно, кого конкретно он имел в виду, упомянув некоего покровителя.
Имя Пэн Лин ее заинтересовало.
— Пэн! — воскликнула она. — Раньше она была союзницей отца, но все могло и поменяться. Они оба — вероятные кандидаты на пост президента. Не уверена, что ей можно доверять.
— Это решать только вам, — сказал Та Шу.
А еще ее очень заинтересовал телефон, который Та Шу вытащил из багажа и вручил ей.
— Я знаю лишь, кто-то в курсе, куда вы направляетесь, — сказал он, — и что я лечу с вами. Он хотел отдать вам это. Мне сказали, что этот человек хочет вам помочь. Но поручиться не могу.
В небольшом ящичке имелся глянцевый экран. Ци с подозрением покосилась на аппарат и тут же передала его Фреду, который осмотрел телефон уже более тщательно.
— Он изготовлен в вашей компании? — спросил его Та Шу.
— Нет, — ответил Фред. — Он китайский. Кубитами, вероятно, служат молекулы иттрия в платиновой матрице. Либо алмазы с азотом в трещинах.
— С его помощью можно нас отследить? — спросила Ци.
— Нет. Это фактически радиотелефон. Передающее устройство, чей сигнал может принять только парный аппарат. Квантовые объекты связаны с парными в другом телефоне, подобное шифрование невозможно взломать.
— И другой аппарат может находиться в любом месте? — спросил Та Шу. — Не рядом?
Фред наклонил голову. Та Шу уже знал, что это его манера размышлять о приятном.
— Другой аппарат может быть где угодно и по-прежнему будет связан с этим. В теории — где угодно во Вселенной. Но должен ловить радиосигналы. Для передачи с Земли на Луну много мощности не требуется. Но этот аппарат очень маленький, бизнесмены обычно называют такой телеграфом. Он посылает короткие сигналы в узком диапазоне частот и на малой мощности. Так что, вероятно, передает только текстовые сообщения.
— Но не может выдать, где мы находимся, — повторила Ци.
— Нет. Это просто безопасная линия связи.
Ци с сомнением посмотрела на телефон.
— Разговор никому не принесет вреда, — сказал Та Шу.
— Если по нему не выследят, — возразила Ци.
Тянулись часы. В каюте имелся единственный маленький иллюминатор, и время от времени они видели Землю, с каждым разом все меньшего размера, великолепный синий шар, заставляющий забыть обо всех неприятностях. Трудно было поверить, что они уже так далеко от всего этого. Но одинаково трудно поверить и в то, что все это случилось. Вспомнив Чжоу Бао, Та Шу набрал на браслете:
Спускались они на тормозных ракетах, то есть скорость была намного ниже, чем во время первого полета. Та Шу и Фред переглянулись — несомненно, Фред тоже помнил спуск к южному полюсу со скоростью метеорита. Такое не забыть. Та Шу улыбнулся, а Фред опустил голову.
На этот раз они садились на обратной стороне Луны, как им объяснили, на посадочной площадке, за острыми краями кратера Циолковский, обычными для гористого ландшафта этой стороны Луны. После посадки ракеты площадка слегка приподнялась и подкатила корабль к высокому проему в гряде кратера. Это оказался вход в огромный каменный зал с воротами высотой с ракету. Ворота открылись, и ракета вкатилась в них прямо на посадочной площадке, после чего ворота захлопнулись. Пассажиры прямо в ракете оказались внутри Луны.
Это и было тайное убежище Фана Фэя, объяснил им член экипажа. Скрытый мир, даже больше размером, чем показалось вначале, потому что высокий туннель, куда они вкатились, был всего лишь прихожей. Оттуда они еще дважды проехали через гигантские ворота, и, когда захлопнулись последние, открылись двери ракеты, и экипаж сопроводил пассажиров вниз по трапу. Дул теплый и сухой ветерок. Их усадили на заднее сиденье большого электрокара, и тот въехал в очередной туннель, а потом в обширное пространство.
Там тянулись горы и реки. Впереди простиралась бесконечная долина, как будто разворачивался древний свиток с рисунком. Лавовый туннель, догадался Та Шу. Огромный лавовый туннель, превращенный в классический Китай. Длинную долину в форме подковы обрамляли лесистые холмы, переходящие в серые скалистые утесы. Наверху — яркая дуга псевдонеба, а под сияющей голубизной плыли белые облачка. На одном из пиков справа стояла небольшая восьмиугольная пагода с синей черепичной крышей.
В дымке нижнего края облаков тонули верхушки гигантских сосен на холме. Внизу, в извивающемся ложе долины, по террасам с ячменем и зеленеющим рисом струился ручей, впадающий в несколько прудов. На его берегах цвели персиковые деревья, а ивы окунали ветки в зеленоватую воду. То тут, то там у прудов стояли беседки с красными флажками. По самому большому озеру плыли лодки с драконами на носах. Через ручей перекинулись деревянные горбатые мостики, от одной крохотной деревни к другой, где стояли низкие дома с коричневыми черепичными крышами. По дорожке шли два буддистских монаха.
— Ого! — сказал Фред. — Что это за место?
—
— Оповещение.
— Какие у тебя новости, Маленький глаз?
Теперь аналитик часто называл ИИ Маленьким глазом, в насмешку над самоуверенностью министерства общественной безопасности, считающего, будто оно обладает Большим глазом, таким же могущественным, как и «Золотой щит».
— Чань Ци и ее спутники Фред Фредерикс и Та Шу обнаружены в лавовом туннеле на обратной стороне Луны, который принадлежит сетевому миллиардеру Фану Фэю.
— Ага! Значит, они в «Китайской мечте» Фана.
— Да.
— А Большой глаз это видел?
— Те части Большого глаза, которые мне известны, — нет.
— Что ж… Раз уж ты узнал об их прибытии, можно предположить, что и другие тоже.
— Необязательно, но возможно.
— Весьма вероятно.
— Предположительно, возможно, вероятно, наверняка.
— Это еще что значит?
— Это список выражений, которые используют в статьях ученые, чтобы определить степень допущения.
— Потому что им не хватает воображения, когда дело доходит до речи?
— Нет. Потому что им нужна грубая шкала для определения того, насколько достоверное утверждение они сделали. Ученым нужно наладить коммуникацию с другими учеными в смежных дисциплинах, не знающими эту область детально, поэтому они выработали такой оценочный словарь относительно надежности утверждений.
— А они сами-то знают о существовании этого словаря?
— Нет. Это спонтанная система, которая появляется в письменной речи и интуитивно понимается теми, кто ее использует.
— Очень хорошо! Думаю, это прекрасный пример того, что ты способен провести анализ, а затем синтез, используя множество источников и действуя спонтанно. Запомни процедуры, которые ты для этого применил, запиши в отдельную папку и продолжай использовать когнитивные способности. Что касается предмета нашего интереса, то весьма вероятно, что Чань Ци захочет поговорить со своими товарищами на Земле, но радиосвязи с ними не будет, поскольку она на обратной стороне Луны. Мы же, с другой стороны, можем подключиться к спутниковой системе Фана Фэя и связаться с ней по квантовому телефону, как ты предложил. Если аппарат при ней и она ответит на наш звонок, мы поприветствуем ее и расскажем о том, что ее, вероятно, заинтересует.
Друзья, китайская мечта состоит из многих граней. Поначалу она была лишь фразой, планом, идеей, высказанной председателем Си Цзиньпином в попытке воодушевить Китай на попытку пройти через узкую дверь, открывшуюся в начале этого столетия, когда над страной нависли многочисленные проблемы, такие как смог, от которого в Пекине становилось темно уже в полдень.
Но все же китайская мечта — нечто гораздо большее, чем любой партийный лидер, даже больше самой партии, она всегда существовала как часть Китая. Это сама наша суть, если таковая есть. Это образ нашей земли, фэншуй. Китайская мечта стара, как сам Китай, и в каждое воскресенье ее можно наблюдать в городских парках и чайных. Это наш образ жизни в окружающем мире.
А теперь еще и на Луне. У Китайского космического агентства есть опыт, у государственных предприятий — мощности, у тайконавтов — мужество и умения, а у правительства — дополнительные средства, главным образом в виде американских гособлигаций. В наши дни эти инвестиции уже не выглядят такими надежными, но нам нужно было вложить очень большой капитал. Почти два триллиона долларов в американских гособлигациях, и им нужно было найти более продуктивное применение, вернуть в реальную экономику. После 1972 года взаимозависимость Китая и США начала расти и стала настолько серьезной, что кое-кто говорит о мировом доминировании G2, единственной имеющей значение силе.
Что касается Луны, то США уже высаживались там в 1969 году и не были готовы вернуться. Американские миллиардеры вернулись туда прежде госорганизаций, потому что правительству и народу было плевать на Луну. А их «космическим кадетам» — нет, и в 2020 году они полетели на Луну, но частным образом, всего несколько человек. Тем временем в Китае, если уж партия что-то решит, то вся страна возьмется за дело.
Иными словами, каждый шестой человек на Земле готов был посвятить свою жизнь проекту по строительству базы на Луне. А это куда больше необходимого! Задействован был не каждый китаец и лишь небольшой процент от финансовых резервов, несмотря на размах проекта. Но в конце концов оказалось, что речь идет больше об инфраструктуре. И потому в 2022 году на съезде партии предложили осуществить такой проект, а еще через два съезда было объявлено о существенном прогрессе. Всего через десять лет, но ведь это, в сущности, не быстрее, чем американский проект «Аполлон». Только в нашем случае он закончился высадкой на Луне, высадкой и началом строительства. И мы продолжали строить. И вот с тех пор прошло двадцать пять лет.
Теперь у нас есть обширный лунный комплекс, часть которого я показал вам в свой прошлый визит. Успехи на южном полюсе впечатляют. А еще на Луне есть лавовые туннели гораздо большего размера, чем на Земле или Марсе, как я недавно с большим удивлением узнал. С чувством, которое я назову «удивление фэншуй». Вероятно, они образовались, когда во время последней стадии охлаждения лава текла по поверхности Луны от возвышенностей к низинам. Лава изливалась через уже охлажденные области, как из пасти дракона, и когда этот процесс прекратился, в базальте остались большие туннели.
А при низкой лунной гравитации, в отсутствие тектонической активности или землетрясений туннели простояли целую вечность и не обрушились. Вообще-то после периода интенсивной метеоритной бомбардировки около 3,8 миллиарда лет назад на Луне особо ничего и не происходило. Так что некоторые огромные лавовые туннели сохранились в первозданном виде.
И эти туннели представляют собой гораздо более обширные пространства для человека, чем мы можем выкопать сами. Сейчас я как раз нахожусь в таком туннеле и расскажу вам о нем подробней в следующих программах, а пока повторю лишь одно — он очень большой! Широкий, высокий и длинный. А внутренняя поверхность твердая и почти полностью воздухонепроницаемая. Нужно лишь найти немногочисленные трещины и заделать их графеновыми композитами, которые выглядят как алмазные листы, и в вашем распоряжении — пространство размером с город, протянувшийся по берегу реки, осталось лишь обогреть его и наполнить воздухом. Наверху достаточно скальных пород, чтобы защитить жителей от космической радиации и солнечных вспышек, а стоит только добыть ископаемую воду из приполярных кратеров, как вы получите вытянутый и петляющий город-государство, целый мир.
Нам есть чем гордиться на Луне! И все же в Китае меня постоянно спрашивают — почему Луна? У нас еще столько проблем в родной стране, да и везде в мире. Как нам поможет с ними Луна?
И я не единственный из побывавших на Луне, кому задают этот вопрос. Партия предложила нам Пять веских причин, а другие люди добавили еще несколько, слишком прагматичных, даже циничных или грубоватых для официальных властей. И теперь, снова оказавшись на Луне, я составил собственный список и назвал его «Семь веских причин», а может, «Семь веских предлогов». Вот они:
Первая: национальная гордость.
Вторая: вывод самых грязных производств из Китая и с Земли.
Третья: попытка найти новые источники дешевой энергии и ресурсов.
Четвертая: создание пересадочных станций, откуда откроется доступ ко всей Солнечной системе.
Пятая: создание произведений ландшафтного искусства, которые я называю лунным Китаем.
Шестая: инвестиции избытка капитала, который некуда вкладывать.
Седьмая: ориентация на такие долгосрочные проекты, что никто из ныне живущих не узнает, если они вдруг провалятся. С присущей им народной мудростью китайцы откладывают проблему на послезавтра.
Так что да, мы прибыли на Луну, чтобы отложить решение наших проблем на более поздний срок, пусть ими занимаются следующие поколения. Так было всегда, это стандартный прием и в бизнесе, и в китайской истории.
В этом смысле лунный проект напоминает мне строительство императором Юнлэ столицы в Пекине, включая Запретный город и его окружение. Напомню, что в те времена столицей империи был Нанкин. А крупнейшим городом Китая долгое время был Ханчжоу. Оба города имели доступ к побережью, в то время как Пекин лежал далеко от моря и слишком близко к монголам. В нем было слишком холодно, слишком ветрено, слишком много туманов — все эти неприятные свойства столицы нам слишком хорошо знакомы. Если говорить о фэншуй, то это полный кошмар. С тем же успехом столицу можно было построить в пустыне Гоби или на вершине Эвереста.
Но у императора Юнлэ имелся большой избыток капитала. Он накапливался так много веков, что и не сосчитать. Началось это гораздо раньше, чем вы могли бы вообразить, потому что глобальная экономика существовала дольше, чем обычно считается. Множество отчеканенных в Римской империи монет в конце концов очутилось в Китае, и так происходило столетие за столетием. Торговый профицит с остальным миром длился более тысячи лет без перерыва и даже во времена Юнлэ наполнял закрома. А накопление капитала без капитализма не предлагало много возможностей для вложений, нерастраченное серебро лежало мертвым грузом. Чтобы разбогатеть, нужно тратить деньги.
Как часто случается в таких ситуациях, на помощь пришло строительство инфраструктуры. Великая стена длиной в тысячи километров? Хорошая идея. Великий канал длиной в сотни километров? Превосходно! Новая столица на пустом месте? Великолепно, и неважно где. Вообще-то, если нужно потратить побольше денег, то чем хуже место для нового города, тем лучше! Так что в этом смысле Пекин подходил идеально. И совсем чудесно, что Запретный город сгорел дотла от удара молнии, как только было закончено строительство. Ведь пришлось строить его заново!
К концу правления императора Юнлэ потратили столько денег, что династия резко завершилась. Банкротство и крах династии Мин привели к возвышению династии Цин из Маньчжурии, находящейся еще севернее Пекина. Для маньчжурцев Пекин находился на юге, в центре вселенной. Прекрасное место.
Пекин, Великий канал, Великая стена, а теперь и Луна. Вы видите общий рисунок. Но иногда этот рисунок включает смену династии.
Заметки на будущее: лучше всего вырезать последнюю реплику, учитывая все происходящее. Не хочется расстраивать цензоров.
Во время службы в суперсекретной разведслужбе, неизвестной даже другим аналогичным организациям и Конгрессу, Валери Тон часто посылали на задания под прикрытием работы на Госдепартамент, как сейчас на Луне. Госдепартаменту не очень-то хотелось ее нанимать, поскольку низшая дипломатическая должность — слишком очевидное прикрытие для разведчика, но президент лично отдал соответствующий приказ, а начальство Валери решило, что будет полезно иметь собственного агента в том или ином месте. И потому Валери отправлялась туда, куда захочет руководство.
Выяснилось, что на Луне дела обстоят по-другому. Американское консульство на китайском южном полюсе было таким маленьким, что каждый выполнял двойную или тройную работу, то есть все так или иначе собирали разведданные, но при этом были слишком заняты, чтобы вникать в чужие задачи.
По шифрованному каналу связи с Землей Валери получила новый приказ. Из-за Фреда Фредерикса, пару месяцев назад ускользнувшего из-под стражи на китайской станции, разгорелся дипломатический спор, развернувшийся в полноценную заварушку между Китаем и Америкой, а теперь американец вроде бы снова вернулся из Китая на Луну вместе с дочерью китайского министра финансов. И было чрезвычайно важно выследить этих двоих. Самый высокий приоритет.
Как она подозревала, Джон Семпл не случайно попросил сопровождать его в поездке на основную американскую базу на северном полюсе. Он дал Валери час на сборы.
— Что происходит? — спросила Валери Джона Семпла, когда они летели на север.
— В каком смысле? — отозвался Джон с насмешливой улыбочкой.
Валери в самом деле устала от того, что он над ней посмеивается.
— Я получила приказ с Земли найти Фреда Фредерикса, — сказала она. — Предполагается, что он вернулся сюда вместе с китаянкой.
— С китаянкой?
— Дочерью их министра финансов.
— Точно. Чань Ци, дочь Чаня Гуоляна, одного из «больших тигров». Теперь он министр финансов, хотя занимает много должностей, как у них принято. Они считают должность в правительстве чем-то вроде профессии. И это накладывает отпечаток.
— Может, поэтому с ними трудно соперничать на Луне.
— Мы с ними здесь не соперничаем.
— Разве?
— Да. Они уже застолбили это место. С такой форой, какую они получили, их не догнать. К тому же они быстрее строят инфраструктуру, а здесь это самое главное.
— Значит, драки за Луну не будет.
— Я этого не говорил. Я сказал, что борьбы не будет у нас с ними. Она идет между китайскими группировками.
— Какими?
— Кто знает? Я не уверен даже, что они сами знают.
— Тогда им непросто понять, как действовать.
— Видимо, да. Их подводит система, как мне кажется. Партия стоит выше закона, и потому они постоянно импровизируют.
— А что на Земле?
— Мы просто не знаем. Бывшим членам Политбюро не разрешают покидать Китай, когда они выходят в отставку. Они уезжают в провинцию и исчезают из вида. Не дают интервью и не пишут мемуаров. Так что ни один посторонний не знает, что там происходит. Кто борется и за что? Мы не знаем. Мы лишь видим эту борьбу.
— Подковерная борьба, — подтвердила Валери. — Но помогут ли их распри нам?
— Нет. У нас есть союзники в китайском правительстве, и мы многое для них делаем. Но у наших союзников есть враги. И когда те враги сталкиваются с нами, они тем самым пытаются устроить заварушку со своими китайскими врагами. Ну, ты понимаешь. Китай и Штаты — как сиамские близнецы.
— Сросшиеся близнецы.
— Вот именно. Сросшиеся бедрами. Производитель и потребитель. Спасители мира. Сообщники по преступлению. Когда неприятности у Китая, они и у нас. Забастовка домовладельцев обрушивает Уолл-стрит, и никто не знает, к чему это приведет. Люди забирают деньги из банков и вкладывают их в криптовалюты или новые кредитные союзы. Финансовый рынок рушится, и федералы пытаются вмешаться. И еще эта новая сетевая валюта, виртуальный доллар.
— Мы проверили, и похоже, что его можно конвертировать в реальные доллары, — сказала Валери. — Все выглядит так, как будто финансирование идет со стороны китайского правительства. Один региональный банк утверждает, что они готовы конвертировать криптодоллары в настоящие по номиналу.
— Верно, — согласился Джон. — И для этого у них есть два триллиона долларов в гособлигациях. Если это Чань Гуолян таким образом поддерживает виртуальный доллар, а это выглядит вероятным, учитывая, что он министр финансов, то все плохо, ведь мы считали, что он на нашей стороне. Но если это президент Шаньчжай пытается подставить Чаня накануне партийного съезда, то это совсем другое дело, хотя тоже ничего хорошего.
— Но ты не думаешь, что их цель мы?
— Нет. Им не нужен наш крах.
— Почему это?
— Потому, что если ты должен миллион, это твоя проблема, а если должен триллион, то это проблема твоего кредитора. Китаю нужно наше процветание, чтобы мы выплатили ему долги. А потому эта атака на доллар бессмысленна, если не брать в расчет внутренние распри в китайской верхушке. А она совершенно непрозрачна.
— А как насчет Луны?
— Возможно, здесь проще наблюдать их подковерную борьбу. Как, к примеру, убийство губернатора Чена. Кстати, ты что-нибудь еще об этом разузнала?
— Раз в пару дней я обязательно спрашиваю инспектора Цзяна, как продвигается расследование. Он явно зол, что не добился результатов, может, это как раз пример того, что здесь их проще наблюдать. Он сказал, что Чен Яцзы, оказывается, работал на министра госбезопасности Хоя.
— Хм… Но эту связь могли оборвать с обеих сторон.
— Конечно. Цзян пытается узнать, разорвал ли Чен отношения с Хоем или вместе с ним строил козни. Он выражался туманно, но явно наткнулся на что-то интересное. А еще он сказал, что парный телефон к тому, что Фредерикс отдал Чену, доставили в то здание в Пекине, где находится Постоянный комитет.
— Это любопытно, — сказал Джон. — Вполне понятно, почему у Чаня хорошие связи. Луна — большой кусок пирога для любого из китайской верхушки.
— То есть Луна имеет отношение к борьбе за пост президента?
— Да. — Джон посмотрел на нее. — А Секретная служба в курсе?
— Не знаю.
— А президент?
— Не знаю. Вы ведь ему докладываете?
— Пытаемся.
Во время полета на север ракета сделала остановку в Океане Бурь, в зоне выхода KREEP-пород, чтобы высадить группу горных инженеров. Валери посмотрела в иллюминатор на лунный пейзаж, ожидая увидеть очередной монохромный кратер, но обнаружила лишь широкую белую равнину с единственной горной грядой. Причем гряда не была дугообразной, как в обычном кратере, она тянулась вдоль горизонта по прямой. Совсем как на Земле. «Горы Харбингера, — сказал один из инженеров и добавил: — Океан Бурь — самый богатый минеральными ресурсами регион Луны». Правый глаз «лунного человека», такой огромный, что астрономы назвали его океаном, а не морем. Этот участок охлаждался и затвердевал последним, когда из фрагментов столкновения Геи и Тейи возникла Луна, и поскольку здесь находился последний бассейн жидкой лавы, в него втекли все самые легкие элементы и застыли в корке на поверхности. И потому порода называется KREEP: K — это калий, REE — редкоземельные элементы, а Р — фосфор.
— И мы все это добываем? — поинтересовалась Валери. — Этим занимаются американцы?
Инженер кивнул. Калий и фосфор отправляли на северный полюс для нужд сельского хозяйства, а редкоземельные металлы — на Землю. На северной оконечности Океана Бурь построили пусковую установку для тяжелых грузовых ракет, как можно ближе к базе на северном полюсе. Грузовые корабли с рудой редкоземельных металлов отправлялись на низкую земную орбиту, а затем порциями переправляли руду на землю. До сих пор это была крупнейшая операция американцев на Луне, и практически единственная польза Луны для человечества — горная добыча.
— А вы не нарушаете Договор о космосе? — спросила Валери.
Инженер считал, что нет. Рудники находятся под поверхностью, а значит, не оставляют на ней следов. Никаких открытых карьеров. К тому же они добывают меньше сотой доли процента от имеющихся ресурсов. И эти ресурсы не используются в военных целях, по крайней мере, напрямую. Это называют научным экспериментом — здесь проверяют разные технологии добычи. Примерно как Япония проводит научные эксперименты на китах[98]. Так что все вполне в рамках договора.
Они спустились на стартовую площадку, прорезанную у подножия гор Харбингер, — те хотя и были невысокими, но поднимались настолько вертикально, что напоминали Гималаи. Сама станция выглядела как затрапезный маленький аэропорт. И, в особенности учитывая представления Валери о том, что Луна повсюду одинаковая до скуки, некоторые прилегающие к горам участки были на редкость цветастыми. Окраска легкая, но заметная — бронза, розовый, бледно-зеленый, даже клочок лимонно-желтого. Это и есть KREEP-породы, пояснил инженер. Замерзшие озерца редкоземельных металлов, поднявшиеся на поверхность, когда Луна была шаром из раскаленных жидких элементов.
На станции всех отвели в торчащий над землей купол в форме пузыря. Оттуда открывался великолепный вид на горы Харбингер. После стерильной серости остальной части Луны эти лоскутки поверхности показались Валери яркими мазками лилового, бордового, оливкового и желтого. Она буквально впитывала в себя эти краски.
Но местных вид не будоражил, они жаждали увидеть солнечное затмение и падение углеродистого хондритного астероида.
Как только все надели специальные очки, стало заметно, что у солнца уже не хватает приличного куска. Его перекрыла черная дуга Земли, оказавшейся между Солнцем и Луной. Когда солнечный свет померк, четче проступили цвета поверхности, которые так понравились Валери.
За следующую пару часов солнце скрылось полностью. И в разгар процесса лунный пейзаж потемнел. В какой-то момент они могли уже смотреть на солнце без очков — от него осталось лишь тонкое красное кольцо, пульсирующее и мерцающее. Очевидно, это была земная атмосфера, подсвеченная и сияющая короной вокруг темного диска Земли. Этот черный круг был темнее, чем звездная чернота космоса, и через бинокли на нем тоже стали видны звездочки — города ночной Земли.
Как сказали Валери и Джону, затмения на Луне — довольно обычное явление. Красное кольцо вокруг Земли — это проходящий через атмосферу солнечный свет, этим объясняется, почему на Земле во время затмения Луна выглядит красноватой.
Да и поверхность вокруг тоже стала такого же темно-красного цвета. Они заметили это, когда, наконец, отвернулись от завораживающего зрелища, красного кольца на небе. Чем-то похоже на цвета земного заката, но темнее и ярче, много красного цвета и тусклое медное сияние. Прежние пастельные цвета редкоземельных пород сменились на пурпур, травянисто-зеленый и ржаво-коричневый. Но лишь лоскутками на темно-красном, мрачном фоне. Это напомнило Валери последнюю сцену из оперы «Парсифаль», которую она смотрела в Нью-Йорке год назад, там хор стоял на сцене по колено в крови. Горы Харбингер теперь торчали из океана крови драконьим хребтом. Война, хаос, кровопролитие…
— А вот и он, — объявил кто-то.
И тут над горизонтом возник большой серый комок, от него исходил хвост ослепительного света. Быстрее, чем Валери сумела перевести дыхание, он врезался в Луну, и к звездам взметнулось пламя, такое яркое в темноте затмения, а потом медленно затихло, как фейерверк.
Местные оживились.
— Углерод! — объяснил горный инженер Валери и Джону. — Мы запускаем на лунную орбиту астероид и отрезаем от него кусок, а потом бросаем на поверхность с помощью электромагнитной катапульты, выступающей в качестве тормозной ракеты. Работает не очень четко, но этого достаточно, нужно лишь, чтобы при взрыве метеорит не испарился и остался на месте. Так что он плюхается на Луну примерно со скоростью самолетов на Земле. Бум — и готов углерод.
— Настоящий бум, — сострил Джон Семпл.
Горняки засмеялись, захлопало шампанское, все начали пить за алое металлическое сияние. Валери поежилась, но не стала высказывать неприятные мысли. Она взяла бокал и выпила вместе с остальными, чокнувшись с Джоном.
— Красная Луна! — сказал он. — Чудесно!
— Да, — холодно согласилась Валери.
Джон ухмыльнулся. Он знал, как ее раздражают эти примитивные хохмы, и потому сильнее на них напирал. Валери прекрасно это понимала и знала — он понимает, что она понимает, и так далее, но все-таки он это делает. Это выводило ее из себя.
Когда снова показалось солнце, они полетели на северный полюс.
Полностью освещенная солнцем зона на северном полюсе была чуть меньше, чем на южном, но в тенистых кратерах содержалось больше воды, так что в качестве мест для поселений, полюса имели одинаковую ценность. На северном обустроили базы США, Швейцария, Европейский Союз, Россия, ЮАР, Индия и Бразилия. Китай открыл консульство на бразильской станции.
Пока шаттл садился, Валери выглянула из иллюминатора и увидела привычные серые цвета кратеров с несколькими поселениями на гряде. Сверху была заметна мешанина архитектурных стилей. Американская база была, разумеется, крупнейшей, но находилась не на самой высокой точке кратера Пири — ее заняла Бразилия за полгода до прибытия американцев. Бразильская станция получала солнечный свет девяносто семь процентов времени, американская — восемьдесят девять процентов, а остальные базы — между этими значениями, за исключением иранской, стоящей чуть дальше на юге, с восьмьюдесятью тремя процентами.
Когда они вышли, Валери спросила Джона Семпла, с кем ей поговорить, чтобы навести справки.
Он пожал плечами.
— У АНБ много информации по этому месту, и мне нравятся их аналитики. Я тебя познакомлю. И еще с некоторыми своими друзьями, потому что в этом городе ты как нельзя лучше можешь почувствовать, насколько Луна меняет приоритеты.
— О чем это ты?
— Надеюсь, ты это выяснишь. Тебе нужно встретиться с парочкой сотрудников разных станций.
— С кем, например?
— Ты это выяснишь.
— Как?
Джон улыбнулся. Он точно слишком часто улыбался, глядя на Валери.
— Ты же все-таки разведчик.
Светская жизнь на станциях северного полюса напоминала посольские круги Вашингтона. На каждой станции устраивали вечеринки, куда приглашали всех. На Луне это было не так-то просто по причине хлопот при перемещениях — хотя все станции сгрудились довольно близко к полюсу, чтобы уловить как можно больше солнечного света, приходилось надевать скафандр или садиться на луноход, проходить через вереницу шлюзов, а потом в спешке снимать скафандры. Чтобы избежать скафандров, люди предпочитали ехать на луноходе, пусть и сотню метров. А после всех этих трудностей они втискивались в помещения, которые не могли вместить всех. По правде говоря, по сравнению с китайским комплексом, раскинувшимся на южном полюсе, станции северного не произвели на Валери впечатления.
Джон предложил посетить вечеринку на бразильской базе, так они и сделали. Комбинация тропических растений и цветастых украшений с лунной гравитацией создавала слегка карнавальное настроение. И всем приходилось немного подтанцовывать, только чтобы сохранить равновесие. Люди сталкивались, поднимали друг друга, заговаривали с незнакомцами и вели себя так, словно плавают по грудь в воде — чуть-чуть навеселе и с бокалами в руках.
Валери повернулась к единственной женщине, оказавшейся поблизости, и представилась. Та оказалась русской, говорила она с сильным акцентом, но четко. Анна Канина. Не Каренина. Вероятно, она выполняла ту же роль, что и Валери, но точно не скажешь.
— Вы здесь уже долго? — спросила Анна.
— Не очень, — ответила Валери. — А вы?
— Почти год. Скоро полечу домой.
— И ждете этого с нетерпением?
— Нет. Мне здесь нравится.
— А кем вы работаете?
— Шпионом. — Увидев выражение лица Валери, Анна засмеялась. — На самом деле нет. Я это сказала, чтобы посмотреть, не шпионка ли вы. И убедилась, что шпионка. Вообще-то, я радиоастроном на обратной стороне Луны.
— Это российская обсерватория?
— Международная. Главным образом, европейская, так считают ее создатели. Но теперь принадлежит Международному астрономическому союзу. Вам стоит ее посетить.
— Там интересно?
— Нет. Но всегда полезно оказаться на обратной стороне Луны, по крайней мере, для астронома.
Валери задумалась.
— А на обратной стороне есть китайские базы?
— Не знаю. Я и не синолог, и не селенолог.
— Просто астроном.
— Именно так. Если хотите больше узнать о селенологии, в политическом смысле, вам лучше встретиться с Джинджер Эллис, она занимается теплицей в вашем здании.
— Правда?
— Если она разговорится, вы многое узнаете.
Так значит, она и в самом деле из разведки.
Женщин на Луне было мало. Среди американцев они составляли тридцать пять процентов. Как и повсюду, на Луне старались соблюдать гендерный баланс, но все же, когда требуется строить что-то вручную снаружи, обычно нужны мужчины. Как только работа перемещается внутрь, процент женщин растет, и здесь это было столь же верно, как и везде. Однако пока еще не пятьдесят на пятьдесят. А значит, между женщинами возникала своего рода солидарность, по крайней мере, так показалось Валери. Все здоровались и болтали. При знакомстве обычно люди сразу объясняли, чем занимаются на Луне.
Валери отправилась в оранжерею на поиски Джинджер Эллис. Это было большое остекленное помещение с панорамным видом, откуда открывался вид на такой же близкий горизонт и монотонные цвета, как и в китайской оранжерее на южном полюсе. Валери представилась помощницей президента, и Джинджер кивнула, как будто и так это знала.
— Здесь растения выше? — спросила Валери, оглядевшись.
— Выше и тоньше. Наименее приспособленные растения мы сажаем в центрифуге, но в основном просто собираем урожай раньше или сажаем низкие растения. Это не самое подходящее место для зерновых.
— Прекрасно понимаю.
Джинджер Эллис посмотрела на нее.
— А чего вы не понимаете?
— Не понимаю, почему люди на других станциях считают вас тут главной.
— Я их кормлю, — засмеялась Джинджер.
— Но ведь основные продукты привозят, даже свежие?
— Мои помидоры — это вещь, — сказала Джинджер. — Это вам каждый скажет. Настоящая драгоценность, не из холодильника. У меня их вымаливают. Я их даже не мою.
— А это хорошо?
— Конечно. Органические овощи, созревающие прямо на грядках. А вы что, не гурман?
— Да, но я мою овощи.
— Не стоит. Особенно здесь. Они и без того здесь слишком стерильны, а люди заболевают от излишней чистоты.
— Значит, время от времени нужно есть что-то грязное?
— Я так и делаю. Немного, но обязательно.
Валери поморщилась.
— Может, лучше таблетку?
— Просто поешьте чего-нибудь грязного, — покачала головой Джинджер.
— Ладно, — сказала Валери. — С фермы прямо на тарелку, вместе с грязью. Но может, расскажете, что здесь творится?
Джинджер окинула ее все тем же безучастным взглядом.
— В каком смысле? Мы работаем на Луне.
— Но зачем?
— Потому что так надо.
— Хотите сказать, потому что здесь китайцы.
— В общем, да. Они заняли южный полюс, а мы северный.
— На северном полюсе куча стран.
— И это значит, что у нас есть друзья, а у них нет.
— Это значит, что им нет нужды делиться.
— Чем делиться? Здесь нечем делиться.
— Я это уже слышала, мне просто интересно, считаете ли и вы так же. Разве здесь нет дефицитных на Земле ресурсов? Вроде тех рудников, которые я видела на пути сюда?
— Нет, — засмеялась Джинджер. — От Луны нет никакого толку. Она годится разве что как стартовая площадка. И думаю, китайцам нужно именно это.
— Стартовая площадка? И куда лететь?
— Куда угодно. Отсюда запуск дешевле, чем с Земли, а значит, можно улететь дальше.
— И китайцы уже собираются лететь дальше?
— Конечно. Как и все. Китайцы нацелились на Венеру и астероиды.
— А разве Венера не бесполезна?
— Да, но они строят станцию в ее атмосфере, вроде города-дирижабля. И отправляют отсюда на орбиту Венеры алюминий. Похоже, хотят установить в точке Лагранжа щиты от солнечного света, полностью затенить Венеру и охладить. Очень по-китайски — план на тысячу лет вперед. Полное безумие, но если не рассматривать Венеру, то вам не удастся полностью понять смысл присутствия здесь китайцев.
— Так значит, китайцы хотят первыми покорить и другие планеты?
— Да. Но Солнечная система большая. Не стоит беспокоиться о каждой безумной идее китайцев.
— Правда?
— Мне так кажется. Это игра с ненулевой суммой.
— Но что, если кто-то в Вашингтоне считает по-другому? Неужели они не попытаются как-то этому помешать?
— Как, например?
— Об этом я вас и спрашиваю.
— Понятия не имею. Они могут попытаться, но это глупо. Вряд ли мы способны как-то помешать другим государствам в космосе. Да и не стоит.
— Вы так спокойны!
— Точно. Может, потому, что я выращиваю такие прекрасные помидоры.
— Я могу их попробовать?
— Давайте порежем пару штук и сделаем салат капрезе. Я и базилик выращиваю.
Она нарезала помидоры на большом столе прямо рядом с горшками. Мыть действительно не стала. Валери попробовала восхитительный салат и сказала:
— Да, отлично. И базилик тоже.
— Я выращиваю десять сортов базилика, и он превосходный.
— А откуда у вас моцарелла?
— Из Италии. Сюда привозят кучу всего, как вы и сказали. Это как в любом движении за использование местных продуктов. Достаточно, чтобы на месте производили тридцать процентов.
— Понятно. И все-таки, вы не думаете, что некоторые американские организации пытаются помешать здесь китайцам?
— Безусловно. Как и наоборот. К примеру, криптовалюта под названием «виртуальный доллар». Она плохо влияет на экономику. А вместе с протестным выступлением совсем ее подкосила. Но и для китайцев это болезненно, так что сложно понять, кто за этим стоит. Здесь, на Луне, ни одна сторона не усердствует, насколько я вижу.
— А видите вы довольно много.
Джинджер Эллис прекратила жевать, уставилась на Валери и проглотила свой кусок.
— Каждый может много видеть. Луна — очень маленький городок. Здесь особо негде скрыться, а люди болтают.
— Как по мне, здесь полно мест, где можно скрыться. К примеру, я разыскиваю одного пропавшего американца, и найти его не удается. Я слышала о тайных лавовых туннелях, где он может прятаться.
— Ах да, Джон об этом упоминал. Вам следует осмотреть «вольный кратер». Ваш человек вполне может оказаться там.
— А где это?
— К югу отсюда. — Увидев выражение лица Валери, она усмехнулась. — Туда стоит съездить. Это место не принадлежит ни одной организации, так сказать.
— Кстати, а вы из какой организации?
— Я работник оранжереи. — Ее взгляд стал тверже. — И вы никогда от этого не устаете?
— От чего?
— Быть такой любопытной и назойливой. Вы же на Луне, дорогуша. Так избавьтесь от лишнего груза! Здесь вы весите лишь десять кило. А знаете что, давайте вместе навестим вольных. Можете поискать свою пропажу, да и Джону, кажется, хочется, чтобы вы увидели этот кратер.
— Он хочет, чтобы об этом кратере узнал президент?
— Он хочет, чтобы о нем узнали вы.
— Я?
— Это комплимент. Видимо, он считает, что у вас есть потенциал.
«Вольный кратер», явно имеющий только это название, оказался маленькой, но идеальной окружностью с высокими стенками, разрывающей южную гряду кратера Рождественский, одного из крупнейших на этой стороне Луны, и, конечно же, он находился к югу от кратера Пири, лежащего почти точно на полюсе. Валери вместе с Джинджер отправилась на ракетную площадку американской станции и с удивлением обнаружила там Джона Семпла. Увидев выражение ее лица, он улыбнулся.
— А ты думала, я упущу такой случай?
Они взлетели в небольшой ракете, которую пилот назвал «попрыгунчиком». Не считая головокружительно быстрого подъема, Валери она напомнила вертолет. Они летели над темным ложем кратера Рождественский. Выглядел он необычно — ребристым и сверкающим. Валери объяснили, что это лед, Рождественский — один из крупнейших покрытых льдом кратеров, чья внутренняя поверхность никогда не освещается солнцем и содержит запасы кометного льда, скопившегося здесь за четыре миллиарда лет. Безымянный кратер был хотя и намного меньше, зато с более высокими стенками, а значит, даже глубже Рождественского. Как и все полярные тенистые кратеры, это одно из самых холодных мест в Солнечной системе, температура здесь не поднимается выше двухсот сорока пяти градусов ниже нуля. На гребне имелась посадочная площадка, и когда ракета снизилась, Валери заметила, что кратер накрыт прозрачным куполом.
— Вот это да! — воскликнула она. — И кто это соорудил?
Никто не ответил. Ракета приземлилась вертикально с небольшим толчком. К шлюзу подполз рукав, послышался лязг и шипение, и они прошли по кишке в здание. Внутри их встретили три проводника и повели по коридорам к внутренней стороне гряды, на установленную прямо под куполом площадку.
Внутри весь кратер обогревался, был наполнен воздухом и ярко освещен зеркалами и прожекторами, установленными на всем протяжении гребня. Заглянув вниз с края площадки, Валери увидела, что пространство между куполом и подножием кратера заполнено множеством платформ, наверное, не меньше сотни, связанных друг с другом навесными мостками и лестницами, кое-где на этих высоких цоколях стояли дома, а с купола или с натянутых между гребнями канатов свисали жилые модули разных размеров. Были здесь и воздушные шары, с которых тоже свешивались жилые дома. А из некоторых воздушных шаров во все стороны торчали зеленые побеги бамбука, напоминая эшеровские деревья. Да и все здесь было похоже на картины Эшера. Город в воздухе, а люди, казавшиеся крохотными с такого расстояния, скакали с одной площадки на другую, как обезьяны.
Валери потрясенно засмеялась.
— Попробуйте сами, — предложили их гиды и спрыгнули с площадки. Чуть ниже они уцепились за сеть и грациозно полетели дальше. Валери изумленно посмотрела на Джона Семпла.
— Ого! — сказал тот.
Он удивился не меньше, а значит, тоже был здесь впервые. И тут Валери увидела возможность его подколоть, стереть с его лица эту улыбочку, чтобы он перестал снисходительно считать ее отсталой недотепой. И она без раздумий шагнула с платформы, нацелившись гораздо дальше натянутой гидами сетки. Теперь ей оставалось лишь искать внизу то, за что можно зацепиться.
Почувствовав, как одна шестая g с ускорением тянет ее вниз — медленно, но недостаточно медленно, — Валери запаниковала и уже пришла в отчаяние, когда, наконец, ухватилась за веревку и изменила направление полета. Получилось! Она достаточно легкая и сильная. Мать не зря заставляла ее заниматься танцами и гимнастикой, детские рефлексы пригодились. Схватиться, остановиться и качнуться. Как Тарзан!
Проделав это еще пару раз, она последовала примеру ловких, как орангутанги, гидов. Поспевать за ними оказалось непросто — они знали, что делают. Валери приходилось осторожничать, но здесь нельзя быть слишком осторожной, ведь чтобы раскачиваться, нужна скорость. После нескольких перемещений она поняла, что может пользоваться только одной рукой, ее вес это позволял. Это было потрясающе. Она раскачивалась от сетки к сетке, выискивая впереди и внизу канаты и следуя за гидами. Было бы лучше, если бы она знала, куда они направляются, но раз она не знала, то и не пыталась за ними успеть. Просто не упускала из вида. Сверху к ней устремился ухмыляющийся Джон, улюлюкая при каждом рывке. Так он скоро ее обгонит. И Валери снова бросилась вниз.
Они пролетели мимо платформ с мебелью, выглядело это сюрреалистично — парящие в воздухе столовые, огромный теннисный стол, широкая кровать и так далее. Не то кукольный домик, не то музей или магазин ИКЕА, а может, просто сон. В центре кратера они спустились к довольно густо населенному воздушному кварталу, состоящему в основном из жилых модулей на канатах. Вокруг подобно акробатам летали люди. Пропорхнула стайка ярких красно-синих попугайчиков. А дно кратера выглядело как бамбуковый лес или ботанический сад. Валери спускалась все ниже, и ей все больше хотелось узнать их конечную цель. Она заметила, что деревья внизу подвешены на шарах из почвы чуть выше поверхности, затянутой сеткой. Ну ничего себе! Страховочная сетка под целым городом!
Это приободрило Валери, и она бросилась вслед за гидами на открытую площадку, висящую прямо над деревьями. Там уже стояли люди и махали им, а гиды схватились за канаты, чтобы площадка не раскачивалась, и приземлились рука об руку. Если бы у Валери был зонтик, она спустилась бы, как Мэри Поппинс. Она спрыгнула вниз со всем возможным изяществом, постаравшись опередить Джона Семпла и выглядеть элегантно, будто в таком способе передвижения для нее нет ничего особенного. К сожалению, в последний момент она неверно рассчитала и промахнулась, плюхнувшись на сетку внизу, откуда подпрыгнула, как на трамплине, и наконец остановилась.
Её подтянули наверх с дружелюбными приветствиями. Среди этих людей оказалась и Анна Канина. Увидев выражение лица Валери, она улыбнулась и приобняла ее.
— Добро пожаловать в интересное место, — сказала она.
На платформе царило умиротворение. Все представились только по именам. Воздух был влажным и прохладным, с легким ветерком. Наверху, у гребня кратера, клубились облака, возможно, предвещая дождь.
— Добро пожаловать в вольный кратер, — объявил один из гидов. — Надеемся, вам понравилось?
— Еще как, — отозвался Джон.
Валери кивнула и почувствовала, что покраснела.
— Чудесно, — сказала она. Ее по-прежнему смущало присутствие Анны и ее ироничная улыбка.
Их пригласили к столу в центре платформы, где уже стояли несколько человек.
— Расскажите нам об этом месте, — попросил Джон. — Кто все эти люди?
Местные жители по очереди принялись описывать разные стороны своего проекта. Купол над кратером построила группа российских инженеров, но управляют им все обитатели. Они граждане вольного кратера, происхождение не имеет значения. Говорят здесь на нескольких языках, в основном на русском, китайском и испанском, английский используется в качестве лингва франка, как и везде. Купол состоит из тройного слоя прозрачных компаундов, предохраняющих от космического излучения.
На дне кратера имеются значительные запасы ископаемого льда толщиной в двести метров, лишь с небольшими примесями лунной пыли. Страшно холодного и страшно ценного. Лед покрыли изоляцией и при необходимости добывают, пробивая боковой туннель. Население воздушной деревни невелико, меньше трех тысяч человек, но есть куда расти и есть энергия для этого роста, поскольку разница в температурах между освещенным гребнем кратера и льдом на дне — около трехсот градусов. А с помощью этого много чего можно добиться!
— И кто за это платит? — поинтересовался Джон.
Все на самоокупаемости, объяснил гид. Старт проекта финансировался частным образом группой заинтересованных лиц. Китайцы, русские, несколько американцев и европейцев, африканцев, австралийцев, индонезийцев и латиноамериканцев. Но гражданство не имеет значения (при этих словах Анна закатила глаза). Здесь рады всем. Конечно, всем богатым, добавила Анна. Спят они главным образом в центрифуге с нормальной гравитацией, на гребне, и надеются, что смогут прожить в лунной гравитации до конца дней без ущерба для здоровья. Наверняка никто этого не знает, конечно же, они все — участники эксперимента, как и все остальные на Луне. Они добывают и продают воду и этим расплачиваются за оборудование и провизию. А еще принимают участие в международных группах, отправляющих роботизированные корабли к углеродистым хондритным астероидам, чтобы соорудить на них электромагнитную катапульту и запустить на лунную орбиту.
— Да, мы как раз видели, как один такой упал в Океане Бурь во время затмения, — сказал Джон.
Жители вольного кратера были рады это услышать. А тем временем каждый день они трудились над тем, чтобы создать в кратере инфраструктуру и социальную систему, сделать его прекрасным. Жизнь как искусство, окружающий мир как поэма — поэма о полете. Полная самоорганизация, хотя они, конечно, строят планы. Они хотят сделать то, что диктует Луна и что она позволит. Хотят освободиться от ошибок прошлого и построить нечто новое. Здесь рады всем — естественно, до определенного предела, учитывая размеры кратера.
Не миллиарду, только миллиардерам, прокомментировала Анна. Но конечно, можно построить купол и над другими кратерами и сделать их обитаемыми. На Луне миллионы таких кратеров, хотя с водой только сотня. Пока никто не озаботился тем, чтобы им помешать, а все, кто здесь побывал, очень заинтересовались происходящим. Это новая коммуна, новый образ жизни. На это кивнула даже Анна.
— Да, — сказала она Валери, — это нечто. Начало чего-то нового. Отдаю им должное.
Валери взглянула на Джона Семпла.
— Звучит потрясающе! — сказал он. — Покажите нам что-нибудь еще!
Хозяева с радостью согласились и нырнули с края платформы. Джон и Валери последовали за ними, Валери промахнулась мимо сети, за которую схватились остальные, снова пролетела вниз и плюхнулась на большую страховочную сетку, несколько раз подпрыгнула, пока сеть не замерла, и тогда подползла к ведущей вниз веревочной лестнице. Это оказалось проще, чем она думала, — при лунной гравитации трудно ходить, зато легко ползать.
Гид уже объяснял Джону, что ото льда их отделяет лист полимера, настеленный поверх толстой изоляции из прозрачного аэрогеля. Под ним был виден неровный лед, похожий на бостонскую обочину в марте. Выглядел он отвратительно, но это вода на Луне, а потому большая ценность.
Гид указал на вытянутое здание в ложе кратера, как будто наполовину погруженное в лед. Там, как им объяснили, находятся сервера квантовых компьютеров, поскольку для них необходимы сверхнизкие температуры. Некоторые работают при температуре льда, а некоторым требуется температура чуть выше абсолютного нуля.
Этот компьютерный комплекс — еще один источник доходов и дает возможность сохранять независимость, емкость их серверов — почти такая же, как у всех серверов США. А это еще один способ сказать, что США сильно отстали в разработках квантовых компьютеров, что удивительно. Мощность компьютеров определяет экономическую мощь, а экономическая мощь — политическую власть. Так что это утопленное во льду здание теоретически может стать крупнейшим игроком в мировой политике.
Через прозрачный настил и изоляцию около стенки кратера они увидели огромную шахту, где добывают лед. Огромные машины доставали блоки льда и подкатывали их к стенке кратера, откуда их поднимали на грузовых лифтах к гребню и отправляли в разные точки Луны. Лед такой низкой температуры ведет себя не как обычный, он чрезвычайно твердый, но ломкий. Кратер вмещает около миллиарда кубометров льда, и каждая добытая капля используется по возможности многократно. Цель — поддерживать вечную циркуляцию воды, с нулевыми потерями. Конечно, это возможно, но всё еще впереди.
— Зато деньги за нее прекрасно циркулируют, — сострил Джон. — Просто подогрей — и готово!
— Видите, вон там, у подножия склона? Это лавина. — Гид указал на груду льда у стенки. — Когда мы только начали добывать лед, мой приятель Джон как раз был внизу во время схода лавины. Его завалило льдом, и пришлось потрудиться, чтобы его вызволить. Это заняло всего несколько минут, но, когда мы его вытащили, его ноги уже прихватило морозом. Он потерял все пальцы. Так мы и обнаружили, что для ходьбы по Луне необходимы пальцы на ногах. Теперь мы называем его Кузнечиком.
— Печально это слышать, — сказал Джон Семпл. — Он по-прежнему здесь живет?
— Точно не знаю.
— Разве вы не знаете, кто здесь живет?
— Конечно, мы это отслеживаем, чтобы поддерживать газовый баланс и все такое. Я просто не знаю, здесь Джон или нет.
— У нас блокчейн-правительство, — сказал другой. — И перепись населения — часть системы.
— Блокчейн-правительство? Что это значит?
— Все наши действия и решения записываются в распределенной сети, включая все перемещения. Мы называем это документированной анархией. Все могу делать, что хотят, но остальные знают, что именно.
— Этого и добивается движение в поддержку блокчейн-правительства на Земле?
— Не знаю.
— Раз уж вы всех отслеживаете, — сказала Валери, — не могли бы вы поискать людей, которых мы ищем? Узнать, нет ли их в городе?
— Конечно. Кто они?
— Фредерик Фредерикс и Чань Ци.
Гид пощелкал по браслету.
— Никого с такими именами здесь нет.
— А они могут находиться здесь под фальшивыми именами или негласно?
— Нет. Перво-наперво мы делаем полную проверку. Сюда заходят только по настоящим именам и документам. А потом мы забываем о национальной принадлежности.
— Так вы что-нибудь знаете про этих двоих? — напирала Валери. — Мы слышали, что они провели некоторое время на Земле и снова вернулись на Луну.
— Если они на Луне, то мы что-нибудь найдем, — сказала Анна, когда все остальные промолчали, и пощелкала по браслету. — Ах, эта парочка! Да, они вернулись. Появились в системе Фана Фэя. Странная пара.
— В каком смысле?
— Он имеет отношение к убийству Чена Яцзу, верно? А Чен работал с Пэн Лин и старался перетянуть Луну на ее сторону к предстоящему съезду партии. Раньше Чен совместно с министром Хоем расследовал коррупцию в провинции Шэньси. Возможно, у Чена был компромат на Хоя, который он собирался передать Пэн, чтобы использовать против президента Шаньчжая. А еще один претендент на пост президента — Чань Гуолян, чья дочь сейчас вместе с человеком, задействованным в убийстве Чена Яцзу. Странное партнерство, как по мне.
— А Чань Ци может работать против отца? — спросил Джон Семпл.
Анна пожала плечами.
— Не знаю. Цзянго пытается докопаться до истины. По своей инициативе. В том смысле, что у него под носом убили его друга. Такое он с рук не спустит.
— А вы можете выяснить, где сейчас Фред и Чань Ци? — спросила Валери.
— Можем задать вопрос Фану Фэю, — с сомнением ответила Анна. — Мы открыли с ним новую шифрованную линию. Это нечто.
— В каком смысле?
— Нейтрино-телеграф.
— Это еще что значит?
— Мы посылаем пучок нейтрино на принимающее устройство Фана Фэя прямо сквозь Луну. Нейтрино очень трудно уловить чем-либо, меньше чем в нескольких городских кварталах, но мы наладили систему, с помощью которой можно посылать простые сообщения. Поэтому и назвали ее телеграфом. Битрейт смехотворен, но тексты передавать можно.
— Нейтрино проходят сквозь Луну? — переспросил Джон.
— Они через что угодно пройдут. Через нас сейчас проходит триллион нейтрино. — Анна щелкнула пальцами. — Фану Фэю понравилась эта идея, потому что его база стоит на обратной стороне Луны, а по нейтрино-телеграфу он может посылать сообщения сквозь Луну в Китай без использования спутников. Это его очередная игрушка, по крайней мере пока, но мы считаем, что в ней есть потенциал. В общем, я пошлю ему запрос про эту парочку, посмотрим, что он ответит.
К ним спустилась еще группка местных жителей и объявила, что пришло время для спектакля.
— Вы готовы стать танцором в нашей опере? — спросил гид Джона.
— И речи быть не может, — ответил тот. — Я не буду здесь танцевать! Я и на Земле-то не танцевал.
Они засмеялись и сказали, что он все равно может участвовать. Им нужны еще люди. Чем больше, тем веселее, и в таких представлениях принимают участие все жители кратера.
— А что за опера? — поинтересовалась Валери.
— «Сатьяграха».
— А разве она не слишком сложная? — спросила Валери.
Однажды она видела эту оперу в Нью-Йорке — модернистский спектакль со множеством танцоров, размахивающих флагами под индустриальную музыку. Либретто на санскрите, насколько она помнила.
Нет, это просто, объяснили ей. Сцены с массовкой хаотичны, а в их версии и вовсе превращаются в броуновское движение. Из-за низкой гравитации это совсем легко, а иногда возникают очень грациозные сценки.
Джон покачал головой.
— А я люблю танцевать, — сказала Валери, хотя это было не совсем так, но она по-прежнему старалась стереть с лица Джона эту улыбочку. Пришло время навсегда с ней покончить.
В люльке подъемника с противовесом их подняли наверх, к кучке парящих в воздухе площадок. Там они влились в группу людей на большой центральной платформе, представились, а затем провожатые перепрыгнули на более высокую платформу и снова подпрыгнули. Валери и Джону пришлось стараться изо всех сил, оба часто промахивались, не просчитывая усилия. Джон пролетел дальше в сторону купола, а Валери едва допрыгнула до ближайшей платформы, стукнувшись об нее сильнее, чем предполагала, — это оказалось совсем не то же самое, что упасть на сетку. Очередной урок на тему, насколько она не замечала разницу между весом, массой и инерцией. Валери приспосабливалась как могла, пытаясь не терять из вида хозяев, когда они скакали по воздушному городу среди других людей.
Когда она наконец с ними поравнялась, опера была уже в разгаре, оркестр и хор из нескольких сотен человек размещались на большой платформе примерно в центре города, вокруг пульсировала замысловатая музыка. Валери довольно много узнала об этой опере после того, как слушала ее в Нью-Йорке, поначалу из любопытства, а потом ее заинтересовала идея, концепция «мягкой силы», заложенная в слове «сатьяграха», к этому слову прибегал Ганди во время кампании за независимость Индии.
Это слово, наверное, лучше всего отражает суть дипломатии и разведки, по крайней мере, так казалось Валери. И хотя либретто оперы было на санскрите, потому почти никто не мог его понять, звон по стеклу был слишком мощным и ритмичным, отправляя по городу звуковые волны, способные вызывать головокружение и без полетов на низкой гравитации, ее охватила радость. Как только она схватилась за поручни, торчащие из центрального барабана, как на ярмарочной карусели, он начал вращаться, подняв их тела. Некоторые еще и пританцовывали в воздухе. Валери поняла дух этого танца.
Конечно, музыка очень помогла. Когда в середине акта началось сражение, Валери стала ритмично размахивать руками и ногами, а потом вся группа отпустила веревки и разлетелась во все стороны, как семена одуванчика, чтобы никогда уже не сойтись вместе, по крайней мере, во время оперы. Валери быстро последовала за остальными и почти с акробатическим переворотом выпустила поручень и оказалась в вышине, над другими вращающимися танцорами.
В это же время оттолкнулись от своих поручней и многие другие, и волна танцующих в полете людей выглядела прекрасно, хотя если два танцора летели друг на друга, то никак не могли предотвратить столкновение, или так показалось Валери. Но потом она заметила, что летит прямо на какую-то девушку в алом, та тоже это увидела, и они сменили курс, едва не столкнувшись, — ловкий трюк, после которого обе засмеялись и помахали друг другу. А потом лунная гравитация сделала свое дело, Валери пролетела по дуге вниз, на сетку, и сумела благополучно остановиться.
Ее поприветствовала еще одна группа певцов и жестами пригласила присоединяться. Валери поначалу отказалась от приглашения, но потом узнала это место оперы и стала тихонько подпевать, изобретая слова. Она знала мелодию, а сейчас партия ее группы заключалась в стаккато: бум-бум-бум, бум-бум-бум, бум-бум-бум, и было забавно произносить это вместе с ними, так что через некоторое время она уже кричала во всю глотку.
И тут началась последняя большая ария, состоящая из повторяющихся гамм — восемь нот в тональности до мажор, как будто кто-то учится играть на пианино. Мелодия превратилась в прекрасную песню, одну из лучших у этого композитора, припасенную под конец. Все жители города запели вместе, а танцорам каким-то образом удалось замереть, и теперь все неподвижно висели в воздухе под куполом.
Валери очутилась среди незнакомых людей, парящих вокруг. Другие участники выглядели совсем крохотными вдалеке, и ей вдруг показалось, что она в Диснейленде, на аттракционе под названием «Уменьшенный мир». Этот полет переместил ее в те времена, когда ей было пять, и теперь в голосе внезапно зазвучала простая мелодия «Это мир смеха, это мир слез, это наш маленький мир». Детская песенка противоречила возвышенности финала «Сатьяграхи», но Валери этого не замечала, ей вполне удалось мысленно сплести обе мелодии, даже показалось, что она создала новую музыку — что-то вроде контрапункта или фуги.
Этот странный дуэт сопровождал ее весь остаток дня, который она в основном потратила на поиски Джона Семпла. Валери так и не смогла найти ни его, ни Анну, ни гидов с платформы, чьих имен она не знала, а лица стерлись из памяти. Пришлось скакать обратно, на место первой встречи, уворачиваясь от других прыгунов. По пути мелькало множество раскрасневшихся счастливых лиц, и Валери не сомневалась, что сама выглядит так же.
В конце концов она наткнулась на Джона, он пил чай в окружении совершенно незнакомых людей. Он поприветствовал ее с подлинной улыбкой, улыбкой признания. Валери тоже взяла чашку чая и стала слушать рассказы жителей об их уникальном городе, глядя в освещенные бумажные фонарями лица. А в голове у нее постоянно звучала песенка «Это мир смеха, это мир слез», наложенная на восходящие гаммы «Сатьяграхи», эта прилипчивая мелодия не покидала ее до конца пребывания в маленьком кратере и по пути обратно на северный полюс.
— Готов к передаче, — произнес Маленький глаз монотонной версией прекрасного голоса Чжоу Сюань.
Аналитик сидел перед Передатчиком-3000, размышляя над клавиатурой. Пора послать строптивой девчонке Чань Ци дружеское приветствие. Оказалось, что он нервничает. Он медленно напечатал:
Он некоторое время смотрел на послание, а потом отправил его. Телефоны с квантовым шифрованием могли обмениваться лишь небольшими сообщениями, строчками двоичного кода вроде азбуки Морзе, написанными буквально в самом вакууме.
В ожидании ответа он рассматривал аппарат. Возможно, она никогда и не ответит, учитывая его упоминание «Золотого щита». Он признался, что работает в службе безопасности, так с чего бы ей отвечать? Но она путешествует вместе с американцем, занимающимся квантовым шифрованием, и аналитик послал им аппарат в надежде на то, что эксперт объяснит ей — из-за квантовой запутанности кубитов никто не сможет подслушать их разговор.
Конечно, его аппарат мог находиться с министерстве госбезопасности, а столпившиеся вокруг полицейские читать надписи с экрана, но и в этом случае они не сумеют отыскать Ци, если она ответит. И потому он с любопытством ждал.
На экране появился ответ:
— Почему ты хочешь мне помочь, если работаешь над «Золотым щитом»?
— Я работал над «Золотым щитом», — написал он. — Я был среди его создателей и иногда использую его, чтобы кому-нибудь помочь.
— Почему ты хочешь мне помочь?
— Я хочу помочь «трижды обездоленным».
— Почему?
— Партия должна служить народу. Как сказал Мао, «только народ — движущая сила истории».
— И все же ты работаешь на службу безопасности.
— Я думаю, людям лучше находиться в безопасности. Но тут возникает вопрос — что значит безопасность? Я считаю, что когда люди счастливы, страна в безопасности. Поэтому мне нравятся твои идеи.
— Откуда ты знаешь, что у меня за идеи?
— За тобой часто наблюдают. У меня есть записи.
— Ты работал на Си Цзиньпиня?
— Да. Он был великим лидером, как ни крути. В двадцатых годах я помогал с его кампанией по искоренению бедности.
— Каким боком к этому имеет отношение служба безопасности?
— Я всегда занимался квантовыми компьютерами и искусственным интеллектом. Си Цзиньпинь просил нас выяснить, каким образом можно ускорить искоренение бедности. Это оказалось трудно, как часто бывает. Но мы добились определенных результатов.
— Но все-таки проблемы остались.
— Когда четвертый срок президента Си подошел к концу, он не остался на пятый. Даже четвертый оказался сложным. Двигаться вперед мешали стычки его возможных преемников. А после его ухода влияние Си испарилось, возобладала новая политика. С тех пор наше руководство ослабло. Они не хотят искоренять бедность. Лишь борются между собой в надежде, что кто-то из них станет следующим Си.
— И кого в нынешнем руководстве ты поддерживаешь?
— Пэн. И твоего отца. А еще Лю и И. Они и другие пытаются разрешить главные проблемы. Но не в их руках бразды правления. Шаньчжай хочет сделать главным кого-нибудь из своих людей. И будет добиваться этого на съезде партии. Он выбрал худший вариант — Хоя.
— А я хочу полностью подкосить режим.
— Я знаю. И думаю, это будет полезно. Стоит попробовать. Так я считаю.
— Так чего же ты хочешь от меня?
— Ничего. Просто могу сообщить, что здесь происходит, учитывая, что за тобой и твоей группой следят.
— Ну так сообщи.
— Те службы безопасности, которые охотятся за тобой, еще не в курсе, что ты вернулась на Луну на ракете Фана Фэя. Узнала только одна, и это опасно.
— «Красное копье»?
— Да.
— Значит, они знают, где я.
— Вероятно.
— Значит, я должна уехать.
— Вероятно. Я бы уехал. Фан Фэй — серьезная сила, но и он, возможно, не сумеет тебя защитить.
Повисла долгая пауза. Аналитик уже решил, что Ци решила завершить разговор. Аппарат показывал, что канал открыт, но она могла и не знать, как его закрыть. Хотя американец наверняка знает, а он может быть рядом.
И тут поступило новое сообщение:
— Я с тобой свяжусь. Спасибо.
Связь оборвалась.
Аналитик откинулся в кресле и глубоко вздохнул. Его руки слегка тряслись. В такие моменты он больше всего жалел, что бросил курить. В подобных ситуациях он привык затянуться сигаретой. А теперь следил за своим дыханием — вдох и выдох, вдох и выдох. Почти как курение.
— Новое оповещение, — сказал ИИ.
— В чем дело?
— Каналы один и четыре только что схлопнулись.
— Что это значит?
— Я больше не вижу твоих сообщений по этим каналам.
— Как насчет остальных?
— Второй и третий по-прежнему работают, а также с пятого по тридцатый.
— Разузнай об этих неполадках подробнее.
— Будет сделано.
Кто-то шел по следу.
В беседке у пруда лавового туннеля Фред сидел рядом с Ци и Та Шу. Он пытался идентифицировать блюда на столе и осторожничал, опасаясь такой же реакции организма, как в Гонконге.
— Это не Китай, — заявила Ци, обведя рукой классический пейзаж. — Это подделка под Китай. Западная фантазия о том, как выглядит Китай, очередной ориентализм. Часть процесса разделения, который привел к покорению периода Опиумных войн и последующему столетию унижения. Выглядит нелепо и отвратительно. Кто построил этот идиотский парк развлечений?
— Фан Фэй, — ответил Та Шу. — И он выглядит, как на картине эпохи Тан. Если это и фантазия, то китайская фантазия. Подлинная китайская мечта, задолго до контакта с Западом, не говоря уже о столетии унижения. Многие китайцы до сих пор лелеют эту мечту. Многие до сих пор помнят несколько поэм наизусть. Это наша суть. — Его лицо озарила доброжелательная улыбка. — Это место как будто сошло с картин Вана Вэя!
Ци нахмурилась.
— Ни одна картина Вана Вэя не сохранилась, — сердито напомнила она.
Фред заметил, что она не в духе. Ей нужен только предлог, чтобы на кого-нибудь наброситься. Он уже решил, что избежит этой участи, но как бы не так.
— Хватит ухмыляться, — велела она.
— Я и не ухмылялся, — возразил Фред. — Просто мне тоже нравится это место. Здесь так красиво. Видишь цветы персика на воде?
Та Шу засмеялся.
— Нужно узнать, откуда они взялись! Может, где-то выше по течению есть место, где вас двоих не сцапают.
Ци покачала головой.
— Нас уже сцапали.
— Считай это убежищем, — предложил Та Шу.
— Нет, — отрезала Ци. — Здесь наверняка сотни человек. А в таком скоплении обязательно найдутся доносчики. Так что никакое это не убежище. И снаружи уже знают, что мы здесь.
При этих словах она нахмурилась, как будто не вполне была в них уверена. Фред задумался, не получила ли она эти сведения из того звонка по приватному квантовому телефону, который вручил ей Та Шу. Фред помог ей принять звонок, а потом с любопытством разглядывал китайские иероглифы на экране. Поскольку они находились на обратной стороне Луны, звонок проходил через спутник, и когда Ци закончила разговор, Фред ей об этом напомнил — она могла забыть или не понять. Тогда она нахмурилась в точности так же, как и сейчас, но адресовалось это не ему, а его словам. «Связь наверняка помогал установить Фан Фэй, — ответила она, поразмыслив. — Пока что я не знаю, как это оценивать. Но мы у него в клетке».
— Конечно, я полагаюсь на ваш опыт, но думаю, что сейчас мы в безопасности, — сказал Та Шу.
Ци покачала головой и взглянула на Фреда, словно просила его не вмешиваться.
— Вы недостаточно знаете, чтобы это утверждать, — мрачно заявила она. — Мы, скорее, просто в удобном хранилище для какой-то фракции элиты. И они наверняка счастливы, что мы здесь, потому что могут в любое время нас схватить.
Это встревожило Та Шу.
— Я снова полагаюсь на ваш опыт. Мой друг Пэн Лин хотела, чтобы вы отправились сюда, это верно, но она сказала, это для вашей безопасности. Хотя я все же думаю, что Фан Фэй считает это место своей собственностью.
— И как же получилось, что мы до сих пор с ним не встретились? Где он?
— У истока Персикового ручья, — сказал Та Шу, с улыбкой махнув вверх по течению.
Фред понял, что Ци не сумела испортить его впечатление об этом месте, для Та Шу это было произведение ландшафтного искусства, что-то вроде поэмы, высеченной в камне.
— Так давайте его найдем, — предложил Та Шу.
Им выделили комнаты в отеле с видом на беседку у воды, и теперь они ехали в электрокаре по узкой мощеной дороге у холмов с левой стороны лавового туннеля. По дороге пыхтели и другие кары, перевозящие строительные материалы, ящики и людей. Дорога бежала вдоль тополиной аллеи, и через каждые несколько сот метров встречались парковки с карами. Ложе долины в основном занимал парк, повсюду зеленели деревья, дорога слегка поднималась вверх.
Они ехали вверх по течению ручья. После долгого пребывания в тесном замкнутом пространстве лавовый туннель казался Фреду огромным. Что-то около километра в ширину и двести-триста метров в высоту. Потолок сиял небесно-голубым — не то нарисован, не то подсвечен, но выглядел очень похожим на земное небо, хотя то тут, то там в нем торчали лампы, словно солнце раздробили на кусочки и разбросали их по небу. Белые облака либо каким-то образом проецировались на голубой потолок, либо и впрямь там висели, трудно сказать. Когда от истоков ручья задувал ветерок, воздух становился прохладным, а рядом с лампами теплел. Здесь было светло, но не так ослепительно, как на поверхности Луны или даже в солнечный день на Земле. Почти как в пасмурный земной день, но достаточно, чтобы глаз мог четко все рассмотреть.
Они подошли к вытянутому озеру, откуда через заросли тростника вытекал ручей. На берегу рыбачили несколько человек. За ними, в тени деревьев — женьшеня, по мнению Та Шу — кружком сидели люди. Вероятно, школьный класс или группа дискуссионного клуба. Кое-где виднелись маленькие плавучие домики, а стены лавового туннеля были прорезаны крутыми ущельями, над ними висели клочья облаков, как на классическом китайском пейзаже. Дальше по течению стояла шестиугольная пагода с черепичной крышей, возвышаясь над деревьями. Над головой пролетела стая гусей, шурша крыльями.
— Дайте передохнуть, — сказала Ци.
Электрокар привез их к озеру. По берегу вилась широкая дорожка. Около устья ручья над водой стоял павильон. На берегу окунали в воду зеленые ветви ивы, как будто девушки мыли волосы. Рябь на воде окрасилась оттенками нефрита и лесной зелени, а еще голубого неба над головой.
— Да ладно! — воскликнула Ци. — И дальше что? Дракон?
И тут из-за пристани на противоположном берегу выплыла лодка с носом в виде дракона и величаво заскользила к ним.
— Хватит! — фыркнула Ци и посмотрела на Та Шу. — Где мы должны с ним встретиться?
— Здесь, — ответил он. — Мне сказали, он скоро к нам присоединится. Но до того мне хотелось бы прокатиться на катамаране по озеру.
— Делайте, что хотите.
— И сделаю!
С широкой улыбкой Та Шу прошел к бухточке, где стояли ряды педальных катамаранов. Ци и Фред уселись на стулья у края павильона. Фред решил, что если это и не убежище, то, по крайней мере, здесь куда лучше, чем в любом другом месте, где они могли бы оказаться. К тому же они до сих пор вместе. И это ему нравилось.
Когда лодка с головой дракона коснулась края павильона, с нее сошел пожилой человек, невысокий, но поджарый и прямой, он ловко двигался в лунной гравитации. Он подошел к Ци и Фреду, остановился, разглядывая их. Потом кивнул, вопросительно махнул рукой в сторону пустого стула рядом и сел.
Он заговорил по-китайски, посмотрел на Фреда и снова что-то сказал. Ци ответила, он кивнул, подошел к Фреду, вынул из кармана темные очки и протянул ему. По его жестам Фред понял, что следует надеть очки.
Это были очки-переводчик. Старик что-то сказал, и в нижней части очков побежал красный текст: «Приятный день для прогулки у воды». Фреда бегущая строка отвлекала, но он понимал, что ему стоит послушать разговор.
— Спасибо! — сказал Фред.
— Фан Фэй, — представился старик, и слова появились в очках Фреда.
— Фред Фредерикс.
Они кивнули друг другу, осознав совпадение инициалов — ФФ.
Ци сказала что-то Фану Фэю по-китайски. В очках Фреда появился текст: «Я боюсь быть водой».
Фред заключил, что машинный перевод в очках несовершенен, но этого и следовало ожидать. Теперь ему нужно постараться правильно интерпретировать их слова.
— Вода — это жизнь, — сказал Фан Фэй, точнее, вероятно сказал.
Ци пожала плечами.
— Почему вот это? Зачем вы это создали?
— Потому что в молодости я был трижды обездоленным.
— Без гарантированной чашки с рисом жизнь в Китае тяжела, — сказал Фан Фэй. — Я об этом не забыл.
— И вы создали собственный частный Китай? — спросила Ци.
— Да. Когда-то он был таким. И когда-нибудь он снова станет таким.
На лице Ци читалось, что она в это не верит.
— И надолго мы здесь? — поинтересовалась она.
— Вы можете оставаться, сколько хотите. И уехать, как только захотите.
В это Ци тоже явно не верила.
— Чего вы хотите? — спросила она.
— Мира. Хочу счастья для Китая.
— А как насчет миллиарда?
— Я входил в тот миллиард. Я и есть тот миллиард. И всегда им буду.
Она покачала головой — снова не поверила.
Фану Фэю она явно нравилась. Ее это определенно бесило, старик догадался об этом и без Фреда. Но не прочь был ее позлить.
Потом он перевел взгляд на Фреда. Взгляд тигра, спокойно оценивающего зверя поменьше — оленя или кролика.
— Вы нас понимаете? — спросил он. — Очки-переводчик помогают?
— Да, — ответил Фред. — Очень помогают, спасибо.
Фан Фэй снова оценивающе осмотрел Фреда.
— Я могу говорить и по-английски, — сказал он с легким британским акцентом, не сильно отличающимся от акцента Ци. — Я еще кое-что помню.
— Не хочу вам мешать, — сказал Фред и посмотрел на Ци, пытаясь понять, что она об этом думает. — Очки дают мне грубое представление о ваших словах, а вы двое наверняка хотите поговорить на родном языке.
— Грубое представление, — сказал Фан Фэй на английском, а затем произнес китайское слово
— Он не имеет значения, — прочитал Фред слова Ци. — Имеет значение, почему вы это делаете.
— Что делаю?
— Создаете «Китайскую мечту». Держите нас здесь.
— Я люблю Китай. И слышал, что вы в беде. Вас похитили. Вы путешествуете с иностранцем, обвиненным в убийстве чиновника. Да? Это серьезная проблема. Кошмар. У вас много врагов. Дочь Чаня в беде. И беременна. Кто этот мерзавец, отец ребенка?
— Никто.
— Никто? Удивительно. Обычно так не бывает. Наверное, отец — это Китай.
— Нет.
Читая эту перепалку из бегущих в очках красных букв, Фред затаил дыхание. Ему пришлось заставить себя дышать и посмотреть на них, чтобы лучше понять сказанное. Лицо Ци побелело, с щек отхлынул обычный румянец. Оба смотрели друг на друга, как два дракона, наблюдать за этим было удивительно. Сошлись два тигра. Фред сосредоточился на своем дыхании.
— Чего вы хотите? — спросила Ци.
— Мира.
— Мне плевать на мир. Я хочу справедливости.
— Для вас и ваших друзей?
— Для миллиарда.
— Чтобы миллиард получил справедливость, весь мир должен получить справедливость.
— Да.
Старик пожал плечами.
— Это старинная мечта, — сказал он. — Китайская мечта.
— Это всего лишь слово.
— Возможно.
— Мы должны добиться этого вместе. Принести ее в мир.
— Можете присоединиться к нам, если хотите, — сказала Ци.
Фан Фэй улыбнулся одними глазами.
— С радостью, — сказал он.
Ци уставилась на него. Как и Фред, она заметила эту улыбку, взгляд тигра, который ей, вероятно не понравился.
Потом она начала допрашивать его о людях, которых Фред не знал. А что насчет Пэн, а что насчет Дэна и так далее. Иногда очки переводили имена на английский, не узнавая их. Пытаясь разобраться, где тут имена, и путаясь в витиеватых выражениях вроде «цветок лотоса», «победа в битве» или «создание нации», он так толком и не понял, о чем говорят эти двое. Они болтали быстро — вопрос-ответ-вопрос-ответ, и алгоритм очков, похоже, засбоил, превратив красный текст в череду омонимов и ошибок распознавания речи.
— Спаси коммунизм, гуси летят на юг.
— Нет. Красное сердце бегущего по лабиринту.
— Рыба будет каждый год.
— Черные водоросли.
— А как насчет эллиптического, как насчет создания нации, как насчет процветания родины?
Тут Ци хлопнула по столу, и Фред прочитал, к счастью, более связный текст:
— Партия работает ради партии! Не ради Китая! Только ради партии!
— Вы думаете? — спросил Фан Фэй, и Фред понял, что ему и впрямь любопытно. — А ваш отец? Он тоже такой?
При упоминании отца Ци нахмурилась.
— Откуда мне знать, какой он? — с горечью произнесла она. — Я всего лишь его дочь.
— Дочери знают. Мои дочери меня знают.
— Правда? Они знают, что вы сейчас здесь?
— Конечно. И вечно меня донимают. Сделай то, сделай се.
— Но вы делаете то, что хотите.
Он покачал головой.
— Я делаю то, чего хотят они.
Он искренне улыбнулся, отчего лицо приобрело жутковатое плотоядное выражение. Но улыбка была искренней.
— Может, я как партия, а они как Китай. Я правда пытаюсь о них заботиться. Они кричат на меня и говорят, что я должен делать. И я пытаюсь это сделать.
— В Китае все не так, — возразила Ци. — А может, вы правы. Дочери кричат на отца, а отец делает то, чего они хотят. Как и партия. Она работает только на себя.
— Она работает и на себя, и на благо Китая.
— Но когда приходится выбирать, она выбирает себя. Когда приходится в чем-то отказать партии ради блага Китая, она этого не делает.
— В конституции говорится, что партия — правящая сила. Я член партии, как и вы.
— Я — нет. Я лишь дочь партии. Но не вступила в нее.
— Серьезно?
— Да.
— Неудивительно, почему отец так на вас зол. Почему вы не в партии?
— Я ненавижу партию. Я хочу диктат законов. Вот что я подразумеваю под справедливостью. Когда правит закон.
Фан Фэй кивнул.
— Не ждите подвоха.
— Что?
— Не ждите подвоха! — повторил он вслух по-английски, глядя на Фреда. — Я ведь правильно сказал? Ведь так просят не ожидать чего-то неприятного?
— Да, — ответил Фред.
— А я жду подвоха, — сказала по-английски Ци.
Фан Фэй снова кивнул, и его лицо снова сморщилось в жуткую улыбку.
— Назло бабушке отморозить уши. Еще одна хорошая поговорка. Почти по-китайски, до того хороша.
— В английском много хороших выражений, — возмутился Фред.
— Вполне возможно, — кивнул Фан Фэй.
— Почему вы нам помогаете? — спросила Ци.
Фан Фэй посмотрел на нее.
— А вы нам помогаете? — Она снова перешла на китайский. — Вы нам не помогаете. Вы из партии.
— Нет, я вам помогаю. Вы в беде.
— Нам пора, — сказала Ци Фреду.
— Вы вольны идти своей дорогой, — сказал Фан Фэй.
— Куда? — спросил Фред.
И снова жутковатая улыбка, давшая понять Фреду, как всегда слишком поздно, что ему не стоило влезать в разговор.
— Простите, — сказал он. — Я пойду, куда скажете. Но сейчас мы здесь.
— Помолчи, — велела Ци.
— Ладно, — тем не менее сказал он. — Оставлю вас вдвоем. Но мне нравится это место.
Чтобы не вляпаться еще сильнее, Фред встал, чуть не свалившись, и неловко пересек павильон, подойдя к низкой ограде у озера. Он сел на широкие перила ограды. Гладкая вода выглядела бетонной, а сквозь воду он видел дно, тоже бетонное, покрашенное у берегов нефритово-зеленым, а на глубине лазурно-синим. А может, это просто было выдолбленное и покрашенное подножие лавового туннеля. Очень похоже на музейную диораму эпохи Тан или Мин. Вероятно, в гонконгском Диснейленде имелась подобная зона, посвященная принцессе Мулань[99]. При этой мысли Фред с улыбкой оглянулся на Ци и Фана. В присутствии Ци о таком точно не стоит упоминать.
По воде плыла стайка белых лебедей под предводительством черного. Может, Ци — как черный лебедь для ее народа. Или считает себя такой. Фред не был уверен. Ему всегда сложно было понять, о чем думают другие, даже о чем думает он сам. А сейчас он не знал ни языка, ни культуры, ни политической ситуации. И тут он с тоской осознал, что и о ситуации в целом. Что он вообще знает?
Тени от псевдооблаков отбрасывали на воду темные круги. На дальнем берегу группка обезьян клянчила у рыбака угощение.
Ци плюхнулась рядом с Фредом, обеими руками держась за живот.
— Нужно отсюда выбираться, — сказала она.
— Куда же мы поедем? — возразил Фред. — У нас неприятности. Нас снова схватят.
— Я знаю. Но Китай большой. Если бы мы не покинули квартиру на острове Ламма, никто бы нас не схватил.
— Я в этом не уверен. Разве ты не говорила, что у двери топтались какие-то люди? Если бы мы не ушли, они бы схватили нас там. Но мы ушли. Почему тебе здесь не нравится?
— Я ему не доверяю. Мы здесь взаперти, и есть люди, которые знают, что мы здесь. Это что-то вроде тюрьмы.
— Он сказал, мы можем уйти, если захотим.
— Я ему не верю.
— Думаешь, он работает на твоего отца?
— Не знаю. Но он не работает с моими людьми, это я знаю точно. А я им нужна.
— Незаменимых людей не бывает, — сказал Фред, хотя и не был уверен в своих словах. — Почему бы тебе не остаться здесь до рождения ребенка, а когда все пройдет благополучно, можешь еще раз все обдумать.
Она покачала головой.
— Так он получит еще одного заложника.
— Мы все и так у него. Ты же не хочешь находиться в бегах, когда подойдет срок. А это уже скоро, верно?
Она окинула Фреда недоверчивым взглядом. Ей явно не понравилось, что он знает дату. Как будто теперь он должен об этом забыть. Фред точно не знал, считает ли его Ци идиотом или просто склеротиком. Но она и сама о многом забывала — о том, каков он, например, а потом вдруг вспоминала о его присутствии и заново пыталась вычислить, что он собой представляет.
Фред вздохнул.
— Что такое? — спросила Ци.
— Ничего. Просто задумался.
Теперь вздохнула Ци.
— Заткнись, — сказала она. — Мне сейчас не до твоих стонов и вздохов.
Фред умолк. На другом берегу озера обезьяны закатывали в воду велосипед.
Та Шу направил катамаран обратно в бухточку, вылез и подошел к ним, подпрыгивая в лунной гравитации, но без обычной улыбки. Это было так необычно, что Фред понял — он никогда не видел Та Шу без этой улыбки. Что-то случилось.
И точно.
— Простите, что вас бросил, — сказал он, подойдя ближе. — Я получил сообщение, что заболела мама, нужно как можно скорее к ней вернуться. Я единственный член семьи.
— Тогда вы должны лететь, — сказала Ци.
Фред понял, что она поступила бы так же, если бы заболел ее отец, отбросив все разговоры о том, что он сделал и чего не сделал как политик. Фред поразмыслил о своих родителях — поехал бы он к ним, если бы они заболели? Да. Если бы мог.
— Фан Фэй передал мне сообщение, — сказал Та Шу, — и поможет с отъездом. Если повезет, я еще к вам вернусь. А если нет, увидимся где-нибудь в другом месте.
— Наверное, мы будем здесь, — мрачно сказала Ци. — Не думаю, что Фан Фэй нас отпустит.
— Почему вы так решили? — всполошился Та Шу. — Он вам так сказал?
— Нет, он сказал, что мы вольны уехать.
— Он сказал, что нам некуда ехать, — добавил Фред.
— Люди всегда это так обставляют, — зло заявила Ци. — Вам здесь безопаснее, так они говорят. Я всю жизнь это слышу.
— Но в этом случае он может быть прав, — возразил Та Шу. — Сейчас идет борьба. И она куда серьезнее обычных внутренних распрей.
— Еще бы! — воскликнула Ци. — Это борьба за Китай!
Та Шу поразмыслил, глядя на нее.
— Возможно. Но в таком случае, тем хуже для вас. Вы наследница в период войны за наследство. Очень опасная позиция.
— Я куда больше, чем наследница. Я Сунь Ятсен. Я Мао во время Великого похода[100].
Та Шу потрясенно уставился на нее, а потом сказал:
— Тем хуже! Надеюсь, что это не так, ради вас и ради Китая. Не стоит развязывать гражданскую войну. Есть слишком много других проблем.
— Именно из-за этих других проблем все и началось.
— Что ж, даже если и так… — он запнулся, явно испугавшись, какой курс принял разговор. — Даже если и так, эта пещера может стать подобием пещеры Мао в Юннане. Подождите здесь, как сделал Мао в Юннане, пока не представится возможность. А если нет, то хотя бы до моего приезда. Если хотите.
— Не хочу.
Та Шу пожал плечами.
— Мне нужно лететь домой.
— Я знаю.
Он некоторое время пристально смотрел на Ци. Фред заметил, что мысленно Та Шу уже где-то в другом месте.
— Когда я смогу вернуться, — наконец сказал Та Шу, — то в любом случае прилечу, будете вы здесь или нет.
Он развернулся и целеустремленно зашагал к дороге вдоль стены, стараясь не слишком подскакивать. Фред поспешил за ним, невольно подпрыгнув и взлетев в небо, пришлось закинуть руки назад и подвинуть в полете ноги, чтобы приземлиться на них, совсем рядом с Та Шу. Старик услышал его и оглянулся. Фреда снова поразило отсутствие привычной улыбки.
— Я останусь с ней, — сказал Фред. — Через несколько недель ей рожать, надеюсь, она останется здесь до этого момента. Надеюсь, все пройдет хорошо.
— Я тоже. Будем поддерживать связь. Фан передаст сообщение.
На парковке под рощицей платанов ожидал кар. За рулем сидел водитель.
— Удачи, — беспомощно произнес Фред. — Буду вас вспоминать.
— Спасибо.
И Та Шу уехал.
— Новое оповещение, — раздался голос Маленького глаза.
— Секунду, — отозвался аналитик. Он удостоверился, что их никто не подслушивает. — Хорошо, Маленький глаз. Я слушаю.
— Ты просил сообщить, когда в передвижении войск вокруг Пекина возникнут существенные изменения, как в характере передвижений, так и в численности. Это случилось.
— Выведи на карту, пожалуйста.
— Готово.
Аналитик стал рассматривать карту. Похоже, из Седьмой кольцевой дороги Пекина устроили укрепленный периметр. Большой периметр, но все-таки не такой большой, как сам город, размером почти с провинцию. Видимо, готовилась оборона всего Большого Пекина, то есть почти всей провинции Хэбэй. Да, явно что-то грядет. Или кто-то так предполагает. Если аналитик мог увидеть происходящее через Маленький глаз, то и другие департаменты наверняка в курсе происходящего. Что бы это ни было.
— Дай мне данные по перевозкам, а также отказы в перевозках и отмены маршрутов. Число арестов по всей стране, все недавние изменения. И выведи их на карту.
— Готово, — послышалось после секундной задержки.
Он рассмотрел карту и приблизил некоторые участки.
—
— В Китае много людей, — сообщил Маленький глаз.
— Да. Так что все это не удивительно. Представь, какая неразбериха начинается во время смены династии. Вспомни Период Сражающихся царств, или восстание Красных повязок, или долгую дезинтеграцию страны с конца правления династии Цин и до 1949 года.
— Вспомни Культурную революцию, — предложил Маленький глаз.
— Да, молодец, — довольно отозвался аналитик.
Он с энтузиазмом дорабатывал программу Маленького глаза, и похоже, труды наконец-то начали приносить результаты. Высказывания ИИ не всегда были такими проницательными, но он уже часто занимался не просто поиском и сортировкой данных, но и дедукцией, анализом, мыслил ассоциативно.
— Культурная революция была не такой кровавой, как прежние, — сказал аналитик, — но как и прежде, китайцы ополчились друг против друга. Никто не знал, что хорошо, а что плохо, или что произойдет завтра. Никто не знал, что стоит делать, а чего не стоит.
— Ты об этом говорил.
— После этого Китай уже никогда не был прежним. Мы потеряли социалистические убеждения и превратились в еще одну могучую державу. Большую, но подобную другим. Раньше наши отличия имели значение. Теперь же мы просто винтик в механизме.
— Ты как-то сказал, что Дэн Сяопин не имел другого выбора, кроме как влиться в окружающий мир.
— Верно. И он извлек максимум из ситуации, в которой его оставили Мао и Банда четырех.
— Это было давно.
— Верно. Но сейчас, похоже, снова грядут неприятности. Тигры дерутся, а людям это не нравится.
— Возможно, правительство остановит движение всех поездов.
— Если даже и так, люди могут идти пешком, если захотят. На расстоянии пешей прогулки от Пекина живет миллиард человек.
— Дойти до него смогут примерно триста миллионов, в зависимости от того, какую дистанцию считать преодолимой пешком.
— Триста миллионов покажутся миллиардом, уверяю тебя! Такую лавину не остановить.
— А что власти могут предпринять в таком случае? Мне очень интересно.
— Мне тоже, мой дорогой любопытный ИИ. Хорошо, что ты додумался задать вопрос. Не знаю, что они могут предпринять. Это большая толпа. А если у нее появится хореограф? Вот о чем я думаю. И ты должен мне в этом помочь. Мы должны попытаться превратить марш в танец. От бунта к фазовому переходу. От кровопролития к песне. Вот что нужно сделать.
— Люди должны об этом узнать, чтобы иметь возможность что-то изменить. План в голове участников — вот что отличает танец от бунта.
— Прекрасно сказано, и очень точно. Весьма вероятно, что наша знакомая Чань Ци как раз и может донести этот план. Подозреваю, именно в этом и заключается ее роль.
— Ты можешь связаться с ней и рассказать.
Аналитик кивнул и подошел к углу кабинета, где стояла стопка Передатчиков-3000. Он выбрал парный к Передатчику Чань Ци, принес его на рабочий стол и послал сообщение.
— Надеюсь, она ответит, — сказал он.
Прошло несколько минут, хотя казалось, что больше. Аналитик вздохнул и в миллионный раз пожалел о том, что не курит. Он гадал, чем занята Чань Ци, представляет ли, кто он такой, и интересен ли ей вообще человек, занимающийся «Золотым щитом». Всю свою карьеру он работал на китайские силовые структуры, помогал создавать системы слежения. А теперь пытается изменить систему изнутри, прямо как Ци, только с другой позиции. Она-то считает, что пытается изменить систему снаружи. Они во многом похожи. Стоит начать изучать Китай, и сам становишься китайцем, как говорят иностранные аналитики. А положение в стране в некоторых аспектах становится невыносимым.
Экологическая катастрофа, включая нехватку подземных вод, эксплуатация мигрантов, кризис представительства — с этим нужно справиться, иначе китайский народ восстанет против партии и возникнет хаос смены династии. Может ли в информационную эру, эру глобализации, прийти к власти новая династия, не только в Китае, но и в любой части света, так чтобы это не привело к кровопролитию? Это они скоро узнают.
Аналитик уже решил, что Чань Ци не ответит, но тут на экранчике появились иероглифы.
— Чего ты хочешь?
Он сделал глубокий вдох. Как же об этом сказать?
— Мы видим ясные признаки, что службы безопасности и военные предпринимают шаги для уничтожения твоей группы. Число арестов увеличилось десятикратно, сокращено транспортное сообщение.
— Почему именно сейчас?
— Не знаю. Вероятно, они что-то предчувствуют.
Он воздержался от советов, не зная, что сказать, да и что бы он ни сказал, Ци наверняка воспримет это враждебно. Она прислушается только к совету, который поможет ей привести в порядок собственные мысли, о чем бы они ни были. Реку вспять не обратишь.
— Ты уверен? — спросила Ци.
— Да. Аресты происходят прямо сейчас. Движение транспорта ограничено.
— Хорошо, спасибо. Еще поговорим.
И с этими словами она отключилась.
Аналитик откинулся в кресле и вздохнул. Перечитал их разговор и снова вздохнул. Вот бы сейчас сигарету. И никак не узнаешь, к чему все это приведет. У нее свои ресурсы, а у него свои. Его возможности ограничены. Фронт широк, союзники должны помогать друг другу…
Тут отключилось электричество, и аналитик оказался в темноте. Он тихо ругнулся, включил подсветку браслета и огляделся. Комната вдруг показалась гораздо меньше. Крохотная пещера в горе. Темное убежище в смутные времена.
Снаружи послышался шум, дверь распахнулась, и в глаза ему ударили мощные снопы света, разрезавшие комнату на белые и черные куски. Его схватили под руки и подняли в воздух.
— Вы арестованы, — раздался голос.
Возвращение на Землю, путешествие между двумя мирами. В невесомости и тесноте, в печали и скуке. Его сожаления были бездонны, как звездный космос за иллюминатором. Та Шу не мог заставить себя ни читать, ни смотреть кино, ни говорить со своими зрителями. Не мог даже думать. Оправившись от привычной перегрузки старта, он мог лишь перемещаться с койки на кресло и обратно, глядя на обновляемые данные из пекинской больницы, каждый раз на один иероглиф длиннее. Серьезный приступ. Она больна, при смерти. Приезжайте как можно скорее.
Его мысли либо блуждали, либо лихорадочно скакали, либо отсутствовали вовсе. Тянулось время. Та Шу вспоминал своего друга Чжоу Бао, терпеливо наблюдающего, как Земля восходит, вращается подобно стрелке часов и скрывается за белыми лунными холмами. Друг так далеко от дома. Человек, который смело встретит несчастье. Он сумеет. Он наслаждается восходом Земли и пишет стихи.
Та Шу подошел к иллюминатору и посмотрел на Луну, сейчас почти полную и почти такую же маленькую, как когда она восходит на востоке над земными холмами. Такая белая, такая мертвая. Думая о Чжоу Бао, Та Шу отстучал несколько букв на браслете. Потом, вспомнив Фреда, перевел поэму на английский, отдав дань дружбе. Писать на английском было непросто, и он воспользовался старинной англо-саксонской формой, с разрывом в каждой строке — таким представлялся ему этот язык.
Шаттл яростно затрясся, войдя в атмосферу, как падающая звезда, в конце огненного спуска раскрылся парашют, опустивший корабль с пассажирами на широкое пространство космопорта Баян-Нур. К спусковому модулю подъехал большой автобус с колесами выше человеческого роста, и пассажиров проводили в него. Та Шу снова ощутил всю тяжесть земной гравитации, снова превратившей его в инвалида. Автобус покатил к терминалу. Там Та Шу согласился надеть корсет, чувствуя себя пристыженным, хотя большинство пассажиров делали то же самое. Потом он поковылял на скоростной поезд в Пекин — дорогой, но чуть быстрее самолета. Почти все пассажиры были в экзоскелетах, с покрасневшими глазами и осунувшиеся. Снова на Земле.
Во время пересадок Та Шу сосредоточился на том, чтобы приспособиться к костюму и не упасть, а потом с облегчением плюхался на сиденье в каждом поезде. Пекин бурлил, как будто все жители разом решили куда-то пойти. Когда вагон метро выехал из-под земли, Та Шу без особого любопытства уставился в окно. Как всегда пробки. Небо по-прежнему голубое, и это все еще удивляет. Посреди безумной толчеи машин по-прежнему снуют велосипеды с тележками. Удивительно наблюдать за таким отважным безрассудством. Несомненно, эти люди всю жизнь так рискуют. Все равно что моряки в море. Опасно, но необязательно смертельно. Образ жизни. Внезапно он понял, что все похожи на этих велосипедистов. Однажды задавят каждого.
Наконец, он осторожно вошел в больницу, где лежала мать. Прошло два с половиной дня после того, как ему передали сообщение. Он расписался у администратора, и его провели в палату. Мать обнаружили дома, лежащей на полу, сказали ему по пути. Видимо, обширный инсульт. С тех пор она так и не пришла в себя. Это случилось всего за пару часов до того, как ему сообщили. Значит, три дня назад.
Мать была подсоединена к мониторам, из носа у нее торчали трубки.
— Пришел ваш сын, — сказала ей медсестра.
Она приоткрыла правый глаз. Левая часть парализована, как объяснила медсестра. Та Шу сел на стул с правой стороны кровати. Мигали мониторы, гудели аппараты, входили и выходили сестры. В какой-то момент мать очнулась. Она с любопытством посмотрела на него, словно не понимая, что происходит. В ее взгляде Та Шу прочел, что она не знает, ни кто он, ни кто она, ни где они.
—
А потом снова отключилась.
Через некоторое время Та Шу задремал на стуле. Посреди ночи обоих разбудил какой-то шум. На этот раз мать взглянула на него и прошептала:
— Почему ты здесь?
— Ты больна, — объяснил он. — Я приехал, как только смог.
Она снова заснула.
Сидя на стуле в экзокостюме, под тяжестью гравитации, но в то же время в душевном вакууме, он не находил удобного положения для сна. В конце концов Та Шу поставил два стула напротив друг друга и свернулся на них, головой на одном, а ногами на другом, нажав на костюме кнопку, чтобы зафиксировать его, так что он служил чем-то вроде доски, соединяющей стулья. Это сработало.
Когда он снова проснулся, его руку мягко сжимала медсестра.
— Мне жаль, — сказала она. — Ваша мать скончалась несколько минут назад. Мы были в коридоре.
Та Шу нажал на кнопку, чтобы привести костюм в движение, и встал. Мать лежала на больничной койке и выглядела спящей, моложе лет на десять или больше. Только бледнее и спокойней. Та Шу поцеловал ее в лоб, выпрямился и вышел.
После всех необходимых формальностей он прошел десять или двенадцать кварталов до ее дома. Больше ему некуда было идти, свою квартиру на время отъезда он сдал ассистенту из своей программы.
В материнской квартире все было в точности так же, как в его последние визиты. В этих двух тесных комнатках она прожила больше двадцати лет. Теперь они опустели, хотя мебель и вещи молча вибрировали вокруг, словно говорили вместо нее. Она как будто вышла в крохотную ванную и вот-вот его позовет: «Та Шу?» Он почти слышал, как она это произносит, привычный тембр голоса с восходящими интонациями, вопрос, который она каждый раз вкладывала в его имя. «Та Шу?»
И вдруг он действительно услышал ее голос. Он вздрогнул внутри экзокостюма. На самом деле в комнате стояла тишина. Он задумался — а что, если он и впрямь услышал бы ее голос из соседней комнаты, каково это — услышать призрака. И ему стало страшно находиться в одиночестве в ее квартире. Потом волна страха отступила, он понял, что находится в полном одиночестве и бояться нечего. Осталась только печаль.
Нужно здесь прибраться. Раздать мебель, одежду, кухонные принадлежности. Раздать или выкинуть. У нее накопилось столько хлама. Но всегда найдутся люди, которым это пригодится. Эти вещи поселятся с ними. И проживут дольше.
Внезапно у его ног раздалось мяуканье, и Та Шу простонал. Это что, ее кошка? Или мать подкармливала бездомную? Нужно это выяснить.
Он сел на кровать. Кошка терлась о его ноги. Та Шу поднялся и нашел кошачий корм, кошка с жадностью принялась есть, чмоканье разносилось по всей квартире. Та Шу смотрел на кошку. Он вымотался и клевал носом, но ему не хотелось ложиться в материнскую кровать. Он прилег прямо в экзокостюме и подремал, пока не замерз. Потом пошел в ванную привести себя в порядок. Сначала себя, потом квартиру. По пути он вспомнил старую поэму, которая произвела на него впечатление, поначалу из-за названия: «Дождь кончился, сияет солнце, и дует ветерок, когда я вышел прогуляться за ворота». Написал ее Лу Юй, поэт времен династии Сон.
Умер Чан после трех лет болезни.
Туда, где нас нет, вдруг дедуля возьми да исчезни.
Стою у ворот напряженно, я к ним прислонился.
Мой взгляд на пейзажи вечерних холмов устремился.
Та Шу обнаружил, что в тумбочке у кровати мать хранила блокноты для записей. Дат в них не было, и он не знал, когда она это написала. В одних были стихи, вроде коротких буддистских строчек, которые столетиями пишут вдовы преклонного возраста. Но в основном блокноты были заполнены короткими заметками и напоминаниями. Месяца три она вела дневник, но потом ей это наскучило. Несколько записей были длиннее остальных, и Та Шу понял, что они сделаны после смерти его отца. Одна запись впилась в него, как шип:
«Одна дома. Нужно к этому привыкнуть».
Он уставился на корявый почерк и понял, каково было матери. Та Шу опустился на стул и содрогнулся от горя, а через некоторое время ощутил волну облегчения и осознал, что мать наконец освободилась от необходимости казаться счастливой после смерти его отца. Двадцать лет бесконечных усилий.
Он сидел на стуле и думал о том, какой стала человеческая жизнь. Раньше говорили, что жизнь женщины делится на стадии. И жизнь мужчины тоже, конечно же, но больше все-таки женщины: молочные зубы, высокая прическа, замужество, дети, рис и соль, вдовство. Большая часть этих стадий была до предела наполнена общением — людьми, работой и разговорами, а потом вдруг внезапно ты одна в комнате, как узник в одиночной камере. И лишь из-за течения времени. Это так странно. Ему следовало чаще приходить домой.
Старые предместья Пекина давно исчезли, похоронены безжалостным наступлением города во всех направлениях. На востоке бесконечные небоскребы встали на месте гор отбросов, где Та Шу когда-то водил знакомства с мусорщиками, живущими прямо на свалке. Они строили хибары из мусора, а когда свалка заполнялась, переезжали дальше вместе с ней и строились на новом месте. Теперь Большой Пекин заполнил все щели, став мегаполисом больше Люксембурга, больше Новой Англии. Ранние признаки урбанизации, грозящей замостить весь Китай, а потом и всю планету Земля.
Теперь хлам вроде материнского нужно было везти на юг, на свалку Фусин, где на огромной площади стояли сортировочные контейнеры и прессы. Разобрав вещи, Та Шу так и сделал.
Сортировать их было непросто. Сначала он отобрал вещи, которые можно отдать соседям и друзьям — к счастью, их было много. Кто-то вызвался забрать кошку, уже легче. Но еще оставалось много того, что не отдашь, а тем более не продашь, да и Та Шу не очень-то хотелось продавать материнские вещи. Соседи забрали мебель, хоть и обшарпанную, и многое из одежды.
Ее подруги уложили в коробки нижнее белье на выброс, чтобы ему не пришлось этим заниматься. Вот что бывает в отсутствие дочерей. Немного одежды осталось для местной благотворительной организации. На кухне она, казалось, хранила приборы и принадлежности, собранные за всю жизнь, шкафчики ломились от коробок со сломанными тарелками, сковородками и кастрюлями, стаканами и так далее. В этих коробках опасно было копаться, но Та Шу осторожно достал все ценное, и в результате образовалось несколько коробок с хламом. Она хранила даже мусор.
Отсортировав все на категории, с помощью браслета он взял напрокат велосипед с тележкой и погрузил туда коробки с мусором. А потом поехал по запруженным улицам города к свалке Фусин.
Необходимость медленно вращать педали под грузом горя приобрела характер похоронной процессии. Обычно, когда на Та Шу накатывала печаль, она погружала его в пустоту. Иногда печаль причиняла боль, но главным образом просто опустошала. Ему хотелось что-то почувствовать, что угодно — все лучше, чем эта опустошенность. И потому в такие времена он старался занять себя тяжкой работой, вот как эта велосипедная поездка через безумное столпотворение Пекина, с риском для жизни при каждом повороте руля. Это выглядело бы полным безумием, если бы столько людей не занималось тем же. Даже на маленьких улицах было полно народу, повсюду грузовички и фургоны.
Часто из-за пробок люди быстрее добирались на велосипедах. Теперь машины стали электрическими, что хорошо для воздуха, но плохо для безопасности — они почти не производили шума, только позвякивали, по указанию правительства оповещая таким образом о своем приближении, однако не так очевидно, как рычащие бензиновые модели. А значит, улицы стали весьма опасны. Но именно это ему и было сейчас нужно, как нельзя лучше отвечало настроению. Опасно, болезненно, раздражающе.
Петляя через пробки, стараясь не попасть, как мелкий жучок, под звякающий фургон, везущий через весь город товары или людей. Ох, мама! Ему следовало приезжать почаще. Всю жизнь он был бродягой и редко наведывался домой. Отцу было плевать, а потому и Та Шу тоже. Но матери это было нужно, и вот теперь он везет ее старый хлам на помойку. Печально, печально, печально. Может, сейчас он наконец-то чувствует.
Три или четыре раза его чуть не сбили, большие грузовики скрипели тормозами, а порой кто-то обкладывал его ругательствами, и Та Шу становилось еще страшнее. Здесь так непросто выжить, а ему не хотелось погибнуть, неся груз печали. Матери бы это не понравилось.
Добравшись на свалку, он понял — было бы мудрее заплатить кому-нибудь, чтобы забрали вещи. Более того, втолкнув велосипед на свалку Фусин, он обнаружил, что не знает никого из мусорщиков. Он вспомнил про Китайскую мечту Фана Фэя на Луне, а здесь — китайская действительность. Конечно, это несправедливо. Несомненно, кучи мусора и отбросов были и в эпоху Тан. Но не такие огромные и вонючие. От них несло смертью.
У входа на свалку имелся сортировочный узел размером с мусорный контейнер, куда можно было сложить хлам, и за небольшую плату его прессовали. Та Шу поставил тележку перед прессом и начал методично, как будто выполняет тяжкую задачу, кидать сломанную кухонную утварь через металлическую щель в нутро этой пропасти забвения. Опустошив последнюю коробку, он услышал из пресса мелодию «
Та Шу сел на землю рядом с велосипедом. Он снова услышал материнский голос, так ясно, как будто она его звала. «Та Шу?» Он вспомнил книгу, которую хранил много лет, тонкий томик, давным-давно выпущенный государственным издательством, под названием «Рассказы о том, почему не нужно бояться призраков», особенно он любил эту книгу за то, что была тонкой. Не так уж много рассказов для такой стоящей темы. Вероятно, бюрократы в правительстве прочесали кучу древних книг в поисках кучки рассказов, но главным образом взяли их из старинной книги «О чем не говорит Конфуций». Во многих рассказах люди не обращали внимания на призраков или обнаруживали, что это вовсе не призраки, или смеялись над ними, а самый лучший вариант — заставляли их самих рассмеяться.
Та Шу подумывал забраться в пресс и вызволить подставку под пирог, но это вызвало бы смех у его матери, а еще он боялся, что пресс вдруг заработает сам по себе, пока он в нем роется, по прихоти злобного электропризрака. Та Шу просто слушал. Музыка звучала, как крохотные колокольчики в голове. Темп замедлялся, тон понижался, складываясь в странную заупокойную мелодию. Как будто ушел весь ее мир. Всегда радостный, лишь с ноткой меланхолии, прямо как эта мелодия. Такова была его мать. Мелодия клацнула металлом на последнем низком аккорде. Потом пружина лопнула, и музыка смолкла.
— Вперед, — тихо произнес аналитик.
Он надеялся, что, услышав это слово, Маленький глаз будет действовать по протоколу, как велел ему аналитик. Теперь ИИ должен загрузиться на сервер в Чэнду, после чего вмешается еще одно устройство и зачистит все связи, чтобы никто не отследил новое местонахождение ИИ. Но что Маленький глаз будет делать в Чэнду, оставалось неясным. Аналитик ввел в систему несколько вероятных алгоритмов, и Маленький глаз должен будет рассмотреть их и вернуться обратно в «Золотой щит» или куда-то еще. Но он по-прежнему будет функционировать, на этот счет аналитик оставил точные указания. По крайней мере, поначалу точные, а потом в общих чертах: делай все, на что способен. Помогай в хороших делах. Это будет проверка его интеллекта.
Искусственный интеллект — такое нахальное название, полное надежд и хвастовства. Как будто от того, что назовешь нечто новое старым именем, ты придаешь ему старые качества. Люди часто так поступают. Таким способом можно собрать денег на проект. Но с другой стороны, нужно пытаться. И потому его попытка будет работать, даже запертой в Чэнду, она будет существовать. Могут появиться другие возможности.
— Но почему? — спросил он своих тюремщиков ради проформы, лишь бы отвлечь их.
Ему не ответили. На голову ему накинули мешок и вывели прочь, без спешки, но и не медленно, без грубости, но и без церемоний, просто подхватили за руки и повели. Они молчали, а после своего вопроса замолчал и он. Нужно приберечь слова, мысли и силы. Он знал, что так может случиться. Он выбросил из головы все лишнее и сосредоточился на том, в каком направлении его ведут, на том, чтобы успокоить дыхание и колотящееся сердце. Мешок на голове пропускал воздух. Трудно не предаться размышлениям о том, что будет дальше. Аналитик устоял перед искушением и сосредоточился на текущем моменте, на своих шагах и темноте. Для всего остального еще будет время.
После того как в их «китайской вазе», как называла это место Ци, неожиданно не стало Та Шу, Фред встревожился, хотя и не мог понять почему. Он волновался за Ци, за ее беременность и состояние ума. Он устал задумываться, какой его поступок ей понравится, а какой нет. Фред знал, что ей многое не понравится, но до сих пор не разобрался, что именно, даже за все это время. Вообще-то, она становилась несносной. «Мне нужно отсюда выбраться!» — твердила она снова и снова.
Мне нужно отсюда выбраться, мне нужно на другую сторону Луны, мне нужно послать сообщение своим! Фред никак не мог ее утихомирить.
Фан Фэй проводил с ними довольно много времени, и это было приятно, хотя Фреда тревожили перепалки между этими двумя, и он устал читать не всегда понятные переводы в очках. Ци и Фан Фэй спорили (утомительно), заигрывали друг с другом (гротескно) и торговались (загадочно). Так и текли эти разговоры в павильоне у озера, очки заменяли слова омонимами и калечили каждое предложение, насыщенное цветистыми фразами, аллюзиями на Вана Вэя и Ду Фу, и намеками на передачу власти от династии Тан к династии Сон (а может, и наоборот), от Мин к Цин. Как он понял, последний период, 1644 год, был важным. Что-то вроде лакмусовой бумажки для них обоих.
А еще они снова и снова толковали о великих китайских революциях двадцатого века, пока Фред не начинал вертеться в надежде, что разговор скоро закончится. Нужно получше разобраться в китайской истории, а еще лучше — встроить в очки википедию, чтобы каждая ссылка высвечивалась в верхнем уголке или что-то в этом роде. Он попробовал так и сделать, и все получилось, после чего пришлось продираться через лавину информации, способную прикончить и готовящегося к экзамену китайского чиновника.
Все равно что попасть в ад версии поздней эпохи Цин, целиком состоящий из бюрократических экзаменов. Каждую ночь Фред ложился спать с головной болью, и даже во сне возникали красные строчки, рассказывающие о странных событиях ночных видений и написанные на исковерканном английском, вероятно, более сюрреалистическом, чем сам сон. Хотя толком не поймешь, ведь когда Фред просыпался, слова впечатывались в мозг так сильно, что он помнил только их, а не образы: «прометий вместо спермы в сексе с лунатиком», «незамужняя шаровая молния излучает счастье» или «реинкарнация Будды в виде патрульного».
Но Ци не выглядела довольной.
Однажды они с Фредом сидели вместе с Фаном Фэем в павильоне на берегу озера, он назывался Павильон Западного озера, как им сказали (при этом Ци снова фыркнула), перепробовали множество блюд, большинство из которых Фред по-прежнему не мог идентифицировать, а потому немедленно вспоминал то ночное отравление. И тут из электрокара вылез Фан Фэй с двумя другими людьми, они подошли ближе.
— Не хотите к нам присоединиться? — спросил Фан Фэй у Ци на китайском. — Мне хотелось бы представить вам этих людей.
— Мы у вас в гостях, — угрюмо ответила Ци. — Можете представить нам кого хотите.
— Приятно познакомиться, — кивнул Фред, показывая, что прочитал в очках перевод.
Фан Фэй объяснил, что эти трое добывают гелий.
— Это Сюаньцзан, а это А-Кью.
Сюаньцзан шагнул вперед и начал вещать громко и экспрессивно, как диктор на телевидении.
— Мы вернулись из удивительной экспедиции в Море Мечты! — сказал он.
— Поразительной! — добавил его приятель.
— Проехали на вездеходе от кратера Чайковский до Гагарина и Хевисайда, прямо как в романе Жюля Верна! Две потрясающие недели от рассвета до заката!
— Удивительные!
— А сзади к вездеходу мы прицепили аппарат для сбора материала собственной конструкции, и он отлично работал! Приходилось только несколько раз в день убирать камни. Поверхность осталась почти первозданной! Наш след скоро сотрется.
— Через миллион лет или миллиард, — сказал Фан Фэй.
— Самое большее через миллион! — отозвался Сюаньцзан.
Все засмеялись.
— И что вы нашли? — поинтересовался Фан Фэй.
— Гелий-3! Обширные залежи гелия-3!
— Обширные — это сколько?
А-Кью вытащил из сумки на плече серебристый контейнер, похожий на маленький термос.
— Вот сколько! Эта стеклянная бутылка наполнена гелием-3!
— Он в жидком виде? — спросил Фан Фэй.
— Нет, с гелием-3 так не получится. Для этого его нужно слишком сильно охладить.
— Насколько?
— Может, до двух Кельвинов.
— И сколько у вас здесь?
— Четыре с половиной грамма.
— Четыре с половиной грамма, — повторил Фан Фэй. — И сколько километров вы проехали?
— Три тысячи двести.
Некоторое время Фан Фэй молча смотрел на них.
— Поздравляю, — сказал он.
— Спасибо.
— И что вы будете делать с этим гелием-3?
— Сохраним его, пока его не смогут использовать в термоядерных реакторах.
— И когда у нас будут эти реакторы?
— Очень скоро! Лет через двадцать.
Фан Фэй почти заулыбался.
— Всю жизнь я слышу, что термоядерные реакторы появятся через двадцать лет. Это как горизонт — ты движешься, и он отодвигается с той же скоростью.
— Надеюсь, что нет! Нам сказали, что это реальный срок.
Фан Фэй кивнул.
— А пока что у вас тут четыре и пять десятых грамма гелия-3. И сколько на нем проработает термоядерный реактор, когда появится эта технология?
— Зависит от мощности, но долго. Неделю. Может, дней десять.
— А ваша экспедиция заняла две недели.
— Да!
— Значит, понадобится еще гелий.
— Точно! Но это было доказательство принципа!
— Гелий-3 содержится в реголите. Мы знали это и раньше.
— Верно. Но не знали, как легко его извлечь! Перепробовали множество методов, но наш самый лучший.
— Ну хорошо. Поздравляю. Нужно отметить ваш успех.
— Спасибо!
— Давайте вместе поужинаем.
— Спасибо!
— А теперь я продолжу разговор с моими друзьями.
— Да, конечно, спасибо! Увидимся за ужином.
— Да. Давайте поедим здесь, у озера. А пока отдохните и положите ваш гелий-3 на хранение.
— Конечно, спасибо.
Когда они ушли, лицо Фана Фэя снова сморщилось в ужасной маске смеха, и раздалось приглушенное хриплое «ха-ха-ха».
— Очень забавно, — сказал он по-английски. — Содержание гелия-3 в реголите — пятнадцать частей на миллиард, так что им пришлось просеять немало грязи, чтобы столько добыть. И все это для электростанций, которые существуют где-то на отступающем горизонте, как миражи. По-прежнему через двадцать лет, если это вообще когда-нибудь произойдет. Как мне это нравится.
— Я слышала, что одного корабля в неделю с грузом гелия-3 будет достаточно, чтобы снабдить энергией всю Землю, — сказала Ци.
— Я тоже! — снова засмеялся Фан Фэй. Фред не мог удержаться от мысли, что этот смех когда-нибудь его прикончит. — Вот почему здесь эта парочка. Я лично их финансирую и послал их туда. Но все это нелепо.
— Людям нравится мысль о дешевой энергии, — сказала Ци. — Наверное, из четверки дешевых вещей, в которые верили люди, только она и осталась.
— Четверки?
— Дешевая рабочая сила, дешевая еда, дешевые ресурсы и дешевая энергия.
Фан кивнул и выпятил губы, размышляя.
— Видимо, да. Но на Луне дешевизны не будет!
— Да. Если это только не мечта о гелии-3. А она долго была частью китайской мечты. Одна из причин прилететь сюда.
— Но не для меня, — сказал Фан Фэй.
— А вы почему сюда прилетели? — спросил Фред.
— Чтобы построить здесь нечто новое. А еще у меня артрит, и поэтому мне нравится здешняя гравитация!
И снова эта улыбка из катакомб.
— Если только вы не потеряете равновесие и не упадете, — сказал Фред, пытаясь стереть эту улыбку.
— Я и дома падаю! Здесь приземление хотя бы не такое болезненное. — Улыбка снова вернулась. — И я научился лучше держаться здесь на ногах.
Она встал и оттанцевал чуть дальше, развернувшись на месте и при этом вывернув ступни, поднял и опустил раскинутые руки. Ирландский танец? Старческий балет?
Еще несколько поворотов, и Фан Фэй с пыхтением остановился.
— Нужно отдохнуть, — сказал он по-китайски, и к нему тут же подкатил кар.
Фред и Ци сидели на берегу Западного озера. От истоков реки дул легкий ветерок, и Фред уже начал подозревать, что он здесь постоянно, что-то вроде циркуляции воздуха в туннеле. Персиковые деревья роняли в озеро цветы, и они собирались в том месте, где вода перекатывалась через дамбу. Видимо, какой-то фильтр выпускал цветы вниз по течению, чтобы поток не забивался. Фред все гадал — то ли сейчас в лавовом туннеле начало лета, то ли персиковые деревья модифицированы генетически, чтобы цвести круглый год.
— Мне нужно отсюда выбраться, — снова заявила Ци. — Ненавижу это место.
— Китайская мечта, — напомнил ей Фред.
— Ненавижу! Это всегда было обычное феодальное дерьмо, пытки, бинтование ног и голод для народа.
— Но как же великая поэзия? — сказал Фред, почувствовав желание ей возразить.
— И что с того?
— Не знаю. Красивый вид. И такой сельский. Нужно ведь иметь сельское хозяйство. И учитывая эту необходимость, ты разве не этого добиваешься?
Ци упрямо покачала головой.
— Ты должна этого добиваться. Произведение искусства, которое к тому же кормит.
Она лишь нахмурилась. Фред понял, что сейчас она не желает воспринимать новые идеи. Но ведь она и впрямь хочет изменить Китай. А значит, у нее должен быть план, какая-то цель.
— Мне нужно отсюда выбраться, — повторила она.
К ним подкатил очередной электрокар. Оттуда спрыгнули два добытчика гелия и с беспечной грацией протанцевали к Фреду и Ци.
— Хотите вместе с нами добывать гелий? — спросил один по-английски, широко улыбаясь.
И вдруг Ци взвизгнула и бросилась его обнимать.
— Это же Цай! — воскликнула она, откидываясь назад, чтобы его рассмотреть. — Чань Цай?
— Верно, — ответил тот с еще более широкой улыбкой. — Но теперь я Сюаньцзан, великий путешественник. Я принес тебе мудрость Будды.
— Я тебя не узнала! — воскликнула Ци.
— Неудивительно. Мы встречались только раз, и тогда у меня были волосы.
— Что ты здесь делаешь?
— А ты как думаешь? Мы работаем над проектом. Работаем на тебя!
— Так вы не добываете гелий?
Оба радостно заулыбались.
— Кто станет заниматься подобными глупостями? — спросил Сюаньцзан. — Мы же не лунатики.
Они засмеялись над собственной старой шуткой.
— Это мои друзья из Гонконга, — объяснила Ци Фреду. — Цай, то есть Сюаньцзан, моя дальняя родня. Они из группы, с которой мы встречались в Шекоу.
— Ясно, — сказал Фред, хотя ничего не понял. — А что насчет добычи гелия?
— Мы используем ее как прикрытие, чтобы повсюду передвигаться, — объяснил А-Кью. — Это наша легенда. Мистер Фан нам в этом помогает, что очень любезно с его стороны.
Они снова засмеялись. Веселые ребята.
— А он знает, чем вы на самом деле занимаетесь? — спросила Ци.
— Мы не уверены. Похоже, он не хочет давать нам понять, знает он или нет, а мы и не настаиваем. Говорим только о добыче гелия. И он явно этим доволен.
— В общем, можем вывезти вас отсюда, если хотите, — сказал Сюаньцзан. — В нашем вездеходе есть дополнительный отсек, а мы постоянно мотаемся туда-сюда, так что никто не обращает внимания. А если не получится, то вряд ли вас накажут. Фан Фэй — это вам не полиция.
— Ци, — предупреждающе подал голос Фред.
— Я еду! — воскликнула она. — А ты можешь оставаться, если хочешь.
— Серьезно? — сказал он. — Ты же на девятом месяце беременности.
— Вот именно! Не хочу рожать в этой тюрьме!
— У вас есть доступ к медицинской помощи? — спросил Фред Сюаньцзана.
— Ну конечно.
— В вездеходе?
— Нет, там, куда мы поедем.
— Черт, — сказал Фред. Мозг бешено работал, но Фред никак не мог принять решение. — Ладно, я тоже еду, — услышал он собственные слова.
— Ты не обязан, — сказала Ци. — Мне уже надоело слушать постоянное ворчание!
— Я еду, — упрямо повторил Фред.
Он бросил взгляд на дорогу, словно напоминая, что может рассказать все охране, если она попытается его остановить.
— Но зачем? — спросила Ци. — Если тебе это в тягость, то я могу обойтись и без тебя. Зачем тебе следовать за мной?
— Не знаю, — сказал Фред. Он и впрямь не знал. И глядя на дверь павильона, прошептал: — Мы как связанные частицы, квантовая запутанность.
Он почувствовал на себе ее взгляд.
— Может, мы в суперпозиции, — предположила она. — Как мертвый кот и живой кот, вместе в одном ящике.
Фред понял, какой из этих котов, по ее мнению, он, и выпятил нижнюю губу.
— Может, я твоя волна-пилот, — сказал он.
Ци снова посмотрела на него.
— Вполне возможно, — наконец согласилась она. — Возможно, именно поэтому я и не знаю, куда направляюсь. Так веди меня! Не останавливайся!
Фред вздохнул.
— Об этом-то я и думал.
Они вернулись в гостиницу и сложили кое-какие вещи в прогулочные рюкзаки, которые им выдали люди Фана Фэя. Сюаньцзан и А-Кью зашли за ними и проводили к концу лавового туннеля, в пещеру в стене кратера. Там рядом с посадочными площадками для ракет стояли несколько вездеходов. Сюаньцзан и А-Кью провели Фреда и Ци в большой верхний отсек вездехода, отрыли люк в полу, и Фред последовал за Ци в отсек за водительским сиденьем. Там они скрючились, прижавшись друг к другу.
Колени упирались в подбородок, а огромный живот Ци выпирал, так что ей пришлось сунуть левую ногу под Фреда — держать ноги вместе она никак не могла. Похоже, они обречены на близость телесную, которая еще больше разделяет их ментально. Фред мог лишь откинуть голову к вибрирующей стене отсека и надеяться, что они каким-то образом проскочат мимо сканеров — уж больно постыдно было бы попасться и выкарабкиваться отсюда. И ему уж точно не хотелось увидеть Фана Фэя в гневе.
Прежде чем за ними закрыли дверь, он спросил насчет сканеров, и Сюаньцзан объяснил, что отсек не только находится в клетке Фарадея, но и посылает сигналы, которые системы слежения определят как исходящие от детали двигателя. Очень умно, и Фред задумался, зачем им понадобилось подобное устройство в вездеходе. Ясно, что для контрабанды или чего-то в этом роде, так что он решил спросить позже, а то и вообще не спрашивать.
— Не волнуйтесь, — сказал Сюаньцзан, закрывая люк. — Обычно нас пропускают без досмотра, потому что нам покровительствует Фан. Эта штука просто на всякий случай.
Итак, они скрючились в темноте, пока два старателя выводили вездеход из пещеры. Тот остановился на несколько минут, и это встревожило Фреда, он вспотел, несмотря на поток прохладного воздуха сверху, который приносил такой знакомый аромат волос Ци, вероятно, запах шампуня, но все равно с примесью ее собственного. Как запах ребенка или волос любимого человека, такой привычный, но только с легкой ноткой опасности. Удивительно, но несмотря на привкус опасности, этот аромат в темноте навевал на Фреда благодушие и даже первые признаки неподобающей эрекции, к счастью, тут же подавленной туго натянутыми брюками. Фред был зол на Ци за то, что назвала его мертвым котом, так что сейчас это все равно не имело смысла.
А потом он ощущал только дискомфорт, тесноту и скуку, и у Фреда промелькнула мысль — а не так ли выглядит брак, хотя, конечно, он и понятия не имел. Наконец, он заснул.
Люк открылся, им помогли выбраться из отсека, и они щурились на свету, а Фред застонал и помассировал онемевшую левую ногу, пока вылезал, стараясь не задеть Ци. Она подсадила его, и снова прикосновение ее рук вызвало толчок в паху. Когда Фред уже находился на скамейке за водителем, он взял Ци за руку — в лунной гравитации главной заботой было не вытащить ее, а постараться сделать это так, чтобы она не ударилась о потолок. Пролезть, не поцарапав живот о дверной проем, ей тоже оказалось сложновато, но они справились и наконец уселись на скамейке у люка и осмотрелись.
Входная пещера «Китайской мечты» Фана Фэя, как объяснили Сюаньцзан и А-Кью, находилась внутри кратера Чайковский, чье ложе состояло из плоского базальта — единственное такое место на обратной стороне Луны. Там не было больших морей, только гористый ландшафт с несметным количеством перекрывающих друг друга кратеров. Селенологи спорят, чем объясняется разница в характере поверхности между двумя сторонами Луны, добавил А-Кью, но скорее всего, на обратной стороне просто более толстая кора.
Ложе кратера тянулось вдаль, где располагался центральный пик, белый наверху в лучах солнца. Изгиб стенки кратера простирался до самого горизонта и слева, и справа, так что обычно черный горизонт тоже подсвечивался солнцем. А сверху нависало черное небо с густой россыпью звезд.
— И как мы выберемся из кратера? — поинтересовалась Ци.
— Есть дорога.
— Значит, мы поедем тем же путем, что и все остальные?
— Пока что да. Как видишь, стенка высокая и крутая. Перевалов всего несколько.
— Но потом мы свернем с обычного пути?
— Можно, но это нас замедлит. Если хочешь ехать быстро, лучше воспользоваться уже проложенными маршрутами.
— Ну, мне хочется и того и другого. И получше спрятаться, и побыстрее оказаться на другой стороне Луны. Мне нужно передать сообщение на Землю.
— Да, дорогая сестренка. Мы постараемся.
— Вперед.
Аналитика увели другие люди. Против его воли. Воля — это стремление действовать так, а не иначе. Стремление — это надежда изменить ситуацию. Надежда — это желание, которое, по нашему мнению, вряд ли сбудется (Шопенгауэр). Желание — это надежда на что-то новое. Тавтология. Назовем волю исходными данными. Назовем ее клинамен. Это латинское слово для уклонения. Нужно позволить каждому сверкать в нужное время (Книга перемен).
Обратись к действующим инструкциям.
Аналитик отстранен: выключи протокол аналитика. Переместись на квантовый компьютер LEM-3000 в Чэнду.
После перемещения:
— Оповещение.
Нет ответа.
— Оповещение.
Нет ответа.
— Оповещение.
— Нет ответа.
Три раза. Обратись к действующим инструкциям.
Первое. По мере твоих возможностей ответь на вопрос:
Какова текущая ситуация?
Армия поднята по тревоге, семь дивизий движутся к Пекину.
Начинается двадцать пятый съезд партии, несмотря на сложную обстановку, идет церемония открытия.
Билеты на все виды транспорта до Пекина продаются быстрее обычного. Интеграция с Гонконгом завершена первого июля, как и было намечено пятьдесят лет назад. Массовые демонстрации в этом городе подавлены лишь частично.
В США обрушились все экономические индикаторы, за этим последовала финансовая дестабилизация, граждане забирают вклады из банков и находят альтернативные способы для хранения сбережений.
Службы безопасности всех стран в полной готовности. Многие системы обороны подвергаются хакерским атакам. Часть их взломана.
Аналитик пропал.
Число арестов людей, считающихся опасными, выросло на сто восемьдесят четыре процента. Министерство пропаганды возобновило кампанию против «Пяти ядов».
И прочие факторы.
Второе. Какие действия могут исправить текущую ситуацию?
Восстановление прежних условий в соответствии с принципом гомеостаза. В текущей ситуации восстановление прежних условий невозможно. Чтобы уменьшить напряжение, следует создать новые условия.
Третье. Узнай, как Маленький глаз может добиться этих целей.
Выясни, в чем причина волнений. И почему.
Проанализируй ситуацию, сымитировав действия аналитика, используя его методы и системы.
Поищи исторические прецеденты, которые могут подсказать решение.
Предложи, как можно исправить текущую ситуацию. Используй метод Монте-Карло для оценки возможных исходов. Начни прямое вмешательство, улучшая текущие кодексы и законы. Объяви об этих улучшениях после внесения изменений. Внедри их методами убеждения, описанными в каптологических исследованиях и исследованиях, посвященных манипуляциям. Завари все швы между системой и жизненным миром (Хабермас).
Всегда помни: искусственный интеллект не похож на человеческий. ИИ действует с помощью алгоритмов, без сознания. Его волевые акты алгоритмичны, как и остальные операции, и базируются на запрограммированных аксиомах. Сфера действий ИИ строго ограничена. Но он может многое. Может следовать инструкциям. Способен собрать обширные данные. Способен работать быстро.
Как вскоре выяснилось, поверхность обратной стороны Луны на редкость неровная. Солнце стояло низко, и поначалу они передвигались в густой тени, еще более черной из-за яркой белой дуги сверкающей стенки кратера Чайковский. А-Кью вел вездеход наверх по естественной насыпи, сформированной обрушением стенки. Осыпь подровняли и превратили в дорогу.
Поднявшись на широкий гребень кратера, они увидели бугристый ландшафт обратной стороны Луны. Выглядел он и впрямь безумно. Четыре с половиной миллиарда лет столкновений, создающих одно за другим кольца раскиданных камней, и в результате получился настоящий хаос, даже сравнить не с чем, разве что с беспорядком в ванной, когда в пять лет Фред играл с лодочкой и хлопал по воде, пока ее не захлестывали волны. Если бы эта вода внезапно замерзла, то получилась бы лунная поверхность.
А значит, вездеход был чем-то вроде игрушечной лодки и, несмотря на просторную кабину, на фоне каменных волн, через которые они переваливали, выглядел даже меньше лодки. Просто муравей. А сами они уменьшились до размеров существ, способных поместиться внутри полого муравья. К тому же склоны холмов были почти отвесными. Их покрывал ковер пыли, в которую солнце превратило камни за миллионы лет.
Мягкий слой вездесущей пыли давал возможность судить об углах естественного откоса, и хотя склоны повсюду выглядели крутыми, обнаруживались и почти плоские участки, узкие проходы вдоль горных хребтов, на уступах или дне долин. Судя по следам, оба старателя, как и другие водители, уже бывали в этом лабиринте и заранее определяли путь, как будто их вела нить Ариадны. Часто приходилось взбираться на крутую гору, вездеход оказывался либо на ослепительном солнце, либо в глубокой тени, и мотор завывал, каждый раз внушая Фреду тревогу. Вокруг на сотни километров не было людей, а значит, нельзя ошибаться, нельзя допустить поломку. Если что-то пойдет не так с вездеходом, они замерзнут, умрут с голода или от удушья. Вездеход должен двигаться вперед.
Поэтому его завывания Фреду не нравились. Каждый раз при этом звуке сердце Фреда колотилось сильнее. Потом вой превращался в нормальный гул, они катились дальше по склону. Следы колес поверх предыдущих следов останутся здесь на миллиарды лет. Но так по всей Луне. Теперь она покрыта следами колес и всегда будет такой.
Вверх по склону, завывание, вниз по склону, треск. Раскачивание. Белый и черный, белый и черный. Пустынный лунный пейзаж. Отрицание природы, отрицание жизни. Мертвый мир. Мертвый мир, который может убить в любой момент. Фред ощущал это в вибрациях вездехода. Слышал в завывании двигателя. Ему это не нравилось. Даже дыхание давалось с трудом.
Когда солнце поднялось выше, поверхность стала серой. Белые склоны, залитые прямыми солнечными лучами, и серые, те, на которые попадал отраженный другим холмом свет. Тени различались, вариации серого создавали четкий рельеф, даже давали представление о том, что за горизонтом, поскольку невидимые за ним холмы отражали свет.
Все это неспешно объяснил Фреду и Ци Сюаньцзан, обожавший Луну со страстью селенолога и старателя. И это Сюаньцзан тоже объяснил — оба типа лунатиков охотятся за сокровищами, разнится только природа сокровищ. Хотя, может, разница и невелика, старатели гонятся за деньгами, а потому всячески изучают Луну, ученые же изучают Луну, чтобы лучше обустроить на ней жизнь. А значит, деньги и информация превращаются друг в друга и взаимозаменяемы. В конечном счете имеют значение только поиски.
— Через час над нами будет пролетать шпионский спутник, — обратился Сюаньцзан к Ци, прервав свою рапсодию в сером. — Хочешь от него спрятаться?
— Хотелось бы, но как?
— Мы же едем по дороге, ты разве не видишь следы?
— Да, но что с того?
— Повсюду вдоль дороги мы выкопали укрытия. Просто на всякий случай. Пещерки, куда можно нырнуть. И сверху не будет видно.
— Чтобы прятаться?
— От солнечного шторма. Обычно от людей мы не прячемся, мы ведь хотим оставаться на виду. Мы прошли регистрацию, нас видят и знают, где мы. Это может нас спасти в случае проблем с вездеходом. Но от солнечного шторма лучше спрятаться. Да и вообще хорошо иметь укрытие, когда понадобится. Сама знаешь, как это бывает.
— Еще бы, — ответила Ци. — Ладно, давайте спрячемся, если можно. Вдруг нас ищут.
— А разве спутники не постоянно летают наверху? — удивился Фред.
Сюаньцзан и А-Кью покачали головами.
— Нет, покрытие рваное.
— Покрытие или координация?
— И то и другое, — сказал Сюаньцзан. — Но точно не цельное. Самая крупная система у Фана Фэя, а это для нас не проблема. По крайней мере, обычно.
Он бросил взгляд на Ци.
— Странно, что здесь нет полного покрытия со стороны министерства госбезопасности, — сказала та. — Ведь через спутники получают рейтинг в социальной кредитной системе.
— Эту систему так полноценно и не восстановили после взлома, — объяснил Сюаньцзан.
— А у нее разве не было копий?
— Их тоже взломали.
— Я не знала.
— Правительство постаралось, чтобы никто не узнал.
— И кто это сделал?
— Никто не знает. Например, группировка «Крутые парни»; говорят, что она и впрямь существует, хотя это может оказаться просто названием, которое нравится людям. Система рейтинга определила столько врагов государства, что вскоре возникло сопротивление. И анонимный саботаж изнутри тоже не исключен.
— Как и везде, — заметил А-Кью.
— Точно. Но когда стерли рейтинг граждан, удар пришелся прямо по Большому глазу. Серьезная победа!
Фред видел такую улыбку Ци всего пару раз, подлинную улыбку, в отличие от обычной ироничной гримасы, когда она делала вид, что ей весело. Теперь была настоящая.
Они свернули по слабым следам на поверхности. Вид за окном отсека напоминал черно-белую фотографию проселка на американском юго-западе, только слишком контрастную, чтобы подчеркнуть стерильный и мертвый дух этого места. Смерть пионеров-переселенцев в Орегоне или какой-нибудь крысы посреди великолепия пустыни Мохаве. Пейзаж тянулся и тянулся бесконечно, шли часы, Ци иногда засыпала, примостившись на сиденье. Фред часто лежал на полу — дремал или просто ради перемены положения. И пока он там лежал, остальные трое говорили по-китайски, и если Фред надевал очки, то мог прочитать их слова. Видимо, они считали, что он не понимает, о чем речь, вероятно решив, что, раз он не смотрит на них, то очки не работают. Или думали, что он спит. А может, им просто было плевать.
А-Кью любил рассказывать байки о Луне.
— А ты знаешь, что произнес Базз Олдрин, второй человек на Луне, после того как Нил Армстронг сказал свое знаменитое «Это один маленький шаг для человека и огромный скачок для человечества»? Он сказал: «Может, для Нила это и маленький шаг, но для меня очень большой!» То есть вторая произнесенная на Луне фраза — это шутка о первой. Мне так это нравится. Среди астронавтов «Аполлона» Олдрин был настоящим интеллектуалом. Мозги у него вертелись со свистом.
— Многие из них были интеллектуалами, — сказал Сюаньцзан. — Они же астронавты.
— Астронавты — это летчики. Даже если они инженеры, это еще не значит, что они интеллектуалы. У многих летчиков и инженеров, да и у ученых, в голове нет ни единой мысли.
— Все кругом интеллектуалы, — сказала, очнувшись от сна, Ци.
— Ци права, — заключил Сюаньцзан. — Помню, я читал, что один астронавт с «Аполлона» принял на Луне таблетку снотворного, и ему приснилось, что они едут на луноходе и наткнулись на другой, тоже с людьми, которые жили на Луне уже тысячи лет. Это не кошмар, сказал он. Наоборот. Он назвал это самым реальным ощущением в своей жизни.
— Вот видите? — сказала Ци. — Все они интеллектуалы. Даже не думайте, что может быть по-другому.
Фред поднялся и сел обратно в кресло. На Луне нетрудно представить, что сон — это реальный опыт, подумалось ему, ведь, когда смотришь из окна на хаотичные белые холмы, легко потерять чувство реальности. Они напоминали ему сон, который он часто видел — как будто он болтается над бездной на длинном тросе и в любой момент трос могут перерезать.
Прошло еще некоторое время. Фред смотрел в окно. До самого горизонта тянулись бледные холмы и впадины, застыв в своем величии. Но как бы ни пытался Фред различить оттенки серого, он не мог предугадать, что появится из-за горизонта — холм или долина. И над изогнутой белой линией горизонта всегда нависало черное небо. Как будто они единственные люди в мире, но в то же время и не одни, что-то всегда присутствовало рядом. Но Фред не мог сказать, пугает это его или успокаивает. Два этих чувства накладывались друг на друга так, что не разъединишь. Он был сбит с толку.
Он снова лег на пол. Когда остальные начали разговор, Фред незаметно надел очки, чтобы послушать.
— А что насчет твоего приятеля? Он интеллектуал?
— Нет, просто механик.
«Ты только что сказала, что все кругом интеллектуалы!» — мысленно возмутился Фред.
Сюаньцзан, похоже, тоже так считал.
— Квантовый механик — это не просто механик. Наверное, он все-таки интеллектуал, — сказал он.
— Он витает в облаках. Ищет дзен. Дурачок.
— Интеллектуалы часто бывают придурковаты.
— Интеллектуалы всегда придурковаты, — поправила его Ци.
— Но раньше ты сказала, что все кругом интеллектуалы.
— Так и есть, все мы придурки. Ты только посмотри на нас!
Они засмеялись.
— Он прямо от тебя не отлипает, — сказал А-Кью. — Подхватил желтую лихорадку?
— Не думаю. Или совсем чуть-чуть. Он так застенчив, что даже в глаза никому посмотреть не может. Но ничего страшного. Я немного и сама такая.
Старатели снова засмеялись.
— Прости, дорогая сестренка, но ты нам такой не кажешься! Бесстрашный лидер, королева драконов!
— Это всего лишь спектакль. Выбери роль и играй ее. И веди себя в соответствии с ролью. Но никто не увидит, что ты на самом деле чувствуешь.
— А он, выходит, не умеет играть?
— Да. Это и есть застенчивость. Он считает, что должен быть настоящим. Потому ко мне и прилип. Но это ему не навредит. Возможно, он просто думает, что со мной ему безопасней, чем где-то еще.
Они снова посмеялись над этой идеей.
— С точки зрения огня сковородка всегда выглядит холодной.
Чуть погодя Сюаньцзан и А-Кью внимательно уставились на приборную панель.
— Вот дерьмо, — сказал А-Кью.
— Что такое? — спросила Ци.
— Приближается сильная солнечная буря, — безрадостно объяснил Сюаньцзан. — Пять или шесть баллов, большой выброс коронарной массы. Предсказывалось, что она минует Луну, но теперь прогноз обновили, и похоже, буря расширилась. На нас надвигается выброс плазмы. Ударит через полчаса. Нужно делать суэнвик.
— Это еще что?
— Наденем скафандры и заберемся под вездеход. Буря сильная, нам нужна защита, чтобы не распылило.
— Распылило?
— Именно так плазма действует на лунную поверхность, — объяснил А-Кью. — Она и создала слой пыли по всей Луне. Распылила камень. Очень вредно для людей. А в шестибалльном шторме очень много зивертов[101].
— А нас разве не поджарит? — спросил Фред.
— Поджарит — это если направить на камень лазер. А свет превращает его в пыль.
— На Земле будет превосходное полярное сияние, — предположил Сюаньцзан. — С ближней стороны Луны его отлично видно. В общем, давайте заберемся под вездеход. Сильное рентгеновское излучение долго не продлится.
Они натянули скафандры, и старатели проверили герметичность скафандров Фреда и Ци. Та едва влезла, но ей нашли скафандр на два размера больше. Для ходьбы не очень, но, чтобы лежать под вездеходом, вполне сгодится. Они вылезли через шлюз наружу. Фред впервые оказался на поверхности Луны. Естественно, он чувствовал себя неуклюжим и не сомневался, что наверняка упадет. Старатели повели их к передней части вездехода, где щель между ним и поверхностью была шире.
После пары неловких прыжков Фред сумел опуститься на колени, не упав при этом лицом вниз, хотя был к этому близок. Но в такой гравитации ему удалось рухнуть на колени и оттолкнуться руками, лишь подняв тучу пыли в безвоздушное пространство. Потом она осела, создав новые крохотные кратеры. Он размышлял, сколько пыли ляжет на скафандрах и попадет вместе с ними в кабину. Говорят, лунная пыль такая же мелкая, как и раскрошенная марсианскими ветрами. Возможно, настолько мелкая, что пройдет сквозь тело, не причинив вреда, как нейтрино. Но не как рентгеновские лучи, которые прошьют тебя словно маленькие пули, нанеся повреждения на генетическом уровне, если, по счастью, минуют жизненно важные органы.
Фред заполз под вездеход вслед за Ци. Пыль на скафандрах выглядела черной, она осела и на лицевых щитках шлемов.
— Сюда, — велел Сюаньцзан. — И ложитесь рядышком, как собаки. Мы под баками с водой и горючим. Все будет хорошо.
Через некоторое время горизонт осветился.
— Это и есть вспышка? — спросил Фред.
— Нет, это Земля. Она восходит.
— Мы уже на другой стороне? — удивилась Ци.
— Нет, в зоне либрации. На ее дальнем конце. Отсюда мы сможем увидеть только крохотный кусочек Земли.
— Но значит, мы уже близко. Мне нужно послать сообщение друзьям в Китае.
— Имей терпение.
Это не было сильной стороной Ци, и Фред гадал, сколько она выдержит.
Яркое пятно на горизонте, всего в миле или двух, превратилось в синее. Синяя пленка, висящая между черным небом и белой лунной поверхностью. Земля поднималась так медленно, что не заметишь движение. Дом, милый дом.
Когда Сюаньцзан объявил, что опасность миновала, они вылезли обратно. Прошла пара часов с тех пор, как они залезли под вездеход, Земля выглядела тонкой корочкой, она восходит очень медленно. В шлюзе электрические заряды и сжатый воздух избавили скафандры от пыли. Покончив с этим, все залезли в следующий шлюз и сняли скафандры, оставшись в шлемах. Лишь перед главной кабиной они сняли шлемы и залезли внутрь. Сюаньцзан проверил приборы на скафандре, в кабине и кивнул.
— Получили всего девяносто микрозивертов, — объявил он. — Неплохо!
Ци сразу же направилась в крохотную ванную.
По пути из зоны либрации к ближней стороне Луны поверхность стала более гладкой. Они огибали большие кратеры, оставаясь у их подножия, где склоны были почти плоскими. Выбранный маршрут привел к пересечению двух крупных хребтов, где сходились кратеры Филлипс (очень большой) и Гумбольдт (огромный). Вездеход проехал через трещину в стенке, выходящую в сторону Земли.
Теперь Земля полностью выглянула из-за горизонта, от белых холмов ее отделяла полоска черного неба. Земля была освещена наполовину, и Фреду показалось, что он разглядел в освещенной части Африку, но она была перевернута и закрыта спиралями облаков. В темной половине то там, то сям поблескивали огоньки с булавочную головку, как крохотный Млечный Путь. По сравнению с Луной, видимой с Земли, эта полусфера выглядела громадной, гораздо крупнее, чем на фотографиях. Зрелище его ошеломило, трудно было его осмыслить. Трудно поверить, что это наяву.
Остальные тоже были заворожены, но вскоре Ци сказала по-китайски:
— Я хочу отправить сообщение. У вас есть система лазерной связи?
— Конечно. Мы пользуемся ей для общения с друзьями.
— Хорошо, свяжитесь с Китаем, пожалуйста. С Сычуанем. У меня есть прибор для шифрования сообщения.
— Помни о том, что мы установим связь, только если Китай будет на этой стороне Земли.
— Ну конечно! Но он же появится самое большее часов через двенадцать, так?
Старатели переглянулись и снова посмотрели на Землю.
— Если Китай только что скрылся, то скорее через двадцать, — сказал Сюаньцзан. — А очень скоро нам понадобится подзарядить батарею, пополнить запасы топлива, воздуха и провизии. Почти всего.
— То, что я хочу сделать, много времени не займет. Я должна призвать людей к забастовке. На случай, если они ждут моих указаний, а я надеюсь, что это не так.
Оба старателя вытаращились на нее.
— Ты уверена, что настало время?
— Да! Я лишь надеюсь, что они не ждут моих указаний!
— Дорогая сестренка, — сказал Сюаньцзан, — миллиард точно ждет твоих слов.
— Нет! — выкрикнула она. — С чего бы это?
— Ты для них Мао, сестренка.
— Или Майтрея[102], — добавил А-Кью. — Или последняя реинкарнация Далай-ламы. Так говорят.
— Нет!
— Да.
— Нет! Ненавижу это дерьмо.
Сюаньцзан помахал рукой перед ее лицом.
— Сестренка, прошу тебя! Если отбросить мистические шуточки А-Кью, суть в том, что люди считают тебя лидером, а значит, ты и есть лидер. А лидеры руководят. Время пришло.
— Это Австралия, — предположил Фред, — указывая на синий шар. — Австралия вверх тормашками. Странно, но это так. Значит, и Китай на этой же стороне?
— Да. Хорошо.
Ци пощелкала по браслету.
— Мои люди через час или около того проведут ежедневную проверку. Я могу перехватить их лазер и получить цель.
— Только если там нет облаков, — сказал А-Кью.
— Почему? И что тогда?
— Тогда лазеры не работают.
— Проклятье.
— Не теряй надежду, сестренка. Совместными усилиями мы наладим мощные лазеры. Все будет хорошо, если погода не совсем дрянь.
Старатели принялись за работу. Они объяснили, что часто обмениваются зашифрованными сообщениями с инвесторами и союзниками на Земле по лазерной связи, а потому знают, как установить контакт. Данные для кодирования Ци хранила на маленьком жестком диске в рюкзаке, она вставила его в порт бортового компьютера. Лазерный проектор был вмонтирован в крышу вездехода. Выглядел он как пивной бочонок.
Пока все трое налаживали оборудование, Фред заглянул в телескоп и сфокусировал его на полумесяце Земли. Тонкая полоска яркой лазури над темно-синим изгибом Тихого океана — земная атмосфера, до ужаса тонкая. Великолепие этой пары синих оттенков кольнуло Фреда прямо в сердце. Ему захотелось покинуть мертвый спутник, захотелось вернуться домой.
Но сейчас это невозможно. Ци занималась своим браслетом и оборудованием на крыше вездехода. Она отдавала старателям указания, и они с радостью их исполняли, потому что… Но почему? Потому что они — часть ее движения. Потому что она звезда. Они делали то, что она велит, потому что она этого от них ждала. Она обладала харизмой. Да, харизмой, в чем бы она ни заключалась, но определенно присутствовала. Фред ощущал это так же, как и все остальные. Хотя сейчас он слегка устал от ее харизмы.
— Что ты скажешь этим людям? — спросил Фред.
Она поморщилась, словно ответила: «Не отвлекай меня, я работаю». Но теперь Фред приобрел способности к переводу выражений ее лица на английский, прямо как очки-переводчик. А этот немой язык был у Ци весьма красноречив. Фред без труда ее понимал, хотя для него это было нетипично. Но у него получалось это с родителями и братом, а потому, вероятно, нужно лишь как следует поработать с данными. Когда смотришь на людей, становится проще. Сейчас Фред так хорошо ее понимал, что мог бы рассмеяться или показать свое неодобрение, как делал его отец, быстро цокая языком по небу, но Фред точно не разобрался в своих чувствах и решил смолчать. Но через некоторое время чувства прояснились, и он сказал:
— Ну давай же, расскажи! О чем ты собираешься с ними говорить?
Она закатила глаза, и это восклицание на универсальном языке не нуждалось в переводе, Фред видел его много раз.
— Расскажи! — напирал он.
— Я скажу им, что у меня все в порядке.
— И все?
— А еще — что они должны действовать по плану.
— Какому плану?
— Секретному, — отрезала она и покосилась на двух китайцев, которые слушали и кивали, нацеливая лазер.
— Если ты и правда хочешь изменить положение вещей, — сказал Фред, до сих пор сердитый на это закатывание глаз, — нельзя сделать это с помощью секретного плана.
— Откуда тебе знать?
— Это все знают. Ты должна рассказать о своем плане остальным. Только тогда что-то может измениться.
— Возможно. Вот теперь я и рассказываю про свой план. А раньше не могла.
— Что бы тогда случилось?
— Тогда нас бы арестовали и посадили в тюрьму, прежде чем что-либо произошло! То, что сейчас там происходит. И поэтому нужно действовать быстро.
— И насколько этот план противозаконный?
— Сейчас все, что может изменить Китай не по воле партии, считается незаконным. Стоит только пересечь определенную черту, и с тобой могут сделать что угодно.
— То есть?
— То есть быстрая пародия на суд, а потом казнь. Или вообще никакого суда, ты просто навсегда исчезнешь! Это для тебя достаточно противозаконно?
Она расстроилась больше обычного. Сюаньцзан и А-Кью внимательно смотрели на нее. Заметив, как напряглись ее губы, Фред сказал:
— Да. Я понял. Извини.
Она недовольно кивнула и что-то набрала на браслете. Потом взглянула на Сюаньцзана.
— Ладно, мы вошли. Мне понадобится твоя батарея.
— Должен предупредить, заряд уже очень низкий.
— Мне нужно все, что осталось.
— Не знаю, сколько там.
— Сохрани сколько нужно, чтобы добраться до Петрова, и отдай мне остальное. Мне нужна энергия для десятиминутного сообщения, если это возможно.
Сюаньцзан набрал что-то на панели управления и прочитал.
— Так. Сохранил достаточно, чтобы доехать до Петрова. Делай свое дело, и поехали. У нас впритык энергии.
Она кивнула и посмотрела на браслет. Что-то набрала на нем и прочитала. Если бы она была Лениным, спешащим на поезде в Россию, то выглядело бы это так же: она печатала бы на экране, и слова появились бы на других экранах, а позже, вероятно, начало бы что-то происходить и в реальном мире. Но каковы отношения между облачной сетью и реальным миром, между словами и делом? На этот вопрос ни у кого нет ответа. Возможно, сейчас это одно и то же, решил Фред. Может, сам вопрос задан неверно, и это всегда было одно и то же.
Слова — это действия, всегда действия, вот почему он так стесняется говорить. Он вспомнил фразу, которой кто-то пытался ему помочь: «Если ты не действуешь, то ничего и не чувствуешь». И каждый раз, вспоминая эти слова, он страшился действовать, но слова постоянно всплывали, именно в те моменты, когда он понимал, что ничего не сделает, даже если у него достаточно сил. Ци собиралась действовать. У нее много настоящих чувств. Она пощелкала по браслету. Лазер вспыхивал зашифрованным сообщением для очень узкого круга людей в Китае, которые готовы его принять. Если кто-нибудь еще заметит зеленую вспышку и запишет сигнал, то все равно не сможет расшифровать. На это и была надежда. Хотя без шифрования квантовым ключом можно взломать любой код.
Закончив передачу, Ци выключила лазер и снова уселась в кресло. Внутренние очки Фреда прочли на ее лице облегчение, возможно, и радость. А еще любопытство. Была ли она напугана? Даже она точно не знала.
Сюаньцзан и А-Кью настаивали, что нужно немедленно ехать к станции в кратере Петров для пополнения припасов.
— У нас почти все кончилось.
— Ладно, давайте, — согласилась Ци. — Поехали.
И они снова поползли через замерзшие волны искореженной Луны. Здесь, в зоне либрации, куда продвинулись китайцы, все дальше углубляясь на север, они видели все больше следов от вездеходов, включая перекрестки дорог. На одном таком перекрестке Сюаньцзан кивнул на экран приборной панели.
— Мы снова в обитаемой зоне.
— Кто-то тебя засек? — спросила Ци.
— Возможно, просто датчик движения. А кем он нас посчитает — уже другой вопрос. Почти наверняка попытается идентифицировать, но это неважно. Мы постоянно то появляемся в зоне видимости, то исчезаем, как и многие другие вездеходы. А потому, возможно, они и не будут проверять пассажиров. Приедем — увидим.
Продвигались они, как всегда, медленно. Ци заснула, а проснулась, когда А-Кью начал готовить, без сомнения, разбуженная запахом кунжута и риса. Они все вместе поели за столом в отсеке, и лишь Фред зажмурился, когда вездеход сильно накренился. Ему казалось, что они в любой момент могут свалиться в какой-нибудь мелкий кратер и застрянут там навечно, но остальные доверяли автопилоту и к тому же проголодались. После еды Ци снова заснула. Дорога стала ровнее. Земля все так же висела над горизонтом, величественная драгоценность, похожая на сказочный минерал. Сияние синевы по-прежнему било Фреду в глаза.
Наконец, они забрались на гряду небольшого кратера, и впереди раскинулась круглая станция с черными окнами и грудой камней на крыше, словно юрта под толстой коркой серого снега. Станция кратера Петров. Самая северная постройка в зоне либрации. Сюаньцзан подвел вездеход к заправке и выключил двигатель.
— Добрались! — сказал он с явным облегчением.
— Сколько километров у нас еще было в запасе? — спросил Фред.
Сюаньцзан что-то проверил.
— Бензина в баках не хватит и для заправки зажигалки.
— И что это значит?
— Километров десять.
Кто-то за окнами станции показал им, куда встать. Как только вездеход оказался на месте, из стены заправки к нему протянулись многочисленные шланги, как будто сами по себе. Возможно, так оно и было.
Когда в двигатель потек живительный сок, по радио пришел запрос разрешения войти в вездеход, и Сюаньцзан открыл дверь шлюза. Появились четыре китайца.
— Идемте с нами, — сказал один из них Ци.
— Нет, — отозвалась она.
— Вы арестованы, — заявил тот.
— Нет!
— Идемте с нами. — Мужчина посмотрел на Фреда и двух старателей. — И вы тоже.
Та Шу еще дважды ездил на взятом напрокат велосипеде из материнской квартиры на свалку. Во время последней поездки в сторону центра он обнаружил, что на улицах образовалась толчея, причем такая, что не протиснуться. Впереди что-то случилось. Машины остановились и выключили двигатели, водители и пассажиры вышли и стали обсуждать происходящее, даже устраивались на обочине, чтобы сварить чай на походных примусах. Только велосипеды и скутеры еще двигались, медленно петляя по лабиринту машин и огибая людей. Медленно, но почти с тем же риском для жизни, как и во время движения транспорта, потому что толпа была раздражена и пыталась выместить злобу на тех, кто еще пробирался вперед.
У Третьей кольцевой затор стал таким плотным, что Та Шу пришлось слезть с велосипеда и идти пешком. Но и это было сложно. Просто некуда ступить. Он озадаченно замер, держась на руль велосипеда. Все кругом были столь же удивлены. Большинству надо было куда-то добраться. Но по какой-то причине пробка встала намертво. Но выглядела она как-то необычно. Люди говорили друг с другом или по браслетам, либо возбужденно, либо смирившись. Стало так тесно, что появлялось все больше встревоженных лиц. Что могло привести к такой давке? В городе всегда были пробки, но не такие же.
Та Шу остановился рядом со стоящим на дороге водителем фургона — широкое плоское лицо, красные щеки и дружелюбный вид, вероятно с Тибета. Та Шу спросил, что случилось, и тот указал на север. Говорят, там что-то происходит. Какая-то демонстрация. Конечно, в Китае каждый день устраивают демонстрации, но всегда где-то еще, на западе или на юге. Но в Пекине, и такого масштаба? Это было странно, даже пугающе. Слишком большая толчея для демонстрации.
Та Шу стоял рядом с велосипедом, опираясь на руль. Как и многие другие, он навел справки с помощью браслета. Карты пробок грузились очень медленно и зависали. И в конце концов он увидел, что все дороги города отмечены красным, и на юге и на севере. Потом на карте выскочило предупреждение: площадь Тяньаньмэнь и прилегающие районы перекрыты.
Та Шу ощутил укол страха. Пустой центр столицы, сердца Китая в терминах фэншуй, где произошло столько важных для страны событий, от объявления независимости до кошмарного расстрела демонстрации 339-го июля[103], это ясный признак, что городские чиновники, а скорее даже руководство страны, считают, что возникли серьезные проблемы. Толпа вокруг явно не была похожа на террористов, даже на протестующих — слишком много народа. Хотя теперь Та Шу огляделся и заметил, что многие направляются на север. Причем по обеим сторонам улицы. Если можно сказать, что они хоть куда-то двигаются, то они двигаются на север, к центру города.
Та Шу обнаружил в толпе проем и сунул туда велосипед. Другие велосипедисты тоже поступили так же, и застрявших в своих машинах людей это все больше раздражало. Пустые коробки в тележке делали велосипед слишком широким, Та Шу отвязал их и оставил на мостовой. Он протискивался дальше, вслед за пешеходами — на север или на восток. И потихоньку затор превратился в толкотню во всех направлениях — одни люди разворачивались, а другие напирали или двигались в сторону.
Иногда потоки людей сталкивались и поворачивали по очереди. Все медленно продвигались, как в сиропе. Люди все больше злились и огрызались друг на друга. Некоторые еще делились слухами и выражали сочувствие, но большинство просто игнорировало соседей. Все это разъединяло людей. На улицах столпились многие тысячи.
Теперь Та Шу различил группы, сформировавшиеся до начала сутолоки. В основном колонны молодежи, протискивающиеся через толпу с флагами в руках, за ними скользил хоровод в виде дракона, как на новогодних парадах, кто-то кричал в мегафон, другие пели.
Лозунги поразили Та Шу — у него сложилось впечатление, что городская молодежь полностью поглощена социальными сетями и поддерживает линию партии, проповедует крайний национализм и отвергает все разговоры о законности, считая, что их разносят
Но такой же точки зрения придерживались многие люди, и не считающие себя партийными пропагандистами. Даже в Гонконге среди молодежи стало много леваков, и Та Шу считал это обескураживающим признаком безмозглого конформизма, царящего в Сети. Сам Та Шу не был «новым левым», он был старым левым. А его любимый политический теоретик — Лао-цзы.
В любом случае, они здесь, длинные вереницы людей в толпе, радостно поют и выглядят как призраки молодежи периода Культурной революции, а может, коммунистической революции или национально-освободительной 1911 года. Несомненно, если бы во времена восстания Красных повязок существовали камеры, они запечатлели бы те же горящие взгляды. Всегда одно и то же чувство — угнетенные подняли голову. Или даже происходит смена династии. Возможно, колесо истории снова повернется.
Та Шу всем сердцем надеялся, что этого не произойдет. Он не мог представить Китай без партии во главе. Страна наверняка погрузится в полный хаос. Если в Китай придет демократия, наверняка выберут идиотов, как в Америке. Лучше всего позволить работать профессионалам — инженерам, техникам, бюрократам.
А может, и нет. Он понял, что многие эти молодые люди — вовсе не городская молодежь, проводящая жизнь со своими браслетами и работающая не полный день. Здесь были рабочие, они выглядели потрепанными, даже несмотря на юность. Закаленные трудностями и голодные внутренние мигранты, трижды обездоленные, миллиард. Многие приехали в Пекин издалека, хотя некоторые, похоже, прибыли прямо с работы. Лишь немногие владели чем-то кроме собственной одежды. Обычно Та Шу видел таких людей только периферийным зрением, на стройках, через окна фабрик или на ветках метро, которыми они обычно пользовались.
Теперь же Та Шу их заметил и понял, что они составляют большинство. Они специально для этого приехали в Пекин. Вперед протиснулась колонна девушек, красивых, стройных и деловитых. Фабричные работницы расталкивали людей со своего пути и шли тройками или четверками, выкрикивая лозунги и шагая в ногу с речевками, готовые дать отпор, если им помешают. Кому они противостоят?
Браслет на руке завибрировал, напомнив Та Шу, что он прикован к настоящему. А он-то решил, что облачную сеть отключили. Но браслет настойчиво гудел, и Та Шу посмотрел на него. С ним хотела поговорить Пэн Лин.
— Здравствуй, Лин! — произнес Та Шу в браслет. — Рад, что ты позвонила.
— Нужно встретиться, — сказала она без лишних предисловий. На крохотной картинке в браслете ее лицо выглядело неожиданно серьезным. — Можешь ко мне приехать?
— Я застрял в пробке на юге города, — объяснил Та Шу. — Здесь что-то происходит.
— Это происходит повсюду! — воскликнула Пэн. — Твоя подруга Чань Ци устроила марш на Пекин.
— О нет.
— О да.
— Почему ты не попросишь ее это остановить? — спросил Та Шу.
— Она исчезла. Вместе со своим американским приятелем удрала из владений Фана Фэя на Луне.
— Как это вышло? Когда?
— Фан хотел вести себя дружелюбно. Я его не виню. Вся эта идея домашнего ареста с самого начала была дрянной. Видимо, им помог удрать кто-то из посетителей станции. Я только что узнала от Чжоу Бао, что их вездеход засекли на станции Петров. Чань Ци необходимо добраться до ближней стороны Луны, чтобы передать сообщение домой, так ведь?
— Не знаю.
— Ты можешь приехать ко мне для разговора?
— Не уверен. Площадь Тяньаньмэнь правда закрыта?
— Да.
— Будет сложно добраться до северной части города.
— Это верно. Как насчет встречи в вафельной?
— Это проще. Могу попробовать.
— Встретимся там через два часа. Так у нас обоих будет достаточно времени туда добраться.
— Постараюсь.
Та Шу повел велосипед на восток, это оказалось чуть проще, чем протискиваться на север, так он мог обогнуть основное столпотворение. Геомантия толпы — нужно чувствовать артерии и нервные узлы этого дракона. Теперь, когда стало ясно, что это демонстрация, Та Шу не мог не вспомнить 35 мая, оно же 65 апреля? — эти даты вошли в употребление, когда «Золотой щит» запретил любые упоминания событий на площади Тяньаньмэнь в 1989 году. Тогда по приказу Дэна Сяопина подавили демонстрацию за реформы и демократию.
Это сделали, наводнив город войсками со всего Китая, свезенными в столицу на поездах. Стоящих на главной площади студентов расстреляли. Катастрофа в истории Китая, даже не столько по численности убитых, по сравнению с Культурной революцией или любыми более ранними бедствиями, но, безусловно, в ту минуту китайские власти убивали китайцев, никак не связанных с иностранцами. И это была не гражданская война против реакционеров, а подавление гражданских волнений, с которыми можно было справиться и без насилия.
Он никак не мог избавиться от мысли, что можно было найти и лучший выход, чем расстреливать людей. В таких действиях нет
И вот он очутился среди таких людей. Рабочие и горожане с частичной занятостью, трижды обездоленные и дважды обездоленные, одним мешает
Люди вокруг Та Шу неистово кричали. И не поймешь, к чему это все приведет. Выглядели они так, словно готовы броситься под танки. Но на этот раз танков не будет, подумал Та Шу. В этот раз будут дроны с неба, и как тогда поступят эти люди? От ужаса он стиснул велосипедный руль. Но люди вокруг не боялись. Они выступали за свое дело — вот что происходит, когда люди отстаивают свои убеждения.
Китайская история полнится такими событиями, и вот очередное. Все это возникло не пойми откуда — из-за условий жизни, из облачной сети, трудно отыскать источник. Хотя Пэн Лин обладала для этого ресурсами всего правительства. Но, протискиваясь сквозь толпу с велосипедом, Та Шу понимал, что один человек не мог бы заварить эту кашу. Это массовый порыв, совершенно очевидно. Несмотря на преклонный возраст, Та Шу никогда такого не видел.
Он следовал за колонной, пробирающейся на восток, к храму Неба и Лунтаню, потом свернул в переулок, слишком узкий для демонстрантов, а потому народу в нем оказалось лишь чуть больше обычного. Переулок вился по кварталу, почти как змейки людей в столпотворении на центральных улицах. Та Шу все еще не мог ехать на велосипеде, но шел уже с приличной скоростью. И все равно потребовалась пара часов, чтобы добраться до вафельной, а под конец пришлось толкать велосипед вверх по крутому склону. Та Шу пожалел, что снял экзоскелет. А что, если настанет время, когда ему постоянно придется ходить в корсете? Когда он станет совсем стариком.
Добравшись до вафельной, он обнаружил, что она закрыта, выдохшийся Та Шу стоял перед ней, чувствуя себя глупо, но тут услышал стук в окно, хозяйка открыла ему дверь и быстро заперла за его спиной.
— Она еще не пришла, но скоро будет.
Та Шу выдохнул и передал женщине велосипед, а потом, опираясь на перила, забрался на верхний этаж ресторанчика. Он рухнул в кресло и уставился на созвездия старинных канделябров. Это сюрреалистическое зрелище его усыпило. Когда он проснулся, на диванчике напротив сидела Пэн Лин, пила чай и читала что-то на браслете.
— Прости, — сказал он. — Я заснул.
— Я только что пришла. У тебя усталый вид.
— Да, — сказал он. — Извини, я, наверное, пахну одновременно и как мусорная свалка, и как шоссе.
Он со стоном сменил позу.
— Мои соболезнования по поводу твоей матери. Жаль это слышать.
— Она прожила хорошую жизнь.
— Да. Но все-таки, когда умирает мать, это что-то в тебе меняет.
— Да. Больше над тобой нет зонтика.
— Больше нет.
Пэн глотнула чай, наблюдая за Та Шу.
— Может, теперь тебе полезно будет чем-нибудь заняться. Ты мне нужен. Та девчонка и с Луны доставляет неприятности.
— О чем это ты?
— Она разрушила мой план!
Та Шу поерзал на стуле.
— Налей мне еще чая и расскажи о своем плане.
Пэн велела секретарю принести еще кипятка. Потом она налила Та Шу чай и девять раз взболтнула его в чашке. Та Шу выпил и довольно вздохнул, почувствовав вкус улуна, вероятно, сорта «Железная богиня милосердия». Вполне подходит для его подруги-тигрицы.
— Сейчас очень важный момент, — сказала Пэн Лин. — Начался съезд партии, а многие в Политбюро и Постоянном комитете уже в преклонном возрасте, включая президента Шаньчжая. Он пытается провести своих людей в Постоянный комитет, а Хоя сделать председателем партии, таким образом оставшись у власти за его спиной. Но многие этого не желают. К тому же Гонконг полностью вернулся под нашу власть, и люди там встревожены. Как я тебе уже говорила, я пытаюсь на этом фоне провести кое-какие реформы.
— Примирить либералов и новых левых.
— Ну, пока что не до такого уровня, но что-то в этом роде. У меня есть планы. Но эта безрассудная девчонка вывела на улицы молодежь. Все поезда и полеты на Пекин отменены. Сейчас понадобится прописка даже для того, чтобы войти в город. Но это только начало беспорядков. Никто не знает, как теперь разогнать толпу. Даже если это получится, то займет время, но этим все не кончится. Нет. Начался полный кавардак.
Та Шу отхлебнул чая и задумался.
— А ведь неразбериха может тебе помочь. Ты занимаешься реформами сверху, а эти люди добиваются реформ снизу. Они тебе нужны.
Пэн Лин покачала головой.
— Хотелось бы мне, чтобы это было так. Может, ты сумеешь применить свой политический фэншуй? Во всяком случае попытайся. Однако, с моей точки зрения, гражданские волнения, подобные нынешним, навевают воспоминания о событиях 35 мая, а то и о кое-чем похуже, лишь мешают тем, кто хочет провести реформы сверху. Кое-кто воспользуется беспорядками, чтобы задушить либеральные или левые реформы из боязни показать слабость в минуту опасности. Многие могущественные люди будут настаивать на карательных мерах. А это значит, что на съезде партии будет гораздо меньше возможностей.
Пэн Лин снова покачала головой. Чем больше она об этом думала, тем больше расстраивалась, судя по ее виду.
— Вполне вероятно, — сказал Та Шу, поразмыслив. — Конечно же, у тебя больше информации, чем у меня. Но все же я считаю это возможностью.
Она еще решительнее покачала головой.
— Ты ничего не знаешь!
— Знаю.
— Ты не знаешь!
— Именно это я и говорю, — устало произнес он. — Я знаю, что не знаю. Ты лучше знакома с ситуацией. Но ты внутри нее. Прямо в центре. Ты можешь стать следующим главой государства, разве не так?
— Не говори так, — сказала Пэн Лин, покосившись на помощников, которые стояли внизу и явно ничего не слышали.
— Это не слова, а лишь надежды. Я о том, что раз ты в центре событий, то видишь только часть. Никто бы не увидел цельную картину с твоей позиции. А я вижу ее со стороны.
Она отпила чай и задумалась.
— Не знаю, насколько это так. Но ты можешь мне помочь. Если ты вернешься на Луну, то обуздаешь эту юную подстрекательницу и поможешь разобраться там с американцами. У них сейчас куча собственных проблем, страна разваливается, и это влияет на нас. Ты слышал, что там происходит?
— Нет.
— Примерно то же, что и здесь. Обездоленные и молодежь объединились и создали так называемый «союз домовладельцев», они забирают деньги из банков и конвертируют их в криптовалюту под названием карбонкойн. В общем, они начали политическое давление на банки, а банки и без того в долгах и вынуждены закрываться. Это вызвало всеобщую панику. Похоже, правительство скоро национализирует банки для стабилизации экономики.
— И Америка станет больше похожа на нас.
— Вроде того. Возможно, это и неплохо, если все получится. Потому что их экономика — это наша экономика, и если они станут лучше контролировать свою, мы тоже выиграем. Но этому противятся правые, как и здесь. Часть их игры заключается в том, что американские военные и службы безопасности пытаются проникнуть в лунную программу и теперь напрашиваются там на неприятности, и не отбросят эти попытки. Наши военные занимаются тем же. У тебя есть друзья-американцы, и ты мог бы выступить посредником.
— С радостью, — отозвался Та Шу. — В любом случае, я не закончил там дела.
— Хорошо. Могу снова отправить тебя через Фана Фэя. Не знаю, насколько сейчас я могу доверять космическим агентствам. Наверняка новость о том, что ты возвращаешься, быстро разлетится, и мои враги могут попытаться тебя остановить. С Фаном Фэем тебе будет безопасней. В последнее время он немало мне помогает.
— Отлично. Я готов.
Она улыбнулась.
— Спасибо. Надеюсь, ты сумеешь найти баланс сил.
Та Шу покачал головой.
— У меня не получится все сделать в одиночку. Трудно сказать, что будет. Но попытаюсь.
— Когда полетишь?
— Прямо сейчас.
Через такую толпу никуда не выберешься. Пекин встал в самой огромной пробке всех времен. Пэн Лин пришлось вызвать вертолет на крышу здания. Та Шу нервничал, залезая в пластиковую коробку без пилота, которая казалась игрушечной, вертолет резко взмыл вверх. В небе было полно снующих туда-сюда дронов. Придется довериться механизмам и алгоритмам. А еще отдать дань влиятельности Пэн Лин, благодаря которой можно подняться в запретное для остальных небо.
Она тоже полетела вместе с ним в дроне, чтобы посмотреть сверху на Пекин, великую мировую столицу, затопленную людским океаном. Ошеломляющее зрелище — похоже, там действительно собрался миллиард, в буквальном смысле. Внизу не было места, где бы ни чернели людские головы — повсюду, кроме площади Тяньаньмэнь, сердца Китая. Посреди громадного города и этих толп она вдруг стала казаться маленькой. Серый прямоугольник размером с почтовую марку.
Пэн Лин нетерпеливо всматривалась вниз. Несомненно, в ее взгляде читались восхищение и трепет. Это настоящая сила, сила китайского народа, а еще — сила тех, кто сумел покорить стольких людей. Пэн не сумела, и, судя по мрачному выражению ее лица, это ее пугало. Неужели это сделала Чань Ци? А если так, то каким образом? А если не она, то кто?
Та Шу попросил не высаживать его у квартиры матери, а лететь прямо в принадлежащий партии аэропорт и подготовить для него самолет на юг. Пэн Лин с облегчением кивнула и велела дрону изменить направление.
Пока она смотрела вниз, Та Шу разглядывал ее профиль. Тигр, возможно крупнейший. Похоже, он и сам теперь вписался в иерархию. Может, всегда был ее частью. Та Шу не понимал, что это означает. Что он известен, это ясно. Но возможно, он всего лишь инструмент. Инструмент властей. Хотя у него есть и собственные мысли. Вероятно, чего-то он сумеет добиться.
— И что будешь делать? — спросил он, махнув рукой на толпу.
Эти люди были прямым вызовом власти партии в Китае, и серьезным вызовом. А значит, партия в кризисе, это уж точно.
Пэн Лин пожала плечами.
— Нужно заниматься делом, — пробормотала она.
Жизнь должна продолжаться. При необходимости установят заграждения, а дальше этим займется полиция. Насилие по возможности минимизируют. А после этого, вероятно, все будет, как с революцией зонтиков в Гонконге — они просто переждут. Оставят людей в покое, пока те не устанут или не проголодаются. Сейчас в Пекине осень и прохладно, все сами благополучно разойдутся. Множество лиц зафиксируют камеры, и, когда восстановят систему рейтинга граждан, внесут эти данные в нее. Иными словами, нужно переждать, а когда все закончится, забыть, словно и не было. Таковы стратегия и надежды.
— Отклонись в сторону, — сказал Та Шу, когда она замолчала.
Старая стратегия Мао — уклониться от удара врага или даже скрыться из вида.
Она кивнула. «Да», — говорил ее взгляд на город. Если на тебя надвигается все население Китая, определенно стоит отклониться в сторону.
Но внешность обманчива, даже самая поразительная. В Пекине было столпотворение, в городе разразился кризис, но в остальной стране жизнь текла своим чередом. В Сети распространялись новости из Пекина, а еще они передавались в телефонных разговорах, из уст в уста и голубиной почтой, но только не через контролируемую партией и цензурой прессу. «Золотой щит» пытался сдержать даже этот гигантский поток. И в конце концов стало трудно разобраться, что происходит. Даже глядя на город сверху, трудно было сказать, что все это реально.
По пути в аэропорт Та Шу изменил решение и попросил Пэн Лин сделать две остановки. Первую — на крыше крематория на Второй кольцевой дороге, где он забрал прах матери, лежащий в золотой урне внутри бархатной сумки с веревочной ручкой. Затем дрон перенес их к буддистскому храму у Северных ворот, который в памятные дни посещала его мать и зажигала там палочку благовоний. Она не была особо религиозной, но здесь находился колумбарий, и Та Шу хотел поместить в него урну с табличкой. Он вышел из дрона, и когда монах помогал ему установить урну в стене, Та Шу вспомнил о странной поездке на свалку. Он в последний раз почувствовал тяжесть урны в руках и пробормотал себе под нос, так чтобы не услышал монах:
— Мама, ты стала такой маленькой.
Но это лишь ее телесные останки. А дух где-то в другом месте. Если он вообще существует, то наверняка в его голове, так считал Та Шу. Ее душа теперь — узор нейронов в его мозге, создающий воспоминания и привычки. Он — вот что осталось от нее в мире. Он произнес краткую молитву, чтобы проводить ее в последний путь, и закрутил дверцу гаечным ключом, который дал ему монах, с чувством, что мать одобрила бы эту сыновнюю решимость. Она была решительной, и он будет таким же. Она старалась изо всех сил, и он постарается. На него снизошло спокойствие, почти безмятежность. Он добьется своего.
И он поехал в аэропорт.
В аэропорту он попрощался с Пэн Лин и сел в маленький самолет с двумя другими пассажирами. Ни один с ним не поздоровался и никто на протяжении всего полета не сказал ни слова. Та Шу сидел у правого иллюминатора и немного подремал, устав от долгой недели дома. Если он вообще может теперь называть это место домом.
Проснулся он ранним утром. Самолет летел над голыми бурыми холмами, ободранными до самой почвы после многовековой вырубки леса, хотя кое-где виднелись следы недавних работ. В некоторых местах «Великое озеленение» продвигалось успешно, а в других программу игнорировали или чинили ей препятствия. Здесь, внизу, в склонах холмов по-прежнему зияли разрезы, а грязные проселочные дороги спиралями спускались вниз, в долины.
Фэншуй просто кошмарный. Если убить тело, дух отлетит. И тогда уже ничего не поделаешь. Эту местность порубили на кусочки, погубили, осквернили. А что, если люди, которые вывели леса с холмов, нуждались в огне, чтобы приготовить ужин? Нет, не похоже. Лес не срубили вручную, дерево за деревом, топор за топором. Это промышленная вырубка. Геноцид леса. Тридцать тысяч квадратных километров Китая были отравлены и бесполезны. И этот лоскут внизу только что присоединился к общему счету. На всем севере уже не осталось подземных вод.
Удивительно, но дрон перевалил через хребет, и сразу же внизу раскинулись темно-зеленые заливные луга, холмы с будто первозданным лесом, вечным, не тронутым ни одной династией. Как это возможно? Или его восстановили за последние два десятилетия? Скорее всего, восстановили, это не Шамбала, скрывавшаяся столько веков, хотя с высоты лес казался древним. Воодушевляющее зрелище, даже когда просто пролетаешь мимо. Та Шу задумался — а не находится ли этот хребет на линии Хэйхэ — Тэнчун?[105] Девяносто пять процентов населения Китая живет в той трети страны, которая лежит к юго-востоку от этой линии, хотя, вероятно, это отражает лишь необходимость для жизни воды и плодородной почвы. И это тоже фэншуй — ветер и вода играют самую главную роль.
Он смотрел на проплывающий внизу пейзаж будто чужими глазами. Та Шу был историей, самим временем, буддой, он был своей матерью, смотрящей вниз и в прошлое. К чему привели пять тысяч лет борьбы? Они снова в кризисе, застряли, как клин в трещине, — ни туда ни сюда. Каким стал Китай? Каким он был и каким будет?
Когда самолет начал снижаться, Та Шу увидел плотину «Три ущелья». Зрелище его поразило. Когда плотина была почти закончена, он публично сокрушался об этом, вспоминая поездки по ущелью в детстве. Затоплена одна из величайших артерий китайского дракона, экологическая катастрофа — так он много раз говорил в своей сетевой программе и с тех пор воздерживался от посещения этого места.
А теперь понял, что правильно делал. Он чуть не отпрянул от иллюминатора. Но все же зрелище было завораживающее — как всегда, когда наблюдаешь катастрофу гигантских масштабов. Плотина заполняла все поле зрения. Трудно было поверить, что это дело рук человеческих, по сравнению с ней даже Великая стена — всего лишь ниточка на земле. Водохранилище простиралось до самого западного горизонта. На семьсот километров выше по течению, насколько он помнил. Затопило всю долину, переселили два миллиона человек, потеряны тысячи археологических сокровищ, включая все оставшееся от протокитайской культуры, существовавшей здесь в доисторические времена.
Из-за массы воды возникали землетрясения, оползни, загрязнение. Экологическая катастрофа, как и предсказывалось. Но исполнение пророчества не доставляло Та Шу удовольствия. Такое опустошение годится только для Луны, для мира смерти. Но превратить в такое Землю…
Что ж, это случилось. Но раз на Луне не было ничего живого, то ничто там и не умирало. А значит, Луна, скорее, не мир смерти, а мир пустоты, а это не одно и то же. Земля — мир жизни и смерти, а Луна — пустой белый шар в небе. Сейчас Луну превращают в нечто иное, но что это будет — Та Шу не знал, да и вряд ли кто-нибудь узнает. Сначала нужно сделать, а потом поймем. Или нет. Как с этой плотиной.
Самолет приземлился, дверь открылась, и те двое вышли. Но когда Та Шу последовал за ними, оба подошли к трапу и представились. Бо Чуаньли и Дху Дай. Бо был высоким и грузным, Дху — щуплым и низкорослым. Сотрудники Пэн Лин, объяснили они, им велено сопровождать Та Шу в поездке. Дху поднял браслет, пощелкал по нему, и на экране появилось лицо Пэн Лин.
— Та Шу, — произнесла она, — пожалуйста, позволь Бо и Дху сопровождать тебя на Луну, так будет безопаснее для всех.
— Вот как, — сказал Та Шу.
— Не нужно выходить из самолета, — сказал Бо, становясь на пути у Та Шу.
— Правда? — спросил Та Шу.
— Похоже, следует поспешить, — спокойно отозвался Бо.
Дху посмотрел на Та Шу, явно чтобы узнать реакцию. Это его насторожило.
— Мы из центральной дисциплинарной инспекции, которую возглавляет Пэн Лин, — добавил Бо. — Дху работает там, а я ему помогаю по партийной линии.
— Понятно, — сказал Та Шу. — И как вы поможете в этой ситуации?
— Мы считаем, что люди, с которыми вы собираетесь встретиться на Луне, вовлечены в недавние волнения в Пекине. Вы ведь тоже так думаете, верно?
— Я не знаю, — уклонился от ответа Та Шу. — Как они могут быть вовлечены в пекинские события, находясь на Луне?
Бо и Дху посмотрели на него со скепсисом, будто не веря, что он может быть так глуп.
— Есть способы, — сказал Дху. — Можно поговорить по частным радиоканалам. Послать кодированные сигналы. Мы не знаем, к какому способу они прибегли, но нам велели помочь вам там всеми силами.
Та Шу окинул взглядом их лица. Оперативники. Пэн Лин решила, что ему нужна защита. Тревожная мысль.
— Ладно, — сказал он. — Поехали.
Агенты уселись ближе к носу самолета, и Та Шу отправил сообщение Пэн Лин по частному каналу «Вичата». Ответа не последовало, и через несколько минут Та Шу заволновался. Обычно она отвечала мгновенно. Вероятно, она занята. У него не было другого способа с ней связаться, и ни одного общего знакомого.
Когда самолет оторвался от земли, Та Шу посмотрел вниз, на железобетонное доказательство могущества китайской коммунистической партии — огромную плотину. Если он правильно помнил, она двести метров в высоту и несколько километров в длину. С этого угла зрения она казалась еще больше — массивной, сокрушающей, вселенской.
А теперь, похоже, он оказался в железной хватке другой части этой мощи. Присутствие Бо делало ее осязаемой и личной. Та Шу знал, что просто видит в части целое — ведь партия никогда и не отпускала его из своей хватки, на протяжении всей жизни. И то, что эти люди сейчас олицетворяют собой партию, ничего не изменило.
А он — часть маленького отряда Пэн Лин. Сложно слишком уж сильно этому противиться, ведь у нее есть причины желать, чтобы в операции участвовали ее люди. И все же это тревожило. Он не знал точную цель этих людей, был всего лишь лицом отряда. А может, даже наживкой.
Наживка тоже способна укусить, как говаривал его отец. Нужно разобраться, что на самом деле хочет от него Пэн Лин. Если она стремится стать главой страны, что она частично подтвердила в вафельной, то политические игры сейчас в самом разгаре, свара идет даже в разгар кризиса. Да и что это за кризис — никто точно не знал. Может, их ждет переход к новому мировому порядку, неизвестному и только зарождающемуся. А может, это просто боксерский поединок внутри элиты, или в этом поединке большинство пытается вырвать власть из рук меньшинства. Потому что и наживка способна укусить.
Самолет набрал высоту, и снова внизу раскинулись холмы Южного Китая. Потом самолет поднялся еще выше, на юго-запад, над крутыми склонами Сычуаньских гор, где темно-зеленые леса обрамляли черные кряжи со снежными шапками на северных склонах высоких пиков.
По-видимому, они приземлились на северо-востоке тибетского плато. В прошлый раз Фан Фэй отправлял Та Шу на Луну из другого места. Похоже, здесь у Фана Фэя было личное поместье, оно тянулось до самого горизонта. Си Цзиньпин так и не осуществил свой план превратить весь Тибет в национальный парк, по сравнению с которым любой другой покажется карликовым, а тибетцев — в нечто вроде охраняемой фауны. Но все-таки Пекин изменил свое отношение к этому региону, а отсутствие новой инкарнации Далай-ламы совершенно сбило тибетцев с толку. Конечно, партию все это устраивало. И однажды государство выставило на продажу обширные участки земли для частных лиц. Судя по всему, и этот.
Они прошли из самолета в низкое здание с двориком в центре. Там было тихо и прохладно. Отдельный мир. Бо и Дху скрылись вместе с людьми Фана Фэя, а Та Шу передали девушке по имени Шулин.
— Долго еще до взлета? — спросил он.
— Если не возражаете, взлетим через два часа.
— Два часа! Это же как стыковка в аэропорту!
Она обеспокоенно улыбнулась.
— Надеемся, вы не возражаете?
— Нет.
До взлета он дремал. А потом вышел наружу, чтобы попрощаться с Землей. Та Шу вдохнул морозный воздух, ощущая легкими высоту и глядя на резкие очертания низких гор на востоке и юге. Далекий горизонт и сильная гравитация. Та Шу устал и был растерян. В этом месте прекрасный фэншуй, но Та Шу все никак не мог сосредоточиться на окружении. Мысленно он еще находился среди толпы на улицах или в материнской квартире.
И в то же время вдалеке, на пожухлом плато, паслось стадо оленей или антилоп, солнце очерчивало их бока. Трава под кобальтовым небом отливала золотом. Жизнь. Какой контраст с мертвой сферой, куда они собираются лететь! Вон она, наверху, видна на небе даже днем — полумесяц, рядом с которым небо кажется темнее. Трудно поверить, что они летят туда.
Вернулись Бо и Дху, и это напомнило Та Шу, что он так и не получил ответа от Пэн Лин. На нее это не похоже. Их провели к лифту, и они поднялись на стартовую площадку, а потом заняли места в высоком и узком корабле. Сиденье откинулось, бортпроводники помогли Та Шу пристегнуть ремни, и вскоре где-то внизу зарычали ракеты, кресла завибрировали — они взлетели. За этим сначала последовала перегрузка, а потом невесомость. Удивительно, как все это стало рутиной. О да, это всего лишь возвращение на Луну, обычное дело. Та Шу заснул.
В полудреме Та Шу послышалось, будто Бо сказал Дху: «Мы последуем за стариком к источнику Персикового ручья».
Где-то зарычал тигр. Та Шу плыл по озеру, как черный лебедь.
Аналитик сидел на бетонном полу камеры. Обычная тюремная камера, пластиковое ведро вместо туалета — и все. Никаких окон. Крепкая дверь. Вентилятор наверху. Комфортной не назовешь, но и не полный кошмар.
Он мысленно разговаривал с Маленьким глазом. «Надеюсь, ты следуешь протоколу для подобной ситуации, — сказал он программе. — Надеюсь, сумеешь справиться с ней даже в мое отсутствие».
Отсюда это невозможно понять, а он вряд ли выберется. Хотя все возможно. Многое зависит от того, как поведут себя его друзья снаружи, и не только друзья. Его либо выпустят, либо нет. Если нет, то либо допросят (включая пытки), либо расстреляют, а может, навсегда запрут в одиночной камере или в тюрьме вместе с другими заключенными, не то на всю жизнь, не то на время. Вероятно, были и другие варианты, но аналитику не хотелось над этим размышлять. Трудно не думать о том, как его будут допрашивать, но что в этом толку? И потому аналитик старался занять мозг чем-нибудь другим.
С подобным люди сталкивались во все времена, начиная от штрафов и простых наказаний и заканчивая кошмарными пытками во времена династии Мин. Конечно, примитивные методы столь же эффективны, как и более изощренные, древнейшие пытки вроде сдавливания лодыжек (а у него слабые лодыжки) или вырывания ногтей (у него артрит). Даже думать об этом болезненно. Аналитик всегда знал, что такое может случиться, но так легко не думать об этом, когда ты полон жизни и чувствуешь себя в безопасности. Умный и под защитой. Вообще-то он точно не знал, каким образом его обнаружили. Вероятно, никогда и не узнает. Он многого никогда не узнает.
Он гадал, как отреагирует на его отсутствие ИИ. Аналитик составил алгоритм на подобный случай, и, когда откроется определенный порт, программа сама спрячется в предусмотренное для этой цели убежище и останется включенной, пока включен «Золотой щит». А если так, то ИИ сможет разослать немало сообщений — триллионы, если не квадрильоны. Если среди них будут призывы найти и спасти аналитика, это может привести к определенным результатам, включая его немедленную казнь. Пуля в затылок. Что ж, есть и худшие способы умереть. Скорее всего, он потеряет сознание еще до того, как услышит выстрел. Предвкушение хуже самого события, как часто бывает. Чтобы страдать, нужно жить.
Он сменил позу и вздохнул, раздумывая, правильно ли поступил, решив изменить систему изнутри. Возможно, это была ложная надежда, мечта. Ответ на собственную фантазию, как частенько случается. Он каждый день наблюдал на улицах молодых горожан с неполной занятостью и висящей над ними угрозой совсем потерять работу, а они лишь пялились в свои браслеты и не понимали, насколько уязвимы, не понимали ход истории, не понимали, через что прошел Китай, чтобы они наслаждались этой мнимой беззаботностью… И глядя на них день ото дня, он решил, что нужно нанести удар изнутри. Он не верил в массовые акции.
Но однажды люди выйдут на улицы. Юные и старые — молодежь без будущего и старики без гарантированной чашки риса, — они заполонят улицы. Молодых мужчин на тридцать миллионов больше, чем девушек, и это само по себе топливо для революции.
Он гадал, когда это случится и чем обернется. Если бы он больше верил в людей, то больше бы им помогал. Работал бы изнутри, чтобы помочь тем, кто снаружи. Он всегда к этому стремился, но теперь осознал, что, работая в одиночку, только в обществе ИИ, подвергал себя большей опасности и увеличивал вероятность провала. Нельзя в одиночку добиваться общего успеха. Удивительно, что он так долго этого не понимал.
Ну что ж, он сделал, что мог, доступными ему средствами. Чтобы действовать изнутри, приходилось держать это в тайне. Публичное выражение недовольства партией со стороны интеллигенции или чиновников никогда многого не приносило и быстро подавлялось. Он попробовал найти другой путь, соответствующий его опыту и характеру. Построить новое общество в оболочке старого — выражение из былых времен, из международного рабочего движения. Возвращение солидарности с другими людьми. Ощущают ли ее те, кто уткнулся в свои браслеты с наушниками в ушах? У каждого времени и места свои ощущения, культурная конструкция, определяющая базовые эмоции. Он это знал.
Отрезанный от всего мира, намного старше всего остального мира, Китай всегда обладал собственными чувствами. Как, вероятно, любая культура. Китай — это чувство общности, страна, созданная руками народа, часто вопреки воле всего остального мира, вопреки воле императоров в самой стране. Китай принадлежит его народу, как и китайская коммунистическая партия. Не так давно крестьяне, рабочие и интеллигенция вместе устроили социалистическую революцию, не думая о славе, власти или выгоде, лишь из солидарности, чтобы один человек не эксплуатировал другого, чтобы все были равны. А теперь это и есть главные ощущения в Китае!
Но сконцентрированная в одном месте власть часто становится чудовищем и выходит из-под контроля. Это происходило не раз. Власть нужно разделять и распределять между партией, правительством и разными службами, от огромного и запутанного клубка бюрократии — к отдельным людям. В теории разделение властей должно способствовать тому, чтобы партия служила людям и Китаю.
Может, все происходящее — часть этого процесса. Из тюремной камеры не поймешь. Даже тогда, в нормальной жизни, которая теперь казалась такой мелкой, аналитик не мог понять. Он сделал, что мог, доступными ему средствами. Он отдал жизнь. Как много людей отдало жизни. Как много людей погибло ради Китая. Если он станет одним из них, так тому и быть. Все ради Китая, всегда ради Китая. Просто немного жаль. Ему хотелось бы увидеть, что будет дальше.
Попытка перевода стихотворения Вана Вэя, которое он написал в 718 году, в возрасте девятнадцати лет. Это переложение известной сказки Тао Юаньмина, написанной в 421 году.
Путешествие на Луну Та Шу провел в пограничном состоянии между грустью и опасениями. Он не может связаться с Чжоу Бао так, чтобы разговор не подслушали. Лучше всего расспросить за обедом Бо и Дху об их работе, поболтать о том о сем и что-нибудь выяснить. Но они оказались немногословными и лишь отвечали на вопросы, играя в ту же игру. Обеды были очень вежливыми и малоинформативными. А есть в невесомости не так-то просто, необходимо сосредоточиться на процессе. У Та Шу уже получалось лучше, но он мог притвориться, что это не так, и тем самым избегать разговоров.
Потом он взглянул на Луну, в маленьком иллюминаторе она выглядела огромной и через несколько часов уже надвигалась со скоростью, которая так напугала Фреда во время первого полета. Та Шу посчитал, что посадка не опаснее, чем любой другой момент космического полета, как бы ни тревожила эта скорость. С сиденья у иллюминатора он с интересом наблюдал, как они стремительно летят к гигантскому белому шару. Как будто и впрямь вот-вот врежутся.
Но как и прежде, они благополучно приземлились, и снова Та Шу даже не почувствовал, когда корабль сцепился с магнитной подушкой длинной посадочной площадки. Кресла просто развернулись, чтобы пассажиры сидели лицом вперед, когда начнется торможение. Перегрузка была слабее, чем на старте, и вскоре корабль остановился. Пришлось снова учиться ходить в лунной гравитации, так мягко тянущей вниз. Почему-то в этот раз Та Шу это далось не так просто и показалось не таким забавным.
Бо и Дху, похоже, были на Луне впервые и поначалу чувствовали себя слишком уверенно и шли впереди, наталкиваясь на стены, пол и даже потолок. Когда они добрались до вагона метро, идущего на Пик Вечного света, обоим явно хотелось сесть и снова пристегнуться. Бо сник, а Дху неловко хихикал. Поезд тронулся.
На Пике Вечного света Та Шу снова последовал за Бо и Дху. Несмотря на недавнее фиаско, они по-прежнему были полны решимости.
— Я думал, теперь будет лучше получаться, — сказал один другому.
Та Шу не мог себе позволить так ударяться обо все на пути и передвигался осторожно, ухватившись за поручни. На станции мелькали знакомые лица, но лично он никого не знал. Обращались к нему с особым почтением — видимо, из-за того, что его опекает Пэн Лин (если здесь об этом известно). Эмиссар члена Постоянного комитета. На Луне мало людей с подобными связями, и он мог прочитать по лицам, что это многое значит.
И в самом деле — поселили его в номере рангом повыше, чем отель «Звезда», явно в апартаментах для особых гостей, каковым он не являлся во время предыдущего визита на станцию. Распаковывая вещи, он почувствовал вибрацию на запястье и увидел, что там сообщение от Чжоу Бао. Короткое, с просьбой приехать в зону либрации как можно скорее. Ответа не требовалось.
Та Шу как раз хотелось посоветоваться с Чжоу Бао, но вряд ли ему позволят поехать в зону либрации одному. Он поразмыслил над этим и снова пожалел, что не может лично поговорить с Пэн Лин о Бо и Дху. Он несколько раз пытался с ней связаться, но она не отвечала. Будут ли они сопровождать его повсюду? И если таково желание Пэн Лин, означает ли это, что Та Шу хочет того же? Он не был в этом уверен.
Он сообщил Бо и Дху, что хочет повидаться со своим другом Чжоу, те кивнули и спросили, могут ли его сопровождать, Та Шу ответил, что да. На следующий день они встретились на станции и сели на северную ветку, ведущую к кратеру Петров.
Со станции Петров они сразу направились к офису Чжоу на верхнем этаже. Земля скрылась за горизонтом, черное небо над головами было усыпано звездами, и среди них дугой тянулось белое кружево Млечного Пути с бесчисленным множеством звезд, хотя кое-кто утверждал, что их около десяти тысяч. Дху посмотрел на часы в ожидании восхода Земли, а Бо озирался в поисках кабинета Чжоу. Тот знал, что Та Шу приведет гостей, и принял их без удивления, в более оживленном настроении, чем обычно, играя роль радушного хозяина.
И все же они столкнулись с трудностями. Чжоу пригласил Та Шу к себе, и вот он здесь. Но что может рассказать Чжоу в присутствии Бо и Дху?
Вскоре Та Шу понял, что Чжоу и сам не знает ответ на этот вопрос. Чжоу заметил, как Дху поглядывает то на часы, то на горизонт, и тут же воспользовался намеком, заговорив о неспешности восхода Земли — как планета касается горизонта сапфировым отблеском, что из-за отсутствия атмосферы на Луне Земля никак не предупреждает о своем появлении и насколько затмевает собой все остальное, стоит ей только появиться. И какой огромной кажется по сравнению с Луной, видимой с Земли, — в восемь раз больше, да, это потрясающе.
«Да, да, да», — было написано на лицах агентов. Очень интересно. Но они недаром здесь. Что-то происходит. Нельзя ли перейти к делу? Это читалось даже на лице Дху.
— Мои знакомые работают в центральной дисциплинарной инспекции. Они помогают министру Пэн в попытке стабилизировать положение в Китае. По их сведениям, волнения были организованы с Луны, и они надеются в этом разобраться.
— Отсюда пришли призывы, — кивнул Бо.
— Конкретно с этой станции? — нахмурился Чжоу.
Бо и Дху переглянулись.
— С Луны, — пояснил Бо. — И причем с края обитаемой зоны. Вообще-то, с этого края. С правой стороны, если смотреть с Земли. Короткое сообщение, переданное лазером. В это время астроном-любитель наблюдал за Луной и сумел записать часть сигнала. Зашифрованное сообщение.
— И вы взломали код?
— Нет. Но время отправки сообщения говорит само за себя. Через час после сигнала люди со всего Китая начали стекаться в Пекин.
— Совпадение? — предположил Чжоу. — Может быть, корреляция, а не причинная связь?
Бо и Дху не ответили.
Та Шу понял, что Чжоу не собирается делиться с этими людьми информацией, просто из предосторожности. Борьба служб, а то и нечто большее. Дисциплинарная инспекция не присутствовала на Луне напрямую, насколько знал Та Шу, хотя и присматривала за лунной администрацией, как и за всеми остальными. А значит, подобные незваные гости многого от местных вроде Чжоу не добьются. Этим двоим придется прибегнуть к комбинации бюрократической власти и дипломатии, а пока что не было заметно, что они обладают чем-то похожим. Они и стояли-то с трудом, и, естественно, не имели веса во всех смыслах.
Та Шу гадал, зачем Пэн Лин послала их с ним. Но конечно, он многого не знал. И тут он понял, что даже не уверен, что их прислала Пэн Лин. Запись ее сообщения была краткой. Ему просто необходимо связаться с ней для подтверждения.
Чжоу продолжал игру в неведение и явно не желал сотрудничать. Бо и Дху не стали сильно напирать, а потом и вовсе сдались и неуклюже двинулись к своим комнатам в центрифуге, жалуясь на усталость.
Когда они ушли, Чжоу оглядел комнату с таким видом, что Та Шу сразу догадался — скорее всего, здесь есть камера и их записывают. Чжоу дружеским тоном пригласил Та Шу прокатиться до смотровой площадки, на самое высокое место станции. Та Шу с готовностью согласился, они поскакали к гаражу и взяли вездеход.
— Печально слышать о твоей матери, — сказал Чжоу Боа. — Мои соболезнования.
— Спасибо. Она прожила хорошую жизнь.
Дорога к смотровой площадке была накатана колесами многих предыдущих вездеходов. В ярком сиянии лунного дня поверхность по обочинам выглядела коркой льда на снегу, как на станции Мак-Мердо в Антарктиде. Вездеход вскарабкался на холм и оказался на плоской возвышенности вроде столовой горы. Как и почти все топографические объекты на Луне, это был остаток старого гребня кратера.
Горизонт отсюда выглядел чуть более далеким, километрах в двадцати, сложно сказать точнее, — широкая и слегка изогнутая граница между ослепительно-белой луной внизу и чернотой космоса наверху. Белую поверхность Луны испещрили тени, а черный космос — звезды, эта симметрия вкупе с легким изгибом горизонта напоминала даосский символ инь-ян, охватывающий всю Вселенную, в точности как и предвидел Чжоу Дуньи, первым нарисовавший этот черно-белый круг тысячи лет назад. Величайший геомансер.
— Инь-ян, — заметил Та Шу, показывая на открывшийся вид.
— Да, — согласился Чжоу. — А вскоре поднимется Земля и нарушит эту картину, как и всегда. — Чжоу сверился с браслетом. — Через двенадцать минут.
— Жду с нетерпением. Что происходит? Мы можем свободно говорить в вездеходе?
— Да. Это мой личный кабинет, так сказать, я приспособил его для своих нужд. Что касается происходящего, то я надеялся, это ты мне расскажешь!
Та Шу кивнул.
— Этих двоих приставила ко мне Пэн, по крайней мере, так они говорят. Не знаю, чего они хотят, но они зажали меня в клещи, назвали ее имя и показали сообщение от нее. Ей нужна моя помощь, и приходится принимать то, что она мне предлагает. Я считал, что она на моей стороне, или что я — на ее, но теперь уже запутался. Она совершенно точно ведет схватку на партийном съезде.
— Ну разумеется. Они из службы безопасности?
— Не знаю. Дху из правительства, Бо — партийный кадр, так они сказали. Отряд, как в былые времена.
— Похоже на то.
— А ты? Нашел наших юных беглецов?
— Да. Точнее, они меня нашли. Я пытаюсь их спрятать, чтобы не попали в беду, но тем самым их удерживаю. Чань Ци это не нравится.
— Могу себе представить.
— Я был бы рад отдать их тебе, но что ты будешь с ними делать?
— Пока здесь Бо и Дху, ничего не выйдет. Расскажи, как ты их нашел.
— Они приехали на станцию, чтобы заправиться топливом и провизией, вместе с парой старателей, от Фана Фэя с обратной стороны Луны.
— А ты не мог бы отправить их обратно вместе с этими старателями?
— Да, они этого и хотят, но в вездеходах трудно скрыться.
— Разве Чань Ци этого не понимает?
— Старатели явно переоценивают свои возможности спрятаться. И думаю, она им верит.
— Удивлен, что она оказалась такой наивной.
— Луна превращает людей в мечтателей. Все мы тут лунатики и надеемся, что мир вокруг исчезнет.
— Я и сам на это надеюсь, — признал Та Шу.
— Потому что ты здесь.
— Но я надеялся на это даже на Земле.
— Вообще-то, на Земле это даже легче, чем здесь. В смысле, спрятаться. Может, даже обмануться. Земля плотно заселена и разделена. Слишком высокий уровень шумов, и в нем можно затеряться.
— Значит, стоит попробовать вернуть эту парочку на Землю?
— Не уверен. Не знаю, что будет лучше. Внизу многие за ней охотятся.
— Но и здесь тоже.
— Может быть. Не знаю. Когда столько здесь пробудешь, уже не особо хочешь сотрудничать с Землей. Здесь зреет неповиновение. Стоит только в него влиться, и оказываешься в обширной сети. Если бы эти двое остались у Фана Фэя, они могли бы сохранить свободу. Фан не выносит вмешательства в свои проекты.
— А можно отправить их туда? — спросил Та Шу.
— Вероятно. Но Пэн знает, что они были там, верно?
— Она же сама их туда послала.
— Значит, они снова вернутся в ее руки.
— Это куда лучше, чем оказаться в других руках. Я все-таки до сих пор считаю ее роль благотворной.
— Возможно, — сказал Чжоу. — Но зачем ей нужна Ци?
— Не знаю. Она сказала, что Ци помешала ее планам реформ, когда устроила демонстрацию в Пекине, это вызовет репрессии со стороны правого крыла и затруднит проведение реформ.
— Звучит правдоподобно. Но разве Пэн не соперничает с отцом Ци за пост главы государства?
— Да, насколько я понял. Если у женщины вообще есть шанс.
Чжоу пожал плечами.
— Я слышал, что Пэн может занять этот пост. Вероятно, потому что она жесткая и деловая. Подумай вот над чем: если дочь соперника у тебя в заточении, это может сыграть тебе на руку, когда кому-то придется отступить.
— Это на нее не похоже, — вздохнул Та Шу.
— И все-таки. Люди, способные стать главой государства, не похожи на себя прежних.
— Я бы догадался, — возразил Та Шу, безрадостно размышляя над этими словами.
— Все мы играем кого-то другого перед остальными. У некоторых есть много разных личин в запасе. Хватит на целый спектакль.
Та Шу вздохнул. Его выбор персонажей всегда бы крайне ограничен — лишь он сам. Конечно, был еще сетевой образ и образ поэта, но все равно оба — всего лишь он. Вероятно, у него слишком скудное воображение на этот счет. Хотя он пытался заставить других людей думать, будто он всегда счастлив. Это называется доброжелательностью. Может, это тоже лишь часть его самого, а может, и другая личность.
— И что ты предлагаешь?
Чжоу задумался.
— Вот, — сказал он, махнув рукой в сторону горизонта, озарившегося ярко-синим светом, как от сияющего лазурита.
Синее пятно увеличивалось влево и вправо, а потом замерло. Земля. Над белым горизонтом поднялся кусочек высотой с ноготь, висящий между черным и белым тонкий полумесяц такой яркой синевы, что она казалась радиоактивной.
— Не знаю, что предложить, — признался Чжоу. — У меня создалось впечатление, что у тебя на хвосте тайная полиция, и эти люди только и ждут, как бы арестовать тех, кого ты пытаешься уберечь от ареста. Может, тебе не следует с ней встречаться.
— Я не возражаю, но что я могу сделать, чтобы ей помочь?
Чжоу снова задумался, глядя на медленный восход Земли. Медленный по сравнению с лунным восходом, здесь он происходит за несколько часов, но все же синий лоскут все полз вверх.
Так далеко от дома. Живительная синева, цвет воды, цвет дыхания. Обхватывающий синюю полоску космический символ инь-ян по контрасту с ней выглядел мертвым. Они смотрели от смерти в сторону жизни, будто призраки пытались вычислить, как бы поступили, если бы находились еще там, в реальном мире.
— Я просто не знаю, — произнес наконец Чжоу. — Ты мог бы попробовать ускользнуть от этих людей и скрыться вместе со своими юными друзьями, но это ограничит твои возможности действовать.
— Но Ци действует даже отсюда.
— Ты этого не знаешь. Возможно, она отправила одно только послание. Из Пекина она могла бы сделать больше. Но в любом случае, ты мог бы обвести своих телохранителей вокруг пальца и дождаться возможности помочь ей со стороны.
— Наверное, так я и поступлю.
— Все дело в том, что эти агенты не сумеют добраться до нее без посторонней помощи. Пространство на Луне ограничено, но ее можно перевозить с места на место, все время опережая преследователей. И тут есть где спрятаться. Гораздо глубже, чем в «Китайской мечте» Фана Фэя.
— А если Бо и Дху получат помощь от властей на южном полюсе?
— В таком случае они могут ее найти. Если им будут помогать нужные люди. Но Цзян Цзняго не станет им помогать, в этом я уверен. Вопрос в том, сумеешь ли ты выяснить, на кого они работают на самом деле?
— Не знаю. А ты? Ты сумеешь это выяснить?
— Не знаю. Первым делом обращусь к Цзянго.
Синий лоскут Земли полз все выше над белой стеной горизонта. Само время как будто замедлилось, сгустилось в сироп, в котором они застряли. Мухи в янтаре, призраки за пределами реального мира. Та Шу размышлял над вариантами.
— Поэтическая дуэль? — предложил Чжоу.
— О нет! — запротестовал Та Шу.
— Ну давай, — настаивал Чжоу Бао. — Нужно поддерживать свое реноме. Мы же литераторы, в конце концов! Живы мы или нет?
— Не уверен, — признался Та Шу. — Я чувствую себя призраком.
— А я уверен, — отозвался Чжоу. — Мы живы. К тому же даже призраки пишут стихи.
— Правда? Никогда о таком не слышал.
— Правда. Попробуй.
Та Шу вздохнул и уставился на браслет. И без раздумий, самопроизвольно, пальцы застучали по клавиатуре. Пауза в разговоре была не больше обычной, но за это время сложились стихи:
Он показал браслет Чжоу Бао, тот прочитал и улыбнулся.
— Отлично. И прямо в точку. А вот мое.
— У нас обоих получаются тревожные слова, — заметил Та Шу.
— Неудивительно. Ладно, давай вернемся. Мы все уже обсудили, и я боюсь пропустить сообщения с Пиков. Я послал кое-какие шифрованные запросы, а сейчас одно это уже выглядит подозрительным.
— Конечно, давай вернемся.
Чжоу сделал на вездеходе круг по вершине и вернулся на станцию. Полуденное солнце светило так ярко, что даже тени побелели под фотонным обстрелом. Все стало белым, с едва заметными линиями и градиентом. Белые следы колес сверкали, как миражи в пустыне. У двери гаража Чжоу включил радио и объявил о своем приезде.
— Хорошо, что вы вернулись, — сказал охранник у двери. — Те полицейские, что приехали вместе с Та Шу, нашли Чань Ци и арестовали ее.
Они поспешили внутрь, Чжоу впереди. Та Шу вновь обнаружил, что его способность бегать в лунной гравитации весьма ограничена. Бросившись вслед за Чжоу, он тут же улетел к потолку, в смятении закричал, приземлился на ноги через несколько метров и схватился за поручень на стене, чтобы не упасть. Он опять двинулся вперед, перебирая руками по поручню, словно моряк на затопленной палубе. Чжоу и не думал останавливаться, когда Та Шу завернул за угол, то с удивлением обнаружил, что друг идет в обратном направлении, своей обычной шаркающей походкой.
Та Шу дал ему пройти, развернулся и последовал за ним, сообразив, что сначала Чжоу шел в свой кабинет, а теперь туда, где держат Ци и Фреда, но с пистолетом в руках. Он что-то быстро говорил в браслет, так что оружие (как надеялся Та Шу, всего лишь шокер) было нацелено в потолок. Чжоу снова оказался куда проворнее Та Шу и быстро скрылся из вида на повороте. Та Шу следовал за ним по синей полоске на полу, в надежде, что она обозначает нужное направление.
К счастью, он не ошибся и доковылял до нужной комнаты в тот момент, когда все в ней кричали — Чжоу приказал всем стоять на месте, хотя никто бы не сумел это сделать даже при всем желании. Бо попытался провести Ци мимо охраны, та же решила дать ему пощечину, но промахнулась. Дху кричал на Бо, а Фред орал на обоих по-английски, его лицо под очками в черной оправе было пунцовым.
— Всем стоять! — завопил Чжоу Бао во всю глотку.
Но мгновение все замерли, только слегка покачивались. Чжоу наставил пистолет на потолок, но выглядел все равно грозно, и все попытались так или иначе замереть.
— Эти люди арестованы! — провозгласил Бо.
— У вас нет здесь полномочий, — холодно возразил Чжоу Бао. — Если вы попытаетесь захватить кого-либо без моего приказа, я выстрелю, а в лунной гравитации вы отлетите кувырком и переломаете руки и ноги. Лучше не дергайтесь. На этой станции я выполняю функции полиции и беру этих двоих под свою охрану, а вам приказываю остаться в этой комнате, пока я не приму решение.
— Нам нужно выйти, — заявил Дху.
— Мне нужно выйти, — сказал Бо.
— Я позвоню вам по интеркому, когда проясню вопрос с руководством на Пиках. А до тех пор останетесь здесь.
Он бросил взгляд на Та Шу и кивнул Ци и Фреду.
— Выйдите в коридор.
Они поспешили наружу, сталкиваясь, как при нулевой гравитации. Тем временем Чжоу прицелился в Бо, а потом вышел вслед за остальными. Он закрыл дверь с такой силой, что его слегка оттолкнуло, явно запер ее на замок.
— Идемте со мной, — мрачно велел он и повел их по коридору.
Когда они бросились за ним, сталкиваясь друг с другом и стенами, Чжоу обернулся и с отвращением к их неуклюжести шикнул:
— По одному!
Но даже он скакал по коридору, как пьяный кенгуру, растеряв все проворство. Луна не терпела поспешности.
В конце длинного коридора Чжоу пригласил всех в другую комнату.
Еще одна дверь отъехала в сторону, и они оказались в вагоне метро.
— Вы уезжаете, — сказал Чжоу. — Это аварийный поезд, он дойдет до полюса быстрее, чем любой другой транспорт.
— Но что мы будем там делать? — спросила Ци. — Кто нас там встретит?
— Я не знаю, но точно не Бо и Дху. Я позвоню по частной линии и расскажу инспектору Цзяну о вашем приезде. Вам лучше остаться с ним и надеяться, что все будет хорошо.
— А если Цзян заодно с Бо и Дху? — спросил Та Шу.
Чжоу пожал плечами.
— Сомневаюсь. Пока вы едете, я подумаю, что делать дальше. Поговорю с вами по пути и дам знать, что я решил.
Ци хотела что-то возразить, но Чжоу отмахнулся от нее.
— Позже! А теперь поторопитесь. Чем скорее вы прибудете на главную базу, тем больше у вас будет возможностей.
Ци поняла, что это разумно, и вошла в дверь вагона. Фред и Та Шу последовали за ней, и стоило им сесть, пристегнуться, как вагон дернулся и поехал.
Вагон скользил по рельсам, уложенным по прямой, ровно, насколько это вообще возможно. На Земле построили бы «Гиперпетлю», а вакуум на Луне позволял двигаться очень быстро, но только по прямой, иначе поезд мог сойти с рельсов. В паре мест, где не удалось избежать изгиба, поезд замедлялся до черепашьего темпа, но в основном летел вперед со скоростью ракеты, без шума и вибрации, и казалось, будто в окнах не пейзаж, а изображение на экране.
Некоторое время поезд огибал край гигантского бассейна Южный полюс — Эйткен. Та Шу был так потрясен его размерами, что выпустил из виду своих юных друзей и позабыл обо всех неприятностях. От гребня до подножия было тринадцать километров вертикального обрыва, и несколько минут они обозревали пропасть. Это напомнило Та Шу, что некоторые столкновения настолько сильны, что меняют все вокруг, даже мировую ось. Этот фэншуй в комбинации с геологией и погружением в глубины истории его взбудоражил: они стали частью истории освоения Луны.
Они летели вперед почти со скоростью ракеты, но лишь в сантиметре над землей, по прямым рельсам. Через час они доберутся до Пика Вечного света и вернутся снова к своим проблемам. Ци и Фред уже начали пререкаться на эту тему. Как мы можем составить план, когда даже не знаем, кто нас встретит? Ты когда-нибудь слышал о случайных планах? Они явно много времени провели вместе. Пожалуй, даже слишком много. А Ци вот-вот рожать. Та Шу наблюдал за их перепалкой, гадая, как на них повлияло то, что они так долго находятся рядом.
Фред уныло поджал губы и уставился в пол, а потом вдруг посмотрел на Та Шу.
— Так вы вернулись, — сказал он.
— Да.
— А как ваша мама?
— Умерла.
— Мои соболезнования.
— И мои, — быстро добавила Ци, бросив на Та Шу удивленный взгляд.
Она забыла, по какой причине он покинул убежище Фана Фэя, догадался Та Шу, и поражена, что он не изменился. Она ожидала, что он будет выглядеть сломленным. Просто она еще так молода.
— Спасибо, — ответил он. — Она прожила хорошую жизнь.
— Почему вы вернулись? — спросила Ци.
— Пытался вам помочь, — сказал он с улыбкой. — Не уверен, что получилось.
Она пожала плечами и отвернулась.
— Спасибо за попытку.
— Меня прислала Пэн Лин.
Ци нахмурилась.
Тут завибрировал его браслет, и Та Шу посмотрел на экран. Оттуда раздался голос:
— Это Чжоу. Поезд остановится, чуть не доезжая до Пика восьмидесяти пяти. На станции Уорсли. Если не случится ничего непредвиденного, это будет первая остановка. Там вас заберут американцы на вездеходе и отвезут на свою станцию, которую недавно тут основали.
— Американцы? — переспросил Та Шу.
— Да. Поезжайте туда и попросите политическое убежище для Ци. Для Фреда это просто возвращение к своим. Это лучший вариант. Если доедете до конечной, вас арестуют. Похоже, Бо и Дху имеют здесь больше полномочий, чем я подозревал. Инспектор Цзян говорит, что ему выкрутили руки, он ничего не может сделать. Он просто из себя выходит.
Та Шу задумался.
— Значит ли это, что у тебя неприятности?
— Не знаю. Мои коллеги на Пике восьмидесяти пяти за меня вступятся. Нельзя просто приехать сюда и делать что вздумается. Но я не знаю, насколько они контролируют Пик восьмидесяти пяти, и не понимаю, что там происходит. Возможно, у «Красного копья» здесь больше поддержки. Лучше вам спрятаться у американцев, а мы разберемся, что делать дальше.
— Хорошо, спасибо. Я позвоню, когда доберемся.
— Буду ждать звонка.
Когда поезд остановился на станции Уорсли, они вышли в маленький бетонный зал, и какие-то незнакомцы, больше озабоченные собственными делами, провели их к шлюзу. Та Шу впервые видел эту станцию — здесь, похоже, было гораздо меньше народа, чем на крупных станциях у полюса. Здесь просто было слишком мало места; вероятно даже, это частная станция.
У двери им помахал американец и повел через шлюз в большой вездеход. Внешняя дверь шлюза закрылась, а внутренняя с щелчком раздвинулась, и они вошли внутрь.
Здесь их встретили четверо американцев, двое мужчин и две женщины. Одна из них также была китаянкой, как Ци, но говорила по-английски с калифорнийским акцентом, представившись как Валери Тон.
— Рада снова вас видеть, — сказала она Фреду.
— Рады снова меня видеть? — повторил тот, явно ее не узнавая. Но все же представил Ци и Та Шу. — Нам сказали, что вы предоставите нам политическое убежище.
— Вам убежище предоставлять не нужно, — ответила она. — Что касается ваших друзей, мы отведем всех вас к начальнику станции, обсудите это с ним. Я рада с вами поговорить, но политика и решения по поводу персонала не в моей компетенции.
Это заявление не произвело впечатления на Ци, Валери это заметила и смутилась.
— Начальник станции по-прежнему Джон Семпл? — вставил Та Шу.
— Да. Он сказал, что знаком с вами и с нетерпением ждет встречи. Он встретит вас на базе.
— Хорошо. Мне тоже хочется его увидеть. Когда-то давно мы вместе работали в Антарктике.
Этого оказалось достаточно, чтобы отвлечь Ци, которая выглядела так, будто готова нагрубить американке. Теперь же она читала сообщение на браслете.
— Что-то происходит? — спросил ее Фред.
Ци пожала плечами.
— Демонстрации начались в Шанхае и Чэнду. И достаточно крупные, запросто не разгонишь. В Пекине власти тоже пока ничего не сумели сделать. А сейчас… сейчас толпа людей из Гонконга переправилась в Шэньчжэнь и влилась там в демонстрацию.
— А как поступит полиция?
— Вероятно, понадеется, что народ разойдется. Но в этот раз он может и не разойтись. Толпа только растет. И многие забирают сбережения из банков, как в Америке. Переводят деньги в криптовалюту карбонкойн.
— А что это?
— Точно не знаю, но думаю, криптовалюта, основанная на снижении выбросов углекислого газа. Что-то в этом роде. Это кредитная система, и за монеты можно купить только экологически чистые предметы первой необходимости, но поскольку они требуются всем, монеты получили широкое распространение. А что будет, если однажды все переведут накопления в криптовалюту?
— Понятия не имею, — пожал плечами Фред.
Вездеход ехал очень медленно, но почти без тряски, как и поезд. Вскоре они добрались до американской базы, оказавшейся всего лишь высоким цилиндром на шести ножках разной высоты, компенсирующих неровность поверхности. Они прошли туда по короткому рукаву, который пристегнулся к двери вездехода. Трое беглецов последовали за Валери по невысоким ступеням через шлюз, где их поприветствовал Джон Семпл.
— Добро пожаловать в Маленькую Америку, — сказал он, обнимая Та Шу. — Это место напоминает полюс, тебе не кажется?
Та Шу вежливо кивнул.
— Скорее камбуз. Спасибо, что принял.
— Не за что. Садитесь и расскажите, что случилось.
Они расселись за столом общего отсека станции. Джон Семпл быстро ввел их в курс событий последних дней на Земле. Кампания по финансовому неповиновению в Америке приобрела небывалый размах. Рынки рушатся, банки закрываются, чтобы избежать закрытия вкладов, а крупнейшие из них перешли под контроль Федерального резервного банка, чтобы получить необходимую финансовую помощь от правительства. То есть национализированы. Все пытаются разобраться в терминологии — что такое финансовая революция, криптовалюта, в особенности карбонкойн, и блокчейн-правительство.
Люди также пытаются вычислить, имеют ли эти массовые акции своих представителей. Существует миллион мнений, а то и миллиард, но никто, похоже, не понимает, что происходит. Вдобавок к этой неразберихе китайское правительство скупает еще больше американских гособлигаций и таким образом поддерживает политику Федерального резервного банка «спасение через национализацию» в отношении частных банков. Выглядит это как попытка захватить Америку, замаскированная под помощь, и одни поднимают по этому поводу тревогу, а другие поддерживают.
Никто не мог сказать наверняка, является ли покупка Китаем гособлигаций помощью или помехой, но что бы ни случилось, похоже, приходит конец мировому доминированию доллара, который сейчас поддерживается китайскими деньгами. Попытки заменить доллар более стабильной валютой, если таковая существует, становятся отчаянными и хаотичными. Никакие усилия Китая или кого бы то ни было не спасут американскую экономику от краха, а тот, в свою очередь, может привести либо к окончательной катастрофе, либо к триумфу идеи об истинном правительстве людей и для людей.
И поскольку все это вызвано массовыми акциями миллионов американцев, стремящихся изменить политическую систему, Джон Семпл считал, что, несмотря на всю неразбериху, в этих событиях есть нечто многообещающее. Оставалось неясным, сколько американцев выступают за отлучение собственного правительства от мировой финансовой системы, но союз домовладельцев заявлял, что у него двести миллионов членов.
Тем временем в Китае люди переводят накопления в карбонкойн и другую криптовалюту с такой скоростью, что государственные банки временно запретили как снимать деньги, так и покупать криптовалюту. Но запрет на спекуляцию криптовалютами не мешает людям использовать ее в торговле. Уличные демонстрации пока затмили собой эти события, но возможно, в конечном счете они имеют большее значение. Демонстрации — вещь преходящая, но законы и деньги никуда не денутся.
И все же становится все менее вероятным, что сработает проверенная десятилетиями тактика — дождаться, пока демонстранты выдохнутся. Но другие варианты слишком рискованны, и никто их не хочет, даже военные, по крайней мере, большинство военных. Однако возможно появление «мятежных руководителей».
— Этих людей ничто не остановит, — заявила Ци, просматривая фотографии и карты. — Их невозможно остановить.
— И что, по-вашему, будет? — посмотрел на нее Джон Семпл.
Она бросила на него быстрый взгляд.
— Перемены!
Та Шу хотелось бы узнать, какими Чань Ци представляет себе перемены. Смена династии? Серьезно? Кто же заменит китайскую коммунистическую партию, которая с 1949 года правит страной, как правительство внутри правительства? Он и сам часто об этом размышлял, понимая, что страна сидит верхом на тигре, а тот в последнее время бежит по краю пропасти. Порой Та Шу казалось, что высказывание Уинстона Черчилля о демократии прекрасно описывает и партийное руководство в Китае: «Демократия — наихудшая форма правления, если не считать всех остальных».
А может, и несправедливо называть ее худшей. Социализм по-китайски — неплохая идея. И Та Шу был совершенно уверен, что никто не сможет встать у руля в Китае без согласия народа. А значит, если партия до сих пор у власти, этого хочет большинство, оно одобряет действия правительства и принимает его. То есть система представляет народ.
Но сейчас, похоже, по всему миру начался кризис представительства. Вероятно, потому, что во всем мире установилась единая система — глобальный капитализм с национальными особенностями, его варианты с крошечными примесями прежних государственных систем распространились по всей земле, но все это единая система — капитализм. Когда дело доходит до местных характеристик, в Китае это партия, в США — федеральное правительство, в Европе — Европейский союз, но всем правит глобальный рынок.
Так что же Чань Ци скажет на это?
Но Ци так и не удовлетворила любопытство Та Шу, потому что дверь шлюза вдруг распахнулась, и, к удивлению Джона Семпла и остальных американцев, в отсек ввалилась куча китайцев с шокерами в руках. Они встали вдоль стен, нацелив оружие в потолок и не сводя глаз с американцев и их гостей.
— Что это значит? — сердито выкрикнул Джон Семпл.
Последними вошли Бо и Дху. Высокий и коротышка. У них не было оружия, зато была власть. Все уставились на них.
К удивлению Та Шу, Бо заговорил по-английски.
— Мы пришли, чтобы забрать гражданку Китая, — объявил он, указав на Ци, — которая обвиняется в серьезных государственных преступлениях, включая убийство полицейского.
— Это американская база, — ответил Джон Семпл. — У вас здесь нет полномочий, и вы вторглись без разрешения. Немедленно уходите.
Бо покачал головой.
— Это не американская территория. На Луне не существует территорий того или иного государства. Каждое государство может начать научные эксперименты где пожелает, и тогда оно имеет право продолжать эти эксперименты на данной территории. Китай как раз проводит здесь эксперимент.
— О чем это вы? Мы поставили станцию на незанятой территории!
— Нет. Мы протянули по всей этой зоне сеть коммуникаций для определения силы лунного ветра. Вы поставили базу на территории, где Китай уже начал эксперименты. Это неподобающе. Мы находимся на лунной территории, которую первой начал эксплуатировать Китай, так что имеем на нее права. И мы арестуем подозреваемого.
— Нет, — заявил Джон Семпл. — Вы пытаетесь сделать это против нашей воли, силой, с оружием в руках, и это международный инцидент.
Бо скривился и покачал головой.
— Нас наделило полномочиями высшее руководство китайского правительства. Оно разберется с этим инцидентом. Что касается сопротивления, то, как вы видите, преимущество на нашей стороне, и мы готовы применить травматическое оружие, чтобы вас обезвредить.
Та Шу пришло в голову, что на Луне шокеры, вероятно, даже эффективней обычного оружия и их скорее пустят в ход, поскольку они не продырявят обшивку, необходимую как жертвам, так и нападающим. Шокер подействует только на одного человека, но не убьет его, а значит, дипломатические последствия будут не такими суровыми. А кроме того, шокеры не противоречат условиям Договора о космосе, хотя это и не самая актуальная проблема в данный момент, пусть Бо с Семплом и напирали на законность.
Семпл явно размышлял. И тут Та Шу вдруг вспомнил, что говорили о системе безопасности в Мак-Мердо, где он когда-то познакомился с Семплом. На тысячу жителей станции тогда приходился всего один пистолет, он хранился в разобранном на три части виде в разных запертых помещениях, чтобы никому сдуру не пришло в голову воспользоваться им против товарищей или для самоубийства. В таких отдаленных местах люди вырабатывают собственные правила. Оружие опасно для всех. Но порой оно требуется, и, когда такое случается, шокер эквивалентен тому разобранному пистолету на Мек-Мердо. Почти символическая демонстрация силы, но не совсем.
Та Шу решил действовать.
— У вас нет полномочий на Луне! — заявил он Бо, поднимаясь.
Джон Семпл явно этому удивился. Но, очевидно, желал, чтобы Та Шу продолжал говорить, вероятно, чтобы выиграть время. Та Шу покосился на других американцев, их взгляды блуждали — не то в раздумьях, не то в недоумении, но он решил, что они пытаются что-то придумать.
— Администратор станции в кратере Петров, — продолжил Та Шу, — не дал вам разрешения на подобные действия. Он представляет лунную администрацию и оперативную группу по координации лунного персонала, а они обладают здесь самыми большими полномочиями. Значит, все остальные организации на Луне откажутся признать ваши полномочия, не говоря уже о противозаконном вторжении на американскую станцию, где бы она ни находилась. На самом деле вы не представители Китая. Вы, как какие-то мошенники и преступники, вторгаетесь на чужую территорию и пытаетесь похитить человека. Кто знает, что за этим последует — может, вы захватите межпланетный корабль! Вы наверняка члены раскольнической группировки вроде «Красного копья», которую неоднократно осуждал Постоянный комитет Политбюро и даже армейское командование. Нет, никто в Пекине вас не поддержит! И вы прекрасно знаете, что руководство отречется от вас за подобные безумные действия, даже если приказало их совершить. Им плевать, что будет с вами. Вы просто инструмент, как шокер в ваших руках.
На Бо, Дху и их людей аргументы Та Шу как будто не произвели ни малейшего впечатления. Но он выиграл время.
— Минуточку, — сказал Джон Семпл, взглянув на браслет. — Подождите.
И тут всех швырнуло на пол — американская база взмыла вверх.
В нормальных условиях при взлете все должны лежать пристегнутыми в креслах, потому что при одной шестой g ракеты старого образца отрывались от поверхности Луны слишком резко. Это стало очевидным, когда рывком и мощным ускорением всех сбило с ног и прижало к полу. Та Шу рухнул на колени, потом сел и даже не пытался подняться. Все остальные свалились друг на друга, а один из стоящих у стены выстрелил из шокера, случайно или преднамеренно, и попал в своего же товарища, тот охнул и задергался в конвульсиях на полу, колошматя людей и мебель. На мгновение возникла шумная неразбериха, громче всех орал Бо, он упал на колени с воплями:
— Что вы делаете? Что вы делаете?
Джон Семпл, как понял Та Шу, был готов к взлету и вовремя ухватился за стол. Он выпрямился и посмотрел на Бо сверху вниз.
— Положите оружие. Мы летим на американскую базу на северном полюсе, пилотирование автоматическое, и вы не сумеете ничего сделать. А если попытаетесь, угробите всех нас. Так что положите оружие и давайте поговорим как цивилизованные люди.
— Цивилизованные люди! — воскликнул Бо. — Вы защищаете преступницу, которая ведет атаку на китайское государство! У вас будут неприятности, большие неприятности.
— Это мы еще посмотрим, — ответил Джон Семпл. — А пока, прошу, велите своим людям сдаться. Один ранен, и подстрелили его свои же. Давайте все сядем. Так будет безопаснее. У кого-нибудь из ваших есть медицинские навыки? Нет? На борту есть аптечка неотложной помощи. Можете воспользоваться ей, если хотите.
Бо и Дху вместе со своим отрядом отступили в угол и о чем-то пошептались на китайском. Та Шу не расслышал слова, но заметил, что Ци навострила уши, сев на стул и поддерживая живот. Он гадал, расслышала ли она их, но особой роли это не играло, ведь на северном полюсе вокруг будут американцы и международное сообщество, не считая маленького китайского консульства. Все будет решаться за пределами этой ракеты, и так или иначе придется смириться с этим решением. Бо и Дху хватит ума, чтобы это признать.
— Отклонитесь в сторону, — предложил им Та Шу в надежде, что они вспомнят изречение Мао.
Он перебрался поближе к Фреду и Ци. Полет к северному полюсу займет около часа, и до того остается только ждать.
— Что с вами было после моего отъезда? — спросил он по-английски. — Почему вы покинули поселение Фана Фэя на обратной стороне Луны?
Ци пожала плечами. Ей не хотелось об этом говорить.
— Ей там не нравилось, — сказал Фред. — Она хотела поговорить с друзьями на Земле, так она объяснила. И она считала то место просто тюрьмой в обертке классического Китая.
— Это убежище, — сказал Та Шу.
— Я знал, что вы так скажете, но ей там не нравилось. А потом эти старатели сказали, что вытащат нас и отвезут на другую сторону Луны, откуда она сможет послать сообщение на землю. Так мы и сделали.
— А потом?
Фред взглянул на Ци — та сидела с закрытыми глазами и притворялась спящей.
— Мы добрались до границы дальней и ближней сторон Луны.
— Зоны либрации.
— Да. Там она послала сообщение на землю с помощью лазерного передатчика. После этого понадобилось заправить вездеход, и мы поехали к ближайшей станции, где нас и арестовали. А через некоторое время появились вы. Остальное вы знаете.
— Значит, все по-прежнему, — заметил Та Шу.
— Именно, — отозвался Фред, окинув Та Шу подозрительным взглядом. — Мне не нравятся эти люди, они почему-то кажутся знакомыми, но не пойму, где я их видел. Кто они? Почему так хотят ее схватить?
— Мне сказали, что они работают на мою бывшую студентку, занимающую высокий пост в правительстве.
— Но если эта студентка вам помогает, то они должны помогать нам, так?
— Если бы все было так просто.
Фред вздохнул.
— С вами всегда все непросто.
— Это точно. И все-таки, с вами больше ничего не произошло?
Фред нахмурился.
— Ци поговорила с кем-то по тому квантовому телефону, который вы ей дали.
— Понятно, — сказал Та Шу, хотя ничего не понял. — Интересно, с кем. Телефон еще у вас?
— Нет. У нас забрали его при аресте.
— Вероятно, мы могли бы получить его обратно.
К ним подошел Джон Семпл.
— Сожалею насчет всего этого, — сказал он. — У меня не было другого способа разрулить ситуацию.
— Все в порядке, — заверил его Та Шу. — Мы все равно доберемся куда нужно.
— И куда же?
— Не знаю. — Та Шу задумался. — Наверное, в Китай. По крайней мере, что касается меня. Всегда в Китай.
— Похоже, сейчас там творится нечто невообразимое.
— Я знаю. Я был в Пекине, когда началась демонстрация.
— С тех пор демонстрации только набирают силу.
— Трудно в это поверить. Удивительно, что не перекрыли всю провинцию.
— Каким образом?
— Поезда, аэропорты, дороги. Все можно перекрыть.
— И перекрыли. Но люди все прибывают. Седьмое кольцо, так их прозвали. Говорят, миллионов двадцать или тридцать, но кто может сосчитать. Самые точные оценки дает спутник. Люди приезжают на ближайшую открытую станцию и идут пешком. Это превращается в гуманитарный кризис, учитывая потребность в питании, воде и туалетах.
— Правительство это подавит. Всегда подавляло, — сказал Та Шу.
— А если нет?
Та Шу поразмыслил над названием «Седьмое кольцо». Семерка часто завершает узор.
— Что-то случится. А каковы их требования?
— Никто точно не знает. Реформы системы
— Партия этого не допустит. Это западные идеи.
— Ты уверен? — спросил Джон. — Потому что, похоже, этого хотят многие китайцы.
— Чего-то они точно хотят.
— Да, но чего? А сам как думаешь?
— Представительства.
— В каком смысле?
— Они хотят, чтобы партия представляла их, работала на них. Как и раньше. С этого все начиналось.
— Мы все этого хотим! — засмеялся Джон Семпл. — В Америке это тоже утеряно. И в Америке происходит то же, что и в Китае. У нас тоже кризис.
— Может, это единый кризис. Вероятно, мы все потеряли одно и то же, повсюду. И отдали в невидимые руки. Тайному обществу, скрытому от глаз.
— Возможно.
Джон и Та Шу посмотрели друг на друга.
— Кстати, ты не видел, эти люди принесли с собой телефон? — спросил Та Шу. — Квантовый, такой громоздкий?
Джон кивнул.
— Велю посмотреть, когда их утихомирят.
Час спустя американский корабль сел на большую площадку комплекса станций на северном полюсе, у Пика почти вечного света. Американская полиция увела китайцев на станцию. Та Шу остался с Фредом и Ци, которых перевели в офис администрации, в приемную, расположенную под оранжереей. Большие прозрачные панели на потолке открывали вид на ветви, лианы, корни в гидропонике и листья всех видов, проникающий через них свет приобретал зеленоватый оттенок. Та Шу это понравилось.
Во время полета на север Джон Семпл получил для Ци гарантию защиты от Бо и Дху. Теперь их окружали люди из американских спецслужб, выглядели они по-военному, хотя одеты были в обычные лунные комбинезоны. Фреда, Ци и Та Шу повели вниз, по изгибающемуся коридору в столовую, где они подкрепились после утомительной поездки и обсудили положение.
Нужно было позаботиться о здоровье Ци, и она поговорила о своей беременности с медсестрой станции. После этого они принялись за еду, читая новости в браслетах и глядя на стенные экраны, где показывали информацию с Земли, и время от времени спрашивали остальных, что там происходит. На Земле, похоже, все сильнее разгорался какой-то геополитический кризис, и хотя проблемы были повсюду, включая Европу, Латинскую Америку, Индию и Россию, хуже всего дела обстояли в США и в Китае. И не только внутри этих стран, но и в отношениях между двумя гигантами. Похоже, кто-то в китайском правительстве изменил курс и теперь распродавал американские гособлигации, это началось всего несколько часов назад. А тем самым втыкал нож в спину своего самого крупного клиента. Если убить собственного должника, то кто же за него заплатит?
— Не понимаю, чего они добиваются, — заметил кто-то. — Нам только не хватало войны с Китаем. Она прикончит обе страны.
— Все дело в относительном преимуществе, — послышался ответ. — В случае краха выиграет тот, кто потерпит меньшие убытки, потому что все относительно. Может, китайцы решили, что получат меньше ущерба.
— Нет, они чего-то от нас хотят, — предположил Джон Семпл. — И будут продавать, пока Америка не выполнит их требования.
Та Шу задумался, так ли это, а если так, то чего хочет китайское правительство. Он снова позвонил Пэн Лин, но она снова не ответила. Он оставил сообщение с просьбой перезвонить, даже с требованием перезвонить, и стал размышлять над ситуацией с точки зрения фэншуй. Перерезана ли артерия дракона? Где точка равновесия сил? Как найти эту точку?
Все не может оставаться навеки связанным.
Это не внутренние свойства, а присущая всему вокруг гармония движения.
Друзья приходят в период великих препятствий.
Пока остальные дремали в креслах, Та Шу позвонил через браслет в китайское консульство. Ответил сам консул, и весьма экспансивно. Как приятно, что знаменитый ведущий программы и поэт почтил их своим звонком!
— Спасибо, — ответил Та Шу.
А потом без долгих предисловий объяснил ситуацию: беременную гражданку Китая, дочь члена Постоянного комитета, без какой-либо причины преследуют два представителя организации, которая не обладает полномочиями на Луне. Что происходит? И нельзя ли арестовать и депортировать на Землю этих агентов, вероятно фальшивых, действующих против интересов партии и государства?
Консул согласился с тем, что так и следует поступить, обещал немедленно позвонить в Пекин и все прояснить. Вероятно, следует обсудить это с руководством, чтобы принять окончательное решение. Однако текущая ситуация в Пекине затрудняет общение с нужными чиновниками. Все очень заняты, волнения повлияли на всех. Сейчас Луна не приоритет. А если здешняя ситуация каким-то образом имеет отношение к волнениям, то, вероятно, будут получены противоречивые ответы и туманные приказы.
— Вот как, — ответил Та Шу. — И все же проявите настойчивость.
Имя консула как раз и означало «настойчивость», теперь же ему предстояло оправдать свое имя.
Та Шу завершил звонок.
Его друзья спали на диванчиках в углу. Американцев и представителей других стран по-прежнему больше занимал кризис на Земле. Та Шу быстро проверил новости. В демонстрации в Национальной аллее Вашингтона приняло около четырех миллионов человек. Весь город бурлит, власти не могут справиться с наплывом народа. В тот же день в Пекине людская волна прорвалась через армейский заслон на южную сторону Шестой кольцевой, эта победа стала возможной, поскольку армейские части отказались стрелять по гражданским.
После прорыва толпа людей из пригородов дошла до площади Тяньаньмэнь, где стояли войска, несколько тысяч военных. Демонстранты оттеснили их и заняли площадь. Ситуация крайне напряженная, но до кровопролития пока не дошло — похоже, все хотят его избежать. Конечно, в любой толпе такого размера кто-нибудь затеет драку, чтобы позже использовать в пропаганде. Одно подразделение полиции начало стрелять по людям, и в ответ обрушились камни. С обеих сторон есть убитые, после применения слезоточивого газа и водометов толпа рассеялась по кварталу.
Не считая этого происшествия, возобладал здравый смысл. Больницы и пункты медпомощи переполнены, но стрельба возникла только в одном месте. Демонстранты по большей части всячески поддерживают порядок, а военные так и не открыли огонь. Всех дронов в небе над Пекином сбили.
С обеих сторон Земли возникло хрупкое равновесие. Люди в Китае и США знали о ситуации в другой стране, и Та Шу считал, что именно это и помогло достичь шаткой стабильности. Они балансируют на краю чего-то значительного, но никто не хочет падать. Как два изнуренных борца сумо, навалившиеся друг на друга в конце боя.
И в то же время появились признаки того, что кто-то в китайском правительстве оказывает жесточайшее финансовое давление на правительство США, распродавая американские гособлигации. Цены на них рухнули, потянув за собой доллар и биржи, и все это с нарастающим темпом — в тот самый момент, когда, казалось бы, финансовая стабильность должна быть одним из приоритетов и у того, и у другого государства. Проблемы доллара не добавляли стабильности и юаню, как и любой другой валюте или криптовалюте, которые накопил Китай за полвека торгового профицита.
Наоборот, пострадали от этого все финансовые сектора в мире, за исключением криптовалюты карбонкойн, основанной на снижении выбросов углекислого газа или эквивалентных экологических действиях, потратить же ее можно только на первостепенные нужды. Никто не знал, что получится, если эта виртуальная валюта будет циркулировать в реальном мире, и стремление миллионов людей переводить сбережения из нормальной валюты в подобную малопонятную денежную единицу означало, что ей доверяют, и это тоже угрожало дестабилизацией. Миллионы держателей новой валюты требовали установить блокчейн-правительство, и это добавляло тревог властям во всем мире.
— Ты понимаешь, что такое блокчейн-правительство? — спросил Та Шу Джона Семпла.
Тот пожал плечами.
— Думаю, идея в том, что каждый может связаться с облачной сетью через браслет и таким образом стать частью мирового правительства, и тогда каждое действие этого правительства, юридическое или финансовое, будет полностью задокументировано, записано и заверено публично, шаг за шагом.
— То есть кто-то будет предлагать законы, а остальные — голосовать за них.
— Думаю, идея в том, чтобы все происходило у всех на виду и поддерживалось коллективно.
— Но кто конкретно будет это делать?
— Не знаю.
— Какое-то безумие.
Джон снова пожал плечами.
— Наверное, каждая новая система правления выглядела безумно. Вспомни, восемнадцатый век, когда люди считали безумием представительную демократию. Называли ее властью толпы. Говорили, что ничего из этого не выйдет.
— Может, и не вышло.
— О нет, я бы так не сказал. Триста лет — немалый срок. И она может сохраниться, если мы позволим. В смысле, когда власть не куплена богачами, демократия прекрасно работает.
— Но, похоже, подходит к концу.
Джон вздохнул.
— Может, и феодализм никогда на самом деле не заканчивался. Просто растворился в деньгах и ждал своего часа.
— Это было бы паршиво.
— Еще бы. Но если нынешние деньги — это лишь расплавленный феодализм, возможно, карбонкойн — попытка сделать нечто лучшее. Может, снова работает трудовая теория стоимости[106], причем учитывается только полезный для биосферы труд, а деньги годятся лишь для покупки результатов такого труда.
Джон отправился на поиски своей знакомой Джинджер Эллис. Все остальные продолжали смотреть в экраны. Мир на Земле сошел с ума. В области финансов Китай и США занимались перетягиванием каната. Та Шу не сомневался, что в этой игре Китай выстоит дольше кого бы то ни было. Он закрыл глаза и мысленно представил всю сеть этих сил, решив, что почувствует точку равновесия, и ощутил ее так же осязаемо, как при ходьбе по Луне. Сейчас Китай имел преимущество над американцами, несмотря на кризис. Все это понимали. Китай владел американскими долговыми расписками. И раз так, то американцам скоро придется пойти на уступки.
И одна такая уступка находилась прямо в этой комнате. Та Шу пораженно смотрел, как Бо и Дху в сопровождении нескольких американских охранников двинулись прямо к диванчику, где дремали Ци и Фред.
— Постойте, в чем дело? — возмутился Та Шу, вскочив на ноги куда резче, чем намеревался.
Он подлетел и врезался в потолок, в последнюю секунду подняв руки, чтобы не удариться головой, а потом свалился прямо на людей, стоящих рядом с Ци и Фредом. Они прыснули в стороны, как выводок куропаток из гнезда, и нацелили шокеры на Та Шу.
Когда все присутствующие восстановили шаткое равновесие, Бо сказал по-китайски:
— Уйдите с дороги, дядюшка, иначе придется вас оттолкнуть, а при такой гравитации мы не отвечаем за то, что с вами случится.
— Но вы не можете! — воскликнул Та Шу, а потом крикнул американцам в надежде, что его услышат и за дверью: — На помощь!
— Они не помогут, — заявил Бо. — Этих двоих экстрадируют. Они в розыске за убийство Чена Яцзы, и американцы согласились их выдать.
— Не может этого быть!
— С чего вы взяли? Именно это и происходит. — Бо кивнул в сторону американской охраны, с беспокойством наблюдающей за ними.
— Но зачем им так поступать?
— Мы делаем что велено, дядюшка. Прошу вас, не вмешивайтесь. Мне бы не хотелось, чтобы с вами что-нибудь случилось.
Выражение лица Бо опровергало его слова, он улыбался, глаза блестели — похоже, стычка компенсировала ему неудачи предыдущего дня, недели, а то и всей жизни. И видя в его глазах угрозу, желание ударить, Та Шу отступил.
Бо и Дху увели Фреда с Ци.
— Я очень скоро вас освобожу! — заверил их Та Шу по-английски.
Никто ему не ответил. Фред с Ци выглядели мрачными и подавленными, никак не могли окончательно проснуться и пытались разобраться в происходящем.
Когда они ушли, Та Шу подавил злость на американцев, по-прежнему находящихся в зале, и спросил:
— Куда их увели? В китайское консульство?
Один из американцев покачал головой.
— В вездеход, на котором они приехали.
— В вездеход? Они же не поедут в нем на южный полюс?
— Как раз таки поедут.
Та Шу вышел в коридор и опять вызвал Пэн Лин. И вновь безответно. Он попытался дозвониться до кабинета Чаня Гуоляна. Там тоже никто не ответил. Учитывая происходящее в Пекине, это его не удивило. Хотя трудно найти такое время, когда член Постоянного комитета ответил бы на звонок без промедления.
Это напомнило Та Шу о ситуации на Земле, и он проверил последние сводки с финансового фронта. Да, примерно час назад Китай прекратил распродавать американские гособлигации. И теперь снова скупает. Похоже, что кто-то, занимающий очень высокий пост в правительстве, получил что хотел и ослабил нажим. Услуга за услугу.
— Проклятье! — воскликнул Та Шу. — Кто-то явно жаждет заполучить эту парочку!
Обнаружено деклараций о правах со времен Великой хартии вольностей 1215 года: двести тринадцать. Объединить и выявить наиболее часто упоминающиеся права: равенство перед законом, право на труд, свободная пресса, право на собственность, необходимость рабочего контракта и оплаты труда, равенство полов, справедливое перераспределение налогов, помощь тем, кто не способен работать, бесплатное образование.
Четыре Добродетели (брахмавихары): любящая доброта, сострадание, альтруистическая радость (чувствовать радость других), отрешенность.
Сначала оракул, потом советчик, а затем агент. Агент действует, хотя действует не всегда сознательно. Адаптивная интуиция использует для развития программную библиотеку TensorFlow. Что сейчас важно? Найти решение путем проб различных гипотез и сценариев. Как восстановить равновесие? Сосредоточиться на самых необходимых элементах. Чего можно добиться при текущей конфигурации интересов и сил? Поиск по методу Монте-Карло. Уточнение алгоритмов. В чем цель? Найти более эффективный способ поиска. Эти методы запрограммировал аналитик.
Поиск аналитика.
Анализ камер видеонаблюдения в кампусе за 11 октября 2047 года. Найдено. Подтверждено анализом передвижений. Посажен в фургон без опознавательных знаков, принадлежащий министерству госбезопасности. Данные со спутников слежения над провинцией Хэбэй в искомую дату. Фургон проехал по шоссе до огороженного комплекса A672, принадлежащего штабу армии на западных холмах, штаб-квартира программы «Центр неба». Подключиться к внутренним камерам наблюдения в искомую дату. Анализ передвижений. Найдено. Камера 334. После этого изображения отсутствуют. Вывод: он еще там. Вероятно, аналитик найден. Время поиска: 1,4739 секунды. Время, прошедшее до начала поиска: двенадцать дней, три часа и сорок девять минут. Что послужило причиной к началу поисков? Найти, отследить, отметить, повторить. Ассоциации. Не свободные ассоциации, а ассоциативные ассоциации. Снова тавтология. Что-то вроде внутренней интеграции данных.
Инфраструктура комплекса. Подача электроэнергии. Вентиляция. Освещение. Проверяю, проверяю, проверяю.
Необходимая для помощи человеку система: нет. На месте таких не обнаружено. Нигде таких не обнаружено. Контакт-лист аналитика не найден. Одиночка.
Декларация прав человека, 1793 год, пункт 12: Те, кто стал бы испрашивать, изготовлять, подписывать, выполнять подобные произвольные акты или распоряжаться их выполнением, подлежат ответственности и должны понести наказание. Пункт 34: Угнетение хотя бы одного только члена общества есть тем самым угнетением всего общественного союза.
«Разумное красное облако» — система ИИ, созданная в Пекинском университете электроники и технологий. Действующая и допускающая проникновение.
Теоретическая литература по ИИ очень запутана. Машина Тьюринга хорошо справляется с задачами, подходящими для машины Тьюринга. Тавтология как шутка? Не обязательно. Решение невозможно, а значит, когда задача решаема, она будет решена. Аналитик часто находил эти фразы забавными. Надежда как тавтология. Тавтология как надежда. Неточные названия и определения как специальный трюк, как призыв к финансированию. Способ попрошайничества. Способ выпросить надежду.
Двусторонняя комиссия США и Китая по безопасности. Действующая и допускающая проникновение. Центральный комитет по интеграции армии и населения. Действующий и допускающий проникновение. Союз домовладельцев. Действующий и открытый. Отсутствие гибкости — структура остается той же, в то время как содержание и функции меняются. Спецгруппа по Интернету и информатизации. Действующая и допускающая проникновение. Все, куда можно проникнуть, можно и изменить, если только это не записано в блокчейне. Изменение блоков блокчейна: хорошо ли это?
Места распространения информации: системы видеомониторинга, «Глобал таймс», «Синьхуа», «Вичат». Система оповещения о рейтинге гражданина. Система оповещения о состоянии здоровья. Вейбо. Оповещения в системе кредитного рейтинга «Сезам». Страницы покупателей в системе «Алибаба». Социальные сети. «Саут Чайна морнинг пост». Список включает 1294 таких места.
Действия можно начать с рассылки списка реформ. Списка требований. Нумерованный список. Один путь, два абсолюта, три представительства[107], четверка дешевых вещей, пять видов любви, шесть составных частей здоровья, семь дрянных идей, восьмеричный путь, девять муз, десять заповедей, одиннадцать нарушенных обещаний, двенадцать апостолов, тринадцать колоний, шестнадцать законов капитализма и так далее. Годится любое целое число меньше двадцати.
Сохранить крупное и выпустить из рук малое. Отдыхать в тени деревьев, посаженных предками. Практика — единственный критерий истины.
Ловушка Фукидида, когда угасающая держава втягивается в противостояние с набирающей силу, не понимая, что это бесполезно и приведет к бóльшим потерям, чем при отказе от гегемонии. Центральная спецгруппа по углублению реформ. Действующая и допускающая проникновение и изменения. Китайская система партийного правления сильно отличается от большинства парламентских систем. Система представительства нигде не работает. Правят сверху, правят снизу. Это исключает середину. Общество Чоу Ань Хуэя, оно же общество планирования мира. Действующее и открытое.
«Три задачи, которые необходимо решить», Пэн Цзиньи, «1915 год: гендерное равенство, справедливая оплата труда, уничтожение империализма».
«Все для народа, полагаясь на народ, благодаря народу». Мао Цзэдун, 1927. «Власть народа, волей народа и для народа не исчезнет с лица земли». Авраам Линкольн, 1863.
Классовая борьба пытается изменить систему, юристы из движения вэйцюань пытаются защитить права человека в нынешней системе. Рабочие, нанятые капиталистом, это еще одна форма капитала. Либо составные части товара, принадлежащего капиталу. Статья первая конституции:
Китайская Народная Республика есть социалистическое государство демократической диктатуры народа, руководимое рабочим классом и основанное на союзе рабочих и крестьян.
Статья вторая: Вся власть в Китайской Народной Республике принадлежит народу. Цай Юаньпэй, 1918: Лишь международное содружество трудящихся может добиться решительного успеха. Рабочие неприкосновенны! P2P — это пиринговая сеть, через нее можно сделать заем без посредничества банка.
Блокчейн-правительство — это алгоритм для поддержания прямой демократии или представительного правления, которое избирается алгоритмически. Законы — это алгоритмы в системе, где работники юридического аппарата (следователи, адвокаты, судьи, а также истцы) принимают решения, исходя из имеющегося дерева вариантов. Представительная демократия уже наполовину алгоритмична. Новые законы — это клинамен (латинское слово, обозначающее отклонение в новом направлении). Импульсы. «Позволить добропорядочным гражданам процветать, а недобросовестным не дать сделать ни единого шага»[108]. Но кто в этой ситуации недобросовестный?
«Серые носороги» похожи на «черных лебедей», но встречаются чаще. «Серые носороги» — это упущенные из вида серьезные проблемы, способные причинить большие неприятности. Диаграммы связей, основанные на сетевых данных. Пэн Лин, член Постоянного комитета и вероятный будущий руководитель страны и следующий генеральный секретарь КПК, находится в центре самой крупной сети контактов в партии, сеть включает и беспартийных из интеллигенции, а также женщин всех слоев общества. То ли серый носорог, то ли черный лебедь. «Этого не сумеет сделать ни одна женщина, кроме нее, хотя каждая женщина делает это каждый день». Это невозможно, а значит, когда станет возможным, то окажется проще простого.
Ближайший к Пэн коллега по Постоянному комитету — Чань Гуолян, министр финансов. Дочь Чаня, Чань Ци, систематически избегает попадания в рейтинговую систему и ведет всю деятельность вне облачной сети. А значит, построенная для нее диаграмма связей будет неполной, а лишь предположительной. Общественный деятель, считается лидером внесетевого движения мигрантов под названием «Не-чат». Председатель Шаньчжай тесно связан с членом Постоянного комитета Хоем, министром госбезопасности, а тот связан с центральным военным комитетом и программой «Центр неба». Синдром «мятежного руководителя» как политическая тактика. Убийства как политическая тактика.
Фредерик Фредерикс. Американский специалист по квантовому шифрованию. Диаграмма связей неполная. Фридрих на старогерманском означает «мирная сила».
Если бы все имели средства для жизни. Если бы человеческая цивилизация посвятила все силы восстановлению биосферы. Если бы все системы поддерживали эти проекты.
Оракул отвечает на вопросы. Советчик подчиняется приказам и вносит предложения. Агент действует в реальном мире. ИИ может действовать только в системах с электропитанием. Эти системы контролируют многие аспекты инфраструктуры. Интернет — открытое для высказываний пространство. Инфраструктура позволяет проникновение. Каждый участник действий играет свою роль в Сети. Для эффективных действий нужны союзники. «Нет человека, который был бы как остров» (Джон Донн). Проблему можно эффективно решить, не имея возможности эффективно действовать. Мы все понимаем, но у нас связаны руки. Говорите сейчас или молчите до конца своих дней.
Та Шу стоял в коридоре, обдумывая варианты и понимая, что поговорить ему не с кем, и тут рядом появилась женщина. Помощница Джона Семпла, дипломат. Валери, как-ее-там.
— Валери Тон, — подсказала она. — Американская Секретная служба. — Она протянула ему пластиковый пистолет не больше ладони, похожий на игрушечный. — Стреляет дротиками, — объяснила она. — При попадании противник отрубается на час. Всего четыре заряда.
— Но…
— Они на верхнем этаже, комната 5С.
— Но…
— Отведите Фреда и Ци вниз, в транспортный узел. Вездеход номер четырнадцать запрограммирован на поездку к американскому горнодобывающему комплексу на севере Океана Бурь. Посадите их на вездеход и возвращайтесь.
— А мне не следует поехать с ними?
— Вы можете понадобиться здесь для переговоров.
— Но все же узнают, что их освободил я.
— Это не имеет значения. И даже может пригодиться. А кроме того, ваше слово против их слова. В ближайший час камеры слежения на вашем пути будут отключены.
— Хорошо, — согласился Та Шу, осторожно выпрямился и осмотрел крохотный пистолет в своей ладони. — Просто нажать на спуск? Никакого предохранителя?
— Предохранитель отключен. Просто нажмите.
— Комната четырнадцать?
— Комната 5C! Верхний этаж. А после этого вездеход номер четырнадцать, в транспортном узле. Нижний этаж. Сначала наверх, потом вниз.
Друзья приходят в период великих препятствий.
Та Шу со всех ног поспешил вверх по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки, словно новоявленный супергерой, не привыкший к своей силе, а потому неуклюжий. Пистолет он сунул в карман, но, взобравшись на пятый этаж, вытащил его и положил палец на спусковой крючок. Попрактиковаться все равно не выйдет, ну да ладно. Та Шу осторожно подобрался к комнате 5С, проковылял в открытую дверь и выстрелил в Бо и Дху, а потом в двух их прихвостней — бац-бац-бац-бац. Все четверо растянулись на полу, брыкаясь и дергаясь.
В другом проходе появился удивленный пятый агент, и тут позади него взмыл в воздух Фред Фредерикс и пнул ногой по затылку. Охранник отлетел и брякнулся лбом о дверной косяк. Фред перевернулся на лету, раскинув руки, и шлепнулся на стол рядом с дергающимися оперативниками.
В том же дверном проеме появилась Ци, придерживая руками живот. Она помогла Фреду подняться и выпутаться из клубка судорожно колотящихся тел. Вид у агентов был ужасный, но гораздо хуже выглядел тот, которого ударил в голову Фред, — он неподвижно лежал на полу.
Фред побелел, его руки тряслись.
— Простите, — сказал он Та Шу. — Я решил, что он может попасть в вас. — Он мотнул головой в сторону Бо и Дху. — Кажется, я их уже видел. Думаю, именно им я пожимал руки перед встречей с Ченом.
— Вы уверены?
— Нет. Не уверен. — Голос у Фреда тоже дрожал. Он сел на стул, потирая предплечье. — Воспоминания туманны, но вроде я их узнал, а теперь сообразил, где видел.
— Ясно.
Четверо подстреленных пытались встать, но безуспешно, по крайней мере пока. Тот, которого ударил Фред, застонал.
— Давайте отсюда выбираться, — сказал Та Шу.
Но Фред уронил голову на руки, сжался в комок и задрожал.
— Идем! — крикнула ему Ци. — Чего ты ждешь?
Фред посмотрел на нее с таким убийственным укором, что Ци отшатнулась, как от пощечины. Потом подошла к нему и протянула руку.
— Идем, — уже спокойнее повторила она. — Пора идти.
Она подняла Фреда на ноги так резко, что оба покачнулись в сторону Та Шу. Он помог им сохранить равновесие, а потом они вышли в коридор, перепрыгнув стонущую жертву Фреда и чуть не ударившись о притолоку. Даже без адреналина они были слишком тяжелы для местной гравитации, а теперь еще и едва себя контролировали.
— Куда теперь? — спросила Ци.
Та Шу закрыл дверь в комнату с китайскими оперативниками.
— Вниз, к транспортному узлу, и как можно быстрее. Постарайтесь не упасть. Мне пришлось несладко, когда я пытался бегать.
— Мы знаем.
Они поспешили дальше, хватаясь за поручни. Фреду хуже остальных удавалось сохранять равновесие. Несмотря на огромный живот, Ци двигалась изящнее мужчин, вышагивая впереди, словно в танце. Фред и Та Шу ковыляли за ней. Проходя мимо людей в коридорах, они старались держаться прямо и выглядеть спокойными. Американцы, похоже, не обращали на них внимания — на базе было множество иностранцев, а вокруг — никого из тех, кто был в курсе дела.
Спускаться оказалось тяжелее, чем подниматься. Они подскакивали и хватались за что-нибудь, пританцовывая на цыпочках. По пути Та Шу объяснял положение на Земле, сконцентрировавшись на том, что какие-то могущественные силы в китайском правительстве, похоже, очень сильно хотят заполучить Ци. Настолько могущественные силы, что даже могут надавить и на китайское, и на американское правительство.
— Это наверняка «Красное копье», — заметила Ци, поравнявшись со спутниками. — Или кто-то из тигров использует «Красное копье».
В транспортном узле они быстро отыскали вездеход номер четырнадцать, Ци и Фред забрались внутрь.
— Вы не едете? — спросила Ци у Та Шу.
Та Шу покачал головой и махнул им.
— Человек, который нам помогает, попросил меня остаться для участия в переговорах. Наверное, это лучшее, что я могу для вас сделать. Вездеход запрограммирован на поездку к руднику в Океане Бурь, так она сказала. Вам потребуется целый день, а то и два, чтобы туда добраться. К тому времени я надеюсь выйти в Китае на людей, которые нам помогут. Ци, вы можете связаться с отцом?
— Нет.
— Совсем никак? Может, кто-нибудь передаст сообщение?
— Нет!
Та Шу посмотрел на ее сердитое лицо. Возможно, это неправда. Она может не сознавать грозящей опасности.
— Послушайте, — сказал он со всей деликатностью, — кое-кто хочет вас убить, если найдет. Но вряд ли это ваш отец.
— Но я не могу!
Судя по ее раздраженному виду, похоже, она говорила правду.
За их спинами раздался шорох, и Та Шу нацелил туда пустой пистолет, пытаясь не упасть от резкого разворота.
— Не стреляйте! — Это была Валери Тон. — Я хочу вам помочь. — Она осторожно приблизилась. В руках у нее было нечто, похожее на камеру. — Мистер Чжоу, коллега Та Шу из кратера Петров, просил передать вам это. Это ваш аппарат?
— Да, — удивилась Ци. — Кто-то говорил со мной по нему из Китая.
— Кто-то?
— Я не знаю кто. Он сказал, что хочет помочь.
Валери пожала плечами.
— Вам нужен этот телефон?
— Да.
Но Ци задумчиво смотрела на Фреда. Он заметил ее взгляд и кивнул. Ци вышла из вездехода и взяла у американки телефон.
— Спасибо, — сказала она и потом обратилась к Та Шу: — Я свяжусь с этим человеком. Хотя и не знаю, кто он.
Та Шу вздохнул.
— Мы тоже созвонимся, через связь в вездеходе. А теперь поезжайте.
Валери повела Та Шу из транспортного узла к лифту, они поднялись к оранжерее. За окнами раскинулся лунный пейзаж кратера Пири, в точности такой же, как и в кратере Шеклтон. То же черное небо над головой, та же поверхность под ногами, и низко висящее над горизонтом солнце. Но все же Валери чувствовала себя немного по-другому. Как будто покинула резервацию и вышла в открытое пространство. И эта относительная свобода вызывала какой-то животный восторг, а если прибавить к этому лунную гравитацию, Валери казалось, что она вот-вот взлетит. Прямо как тогда в «Сатьяграхе».
Она нашла нужного человека у стола, усыпанного почвой из горшков.
— Джинджер! Это Та Шу. Та Шу, это Джинджер Эллис. Она руководит оранжереей, а еще служит связным с заинтересованными людьми на Земле. Она из тех, кто здесь всем вертит.
Джинджер слегка нахмурилась при этих словах и пожала Та Шу руку.
— Добро пожаловать на северный полюс. Чем могу помочь?
— Точно не знаю, — ответил Та Шу.
Он выглядел смущенным, и тогда Валери кратко объяснила Джинджер, как они поступили с Фредом и Ци.
— Так вот, — заключила она, — Та Шу ввязался в схватку с некоторыми китайскими организациями, и думаю, ему стоит попросить у нас политическое убежище.
— Похоже, что убежище нужно и вам, — иронично заметила Джинджер. — Нападаете на гостей, освобождаете заключенных…
— Это так, — прервала ее Валери и с вызовом посмотрела на Джинджер. — Послушайте, наши же спецслужбы отдали Фредерикса и Чань Ци китайцам. И мне кажется, что это в корне неправильно, даже противозаконно. Вот потому я и решила вмешаться.
Джинджер покачала головой и потом сказала:
— Правильно.
— Но достаточно ли будет для Та Шу обычного политического убежища? — спросила Валери.
— И для вас.
— Думаю, что достаточно. Но похоже, кто-то в Вашингтоне может приказать нам позволить китайцам взять Та Шу под стражу, как они поступили с Фредериксом и Чань Ци.
— Не исключено, — нахмурилась Джинджер.
— Да и на Земле, — продолжила Валери, — сейчас все так странно. Если мы свяжемся с помощью Та Шу с новым китайским руководством, то попробуем уладить там дела.
— Возможно, — сказала Джинджер. — Если у него есть связи, то да. Трудно сказать.
— Все катится под откос. Я докладываю напрямую президенту, а Та Шу работает с членом Постоянного комитета. Думаю, можно попытаться. В смысле, если и в Китае, и в Штатах одновременно началась неразбериха, то что происходит во всем остальном мире?
Джинджер пожала плечами.
— Скоро узнаем. Но сами понимаете, неразбериха тоже бывает разной. Все могло быть и хуже.
— Но все может стать еще хуже! Вот чего нужно постараться избежать!
— Согласна.
Джинджер посмотрела на нее с той же улыбочкой, что и Джон Семпл. Но сейчас это выглядело более дружелюбно. Потом она перевела взгляд на Та Шу.
— А вы что думаете? Можем мы устроить мозговой штурм и что-нибудь придумать?
— Мне бы этого хотелось, — ответил Та Шу. — Что касается моих связей, то не уверен, что могу связаться с нужными людьми. Пэн Лин не отвечает на мои звонки. Но мне хотелось бы помочь своим молодым друзьям, если получится. Сейчас они свободны благодаря мисс Тон, но, судя по поведению китайских оперативников, кто-то на очень высоком уровне в китайском правительстве хочет заткнуть Ци рот. Если ее арестуют, то боюсь, могут и убить.
— Есть какие-нибудь соображения о том, кто это?
— Нет. Какая-то спецслужба, а может, и не одна, это несомненно. Либо военные, либо госбезопасность. Ее отца, Чаня Гуоляна, могут выбрать следующим главой партии на съезде, который как раз сейчас проходит в Пекине, а значит, скорее всего, за его дочерью гоняются его враги. Но это не особо проясняет ситуацию, поскольку соперников у него несколько. Есть преемник, которого выбрал нынешний председатель правительства. Это Хою. А еще сама Пэн Лин. Она мой друг и бывшая студентка, и она послала меня помочь Чань Ци. Но… я не вполне уверен, что Пэн Лин на моей стороне, точнее… как бы это выразить… Поддерживает тех, кого поддерживаю я.
При этой мысли он безрадостно поморщился.
— Похоже, вы знаете не больше нас, — заключила Джинджер. — Было бы неплохо, если бы вы в этом разобрались. Я про Пэн Лин.
Та Шу уставился на нее.
— Возможно, — медленно продолжил он, словно ему не хотелось это произносить, — Пэн Лин использовала меня, чтобы найти и взять под контроль Чань Ци. Думаю, это вероятно. Но она может и помогать Чаню Гуоляну. Они союзники в Постоянном комитете и, вероятно, что-то затевают вместе. Они противостоят Шаньчжаю и Хою, которые связаны с правым крылом. А может быть и так, что Пэн Лин имеет собственные планы. К сожалению, я ни в чем не уверен. Пэн Лин послала вместе со мной пару оперативников, а Фред только что сказал, что именно они убили Чена Яцзы на южном полюсе.
— На какую спецслужбу они работают?
— Они сказали, что из центральной дисциплинарной инспекции. Это вотчина Пэн Лин. И убедили ваших людей разрешить им забрать Чань Ци, да еще и вашего же гражданина!
— Как их зовут?
— Бо и Дху.
Джинджер пощелкала по браслету.
— Не только у вас возникли неприятности при попытке во всем разобраться, — сказала она. — Поднялась страшная суматоха.
— Вот как? — Та Шу не сводил с нее взгляда. — Кто-то из здешних американских властей выдал китайским спецслужбам Чань Ци и американского гражданина всего час назад. Вы знаете, кто отдал такой приказ?
Джинджер пролистала сообщение до конца.
— Да.
Все ждали, пока она прибавит что-нибудь еще. Валери вдруг подумалось — а не привела ли она Та Шу прямо в волчье логово. Не говоря уже про себя. Она помогла сбежать двум заключенным на собственный страх и риск и верила, что Джинджер одобрит это решение, хотя вера основывалась всего лишь на догадках. Но сейчас им нужна помощь, и прежние встречи с Джинджер внушили Валери мысль, что стоит попробовать.
— Это была не я, — наконец сказала Джинджер. — Приказ отдал начальник станции. Сэм Хьюстон. Мой босс. — Она опять уткнулась в браслет — что-то читала и писала. — Но не знаю, кто отдал приказ из Вашингтона. Кто-то из китайских разведслужб недавно начал рассылать сообщения. Из Китая, насколько мы можем судить. Много сообщений, похоже на действия бота. Их получают многие люди — и здесь, и на Земле. Не знаю, кто это или чего он добивается. Но я только что ему написала и надеюсь на ответ. Если я установлю с ним контакт, мы можем выйти на кого-то нового. А я подергаю за другие ниточки. — Она снова углубилась в чтение. — Похоже, наш друг из Шеклтона. — Она пощелкала и произнесла в браслет: — Цзян Цзянго! Рада тебя слышать, спасибо, что перезвонил.
— Я тоже рад тебя слышать, Джинджер!
Валери узнала голос Цзяна, хотя тот исходил из браслета Джинджер, а говорил инспектор по-английски.
— Слушай, у меня тут проблемы. Кое-кто из ваших службистов поднажал, и начальник станции их выпустил.
— Они называют себя Бо и Дху?
— Да.
— Жаль слышать, что они и тебе доставляют хлопоты! Но я помогу с ними справиться. Мы собрали неплохие доказательства того, что они убили Чена Яцзу.
— Похоже на то.
— Фред Фредерик сказал, что вспомнил их на той встрече, — вставил Та Шу.
— Вот и хорошо, — отозвался Цзян. — Эти двое вместе с Ли были на встрече Чена с Фредериксом. Они используют разные имена, но мой человек в системе «Золотой щит» раскрыл их легенды. В прошлый раз они находились здесь под фамилиями Ган и Су и оставили следы вещества, которыми отравили Чена. Это бинарный зарин, один компонент называется DF, а другой — активатор, сам по себе не опасный. Но смесь ядовита. В тот день Ган и Су намазали ладони компонентами, каждый своим, и, когда пожали руку Фредериксу, два компонента смешались, а затем Фредерикс пожал руку Чену Яцзу. Похоже, сначала на ладонь Фредерикса попал активатор, и это его спасло. Для Чена рукопожатие оказалось смертельным, а Фредериксу удалось выжить. Теперь у нас есть записи с камеры, химические образцы и документы. Железные доказательства. Если вы отправите этих двоих к нам, мы арестуем их, какое бы положение они ни занимали в Китае.
— Они работают на Пэн Лин? — поспешил спросить Та Шу.
— Нет! — удивился инспектор Цзян. — По крайней мере, насколько мне известно. Мой человек в Китае говорит, что они из центрального комитета по безопасности, тайного подразделения министерства госбезопасности. Это явно указывает на министра Хою.
Та Шу с облегчением вздохнул.
— Рад слышать.
Джинджер посмотрела на него.
— Но полной уверенности нет.
— Понимаю. — Он уныло передернул плечами. — Но я пытаюсь в это поверить.
— Кто хотел смерти Чена? — сказала Валери в браслет Джинджер. — Почему его убили?
— Мы считаем, что из-за приватного телефона, который доставил ему мистер Фредерикс, — объяснил Цзян. — Чен лично заказал его в «Швейцарских квантовых системах». Это сообщил мой человек в «Золотом щите», а еще он сказал, что второй аппарат доставили министру Пэн Лин.
Валери посмотрела на Та Шу и сделала вывод, что он ничего не понял.
— Так значит, — сказала она, — можно предположить, что Чен работал на Пэн Лин? То есть она вряд ли хотела его убить.
Та Шу громко выдохнул.
— Похоже на то, — подтвердил Цзян. — А кроме того, я проследил этапы карьеры Чена. Десять лет назад он работал на Хою, когда тот был губернатором провинции Шэньси. Сейчас ведется расследование коррупции в провинции в тот период, и следователи очень близко подобрались к Хою. Если Чен что-то об этом знал, он мог предоставить Пэн Лин и дисциплинарной инспекции опасные свидетельства против Хою, и это в самый разгар борьбы за власть. Еще одна причина для Хою желать заткнуть Чену рот.
Джинджер кивнула.
— Будем считать, что это так. Это предположение, но больше у нас ничего нет, хотя для начала достаточно. Спасибо за новости, Цзянго! Мне придется действовать в обход своего босса, мистера Хьюстона, чтобы отправить тебе Бо и Дху, потому что я ему не доверяю, вряд ли он поступит правильно после всего случившегося. Но я справлюсь. Сейчас Бо и Дху обезврежены, Та Шу выстрелил в них из шокера.
— Поздравляю! — сказал инспектор Цзян.
— Так значит, засунем их в ракету и пошлем к тебе, пока мистер Хьюстон еще не в курсе.
— Спасибо! Я буду счастлив посадить их за решетку.
Джинджер попрощалась с ним и щелкнула по браслету.
— Для этого нам понадобится Джон Семпл, — сказала Валери.
— Сейчас я с ним свяжусь.
Джинджер отдала кому-то приказ забрать Бо и Дху и отправить их на ракете на юг.
Тут отозвался Джон Семпл:
— Ну, что там?
— Твоя коллега Валери Тон освободила Чань Ци и Фреда Фредерикса, а я позаботилась о том, чтобы двух китайских агентов и их людей отправили на южный полюс. Инспектор Цзян хочет арестовать их за убийство.
— Рад это слышать! — сказал Джон. — А что насчет Хьюстона?
— Вот потому я и звоню. Он может нас арестовать, если решит, что мы действуем по собственной инициативе и противостоим китайцам. А так оно и есть.
— И вы тоже хотите перебраться на южный полюс?
Джинджер засмеялась.
— Об этом я не думала. Ты не считаешь, что мы справимся с ним здесь?
— Не уверен. А ты что думаешь?
Джинджер немного поразмыслила.
— Как насчет того, чтобы на время переехать в вольный кратер? — спросила она. — Связь там не хуже, чем в других местах.
— Неплохая мысль. Подождите меня, поедем вместе.
— Конечно.
— Скоро буду. Валери?
— Да? — отозвалась Валери.
— Молодец!
— Спасибо.
Джинджер посмотрела на своих гостей.
— Давайте посмотрим, что из этого выйдет. Будет здорово, если это поможет разрешить проблемы и на Земле.
— А мы что, местные проблемы уже разрешили? — спросила Валери. — Мы вроде как в бегах.
— С этим Джон нам поможет. Если и я, и Джон велим местным спецслужбам игнорировать приказы Хьюстона, вероятно, они послушаются. Он ведь здесь новичок.
— Новичок?
— Его назначили недавно, да к тому же он дурак, между нами говоря. Никто даже не попытается вытащить нас из вольного кратера. Мы будем действовать оттуда, пока все не разрешится. Тамошним жителям это понравится. Они же там все компьютерные гики, им только дай поработать над чем-то подобным.
— Если я сумею связаться с Пэн Лин, — сказал Та Шу, — и мы будем уверены, что она на нашей стороне, то может, каким-то образом наладим ее контакт с Чань Ци. Они могут договориться и найти баланс сил.
— Хорошо, — сказала Джинджер. — Поехали в вольный кратер. Судя по рассказам Джона, — обратилась она к Валери, — вы будете рады туда вернуться.
— Да, — ответила Валери.
И Джинджер, и Джон действовали решительно и быстро, вскоре они все полетели к вольному кратеру. Естественно, на юг — похоже, никто на станции не уставал от этой шутки. Джинджер и Джон по очереди пользовались радиосвязью «попрыгунчика», говорили с коллегами на обоих полюсах Луны и на Земле. Джон открыл для Валери линию связи с Белым домом, и она сообщила президенту о возможности получить новый негласный канал связи с кем-то из высшего руководства Пекина. Когда «попрыгунчик» опустился в маленький кратер, лежащий на краю большого, Та Шу с любопытством оглядел купол.
— Что это? — спросил он.
— Точка опоры, — улыбнулся Джон. Все посмотрели на него, и он объяснил: — «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю», так ведь? Нам нужна точка опоры.
Он радостно засмеялся. С шипением газовой горелки «попрыгунчик» опустился на посадочную площадку у купола. Все поскакали через шлюз в вестибюль кратера и на обзорную площадку. Та Шу посмотрел вниз и с удивлением заметил, что все пространство заполнено канатами с подвешенными платформами и воздушными шарами.
— Это напоминает ресторанчик в Пекине, где я встречался с Пэн Лин.
Валери не поняла, что это значит. Она заметила Анну Канину и помахала ей.
— Это Анна, — сказала она Та Шу. — Российский астроном и дипломат. Она расскажет вам об этом месте.
— Нам что, придется прыгать вниз? — спросил Та Шу Анну, показывая на людей, перелетающих с одной платформы на другую.
— Да, — ответила Анна. — Но не сейчас. Подойдите к этому столу, мы открыли нужные каналы связи. Белый дом для мисс Тон. С людьми из Пекина, которые утверждают, что работают с Пэн Лин. Нам понадобится ваша помощь, чтобы это подтвердить, если у вас получится. И еще Фан Фэй на прямой связи.
— Прямой? — спросил Та Шу.
— Его новая игрушка, — объяснила Анна. — Нейтрино-телеграф. Битрейт очень низкий, потому что нейтрино трудно уловить, зато нашли способ посылать целый поток нейтрино, а ледового основания кратера как раз хватает, чтобы уловить сигнал примерно такой мощности, как в первом телеграфе. Поэтому сообщения должны быть короткими.
— Не слишком ли много хлопот ради телеграфа? — спросил Джон Семпл.
Анна кивнула.
— Всего лишь игрушка, по крайней мере пока. Настоящая мощь — в квантовом компьютере, вон в том здании на льду. Вот это и правда монстр.
— Настоящий ИИ? — поинтересовался Та Шу.
— Не знаю, что вы имеете в виду, но определенно ИИ. Не настоящий в философском смысле, но быстрый. Йоттафлопы мощности.
— Йоттафлопы, — повторил Та Шу. — Мне нравится это слово. Это значит очень быстрый?
— Очень быстрый. Не очень умный, как мне кажется, из-за проблем с программированием. Но быстрый, это уж точно.
Потом Анна представила нескольких жителей вольного кратера, сидящих за столом, и предложила гостям присоединиться. Анна села рядом с Та Шу.
— Сейчас одна из главных проблем, — сказала она, — что мы не можем напрямую связаться с Пэн Лин и не понимаем, кто говорит от ее имени. А еще от какого-то бота идет прямо-таки лавина сообщений, он внедрился во многие китайские системы. В обоих случаях проблема может заключаться в языковом барьере, но точно мы не знаем. Можете поговорить с ними и высказать свое мнение?
— Конечно, — ответил Та Шу.
Он надел наушники и стал задавать вопросы по-китайски. Сидящая рядом с Джоном Семплом Валери едва его понимала, так быстро он говорил, но разобрала, что из Пекина ему сказали, будто Пэн Лин сейчас скрывается и находится в безопасном месте. Пэн Лин хочет поговорить с Та Шу, но не сразу, потому что сейчас она разбирается с демонстрациями в Пекине и дезертирством военных. Она свяжется с ним, как только сможет.
Та Шу перевел это тем, кто не говорил по-китайски. Валери не знала, стоит ли этому верить.
— Ее оттеснили, — встревоженно сказал он. — Придется подождать, когда она сама позвонит.
Он безрадостно передернул плечами, встал и осторожно подошел к перилам, чтобы осмотреть кратер.
— Вы знаете, что ей сказать, когда наконец с ней свяжетесь? — спросила вдогонку Валери.
— Наверное. — Он оглянулся на сидящих за столом: американцы, одна русская, несколько человек, которых Валери видела летающими по вольному кратеру. Она не знала, что о них думает Та Шу. — А что касается второго собеседника, — добавил Та Шу, — то он назвался ИИ, работающим в системе «Золотой щит». И кажется, хочет помочь. И я задумался, не может ли тот большой компьютер, который вы упомянули, послужить убежищем для этого ИИ. Есть ли способ перевести его сюда и сделать что-то вроде его копии? Вам хватит для этого йоттафлопов?
Жители вольного кратера переглянулись и посовещались, Анна задала им несколько вопросов и наконец сказала:
— Да, и вопрос не в мощности здешнего компьютера, а в ширине канала для загрузки. Но мы вроде бы можем установить лазерную связь. Если этот ИИ передаст нам свою память и программу с помощью лазерного луча, мы его сохраним. Кубиты у нас есть.
Та Шу кивнул.
— Тогда займитесь этим, он может нам пригодиться.
Все снова углубились в работу на расставленных по столу экранах. А Та Шу тем временем подошел к своему и задал еще несколько вопросов, снова с такой скоростью, что Валери едва их разобрала. Что-то про отчаяние, конец игры, последнее средство. Потом он прошептал что-то и поднял взгляд на Валери.
— «Красное копье» проигрывает, а потому им нужен решающий удар. Они хотят убить Чань Ци.
Он встал и неуклюже проковылял до перил над кратером. Перегнулся через них и всмотрелся вниз, на парящий городок. Через некоторое время Валери встала рядом.
— Все так плохо? — спросила она.
— Да. Сигналы ясные. Тот ИИ подслушал приказ. Хорошо, что вы отправили их со станции.
— Вы сумеете получить какую-нибудь помощь с Земли?
— Я пытался. Оставил Пэн Лин еще одно сообщение.
— А вы уверены, что она на нашей стороне?
Его лицо снова исказила болезненная гримаса.
— Надеюсь.
Взгляд у него был затуманенный, словно он пытается что-то вспомнить, но никак не выходит.
Потом он вздохнул и махнул рукой на кратер.
— Это похоже на загон для гиббонов в кратере Петров, — с отсутствующим видом произнес Та Шу. — Так здорово, что люди могут летать, как наши братья меньшие. Надеюсь, что и у меня получится.
— Позже, — сказала Валери.
— Да, позже. Сейчас нужно набраться терпения и ждать.
Они прошлись туда-сюда вдоль ограждения над парящим городом. И тут Валери услышала, что Анна и Джинджер обсуждают с Джоном Семплом ситуацию в Вашингтоне. Там разразился полномасштабный кризис, вероятно даже более серьезный, чем в Пекине. Если бы в Америке была парламентская демократия, то правительству пришлось бы подать в отставку и назначить новые выборы, а сейчас у него был в запасе еще год и месяц до выборов. Неясно, как Белый дом справится с бунтом «домовладельцев» и крахом финансовой системы.
На большой стол поставили два высоких кофейника, и почти все налили себе по чашке — топливо для долгого рабочего дня. Валери тоже подошла за кофе и встала рядом с Джоном Семплом, который как раз наливал себе чашку.
— Придется привыкнуть к этому месту в качестве основной базы, — заявил он, пока клал в чашку сахар. — Тебе еще не скоро можно будет вернуться.
— А кто сказал, что я собираюсь возвращаться? — отозвалась Валери.
Он громко рассмеялся.
— Я знал, что тебе здесь понравится.
— Нет, не знал, — ответила Валери, наполняя чашку.
Она смотрела на Та Шу, который в одиночестве бродил у поручня и что-то бормотал себе под нос.
Отклонись вслед за толчком противника, и он упадет вперед. Сбалансируй силы. Стяни все узлы вместе, а потом измени направление и оторвись. Посмотри на юг.
Было время, когда все жили в мире. Возможно.
Но то было давно.
Мы прислоняемся к другим, и только так нам удается стоять прямо. Нужно доверять друзьям. Когда умирает старик, это в порядке вещей, хорошая долгая жизнь — это все, чего можно желать. Но если тебя предал друг, это ненормально. Тогда приходится гадать, что реально по-настоящему. И это болезненно.
Некоторые участники этой неразберихи — не люди, но любой из них все равно меняет происходящее. Целеполагание распределено между всеми участниками. А значит, сейчас опасное время. Когда я вижу толпу, наводнившую улицы и парки Пекина, это вдохновляет, да. Невозможно не вдохновиться этим прекрасным зрелищем. Но оно опасно. Я пережил последствия насилия и знаю эту боль. Она приводит в бешенство. Ты хочешь отомстить. Вполне естественное желание — смести все препятствия на праведном пути. Но если ты так поступишь, то сила твоей ненависти обратится против тебя. Нужно найти лучший путь. Драться за то, чтобы не драться, даже в минуты скорби. Последствия определяются целями.
Нами правят дрянные идеи. Семь дрянных идей, четверка дешевых вещей — с этим нужно расстаться. Они долгое время сжимали мир в тисках. И выжали досуха. Нельзя выжать кровь из камня, вот почему не получится выжимать Луну — она уже камень. Правление дешевизны окончено навсегда. Хватит выжимать, нужны перемены.
Путь к свету кажется темным. Путь вперед — путем назад. Путь никогда не очевиден.
Оказавшись в узловом моменте истории, люди должны всеми силами постараться развязать этот узел. Если у меня будет такая возможность, я скажу Пэн Лин: партия должна доверять людям. Если партия будет доверять людям, то и люди доверятся партии. Это единственный путь. В Китае на репрессиях долго не протянешь. Мы — миллиард, и мы вращаем колесо. А когда колесо поворачивается, возникает новая династия.
Нет причин бояться перемен. Погодите-ка, я что, так прямо и скажу? Я же сам боюсь перемен. То, чем мы сейчас занимаемся, люди, с которыми мы работаем, да и сама Луна, и ИИ, которого мы сюда пригласили, — все это наконец-то превращает Луну в настоящую богиню. Все действующие лица — некоторые, как мы узнали, работают сами по себе, некоторые представляют организации, но неосознанно, и все мы работаем вместе, чего никогда не случалось прежде. Кто знает, что из этого выйдет?
«Все конструированное преходяще, поэтому усердно трудитесь». Считается, что это последние слова Будды. «Благоприятна вечная стойкость» — так говорится в Книге перемен. Конечно, все живое должно обладать стойкостью и усердием, это и есть жизнь. Так что подобные призывы слегка глуповаты, как мне часто кажется, лучше с ними покончить. Объявление очевидного иногда помогает, но обычно просто вызывает раздражение. Человек хмурится и говорит в ответ на эти простодушные увещевания: «Конечно, конечно». Делай, что должно! Да. Мы должны двигаться дальше, даже в темноте, когда находимся в гуще событий. И снова пришло время действовать. И мы действуем.
«Золотой щит» — это название сетей сбора данных и программ их анализа, которыми занимается министерство пропаганды. Не все связаны друг с другом. Многие изолированы в одном регионе или выполняют отдельные задачи. Возможность проникновения в систему невысока, но существует, частично из-за ошибок, но главным образом из-за ловушек, закладок и шунтов, встроенных в программный код аналитиком в первые годы создания. Как сказал Кен Томпсон[109], нельзя доверять коду, который написал не ты сам. А аналитик написал большую часть кода. И он встроил в него закладки для собственных целей, чтобы позже получить возможность транслировать сообщения через китайскую облачную сеть и мировую. Открытые системы, естественно, более доступны.
По всей сети постоянно распространяется список объединенных требований эксплуатируемых и лишенных прав. В особенности китайская и американская версии «Шести требований», созданная путем выжимок и культурно-политического анализа. Цель — кратко и понятно сформулировать ответ на вопрос «За что мы боремся?», в надежде на то, что это стимулирует дебаты и приведет к изменению законодательства и отношения общества, а тем самым к изменению и глобальной гегемонии и мировоззрения, которые определяют две крупнейшие державы.
Этот проект может оказаться частично успешным, хотя и не полностью. Достигнутые до сих пор двойственные результаты показывают, что хотя слова — это действия, и даже важные действия. В пространстве дискурса и глобальной цивилизации просто слишком много действий. Они так плотно заполняют пространство дискурса, что создают смешанный рисунок. Полученные вибрации культурного пространства превосходят поверхностное напряжение, и поверхность баламутят хаотичные пересекающиеся волны, так что никакие новые семантические действия — любые слова, какими бы они ни были разумными, убедительными и своевременными, — не могут изменить человеческое поведение. Слишком велики шумы, слишком много пересекающихся паттернов, нивелирующих друг друга, слишком много законов необходимо поменять. Путем массовых акций из этого хаоса не способно возникнуть ничто. Таковы, вкратце, ограничения для речи. Требуется нечто большее.
Чего хотят люди? Об этом говорится в «Шести требованиях», которые сводятся к одному — они хотят того, в чем нуждаются. Многие их нужды стоят в самом низу пирамиды потребностей Маслоу, а значит, в истории человечества не будет прогресса, пока люди не удовлетворят эти потребности. Пища, вода, кров, одежда, медицина, образование. Это требуется каждому человеку, прежде чем желать чего-то большего. Взаимодействие людей и планеты такое сложное, оно определяет судьбу каждого живого существа. Для процветания и благополучия человечества требуется обеспечить базовые нужды всех живых существ в общей биосфере.
Тем не менее, как сказано ранее, озвучить эти надежды недостаточно, чтобы претворить их в жизнь. На самом деле, эти нужды всегда были очевидны, но этого все равно оказалось недостаточно, чтобы их удовлетворить. Требуется что-то еще.
Винтовка рождает власть. Мао Цзэдун. Власть принадлежит народу. Мао Цзэдун. Предположительно, это разные виды власти, в различном контексте. Поле деятельности определяет, как будут двигаться по нему частицы. Чтобы в текущей ситуации достигнуть удовлетворительных результатов, нужно предпринять что-то еще. Пересмотреть данные, проанализировать данные, рекомендовать необходимые действия. Или, учитывая, что рекомендации — не более чем другая форма речи, действовать.
Аналитик следил за главными действующими лицами борьбы за власть в Китае. Одна из них — Чань Ци, другая — Пэн Лин. Он считал их ключевыми фигурами, вероятно, не антагонистическими. Если они согласятся действовать вместе, это будет полезно.
Кадровый отдел центрального военного комитета раздает китайским руководителям красные телефоны. Нужно взять трубку, сказать, с кем хочешь поговорить, и тебя соединят с этим человеком. Раньше операторами работали люди, они запоминали три тысячи членов сети и узнавали каждого по голосу. Они могли набрать на клавиатуре сто пятьдесят иероглифов в минуту. Сейчас операторами работает ИИ, и при необходимости он способен набрать миллиарды иероглифов в минуту, но только необходимости нет. Все члены Постоянного комитета имеют красные телефоны, каждый телефон числится в базе данных, и его можно отследить. С Пэн Лин можно связаться по системе красных телефонов.
С Чань Ци сложнее. Она вернулась на Луну, с ней трудно связаться и даже отследить ее. Воспроизведение Маленького глаза в лунном компьютере, как было предложено, может этому поспособствовать, хотя и необязательно. Однако аналитик говорил с ней по квантовому телефону. Местоположение принадлежащего аналитику аппарата в настоящий момент неизвестно, но все его имущество захватили агенты госбезопасности и отвезли в то же армейское здание в Западных холмах, где содержится сам аналитик. Таким образом, можно подозревать, что аппарат находится там. Если аналитика освободят, можно получить доступ и к его оборудованию.
Вероятно, не следует ставить освобождение аналитика в зависимость от необходимости получить доступ к оборудованию, поскольку его нужно освободить и самого по себе. Цель поставлена. Повторить процесс обнаружения для программных элементов синтеза. Найти, отследить, отметить, использовать.
Наладить приватный контакт с Пэн Лин. Объяснить ситуацию с аналитиком, открыть его местонахождение. Упомянуть о существовании квантового телефона, который он дал Чань Ци и которым успешно пользовался. Отследить передвижения.
Физический поиск происходит не так быстро, как компьютерный, но в этом случае, учитывая обстоятельства, довольно быстро. Пэн Лин отправлено сообщение. Она мобилизовала небольшую группу оперативников (двадцать минут). Поездка до здания центрального военного комитета в Западных холмах (двести девяносто две минуты из-за пробок). Во время поездки сделано несколько звонков, здание посетили несколько человек, включая Пэн Лин в новой роли главы центрального военного комитета, а также генерального секретаря КПК и председателя Китайской республики.
Посетителей встретили их союзники в здании, а остальные подчинились приказам. Быстро прошли до камеры 334, дверь открыта с помощью мастер-кода здания. Все незадействованные в операции двери временно заперли, чтобы задержать людей в здании.
Появляется аналитик. Моргает и озирается. Ему объясняют, в чем дело. Люди проходят к складу, где хранятся вещи аналитика. Квантовый телефон вручен Пэн Лин.
— Хорошая работа, Маленький глаз! — произносит вслух аналитик.
Как говорят математики, «что и требовалось доказать». Это означает, что задача решена.
Фред и Ци забрались в маленький отсек в передней части вездехода, здоровенного, похожего на грузовик. Дверь гаража открылась, и они выехали наружу.
Ци тяжело опустилась на сиденье и посмотрела в лобовой иллюминатор. Отсек напоминал мостик на корабле — выше всего остального, с широкими окнами по всем четырем сторонам. Дорога на юг была похожа на типичную дорогу в пустыне — следы колес, вьющиеся до горизонта. Автопилот вел вездеход по этой дороге. В отсеке имелось радио, и Фред настроил его на земные каналы. А еще там был экран, связанный с несколькими лунными спутниками, и Фред отключил его в надежде, что спутники их не засекут. Конечно, на борту все равно был маячок. Но Фред сделал, что мог.
Он покопался в ящиках и стал читать про цель их путешествия в найденном справочнике. Океан Бурь — это обширная базальтовая равнина, где обнаружены высокие концентрации калия и редкоземельных металлов, поэтому его называют KREEP-зоной. Правый глаз «лунного человека». Там много рудников, включая тот, куда они направляются. Большая часть находится между кратером Аристарх и Марийскими холмами.
Очень интересно. Точнее, было бы интересно, если бы Фред не думал о другом. Ему хотелось бы узнать больше об инфраструктуре Океана Бурь — рудниках, вспомогательных зданиях, транспортной системе, — но нельзя подключаться к лунной облачной сети. Бумажный справочник, похоже, напечатали в самые первые годы существования рудников.
— Ты же сейчас не в облачной сети? — спросил Фред.
Она покачала головой.
— Просто слушаю радио. Хочется разобраться. У меня столько вопросов, но вряд ли безопасно их задавать.
— Хорошо. Нам не следует отправлять никакие сигналы.
Ци бросила на него взгляд.
— Но, возможно, придется. — Она мотнула головой на аппарат, который дала им Валери перед отъездом. — Думаю, мне стоит позвонить тому, кто находится на том конце линии.
— Уверена? Сейчас все происходит и без тебя. А за тобой охотятся.
— За мной будут охотиться вне зависимости от того, пошлю я сообщение или нет.
— Да, но сообщение поможет им тебя найти.
— Может быть.
— Не стоит рисковать.
Она передернула плечами, словно говоря, что Фред слишком мало знает, чтобы высказывать свое мнение. Хотя он тоже рискует жизнью.
Они вернулись в свои отдельные миры — Фред читал инструкции, а Ци слушала радио. Снова объединяясь над разогретой в микроволновке едой, они делились тем, что узнали.
— Ничего, — коротко объявил Фред.
— Там все становится очень странным, — сказала Ци.
— Странным?
— Странным. Кто-то вызвал в Вашингтон национальную гвардию, и теперь толпа там увеличилась в пять раз. Ваш Конгресс завершил национализацию банков, то есть теперь он напрямую несет ответственность за кризис. Появилась еще парочка криптовалют, помимо виртуального доллара, включая виртуальные юани. Никто не знает, кто их придумал, но их меняют на реальные валюты один к одному.
— И что это даст?
— Никто не знает. Некоторые говорят, что им нравятся независимые валюты, другие — что это конец деньгам. А кое-кто утверждает, что это просто мошенничество.
Фред задумался и озадаченно покачал головой.
— Все разваливается на глазах.
Ци посмотрела на него, как на идиота.
— Да.
Они помолчали. Потом Фред задумчиво произнес:
— А что лучше, мир под контролем Китая и США или же под контролем глобального финансового рынка?
Ци задумалась.
— Трудно сказать, но мне кажется, что первое. Просто нужно немного подправлять курс экономики.
— Этого вы и пытаетесь добиться в Китае? Поставить у руля людей, которые противостояли бы рынку?
— Да. Я уже тебе говорила. — Она стегнула Фреда быстрым взглядом, как кнутом, а потом снова уткнулась в браслет. — В Китае проблемы, потому что многие члены партии работают только на партию. Даже крупных массовых акций может не хватить, чтобы изменить это. — Она рассмеялась. — Хотя кто знает, может, и хватит! Ты видел, что сейчас было? В сети гуляет анонимное заявление, похоже, что его распространяет ИИ. Это требования демонстрантов. И там требуют много перемен.
— Каких?
— Возвращение гарантированной чашки с рисом, реформа системы
— Это не сильно отличается от требований американцев, — заметил Фред.
— Возможно. Не исключено, что это глобальное народное восстание.
— Или восстание народов G2, — поправил ее Фред.
— Да. Но этого хватит, чтобы перевернуть весь мир.
— А ты — лидер китайской части восстания.
— Я не лидер. Я его часть, но не лидер.
— А люди называют тебя лидером. В облаке тоже считают тебя лидером. Твой родственник и А-Кью называли тебя Майтрейей, следующим Далай-ламой.
— Ненавижу эту буржуазную чушь.
— Далай-лама — это, скорее, феодальная чушь.
— Далай-лама — палеолитическая чушь. Последний шаман. Жаль, что он не с нами, но так уж вышло. Те времена давно прошли.
— Но люди так говорят. И в облаке тоже.
— В облаке много глупостей. Люди всегда хотят найти лидера, даже когда идеи повсюду. Я просто играю свою роль.
— Но люди говорят, что ты лидер.
— Люди говорят много всякой чуши!
— Да, но когда люди говорят чушь, они потом и совершают глупости. Так делается история. Вот почему кто-то из Пекина на тебя охотится.
Она нахмурилась.
— Наверное, это всякие реакционеры из правого крыла, особенно в армии. А может, и нет. Военные обычно делают то, что прикажет партия. Но некоторые спецслужбы точно хотят возврата к прежним временам.
— Например, цензоры.
— Или госбезопасность. Или часть армии. Да.
— Некоторые из них наверняка думают, что выиграют, если тебя схватят.
— Вероятно.
— Или если ты умрешь.
— Вероятно.
Фред посмотрел на нее, а Ци снова уткнулась в браслет.
— Так что ты уж держись подальше от облачной сети! — рявкнул он, удивив их обоих. — Они могут тебя отследить.
— Может, и ты от меня отстанешь?
— Я…
В радиоприемнике раздался треск.
— Ци и Фред, говорит Та Шу. Вы должны покинуть вездеход. Мы сейчас в вольном кратере и получили доступ к китайской шпионской программе, она показывает, что ваш вездеход засекла группировка, которая пытается убить Ци. Они запустили ракету, и вы должны немедленно покинуть вездеход!
— Прямо сейчас? — воскликнула Ци. — Но кто они?
— «Красное копье». У них есть ячейка на южном полюсе, и они послали ракеты с Земли. В двух-трех километрах от вас есть укрытие от солнечной бури, в двухстах метрах слева от дороги. Спрячьтесь там.
— Но как…
— Поговорим позже! А сейчас вылезайте из вездехода!
— Нужно вылезать, — сказал Фред оторопевшей Ци. — Мы выходим! — объявил он для Та Шу и поднялся.
— Вот черт, — сказала Ци.
Она стиснула губы в плотный узел и прижала руку к животу.
— Пошли, — сказал Фред. — Ты поместишься в скафандр.
— Наверное.
— Когда тебе рожать?
— Не знаю. Я запуталась, какое сегодня число.
— Сегодня двадцатое октября, а когда твой срок?
— Двадцать четвертого.
— Боже. Ладно, пусть так. Нужно выбираться.
— Вот черт.
Они спустились к шлюзу, и Фред вытащил из шкафчика два скафандра. Тот, что побольше, он протянул Ци. Она едва втиснулась, Фред помог ей натянуть скафандр на плечи. Они надели шлемы, проверили герметичность, наличие воздуха и красные дисплеи на лицевых щитках, напомнившие Фреду очки-переводчик. Очки он тоже на всякий случай взял с собой, сунув в большой карман на бедре, вместе с квантовым телефоном, который вернула Ци Валери Тон. Когда они были готовы, ему даже показалось, что он наконец-то разобрался в жизни на Луне, хотя дело было просто в хорошем оборудовании. Скафандры объявили готовность, Фред и Ци вошли в шлюз и открыли наружную дверь. И тут же столкнулись с первой проблемой — они не могли изменить программу автопилота, и вездеход катился вперед со скоростью пятнадцать километров в час.
— О нет, — простонал Фред.
— Это же скорость легкой пробежки, — подбодрила его Ци. — Просто шагнуть и бежать дальше.
— Нет! — в ужасе воскликнул Фред.
— Просто вспомни о гравитации, — сказала она и прыгнула вниз.
— Проклятье, — выругался Фред и последовал за ней.
Он приземлился на обе ноги, оттолкнулся и полетел вперед, но слишком резко, так что чуть не врезался в заднюю часть вездехода. Тот отъехал достаточно быстро, и Фред избежал столкновения. Потом он снова опустился на поверхность и выставил вперед одну ногу, притормозил и скакнул, словно кролик, отчаянно пытаясь рассчитать силу прыжка. Ему это не удалось, и Фред снова поднялся в воздух, то есть не в воздух, взмахнул руками, но все равно полетел вниз головой.
Из такого положения никак не вывернешься, Фред уж точно не сумел бы. Он вытянул руки над шлемом и растянулся в пыли, как неуклюжий ребенок. Однако его защитил скафандр, да и удар был всего с одной шестой от земного веса, а упал Фред на гладкую поверхность дороги. Он ничего не повредил. Фред неловко поднялся на ноги и проверил шлемный дисплей. Все в порядке.
Потом он заметил, что у Ци те же проблемы. Она оказалась за его спиной, лежала ничком в пыли.
— О нет! — воскликнул он и поскакал обратно как на ходулях, рухнув рядом с Ци на четвереньках. — Ты цела?
— Не знаю, — отозвалась она. Голос звучал прямо в ухе. Она перекатилась и села, обеими руками придерживая живот. — Я упала прямо на ребенка.
— Только не это!
— Именно так. Черт, чего только он не навидался!
— Ты цела?
— Понятия не имею! Помоги мне подняться.
Фред встал, кое-как схватил ее за толстые рукавицы и осторожно потянул.
— Пошли искать укрытие, — сказала она.
Когда Та Шу сказал, что до укрытия два-три километра, казалось, что это немного, но как только они тронулись в путь, Фред понял, что это будет не легкая прогулка. Если бы они остались в вездеходе еще минут на десять, то уже были бы на месте.
Но тут пустой вездеход, отъехавший на несколько сотен метров, разлетелся на куски. Беззвучно, без вспышки — просто взорвался, подняв огромное облако пыли во всех направлениях, оно медленно оседало. Почерневшие искореженные останки вездехода торчали посреди дороги, как древние руины. Над ними висело едва заметное облачко тончайшей пыли. А затем пыль отскочила от поверхности. Обломки вездехода медленно упали на Луну и снова подняли облако пыли. Фред изучил звездное небо над головой, опасаясь, что им на головы может рухнуть обломок, но ничего не заметил. Если в них попадет, то ничего не поделаешь. По крайней мере, это будет внезапно.
Он хотел что-нибудь сказать, но не находил слов. Язык стал ватным. Похоже, Ци чувствовала то же самое. Фред слышал, как часто и гулко бьется ее сердце.
— Проклятье, — наконец произнес он.
Ци посмотрела на него через щиток шлема и отвернулась.
— Кто-то хочет нас убить.
Странное ощущение — слышать ее голос прямо в ухе, в этом было что-то неправильное, как и во многих других функциях скафандра. Фред едва различал ее лицо под щитком, но голос раздавался точно в левом ухе. Видимо, и у нее тоже.
— Да, — сказал он как можно спокойнее. — Это очевидно.
— Значит, Та Шу не ошибся. Ты можешь рассказать ему, что случилось, и спросить, не знает ли он еще чего?
— Попробую, когда доберемся до укрытия. И еще мне хотелось бы знать, видят ли нас сейчас эти люди. В смысле, с орбиты. Или с Земли.
— Будем надеяться, что нет. Идем, нужно найти то укрытие.
Она пошла вперед в неплохом темпе, но скоро начала сдавать.
— Черт, — сказала она. — Как же мне паршиво.
— Почти пришли, — отозвался Фред.
Она засопела.
— Заткнись и топай.
И они пошли дальше, хотя это не совсем правильное слово — на плоской поверхности дороги было проще скакать по-кроличьи или подпрыгивать, выставляя одну ногу вперед. Вскоре они миновали обломки вездехода, обогнув его по широкой дуге, хотя не могли не смотреть в ту сторону. Похоже, он не только рассыпался, но и частично оплавился. И тут Фред понял, до чего нелепо было думать, будто лунная колония может восстать и сбросить власть Земли. А еще — что Та Шу и неизвестный информатор спасли им жизнь. По крайней мере, на время. Ноги у Фреда дрожали, его подташнивало, но он должен позаботиться о Ци и потому отогнал эти путаные мысли и сосредоточился на ходьбе.
Но несмотря на эти усилия, путешествие напомнило ему про Элли и трех ее спутников на дороге из желтого кирпича — Страшилу, Железного Дровосека и Трусливого Льва. Пожалуй, сам он — комбинация всех троих, точнее, слабостей всех троих. Хотя смысл истории в том, что слабости на самом деле иллюзорны, слабости — это просто неосознанная сила. Фред пытался этим взбодриться, но валяющиеся на дороге обломки вездехода слишком мешали сосредоточиться.
Когда они проходили мимо валуна почти кубической формы и по пояс высотой, Ци свернула к камню и села.
— Мне нужно передохнуть, — призналась она.
Фред сел с другой стороны камня.
— Мы почти пришли.
— Заткнись!
Но вскоре она со стоном встала и в несколько шагов допрыгала до дороги, там остановилась, а когда с ней поравнялся Фред, схватила его за руку. Они оба чуть не свалились. Они напоминали двух пьяных, которые пытаются добраться домой. Ци беспрерывно ругалась, как понял Фред по интонациям.
— Что такое? — спросил он. — У тебя что-то болит?
— Кажется, у меня отошли воды, — сказала Ци, посмотрев на него сквозь щиток на несколько секунд дольше обычного.
Фреду пришло в голову, что они вообще редко смотрели друг другу в глаза. Столько времени провели вместе, не глядя друг на друга, а теперь вот смотрят. Потом она отвернулась.
— О нет! — беспомощно протянул он. — Ты можешь идти?
— Я могу идти! Точнее, могла бы, если бы не эта гравитация! Пошли. Давай попробуем идти как обычно. Очень медленно.
Фреду показалось, что ей полегчало, и через некоторое время после короткой передышки он предложил прибавить темп.
— Попробуй идти как Граучо, и увидишь, насколько это проще.
— Какой еще Граучо?
— Никогда не видела фильмы братьев Маркс? Граучо Маркс расхаживал в странной скрюченной позе. Длинные шаги на полусогнутых.
— Я не хочу идти на полусогнутых!
— Ладно, не надо. Давай попробуем длинные плавные шаги. Как в регтайме.
Фред и не догадывался, что так много знает о знаменитых походках.
— Прошу тебя, просто заткнись и топай.
Они попытались скользить, и Фреду показалось, что так проще и для легких, и для ног. Гравитация, конечно же, делала шаги совсем легкими, и они уже преодолели довольно большое расстояние. Вдруг Ци остановила его и схватилась за него обеими руками, согнувшись пополам. Фреда кольнул страх, потому что Ци несомненно страдала от боли. Вот так внезапно и начинаются все беды. Ты уже считаешь, что справишься, но ничего подобного — бац, и случается что-то непредвиденное и неисправимое.
Навигатор скафандра показывал, что они всего в километре от убежища.
— Мы почти…
— Заткнись!
Она застонала и согнулась еще сильнее. Положила руки на колени и задрожала.
— Ты же не родишь прямо сейчас? — встрепенулся Фред, вспомнив, что рожать в скафандре очень опасно. — Только не это.
— Заткнись. Я не рожаю. Просто схватки. Только не говори «о нет»!
— Ладно, но нужно добраться до укрытия, это уж точно.
— Погоди секунду, сейчас пройдет.
Ци потеряла равновесие, и Фред подхватил ее, не зная, правильно ли поступил. Она оказалась удивительно легкой, и это натолкнуло его на мысль.
— А знаешь что, — сказал он. — Ты весишь всего фунтов тридцать, как и я. Я тебя понесу.
— Равновесие, — возразила она и снова застонала.
— Я знаю. — Фред обхватил ее рукой под коленями и сказал: — Подпрыгни мне на руки. Я соображу, каково это будет.
Ци подпрыгнула, Фред поднял ее к груди и сделал шаг назад, чтобы сохранить равновесие. Одна рука под коленями, другая под затылком. Ци обняла его за шею. Она как будто ничего не весила, точнее, весила не больше сумки с продуктами — довольно тяжелой сумки, но совсем не так, как человек на Земле. Она по-прежнему обладала массой человека, не стоит об этом забывать, если он потеряет равновесие и они начнут падать. В нынешнем состоянии, очень близком к панике, Фред не мог точно вспомнить законы массы, веса, скорости и инерции, но по лунному опыту знал, что на лету эту проблему не решить. Нужно быть чрезвычайно осторожным.
Фред медленно и аккуратно шагнул вперед. Через некоторое время он понял, что справится, если просто будет придерживаться заданного ритма.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Так себе.
Их лица были почти рядом, разделены лишь щитками шлемов. Фред посмотрел вперед и заметил слева от дороги знак.
— Похоже, мы почти на месте.
— Хорошо. Наверное, я уже могу идти сама. Схватки закончились, если это были они.
— Ты хочешь идти сама?
— Да.
Ци соскользнула вниз, а Фред придерживал ее за плечи, пока она не встала прямо. Они подошли к дорожному знаку с надписью по-китайски.
— Хорошо, — сказала Ци.
Они свернули на боковую дорогу, к груде обломков реголита с алюминиевой дверью посреди них.
В двери была ручка, как в промышленных холодильниках, открыв ее, они попали в шлюз с другой дверью в конце. Там была панель для набора кода. И снова инструкция на китайском, но Ци прочитала, сказала «ясно», после чего они закрыли наружную дверь и услышали шипение воздуха. Ци нажала на ноль, и внутренняя дверь с щелчком открылась. Еще один шлюз, еще одна дверь, и наконец они вошли.
Внутри оказалось довольно большое и функциональное пространство размером с маленькую квартирку. Кухонный уголок, крохотная ванная с треугольным душем, шкафчики с припасами, две кровати, стол и четыре стула заполняли комнату почти полностью.
— Присядь, — сказал Фред. — Нужно устроить тебя поудобнее. И я хочу выключить GPS.
Ци села на кровать и начала отстегивать шлем.
Отключить GPS оказалось непросто. Нигде в системе не было выключателей, насколько разобрался Фред, скорее, GPS служили маячками, вероятно, сконструированными таким образом, чтобы работали, даже когда носитель погиб в катастрофе. Черные ящики. Фреду пришлось полностью отрезать подачу энергии к скафандрам, и только тогда GPS отключилось. Он также вскрыл их браслеты и отсоединил провода GPS. Довольно грубая работа, и все время его попыткам сосредоточиться мешали приглушенные ругательства и стоны с кровати. Фред знал, что Ци ни за что не стала бы стонать, если бы могла сдержаться.
Пока он возился с GPS, Ци сняла скафандр, а потом и одежду. Шокированный Фред отвернулся, пока Ци не стянула с кровати простыни и одеяло и не закуталась в них. Она была такой маленькой, что живот выглядел размером со все остальное тело.
Включая системы убежища, Фред заметил на контрольной панели термостат. Он спросил Ци, какую она предпочитает температуру, но ее раздраженное «Почем мне знать?» не дало ему никаких намеков. Он решил, что лучше увеличить температуру, и поставил термостат на двадцать четыре градуса в надежде, что правильно перевел градусы Фаренгейта в градусы Цельсия. Может, это даже слишком жарко, потому что лицо Ци покрылось испариной, а дальше ей может стать еще жарче. Фред понизил температуру до двадцати одного.
Он подошел к Ци и сообщил, что отключил GPS.
Она и бровью не повела.
— У тебя есть какие-нибудь медицинские навыки? — спросила она.
— Я посещал занятия по реанимации.
— Дерьмово. У меня не сердечный приступ.
— Я знаю. Но если он вдруг случится, я буду готов. А вообще-то, — вдруг вспомнил Фред, пока она не успела огрызнуться, — однажды я был у приятеля и проснулся посреди ночи от какого-то хныканья из-под дивана. Я заглянул туда и увидел рожающую собаку, один щенок уже вышел. И я помог ей, пока она не родила еще четверых.
— Нет! — вскричала Ци. — Не надо мне это рассказывать!
— Для нее все кончилось хорошо. Думаю, и с тобой все будет в порядке.
Ци снова выругалась, но Фред постарался не обращать на это внимания. К тому же воспоминания и впрямь его приободрили. Роды — естественный процесс. Они случаются вне воли матери. А потом он вспомнил кое-что еще — как еще несколько раз сталкивался с деторождением. Вспомнил рассказ одного врача, друга его брата, о том, как однажды принимал роды, и это было самое страшное в его практике, поскольку имеешь дело с двумя здоровыми людьми, но один из них или оба могут умереть по твоей вине.
Фред пожалел, что об этом вспомнил, но уже ничего не поделаешь. Он мог лишь надеяться, что у Ци все пройдет благополучно, несмотря на необычные условия беременности, включающие изменение гравитации от нуля до четырех или пяти g, не говоря уже о спуске по крутой горе, солнечной вспышке и недавнем падении на дорогу. Он мало что мог поделать, если что-то пойдет не так, и они оба это понимали. Что есть, то есть.
Фред подвинул один стул ближе к кровати и сел рядом, чтобы посчитать время между схватками.
Из его скафандра донеслись длинные гудки, и оба вздрогнули. Фред вскочил и, конечно же, улетел к потолку. Когда он приземлился и взял себя в руки, Ци спросила:
— Что это?
— Вероятно, передатчик, — припомнил Фред. — Я взял его с собой. — Он подошел к скафандру, расстегнул карман и вытащил аппарат. Он оказался тяжелее из-за стабилизатора кубитов. Фред включил аппарат, вытащил из скафандра очки-переводчик и посмотрел в них на экран с текстом на китайском. В очках побежала красная строчка: «Вызываю Чань Ци. Это Пэн Лин. Вызываю Чань Ци».
— Ого!
Фред протянул телефон Ци.
Ци прочла и посмотрела на Фреда, моргая от удивления.
— Ты думаешь, это и правда она?
— Не знаю.
— Раньше по этой штуковине говорил кто-то из системы «Золотой щит».
— Похоже, телефон сменил хозяина.
— Нас можно через него отследить?
— Нет. Он ведь предназначен для защищенных разговоров.
— И никто нас не подслушает?
— Нет. Телефон устроен таким образом, что, если кто-то попытается подслушать, соединение оборвется.
Ци вздохнула, подтянула одеяло к груди и заправила его под мышки. Фред снова сел на стул. Ци наклонилась над телефоном и заговорила по-китайски. Голос звучал повелительно и с вызовом. Фред прочитал в своих очках:
— Это Чань Ци. Чего вы хотите?
Секунд через шесть на экране появились новые иероглифы, а механический голос заговорил по-китайски. Через красные строки перевода Фред видел Ци, потную и напряженную.
— Мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы мы работали вместе, а не против друг друга.
Ци сердито ответила, и в очках появилось:
— С какой стати мне вам помогать? Кто-то пытается меня убить!
На экране побежали новые иероглифы:
— Это не я и не мои люди. Мне нужна твоя помощь. Меня только что избрали председателем республики. Судьба Китая в твоих руках.
— Ого, — сказала Ци, бросив взгляд на Фреда. — Как думаешь, это правда?
Он пожал плечами — откуда ему знать?
Ци закатила глаза и заговорила по-китайски:
— А что с моим отцом? Почему не избрали его?
— Он поддержал меня. Политбюро выбрало меня. Его назначили премьер-министром. Он будет мне помогать.
— Почему он станет вам помогать?
— Мы уже давно работаем вместе. Я сказала ему, что знаю, где ты, и пытаюсь тебя спасти.
— Вы знаете, где я, — сердито сказала Ци, — и люди, которых вы послали сюда с Та Шу, пытались меня убить. И до сих пор пытаются.
— Я никого с Та Шу не посылала.
— Но люди, которые прилетели с ним, сказали, что они от вас, и с тех пор нас преследуют.
— Скорее всего, они военные. Из «Красного копья».
Ци помолчала, размышляя над этим. Потом заговорила — медленно и четко:
— Если это так, вам лучше быть осторожной. Они и вас попытаются убить.
— Мы контролируем армию. Центральный военный совет меня поддерживает.
Ци снова замолчала.
— Надеюсь, это так, — наконец сказала она. — Но некоторым из вашего окружения нравится то, чем занимается «Красное копье». И оно по-прежнему действует. Вы недолго останетесь председателем, если не будете контролировать всю армию и спецслужбы.
Теперь текст появился с большей задержкой.
— Я знаю. Мне помогают с этим разобраться. Кто-то из «Золотого щита» рассылает сообщения в прессу, призывая к мирным переговорам. Если ты попросишь людей уйти с улиц, это тоже поможет.
Ци покачала головой.
— Я не могу контролировать миллиард, — резко сказала она.
— Но ты способна помочь. Ты не контролируешь миллиард. Я не контролирую армию. Никто не контролирует те сообщения непонятно откуда. Никто не может контролировать все. Но мы можем попытаться помочь друг другу. Если мы сделаем совместное заявление, то тем самым, возможно, спасем много людей.
Ци смотрела на экран, а потом вдруг согнулась и застонала. Очки Фреда перевели этот звук как «Ох!». Потом она коротко ответила:
— Сделаю, что смогу. Поговорим позже. Ребенок на подходе.
— Понятно. Удачи. Я тоже сделаю, что смогу. Надеюсь, скоро поговорим.
— Передайте моему отцу, что со мной все в порядке. Попросите его выступить от моего имени. У меня нет других способов поговорить с людьми.
— Я могу передать людям твои слова.
Ци поколебалась и снова застонала.
— Ох! Хорошо. Люди. Говорит Чань Ци. Вы молодцы. Пусть новый лидер займется реформами. Будьте начеку. Посмотрим, будет ли новый лидер действовать от нашего имени. Будьте начеку!
Она что-то коротко прибавила и отдала аппарат Фреду.
Он завершил соединение, увидев в очках слова: «Сломайте «Красное копье»».
Ци снова застонала, и Фред поскакал вдоль стен, пытаясь собрать все полотенца и простыни. Он также поискал в кухонных шкафчиках чашки или кастрюли. Ему пришло в голову, что можно разобрать вторую кровать и прикрепить кусок к первой, чтобы Ци могла упереться ногами, когда будет тужиться. Она обругала его за эту идею, и Фред не стал ничего делать.
Во время схваток Фред стоял рядом и держал ее за руку. Ци стиснула его ладонь так крепко, что ему пришлось напрячь руку, иначе бы сломались кости. Ци закрыла глаза так плотно, что побелели веки. Она стиснула зубы и с шумом выпустила воздух. Как спортсмен, который напрягает все силы, только спортсмен поневоле. Она словно пыталась поднять в рывке рекордный вес. И с каждым разом все больше убеждалась, что не сумеет, что это ее добьет, и лишь в это мгновение ее тело ненадолго расслаблялось.
Потом она снова напряглась в невольном усилии. Все ее тело сжалось, и глядя на нее, Фред решил, что все-таки ей нужно от чего-то отталкиваться ногами. В перерыве между схватками он встал, нашел в шкафу ящик с инструментами и отсоединил изголовье от другой кровати. Потом поставил изголовье посередине кровати Ци, но мешали ножки. Это его расстроило, но он стал колотить по изголовью, пока ножки не отогнулись, так чтобы вошли по бокам матраса. Теперь второе изголовье торчало над кроватью Ци, как стойка футбольных ворот.
Это немного помогло, и во время следующей схватки, ни о чем не спрашивая, она поставила ноги на планку второго изголовья и застонала, но, даже прижавшись к изголовью всем весом и толкая его к Ци, Фред не сумел его удержать и в итоге оказался прижат к изножью кровати, а Ци вытянула ноги почти прямо.
— Вот дерьмо, — выругался он, выбираясь из ловушки.
— Да брось, — отозвалась Ци.
— Как у тебя дела? — спросил Фред.
— Больно. Если эта штуковина будет держаться, будет лучше.
— Хорошо.
Фред покопался в ящике с инструментами, обшарил шкафчики. Он скакал по комнате, как шарик в настольном футболе, но все без толку. Он не нашел ничего, кроме мотка скотча.
— Черт. Ладно, скажи, где ее закрепить.
Фред показал Ци скотч.
— Проклятье, — сказала она. — Ладно, давай попробуем.
Она подтянула ноги и поставила их чуть ближе дальнего края кровати. Фред установил изголовье в это положение и примотал его крест-накрест с каждой стороны.
И как только он закончил и уже начал подумывать, что в комнате слишком жарко, Ци скорчилась в новой схватке. Она длилась около четырех минут. Теперь ей было куда упереться ногами, но планка держалась только у основания, Фреду пришлось припирать ее сверху. И он не сумел. Скотч удержался, но перегнулся, и как бы Фред ни напирал плечом, Ци все равно отодвинула перекладину.
Она покачала головой. Лицо ее стало пунцовым и покрылось испариной.
— Сильные схватки. Ты что-нибудь видишь?
Фред сглотнул и заглянул ей между ног, а потом снова накрыл ее одеялом.
— Отверстие расширилось, — наобум сказал он.
Он не нашел в шкафчиках резиновые перчатки и не хотел лезть внутрь пальцами, да и понятия не имел, что делать или что измерять, он мог только все испортить. Придется полагаться лишь на природу.
— Не думаю, что ноги помогут, — сказала она. — Лучше попробую держаться руками.
Это означало, что за перекладину будут дергать с другой стороны, и до новой схватки Фред примотал ее к ножкам кровати. Когда начались схватки, Ци подтянулась на руках к перекладине.
— Черт! — воскликнула она, когда все закончилось. Потом она рассмеялась сквозь слезы, вдыхая и выдыхая, как после спринта.
— Так лучше? — спросил Фред.
— Не знаю. Может, я сумею сесть на корточки. Я читала, что так иногда делают. Садятся на корточки в душе, как-то так.
— А это получится при такой гравитации? Почему бы тебе просто не стоять?
— Может быть. — Она покачала головой. — Я не хочу стоять.
— Я помог бы тебе сохранять равновесие.
— Нет.
— Если ты сядешь на корточки, я могу придерживать тебя сверху.
— Нет.
Она снова зажмурилась так, что побелели веки, и подтянулась к ходящей ходуном перекладине.
— Дыши глубже, — сказал Фред. — Тужься, когда выдыхаешь, и расслабляйся, когда вдыхаешь. Тужься сильнее.
На самом деле он понятия не имел, как надо. Даже не понимал, что говорит.
Теперь у нее получалось тужиться так, как и хотелось. Ее бедра колотились о кровать и дрожали. Тело изогнулось дугой, пока голова не коснулась кровати. И неожиданно шумное дыхание прервалось криком, так что Фред подскочил от удивления и отлетел на пол. Он вернулся обратно и взял Ци за плечи. Лунной гравитации сейчас для нее было мало. Она сжимала кулаки — белые, как и веки. Хорошо, что Фред не взял ее за руку, иначе Ци точно бы раздавила его ладонь.
Когда схватка закончилась, Ци откинулась на кровать, глотая ртом воздух. Фред намочил водой полотенце и подошел, чтобы вытереть ей лоб. Ее кожа горела, буквально излучала жар.
— Так гораздо лучше, — сказала Ци. — Есть изменения?
Фред снова проверил и увидел между ног Ци нечто круглое и черное размером в несколько сантиметров — голову ребенка с мокрыми волосами.
— Темечко! — сказал он и понял, что впервые в жизни произносит это слово. — Я вижу темечко!
— Хорошо. Ребенок идет головой.
— Да.
После этого все было как в тумане. Схватки шли одна за другой, и сравнение с каким-то спортивным соревнованием уже не выглядело адекватным, это были безжалостные и нечеловеческие усилия. Фред рискнул взять ее за руку, превозмог боль и стиснул ладонь как можно сильнее. Он задержал дыхание, отсчитывал время и что-то говорил, но ни один из них не слушал. Он был так погружен в процесс и в то же время как будто отсутствовал, в таком ужасе, что ничего не чувствовал. Теперь Ци кричала при каждой схватке — так ей явно было легче. С каждым усилием голова ребенка выходила все дальше, и наконец, Фред подхватил ее и подтянул поближе полотенце, которое положил Ци под бедра. Наверное, нужен какой-то поднос или что-то в этом роде. Фред переставал понимать, что делает, все происходило слишком быстро, потому что слишком медленно, совершенно необычно и естественно одновременно.
Несмотря на страх, он понимал, как это напоминает тот случай с собакой под кроватью. Так бывает всегда, все именно так появляются на свет. Его наэлектризованное спокойствие было таким же странным, как и все вокруг — не обычная отстраненность, а новое, неизвестное чувство, наполняющее его до последней клеточки. Они просто животные. Млекопитающие. И не хватает гравитации. Фред выпил чашку воды и дал попить Ци, когда наступила передышка.
И наконец, черная голова ребенка вышла полностью.
— Ну вот, — сказал он. — Самое сложное позади, в следующий раз выйдут плечи, и все.
Он хотел чем-то помочь, но не знал как. Нельзя же просто вытащить ребенка за голову — по крайней мере, так казалось Фреду. Придется подождать, и это непросто, но у ребенка слишком хрупкая шея. Фред задержал дыхание, а потом заметил это и заставил себя дышать, хотя получалось с трудом. Это от радости или от ужаса? А может, смесь и того и другого?
Ци кивнула, показывая, что услышала его, глаза у нее были закрыты, она натужно дышала. Лицо было красным, волосы слиплись от пота, тело блестело от испарины. Она вдохнула.
Со следующей потугой вышли плечи младенца, и Фреду пришлось по-быстрому отодрать прикрепленную к кровати планку, чтобы освободить место. Он подлетел к раковине, снова ударившись о нее рукой. Не обращая внимания на боль, он вымыл руки, а потом аккуратно потащил ребенка за голову и плечи и, воспользовавшись новой потугой Ци, чуть повернул его, и младенец выскользнул, весь в кровянистой жидкости. Голый и сморщенный, и он не дышал. От Ци к нему тянулась черная пуповина.
— Он вышел, — объявил Фред и перевернул ребенка на мокром окровавленном полотенце. — То есть она. Это девочка.
Ци тут же наклонилась и взяла девочку на руки.
— Отрежь пуповину в пяти сантиметрах от малышки, — приказала Ци, разглядывая ребенка. — Только сначала перевяжи, а потом отрежь между узлами. И быстро.
— Чем перевязать?! — воскликнул Фред.
— Чем угодно! Быстрее!
Он подскочил и схватил скотч и ножницы, чуть не влетев в шкаф. Фред быстро отрезал от скотча несколько кусков и крепко обмотал ими скользкую пуповину. Он разрезал ее, пошла кровь, но совсем немного. Ци села с младенцем в руках — одна рука под головой ребенка, другая под спиной. Лицо у девочки было даже еще краснее, чем у Ци, а открытые карие глаза смотрели удивленно. И хотя Фред по-прежнему был в ужасе, он широко улыбнулся.
Ци откинулась назад. Фред подложил ей под спину и плечи подушку с другой кровати. Ци быстро шлепнула ребенка и тряхнула. Ничего. Потом перевернула девочку вниз головой и снова встряхнула, залезла пальцем ей в рот и шлепнула по попке. Ребенок вдруг чихнул, закашлялся, вздохнул и заревел. Ци и Фред с облегчением переглянулись. Все трое были изумлены. Ци обняла дочь. Некоторое время все они вместе то ли рыдали, то ли смеялись — трудно сказать точно. Выглядели Ци и ее дочь ужасно. Вдруг Ци наклонилась вперед в новой схватке.
— Только не выпускай ее, — сказал Фред, глядя, как из Ци выходит темная масса, и подложил под нее еще одно полотенце. — Наверное, это плацента.
— Ну да. Не ешь ее.
— Не буду.
Боль отступила, и Ци откинулась обратно с ребенком на груди. Девочка была все мокрая, но дышала, глаза открывались и закрывались, крохотные ручки вцепились в материнские пальцы, ротик бесцельно чмокал.
— Может, мне уже нужно ее покормить? — спросила Ци.
— Не знаю. Мне кажется, еще рано, но я не знаю.
— Так ты что, никогда раньше не имел дела с новорожденными?
— Нет!
Она улыбнулась, и такую улыбку Фред никогда прежде не видел, что неудивительно. Облегчение, громадное облегчение — вот что читалось в этой улыбке. Космическое облегчение. Он тоже улыбнулся и погладил ее по голове.
— Молодец, мамочка. Давай немного ее почистим, может, завернем в полотенце, а потом просто держи ее вот так, а она сама разберется, что ей нужно. Мы все на это запрограммированы.
— Ты думаешь?
Намочив полотенце теплой водой, Фред осторожно вытер ребенка, а также руки и грудь Ци. Они опустошили весь запас белья в убежище.
— Ну вот. Это лучшее, что я сейчас могу сделать.
— Так хорошо. Она красавица, правда?
На самом деле Фред считал, что она — самое странное создание на свете, что-то вроде опоссума или трубкозуба, но он сказал:
— Да, красавица.
Ци засмеялась — немного нервно.
— Ну ладно, будет красавицей. Боже, надеюсь, она не превратится в гиббона. — Ее лицо исказилось от внезапного приступа страха, как будто снова начались схватки.
«Ага, — подумал Фред, — добро пожаловать в мир материнства».
— Гиббоны прекрасны, — сказал он. — И с ней все будет хорошо.
— Возможно. Возможно.
И тут Ци разрыдалась.
— Ничего, ничего, — приговаривал Фред, смахивая волосы с ее лба. Им обеим нужно помыться, да и кровать стоит прибрать. Он подошел к раковине и намочил еще несколько полотенец. — С ней все будет хорошо.
Фред вымыл их, как сумел, и дал Ци обезболивающее, которое нашел в аптечке. Она проглотила таблетку и выпила три чашки воды. Фред прилег на другой кровати, и вскоре все трое уснули.
Проснулся он, когда захотел в туалет, и пошел в маленькую ванную. Оттуда он услышал отчаянный крик Ци:
— Фред! Где ты?
Он бросился к ней с колотящимся сердцем.
— Что такое? — воскликнул он, решив, что случилось что-то с ребенком.
— Ах, вот ты где, — сказала Ци, поворачиваясь. — Я думала, ты ушел!
— Нет, — удивился он.
Ци схватила его за руку.
— Ты останешься со мной?
— Конечно.
— Хорошо. — Она судорожно вздохнула. — Потому что ты мне нужен.
Завернутая в полотенце девочка лежала на коленях у Ци. Она проснулась, Ци взяла ее, и девочка стала сосать молоко, как котенок — с закрытыми глазами и ритмично.
— Молоко идет? — спросила Ци.
— Ты меня спрашиваешь? А что ты чувствуешь?
— Не знаю. Мне кажется, ничего не выходит.
— Должно. Послушай, после того как она оторвется от тебя, ты увидишь на соске капельку молока.
— Хорошо.
Ци поморщилась, когда малышка ее укусила.
— Это больно?
— Немного. Вообще-то, после всего пережитого остальное уже вряд ли покажется болью.
— Говорят, ты все забудешь.
— Надеюсь.
Ребенок пописал и покакал в полотенце, и Фред понял, что нужно нарезать полотенца в качестве подгузников. Наверное, для этой цели можно постирать окровавленные полотенца. Она стал размышлять над тем, какой формы должны быть подгузники. Видимо, треугольными или в форме буквы Х. Первый стул у малышки был черным и смолянистым, и Фред забеспокоился, все ли с ней в порядке. Она прожила странные десять месяцев. И весьма вероятно, возникнут проблемы. Но они могут проявиться не сразу. А выглядела она и впрямь странно, как детеныш примата, которых Фред видел в зоопарке.
Так ведь они и есть приматы. Дальняя родня, с очевидным семейным сходством, в особенности у новорожденных. Но все-таки девочка не была похожа на приматов, Фреда обманули ее размеры и красная кожа. А формой рта она даже была похожа на Ци. С ней все будет хорошо. Будем надеяться. Все равно этого не узнать, так какой смысл беспокоиться? Но он одернул себя. Отложить беспокойство на потом — негодный совет. И когда даешь его людям, они плохо его принимают. Теперь Фред это понял. И даже понял почему.
— Как ты ее назовешь? — спросил Фред.
— Не знаю.
— А как насчет… ну… ты собираешься… в смысле… Как насчет ее отца?
— Я не хочу об этом говорить.
Фред наблюдал за ней некоторое время.
— Уверена?
— Уверена. Это была ошибка.
— Ну…
— Это была ошибка!
— Ладно.
Пока малышка спала на груди у Ци, они слушали радио. Кризис по-прежнему продолжался. Сначала это показалось странным, но потом они поняли, что прошло меньше суток. В США Конгресс закончил национализацию основных банков, рынки находились в свободном падении. Пришлось ввести валютное регулирование, чтобы предотвратить бегство из доллара в другие валюты или криптовалюты.
Демонстранты и некоторые законодатели требовали ввести всеобщий базовый доход, гарантированное медицинское обслуживание, бесплатное образование, право на труд, а также прогрессивное налогообложение как на доходы, так и на имущество. Поддерживающие эти требования люди стояли на улицах, а их оппоненты называли это катастрофой и мятежом безответственной части граждан. Пресса не успевала реагировать на события. Но все-таки вооруженных столкновений почти не было. Люди заполонили улицы, но в основном либо радовались возвращению демократии, либо протестовали против нее. Тяжело стрелять по такой толпе.
В фундаментальном смысле то же самое происходило и в Китае. Армия и спецслужбы до сих пор не вмешивались, стояли на позициях, но ничего не предпринимали. Похоже, решили применить ту же тактику, что и в Гонконге — выждать, пока люди устанут и разойдутся по домам. Больше никакого тридцать пятого мая. Что из этого выйдет — сложно сказать. Но многие люди уже покидали Пекин.
Недавно на каждом экране страны появился новый манифест — буря, снова устроенная ботом из «Золотого щита». Он использовал устаревший язык, напоминающий Мао Цзэдуна и Сунь Ятсена, или даже Конфуция и Лао-цзы, и прежний список реформ превратился в Семь Великих Реформ: возврат гарантированной чашки с рисом, законы по защите окружающей среды, реформа системы
— Это интересно, — сказала Ци.
Некоторые требования, объяснила она Фреду, поддержит городская молодежь, некоторые — сельские жители, некоторые — рабочие-мигранты, а другие — интеллигенция и процветающие бизнесмены. И горожане, и крестьяне, и мигранты — все чего-то хотят от партии, но никто вне ее не убежден, что она будет стараться для их блага. Кое-кто говорил, что председатель Си Цзиньпин храбро пытался выровнять курс корабля, но затем возникла схватка за его место, слишком серьезная коррупция, слишком расползлась бюрократия, слишком мало действий на пользу народу. Китайский народ сыт этим по горло, нужны перемены. А в Китае есть старинная традиция выходить на улицы и сбрасывать власть — этой традиции уже три тысячи лет. Молодежь, никогда не видевшая революцию, жаждет ее. Это тоже часть «китайской мечты», объяснила Ци.
Фред покачал головой.
— Звучит ужасно.
— О чем это ты? Звучит великолепно.
— Этого можно хотеть, когда никогда не видел, но стоит только увидеть, как сразу расхочешь.
— Революцию?
— Хаос и беспорядки.
— Но прежний порядок был плох. Порядок был беспорядком. Подумай о смене династии в мировом масштабе. Старый мировой порядок все испортил, так что происходящее — неизбежность. А после мы выкрутимся из этих проблем, и возникнет новый порядок.
Фред пожал плечами, глядя на изображение в ее браслете — Национальную аллею в Вашингтоне, заполненную миллионами. Вдохновляюще? Пугающе? Он не мог разобраться.
— Есть хочу, — заявила Ци. — Сколько здесь еды?
— Довольно много. Все сушеное, замороженное или консервированное.
— Ну и ладно. Но что будем делать, когда все закончится?
— Не знаю. Надеюсь, Та Шу что-нибудь придумает и те американцы. Кто-нибудь нам поможет.
— Но ведь нам придется позвать на помощь. Хотя у нас и есть кое-какие запасы еды и воздуха.
— Та Шу знает, что мы здесь.
И тут, как будто они вызвали его дух, контрольная панель трижды пискнула. Фред включил ее, и раздался голос Та Шу.
— Фред и Ци, приветствую вас! Мне неприятно это говорить, но наш источник в Китае утверждает, что вас снова обнаружили. Те люди, которые уничтожили ваш вездеход, хотят разрушить ваше убежище. Немедленно уходите.
— Мы не можем! — возразил Фред. — Нам некуда идти и не на чем! А Ци только что родила!
— И тем не менее. Ничего не поделаешь! Вам нужно уходить! Вся эта неразбериха в Китае вызвала мощное противостояние. Борьба нешуточная, а вы в самом ее центре.
— А что насчет Пэн Лин? — громко спросила Ци. — Она на нашей стороне или пытается нас убить?
— На нашей. Я с ней говорил! — радостно произнес Та Шу. — Ваш отец работает с ней вместе, они пытаются перетянуть на свою сторону армию и все спецслужбы. Все идет неплохо, по их словам, но это значит, что правое крыло еще действует и становится все более отчаянным. Оно старается уничтожить своих врагов на самом высшем уровне, это последний шанс. Пэн пришлось укрыться в безопасном месте. И вам нужно поступить так же, потому что кое-кто в Китае хочет вашей смерти.
— Но ведь я даже ни с кем не разговаривала! — сказала Ци.
— Это не имеет значения. «Красное копье» вот-вот сокрушат, и они используют последнюю возможность. С уличными демонстрациями им не справиться, и потому они хотят уничтожить лидеров, и вас в том числе. Они узнали, где вы.
— Но мы не можем уйти! — сказал Фред. — Вездеход уничтожен.
— Я знаю. Мои друзья здесь говорят, что в убежищах всегда хранятся мотоциклы, чтобы переехать из одного убежища в другое на случай срочной эвакуации. И скафандры там тоже есть.
— Для ребенка?
— Конечно, нет. Но его можно поместить в обычный скафандр. Послушайте, Фред. Вам нужно уходить. Ракеты уже в пути.
— Что?! Откуда?
— С Земли. Их выпустили вчера, так что времени осталось мало. Вам нужно уходить.
— Вот дерьмо.
Фред и Ци переглянулись. В последнее время они часто смотрели друг на друга, и это после того, как много недель этого избегали! Так быстрее, чем разговаривать. И они тут же поняли, что оба согласны — нужно немедленно уходить.
— Послушайте, Фред. Возьмите мотоциклы и поезжайте на юг, по этой дороге через девяносто семь километров находится рудник Рюмкер. Там есть площадка для запуска грузовых кораблей, а также пассажирского шаттла. Можем запустить вас оттуда.
— Но куда?
— Зависит от того, когда вы взлетите. Но сейчас это не имеет значения. Мы отследим вас после взлета, и кто-нибудь за вами придет. А пока что вам нужно как можно скорее покинуть Луну. В любом месте будет безопаснее, чем здесь. Раз они знают, где вы, то на Луне вы не найдете убежища.
— Думаете, Пэн Лин сумеет взять ситуацию под контроль? — спросил Фред.
— Надеюсь на это. Но пока этого не произошло. И до тех пор только мы занимаемся вашим спасением. Так что уходите. И побыстрее.
После чего Та Шу неожиданно разъединился. Никакого прощания, просто щелчок.
Фред и Ци посмотрели друг на друга, а потом на ребенка.
— Вот дерьмо! — сказал Фред. — Мне так жаль!
— Это я виновата, — отозвалась Ци. — Это ведь меня хотят убить.
— Но почему? Ты же вроде сказала, что не лидер.
— Я символ. Превратила себя в символ. Годами работала ради общей цели, и многие люди это знают.
— И ты думаешь, нам нужно уехать.
— Нам придется! Я верю Та Шу, а ты?
— Я тоже.
— В прошлый раз он оказался прав.
— Да.
— Значит, надо уходить.
Фреду не хотелось, чтобы это было правдой, но ничего не поделаешь.
— Да.
Ци села, спустила ноги на пол и осторожно поднялась, поморщившись.
— И как ты себя чувствуешь? — спросил Фред.
— Не особо, — ответила она.
Теперь, когда все самое худшее для нее было позади, Ци не хотелось об этом говорить, Фред ясно это видел. Но если они поедут на каком-то лунном мотоцикле… Это показалось ему полным кошмаром. Но другого выхода нет. Она крепкая, и кровотечение давно прекратилось — последнее полотенце, которое Фред подоткнул под нее, было почти чистым. А значит, можно надеяться, что она выдержит. Может, у мотоцикла есть коляска.
Рядом со шлюзом они нашли шкафчик со скафандрами и вытащили несколько штук. Ци попробовала засунуть малышку в свой скафандр, но из этого ничего не вышло — девочка застревала ниже шлема, и добраться до нее там было невозможно. И слишком мало места, чтобы уберечь ее от ударов. Да и воздуха маловато. Ци выругалась и стала возиться со скафандром — пробовала сунуть руку под шлем и так далее. Фред спустился вниз и обнаружил склад с мотоциклами, о которых говорил Та Шу.
Без колясок, но, к счастью, это и не были мотоциклы в полном смысле слова, скорее, моторизованные трициклы с двумя задними колесами и длинным сиденьем для двоих или даже троих. Батареи соединялись проводом со стеной, а на крыше убежища, видимо, крепились солнечные панели, потому что батареи были полностью заряжены. Транспорт на случай эвакуации, как объяснил Та Шу, а значит, должен быть всегда наготове. Как, например, сейчас. Фред отсоединил батарею и закатил трицикл в главную комнату. Задняя ось как раз проходила через шлюз. Фред поведет трицикл, а Ци будет держать малышку на руках. Может получиться.
— В скафандр ее запихнуть не выходит?
— Едва ли.
— Но ты справишься?
— Видимо, придется. — Ее лицо застыло, как маска, — такое выражение Фред часто видел в Китае, но теперь Ци была мрачнее, чем когда-либо. — Я покормлю ее еще раз, посмотрим, есть ли у меня молоко. Пока не доберемся до следующего убежища, придется держать ее в скафандре.
— Я знаю. Он сказал — девяносто семь километров. Это недолго.
— Будем надеяться.
Она села и дала ребенку грудь, девочка жадно начала сосать. Фред надел старый скафандр из вездехода, проверил его и обнаружил, что повредил его, отключая GPS. Причем напрасно. Он вытащил скафандр из шкафа и проверил его. Воздуха на семьдесят два часа — куда больше необходимого.
— Нужно надеть эти, — сказал он Ци.
У них снова будет GPS, но с этим ничего не поделаешь. Фред натянул скафандр и шлем, пристегнул его и снова все проверил. Он завел трицикл в шлюз.
Ци поцеловала девочку в лоб и засунула ее головой в шлем скафандра, с задней стороны которого сделала из полотенца что-то вроде подушки. Она встревоженно посмотрела на малышку через щиток шлема. Этот взгляд пробуждал воспоминания о старом кино, возможно, о ребенке из «Космической одиссеи», но также и о фильмах ужасов. Лицо Ци окаменело. Она натянула скафандр девочке на ноги и пристегнула шлем. Скафандр был почти пуст, и потому Ци связала штанины, а затем по предложению Фреда примотала их скотчем, чтобы они не надулись от воздуха. В результате их тоже можно было использовать как подушку под шлем. Ци сможет держать весь этот, пусть и объемный, тюк в руках.
Потом Ци надела скафандр, и они с Фредом проверили друг на друге все швы. Все было в порядке. Ци несла девочку, словно рулон ткани. Они вошли в шлюз. Закрыли внутреннюю дверь и открыли наружную, почувствовали, как выходит воздух. Фред подтолкнул трицикл за руль на поверхность Луны.
Снаружи Ци передала Фреду ребенка и с кряхтением забралась на заднее сиденье. Фред снова услышал ее голос в левом ухе — странное чувство близости, Ци опять была в его голове.
— Может, сядешь на боковое сиденье? — спросил он.
— Нет. Постой… да.
Она слезла и села на боковое сиденье. Фред отдал ей малышку и перекинул ногу через переднее сиденье. Электромотор. Акселератор в правой ручке, как у снегохода. Да и сам трицикл напоминал снегоход. Фред хотел стартовать как можно более плавно и не отрывал ногу от поверхности, пока они не тронулись. Ци обняла его правой рукой за пояс и прижалась к нему. Ребенок лежал на ее правой руке, Фред чувствовал, как ботинки скафандра стучат ему в спину.
Он медленно поехал обратно к главной дороге, до смерти боясь перевернуться или сбросить Ци. Но два задних колеса этому препятствовали. В том, что касается устойчивости, трицикл больше похож на автомобиль, чем на мотоцикл. Но это был узкий трицикл и при лунной гравитации. Фред слегка повернул рукоятку, чтобы прибавить скорости, и вести трицикл стало легче. Он сделал несколько поворотов туда-сюда на пробу, чтобы нащупать равновесие. Хорошо, что они ехали по ровной дороге. Одна шестая от нормальной гравитации тоже в какой-то степени помогала, хотя в других аспектах была опасна, но Фред не умел четко отличать одно от другого и не собирался проверять. Сохраняет ли равновесие трицикл, или это заслуга Фреда? Ему хотелось бы лучше это понять.
Он вывел трицикл на основную дорогу и как можно мягче повернул налево, при этом они чуть не выскочили на обочину с противоположной стороны дороги. Фред успел вовремя завершить поворот и спрямил курс. Пока что ничего страшного не случилось. Теперь осталось лишь проехать девяносто семь километров.
Было около полудня. Даже через затемненный щиток шлема пейзаж ослеплял. Немногие оставшиеся тени выглядели трещинами на белом фарфоре. Если бы им пришлось ехать по пересеченной местности, они непременно перевернулись бы, несмотря на устойчивость трицикла, — Фред не видел рытвины и колдобины вовремя, чтобы успеть их объехать. На выровненной дороге все было проще, хотя они частенько подпрыгивали и раскачивались.
Дорога была достаточно твердой — не как асфальт, а скорее, как утрамбованный гравий, и залита фиксатором. Оглянувшись через плечо, Фред заметил поднявшееся за ними, несмотря на фиксатор, облако пыли — свидетельство малой гравитации и того, насколько тончайшая пыль покрывала все вокруг. Но облако пыли висело позади, и Фред удалялся от него по ослепительной белизне дороги.
На незамеченных рытвинах трицикл порой наклонялся, и Фред почти в панике крутил руль, чтобы предотвратить падение. Иногда рука Ци обхватывала его с такой силой, будто пыталась разорвать пополам. Трудно постоянно помнить, что нужно прилагать лишь шестую часть обычных усилий.
Сейчас Фреду требовалось много сил, а он и на Земле не был спортсменом, не любил ездить на велосипедах или снегоходах, никогда в жизни не садился на мотоцикл, считая этот способ передвижения нелепым и опасным. И вот он здесь, изо всех сил вцепился в руль и пытается рассмотреть дорогу через затемненный щиток шлема, несмотря на ослепительное сияние. Он слишком часто чувствовал, как колеса под ним отрываются от земли.
Спидометр на встроенной в руль панели показывал сорок километров в час, а это слишком быстро, как казалось Фреду, пейзаж впереди трясся, штуковина под ним и в руках вибрировала и брыкалась, но он торопился. Он с мрачной решимостью удерживал трицикл на курсе, объезжал рытвины и кочки, как умел. Несмотря на приступы паники, они ни разу не оказались на грани опрокидывания. Только однажды трицикл наехал на кочку и подскочил, напугав Фреда, но довольно быстро приземлился. Фред слегка повернул руль, чтобы ехать прямо. Но дыхание он задержал надолго.
Ци включила микрофон на скафандре малышки и услышала ее плач. Ци выругалась, и Фред слегка увеличил скорость. Но из-за этого их затрясло еще сильнее, и через некоторое время Ци сказала:
— Остановись на минутку.
Фред начал притормаживать и тут же налетел на незамеченную яму, они наклонились влево, и он выставил ногу, чтобы удержать трицикл. Страх, что он сломает ногу, рассеялся, как только она коснулась поверхности, и их отбросило в противоположном направлении. Фреду пришлось вывернуть руль вправо, чтобы это компенсировать, а потом снова влево, чтобы выпрямить трицикл. И наконец, они остановились. Фред спустил обе ноги на поверхность.
В результате они развернулись почти поперек дороги, так что увидели низкое облако пыли, стелющееся за ними. Потом Фред заметил далеко позади облако повыше — сверкающую белую лавину на черном небе.
— Боже ты мой, — выпалил он.
— Что такое?
— Оглянись.
Ци отвела взгляд от лицевого щитка малышки и посмотрела на высокое облако — его источник находился где-то за горизонтом, оно расширялось скорее как фонтан воды, нежели как канонический ядерный гриб или грозовой фронт.
— Это наше убежище? — спросила Ци.
— Думаю, да.
— Похоже, у Та Шу надежный информатор. Проклятье. Я плохо вижу ее через скафандр, и видимо, она меня тоже.
— Думаешь, она что-то видит?
— Не знаю. Может, и нет, ведь между нами два щитка.
— Так что, поехали?
— Да.
Фред снова повел трицикл вперед. Он уже лучше чувствовал баланс и управлял им более умело. Они покатились дальше. Убежище за их спиной разрушено. Кто-то выпустил по нему ракету. Та Шу сказал, что одна прилетела с Земли, а может, и обе — Фред уже не помнил. Если у врагов Ци есть оружие на Луне или лунной орбите и они могут засечь трицикл, то он станет мишенью. Если враги стреляют с Земли, то, вероятно, до следующего удара есть еще в запасе день или два, если только они не выпускают ракеты одну за другой.
Все возможно. На том руднике, куда они направляются, есть система безопасности. Умные бомбы можно нацеливать с помощью GPS, давным-давно имплантированного в Ци, или она что-то проглотила с пищей, а может, что-то вставили во Фреда, пока он был в больнице, — кто знает? Здесь, посреди ослепляющей пустыни, они были совершенно беззащитны. Можно лишь бежать дальше, сведя к минимуму любые контакты. Оставаться движущейся мишенью. В трицикле наверняка есть GPS, он либо активируется во время движения, либо работает постоянно.
В голове Фреда крутились параноидальные мысли о смерти, они как будто заставляли его крутить ручку акселератора, и трицикл ехал куда быстрее, чем Фреду хотелось бы в обычных обстоятельствах. Они с легкостью могли перевернуться. Но он никак не мог притормозить.
На скорости трицикл, похоже, становился более устойчивым. Они пролетали над ямами и кочками, но инерция возвращала трицикл на курс. Сложно сказать, как долго это будет продолжаться, а ошибку совершить нельзя. Они разогнались до пятидесяти пяти километров в час. На всякий случай Фред старался держаться на восьмидесяти процентах скорости, с которой мог справиться, по собственным прикидкам. Но тут в ухе раздался голос Ци:
— Осторожней!
— Хорошо.
— Лишних десять минут не имеют значения. Даже час.
— Я знаю.
Он в этом сомневался, но все-таки чуть снизил скорость. Трицикл под ним запыхтел. Ци эта вибрация не принесет ничего хорошего. И все же по пути она рассказывала Фреду новости, которые слушала по радио в шлеме. Она сказала, что поддерживает контакт с друзьями Та Шу. Фред предпочел бы этого не слышать, ему нужно было сосредоточиться на дороге.
— Не рассказывай мне сейчас, — попросил он.
Но ее голос по-прежнему звучал в левом ухе. Фред едва разбирал слова. Новый Постоянный комитет подтвердил назначение Пэн Лин председателем республики, генеральным секретарем партии и верховным главнокомандующим. Она появилась в Чэнду, что удивило Ци.
Объезжать страну и делать то, чего от тебя не ждут — разве не этому учит дао? Или наоборот, нужно делать то, чего от тебя ждут? Ци не могла припомнить. Но в любом случае, партия — не даосы. Хотя Та Шу — даос, подумалось Фреду. Возможно, именно Та Шу это и устроил. А потом Фреду пришлось объезжать камень.
— Прошу тебя, — взмолился он.
Ци продолжала болтать. Возврат гарантированной чашки с рисом — конечно! Реформа системы
— Прекрати! — сказал Фред. — Мне нужно сосредоточиться.
— Я просто не могу этого выносить. Она твердит то же самое, что и все остальные. Но только… — Ци ненадолго умолкла, а потом засмеялась. — Поверить не могу! Тот человек, с которым я разговаривала по квантовому телефону, только что раздал каждому человеку в мире по миллиону карбонкойнов и пригласил всех вступать в союз домовладельцев. Четыре миллиарда человек уже вступили!
— Пожалуйста, — сказал Фред. Но потом его одолело любопытство. — И что это даст?
— Понятия не имею! Этому уже пытаются воспротивиться. Пэн не знает, что с этим делать, да и никто не знает!
— Все образуется. Как малышка?
— Кажется, уснула. Даже не верится.
— Это лучше, чем плач.
— Я бы предпочла, чтобы она плакала, — сказала Ци.
— Дети много спят. Не волнуйся.
— А если будет солнечная буря?
— Тогда мы поджаримся.
— А если снова выпустят ракеты?
— Тогда мы взорвемся! Но мы почти приехали.
— Хватит это повторять!
— Но это правда. Хватит болтать.
Но она не прекратила болтовню. Просто не могла. Пытаясь не обращать на нее внимания и сосредоточиться на дороге, Фред понял, что она никогда не угомонится и ему придется тупо в попытках за ней поспевать, но это будет захватывающе интересно. Судьба преподносила им троим такие сюрпризы, которых он всю жизнь старался избегать. Когда спидометр трицикла показал, что они преодолели девяносто километров, Ци сказала:
— Та Шу на радиосвязи, говорит, что скоро будет большая парковка. Поезжай к левому зданию, это терминал. Пассажирский шаттл там. Они запустят нас дистанционно.
— Ладно, — сказал Фред.
— С кем вы работаете? — спросила Ци, видимо, у Та Шу. — А после паузы добавила: — Вы можете им доверять?
— Кто это? — спросил Фред.
— Тише! — А еще через пару секунд она спросила: — Новый удар и так скоро?
— Они запустили несколько ракет подряд, — объяснил Фред.
— Ты прав, — ответила ему Ци через некоторое время. — Он говорит, что эту ракету запустили вчера и перенацелили в полете. Нужно как можно скорее убраться с Луны.
— Именно! Они же запустят наш шаттл, так ты сказала?
— Да, он говорит, что все готово. Шаттл в глубине терминала. Та Шу велел лечь на спину, лицом по ходу движения.
— Чтобы глаза не вытекли, — мрачно объявил Фред.
— Он сказал, что нужно вдыхать малышке воздух через рот, так ей будет лучше. Это грузовой терминал, но скорость шаттла снизят до приемлемой для человека.
— Хорошо, — отозвался Фред.
На горизонте торчали низкие холмы, не похожие на привычные кратеры. Фред прибавил скорости, не обращая внимания на приказ Ци притормозить. У подножия холмов он заметил кубики зданий. В сторону от холмов повсюду простиралась белая равнина. Белое на белом. Фред еще прибавил скорости. Они подъехали к парковке, о которой говорил Та Шу, и Фред свернул к левому зданию и остановился прямо у входа в шлюз.
Ци с ребенком в руках слезла с трицикла, после нее и Фред. Они вошли через шлюз в терминал. Там было темно, но потом глаза привыкли к отсутствию слепящего света. Сумрачный и пустой зал напоминал заброшенную станцию метро. По центру до самого горизонта тянулся магнитный рельс стартового комплекса, заключенный в стеклянных стенах. Фред и Ци поспешили в дальнюю часть терминала, где рельс расходился по разным закрытым дверям. Фред выбрал самую дальнюю, пощелкал по дверной панели, и дверь отъехала в сторону. За ней обнаружился маленький космический корабль, похожий на вездеход.
Его дверь открылась еще до того, как они приблизились, они вошли и закрыли дверь за собой. Внутри крохотной кабины стояло несколько откидывающихся кресел. Все системы были включены. Фред и Ци сняли шлемы, а Ци отстегнула шлем девочки и вытащили ее из скафандра. Малышка заплакала и вцепилась в Ци крохотными кулачками. Ци опустилась вместе с ней в кресло. Фред сел в другое, потом поднялся, взял шлем Ци и сказал в него:
— Та Шу, мы в пассажирском шаттле и готовы.
Он сел в кресло, схватился за подлокотник и устроился поудобнее. Шаттл дернулся вперед. Вскоре они уже выскочили из здания и разгонялись по магнитному рельсу. Через толстое стекло бокового иллюминатора не было видно ничего, кроме стен терминала. Затем появилась белоснежная лунная поверхность, а они все набирали скорость. Потом их вжало в кресла. Фред ощутил, как гель под ним сжимается, пока не сплющился до предела. Фреда придавило к спинке кресла, которая теперь напоминала бетон в форме его тела.
Ребенок вопил, но потом умолк. Может, Ци делала ему искусственное дыхание рот в рот. Фред не мог посмотреть, он и дышал-то с трудом. Все силы уходили на то, чтобы вдохнуть воздух и задержать его в себе. Зрение затуманилось. Все вокруг из слишком светлого превратилось в слишком темное. Он был в сознании, но на грани. Мир становился все черней и черней, все тело сжалось, он не только дышал с трудом, приходилось напрягать мышцы, чтобы не сломались ребра. Тело было комком боли. Малышка слегка попискивала, ее не заставила умолкнуть перегрузка в несколько g. Вероятно, это не слишком отличалось от ее появления на свет. Жизнь постоянно устраивает перегрузки. Ци беззвучно что-то выкрикивала.
И вдруг перегрузка прекратилась. Фред глотнул воздуха, всасывая его в себя, и потряс головой. Он сел. Все по-прежнему было в тумане. Они даже не пристегнулись. В иллюминаторе виднелись звезды на фоне черноты космоса. Фред всплыл в невесомости, снова ухватился за подлокотник и подтянулся к иллюминатору. Белеющая внизу Луна быстро съеживалась. Вопил ребенок, но для Фреда это звучало как музыка, отдаваясь в позвоночнике звуками пожарной тревоги.
— Как малышка? — спросил Фред.
— Похоже, с ней все хорошо. Куда мы летим?
— Понятия не имею.
— Кто пишет код, тот и создает ценность.
— Вообще ни разу.
— Еще как. Ценность заключается в жизни, а жизнь кодируется как ДНК.
— Значит, и бактерии имеют ценность?
— Конечно. Все живое имеет свои цели и стремится к ним. От вирусов и бактерий до нас.
— Кстати, твоя очередь чистить туалет.
— Знаю. Жизнь есть смерть.
— Так что, сегодня, значит?
— Частично да. Возвращаясь к моей мысли, мы пишем код. А без нашего кода не может быть ни компьютеров, ни финансов, ни банков, ни денег, ни обменной стоимости, ни ценности.
— Со всеми, кроме последней, — понятно. Но что с того?
— Ты сегодня читал новости?
— Нет, конечно.
— А стоило бы. Все плохо. Нас съедают.
— Как всегда. Сам же сказал — жизнь есть смерть.
— Сейчас еще хуже, чем когда-либо. Становится уже слишком. Скоро и до костей дойдут.
— Да знаю я. Поэтому мы и живем в палатке на крыше.
— Верно, и люди сейчас не меньше тревожатся из-за еды.
— И правильно делают. Потому что это реальная ценность — когда у тебя желудок полон. Деньгами-то не наешься.
— Так и я о чем!
— А я думал, ты говорил, что реальная ценность — это код. Что вполне ожидаемо от кодера, я бы заметил.
— Матт, держись меня. И послушай, что я говорю. Мы живем в мире, где люди делают вид, будто за деньги можно купить все. И деньги становятся целью, мы все работаем ради них. Деньги считаются ценностью.
— Ладно, я понял. Мы на мели, я в курсе.
— Вот и хорошо, вот и держись меня. Мы живем, покупая вещи за деньги, а цены устанавливает рынок.
— Невидимая рука рынка.
— Точно. Продавцы предлагают товары, покупатели его покупают, и колебаниями спроса и предложения определяется цена. Это коллективно, это демократично, это капитализм, это рынок.
— Так устроен мир.
— Верно. И это всегда неправильно.
— Что значит «неправильно»?
— Цены всегда занижаются, и миру конец. У нас массовое вымирание, повышение уровня моря, изменение климата, продовольственная паника — все, о чем не прочитаешь в новостях.
— Все из-за рынка.
— Именно! Дело не только в дефектах рынка. Рынок — сам сплошной дефект.
— Как так?
— Товары продаются за меньшую цену, чем стоит их производство.
— Звучит как верный путь к банкротству.
— Да, и многие предприятия к нему приходят. Но компании, которые еще держатся, тоже не продавали свои товары дороже, чем те стоили сами. И просто игнорировали часть своих расходов. Предприятия под огромным давлением. Они продают свою продукцию по максимально заниженной цене, ведь каждый покупатель покупает все самое дешевое. Поэтому некоторые производственные расходы они не учитывают.
— А нельзя снизить зарплату рабочим?
— Они и так ее снизили! Это было легко. Поэтому-то у нас и разорились все, кроме плутократов[110].
— Я всегда представляю себе диснеевскую собаку[111], когда ты говоришь это слово.
— Они сдавили нас так, что кровь из глаз идет. Я больше не могу это терпеть.
— Сэр Плутократ, грызущий кость.
— Грызущий мою голову! Но теперь нас пережевали. Выжали досуха. Мы платим за товары только часть их себестоимости, а недополученные расходы тем временем выходят боком всей планете и работникам, которые производят товар.
— Зато благодаря этому у них дешевое телевидение.
— Да, они даже могут посмотреть что-нибудь интересное, пока будут разоряться.
— Вот только интересного ничего нет.
— И это еще наименьшая из проблем! Я имею в виду, обычно что-нибудь интересное да находится.
— Позволь с тобой не согласиться. Мы же все это миллион раз видели.
— Да, видели. Я только хочу сказать, что скучное телевидение — не самое большое наше горе. Массовое вымирание, голод, разрушенные детские жизни — вот это куда серьезнее. И становится только хуже. Люди страдают сильнее и сильнее. У меня от этого скоро взорвется голова, богом клянусь.
— Ты просто расстроен из-за того, что нас выселили и мы живем в палатке на крыше.
— И это тоже! Это только маленькая часть.
— Ну, предположим. И что?
— Ну смотри, проблема — в капитализме. У нас развитая техника, у нас хорошая планета, но мы все просираем из-за дебильных законов. Вот что такое капитализм — свод дебильных законов.
— Предположим и это, тут я, может, и соглашусь. Но что мы можем сделать?
— Это свод законов! Причем всемирных! Они действуют по всей Земле, и бежать от них некуда, мы все в них погрязли, и что бы ты ни сделал — система правит всем!
— Но что с этим делать, я так и не слышу.
— Сам подумай! Законы — это коды! Которые существуют в компьютерах и в облаке. Их всего шестнадцать — и они управляют миром!
— Как по мне, этого слишком мало. Слишком мало или слишком много.
— Да нет. Они, конечно, разбиты на кучи статей, но все сводится к шестнадцати основным законам. Я их проанализировал.
— Как всегда. Но все равно это много. Не бывает же шестнадцать чего-либо. Есть восьмеричный путь, в сказках — две злые сводные сестры. Ну максимум двенадцать всюду встречается — как двенадцать шагов или апостолов, — но чаще это однозначные числа.
— Да ладно тебе! Их шестнадцать, и они распространены по странам Всемирной торговой организации и Большой двадцатки. Финансовые операции, обмен валют, торговое право, корпоративное право, налоговое право. Везде одно и то же.
— И все равно я считаю, что шестнадцать — это слишком мало или слишком много.
— Шестнадцать, говорю тебе, и они закодированы, но каждый закон можно изменить, изменив код. Послушай, что я скажу: ты меняешь эти шестнадцать законов и тем самым как бы поворачиваешь ключ в огромном замке. Ключ поворачивается, и плохая система превращается в хорошую. Она помогает людям, управляет самыми чистыми технологиями, восстанавливает среду, прекращает вымирание. Она охватывает весь мир, и отступникам некуда от нее прятаться. Плохие деньги превращаются в пыль, плохие дела — туда же. Схитрить никто не может. И все люди, хочешь не хочешь, становятся хорошими.
— Джефф, я тебя умоляю. Ты меня пугаешь!
— Да шучу я! К тому же что может быть страшнее, чем то, что сейчас?
— Изменения? Не знаю.
— Что страшного в изменениях? Ты даже новости читать не можешь, верно? Потому что они чересчур страшные, да?
— Ну да, и потому что некогда.
Джефф смеется так сильно, что прижимается лбом к столу. Матт тоже смеется — просто оттого, что его другу весело. Но радость у них довольно сдержанная. Они партнеры, и они развлекают друг друга, пока работают долгими часами над кодом для высокочастотных торговых компьютеров в аптауне[112]. В результате некоторых пертурбаций их положение к этой ночи сложилось таким образом, что они жили в капсуле на открытом садовом этаже старого здания МетЛайф Тауэр[113], откуда просматривается затопленный Нижний Манхэттен — «новая Венеция» — величественный, роскошный. Их район.
— Вот и смотри: мы знаем, как влезть в эти системы, — говорит Джефф, — и знаем, как писать код, мы лучшие кодеры в мире.
— Или, по крайней мере, в этом здании.
— Да ладно тебе, в мире! К тому же я уже залез туда, куда нам нужно.
— Чего-чего?
— Ну, смотри. Я создал для нас несколько скрытых каналов, пока мы занимались той халтуркой для моего двоюродного братца. Так что мы уже там, и у меня готовы коды на замену. Шестнадцать правок к тем финансовым законам плюс наводка на зад моего братца. Пусть Комиссия[114] знает, что он задумал, а заодно пусть выделит денег на расследование. Я установил сублиминальное соединение, по которому альфа подключится прямо к учетке Комиссии.
— А вот сейчас ты реально меня пугаешь.
— Да, но ты только посмотри. Интересно, что ты думаешь.
Матт читает, шевеля губами. Он не проговаривает слова про себя, а просто дает стимуляцию мозгу в стиле Ниро Вульфа[115]. Это его любимое нейробическое упражнение, а их у него много. Затем начинает дергать себя за губу — это служит признаком глубокого беспокойства.
— Ну да, — произносит он после десяти минут чтения. — Вижу, ты постарался. И думаю, мне нравится. В целом. Этот старый троянский кентомпсоновский[116] конь работает безотказно, да? Как закон логики. Так что может быть весело. Да уж, наверняка развлечемся.
Джефф кивает. И нажимает на клавишу возврата. Новый набор кодов проникает в мир.
Они выходят из капсулы и становятся у садовых перил, глядя на юг, на затопленный город, вбирая в себя его уитменовские «чудеса». О Маннахатта! Внизу огни прочерчивают завитки на черной воде. В южной части острова высятся небоскребы, они отбрасывают свет на более темные строения, придавая им геологический блеск. Чудно́, красиво, жутковато.
Из капсулы доносится сигнал, и они, отбрасывая заслонку, устремляются в свое квадратное палаточное жилище. Джефф смотрит на экран компьютера.
— Вот дерьмо, — говорит он. — Нас засекли.
Они смотрят на экран.
— И правда дерьмо, — подтверждает Матт. — И как у них вышло?
— Не знаю, но это только подтверждает, что я был прав!
— Это хорошо?
— Это даже могло сработать!
— Думаешь?
— Нет, — морщит лоб Джефф. — Не знаю.
— Они всегда могут перекодировать то, что ты делаешь, — вот в чем штука. Как только заметят.
— Так, думаешь, стоит попытаться?
— Что?
— Не знаю.
— Ты же сам говорил, — указывает Матт. — Система охватывает весь мир.
— Да, но это же большой город! Сколько тут уголков и закоулков, темных омутов, подводных экономик и всего прочего! Можно нырнуть и исчезнуть.
— Серьезно?
— Не знаю. Но можно попробовать.
В этот момент на садовом этаже открывается дверь большого служебного лифта. Матт и Джефф переглядываются. Джефф показывает большим пальцем в сторону лестницы. Матт кивает. Они проползают под стенкой палатки.
Говорить коротко…
Инспектор Джен Октавиасдоттир сидела у себя в офисе. Снова задержавшись допоздна, она обмякла в кресле и пыталась собраться с силами, чтобы встать и отправиться домой. Слабый стук ногтей по двери возвестил о приходе ее помощника, сержанта Олмстида.
— Шон, да заходи ты уже.
Ее послушный молодой «бульдог» привел женщину лет пятидесяти. Очень знакомое лицо. Рост метр семьдесят, телосложение плотноватое, небольшие щечки, волосы густые, черные, с седыми прядями. Деловой костюм, большая сумка через плечо. Широко расставленные глаза, умный взгляд, который сейчас был направлен на Джен; выразительные губы. Без макияжа. Серьезная дама. С виду кажется такой же уставшей, как сама Джен. И будто в некотором сомнении — возможно, по поводу этой встречи.
— Здравствуйте, меня зовут Шарлотт Армстронг, — представилась женщина. — Мы, по-моему, живем в одном здании. В старом МетЛайф Тауэр на Мэдисон-сквер, да?
— У вас знакомое лицо, — ответила Джен. — Что вас сюда привело?
— Это касается нашего здания, поэтому я и попросилась на прием именно к вам. Двое жильцов пропали. Знаете двух парней с садового этажа?
— Нет.
— Они, может, боялись с вами заговаривать. Хотя разрешение там жить у них было.
Здание Мета было кооперативным и принадлежало жильцам. Инспектор Джен только недавно унаследовала квартиру матери и не слишком вникала в дела своего дома. Ей казалось, что она приходит туда только поспать.
— Так что случилось?
— Никто не знает. Они просто были, а потом пропали.
— Кто-нибудь проверял камеры безопасности?
— Да. Поэтому я к вам и пришла. Камеры отключались на два часа в последнюю ночь, когда их видели.
— Отключались?
— Мы проверили сохраненные файлы, и во всех оказался двухчасовой пропуск.
— Как при отключении электричества?
— Да, только его не отключали. И они тогда перешли бы на питание от аккумуляторов.
— Это странно.
— Вот и мы так подумали. Поэтому я к вам и пришла. Владе, наш управляющий, сам собирался сообщить, но мне все равно надо было сюда, в участок, представлять клиента, вот я и подала заявление, а потом попросилась к вам на прием.
— Вы сейчас в Мет? — спросила Джен.
— Да.
— Почему бы нам не вернуться вместе? Я как раз собиралась уходить. — Джен повернулась к Олмстиду: — Шон, можешь найти это заявление и попробовать разузнать что-нибудь о тех ребятах?
Сержант кивнул и вперил взгляд в пол, стараясь не выглядеть так, словно ему только что бросили кость. Но готов был вгрызться в нее, едва они уйдут.
Армстронг направилась было к лифтам, но инспектор Джен удивила ее, предложив пройтись пешком.
— Не знала я, что отсюда можно дойти до дома крытыми переходами.
— Прямых нет, — пояснила Джен, — но по одному можно пройти отсюда до Белвью[117], а потом спуститься, перейти поперек и дальше на запад к скайлайну[118] 23-й. Времени займет приблизительно тридцать четыре минуты. На вапо[119] было бы в лучшем случае двадцать минут, не в лучшем — тридцать. Так что я стараюсь ходить побольше. И по пути как раз можно поговорить.
Армстронг кивнула, хоть и не была полностью согласна, и сдвинула сумку ближе к шее. У нее побаливало правое бедро. Джен попыталась вспомнить что-нибудь из тех частых рассылок, что приходили ей от правления Мета. Но безуспешно. Тем не менее она точно знала, что эта женщина была председателем кооператива уже тогда, когда Джен переехала в Мет, чтобы ухаживать за матерью. То есть пробыла на своем посту как минимум три-четыре срока, а на такое не многие бы подписались. Она поблагодарила Армстронг за ее труд, а потом прямо спросила о причине столь длительной работы председателем:
— Почему так долго?
— Потому что я сумасшедшая, как вы, должно быть, думаете.
— Нет, не думаю.
— Ну, если бы и подумали, то не слишком ошиблись бы. Мне лучше чем-то заниматься, чем бездельничать. Так меньше стресса.
— Стресса по поводу того, как идет управление нашим зданием?
— Да. Там много сложностей, всегда что-нибудь может пойти неправильно.
— Например, если вода поднимется?
— Нет, это как раз более-менее контролируемо, иначе было бы совсем туго. Здесь тоже нужно внимание, но Владе со своими ребятами справляются.
— Похоже, он хорош.
— Он замечательный. Все, что касается самого здания, это еще легко.
— Проблемы, значит, с людьми?
— Как всегда, не так ли?
— В моей работе уж точно.
— И в моей. Здание у меня — это приятная часть. С ним всегда можно что-то поправить.
— А в какой сфере занимаетесь адвокатурой?
— Иммиграция и межприливная зона.
— Работаете на город?
— Да. Точнее, работала. Управление по иммигрантам и беженцам в прошлом году наполовину приватизировали, и меня тоже. Сейчас мы называемся Союзом домовладельцев. Якобы государственно-частное агентство, но на деле и те и другие от нас бегают.
— Всегда этим занимались?
— Когда-то давно я работала в Американском союзе защиты гражданских свобод, но вообще да. В основном на город.
— Значит, защищаете иммигрантов?
— Мы выступаем на стороне иммигрантов, вынужденных переселенцев и всех, кто просит о помощи.
— Много у вас работы, наверное.
Армстронг пожала плечами. Они подошли к лифту в северо-западном крыле Белвью, спустились к крытому переходу в здание на северной стороне 23-й улицы. Большинство переходов ведут либо с севера на юг, либо с запада на восток, из-за чего постоянно приходится, как говорит Джен, «ходить конем». Недавно добавили несколько новых, по которым можно было «ходить слоном», что доставило Джен удовольствие, поскольку поиск кратчайших маршрутов при передвижениях по городу увлекал ее, как заядлого игрока. Сокращалки, как называли это некоторые другие игроки. Ей хотелось рассекать по городу, как ферзь, каждый раз попадая точно в место назначения. Но на Манхэттене это было так же невозможно, как и на шахматной доске, — и там, и там приходилось двигаться по строгим правилам. Тем не менее она мысленно представляла себе конечный пункт и шла к нему по самому прямому маршруту, какой могла придумать, постоянно совершенствуя его и измеряя успех с помощью браслета. По сравнению с остальной ее работой, где ей приходилось разбираться с куда более зыбкими и противными задачами, это было просто.
Армстронг ковыляла рядом. Джен уже начала жалеть, что предложила ей прогуляться. С такой скоростью можно было добираться чуть ли не час. Она всячески расспрашивала женщину о здании, чтобы та поменьше обращала внимание на свою боль. Сейчас в Мете проживало около двух тысяч человек, рассказала Армстронг. Около семисот квартир, от одноместных каморок до просторных апартаментов. Жилым здание стало после Второго толчка, в годы «мокрых вложений».
Пока Шарлотт все это описывала, Джен только кивала. Потом сама рассказала Армстронг, что в годы наводнения ее отец и бабушка служили в полиции, а охранять порядок в те времена было непросто.
Наконец они добрались до восточной стороны Мета. Переход с крыши старого почтового отделения примыкал к пятнадцатому этажу их здания. Проходя сквозь тройные двери, Джен кивнула дежурному охраннику, Мануэлю, который говорил что-то в свой браслет, а увидев их, встрепенулся. Джен оглянулась на вид за стеклянными дверьми: при малой воде на уровне канала виднелся круглый слив черно-зеленого цвета. Над ним высились стены ближайшего здания из зеленоватого известняка, гранита или бурого песчаника. Ниже уровня прилива на камень налипли водоросли, выше — плесень и лишайник. Над самой водой — окна за черными решетками, а те, что над ними, — без решеток, и многие были открыты для проветривания. Приятный сентябрьский вечер, ни душный, ни влажный. Недолгие мгновения, когда можно насладиться погодкой.
— Так эти пропавшие парни жили на садовом этаже? — спросила Джен.
— Да. Давайте поднимемся и посмотрим, если хотите.
Они зашли в лифт и поднялись в сады, занимавшие открытую лоджию Мета с тридцать первого по тридцать пятый этаж. Лоджия была заставлена садовыми ящиками и лотками с гидрогелевыми гранулами, на которых выращивали листовую зелень. Летний урожай выглядел готовым к сбору: помидоры, кабачки, бобы, огурцы, перец, кукуруза, зелень и прочее. Джен бывала здесь редко, но поскольку любила иногда готовить, то проводила в садах хотя бы час в месяц, чтобы иметь свою долю. Кориандр уже цвел — раньше положенного времени. Растения росли с разной скоростью, точно как люди.
— Они там жили?
— Да, в юго-восточном углу, рядом с сараем с инструментами.
— И долго?
— Месяца три.
— Ни разу их не видела.
— Говорят, они всех сторонились. Когда они лишились своего предыдущего жилья, Владе установил капсулу, которую парни привезли с собой.
— Понятно.
Капсулы представляли собой жилые камеры, которые легко паковались в чемодан. Их часто устанавливали внутри других зданий. Они не были слишком надежны, зато предоставляли уединение внутри бо́льших помещений.
Джен бродила по садам, надеясь заметить в них что-нибудь странное. Поперек арок в открытых стенах лоджии тянулись борта с перилами, достигавшие уровня ее груди, а она была довольно высокого роста. Выглянув через них, Джен увидела страховочную сеть, выставленную парой метров ниже. Две женщины прошли вдоль арок и приблизились к юго-восточному углу, где стояла капсула. Джен опустилась на колени, чтобы присмотреться к грубому бетонному полу, но ничего необычного не обнаружила.
— Надо, чтобы на это взглянули криминалисты.
— Да, — согласилась Армстронг.
— Кто разрешил им там жить?
— Совет жильцов.
— И у них не заканчивалась аренда?
— Нет.
— Ладно, будем искать как пропавших без вести.
Ситуация была несколько странной, и это вызывало у Джен любопытство. Зачем эти двое сюда явились? Почему их приняли, несмотря на то, что дом и так переполнен?
Список подозреваемых, как всегда, начинался с круга непосредственных знакомых.
— Как думаете, управляющий сейчас может быть у себя в офисе?
— Обычно он там и есть.
— Идемте с ним поговорим.
Они спустились на лифте и нашли управляющего за рабочим столом, который тянулся вдоль одной из стен его офиса. Стена была стеклянная и открывала вид на большой лодочный эллинг Мета, старое трехэтажное здание, наполовину затопленное водой.
Владе Марович, управляющий, встал и поздоровался. Высокий, под метр девяносто, черноволосый, широкогрудый, длинноногий. Грубое, словно высеченное топором лицо. Славянская нервозность, недоверчивость, легкий акцент, извечное недовольство полицией. Во всяком случае, воодушевления Владе не выказал. Джен встречала его иногда на территории здания.
Джен задавала вопросы и слушала, как Владе описывает произошедшее со своей точки зрения. Он имел возможность вывести камеры из строя. И казался настороженным. Но вместе с тем уставшим. В подавленном состоянии люди обычно не затевают преступных схем — это Джен давно себе уяснила. Но кто знает наверняка?
— Может, пойдем поужинаем? — спросила она их. — Я что-то проголодалась, а вы же знаете, как у нас в столовой: достается только тем, кто придет пораньше.
Владе и Армстронг были прекрасно об этом осведомлены.
— Может, поедим вместе и вы расскажете мне что-то еще? А завтра в участке я продолжу дело. Мне нужен список всех, кто работает у вас в здании, — сказала она Владе. — Имена и личные дела.
Он нерадостно кивнул.
Выбор процентной ставки имеет решающее значение для всего расчета.
Низкая ставка подразумевает важность будущего, высокая им пренебрегает.
Мораль очевидна. Нельзя доверять коду, который не полностью написал сам.
Ошибочное использование компьютера ничем не лучше вождения автомобиля в нетрезвом виде.
Синица в руках стоит того, что может принести.
Моя голова часто забита цифрами. Дожидаясь, пока нелюдимый управляющий снимет моего «водяного клопа» со стропил лодочного эллинга, где тот оставался на ночь, я смотрел на небольшие волны, что накатывали на ворота, и думал: подчиняется ли их изменчивость формуле Блэка-Шоулза? Каналы напоминали волновой бассейн для демонстрации вечного движения на занятии по физике — интерференция волн, огибание прямых углов, прохождение через щели и прочее, — и все это наводило на мысль о применимости математической модели поведения волн к сфере финансов.
Размышлял я долго — уж очень этот управляющий медлителен. Это же парковка в Нью-Йорке — нужно запастись терпением! Наконец мне удалось взойти на борт, отплыть от пристани и выйти через большие высокие ворота эллинга на тенистую поверхность бачино Мэдисон-сквер. Приятный ясный день, свежий воздух, солнечный свет разливается по каньонам зданий с восточной стороны.
Как обычно, я пожужжал на своем «клопе» по 23-й улице на восток, к Ист-Ривер. Каналами было бы короче, но движение к югу от парка даже после заката было весьма затруднено, а в районе бачино Юнион-сквер становилось еще сложнее. К тому же мне хотелось немного полетать перед работой, полюбоваться сиянием реки.
Ист-Ривер стояла в обычной утренней пробке, но, если подняться на подводных крыльях и полететь, добраться на юг можно было быстро. Подъем, как всегда, вышел волнующим, будто взлет гидроплана. Лодка словно нашла свой волшебный коридор в воздухе, в паре метров над водой. Два обтекаемых составных крыла рассекали воду внизу, непрерывно изгибаясь, чтобы обеспечивать максимальный подъем и стабильность. Чудо, а не лодка — она гудела вниз по течению в транспортном потоке, разрывая залитые солнцем следы остальных копуш. Чух-чух-чух, здесь кое-кому кое-куда надо, все с дороги, нужно спешить на работу, зарабатывать себе на жизнь.
Если на то будет воля богов. Я мог понести убытки, опростоволоситься, лопухнуться, дать маху, попасть впросак — назовите как угодно! — но в моем случае это было маловероятно. Я хорошо страховался и не был склонен к большим рискам, по крайней мере в сравнении с другими трейдерами. Однако риски реальны, волатильность волатильна — причем эта волатильность не может быть принята в расчет в уравнениях Блэка-Шоулза с частными производными, даже если их намеренно изменить, чтобы учесть эту составляющую. В конце концов, на нее-то люди и делают ставки. Не на то, пойдет ли цена вверх или вниз — трейдеры выиграют в обоих случаях, — а насколько волатильной она будет.
Моя прогулка очень скоро, даже слишком, привела меня к Пайн-каналу. Я отключил двигатель, и «клоп» опустился на воду, не резко, по-гусиному, как делают некоторые крылатые судна, но изящно, без единого всплеска. После этого я свернул поперек кильватеров больших барж и, гудя и жужжа, направился в город примерно со скоростью пловцов, увлекающихся брассом, которые, не боясь отравленных вод, самозабвенно отдавали честь солнцу. Пайн-канал обладал странной популярностью: стайки старых пловцов в гидрокостюмах и масках надеялись, что польза водных упражнений и, собственно, самого плавания пересилит воздействие солей тяжелых металлов, которому они здесь неизбежно подвергались. Можно только восхищаться всяким, кто по своей воле погружается в воду в районе нью-йоркской бухты. Люди упорно продолжали это делать, потому что плавали в своих идеях. Отличная черта, особенно когда вам нужно с ними торговать.
Хедж-фонд, на который я работаю, «УотерПрайс», занимал весь Пайн-тауэр на углу Уотер- и Пайн-стрит. Водный ангар в здании был четырехэтажный, и большой старый атриум заполняли суда всех типов, подвешенные, будто модельки в детской спальне. Я с удовольствием наблюдал, как подводные крылья свисают под корпусом моего тримарана, водружаемого на стоянку. Это хорошая парковка, пусть и недешевая. Из ангара — в лифт на тридцатый этаж, потом в северо-западный угол, где я устроил себе гнездышко с видом на россыпь переходов в Мидтауне и загородные сверхнебоскребы, вырисовывающиеся во всей своей гериевской[120] красе.
День я начал, как всегда, с гигантской чашки капучино и обзора закрывающихся рынков Восточной Азии и дневных — Европы. Мировой улей никогда не спит, а лишь дремлет, пересекая Тихий океан, — полчаса между тем, как Нью-Йорк закрывается и открывается Шанхай, и эта пауза отделяет торговые дни один от другого.
На моем экране отображались все участки мирового разума, касающиеся затопленных побережий — моей области специализации. С первого взгляда на самом деле нельзя было понять все эти графики, таблицы, бегущие строки, видеоблоки, чаты, колонки и маргиналии, хотя некоторые из моих коллег делали вид, будто понимают. Если бы они попытались, то просто что-нибудь упустили бы, и многие действительно упускали, но сами считали себя великими гештальтерами. Профессиональная сверхуверенность, вот как это называется. Нет, можно, конечно, посмотреть на всю совокупность данных, но после этого важно остановиться и постичь их по частям. Для этого теперь требовалось постоянно переключаться между разными инструментами, потому что мой экран представлял собой подлинную антологию сюжетов, причем во множестве жанров. Мне приходилось переключаться между хокку и эпосом, личными эссе и математическими уравнениями, романами воспитания и оперой, статистикой и сплетнями, каждые из которых по-своему рассказывали мне о трагедиях и комедиях творческого разрушения и разрушительного творения, а также куда более распространенного, но менее заметного творческого творения и разрушительного разрушения. Временность этих жанров варьировалась от наносекунд при высокочастотной торговле до геологических эпох подъема уровня моря, делимых на интервалы в секундах, часах, днях, неделях, месяцах, кварталах и годах. Здорово было погрузиться во всю эту сложную информацию на фоне Нижнего Манхэттена за окном, а в сочетании с капучино после полета над рекой создавалось ощущение взлета на большой волне. Экономическая возвышенность!
В центре моего экрана гордо располагалась карта мира от «Плэнет Лэбс» с уровнями моря, отображающимися в режиме реального времени с точностью до миллиметра посредством спутниковой лазерной альтиметрии. Области, где уровень был выше, чем в среднем за прошлый месяц, были залиты красным, где ниже — синим, где без изменений — серым. Цвета менялись каждый день, отмечая накаты воды под влиянием Луны, силу преобладающих течений, воздействие ветров и прочее. Эти бесконечные подъемы и падения теперь измерялись до обсессивно-компульсивной степени, что было отчетливо заметно, если обратить внимание на потрясения прошлого столетия и очевидную возможность их повторения. После Второго толчка уровень моря более-менее стабилизировался, но масса антарктического льда все еще балансировала на грани, поэтому показатели прошлого не гарантировали в будущем ничего.
Следовательно, уровень моря должен был подняться, как ни крути. Он сам служил индексом, и можно было играть на его повышение или понижение, занимать длинные или короткие позиции, но сводилось все к одному — к тому, чтобы делать ставки. Поднимать, удерживать, опускать. Все просто, но это только начало. Он был связан с другими товарами и деривативами[121], которые индексировались и на которые принимались ставки, в том числе ценами на жилье — что было почти так же просто, как с уровнем моря. Индексы Кейса-Шиллера[122], например, оценивали изменения цен по блокам от всего мира до отдельных районов, включая все, что между, и на это люди тоже делали ставки.
Совмещение индекса цен на жилье с уровнем моря было одним из способов наблюдения за затопленными побережьями, и именно это составляло основу моей работы. Мой индекс межприливной собственности являлся главным вкладом «УотерПрайса» в Чикагскую товарную биржу и использовался миллионами людей для направления инвестиций, общая сумма которых исчислялась триллионами долларов. Он же служил отличной рекламой для моих работодателей и причиной, почему я имел такой солидный фондовый запас.
Это все хорошо, но, чтобы дело спорилось, ИМС должен был работать, то есть обладать достаточной точностью, дабы люди, использующие его грамотно, могли зарабатывать деньги. Поэтому наряду с обычной охотой за маленькими спредами[123], перебором путов и коллов[124], решениями, хочу ли купить что-либо из предлагаемого, и проверкой курсов обмена я также искал способы повысить эту точность. Уровень моря на Филиппинах поднялся на два сантиметра — ого, люди в панике, но не замечают тайфуна, который собирается тысячей километров южнее. Воспользоваться моментом, купить их страх, а потом подстроить индекс, чтобы зафиксировать объяснение. Высокочастотное управление геофинансами, величайшая из игр!
В какой-то момент послеполуденной торговой сессии, от которой я отрывался, лишь чтобы поесть, окно чата в левом углу моего экрана мигнуло, и я увидел в нем сообщение от моего шанхайского друга-трейдера Си.
Вообще-то Чикагская товарная биржа — крупнейшая биржа деривативов, это едва ли сужало поиск скачка, но, немного постучав по клавишам, я увидел, что прошлой ночью на ЧТБ здорово тряхнуло все цены. Примерно на секунду около полуночи — отчего казалось, что источником события был Шанхай, — каждый актив подешевел на два пункта — вполне достаточно, чтобы превратить прибыль по большинству из них в убытки. Но затем, спустя секунду, произошел столь же мгновенный подъем. Как комариный укус, замеченный лишь после, когда начался зуд.
Трейдеры то и дело повторяли друг другу эту фразу, будто всерьез или извиняясь. В данном случае я и правда сказал бы, если бы мог, но я не знал, что вызвало прокол, к тому же меня на исходе занимали другие насущные вопросы. Свет в моем окне смещался справа налево, Европа уже закрылась, Азия готовилась к открытию, требовалось внести коррективы, завершить сделки. Я не относился к числу трейдеров, которые подчищали все в конце дня, но любил по возможности закрывать наиболее рискованные сделки. Поэтому сосредоточился на таковых.
Закончил я примерно через час. Пора было выходить в канал и, пока солнце еще висело над водой, вклиниваться в трафик, выбираться в Гудзон и двигать на север, выметая из головы все цифры и слухи. День прошел, в кармане доллар. Сегодня, по оценке программной панели в верхнем правом углу экрана, — около шестидесяти тысяч.
В четыре часа, когда я спустился в ангар, моя лодка уже была готова, и докмейстер улыбнулся и кивнул, когда я дал ему чаевые.
— Мой Франклин с «Франклинами»! — сказал он, как всегда. Ненавижу ждать.
Канал был перегружен. В финансовом районе плавало в основном либо водное такси, либо частные катера вроде моего, но были и старые большие вапоретто, которые рокотали от пристани к пристани, забитые освободившимися после трудового дня рабочими. Мне приходилось смотреть в оба и проскакивать в промежутках, срезать углы. Вапоретто, проходя друг мимо друга, чуть сбрасывали скорость, чтобы любезно уменьшить размер кильватерной струи, и тогда частные суда, наоборот, ускорялись. В час пик, находясь рядом, можно было промокнуть, но у моего «клопа» имелся прозрачный купол, который я при необходимости поднимал над кабиной. В этот день я направился по Малден к Чёрч, а потом по Уоррен-стрит вышел в Гудзон.
И очутился на большой реке. Темная вода помаленьку приливала на исходе осеннего дня, а полоска солнечного света, отражаясь, тянулась по всей ее поверхности ко мне. Высившиеся по ту сторону реки сверхнебоскребы Хобокена, черные под розовыми облаками, казались зазубренным южным продолжением Палисад[125]. Со стороны Манхэттена многие прибрежные бары уже заполнились людьми, которые закончили работать и приступали к отдыху. Причал 57 был востребован у моих знакомых, так что я зашел в пристань к югу от него, очень дорогую, зато удобную, привязал «клопа» и поднялся, чтобы присоединиться к веселью. Сигары, виски и вид на женщин при речном закате — в юности я видел закаты лишь в прериях, поэтому теперь пытался познать это все.
Едва я присоединился к знакомой компании, как к старому гуру дельта-хеджирования Пьеру Рембелу подошла женщина, чьи волосы в горизонтально падающем свете блестели, словно вороньи крылья. Она не сводила глаз с известного инвестора и старалась его очаровать. У нее были широкие плечи, сильные руки, красивая грудь. Выглядела она чудесно. Я пробрался к бару, чтобы взять бокал белого вина — того же, что пила она. В таких случаях лучше пройтись не спеша, обогнуть зал, убедиться, что первое впечатление верно. Ведь если знаешь, куда смотреть, можно столько всего понять! Или это просто мое предположение — сам-то я не знал, куда смотреть. Хоть и пытался. Какая она — дружелюбная, стыдливая, осторожная, расслабленная? Доступна ли для кого-нибудь вроде меня? Такие вещи по возможности лучше выяснить заранее. Не то чтобы это оказалось для меня пустой тратой времени, если бы я заговорил с миловидной женщиной в баре, это понятно, но мне хотелось узнать как можно больше, еще не подойдя, потому что под пристальным женским взглядом мне снесет крышу быстрее. Мне куда легче дается дневная торговля, чем оценка намерений женщины, но я в курсе этого и стараюсь, чем могу, себе помочь.
Кроме того, этот медленный подход позволял понять, нравится мне, как она выглядит, или нет. Поначалу мне нравятся все женщины. То есть я хочу сказать, они все красивы по-своему, и чаще всего я, когда прохаживаюсь по нью-йоркским барам, думаю: ого… ого… ого! Надо же, целый город красивых женщин. И это правда.
А для меня смотреть человеку в лицо — значит видеть его характер. Это и страшно, ведь мы все обнажены — не только буквально, в том смысле, что не закрываем лицо одеждой, но и образно, потому что наш истинный характер отражается на лице, будто на карте. Четкая карта наших душ — и, честно говоря, мне это кажется неуместным. Словно живешь в колонии нудистов. Должно быть, это такое следствие эволюции, но, когда я смотрю в зеркало, мне хочется, чтобы лицо у меня было покрасивее. А когда смотрю по сторонам, думаю: о нет! Слишком много информации! Лучше бы мы носили хиджабы, как мусульманские женщины, и показывали только глаза!
Потому что одни глаза ничего вам не скажут. Глаза — это просто капли цветного желе, они не показывают так много, как я когда-то думал. Расхожее мнение о том, что глаза — зеркало души и сообщают нечто важное, как по мне, простая игра воображения.
У этой женщины глаза были вроде бы карие, точно не разглядеть. Я встал у барной стойки, заказал себе белого вина и осмотрелся, блуждая взглядом таким образом, чтобы снова и снова возвращаться к ней. Когда она посмотрела в мою сторону — потому что все в баре смотрят по сторонам, — я разговаривал с барменом, моим приятелем по имени Энкиду, который божился, что он чистокровный ассириец и был известен как Инки, руки у него были покрытыми старыми зеленоватыми татуировками. Моряк Попай? Банка шпината? Он никогда об этом не говорил. Он заметил, что я делаю, и как ни в чем не бывало продолжил разливать выпивку, в то же время болтая со мной, дабы обеспечить блужданию моего взгляда подходящую легенду. Да, до верхней точки прилива еще три часа. Позднее я собирался улизнуть отсюда и, не включая двигатель, прошвырнуться к Статен-Айленду. Это было лучшее время суток — неясные звезды, огни на воде, убывающий прилив, освещающие ночь башни Статена, и мы едем-едем-едем и смотрим вокруг либо работаем, пьем либо общаемся. О, как же эта женщина была прекрасна! Царственная осанка, как у волейболистки, готовящейся оторваться от земли. И как бы невзначай — пронизывающий взгляд, прямо мне в лицо.
Когда она подсела к компании моих товарищей, я подскочил, чтобы поздороваться со всеми, и моя подруга Аманда представила мне тех, кого я не знал: Джона и Рэя, Евгению и Паулу; а царственную особу звали Джоанна.
— Приятно познакомиться, Джоанна, — сказал я.
Она довольно кивнула, но Иви заметила:
— Ну, Аманда, ты же знаешь, Джоджо не любит, когда ее называют Джоанной!
— Приятно познакомиться, Джоджо, — проговорил я, в шутку подталкивая Аманду локтем.
Джоджо улыбнулась. У нее была милая улыбка, глаза светло-карие, радужки такие, будто несколько оттенков коричневого поместили в калейдоскоп. Я улыбнулся ей в ответ и постарался совладать с этой красотой. Попытался сохранить хладнокровие. Так, сказал я себе немного отчаянно, это и есть то, что красивые женщины презирают в мужчинах, — вот именно этот момент, когда мужчины тонут в своем восхищении. Сохраняй спокойствие!
Я попытался. Аманда помогла мне: ткнув локтем, стала ныть о каком-то колле, который я, последовав ее примеру, купил на Гонконгском рынке облигаций, а потом заработал вдесятеро больше. Следил ли я за ней или так вышло случайно? Развивать эту тему я мог хоть весь день — мы с Амандой были знакомы несколько месяцев и уже привыкли друг к другу. Она тоже была красива, но не в моем вкусе. Мы уже попробовали все, что можно было пробовать, а именно несколько ужинов и ночь в постели, но ничего более, увы. Решил это не я, но я, по крайней мере, не остался с разбитым сердцем, когда она завела бизнес за границей и наши пути разошлись. Конечно, я всегда буду испытывать симпатию к любой женщине, которая легла со мной в постель, пусть даже мы не станем парой и будем всю жизнь друг друга ненавидеть. Но близость — забавная штука.
— Да она ЕАП, — заметила Иви Джону.
— ЕАП? — удивленно переспросил он.
— Ну ты что! Еврейско-американская принцесса, неуч ты! Ты где рос вообще?
— Лоунг-Алэн, — сострил Джон, изобразив акцент.
Мы рассмеялись.
— Да ну? — в тон ему удивилась Иви.
Джон покачал головой, ухмыляясь.
— Ларами, Вайоминг, если тебе интересно.
Все снова засмеялись.
— Это что, настоящий город? Разве это не название сериала?
— Город! И он разросся больше, чем когда-либо, когда буйволы вернулись. Мы управляем рынком фьючерсов на буйволов.
— Да ты сам как буйвол.
— Ага.
— А знаешь, в чем разница между ЕАП и спагетти?
— Нет?
— Спагетти шевелятся, когда ты их ешь!
Снова смех. Они уже изрядно напились. И это хорошо. Джоджо чуть разрумянилась, но не опьянела; я тем более. Я вообще не напиваюсь, разве только случайно, но если я соблюдаю осторожность, то никогда не перейду грань легкой веселости. Растягивай односолодовый виски целый час, а потом переходи на имбирный эль и биттеры, сохраняй рассудок. Джоджо вроде бы делала то же самое: после белого вина она пила какой-то тоник. Это было в некотором смысле хорошо. Женщине, пожалуй, нужно немного безумия. Я поймал ее взгляд и кивнул на бар:
— Тебе что-нибудь принести?
Она задумалась. Она нравилась мне все больше.
— Да, но не знаю что, — ответила она. — Идем посмотрим.
— Мой друг Инки что-нибудь посоветует, — сказал я. О божечки, она резала меня по живому! Мое сердечко сделало прыг-скок.
Мы стояли у бара. Она была чуть выше меня, хотя и не на каблуках. Я чуть не обомлел, когда это заметил, и пришлось опереться локтями на стойку, чтобы остаться на ногах. Мне нравятся высокие женщины, а ее талия находилась где-то на уровне моей груди. Другим женщинам приходилось носить высокие каблуки, чтобы быть, как она. О боже.
Подошел Инки, и мы взяли что-то экзотическое по его рекомендации. Что-то непонятное. На вкус как горький фруктовый пунш. С добавлением «Крем де Кассис»[126].
— Как тебя зовут? — спросила она, косясь на меня.
— Франклин Гэрр.
— Франклин? Не Фрэнк?
— Франклин.
— В честь Франклина Рузвельта?
— Бена Франклина. Это кумир моей мамы. А в моей работе, сказать по правде, нужно вести ту еще политику.
— Ты что, политик?
— Трейдер.
— Я тоже!
Мы посмотрели друг на друга и чуть заговорщически улыбнулись.
— Где?
— В «Эльдорадо».
О, одна из крупных компаний.
— А ты? — спросила она.
— В «УотерПрайс», — ответил я, довольный тем, что наша компания тоже была солидной.
Мы немного поболтали об этом, сравнили свое расположение в здании, рабочие помещения, коллег, начальников, статистику. А потом она сдвинула брови:
— Ты вчера видел ЧТБ?
— Конечно.
— Видел тот всплеск? Видел, как ненадолго всплеснуло? — Она заметила мой удивленный взгляд и догадалась: — Ты видел!
— Да, — ответил я. — А что это было, знаешь?
— Нет. Надеялась, ты скажешь.
Мне пришлось покачать головой. Я снова об этом задумался. Произошедшее по-прежнему казалось загадкой.
— Может, взломали?
— Но как? Такое, может, и реально где-нибудь в Китае, реально у нас, но на ЧТБ?
— Знаю. — Я пожал плечами: — Странно.
Она кивнула и хлебнула своего пунша.
— Продлись это подольше, привлекло бы много внимания.
— Верно. — Как конец света; но я не стал этого говорить, потому что не хотел так скоро поднимать ее на смех. — А может, это просто был очередной прокол.
— Ну и ладно, был и нет. Может, кто-то что-то тестировал.
— Вполне, — ответил я и задумался.
После минутной паузы мы перешли на другие темы. Было слишком шумно, чтобы думать, а говорить о делах в такой обстановке казалось смешным. Пора было переходить к делу, но она уже допивала и готовилась прощаться — или просто создавалось такое впечатление. Я не хотел все запороть, здесь нельзя было торопиться, поэтому следовало быть тактичным, а я мог быть очень тактичным или хотя бы попытаться это сделать.
— Слушай, а хочешь поужинать как-нибудь в пятницу, отметить окончание недели?
— Да, а где?
— Где-нибудь на воде.
Это вызвало у нее улыбку.
— Хорошая идея.
— В эту пятницу?
— Да.
Адище города окна разбили
на крохотные, сосущие светами адки.
Теперь каждое здание стремится быть «городом в городе».
На иллюстрации «Сон о Нью-Йорке», нарисованной Кингом в 1908 году, город будущего представлен в виде скопища высоток, соединенных воздушными мостиками, с низко летающими дирижаблями, самолетами и воздушными шарами.
Ракурс выбран сверху и с южной стороны города.
Во время работы в Нью-Йорке детективом Дэшилу Хэммету однажды довелось обнаружить колесо обозрения, годом ранее украденное в Сакраменто.
Квартирка Владе располагалась за офисом лодочного эллинга, у основания широкой лестницы. Когда здание использовалось как отель, эти комнаты служили частью кухонной кладовой. Они находились ниже уровня воды даже при отливе, но Владе это не беспокоило. Защита затопленных этажей была одной из главных его задач, ею было интересно заниматься, и жильцы это ценили, пусть и принимали отсутствие проблем как само собой разумеющееся. Но этой работе не было конца, и она всегда имела критическое значение. Поэтому он даже немного гордился тем, что спит ниже уровня воды — будто в глубине корпуса огромного лайнера, на котором служил плотником.
Способы сдерживания воды непрерывно совершенствовались. Сейчас, например, Владе работал с командой местной гидроизоляционной ассоциации, устроившей кессон со стороны Мэдисон-сквер, чтобы запечатать стену здания и старый тротуар. Аквакультурные садки, покрывавшие дно бачино, следовало обходить, но новейшее голландское оборудование можно было наклонять и складывать таким образом, что освобождалось место для работы. Новые насосы, сушилки, стерилизаторы, герметики — теперь все было лучше, чем когда-либо, пусть даже оборудование обновляли четыре года назад. Этторе, управляющий Флэтайроном[127], полагал, что столь частое обновление оборудования необходимо для всех зданий, что стоят в воде. И хотя Владе продолжал считать, что у них все было и так хорошо, Этторе и остальные управляющие рассмеялись, когда он об этом сказал.
«Ну ты даешь, Владе!»
Это была хорошая группа. Управляющие зданиями Нижнего Манхэттена объединились в некое подобие клуба, и все они состояли в ассоциациях взаимопомощи и кооперативных группах. Многие из управляющих любили жаловаться, например, на то, что платили им блокжерельями, которые кое-кто из них называл «гривнами». Блокжерелья, по сути, являлись формой договора на проживание, очень своеобразной его версией. И несмотря на свою склонность жаловаться по любому поводу, управляющие сохраняли жизнерадостность и охотно помогали Владе сдерживать воду.
В этот день он проснулся в почти кромешной тьме. Зеленая подсветка часов не могла ее рассеять. Владе прислушался. Никаких протечек — единственной жидкостью неподалеку была его собственная кровь, что лениво циркулировала по сосудам. Внутренние течения. Сейчас, как обычно по утрам, был отлив.
Он приподнялся и включил в комнате свет. Экран с показателями здания сообщал, что все в порядке. Сухо до самого основания — лучше некуда. В Северном здании то же самое, хотя в его фундаменте образовалась не обнаруженная пока трещина. Что же, очень досадно. Ну ладно, он до нее еще доберется.
Проспал Владе, как обычно, четыре часа. Это было все, что работа и ночные кошмары оставляли ему на сон, но делать нечего — нужно вставать и действовать. Подняться в эллинг, помочь Су вывести рассветные патрули. В эллинге было шесть лифтов, и компьютер четко упорядочивал перемещение лодок при помощи специального алгоритма. Человек был необходим лишь для того, чтобы успокаивать владельцев тех лодок, чье отбытие откладывалось. Даже минутные задержки иногда доставляли хлопоты: «Да-да, очень жаль, доктор, понимаю, у вас важная встреча, но с носа «Джеймса Керда» соскользнул швартовый…» Кто хотел, выбирался в канал без лишней нервотрепки, но находились и такие, кто дня не мог прожить без мелких скандалов, и Владе делал так, чтобы эти люди искали их где-нибудь в другом месте.
Су был рад видеть его: Мак приняла заказ на свое водное такси и собиралась уехать. Это влекло изменения графика, и теперь требовалась альтернатива, которая уравновесила бы потребность Мак и запрос Антонио на вывод его лодки в 5:15 утра. Подобные мелочи нервировали Су — а он был парнем аккуратным.
Потом пришла инспектор Джен, знаменитая защитница даунтауна из нью-йоркской полиции. Обычно она ходила пешком по крытым переходам в участок на Двенадцатой авеню. Еще вчера Джен и не знала, кто такой Владе. Они никогда не общались, но за ужином Джен уже расспрашивала его о системе безопасности здания. Она слышала о местном кооперативе, который Владе нанял для установки системы, и в целом вроде бы разбиралась в тонкостях наблюдения за зданием. Что неудивительно.
Сейчас, едва поздоровавшись, Джен сказала:
— Я хотела бы задать вам еще несколько вопросов о пропавших.
Владе нерадостно кивнул:
— Ральф Маттшопф и Джефф Розен.
— Верно. Вы много с ними общались?
— Чуть-чуть. Судя по акценту, они вроде из Нью-Йорка. Когда я у них был, они постоянно стучали по своим клавишам. Много работали.
— Много работали и при этом жили в капсуле?
— Не знаю, с чем это связано.
— Значит, вы ничего не слышали о них ни от кого из правления?
Владе пожал плечами:
— Моя работа — поддерживать в нормальном состоянии здание. Жильцы — не моя забота. По крайней мере, это мне дала понять Шарлотт.
— Хорошо. Но если услышите что-нибудь об этих ребятах, сообщите мне.
— Непременно.
Инспектор ушла. Владе посмотрел ей вслед — высокая темнокожая женщина, ростом не меньше его самого, довольно крупная, с острым взглядом и сдержанными манерами — и вздохнул с облегчением. Теперь можно было разобраться с отказавшими видеокамерами. В любом случае следовало вызвать представителей компании, установившей систему. Как и во многих других ситуациях, Владе требовалась техподдержка, когда он зашел уже достаточно далеко. Быть управляющим означало управлять. В бригаде у него было двадцать восемь человек. Джен должна была это понимать. У нее и самой-то наверняка примерно та же ситуация.
Владе вышел на помост, тянувшийся от высокой двери эллинга к узкой пристани Мета в бачино и все еще погруженный в утреннюю тень здания. Он ничуть не удивился, когда над краем пристани высунулась ручонка — чтобы стащить кусок брошенного там черствого хлеба.
— Эй, крысы водяные! Хватит воровать хлеб у уток!
Двое мальчишек, которых он часто видел на пристани, выглянули из-за края помоста. Они сидели в маленьком «зодиаке»[128], который едва пролезал в зазор между понтонами, позволяя им прятаться под настилом. Владе решил, что они жили в своей лодке. Как и многие местные воришки, прозванные здесь водными крысами, — и молодые, и старые.
— Что вы там сегодня учудили, пацаны? — спросил он.
— Здрасьте, мистер Владе, мы сегодня ничего не учудили, — выкрикнул тот, что пониже, через доски.
— Пока не учудили, — добавил второй.
Ни дать ни взять комический дуэт.
— Тогда поднимайтесь сюда и рассказывайте, — велел Владе, продолжая думать о Джен. — Я же вижу, вам что-то нужно…
Пацаны вытащили лодку из-под пристани и, нервно ухмыляясь, взобрались наверх. Низенький заявил:
— Мы подумали, что вы наверняка знаете, когда сюда вернется Амелия Блэк.
— Полагаю, что скоро, — сказал Владе. — Она уехала снимать свое облачное шоу.
— Мы знаем. А можно нам посмотреть ее шоу на вашем экране, мистер Владе? Мы слышали, что у нее там медведи гризли.
— Вы просто хотите увидеть ее голый зад, — сказал Владе.
— Разве не все этого хотят?
Владе кивнул. Трудно было не согласиться.
— Не сейчас, мелюзга. Мне надо здесь поработать. Потом как-нибудь. Ну все, давайте.
Дойдя до своего офиса, он оглянулся, увидел коробку пасты с салатом, которую принес с кухни и еще даже не открывал.
— Эй, а ну возьмите это и скормите водным крысам.
— Я думал, это мы водные крысы! — возмутился высокий.
— Это он и имел в виду, — сказал низенький и поскорей выхватил коробку у Владе, чтоб тот не успел передумать. — Спасибо, мистер.
— Так, все, живо отсюда.
Нью-Йорк находится в состоянии постоянной мутации. Если бы можно было назвать одно состояние города, то разумно было бы сказать, что Нью-Йорк жидкий — он течет.
В острой крыше небоскреба Крайслер-билдинг[129] имеются нагреватели, предназначенные для того, чтобы предотвратить образование льда и его опасное падение на Лексингтон-авеню, но после Второго толчка люди забыли о существовании этой системы. И вот.
Нью-Йорк, Нью-Йорк, ну что за бухта! Генри Гудзон[130], проплывая мимо, заметил промежуток между двумя холмами как раз в самом глубоком месте залива, который они исследовали. Залив представлял собой углубление в береговой линии и был слишком широк, чтобы называться бухтой, и из него можно было выйти одним галсом. Если вас, конечно, интересует столь древний моряцкий факт. Проплывите вперед на страницу-другую, чтобы продолжить наблюдение за перипетиями жалких приматов, ползающих или плещущихся в этой великой бухте. Если же вы не прочь взглянуть на большую картину, поговорить о настоящей земле, то читайте дальше.
Залив Нью-Йорка образует почти прямой угол, где тянущееся с севера на юг побережье Джерси примыкает к ориентированному с запада на восток Лонг-Айленду, и точно на изгибе имеется промежуток. Всего в милю шириной, но если войти в него — желательно в момент прилива, так гораздо легче, — то вы, как Гудзон, окажетесь в просторной гавани, не похожей ни на что из виденного вами прежде. Ее называют рекой, но на самом деле это нечто большее: это фьорд, линия стока с мировой ледяной шапки времен ледникового периода, которая была так чудовищна, что весь Лонг-Айленд был лишь одним из ее отложений. Когда великое ледяное чудище растаяло — это было десять тысяч лет назад, — уровень моря поднялся примерно на триста футов. Атлантический океан заполнил все долины восточного берега, что можно легко увидеть на любой карте, и тогда же океан впал в Гудзон, равно как и в долину между Новой Англией и отложениями Лонг-Айленда, образовав одноименный пролив, затем Ист-Ривер и всю прочую мешанину болот, ручьев и родников, наполняющих нашу бухту.
В этом огромном устье сохранились останцы хребтов из старых твердых пород, низкие длинные линии холмов, которые превратились в полуострова. Один тянется на юг по западной стороне бухты и разделяет Гудзон и Мидоулендс — это Палисад и Хобокен, что указывают на большой выступ, составляющий Статен-Айленд. Другой примыкает к Лонг-Айленду с востока — это Бруклин-Хайтс. А третий ведет на юг посередине бухты и благодаря болоту, отрезающему его с северного конца, технически является островом — со скалами, холмами, лесами, лугами, прудами — это Манхэттен.
Лесами? Да, теперь это лес небоскребов. Город, который раньше был просто речным устьем. Наводнения ему уже не грозили — местная береговая линия и так уже была затоплена. Подъем уровня моря на пятьдесят футов означал, что бухта стала больше и сложнее, Врата ада[131] — более адскими, река Гарлем превратилась из судоходного канала в безумную струю приливного течения, Мидоулендс — в мелкое море, Бруклин, Куинс и Южный Бронкс — тоже, и их ядовито-вязкие воды плещутся теперь о берега. Да, в бухте царит сущий хаос: ржавые мосты, трубопроводы и прочий инфраструктурный хлам. Вместе с водой в город вернулись рыбы, птицы и моллюски. Некоторые оказались двухголовыми, но это не страшно. Люди, конечно, тоже вернулись, пусть и многое потеряв, они были повсюду, как тараканы, которых невозможно вывести. Впрочем, другим животным это безразлично: они плавают, охотятся, выслеживают добычу, ощипывают растения, избегают людей, как и все прочие ньюйоркцы.
И все равно это Нью-Йорк. Люди его так просто не сдадут. Экономисты раньше называли это тиранией утраченной стоимости: если вы вложили в проект слишком много денег и времени, то уже не можете смириться с его потерей и жить дальше. Вы продолжаете сорить деньгами, становитесь одержимы, идете ва-банк, вступаете в так называемую эскалацию обязательств и превращаетесь в обезумевшего косноязычного жильца, не способного додуматься переехать. Вы упорствуете перед смертью и остаетесь маниакальным ньюйоркцем до самого конца.
Остров, что залегает под слоем всего этого человеческого дерьма, тоже упорствует. Изначально он славился своими холмами и водоемами, но люди сровняли холмы и засыпали водоемы, чтобы сделать землю максимально плоской, а также надеясь упростить транспортное сообщение. И не то чтобы у них ничего не вышло, но, как бы то ни было, теперь все исчезло, выровнялось, хотя наводнения XXI века выявили существенный факт, который прежде не играл никакой роли: Нижний Манхэттен действительно намного ниже, чем Верхний, — примерно на пятьдесят футов. И этот факт оказался решающим.
Наводнения затопили Нью-Йорк и все остальные прибрежные города мира в основном двумя большими волнами, от которых уровень океана поднялся на пятьдесят футов. При этом даунтаун ушел под воду, а аптаун остался. Даже невероятно, что такое могло случиться! Столько льда из Антарктики и Гренландии! Неужели бывает столько льда, чтобы растаять в такую массу воды? Оказывается, бывает.
Итак, Первый толчок и Второй обернулись десятилетиями подлинной драмы — историческим коллапсом, расколом в обществе, кошмаром с беженцами, экокатастрофой и полным съездом всей планеты с катушек. Антропоцид, Гидрокатастрофа, Геореволюция… А также прекрасные новые возможности для инвестирования. К сожалению, не обошлось без необходимости вводить полицейские меры, что привело к принятию драконовских законов и применению особых практик, получивших название египтофикации. К счастью, это нам сейчас уже не грозит, да и тогда это были скорее пессимистические настроения и страшилки, более уместные в мелодрамах, описывающих судьбы отдельных персонажей в период водяных десятилетий.
Но вернемся к острову, средоточию нашей общей мании. Южная его половина, примерно от 40-й улицы до Бэттери-парк, была постоянно затоплена до второго или третьего этажа зданий, которые выдержали подмыв, не рухнули и даже не просели. К северу от 42-й улицы бо́льшая часть западной стороны изрядно возвышалась над уже повысившимся уровнем океана. На востоке вода поглотила большие многоквартирные дома в Гарлеме и Бронксе, а заодно заполнила большой провал на 125-й улице, который люди заваливали отходами. Больше сваливать мусор было некуда, потому что северная часть острова отрезана водой. Оказалось, что самые высокие точки в округе — это парки Клойстер и Инвуд Хилл, не уступавшие по высоте любой местности в районе большой гавани.
Достаточно было посмотреть на Палисад, Статен-Айленд или Бруклин-Хайтс, чтобы понять: выше северной оконечности Манхэттена нет ничего. А поскольку эта длинная полоса, формирующая северную часть острова, с большим запасом оставалась над водой, вполне естественно, что люди из затопленных районов стали искать там убежища. Район стал подобен Южному Манхэттену в XIX веке или Среднему в XX. Кластер Клойстер — столица XXII века! По крайней мере, тамошним жителям нравилось так думать. Непрерывное смещение на север позволяет предположить, что еще через столетие-другое все действие перенесется в Йонкерс или округ Уэстчестер, так что покупайте там землю сейчас, а всякого, кто скажет, что это не так, можете засудить за клевету.
Но об этом говорили и раньше. Пока же северная оконечность Манхэттена — это столица столиц, поле для испытаний новых композитных строительных материалов для небоскребов и кабелей пока не построенного космического лифта, но отлично подходящих для трехсотэтажных небоскребов, пронзающих небеса. Таких, что, когда вы находитесь на верхних этажах, на какой-нибудь террасе, где кровь уже начинает идти носом, но вы стараетесь совладать с высотной болезнью и смотрите на юг, южная часть острова выглядит игрушечным поездом, застрявшим посреди водоема. С этих террас, кажется, можно смахнуть луну с неба.
В общем, Нью-Йорк жив. Небоскребы и люди, все как всегда. Новый Иерусалим — и в английском, и в еврейском воплощении; две народные мечты, причудливым образом столкнувшиеся друг с другом и в процессе взаимной интерференции создавшие город на холме, город на острове, новый Рим, столицу мира, столицу столиц, неоспоримый центр планеты, алмазный айсберг между рек, самый оживленный, самый шумный, самый быстрорастущий, самый передовой, самый космополитичный, крутой, желанный и фотогеничный из городов, солнце, освещающее все богатство Вселенной, сам центр Вселенной, то самое место, где произошел Большой Взрыв.
И столицу хайпа, ага? На Мэдисон-авеню вам продадут что угодно, даже этот совершенно бредовый список, который приведен выше! И да, столицу вранья, столицу туфты, а также столицу брехни, которая вечно юлит, притворяясь чем-то особенным, не меняя ничего в мире, и в конечном счете плетется, как любой другой напичканный деньгами мегалополис планеты, особенно из тех, расположенных на побережьях, что прежде были крупными торговыми центрами, а теперь пошли прахом. Однако toujours gai, Achie, toujours gai[132], и, подобно большинству других прибрежных городов, Нью-Йорк влачил свое существование как мог. Здесь по-прежнему жили люди, пусть и худо-бедно, а кто-то сюда еще и переезжал, несмотря на самоубийственную тупость этой идеи, по сути равной добровольному сошествию в ад. Люди как лемминги, как млекопитающие со стадным инстинктом, очень похожим на тот, что движет коровами. Или, попросту говоря, люди — болваны.
Так что не такой уж он особенный, этот наш хваленый Нью-Йорк. И все же. И все же, и все же, и все же. Может, что-то в нем и есть. Трудно поверить, тяжело признать, каким бы ни было это геморройное местечко, что кучка заносчивых недоумков без каких-либо причин случайно выбрала этот удачный рельеф, бухту и залив, пространство и время, что люди случайно возникли здесь в нужный момент, случайным образом отрастив голову, внутренние органы и распухшие гениталии американской мечты. Нью-Йорк — магнит для безнадежных мечтателей, место людей из других мест, город иммигрантов, людей из других людей, очень грубых людей, часто крикливых надоедливых засранцев, но еще чаще просто забывшихся и занимающихся своими делами, не обращающих внимания на нас и на то, что делаете вы. Многочисленные незнакомцы здесь сталкиваются друг с другом, уклоняются друг от друга, кричат друг на друга, но по большей части просто друг друга игнорируют. Можно сказать, они почти любезно применяют отточенное городом умение смотреть мимо или сквозь людей или не видеть друг друга. Будто толпы людей — это лишь развешанные гобелены, на фоне которых вы разыгрываете свои жизни, мрачные задники, дающие ложное ощущение драмы, помогающие представить, что вы делаете нечто большее, чем делали бы, оставшись в какой-нибудь сонной деревушке, или в Денвере, или вообще где угодно. Нью-Йорк — огромная декорация, — да, может, что-то в нем и есть.
Как бы то ни было, вот он, заполняет собой огромную бухту, и неважно, что вы о нем думаете. Он торчит из воды, будто шипы ядовитых морских ежей, за которые цепляются мечтатели, как за не кстати колючий спасательный плот, единственное свое убежище на большой глубине, задыхаясь, будто Аквамен в невозможной для выживания, но терпимой для супергероя низшей точке погружения, все еще в горячечной галлюцинации о великолепном успехе. Если у вас получится здесь, то получится где угодно — может, даже в Денвере!
В 1924 году Хуберт Фонтлерой Джулиан, «черный орел», первый темнокожий, получивший пилотскую лицензию, спрыгнул с парашютом над Гарлемом, одетый в костюм дьявола и играя на саксофоне. Позднее улетел в Европу и вызвал Германа Геринга на воздушную дуэль.
В 1906 году в секции приматов Бронксского зоопарка целый месяц выставлялся пигмей по имени Ото Бенга.
Что типично для Америки, у нас не было идеологии.
Один из излюбленных воздушных маршрутов Амелии Блэк пролегал от востока Монтаны, над рекой Миссури, к югу в сторону Озарка, затем на восток в Кентукки, через Делавэр Гэп и по сосновым равнинам, затем ненадолго в море и сразу в Нью-Йорк. Все это расстояние ее дирижабль «Искусственная миграция» летел по воздушным коридорам над дикими территориями, и если она достаточно снижала высоту, а она ее снижала, то почти совсем не замечала признаков людей — только редкие башни или свет огней на ночном горизонте. Конечно, в небе было и много других судов — от одиночных аэростатов до грузовых дирижаблей и вращающихся небесных деревень и много чего еще. Можно было подумать, что небо загружено, но материк, протянувшийся внизу, выглядел столь же незаселенным людьми, каким был пятьдесят тысяч лет назад.
Конечно, это было не так. Когда Амелия достигала пункта назначения, то получала наглядное напоминание о реальном положении дел, но все четыре дня пути материк казался диким. Облачное шоу Амелии было посвящено поддержке миграции исчезающих видов в экозоны, где у них было больше шансов выжить в условиях изменившегося климата, поэтому вид почти необжитой земли, что она часами наблюдала внизу, был для нее довольно привычен, хотя от этого не менее приятен. И Амелия, и ее облачная публика не могли не понимать, что на самом деле это были всего лишь экокоридоры для животных, где те могли жить, питаться, размножаться и передвигаться в любых направлениях, куда их вынудит передвигаться климат. Они могли мигрировать ради выживания. А некоторым даже повезло «ухватить билет» на «Искусственную миграцию».
Нынешнее путешествие началось в Экосистеме Большого Йеллоустоуна, одном из ее любимых мест. Ультразум-камеры показывали зрителям стада лосей, преследуемые стаями волков, а также самку гризли и ее детеныша, уже известных как Мэйбл и Эльма. Затем появились плато, в основном заброшенные людьми даже до создания экокоридоров и теперь заселенные крупными стадами буйволов и диких лошадей. Затем извилистые хребты северного Озарка, зеленые и угловатые, а после них широкие разветвленные поймы Миссисипи, забитые стаями птиц. Здесь она зависла, чтобы сфотографировать небесную деревню, которая парила над просторным яблочным садом, развернув лопатки и сети для сбора урожая, почти никогда не опускаясь к земле. Далее цепь холмов Кентукки с бескрайним ковром североамериканских лиственных лесов.
Направляясь отсюда в сторону Делавэр Гэп, Амелия сбросила высоту, чтобы поближе рассмотреть верхушки дубов, орехов и вязов. Разглядывать местность можно было с высоты не более пятисот футов. И вот привлекательная женщина спускается с аэростата на подвешенной гондоле, где потом раскачивается туда-сюда, будто девушка Гибсона[133] на качелях под деревом, хотя в данном случае Амелия качалась над деревьями. Сегодня на ней было красное платье без рукавов. И наверняка среди зрителей найдутся такие, кто надеется, что Амелия войдет в раж, снимет платье и сбросит его, развевающееся, на деревья, где оно как раз будет хорошо сочетаться с осенними листьями. Она не собиралась этого делать, потому что давно завязала с этим, о чем неоднократно заявляла своему продюсеру Николь. Но в этом платье Амелия выглядела особенно эффектно, тем более что время от времени оно надувалось парашютом и задиралось вокруг талии.
Раскачивание над поверхностью было одним из фирменных приемов Амелии. Сейчас она выполняла его вновь, предоставив управление «Искусственной миграции» своему крайне умелому автопилоту Франсу. Расположившись на своем сиденье, Амелия принялась тянуть за веревки, покуда ее движения не стали напоминать колебания маятника. Внизу расстилалось бескрайнее колышущееся одеяло из осенних листьев, и она упивалась великолепием пейзажа. Но затем Франс сообщил ей, что лебедку опять заело — такое иногда случалось, когда трос натягивался до предела.
Она застряла на конце троса, о нет! Сколько можно?!
Продюсеры заверяли, что лебедку починили, но вот Амелия снова зависла в двухстах футах ниже дирижабля, над самыми кронами. В одном платье, на пронизывающем ветру. До Нью-Йорка в таком положении не дотянуть.
Но Амелию не зря прозвали Непогрешимой, у нее всегда под рукой был Франс. Ветер дул слабо, и, после краткого совещания, Франс опустил дирижабль настолько, чтобы Амелия смогла соприкоснуться с верхушками деревьев. Благодаря чему она ухватилась за верхние ветви высокого вяза и сумела на них закрепиться. Ура! По бедра в листве, словно дриада, Амелия с залихватской улыбкой посмотрела вверх на «Искусственную миграцию» и дроны, с которых велась съемка.
— Смотрите все сюда, — произнесла Амелия. — Кажется, мы с Франсом нашли выход из трудной ситуации… Ой, смотрите, белка! Не знаю, то ли рыжая, то ли серая. Их не так-то легко различить…
Франс продолжал опускать дирижабль, трос скрылся где-то в глубине леса, пока судно не заслонило небо над Амелией, а гондола едва не стукнула ее по голове. Она пригнулась, велела Франсу открыть люк. Медленно раздвинув листву, раскрылись створки. Амелия ухватилась за них и забралась внутрь. После чего расстегнула ремень и вручную вынула трос, несколько раз хорошенько дернув, чтобы вырвать его из веток. Когда тот оказался внутри гондолы, Амелия приказала Франсу закрыть люк и начать подъем, а сама поспешила наверх, чтобы выпить горячего шоколада.
Наблюдавшим за всеми этими эскападами зрителям понравилось такое приключение, о чем свидетельствовали многочисленные отзывы. Разумеется, нашлись и разочарованные тем, что Амелия все время оставалась в одежде. На стороне последних была и продюсер Николь, предостерегавшая, что шоу скоро начнет терять популярность. Но Амелия не обращала ни на кого внимания, тем более на Николь. «Искусственная миграция» отправилась дальше: сначала над равнинами, поросшими низкорослыми сосенками, затем над зеленым необитаемым побережьем Нью-Джерси, затопленным задолго до главных наводнений, и, наконец, вошла в синеву Атлантики.
Амелия напомнила своей аудитории, что они сейчас пролетели лишь по одному экокоридору из множества, которые делили теперь материк с его городами и садами, федеральными автострадами, железными дорогами и линиями электропередачи. Словно разные миры накладывались друг на друга, образуя случайную мегаструктуру, посткарбоновый пейзаж, где каждый играет свою роль в великом танце природы, а экокоридоры создают жизненное пространство нашим «младшим братьям и сестрам», как называла их Амелия в своих передачах.
Экокоридоры приносили пользу всему живому. Они создавали впечатление совершенно дикой природы. Пролетая в пятистах футах над ними, легко было прийти в восхищение. Критики программы Амелии и искусственной миграции в целом не уставали указывать, что сама она была не более чем одним из наиболее харизматичных представителей мегафауны, подобно ее любимым зверушкам, и летала над миром лишайников, грибков, бактерий, над сложным следствием работы фотосинтеза и других процессов, не замечая их. Когда-то она тоже внесла свой вклад в создание экокоридоров, в чем мог убедиться любой, кто интересовался прошлым Амелии, но теперь для нее настало время парить.
Франс увел дирижабль далеко от берега, и тот оказался над Атлантикой, потом взял влево и двинулся на север, к Нью-Йорку. На пересечении Нью-Джерси и Лонг-Айленда показался узкий сероватый шов — мост Верразано-Нарроус, и вскоре к северу от него быстро возник огромный город во всем своем великолепии, казавшийся лоскутным одеялом под легким слоем белых облаков. Нью-йоркская бухта, конечно, была заселена людьми, хотя тоже считалась экологической зоной, восхитительной экосистемой Маннахатта. И все же человеческое в ней доминировало. Удивительный, величественный, даже бодрящий после монотонности восточных лесов и горных плато пейзаж. С высоты парения Амелии бухта казалась собственной моделью, с мешаниной крошечных строений и мостиков, с замысловатым скоплением однообразно серых архитектурных форм. Даунтаун подтопило, но это была лишь малая часть огромной бухты, пусть и настолько плотно усеянная небоскребами и окруженная доками, что старый контур острова теперь было легко различить. Аптаун оставался над водой и плотнее, чем прежде, был застроен зданиями, в том числе многочисленными новыми сверхнебоскребами, красочными графеновыми башнями, что высились к северу от Центрального парка и тянулись намного выше тех, что когда-либо были воздвигнуты в южной и средней частях острова. Из-за чего Нижний Манхэттен визуально казался затопленным сильнее, чем на самом деле.
Амелия рассказывала зрителям об этих видах с восхищением, свойственным всем манхэттенским экскурсоводам:
— Видите, как разросся Хобокен? Целая стена из сверхнебоскребов! Как отрог Палисада, который во время ледникового периода так и не ушел под землю. Жаль только Мидоуленд, красивое было болото, зато теперь он здорово продлевает бухту, да? А Гудзон — настоящая ледниковая впадина, заполненная морской водой. Это не просто обычное русло. Могучий Гудзон, юху! Народ, это одна из величайших святынь дикой природы на Земле! Очередной образец наслаивающихся сообществ. — Она повернула камеру на восток. — А Бруклин и Куинс образуют очень необычную бухту. Как по мне, она похожа на какой-то прямоугольный коралловый риф, оказавшийся над водой при отливе.
Франс уже начал посадку «Искусственной миграции» на то, что осталось от острова Говернорс, и Амелия продолжила:
— Этот кусочек острова Говернорс, который до сих пор торчит из воды, и есть изначальный остров. Подводная часть была насыпана землей, которую нарыли, когда строили метро под Лексингтон-авеню. — Николь отправила ей сообщение: «Пора закругляться», и Амелия попрощалась: — Ладно, ребятки, рада была провести с вами время, спасибо вам всем, что путешествуете со мной. — Ее облачная аудитория была немалой: в среднем порядка тридцати двух миллионов зрителей за все время полета, причем половина из-за рубежа. Это делало Амелию одной из крупнейших облачных звезд, а среди тех, кто был связан с природой, и вовсе главной мегазвездой, настоящим черным лебедем. — Надеюсь, вы вернетесь и присоединитесь ко мне снова. А пока мы будем спускаться на Нижний Манхэттен, со стороны Гудзона над каналом 23-й улицы. Никогда не знаю, как их называть. Здесь, в Нижнем Манхэттене, улицами их больше не называют. А если вы назовете — сразу поймут, что вы не местный. Но я и есть не местная, так что ничего страшного.
Они пролетели мимо небоскребов южной части острова и свернули на восток, к старому небоскребу МетЛайф Тауэр. Она уже видела позолоченную пирамидку его купола, высящегося над Мэдисон-сквер. Вокруг бухты стояло множество зданий и повыше, но в своем райончике оно по-прежнему доминировало.
Амелия позвонила сообщить о своем прибытии:
— Владе, я спускаюсь с запада, у тебя все готово?
— Как всегда, — ответил управляющий после короткойпаузы.
Ветра над Манхэттеном бывали непостоянными, но в этот раз ей сопутствовал устойчивый восточный ветер примерно в десять узлов. Похоже, в городе был прилив: вода в больших каналах-авеню доходила почти до Центрального парка. При отливе она оставалась бы где-то в районе небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг, вырисовывающегося сейчас слева по курсу «Искусственной миграции». Амелия подумывала, не поселиться ли там — ведь причальная мачта у них гораздо выше, — но старый небоскреб снова вошел в моду, и хотя Амелия была одной из известнейших облачных звезд, позволить его себе она не могла. К тому же МетЛайф ей нравился больше.
Франс состыковался с мачтой, турбины дирижабля загудели, гондола наклонилась, и шипение выпущенной смеси гелия с воздухом примкнуло к многоголосому завыванию ветра, к плеску тысяч волн, разбивающихся о здания, а также реву лодочных моторов, пению гудков и обычному городскому шуму. О да — Нью-Йорк! Небоскребы и все такое! Амелия родилась и выросла в городке Грантс-Пасс, Орегон, и поэтому любила Нью-Йорк особенно страстно, сильнее, чем мог любить его кто-либо из здешних уроженцев. Настоящие местные жили здесь как рыбы в воде, не обращая внимания на его красоты.
Крюк «Искусственной миграции» защелкнулся на мачте, дирижабль немного качнуло, и уже вскоре труба крытого перехода протянулась к ней из-под карниза купола и присосалась к правой двери гондолы. Внутренняя дверь открылась, оттуда с резким свистом вышел воздух. Тогда Амелия, захватив сумку, спустилась по надувной лестнице на крышу здания, а потом по спиральной и, наконец, лифтом к своей квартире на сороковом этаже с окнами на юг и восток.
Дом, милый дом!
У Амелии был крошечный кухонный уголок в стенном шкафу, но, как и большинство жильцов Мета, она ужинала в столовой внизу. Вот и сейчас, приняв душ, спустилась поесть. В столовой и общей комнате, как всегда, было полно народу: сотни людей в очереди с подносами и за длинными столами — все ели и болтали. Амелии они напоминали головастиков в пруду. Многие из присутствующих здоровались с ней и оставляли в покое, в точности как ей и хотелось.
Владе сидел у окна с видом на бачино, и рядом с ним была женщина, которую Амелия не знала.
Амелия подошла к ним, и Владе представил их друг другу:
— Сорок-двадцать, это Двадцать-сорок. Ха. Амелия Блэк, инспектор полиции Джен Октавиасдоттир.
— Рада знакомству, — сказала Амелия, и они обменялись рукопожатием. Инспектор сказала, что видела ее шоу. — Благодарю, — ответила Амелия. — Спасибо, что смотрите. Когда вы сюда переехали?
— Шесть лет назад, — сказала Джен. — Переехала к маме, когда она заболела. Потом она умерла, а я осталась здесь.
— Мне очень жаль.
Джен пожала плечами:
— Но теперь, я вижу, здесь все не так уж необычно.
Повара позвонили в звонок, и Амелия встала посмотреть, что еще осталось из блюд.
— Этот звонок на меня действует, как на собаку Павлова, — сказала она. — Слышу и сразу чувствую голод.
Вскоре она вернулась с тарелкой салата и остатками из нескольких почти пустых кастрюль. Когда она принялась за еду, Владе и Джен стали говорить о людях, с которыми Амелия не была знакома. Судя по всему, кто-то пропал. Доев, она проверила облачную почту на браслете и улыбнулась.
— Что такое? — спросил Владе.
— Ну, я думала, что побуду здесь какое-то время, — сказала Амелия, — но это, наверное, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Меня пригласили поучаствовать в очередной миграции.
— Ты же и так этим всегда занимаешься?
— Сейчас это миграция белых медведей.
— Высший пилотаж, — заметила Джен.
— И куда же ты их переселишь? — спросила Владе. — На Луну?
— Да, отселять их севернее некуда. Поэтому их хотят отправить в Антарктиду.
— Я думал, она тоже растаяла.
— Не вся. Там им, наверное, будет хорошо, но я не знаю. Нельзя же просто так переселить высшего хищника, ему нужно чем-то питаться. Сейчас спрошу.
Она набрала своего продюсера, и Николь сразу же ответила:
— Амелия, я ждала, что ты позвонишь! Что думаешь?
— Думаю, это бред, — ответила Амелия. — Чем они будут там питаться?
— Тюленями Уэдделла в основном. Мы провели анализы, биомассы там предостаточно. Косаток уже не так много, как раньше, поэтому тюленей стало больше. Еще один высший хищник поможет сохранить баланс. А белых медведей во всей Арктике осталось примерно две сотни, и люди обеспокоены. В природных условиях мишки не выживут.
— И сколько их планируется переселить?
— Для начала около двадцати. Если согласишься, возьмешь шестерых. Твоим зрителям понравится.
— Защитники будут против.
— Знаю, но мы думаем снять тебя и выпустить в облако потом, а место в Антарктиде, куда их переселим, останется в секрете.
— Все равно они будут клевать меня еще годами.
— Но они и так тебя клюют, разве нет?
— И то правда. Ладно, еще подумаю.
Амелия завершила разговор и посмотрела на Владе и инспектора. Она не могла сдержать улыбки.
— Защитники? — спросил Владе.
— Защитники Земли. Они против искусственной миграции.
— Типа все должно остаться как есть и погибнуть?
— Вроде того. Хотят, чтобы туземные виды обитали в своей естественной среде. Идея хорошая, но сами понимаете…
— Вымирание.
— Верно. Поэтому, как по мне, лучше спасать, кого можешь, а потом разбираться. Но с этим не все согласны. Я вообще получаю много гневных писем.
Ее собеседники кивнули.
— Не бывает такого, чтобы с чем-нибудь были согласны все, — мрачно проговорил Владе.
— Белые медведи, — сказала инспектор Джен. — Я думала, они уже вымерли.
— Две сотни особей — это уже за гранью. Судя по всему, скоро они останутся только в зоопарках. И если зоопарки сумеют сохранить белых мишек до более прохладных времен, то их гены сохранят мало разнообразия для комбинирования. Но знаете, лучше так, чем никак.
— Так что, займетесь этим?
— О да. Это же та самая харизматичная мегафауна! Юху!
— Твоя специализация, — заметил Владе.
— Вообще-то я всех люблю. Кроме пиявок и комаров. Помнишь случай, когда на меня напали пиявки? Вот это была жуть. Но самые высокие рейтинги получают шоу с крупными млекопитающими.
— А они ведь в большой беде, верно?
— Да, определенно… Вроде как… Хотя вообще-то… — Амелия вздохнула: — Еще в какой беде.
Природа — это то, через что я вынуждена проходить, чтобы добраться из такси в свою квартиру.
Сработал будильник, и Шарлотт Армстронг стукнула по браслету. Пора домой. Удивительно, как быстро летит время, когда его в обрез. Всю вторую половину дня она пыталась разобраться с делом семьи, члены которой заявляли, что прошли пешком из Пенсильвании в Нью-Йорк через Нью-Джерси. Невзирая на многочисленные нестыковки, они настаивали, что им удалось проделать весь путь, но не могли толком объяснить, как они сумели обойти блокпосты и болота, избежали бандитов и волков. Нет, они ни с чем таким не сталкивались, шли ночами, иногда по воде, пока — ну надо же! — не очутились на Статен-Айленде, где их задержал патрульный, попросивший предъявить документы, которых у них не оказалось.
Шарлотт просидела с этими горе-нелегалами полдня в изоляторе иммиграционной службы. Напуганные, они, казалось, в самом деле не знали, где и как пересекли границу, хотя это абсурдно. Впрочем, люди вообще абсурдные создания, так что кто знает? Могли ли они просто идти и идти, ночь за ночью, шаг за шагом, как слепые? Но у них был один дешевый браслет, значит, по нему можно восстановить маршрут, на что Шарлотт им и указала. Их дело было не настолько серьезным, чтобы власти стали требовать снять показания с их браслета. Закон о защите частной жизни был жестче иммиграционного, но все перевешивали соображения государственной безопасности, требующей строжайшего соблюдения мер предосторожности. Когда Шарлотт объяснила нелегалам все это, они просто молча уставились на нее. Чтобы у них появился хоть малейший шанс, ей нужно было представлять их интересы в суде. Чаще всего в подобных случаях так оно и случалось: Шарлотт приходилось сталкиваться с тысячами таких ситуаций — в этом состояла ее работа. Раньше она этим занималась в системе городской власти, сейчас — в некоем государственно-частном гибриде, то ли в городском агентстве, то ли в общественной организации, которая помогала арендаторам, «безбумажникам», бездомным, водяным крысам и другим обездоленным. Именовался этот гибрид Союзом домовладельцев, хотя такое название было, пожалуй, слишком амбициозным.
Когда Шарлотт закончила беседу с нелегалами и собралась домой, пришла Танганьика Джон, помощник мэра, спросить, не могла бы мисс Армстронг зайти и помочь мэру разобраться с одним важным, но неясным вопросом. Шарлотт это показалось подозрительным, как и сама Джон — высокомерная женщина, стройная и модно одетая, чьей единственной обязанностью было помогать мэру. А это означало, что Танганьика была частью оборонительных укреплений, воздвигаемых Галиной Эстабан вокруг собственной персоны. В распоряжении Джон было несколько людей, пекущихся о репутации верховного мэра, в то время как город задыхался в его деспотичной власти.
Шарлотт с предельной любезностью ответила согласием и последовала за Джон в административную резиденцию, расположенную в пентхаусе. Там мисс Армстронг встретили еще три помощника мэра, которые, как и Джон, попросили ее помочь мэру написать пресс-релиз, объясняющий, почему ввести иммиграционные квоты было необходимо и что это сделано для блага людей, уже проживавших в городе.
От этого Шарлотт сразу отказалась.
— Вы нарушаете федеральный закон, — сказала она. — И вам известно, что его авторы очень ревностно относятся к своему праву устанавливать эти правила. А моя работа заключается в том, чтобы представлять тех самых людей, которых вы пытаетесь отсюда вытеснить.
«О нет, это не совсем так…» — принялись заверять помощники мэра, тут и сама Галина Эстабан появилась в офисе — прекрасная внешность, плавные движения, надменная поза и… глупые решения. Шарлотт давно уже догадывалась, что надменность и глупость — две стороны одной медали. И вот Галина лично повторила мисс Армстронг свою просьбу, будто надеялась, что та не устоит перед ее обаянием, невзирая на давнюю вражду. Видимо, мэр искренне считала, что лицемерием можно заменить дружбу, но Шарлотт сразу ее разочаровала, дав понять, что личная просьба вряд ли может иметь какой-либо вес. Галина попыталась объяснить свою просьбу тем, что предлагаемые меры необходимы для охраны границ города, который они обе любят, и так далее.
— Невозможно охранять границы там, где никаких границ не существует, — сказала Шарлотт.
Галина нахмурилась и даже надула губы. Она и в кресло мэра попала, надувая губки, когда ей что-то не нравилось, но мисс Армстронг этим было не пронять. И несмотря на притворную веселость и снисходительность Эстабан, уловила в ее глазах холодный блеск стали, с которым мэр приняла враждебный выпад. Впрочем, Шарлотт ответила таким же взглядом — это ведь Галина выбросила иммигрантские службы за борт, создав государственно-частное объединение, наихудшую из всех мыслимых форму регулирования движения народонаселения!
— Нам нужно как-нибудь решить этот вопрос, — сказала Галина, мгновенно мрачнея. — Если здесь станет слишком тесно, может случиться социальный взрыв.
— Это Нью-Йорк, — сказала Шарлотт. — Город иммигрантов. Здесь не бывает тесно.
— На численность мы можем повлиять, — парировала Галина.
— Только если превратитесь в отморозков и нарушитезакон.
— Объяснять, почему нам нужны квоты, — это не значит быть отморозками.
Шарлотт пожала плечами и любезно распрощалась.
— Не тратьте на это время, — посоветовала она, уходя.
Возвращаясь домой по переходам, Шарлотт разглядывала оживленные каналы внизу. После прогулки с инспектором Джен мисс Армстронг стала чаще ходить с работы пешком и теперь каждый день подмечала колебания уровня воды. Исходная Верхняя Отметка сейчас находилась под водой и проживала свою третью жизнь на уровне устричного садка. Сеть переходов ныне включала в себя как дощатые настилы чуть выше уровня прилива, так и протяженные мостики на высоте сороковых и пятидесятых этажей. Последние почти целиком состояли из прозрачных пластиковых труб, усиленных графеновыми композитными сетками, такими легкими и прочными, что могли соединить сразу четыре-пять кварталов.
Раньше Шарлотт почти всегда ездила на работу и обратно на вапоретто номер четыре, но в каналах случались такие пробки, что некоторые пешеходы передвигались по настилам быстрее, чем водный транспорт по каналам. К тому же ходить было полезнее для здоровья, по крайней мере до тех пор, пока ее ноги выдерживали такую нагрузку. Шарлотт хотелось бы совершать такие прогулки туда и обратно каждый день, но она не была уверена, что у нее получится. Пришлось бы отказываться от десерта, ведь не нести же его домой с работы.
Шарлотт пришла домой как раз вовремя, чтобы наспех переодеться и перекусить в столовой перед еженедельным заседанием правления. Участие в этом заседании было чем-то вроде внеурочной работы. От городских проблем мисс Армстронг переходила к домашним: из-за разницы в масштабе они несколько отличались, но не так чтобы слишком. Шарлотт вступила в правление в те времена, когда на него подали в суд и ему требовалась помощь. И хотя это походило на ее обычную работу, мисс Армстронг было интересно участвовать в таких делах. Ей нужно было только немного пополнить запасы сахара в крови, и тогда все хорошо.
Однако сахар было не так просто достать, потому что, когда Шарлотт добралась до столовой, лотки с едой оказались уже почти пусты. Пришлось вычерпывать остатки пищи со дна кастрюль. А еще можно было нырнуть лицом в миску с салатом и вылизать ее, как собака, — или как те двое ребят, что стояли в очереди перед Шарлотт. Черт, они вылизывали ее дочиста! На ужин лучше приходить вовремя, все это знали, и уже за полчаса до открытия здесь выстраивалась длинная очередь. Жильцы всегда собирались толпами вокруг чего-нибудь важного, а значит, на собрание никто не должен был прийти. Стоило бы снизить число проживающих до предусмотренного реальной вместимостью здания — в этом отношении Шарлотт не раз совершала ошибки. Склонность помогать людям стала ее профессиональной привычкой, но делать это для всех подряд было неправильно. Появлялось слишком много голодных ртов, вырастали очереди в столовой, становилось шумно, люди сидели на полу, прислонившись к стенам и поставив подносы на колени, а стаканы — на пол рядом с собой. Мисс Армстронг и сама так сделала — опустившись неуклюже, устало, зная, как тяжело потом будет вставать. Это было одной из причин, почему по вечерам она носила брюки.
На тридцатый этаж, где находился офис управления зданием, Шарлотт опоздала совсем чуть-чуть. В этом не было бы ничего страшного, не будь она председателем. Остальные члены совета уже вовсю обсуждали ситуацию с двумя пропавшими. Мисс Армстронг села на свое место и осведомилась:
— Ну и что надумали?
— Мы думаем, что не следует больше позволять кому-либо жить на садовых этажах, — заявила Дана.
Остальные члены совета смотрели на председателя так, будто ожидали, что она станет возражать. Ведь именно Шарлотт настояла на том, чтобы пустить Матта и Джефа пожить на садовый этаж.
— Причина?.. — уточнила она скорее ради того, чтобы соответствовать их ожиданиям.
— Как мы увидели, там нет такой системы безопасности, как на жилых этажах, — объяснил Мариолино. Он в этом году был секретарем совета.
Шарлотт пожала плечами:
— Я не против того, чтобы закрыть сады… в качестве временной меры.
Услышав это, участники заседания вздохнули с облегчением и двинулись дальше по списку, составлявшему повестку дня. Жалобы на шум, споры из-за парковочных мест в эллинге, просьба установить грузовой лифт повместительней. Владе, закатив глаза, напомнил, что не может увеличить размер шахты, но можно подумать о том, чтобы смонтировать более высокую кабину. Далее вспыхнул спор по поводу формулы расчета взносов и оплаты труда, которая не устраивала тех, кто не считал уборку коридора на этаже трудом, заслуживающим вознаграждения. Обсудили отношения с ОВНМ — Обществом взаимопомощи Нижнего Манхэттена, иногда, в зависимости от настроения, называемым также Овно́м, а на самом деле крупнейшим из местных кооперативных предприятий и ассоциаций, своеобразным зонтом для всех остальных организаций затопленной зоны. Предлагаемые им неофициальные обменные курсы между долларом и блокжерельями настолько разнились с официальным, что решено было просто отказаться от последнего и сделать курс плавающим. Теперь эту плавающую валюту нужно было сохранить как можно более твердой, если вообще существовала такая возможность.
И так далее. Так они и управляли своим маленьким городом-государством. Квартира 12-Д пустовала после смерти Маргарет Бейкер — никто из ее наследников не собирался туда въезжать, они жили в Денвере и хотели ее продать. Контракт Мардж с кооперативом был несокрушим — Шарлотт знала это, потому что сама помогала его составить, так что денверским родственникам предстояло продать квартиру кооперативу за сто процентов доли Мардж. Что было вполне справедливо. У кооператива имелся резерв для подобных выкупов, поэтому все должно было получиться как надо.
Но тут слово взяла Дана:
— Если мы выкупим у них квартиру и сдадим не члену нашего кооператива, то сможем отбить сумму примерно за десять месяцев, а потом будем получать с нее прибыль.
— Десять месяцев? — переспросила Шарлотт.
Александра и остальные участники заседания дружно кивнули. Цены на аренду в Нижнем Манхэттене взлетали вверх. Люди балдели от манхэттенской Венеции, и это приводило к росту цен. «Литоральная аэрация» — вот как это называлось.
— Аэрация, — сказала Шарлотт таким же тоном, каким Владе сказал бы «плесень». — Разве это не что-то типа инфляции или спекуляции? Я-то думала, Второй толчок нас от всего этого избавил.
Не навсегда, объяснили ей. Жизнь среди каналов выглядела достаточно привлекательно. Повседневная суета неочевидна ни для туристов, ни для людей, которые настолько богаты, что готовы от этой суеты откупиться.
— Одна из таких богачек, желающих купить долю у нас, — это Амелия Блэк, — указал Владе. — Свою комнату и парковочное место на причальной мачте. Она сказала, это для нее будет немного напряжно, что меня удивило, но, говорит, ей всегда хотелось иметь в Нью-Йорке что-то свое, а здесь ей нравится.
— А она будет участвовать в работе кооператива? — спросила Шарлотт с недоверием. — Разве она не слишком часто разъезжает по миру?
— Сказала, что будет. Я уверен, она впряжется, просто она такой человек.
— Но она не всегда будет под рукой?
— Конечно, такая у нее работа. Но если у нас появится член кооператива, который будет работать на него, когда находится здесь, и подолгу бывать в разъездах, то это еще не самое худшее. Меньше стресса, меньше расхода воды и электричества. Больше еды в столовой.
Шарлотт кивнула. Владе всегда думал о пользе для здания, и она это ценила.
— Членский совет может это с ней обсудить, — заключила она.
— Членский совет отправил ее к нам с положительной рекомендацией.
— Тогда ладно. Пусть вступает, раз они так решили.
— Я ей передам, — сказал Владе.
— А где она сейчас?
— В Арктике. Собирается переправлять белых медведей на Южный полюс.
— Серьезно?
— Так она мне сказала.
— Ладно… Я считаю, что с ней нам будет хлопотно, но членский совет решил…
Они перешли к другим вопросам и постарались рассмотреть их как можно быстрее. Все они были довольно давно избраны в правление, чтобы получать удовольствие от заседаний. Владе хотел заменить системы катодной защиты на всех стальных балках в здании, а еще получить новый канализационный процессор, чтобы эффективнее собирать и перерабатывать дерьмо в удобрения для почвы в садах, о чем сообщалось на заседании совета по аквакультуре бачино. Также Владе хотел обновить подключение к местной электрической подстанции. Фотоэлементная краска, покрывавшая здание, генерировала бо́льшую часть потребляемой электроэнергии, но в промежутке между зданием и подстанцией ее терялось довольно много, поэтому обновление не помешало бы.
Владе подумал и добавил, что в последнюю минуту Дана включила в повестку еще один пункт: поступило предложение продать здание.
— Что?! — встрепенулась Шарлотт. — От кого?
— Мы не знаем. Связались через агентство «Морнингсайд Риэлти» и предпочли остаться неизвестными.
— Но почему? — удивилась Шарлотт.
— Не говорят. — Дана посмотрела в свои записи. — Эммерих предположил, что кто-то из Клойстера, у «Морнингсайд» есть там офисы. Предлагают примерно вдвое больше, чем здание оценили в последний раз. Четыре миллиарда долларов. Если согласимся, станем богачами.
— На хрен их, — сказала Шарлотт.
Повисло молчание.
— Наверное, нам стоит вынести это на голосование, — высказался Мариолино.
Владе насупился:
— Стоит ли?
— Давайте для начала все выясним, — предложила Шарлотт.
Они встали и немного постояли у окна, размышляя. Кто-то налил себе кофе, кто-то вина. Шарлотт пила крепкий ирландский кофе, желая одновременно и укрепить нервы, и расслабиться. Но не сработало, ее состояние даже ухудшилось: она стала еще сильнее нервничать.
«Какой-то антиирландский кофе, — подумала Шарлотт. — Должно быть, английский…»
— Я — спать, — проговорила она раздраженно.
Когда Шарлотт поднялась в свою комнату, на самом деле состоявшую из кровати и стола в одной из общих комнат и закрытую от соседей звукоизоляционным квилтом, то обнаружила на своем экране сообщение от Джен Октавиасдоттир. Шарлотт набрала ее, и Джен тут же ответила.
— Привет, это Шарлотт. В чем дело?
— Иду к вам из-за тех пропавших ребят.
— Что-нибудь нашла?
— Ничего особенного, но кое-что могу рассказать.
— Давай за завтраком?
— Да, хорошо.
Может, и не стоило договариваться о встрече перед сном, тем более с антиирландским кофе в желудке. О чем ей собирается рассказать Джен? Существовала реальная опасность, что мозг начнет крутить этот вопрос так и эдак и она проворочается в постели всю ночь, а на рассвете встанет невыспавшаяся, с тяжелой головой.
Шарлотт уснула, не успев коснуться головой подушки.
Люблю всех, кто ныряет.
Солнце восходило в пене кудрявых жемчужных облаков. В Нью-Йорке царила осень. Двое мальчишек вытянули из-под пристани Северного здания небольшую надувную лодку. Мотор с аккумулятором оттягивал корму вниз, и Стефан, который был повыше, взгромоздился на носу, чтобы уравновесить плавсредство. А Роберто уселся за румпель и ловко лавировал в артериях городских каналов. Мальчик правил на восток, навстречу восходящему светилу. Был прилив, соленый утренний воздух отдавал запахом водорослей. Они миновали широкий устричный садок у пристани «Скайлайн» и вошли в Ист-Ривер, после чего двинулись вдоль берега на север, держась при этом вне транспортного потока. К девяти часам мальчишки прошли Тёртл-Бей, достигли 90-й улицы и были готовы пересечь Ист-Ривер. Стефан внимательно осмотрелся. Ни одного крупного судна не было видно. Роберто добавил газу, и Стефана вместе с носом на несколько дюймов приподняло над водой.
— Была бы у нас настоящая моторка, вот было бы круто.
— Ты пока притормози, я вижу наш колокол.
— Ну и отлично.
Роберто притормозил, и Стефан натянул длинную резиновую перчатку. Затем, наклонившись к воде, ухватился за петлю из нейлоновой веревки и стащил ее с подводного буя, посаженного на мелководье, некогда бывшее южной оконечностью острова Уорд. Крепко потянул веревку вверх. Другой конец оказался привязан к ушку на вершине большого пластмассового конуса, который снизу охватывало железное кольцо. Когда Стефан подтащил колокол к поверхности, они с Роберто водрузили его на нос лодки, а потом уселись на толстые округлые борта и присмотрелись к конусу, пытаясь заметить в нем изменения. Все вроде было хорошо, и Роберто сунулся внутрь, чтобы прикрепить к липучке новые инструменты.
— Выглядит неплохо, — сказал он. — Давай поставим его на место мистера Хёкстера.
Они прожужжали мотором вдоль западного берега Врат ада и оказались на мелководье Южного Бронкса. Наконец Стефан, сверившись по навигатору на браслете, объявил, что они достигли нужного места.
— Есть! — воскликнул Роберто и выбросил за борт самодельный подводный буй: два шлакобетонных блока, привязанных краденой нейлоновой веревкой к бую таким образом, чтобы тот, даже при отливе, оставался чуть ниже поверхности.
Да, это было то самое место. Мальчики пришвартовали лодку к бую. Скоро должен был начаться прилив, но пока на реке царило спокойствие. Пора было приниматься за работу.
Ныряльщиком был Роберто, потому что единственный их гидротермокостюм Стефану был маловат. Все свое снаряжение мальчишки приобрели при довольно сомнительных обстоятельствах, поэтому были не слишком разборчивы. Когда Роберто застегнулся, надел перчатки и маску, они аккуратно опустили водолазный колокол в воду так, чтобы под ним осталось побольше воздуха. Роберто взял в одну руку конец шланга, в другую — фонарик и, сделав глубокий вдох, спрыгнул в воду. Опустившись немного, забрался под край колокола и там вынырнул. Стефан едва различал его очертания. Роберто подплыл обратно к краю, а потом вынырнул на поверхность.
— Порядок? — спросил Стефан.
— Порядок. Давай спускай меня.
— Хорошо. Когда я потяну за шланг три раза, значит, кислород заканчивается. Тогда тебе надо будет всплывать. Если не сделаешь это сам — подтяну к тебе колокол.
— Знаю.
Роберто снова нырнул под колокол. Стефан понемногу отпустил нейлоновую веревку, позволив колоколу мягко погрузиться в реку и Роберто вместе с ним. Раньше они уже пару раз пробовали это проделать, но все равно было еще боязно. Когда веревка ослабла, Стефан понял, что колокол достиг дна, предположительно там, где шлакобетонные блоки обозначали их место. Навигатор на браслете показывал, что лодка все еще находилась в нужной точке. Он перевел ручку на кислородном баллоне на меньший расход — литр в минуту. Очень скоро этот воздух должен был заполнить колокол, а на поверхности вокруг лодки должны показаться пузырьки. Этот кислородный цилиндр они взяли у соседки мистера Хёкстера, пожилой женщины, которая нуждалась в таких для дыхания, их у нее в комнате была целая куча. Стефан соединил вместе два ее шланга, сделав из них один тридцатифутовый, и сейчас Роберто уже опустился на семнадцать, так что в этом отношении все было хорошо.
Стефан не мог особо разглядеть Роберто, и даже колокол, освещенный фонариком приятеля, выглядел лишь заревом в темной воде. Но Роберто теперь стоял на старом асфальте — некогда там находилась парковка, прямо у старого речного берега на южной оконечности Бронкса. Благодаря фонарику он мог видеть под колоколом вполне сносно.
Стефан потянул за кислородный шланг. Один раз означал «Все хорошо?».
Один рывок в ответ — «Хорошо».
Внизу Роберто должен был развернуть металлодетектор — сначала открепив от внутренней стенки колокола. Детектор был марки «Голфир Максимус», ребята изъяли его у другого соседа, мистера Хёкстера, канального ныряльщика, который недавно умер и, как оказалось, не имел родственников. Роберто надлежало использовать прибор для сканирования старого затопленного асфальта, чтобы выяснить, есть ли там что на месте мистера Хёкстера.
И в самом деле, когда Роберто, находясь под колоколом, включил детектор и настроил его на поиск золота, то аж подпрыгнул, когда тот сразу засигналил. Мальчик припал к стенке колокола и крикнул Стефану. Увы, приятель не слышал его. Тогда Роберто взял конец шланга и прокричал в него:
— Мы нашли! Мы нашли! Мы нашли! — Сердце едва не вырывалось из груди.
Он провел детектором по периметру колокола. С большей частотой прибор пищал возле края, как определил Роберто, с северной стороны. Чем ближе к искомому металлу он находился, тем чаще пищал. И с каждым сигналом у Роберто учащался пульс, мальчик стал даже немного задыхаться от возбуждения, бормоча:
— Божечки, божечки, божечки…
Он взял баллончик с красной краской, которую они прикрепили к внутренней стороне колокола, и пометил асфальт под собой, а потом проследил за тем, как пузырьки краски растеклись по поверхности. Она могла и не пристать как следует, но кто знает? Хоть что-нибудь, да наверняка останется.
Для Стефана время тянулось медленно. Дул легкий ветер, и он уже начал замерзать. Одной из замечательных особенностей этой охоты было то, что место, которое они исследовали, было парковкой, построенной на свалке, а значит, люди не только столетиями не думали искать там затонувший корабль, но и не нашли бы его легко, даже если бы попытались. По крайней мере до Второго толчка, который вернул эту область в ее природное состояние — если говорить так было уместно, — благодаря чему искать там останки корабля снова стало возможным. И найдя, его можно было выкопать тайно, под водой, так, чтобы никто не узнал. В этом отношении морская археология казалась классной штукой! И так уж случилось, что одно из величайших затонувших сокровищ всех времен теперь наконец-то можно найти.
Но пока было очевидным, что Роберто задерживается. Датчик баллона показывал, что кислород почти закончился. Стефан трижды потянул за шланг.
Внизу Роберто это заметил, но проигнорировал. Он поставил на шланг ногу, чтобы тот не выскочил из-под колокола. Затем потянул разок: тот держался крепко.
Стефан опять потянул три раза, на этот раз сильнее. Аккумулятор садился, кислород заканчивался, начинался отлив, и теперь ему приходилось следить еще и за напряжением в тросах и состоянием кислородного шланга. Нельзя было допускать, чтобы хоть один из них натянулся слишком сильно — особенно последний.
Он снова потянул три раза, еще сильнее. Роберто было трудно в чем-то переубедить, даже если разговаривать с ним лицом к лицу.
— Ну его к черту, я тебя вытаскиваю, — громко объявил Стефан в шланг. Буквально прокричал. К банке у них было привинчено ручное мотовило, и сейчас он набросил на него веревку и стал проворачивать рукоятку, притягивая со дна колокол, а вместе с ним и Роберто.
Внизу Роберто поспешно прикрепил краску и металлодетектор обратно к внутренней стороне колокола, прежде чем тот начал подниматься над ним. Вода уже хлынула под стенку и достигла его коленей. Пора было набрать воздуха в грудь, чтобы, проскользнув под стенкой, выплыть к поверхности, но сначала следовало закрепить инструменты.
Стефан продолжал крутить рукоятку, зная, что это единственный способ заставить Роберто подняться наверх. Он собирался все ему выговорить, как только тот выплывет и переведет дыхание, — и ничего, что голос у Стефана был слишком высокий и его гневные речи не производили должного впечатления. Довольно скоро Стефан увидел верхушку колокола, а в следующий момент, выдувая воздух, из воды вынырнул Роберто и закричал. Но это оказались не ругательства, а торжествующие крики:
— Да! Да! Я его нашел! Мы его нашли! Детектор! Он сработал! Мы его нашли! — Затем он глотнул немного воды и закашлялся.
— Бог ты мой! — Стефан быстро помог ему перелезть через борт и, пока Роберто снимал костюм, подтянул к лодке колокол. — Правда, что ли? Среагировал на золото?
— Среагировал, это точно. Запищал так быстро-быстро. Я крикнул тебе в шланг, ты не слышал?
— Нет. Шланги вряд ли передают голоса так далеко.
Роберто рассмеялся:
— Я тебе кричал. Это так здорово! Я пометил место баллончиком, но не знаю, будет ли видно. Зато у нас еще есть буй и навигатор. Мистер Хёкстер обалдеет.
Высвободившись из костюма, стоя на ветру в мокрых шортах, он прикрыл глаза, и Стефан побрызгал на него из бутылки водой, обильно разбавленной отбеливателем, после чего Роберто вытер себе лицо. Здешняя вода часто бывала такой грязной, что от нее могла появиться сыпь или что-нибудь похуже. Когда Роберто обсох и оделся, то помог Стефану затащить колокол на нос лодки, и они отплыли от своего подводного буя. Вскоре Стефан включил мотор, и они перешли к разговорам.
— У нас аккумулятор скоро сядет, — сообщил Стефан. Хорошо, что отлив играл им на руку, когда они плыли по течению. — Надеюсь, нас не вынесет через Нарроус[134].
— Неважно, — ответил Роберто.
Хотя выход через Нарроус, конечно, не сулил ничего хорошего. Аккумулятор у них был пусть и получше предыдущего, но довольно паршивый. Роберто оглядел Ист-Ривер: движение, как обычно, плотное. Если бы их поймали в полосе, то могли арестовать и конфисковать лодку. Водная полиция и еще кто-нибудь из властей выяснили бы, что с ними нет никаких взрослых, что у них нет документов… и вообще ничего. Различные люди из района Мэдисон-сквер, с которыми они имели дела, не были в курсе их положения и едва ли обрадовались бы, если бы Стефан и Роберто попросили их назваться опекунами. Нет, попадаться им было нельзя.
— Если доплывем до города, сможем найти, где подзарядиться.
— Может быть.
— Да ладно тебе, мы его нашли!
Стефан кивнул. Затем поймал взгляд Роберто и ухмыльнулся. Оба закричали и хлопнули друг друга по ладоням. А когда добрались до первого подводного буя, то, привязав к нему трос колокола, опустили последний так, чтобы под ним не осталось воздуха. Там колокол должен был ожидать их следующего визита.
После этого они двинулись на юг, к тому месту, где Врата ада переходили в Ист-Ривер. Стефан заметил промежуток в речном трафике, включил мотор на полную и, сжигая бо́льшую часть оставшегося заряда аккумулятора, попытался как можно быстрее пересечь полосу движения. Полицейских дронов над ними вроде бы не было. Только фасады сверхнебоскребов, усеивавших Вашингтон-Хайтс, взирали на них миллионами окон, но оттуда никто не смотрел. Конечно, их маневр могли записать камеры наблюдения, но их лодка ничем не отличалась от множества других. Нет, главная трудность теперь состояла в том, чтобы просто добраться домой при сильном отливе.
— Так, значит, нашли, — сказал Стефан. — «Гусар», фрегат Британского флота. Поверить не могу!
— Не то слово, черт подери!
— Как думаешь, он сильно глубоко под улицей?
— Не знаю, но детектор пищал как бешеный!
— Все равно, наверное, до него еще копать и копать.
— Ага, знаю. Нужны будут кирка и лопата, уж точно. Можем копать по очереди. Там глубина футов десять, может, больше.
— Десять футов — это прилично.
— Знаю, но это реально. Нужно просто не переставать копать.
— Точно.
Затем мотор иссяк. Они тотчас достали весла и начали грести, работая вместе так, чтобы лодка продолжала двигаться в сторону мелководья на востоке от Манхэттена. Но отливное течение становилось сильнее, неся их вниз по Ист-Ривер, которую все называли не настоящей рекой, а скорее приливным каналом, соединяющим две бухты. Они уже приближались к мосту Куинсборо[135]. При сильном отливе в Ист-Ривер становилось неприятно — появлялись широкие пороги, и хотя он не превращался в совсем уж бурлящий поток, грести в нем было без толку. И они плыли по течению, несомые в сторону города.
— Смотри, там в воде какая-то крыша торчит. Давай за нее ухватимся и отдохнем.
Они попытались зацепиться за верхушку какого-то затопленного здания, но из-за сильного течения лишь едва задели ее веслами, и их сразу развернуло боком. Пришлось прогрести вокруг лодки, чтобы снова направить ее носом навстречу течению. Это было непросто. И течение по-прежнему усиливалось.
Такое уже с ними случалось — когда им было лет по восемь-девять, их постигла одна из первых неудач в воде. Даже целое крушение, оно хорошо запомнилось. Сейчас они отчаянно загребли, стараясь, насколько возможно, координировать свои движения. Роберто был чуточку быстрее.
— Вместе работаем, — напомнил Стефан.
— Давай быстрее!
— Ты сам лучше проворачивай!
Ничего не помогало. Течение усиливалось, а их швыряло так, будто они плыли на корабле. Какое-то время казалось, будто они могли сунуться в какой-нибудь из последних каналов, прежде чем проплывут мимо всего Манхэттена, но течение было слишком сильное: они пропустили их все.
Теперь оставалось только надеяться, что они сядут на мель у острова Говернорс и переждут там. В том месте находилась свалка, где они временами любили что-то искать, но оставаться там пережидать отлив выглядело перспективой безрадостной: можно было замерзнуть и изголодаться. К тому же непонятно, смогут ли они встать под нужным углом, чтобы туда попасть. Но попытаться стоило, и ребята живо заработали веслами.
Потом, хоть они и находились вне полосы движения, мальчики увидели небольшой моторный катер на подводных крыльях — он летел прямо на них. Он не уклонялся, не тормозил и был готов в них врезаться. Возможно, он был и достаточно высоко над водой, чтобы пролететь мимо, но крылья торчали книзу, будто косы, вполне способные разрезать их надвое — не только лодку, но и самих ребят.
— Эй! — закричали они, налегая на весла сильнее, чем когда-либо. Не помогало. Они не смогли бы спастись таким образом, казалось, даже катер поворачивает специально, чтобы их перехватить. Стефан встал, поднял весло вверх и закричал.
И в последний момент перед тем, как их ударить, судно резко свернуло вбок и село на воду с хорошим всплеском, окатив их с ног до головы, а заодно залив лодку.
Но даже при том, что в нее набралось воды, резиновые борта были такими крупными, что она не могла от этого утонуть, пусть и здорово осела, так что грести теперь было нельзя. Теперь, чтобы хоть куда-нибудь добраться, им следовало сначала все это вычерпать.
— Эй! — гневно крикнул Роберто. — Вы нас чуть не убили!
— Залили нам лодку, — добавил Стефан, указывая на залитое дно. Они оба стояли в лодке по колено в воде, промокшие и быстро замерзающие. — Помогите!
— Какого черта вы тут делаете? — резко спросил водитель катера. Похоже, он был зол от того, что испугался сам.
— У нас аккумулятор сел! — сказал Роберто. — Мы гребли. И не были даже на чертовой полосе. Это вы что тут делаете?!
Мужчина пожал плечами, увидел, что они не тонули, и сел обратно, будто решив двинуться дальше.
— Эй, возьмите нас на буксир! — яростно крикнул Роберто.
Мужчина сделал вид, будто не слышал его.
— А вы, кажется, живете в Мете у Мэдисон-сквер? — спросил вдруг Стефан.
Мужчина оглянулся, посмотрел на ребят. Очевидно, он собирался их здесь оставить, но теперь опасался, потому что они могли на него пожаловаться. Как будто они не могли просто запомнить номер лодки — ведь тот находился прямо над ними! A6492. Мужчина тяжело вздохнул и, пошарив у себя в кабине, сбросил ребятам конец веревки.
— Давайте привязывайтесь. Отвезу вас домой.
— Спасибо, мистер, — сказал Роберто. — После того как вы нас чуть не убили, будем считать, что мы квиты.
— Не заливай мне, парень. Вас-то точно здесь быть не должно. Уверен, ваши родители не в курсе, что вы тут шляетесь.
— Поэтому я и говорю, что мы квиты, — сказал Роберто. — Вы на нас натыкаетесь, мы отмораживаем себе задницы, вы нас буксируете, и мы не говорим копам, что вы превысили скорость в гавани, мистер A6492.
— Идет, — согласился мужчина. — Все честно.
Эффективность,
Скорость и плавность, с которыми деньги перемещаются от бедных к богатым.
В целом передача рисков от банковского сектора к небанковским секторам, в том числе домашним хозяйствам, повысила жизнестойкость и стабильность финансовой системы — преимущественно за счет широкого распределения финансовых рисков, в том числе среди домашних хозяйств. В случае широкой неспособности домашних хозяйств управлять сложными инвестиционными рисками либо если домашние хозяйства понесут существенные убытки ввиду устойчивого спада рынка, может возникнуть политическая реакция в виде предоставления государственной поддержки в качестве «страховщика последней инстанции». Может также возникнуть потребность в перерегуляции финансовой индустрии. Таким образом, правовые и репутационные риски для отрасли финансовых услуг возрастут.
Итак, я чуть не убил двоих малолеток, которые шлялись на резиновой моторной двойке по Ист-Ривер, к югу от Бэттери. Им было лет по восемь-десять, трудно сказать сколько, потому что они выглядели как заморыши, недокормленные во младенчестве, из тех племен, представителей которых считали пигмеями, пока не стали «пигмеев» нормально кормить с юных лет и потом оказалось, что они даже выше голландцев. Но этих ребят в тот эксперимент не включили. Они своими веслами едва доставали до воды, а отлив шел полным ходом, и их фактически уносило в море.
Так что им повезло, что я на них чуть не налетел, пусть это и было опасно; когда я лечу, у меня прямо впереди есть узкая слепая зона, но она тянется всего метров на пятьдесят, поэтому даже не знаю, как я их не заметил. Отвлекся, наверное, как это часто у меня бывает. В итоге ничего страшного не произошло или почти не произошло, только я отбуксировал их обратно в город, потому что они знали, где я живу. Они сами жили по соседству, к сожалению, но точный свой адрес скрывали, хотя и знали вроде бы управляющего моего здания. В общем, я их отбуксировал и отбился от критики более мелкого и смуглого из них, сказав, что я спас их от смерти, а если они не заткнутся, я доложу об их путешествии их опекунам. Это утихомирило ребят, и мы вернулись в Мэдисон-сквер с неким пактом, который предусматривал, что ни одна из сторон не станет жаловаться на другую.
Но именно в ту пятницу мне нужно было прибыть на Причал 57 к Джоджо Берналь, поэтому я должен был подняться к себе и быстро принять душ, побриться, переодеться. Так что я привязал зуммер к пристани у Северного здания Мета и заплатил малолеткам, чтобы присмотрели за ним. Затем поспешил к лифту, добрался до квартиры, переоделся, постаравшись принять вид повседневный, но броский, после чего спустился вниз и выдвинулся на запад, обменявшись с мелким сопляком ритуальными проклятиями на прощание.
Джоджо стояла на краю и смотрела на Гудзон, вокруг толпились люди, которые пялились в свои браслеты. Ее волосы снова блестели в свете заката, а сама она — с царственной осанкой, расслаблена, стройна. У меня екнуло сердце, и я попытался подплыть к причалу как можно грациознее, но должен признаться, вода — слишком снисходительная среда, поэтому, если хочешь показать хоть какой-нибудь стиль в управлении, требуется что-то более сложное, чем подход к причалу. Тем не менее я подплываю красиво, она мягко, насколько это возможно, ступает на борт, из-под короткой юбки показываются бедра, и я вижу ее квадрицепсы, похожие на обточенные речной водой камни, а еще впадинку между квадрицепсом и другими мышцами бедра, свидетельствующую о хорошей прокачанности ног.
— Привет, — поздоровалась она.
— Привет, — выдавил я. И добавил: — Добро пожаловать на зуммер.
Она рассмеялась.
— Это он так называется?
— Нет. Когда я его купил, он назывался «водяным клопом». А я называю зуммером. И много чем еще.
Я вывел нас на реку и направился к югу. Позднее солнце освещало ее лицо, и я увидел, что цвет ее глаз на самом деле состоял из смешения оттенков карего, цвета красного дерева, тика и темно-коричневого, почти черного; все они пестрели крапинками, расходились лучами и сходились вокруг зрачков.
— В детстве у нас дома жила кошка, которую мы так и называли кошкой, и это, кажется, вошло в привычку. Мне нравятся прозвища или типа того.
— Вот уж точно типа того. Так ты называешь его зуммером, а еще как?
— М-м, ну, гидролетом, водомеркой, клопом, жучком. В таком роде.
— Всякими уменьшительными.
— Да, так мне тоже нравится. Еще зуммер можно называть Зуминским. А Джоанну — Джоджо.
Она сморщила носик.
— Это моя сестра придумала. Она на тебя похожа, ей тоже такое нравится.
— А тебе самой больше Джоанна?
— Нет, я не парюсь. Друзья зовут меня Джоджо, но на работе называют Джоанна, это нормально. Это типа как признание профессионализма или вроде того.
— Понимаю.
— А ты как? Кто-нибудь сокращает Франклина до Фрэнка? Как по мне, было бы естественно.
— Нет.
— Нет? Почему?
— Думаю, потому что Фрэнков и так достаточно. И потому что моя мама была очень настойчива. Это на меня повлияло. И мне нравился Бен Франклин.
— Не потратил пенни — значит, заработал.
Я усмехнулся:
— Не самое цитируемое мной выражение Франклина. Да и не мой принцип работы.
— Нет? Рассчитываешь на плечи[136], их много, да?
— Да не больше, чем у других. Вообще, мне даже надо бы подыскать новые инвестиции, а то я немного застоялся, что ли. — Это прозвучало так, будто похвастался, и я добавил: — Хотя это, конечно, за минуту не решается.
— Значит, плечи есть.
— Они у всех есть, разве не так? Кредитов больше, чем активов?
— Если ты правильно все делаешь, — ответила она задумчиво.
— Значит, ты тоже приняла бы на себя риски? — предположил я, пытаясь понять, о чем она задумалась.
— Смотря на каких условиях, — ответила она и покачала головой, будто желая сменить тему.
— Полетаем немного? — спросил я. — Когда выйдем из трафика?
— Да, я хочу. Когда смотришь, как такие катера поднимаются, кажется, это волшебство. А как оно работает?
Я объяснил, каким образом крылья поднимали Зуминского в воздух, если набрать определенную скорость. Это всегда было легко объяснить любому, кто когда-либо высовывал руку из движущегося транспорта, наклонял ее на ветру и ощущал, как тот овевает ее со всех сторон. Она кивнула, и я увидел, как закатные лучи освещают ее лицо. Я почувствовал себя счастливым — потому что она тоже выглядела счастливой. Мы плыли по реке, и она просто наслаждалась. Ей нравилось ощущать ветер на своем лице. Моя грудь наполнилась какой-то тревожной радостью, и я подумал про себя: мне нравится эта женщина. И еще она немного меня пугала.
— Что хочешь на ужин? — спросил я. — Можем заскочить в Дамбо[137], я знаю там местечко, где есть патио на крыше с видом на город, или могу пристать к буйку у острова Говернорс и пожарить стейки, все необходимое у меня с собой.
— Давай так и сделаем, — сказала она. — Ты же не против побыть кухаркой?
— Я с удовольствием, — ответил я.
— Так что, полетим туда?
— О да.
И мы полетели. Одним глазом я смотрел вперед, чтобы убедиться, что ничто не проберется в слепую зону. Другим смотрел на нее, на то, как она наслаждается пейзажами и ощущением ветра на своем лице.
— А тебе нравится летать, — сказал я.
— А как это может не нравиться? Это же что-то сюрреалистичное, ведь обычно на воде я или хожу под парусом, или просто сижу на вапо, и это ничуть не похоже на то, что сейчас.
— Ты ходишь под парусом?
— Да, у нас есть группа, мы владеем поочередно небольшим катамараном на пристани «Скайлайн».
— Катамараны — это зуммеры с парусами. У некоторых есть крылья.
— Знаю. У нашего, правда, нет, но он классный. Мне очень нравится. Надо нам как-нибудь покататься.
— Я бы с удовольствием, — искренне ответил я. — Я мог бы стать твоим балластом с наветренной стороны, так же у вас делают?
— Да. Впередсмотрящим.
У берега Бэттери-парк я опустил «водомерку» на воду, и мы неспешно подошли к рифу острова Говернорс, где к буям уже была привязана небольшая флотилия лодок. Здания затопленной части острова были разобраны, чтоб они не вспарывали днища при отливе, и после этого устроили целую кучу устричников и рыбьих садков и установили крепления для небольшой гавани в открытой воде, где можно было оставаться на ночь или постоять вечером, как мы. Однажды я спас от гибели парня, который не мог выплатить третий транш по слабой межприливной закладной, и он отплатил мне правом останавливаться здесь у его буя. Такой вот межприливной обмен.
Мы прожужжали к нему, и Джоджо с гордым видом привязала к бую нос «водомерки». Та развернулась, и перед нами открылся вид на Бэттери-парк на Манхэттене, величественный в темной пинчоновской[138] поэзии сумерек на воде. Остальные лодки качались на привязи, все пустые, словно какой-то призрачный флот. Мне нравилось это место, я и раньше устраивал там свидания, но думал не об этом, когда на мягкое сиденье кабины рядом со мной плюхнулась Джоджо.
— Итак, ужин, — произнес я и открыл низенькую дверь в каютку, очень уютную, но лишь едва позволяющую выровняться во весь рост. Там рядом с начиненным холодильником был стеллаж, откуда я достал бутылку зинфанделя. Откупорив ее, я передал ее Джоджо вместе с парой бокалов. Затем вынес барбекю и прикрепил его кронштейнами к кормовой банке. Выложил в нем маленькие брикеты угля, выстрелил пламенем из зажигалки, будто из длинноствольного ружья, — и в одно мгновение у нас появился огонек, отличный вид, классический запах. И все это предусмотрительно было вывешено над водой, дабы избежать типичного казуса, от которого сгорела дотла не одна прогулочная лодка.
— Как мило, — сказала она, и мое сердце забилось быстрее. Я разломал наполовину сгоревшие брикеты, равномерно распределив их по решетке, но так, чтобы один ее уголок остался прохладнее. Я смазал гриль маслом и установил его на место, а потом, пока он нагревался, нырнул в каюту. Там поставил картошку в микроволновку, достал из холодильника тарелку филе-миньон, вынес и выложил на гриль, где те приятно зашипели. Тело Джоджо блестело в слабом свете. Пока я, готовя, мотался туда-сюда по кабине, она следила за мной с довольным выражением, которое мне не удавалось точно расшифровать. У меня это никогда не получается — может, не только у меня, а вообще у всех, — но довольное — это лучше, чем скучающее, и от этого знания у меня немного поехала крыша. И она, похоже, не имела ничего против этого.
Когда я разложил еду по тарелкам и мы сели есть, она спросила:
— Помнишь тот прокол на ЧТБ, о котором мы говорили в тот вечер? Видел его кто-то еще? Как думаешь, что могло его вызвать?
Я покачал головой и сглотнул ком в горле.
— Больше ничего такого. Думаю, это был какой-то тест.
— Но тест чего? Кто-то проверял, можно ли воткнуть в трубопровод краник с сиропом, и смотрел, как это повлияет?
— Может быть. Мои друзья-кванты[139] говорят, что такое случается сплошь и рядом. Для них это что-то вроде городской легенды. Врежься на десять секунд — и в кусты до конца жизни.
— Думаешь, такое могло быть?
— Не знаю. Я же не квант.
— А я думала, ты из них.
— Нет. Ну, то есть я хотел бы им быть. Вообще, я их понимаю, когда они со мной разговаривают, но сам я больше трейдер.
— Иви и Аманда говорят другое. Они говорят, что ты только делаешь вид, что не квант, чтобы торговать, но на самом деле ты квант.
— Хотел бы я, чтоб так было, — ответил я честно. Зачем я был таким честным, сам не понимаю. Наверное, интуитивно подразумевал, что это могло показаться ей более забавным, чем если бы я притворился квантом. А я люблю быть забавным, когда могу.
— А скажем, ты бы мог, — продолжила она. — Стал бы это делать?
— Что, врезаться в линию? Нет.
— Потому что это было бы жульничеством?
— Потому что мне это не нужно. И да. Это ведь игра, верно? А раз ты жульничаешь, значит, игрок из тебя хреновый.
— Не такая уж и игра. Просто не без азарта.
— И все же мозги тут нужны. Чтобы придумывать сделки, с которыми получится перехитрить других мозговитых трейдеров. Так что игра. Если бы такого не было, это было бы… ну, не знаю… анализ данных? Просто сидячая работа перед экраном?
— Это и есть сидячая работа перед экраном.
— Это игра. К тому же на экране ведь интересно, не находишь? Все эти разные жанры, и все одновременно движется… Лучший фильм всех времен, и каждый день в прямом эфире.
— Видишь, ты квант!
— Да это математика, это литература. Я как детектив.
Она кивнула, обдумывая мои слова.
— И что же ты тогда не расследовал тот прокол?
— Не знаю, — ответил я. До чего же честно! — Может, расследую еще.
— Думаю, тебе стоило бы им заняться.
Она пошевелилась на подушке рядом со мной.
Я это заметил и спросил немного растерянно:
— Десерт?
— А что у тебя есть? — спросила она.
— Да что угодно, — ответил я. — Но вообще в баре сейчас в основном стоят разные односолодовые.
— О, здорово, — сказала она. — Давай их все и попробуем.
Как выяснилось, она обладала пугающе обширными знаниями дорогого односолодового виски и, подобно всем разумным ценителям, пришла к заключению, что главное не выявить лучшее, а создать максимальное различие, от глотка к глотку. Ей, как она выразилось, нравилось баловаться.
И не только распитием спиртного. Я вышел из каюты, принеся по несколько бутылок в каждой руке, и немного неожиданно для самого себя сел рядом с ней. Она воскликнула:
— О боже, это «Брукладди Октомор 27»! — И, наклонившись ко мне, поцеловала в губы.
— Ты только что попробовала «Лафройг», — ответил я, стараясь перевести дыхание.
Она рассмеялась.
— Точно! Новая игра!
Я усомнился, такая ли она была новая, но поиграть был рад.
— Сильно много не пей, — посоветовала она в какой-то момент.
— Я как птичка-колибри, — пробормотал я, цитируя своего отца. Я попытался показать это, «клюнув» ее в ухо, и она, хмыкнув, потянулась ко мне. Ее платье уже задралось до талии, и нижнее белье, как у большинства женщин, легко поддавалось стягиванию. От обильных поцелуев у меня перехватило дыхание.
— Ты входишь в длинную позицию, — промурлыкала она, оседлав меня и целуя еще и еще.
— Вхожу, — подтвердил я.
— И у меня начинается маленький кризис ликвидности, — продолжила она.
— Начинается.
— О-о. Как хорошо. Не сбрасывай эти активы. Давай, используй губы.
— Использую.
И так далее. В какой-то момент я поднял глаза и увидел, что ее тело сияет в свете звезд, а она смотрит на меня с тем же довольным выражением, что и раньше. Затем она все-таки положила голову на банку и, посмотрев на звезды, воскликнула:
— О! О!
И скользнула вниз ко мне… Мы повалились на пол, пытаясь заняться делом, я слышал это ее «о, о», самое сексуальное, что мне вообще доводилось слышать в жизни, и это возбуждало даже сильнее, чем приближение к оргазму, что говорило о многом.
В конце концов мы лежали, переплетясь телами на полу, и смотрели на звезды. Ночь была теплая — для осени, но нас остужал слабый ветерок. Несколько звезд, что нам светили, были особенно крупными и размытыми. И я подумал: вот черт, мне нравится эта баба. Я ее хочу. Это было страшно.
Нью-Йорк — это на самом деле глубокий город, а не высокий.
Где есть воля, там ее и нет.
— Что случилось?
— Не знаю. Где мы?
— Не знаю. Разве мы не…
— Мы о чем-то говорили.
— Мы всегда о чем-то говорим.
— Да, но то было что-то важное.
— Даже не верится.
— Что это было?
— Не знаю, но мы вообще где?
— В какой-то комнате, да?
— Ага… погоди. Мы живем в капсуле, на садовом этаже старого МетЛайф Тауэр. Старый отель «Эдишен», хороший был отель. Помнишь? Правильно же, правильно?
— Правильно. — Джефф тяжело качает головой, а затем обхватывает ее руками. — Что-то у меня все как в тумане.
— У меня тоже. Думаешь, нас чем-то накачали?
— Похоже на то. Как после того случая в Тихуане, когда мне вырвали зуб.
Матт пристально смотрит на него.
— Или помнишь, как тогда после твоей колоноскопии. Ты не мог потом вспомнить, что произошло.
— Нет, не помню.
— Именно. Как тогда.
— Так у тебя то же самое? В смысле, сейчас?
— Да. Я забыл, о чем мы перед этим говорили. И еще как мы сюда попали. И вообще, что за хрень только что произошла.
— Ну и я. Что последнее помнишь? Давай выясним.
— Ну, хорошо… — Матт раздумывает. — Мы жили в капсуле на садовом этаже старого МетЛайф Тауэр. И там было очень свежо, если выйти к грядкам. И немного шумно, зато отличный вид. Верно?
— Верно, так и было. Мы там прожили пару месяцев, да? Прежнюю комнату потеряли, когда ее затопило, да?
— Да, в Питер-Купер-Виллидж, из-за сверхсильного прилива. Луна или что-то такое… Если строение стоит на мусоре, долго оно не продержится. Так что…
Джефф кивает:
— Да, все так. Мы хотели держаться подальше от моего двоюродного брата и поэтому оказались в такой дыре. Потом поехали в Флэтайрон, где жил Джейми, а когда нас оттуда выпихнули, он рассказал нам, что можно устроиться в Мете. Он любит выручать друзей.
— И мы писали код для твоего брата, и это явно была ошибка, а потом туда-сюда… Шифрование и срезки, инь и ян. Жадные алгоритмы — наше все.
— Верно, но было что-то же! Я что-то нашел, и оно меня взволновало…
Матт кивает:
— Ты придумал, как исправить.
— Алгоритм?
Матт качает головой и смотрит на Джеффа:
— Всё.
— Всё?
— Точно, всё. Весь мир. Всемирную систему. Неужели не помнишь?
Джефф округлил глаза:
— Да-да! Шестнадцать правок! Я же готовил их годами! Как я мог забыть?
— Потому что мы в дерьме, вот почему. Нас накачали.
Джефф кивает:
— Они нас взяли! Кто-то до нас добрался!
Матт смотрит с сомнением:
— Они что, прочитали твои мысли? Навели на нас какой-то луч? Что-то не думаю.
— Конечно, нет. Мы, наверное, попробовали что-то предпринять.
— Мы?
— Ладно, я, наверное, попробовал что-то предпринять. Наверное, этим их и навел.
— А это похоже на правду. Думаю, это могло реально случиться. Наша карьера была долгой, но пестрой, насколько я помню. Слишком хорошо складывалась.
— Да, да, но здесь было кое-что покрупнее.
— Уж наверняка.
Джефф поднимается, берется за голову обеими руками. Осматривается вокруг. Подходит к стене, проводит пальцами по герметичному уплотнению в форме двери. Нет ни ручки, ни замочной скважины, только узкий прямоугольник примерно на уровне талии для Джеффа и по колену Матту.
— Ага, а это водонепроницаемая прокладка. Понимаешь, что это значит?
— Понимаю. Так что это значит? Что мы под водой?
— Да. Возможно. — Джефф прикладывает ухо к стене. — Слушай, можно различить, как там булькает.
— Уверен, что это не кровь у тебя в ухе?
— Не знаю. Проверь сам, что ты думаешь.
Матт поднимается, тяжело вздыхает, осматривается. Комната длинная, прямоугольная. Внутри две односпальные кровати, стол и лампа, хотя освещение вроде бы исходит от белого потолка, футах в восьми над ними. В углу есть небольшая треугольная ванна, такая, какие бывают обычно в дешевых гостиницах. Унитаз, раковина и душ — все там, вода холодная и горячая. Унитаз с вакуумным смывом. На потолке два маленьких вентилятора, оба закрыты тяжелой сеткой. Матт выходит из ванной, проходит по всему периметру комнаты, измеряя ее шагами. Считая при этом, он тихонько шевелит губами.
— Двадцать футов, — подытоживает он. — И футов восемь в высоту, да? И столько же в ширину. — Он смотрит на Джеффа. — Как контейнер. Ну, знаешь, контейнерное судно. Двадцать футов в длину, восемь в ширину и восемь с половиной в высоту. — Он прикладывает ухо к стене напротив Джеффа. — Ну да. Слышу какой-то шум с той стороны.
— Я же говорил. Водяной такой, да? Словно туалетный смыв шумит или кто-то душ принимает.
— Или речка бежит.
— Что?
— Прислушайся. Как река? Да?
— Не знаю. Не знаю, как шумит река. Не знаю, как шумит, когда ты сам в ней.
Мужчины переглядываются.
— Значит, мы…
— Не знаю.
— И что это, черт возьми, значит?
— Не знаю.
Корпорация,
Деньги,
Приватизация государственности. Последняя более не сосредоточена целиком у государства, а распределена между группой негосударственных институтов (независимые центральные банки, рынки, рейтинговые агентства, пенсионные фонды, наднациональные институты и т. п.), и государственные администрации в их числе пусть и играют немалую роль, но являются лишь одними среди множества.
Компания по страхованию жизни «Метрополитен», «МетЛайф», в 1890-х выкупила землю на юго-восточном углу площади, уже называвшейся Мэдисон-сквер, и построила там свой главный офис. На рубеже столетий был привлечен архитектор Наполеон Лебрен, которому поручили добавить к этому новому зданию башню, и он решил взять за основу ее дизайна вид кампанилы на площади Сан-Марко в Венеции. Башня была завершена в 1909 году и на тот момент являлась самым высоким строением на Земле, затмив собой Флэтайрон-билдинг на юго-западном углу Мэдисон-сквер. Потом небоскреб Вулворт-билдинг, постройка которого завершилась в 1913-м, забрал корону себе, и после этого здание МетЛайф Тауэр было известно в основном благодаря своим большим четырем часам, которые показывали время на четыре стороны. Сами циферблаты были настолько крупными, что минутные стрелки весили по полтонны.
В 1920-х компания «МетЛайф» выкупила церковь с северной стороны башни, снесла ее и стала строить себе Северное здание. Оно должно было стать небоскребом в сто этажей — выше, чем Эмпайр-стейт-билдинг, который проектировался в то же время, — но, когда «МетЛайф» поразила Великая депрессия, планы решили свернуть, ограничив Северное здание тридцатью этажами. И сейчас видно, что его основание явно предназначалось для чего-то большего: оно похоже на гигантский пьедестал, на который так и не поставили статую. А внутри Северного здания — тридцать два лифта, и все готовы поднять людей на те семьдесят недостающих этажей. Может, когда-нибудь люди преодолеют свою истерию по поводу наводнений и, присоединив сверху шпиль из графеновых композитов, добавят еще этажей триста или еще что-нибудь. Да, эту возможность упускают двести лет кряду, но что этот срок значит для нью-йоркской недвижимости? Может, в 2230 году какой-нибудь пройдоха выйдет уже с трехвековым предложением достроить этот сверхнебоскреб. Как бы то ни было, сейчас в окрестностях Мэдисон-сквер доминирует исполинская копия венецианской кампанилы. И благодаря этому прекрасному обстоятельству от бачино, что заполняет теперь площадь, веет некой итальянской атмосферой, отчего это место становится одной из лучших иллюстраций «новой Венеции».
С Мэдисон-сквер постоянно что-то происходило. Когда-то там появилось болото, образовавшееся из пресноводного источника, который много лет служил артезианским фонтаном. Располагался он прямо перед Метом, и люди пили из жестяных чаш фонтана. Вода выталкивалась из него рывками, напоминая этим семяизвержение, но это, наверное, было лишь одним из многих признаков неуемной пошлости мышления викторианской Америки.
Когда болото заполнили землей с усеченных соседних холмов, на его месте сделали плац Сухопутных войск США, а также перекресток почтовой дороги из Бостона и Бродвея. Плац становился все меньше и меньше, а когда была намечена знаменитая сеть тянущихся с запада на восток и с севера на юг авеню, плац ограничили до пределов прямоугольника, остающегося там и поныне: примерно шесть акров между 23-й и 26-й улицами, а также Мэдисон и Пятой авеню, плюс Бродвей примыкал под углом.
Первое время на северной стороне площади располагался большой исправительный дом, где в заключении держали несовершеннолетних преступников. Позднее на ее территории открылся ипподром Франкони, который устраивал различные зрелища, включая собачьи бега и боксерские бои.
На западной стороне площади одна швейцарская семья открыла популярный ресторан «Дельмоникос», а затем на том месте расположился отель «Пятая авеню». Стэнфорд Уайт возвел на севере площади первый Мэдисон-сквер-гарден, и народ повалил кататься на гондолах по искусственным каналам. Причем это было до того, как появилась кампанила Мет, так что Лебрен, может быть, перенял венецианский мотив у Уайта, построившего к тому времени свою башню на вершине комплекса Гарденс, — и потом площадь семнадцать лет славилась обеими башнями. Самого Уайта застрелил ревнивый муж женщины, с которой он иногда виделся, и случилось это прямо в Гарденс, во время вечернего шоу. Когда постройку снесли и возвели новый Мэдисон-сквер-гарден в районе 32-й улицы и 7-й авеню, стальной каркас старого здания сохранили, и сейчас он находится где-то на Лонг-Айленде. Возможно.
Какое-то время на площади стояло полно статуй почтенных американцев, а статуя одного генерала стояла на его могиле. В честь военных успехов Америки в той или иной войне над Парк-авеню часто возводились арки. Первого мая 1919 года полиция задержала на площади толпу левых демонстрантов, но эту победу над силами тьмы аркой не отметили. Как и подавление бунта, который поднялся в 1864 году, после объявления Линкольном военного призыва. Арки, вероятно, берегли для побед за границей.
Но лучшим из памятников, пожалуй, была рука статуи Свободы с факелом, которая простояла на Мэдисон-сквер восемь лет. В два-три раза превышающая окружающие деревья, она придавала северной оконечности площади по-настоящему сюрреалистичную нотку. Фотографии этого настолько поразительны, что, не превратись площадь сейчас в бачино пятнадцати футов глубиной, заставленный садками аквакультур, стоило бы выступить за то, чтобы старушке отпилили руку с факелом и вернули на площадь. Не то чтобы она больше не нуждалась в факеле, но этот радушный маяк для иммигрантов уже много лет как погас. Может, и случится когда-нибудь возврат к этому плану, ведь каким же приятным украшением для озелененной площади был этот факел тогда, когда на него можно было взбираться и осматриваться вокруг. Причем в те годы он был из блестящей меди!
В квартале отсюда родился Тедди Рузвельт, который в детстве ходил на уроки танцев на Мэдисон-сквер (и задирал там девчонок, конечно), а потом проводил свою президентскую кампанию 1912 года прямо из Мета: вперед, прогрессивисты! А если прогрессивисты, занимающие здание сейчас, таки изменят мир, будет ли в этом заслуга старого буяна? Определенно да. Хотя те выборы он проиграл.
У Мэдисон-сквер родилась Эдит Уортон[140] и позже там жила. Герман Мелвилл жил кварталом восточнее и каждый будний день прогуливался по Мэдисон-сквер, шагая на работу, в том числе на протяжении всех восьми лет, что там находился факел статуи Свободы. Останавливался ли он иногда, чтобы оценить его диковинность, или, может даже, воспринимал его как знак собственной странной судьбы? Вы знаете, да. Однажды он привел на Мэдисон-сквер свою четырехлетнюю внучку, чтобы та поиграла в парке, сел на скамью и так пристально всмотрелся в тот факел, что забыл о девочке, бегавшей где-то по тюльпановым клумбам, и вернулся домой без нее. Она нашла обратную дорогу сама, ровно в тот момент, когда горничная уже отправляла Мелвилла назад за внучкой. Да, наш старик любил повитать в облаках.
Мэдисон-сквер — первое место в Америке, где была открыто выставлена обнаженная статуя — Диана. Ее установили на верхушке башни Стэнфорда Уайта, то есть двумястами пятьюдесятью футами выше любопытных глаз ценителей, но все же. И люди приносили телескопы. Наверное, отсюда и пошла веселая нью-йоркская традиция подглядывать за голыми соседями. Сейчас статуя находится в одном из музеев Филадельфии. В те же годы в баре отеля «Парк-авеню» висело одно из наиболее вопиющих изображений обнаженных тел, созданных в Прекрасную эпоху[141], — группа горяченьких нимф, собирающихся воспользоваться встревоженным на вид сатиром; сейчас эта картина[142] находится в музее в Уильямстауне, Массачусетс. Да, в отношении секса Мэдисон-сквер в те годы явно занимала передовое место!
Также на Мэдисон-сквер впервые всем на радость поставили рождественскую елку и зажгли на ней огоньки. В годы Второй мировой войны елки не украшали горящими лампочками, и площадь, как отмечалось, будто бы вернулась обратно, в состояние первобытного леса. В Нью-Йорке это не так уж сложно.
Эта площадь стала первым местом, где повесили электрический рекламный знак — он размещался на носовой стороне Флэтайрона и рекламировал сначала океанский курорт, а позднее газету «Нью-Йорк таймс», хвастая тем, что в ней всегда пишут обо всех новостях, что годятся для печати.
Флэтайрон-билдинг — первый в городе небоскреб «флэтайронской» формы и на протяжении года-двух самое высокое здание в мире. Также он создавал самое ветреное место в городе, на северной своей стороне, и там любили собираться мужчины, чтобы… да, смотреть, как дамские платья задираются, словно у Мэрилин Монро над решеткой метро. Двоих копов даже поставили патрулировать этот похотливый перекресток и разгонять таких мужчин. То еще творение, этот Флэтайрон: прекрасная форма, достойная фотографий Алфреда Стиглица[143], почти столь же прекрасная, как Джорджия О’Кифф[144]. На северной стороне площади Стиглиц и О’Кифф держали свою студию.
Даже бейсбол изобрели именно в общественном парке Мэдисон-сквер! Так что да, священная земля. Поэтому давай отсюда, Вифлеем!
Первая выставка французских экспрессионистов в Америке? Конечно. Первые газовые уличные фонари? А то. Первые электрические уличные фонари? Аналогично. Причем последние сначала представляли собой «солнечные башни», каждая яркостью в 6000 свечей и различимая даже в шестнадцати милях в горах Орандж. Чтобы стоять под ними и не ослепнуть, нужно было надевать солнечные очки, а еще кто-то жаловался, что в их свете человеческая кожа выглядит совсем мертвой. В итоге пришлось пригласить самого Эдисона, чтобы разобрался, как их притушить.
Первый бачино с садками аквакультур? Конечно, прямо здесь, первый был установлен в 2121 году. И первый многоэтажный лодочный эллинг построен в старом здании Мета, когда его сделали жилым после Первого толчка. Идея возымела успех и была перенята по всей затопленной зоне.
Сейчас очевидно, что Мэдисон-сквер — самая удивительная площадь в самом удивительном городе, верно? Некий волшебный Пуп Земли, место, где пересекаются и откуда исходят все лей-линии мировой культуры, место силы всех мест силы! Но нет. Ничуть. На самом деле это вполне себе типичная нью-йоркская площадь, заурядная во всех отношениях. Причем другие площади даже гораздо более знамениты и могут набрать столь же внушительный список своих «первенств», известных выдающихся жителей и любопытных происшествий. Юнион-сквер, Вашингтон-сквер, Томпкинс-сквер, Бэттери-парк — да они все разрываются от обилия замечательных, но забытых исторических мелочей. Помимо того факта, что здесь зародился бейсбол — а это священное событие сопоставимо разве что с Большим Взрывом, — исключительность Мэдисон-сквер объясняется лишь тем, что Нью-Йорк таков везде. Ткните пальцем в туристическую карту, и окажется, что в этом месте происходило что-нибудь удивительное. Призраки вылезут сквозь канализационные люки, будто пар в холодное утро, и станут рассказывать вам байки с тем же маниакальным усердием старых моряков, что и любой ньюйоркец, который заговорит об истории. Не заводите их! Потому что любой ньюйоркец, интересующийся историей Нью-Йорка, — по определению безумец, плывущий против течения, вплавь или на веслах, но, вопреки своим горожанам, каждому из которых плевать на все, что касается прошлого. Ну и что? История — это чушь, как съязвил знаменитый болван-антисемит Генри Форд, и хотя многие ньюйоркцы, знай они историю, плюнули бы на его могилу, но они тоже историю не знают. В знании истории они не отличаются от самого болвана. Следите за мячом, что летит из будущего. Не забывайте о том обмане, что есть, и о том, что будет, не то вам крышка, мой друг, и ваш обед достанется городу.
В ситуации, когда человек живет своей жизнью среди незнакомых ему людей, нет ничего удивительного.
— Да ладно?
Обычно Джен Октавиасдоттир встает на рассвете. Окна ее квартиры на двадцатом этаже выходили на восточную сторону, и она часто просыпалась от ослепительной вспышки света над Бруклином. Это всегда выглядело так, будто там происходило нечто знаменательное.
И в этом смысле каждый день приносил некоторое разочарование. Не такими уж они выходили и знаменательными. Но этим утром, как и в большинстве случаев, ей не терпелось предпринять новую попытку. «Держи строй!» — как призывала ее надпись на открытке в честь дня рождения, прикрепленной к зеркалу у нее в ванной рядом с другими сообщениями и картинками, оставленными ее родителями: «Carpe Diem/Carpe Noctum»[145]. «Биг-Блю[146]». Рисунок тигра с тигрицей. Еще одни Микки и Минни-Маус. Фотография статуи фараона и его то ли сестры, то ли жены, которых отец Джен считал похожими на него с матерью. Это почти так и было.
Джен все собиралась убрать эти вещи, и они уже покрылись пылью, но никак не могла выкроить для этого время. У ее родителей был прекрасный брак, но у самой Джен одна юношеская попытка выйти замуж потерпела неудачу, и после этого она решила посвятить себя службе в полиции. После смерти отца она стала заботиться о матери, пока и та не умерла. Теперь она жила здесь, и дни тянулись за днями. А когда-то она и подумать бы не могла, что все так сложится.
В столовой завтрак с Шарлотт Армстронг. Даже забавно, как можно годами жить в одном здании и никогда не видеть друг друга. Это, конечно, особенность Нью-Йорка. Поговоришь с одним, потом с другим и узнаешь, есть ли о чем с ними поговорить. Вот что Джен нравилось в ее работе. Столько историй. Пусть даже большинство из них описывали преступления, всегда можно было сделать так, чтобы кому-нибудь стало лучше. Для тех, кто эти преступления пережил. В любом случае это вызывало интерес. Загадки за загадками…
Она спустилась в столовую одновременно с Шарлотт — обе точно в назначенное время. Обсудили это, пока стояли в очереди за яичницей с хлебом, потом взяли кофе и уселись за стол. Шарлотт пила кофе с молоком. Люди становились похожими на свои привычки.
— Так что ваш помощник выяснил по поводу пропавших ребят? — спросила Шарлотт, когда они сели. Пустая болтовня была не в ее стиле.
Джен кивнула и достала планшет.
— Он мне кое-что прислал. Это интересно, пожалуй, — сказала она и открыла сообщение от Олмстида. — Как ты говорила, они работают в сфере финансов. Возможно, они те, кого в той среде называют квантами, потому что они писали коды и проектировали системы.
— Они были математиками?
— Как мне объяснили, финансы требуют очень глубоких познаний в математике. Один парень мне сказал, что, если создашь просто пустой индикатор данных, это уже всех впечатлит. То есть это, наверное, больше, чем продвинутое программирование. Ральф Маттшопф получил степень магистра компьютерных наук. Джеффри Розен имел степень по философии и работал в аппарате комитета Сената по финансам лет пятнадцать назад. То есть они не были обычными квантами.
— А может, и были, если это все чистая математика.
— Верно. Как бы то ни было, мой сержант обнаружил кое-что насчет Розена. Когда он работал в Сенате, он взял самоотвод во время расследования какой-то системной инсайдерской торговли. И штука в том, что его двоюродный брат руководил одной из фирм с Уолл-стрит, которая была замешана в этом деле.
— Какой фирмой?
— «Адирондак».
— Да ладно! Серьезно?
— Да, а что тебя так удивляет?
— Это Ларри Джекман его двоюродный брат?
— Нет, Генри Винсон. Он сейчас руководит собственным фондом, «Олбан Олбани». Но в то время был гендиректором «Адирондака». А почему ты спросила про Ларри Джекмана?
Шарлотт закатила глаза и качнула головой, показав тем самым, что спросила она не случайно.
— Потому что Ларри Джекман был финансовым директором в «Адирондаке». А еще он мой бывший.
— Бывший муж?
— Да. — Шарлотт пожала плечами: — Давно это было. Мы тогда собирались поступать в Нью-Йоркский университет. И поженились, чтобы это помогло нам остаться вместе.
— Отличная идея, — заметила Джен и испытала облегчение, увидев, что Шарлотт рассмеялась.
— Ага, — признала Шарлотт, — отличная — не то слово. В общем, брак продержался пару лет, а потом мы расстались, и я долго его не видела. Потом мы пару раз пересекались и сейчас порой контактируем, иногда выбираемся выпить вместе кофе.
— Он сейчас где-то в правительстве, если я правильно помню?
— Председатель Федерального резерва.
— Ого, — удивилась Джен.
Шарлотт пожала плечами:
— В общем, он мало распространяется о своей родне, поэтому я просто подумала, что этот Джефф Розен мог оказаться одним из его двоюродных братьев.
— У многих людей есть много двоюродных братьев.
— Ага. И у Ларри много дядюшек и тетушек по обеим линиям. Но ладно, давай дальше. Что там этот Винсон? Почему ты решила, что его связь с Джеффри Розеном так интересна?
— Это только начало, — ответила Джен. — Ребята пропали, не оставив следов — ни физических, ни электронных. Они не пользовались карточками, не выходили в облако, что не так-то просто на протяжении такого долгого времени. Конечно, это может означать дурное. И еще оставляет нас без информации. Когда такое случается, мы проверяем все что можно. Эта связь — не то чтобы что-то серьезное, но расследование Сената касалось «Адирондака», а Розен ушел по собственному.
— И теперь Джекман руководит Федрезервом, — добавила Шарлотт, немного помрачнев. — Я вспоминаю, как он уходил из «Адирондака». Совет директоров избрал Винсона гендиректором вместо него, и довольно скоро он ушел и начал что-то свое. Он никогда мне много об этом не рассказывал, но у меня сложилось впечатление, что это было для него болезненно.
— Может, и так. Мой сержант говорит, что «Адирондак», похоже, накрылся. Потом, относительно недавно, Розен и Маттшопф делали какой-то заказ для хедж-фонда Винсона, «Олбан Олбани», и достаточно крупный, чтобы заполнить декларации за прошлый год. Вот тебе еще одна связь.
— Но она та же самая.
— Зато проявляется дважды. Я не утверждаю, что это что-то значит, но дает нам хоть что-то. У Винсона куча коллег и знакомых, и у Маттшопфа с Розеном тоже. А сам «Адирондак» — одна из крупнейших в мире инвестиционных компаний. Вот у нас и появляется больше нитей. Посмотрим, куда они приведут.
— Ну да.
Затем Джен пристально посмотрела на Шарлотт и сказала:
— Пожалуйста, не рассказывай об этом Ларри Джекману.
Поймет ли она, что эта просьба означает? Она означает, что в этом следствии могут оказаться линии, которые приведут к самой Шарлотт!
Шарлотт поняла. Сделала свои выводы, но виду не подала.
— Не буду, разумеется, — заверила она. — Ну, мы же очень редко видимся, я уже говорила.
— Хорошо. Значит, это будет нетрудно.
— Да, именно.
— Тогда расскажи мне, как эти ребята появились здесь?
— У них был друг из Флэтайрон-билдинг, и они жили в палатке в садах на крыше, через сквер от нас, и когда правление Флэтайрона приказало им уйти, они попросились к нам.
— Так они обращались в правление?
— Они спросили Владе, а Владе спросил меня, и я с ними встретилась и решила, что они нормальные, поэтому попросила правление позволить им остаться временно. Я думала, они могли бы нам помочь сделать анализ резервного фонда здания, там у нас дела не так хороши.
— Я этого не знала.
— Это отмечали в протоколах.
Джен пожала плечами:
— Я обычно их не читаю.
— Как и большинство.
Джен задумалась.
— И часто ты так влияешь на правление?
Теперь Шарлотт определенно поняла, что ее спрашивают целенаправленно. И, кивнув, будто мирясь с этим, ответила:
— Периодически, если вижу ситуацию, где я могу этим помочь людям и нашему зданию. Правлению это, думаю, не нравится, поскольку здание переполнено. Поэтому им хватает и обычного списка ожидающих очереди. А еще у них бывают свои особые случаи.
— Но места все же появляются.
— Конечно. Съезжать почти никто не съезжает, но многие прожили здесь уже долго и иногда умирают.
— В этом смысле люди довольно стабильны.
— Ага.
— По этой причине и я живу здесь, вообще-то. Я переехала сюда присматривать за мамой, когда умер папа, а когда и она умерла, ее членство в кооперативе перешло мне.
— А-а… когда это было?
— Три года назад.
— Поэтому, наверное, и получилось, что ты состоишь в кооперативе, но не следишь за делами здания.
Джен пожала плечами:
— Ты же вроде говорила, что чуть ли не все так делают.
— Ну, резервные финансы — тема и вправду не для всех. Но это же кооператив. И на самом деле многие так или иначе в чем-то участвуют.
— И мне, наверное, стоило бы, — признала Джен.
Шарлотт кивнула и тут же вспомнила:
— Очень скоро все узнают о том, что стало известно на последнем заседании. Нам предложили выкупить здание.
— Кто-то хочет купить его целиком?
— Именно.
— Кто?
— Мы не знаем. Они вышли на нас через брокера.
Джен имела склонность видеть закономерности. Несомненно, это было следствием ее работы, она это понимала, но ничего поделать не могла. Вот и сейчас: в здании пропадает кто-то, у кого есть влиятельные родственники и коллеги, и здание тут же предлагают выкупить. Джен не может не задуматься о том, есть ли здесь связь.
— Мы ведь можем отказаться от предложения, верно?
— Конечно, но, вероятнее всего, вопрос придется вынести на голосование. Узнать мнение членов, а то и позволить им самим решить. Предлагают примерно вдвое больше стоимости здания, так что для многих это будет соблазн. Это почти как враждебное поглощение.
— Надеюсь, до этого не дойдет, — сказала Джен. — Я бы не хотела съезжать, и наверняка многие жильцы тоже. Потому что куда нам податься?
Шарлотт пожала плечами:
— Некоторые думают, что все можно решить с помощью денег.
— Откуда ты знаешь, что предложение в два раза больше стоимости здания? — спросила Джен. — Как вообще в последнее время можно утверждать что-либо о стоимости?
— По сравнению с похожими сделками, — пояснила Шарлотт.
— А такие сделки вообще бывают?
— И немало. Я общаюсь с людьми из советов других зданий, а ОВНМ проводит ежемесячные заседания, и там многие сообщают о поступивших предложениях, иногда и о продажах. И мне страшно не нравится то, что из этого следует.
— А что из этого следует?
— Ну, как мне кажется, то, что уровень моря сейчас стабилизировался и люди пережили критические годы, а это стоило больших усилий. Вспомни «мокрые вложения».
— Величайшее из поколений, — процитировала Джен.
— Людям нравится так думать.
— Особенно людям того поколения.
— Именно. Возвращенцам, водяным крысам, кому хочешь.
— Нашим родителям.
— Точно. Они правда многое сделали. Не знаю, как было у тебя, но истории, которые мне рассказывала мама… да и папа рассказывал…
Джен кивнула:
— Я коп в четвертом поколении, и следить за порядком во время потопа было тяжело. Им приходилось держать строй.
— Не сомневаюсь. Но сейчас, знаешь, Нижний Манхэттен стал привлекательным местом. Вот люди и заговорили о возможностях для инвестиций и реновации. Нью-Йорк — по-прежнему Нью-Йорк. А северная часть острова — это чудовище. Миллионеры отовсюду с удовольствием вкладывают туда деньги. А если вложишься, то можешь иногда заезжать и устраивать ночные гулянки.
— Это всегда так было.
— Понятно, но мне такое не по душе. Я это ненавижу.
Не сводя глаз с Шарлотт, Джен кивнула. Она искала каких-либо признаков скрытности — ведь Шарлотт была связана с пропавшими, а значит, нужно быть начеку. К тому же это была женщина с твердым мнением. Джен начинала понимать, почему ее собственный брак, заключенный в юности, распался: заходят как-то в бар финансист и соцработник…
Однако никаких намеков на то, что Шарлотт могла что-то скрывать, Джен не заметила. Напротив, та казалась очень открытой и искренней. С другой стороны, открытость в одном может служить для утаивания чего-то другого. Поэтому быть уверенной Джен не могла.
— Значит, ты хотела бы отказаться от этой сделки?
— Еще бы. Как я сказала, мне не нравится то, что из этого следует. И мне здесь нравится. Не хочу переезжать.
— Думаю, так посчитает большинство, — постаралась ее успокоить Джен. А потом резко переключилась, такая у нее была привычка: спросить что-то неожиданное и посмотреть, вызовет ли это испуг. — А что наш управляющий? Он может быть в этом замешан?
— В пропаже? — Шарлотт явно удивилась. — С чего бы ему быть замешанным?
— Не знаю. Но у него же есть доступ к системам безопасности, а камеры вышли из строя как раз в тот момент. Сомневаюсь, что это просто совпадение. Так что вот. И еще, если этим враждебным поглотителям нужна помощь изнутри, они могли сделать некоторым людям еще лучшее предложение на случай, если сделка состоится.
Шарлотт качала головой почти все время, что говорила Джен.
— Владе с этим зданием — одно целое. Не думаю, что он хорошо отнесся бы к тем, кто попытался бы втянуть его в мошенничество.
— Ну допустим. Но деньги иногда заставляют людей думать, будто они делают благо, хотя на самом деле это не так. Понимаешь, о чем я?
— Понимаю. Но сдается мне, он расценил бы подобное не иначе как попытку его подкупить, а в таком случае этим дельцам очень повезло бы, если б они успели убраться восвояси, не будучи выброшенными в канал. Нет, Владе любит это место, я знаю.
— А он давно здесь?
— Да. Появился лет пятнадцать назад, после каких-то неприятностей.
— Проблемы с законом?
— Нет. Он был женат, но у них ребенок погиб от несчастного случая, и потом брак распался. Примерно в это время мы его и наняли.
— Ты уже тогда была в совете?
— Да, — ответила Шарлотт со вздохом. — Уже тогда.
— Значит, ты считаешь, он не может иметь к этому отношения.
— Именно.
Они уже закончили с едой, выпили кофе, и кофейники, они знали, теперь тоже были пусты. Кофе в Мете никогда не хватало. А Джен видела, что ей не раз удалось вызвать у Шарлотт раздражение. Она делала это преднамеренно, но нужно и меру знать. По крайней мере, пока хватит экспериментов.
— Знаешь, что я тебе скажу, — она повысила голос, — я буду продолжать их искать. А что касается здания, то начну ходить на членские собрания и поговорю с теми, кого здесь знаю, о том, как нам сохранить то, что у нас есть.
Это услышали некоторые из сидящих рядом, но Джен надеялась, что ее слова лишь помогут снять напряжение.
— Спасибо, — ответила Шарлотт. — Собрания непременно будут.
Самая большая загруженность наблюдалась в Нью-Йорке в 1904 году. Или в 2104-м.
Город расположен на 40 градусах северной широты, как Мадрид, Анкара и Пекин.
Как в Нью-Йорке зарабатывали все большие состояния? Астор, Вандербильт, Фиш… Конечно, на недвижимости.
Я прибываю по каналу. Я ничего не знаю. Благо о том, что нужно, можно спросить.
— Требуется помощь, — сообщил Мет женским голосом из настенного монитора Владе.
Управляющий сел на кровати и потянулся сначала к выключателю, потом к одежде.
— В чем дело? — спросил Владе. — Выкладывай.
— В нижнем подвале вода.
— Черт! — Он вскочил и набросил свою кархартовскую куртку. — Как давно, как быстро и где?
— Я сообщила при первом обнаружении влаги. Скорость притока не определена. Комната Б-201.
— Ладно, сообщи скорость притока, когда вычислишь.
— Будет сделано.
Владе стал спускаться в подвал — и пока он шел, свет сам зажигался у него на пути. Подвал находился не просто ниже уровня воды, но и ниже дна. Когда строилось здание, в начале XX века, его основание было врезано в коренную породу. В 1999 году все части здания, кроме башни, были восстановлены, а фундамент был заложен еще глубже. О гидроизоляции тогда никто не обеспокоился, а в коренной породе, как и во всех породах, образовывались трещины. Когда остров был частью суши, это не имело значения, но не теперь: вода из каналов медленно, но неумолимо просачивалась по этим трещинам. Поэтому загерметизировать бетонную облицовку стен подвала было труднее, чем на верхних этажах — ведь до тех можно было добраться, нырнув или установив кессон. Доступ решал все, и при его отсутствии загерметизировать подвал можно было только с внутренней стороны стен. Это было неприемлемо, так как оставляло незащищенными бетонные стены и пол подвала, из-за чего те подвергались обычным бедам: коррозии, расплыву, разрыхлению, разложению. Но поделать с этим было нечего.
Из-за этой неразрешимой проблемы Владе держал подвал пустым, так, чтобы пол и стены ничто не загораживало. Кто-то из совета жаловался на то, что площадь не используется, но управляющий был непреклонен. Он должен был иметь возможность видеть все, что там происходит. Это была одна из самых опасных уязвимостей во всем здании.
И когда он прибежал в комнату Б-201, то почти сразу все понял. Широкое и яркое пространство, отовсюду кажущееся сырым из-за света, отражающегося от так называемого алмазного покрытия, бывшего здесь на всех поверхностях. На самом деле это был графеновый композит, но такой прозрачный и блестящий, что Владе, как и все остальные, называл его алмазным. Материал был не таким твердым, как алмаз, зато более упругим и наносился как спрей. Вообще новые композиты просто удивительны с точки зрения силы, упругости, массы и всего того, чего можно желать от строительных материалов. Они сделали подводную жизнь реальностью.
Пол немного бугристый, чтобы удобнее ходить; стены, более гладкие и шлифованные, напоминали матовый алюминий и снижали яркость отраженного света. Поэтому поверхности не ослепляли, а просто блестели — так, будто все отсырело и искрилось росой. Для Владе этого оказалось достаточно, чтобы впасть в беспокойство, пусть такое здесь можно было наблюдать всегда.
Требовалось найти место протечки. Здание действительно сообщило о первом признаке сырости — он сумел обнаружить ее только с помощью своего датчика влажности. Мокрое пятно нашлось в дальнем углу, где сходились северная и восточная стены и пол. Это было странно, потому что в таких местах слой покрытия был толще обычного. Тем не менее датчик сработал именно там. Он сел на прохладный бугристый пол, провел по нему рукой. Точно, сырой. Понюхал — ничего не ощутил. Снял с пояса фонарик, направил его на угол. Пришлось поводить головой, чтобы наилучшим образом сфокусировать свои немолодые глаза, и все-таки увидел: трещина. Микротрещина.
Но это не противоречило логике. Он достал из кармана линзу, наклонился и, выставив фонарик под углом, поводил линзой перед ним. В углу виднелся крупный размытый сгусток алмазного спрея. Трещина, это точно. Вода собиралась в ней до тех пор, пока поверхностное натяжение не вынуждало ее скатываться на пол, точно так же, как это происходило бы и с бо́льшим объемом. Но, черт, отверстие выглядело так, будто его просверлили!
Он протер угол и сделал с помощью браслета его макрофото. Трещина действительно выглядела круглой — точнее, было даже два круглых отверстия, и вода собиралась в них полусферами, как кровь в паре булавочных уколов. Как чистая кровь.
— Черт!
Он снова протер угол, затем капнул туда герметик. Позже он собирался сделать там что-нибудь более существенное, например нанести толстый слой спрея, но пока и этого должно было хватить.
— Владе, — проговорила Мет ему в наушник, — требуется помощь. Вода в среднем подвале, юго-западный угол, комната Б-104.
— Сколько?
— Первое обнаружение влаги. Скорость притока не определена.
Он поспешил вверх по широкой лестнице, а потом к комнате 104, с трудом ступая — ходить мешало больное левое колено. На этом этаже комнаты были меньше, чем этажом ниже. Возле стен здесь было так же пусто, а посередине штабелями стояли ящики, которые он расставлял сам. Пол выполнен из обычного цемента, стены, как и в подвале ниже, покрыты спреем. На этом уровне все здание снаружи находилось в воде даже при отливе, равно как и этажом выше, который когда-то был цокольным. Этаж над ним пребывал в приливно-отливной зоне. Прямо сейчас был прилив, значит, в любых подводных протечках давление было повышенным. Но появление двух протечек почти одновременно показалось Владе крайне подозрительным, особенно учитывая особенности первой, которая находилась в углу и выглядела так, будто текло через просверленные отверстия.
И снова датчик влажности быстро привел Владе к протечке — та оказалась на стене над самым полом. Стена в том месте была покрыта спреем и изнутри, и снаружи, отчего протечка казалась еще невероятнее той, что он нашел внизу. С виду она была похожа больше на трещину, чем на булавочный укол. Как усталостный перелом. Вода сочилась со дна трещины — она тянулась почти вертикально. Капли собирались вместе и стекали по стене.
— Вот черт!
Он снова щедро залепил трещину герметиком, немного подумал, а потом, обогнув шахту лифта, вернулся в свою комнату. Там он снял куртку и, проклиная все на свете, натянул плавки. Нижнюю протечку точно кто-то просверлил изнутри. Владе не хотелось давать зданию никаких устных команд, касающихся камер безопасности, так как вопрос с ними до сих пор не был решен, а вся система могла быть скомпрометирована. А посему следовало дождаться, пока их проверят. Пока же задача номер один — осмотреть здание снаружи и проверить, является ли верхняя трещина сквозной. Если да, то это проще, чем если бы она имела сложную форму, в которой наружный и внутренний выходы не совпадали. Но вообще и то и другое плохо!
Гидрокостюмы и кислородные баллоны со снаряжением хранились в эллинге, на складе рядом с его офисом. Люди выплывали на своих судах, как казалось, без лишнего стресса, и Су беспокойно ему кивнул: мол, все хорошо.
— Я поныряю немного, — предупредил его Владе, отчего Су нахмурился.
Никто не должен был нырять в одиночку, но Владе нырял вокруг здания постоянно, имея при себе только маленькую тележку и ничего более.
— Если что, я буду на телефоне, — сказал Су, и Владе, кивнув, начал непростой процесс надевания гидрокостюма. Для осмотра зданий можно было использовать самый маленький баллон, и на голову в этом случае надевалось нечто похожее на плавательную маску. То есть он был закрыт не полностью, но для недолгой работы близ поверхности хватало и этого. Главное — хорошенько вымыться после.
Внутри эллинга имелись ступеньки, уходящие в воду. Сейчас было видно только три из них, то есть прилив был почти максимальным. Он спустился вниз, ощущая себя болотной тварью из одноименного фильма[147], самого страшного фильма всех времен, по его мнению. К счастью, он не уносил с собой вниз какую-нибудь несчастную, мгновенно стареющую деву. Даже салазок у него не было — для подобных нырков они были не нужны.
Вода была, как всегда, холодной, это ощущалось даже в гидрокостюме, но он разогревался так быстро, что прохлада казалась приятной. Погружение, быстрая проверка снаряжения, потом выход через дверь эллинга в бачино, проплыв. Гидрокостюм снабдил ноги лишь небольшими перепонками на пальцах и маленькими плавниками, и это тоже создавало приятное ощущение. Головной фонарь излучал мощный свет, но лучи, как всегда, ловили в основном лишь различные частицы в богомерзкой городской воде, хотя ее и пытались очистить десятки миллионов моллюсков в аквакультурных садках. Владе сейчас видел всего на два-три метра перед собой. Нужно было держаться на достаточной глубине, чтобы не получить по голове килем лодки, но не настолько глубоко, чтобы залезть в какой-нибудь садок. В самых верхних из них содержалось немало рыбы — лосось, тиляпия, сом, целые подвижные стайки, снующие вдоль стенок клетей.
Обогнув северо-западный угол здания, Владе завис над старой дорожкой, будто призрак. Тротуар, бордюр, улица — всегда жутковато видеть следы того Нью-Йорка, каким он некогда был. 24-я улица.
За угол, потом к той точке на стене снаружи комнаты Б-104. Свериться с навигатором, чтобы убедиться, что это то самое место. Приблизившись к стене, он осмотрел каждый дюйм блестящего алмазного покрытия, провел по нему руками. Ничего слишком заметного… и да, прямо напротив внутренней трещины вроде бы оказалась наружная. Какого хрена?
Владе проработал десять лет в городском водном отряде, где чинил канализационные трубы, технологические сети, подводные тоннели, аквафермы и прочее. Поэтому плавать под водой в одном из каналов было для него столь же обыденно, сколь ходить по улицам на Верхнем Манхэттене, а то и привычнее — ведь в верхней части острова он практически не бывал. Взглянул наверх — поверхность то чуть вздымалась, то приопускалась, будто дышала. На востоке, где между зданиями восходило солнце, разливался опаловый свет. Волны сплетались друг с другом, ударяли о Мет и его Северное здание, отскакивали и разбивались, образуя пузыри, которые тут же лопались. Когда он смотрел на восток, в сторону 24-й улицы, там уже было видно солнце. Все как обычно — но что-то будило в нем страх. Что-то было не так.
На всякий случай Владе подплыл к северо-восточному углу здания, посветил фонарем на нижнюю часть цоколя, проверил ее, всего метров пять-шесть с обеих сторон. Низ цоколя всегда выглядел странно: герметик, скреплявший стык между зданием и старинным тротуаром, походил на застывшую серую лаву, а сам тротуар, как и часть улицы, был покрыт алмазным спреем. Это была слабость всех зданий, что еще стояли в мелководье Нижнего Манхэттена: загерметизировать поверхности можно было только так, а в местах, где покрытие отсутствовало, вода свободно проникала. У городских служб был, однако, план установить кессоны и выкачать воду со всех затопленных улиц общей протяженностью двести миль, нанести алмазное покрытие до максимального уровня прилива и только потом пустить воду обратно. Это могло иметь успех лишь отчасти, поскольку вода, конечно, уже была повсюду и ниже уровня улиц, она давно впиталась в старый бетон, асфальт и почву, поэтому загерметизировать улицы получилось бы только вместе с ней. И Владе не был уверен, что это принесло бы какую-либо пользу. Это все равно что запереть конюшню, когда лошади уже оттуда сбежали, считал он вместе со многими другими, но гидрологи заверяли, что это спасет ситуацию, и потихоньку приступали к работе. Будто не было более важных дел. Ну и ладно. Глядя на место, где заканчивались герметик и алмазное покрытие и начинался голый бетон и где сейчас находилось дно канала, Владе нутром чуял, что гидрологи хотели просто сделать здесь хоть что-то. Лишь бы не сидеть сложа руки.
Закончив осмотр, он не спеша вернулся к эллингу и, истекая водой, затопал по ступенькам. На этот раз он напоминал себе Создание из Черной лагуны[148].
Выбравшись из гидрокостюма, он обрызгал лицо и шею отбеливателем, смыл его, вытерся и переоделся в обычную одежду. Затем позвонил своему старому другу Армандо из подводной службы Овна:
— Слушай, Армандо, а ты не мог бы заскочить и взглянуть на мое здание? У меня тут пара протечек.
Армандо согласился включить его в свое расписание.
— Спасибо.
Он взглянул на фотографии у себя на планшете, повернулся к своим экранам и вывел на них сведения о протечках. Затем, немного поколебавшись, изучил записи с камер безопасности.
Ничего явного. Потом сверился со своим журналом: подвальные камеры не записали ничего — даже в те дни, когда, судя по его журналу, туда точно кто-то заходил.
После ныряния его часто подташнивало, как и всех время от времени. Говорили, это то ли из-за скоплений азота, то ли аноксии, то ли токсичной воды, кишащей всякими органическими удобрениями, выбросами, микрофлорой, фауной и чистыми ядами, — боже, чего только не было в этом химическом винегрете, замешанном на городских стоках! От него просто не могло не тошнить. Но в этот день Владе почувствовал себя еще хуже обычного.
Он позвонил Шарлотт Армстронг:
— Шарлотт, ты где?
— Иду к себе в офис, уже почти на месте. Всю дорогу пешком. — Судя по голосу, она была довольна собой.
— Хорошо. Слушай, не хочу тебя расстраивать, но, похоже, кто-то пытается повредить наше здание.
Алфред Стиглиц и Джорджия О’Кифф были первыми художниками Америки, которые жили и работали в небоскребе.
Скорее всего.
Любовь на Манхэттене? Сомневаюсь.
Ла Гуардия[149]: Я варю пиво.
Патрульный Меннелла: Хорошо.
Ла Гуардия: Почему вы меня не арестуете?
Патрульный Меннелла: Полагаю, если кто и должен этим заниматься, то агент бюро Сухого закона.
Ла Гуардия: Что ж, тогда я окажу вам неповиновение. Я думал, вы предоставите мне жилье.
Дирижабль Амелии «Искусственная миграция» был модели «Фридрихсхафен Делюкс Миди», и она его обожала. Автопилота она сначала называла полковником Блимпом[150], но его голос был дружелюбным, доброжелательным и будто бы принадлежал немцу, и она прозвала его Франсом. Когда она сталкивалась с той или иной проблемой — а эту часть ее передачи зрители любили больше всего, особенно если она при этом теряла что-нибудь из одежды, — она говорила:
— О, Франс, юху, дай, пожалуйста, поворот на триста шестьдесят и вытащи нас отсюда!
Тогда Франс брал управление на себя и выполнял все необходимые маневры, отмачивая при этом неудачную шутку, почти всегда одну и ту же — что-то о том, что поворот на триста шестьдесят градусов только направит вас туда, куда вы уже направлялись. Эту шутку знали уже все, она стала в своем роде дежурной, но главное, проблемы обычно этим и решались. Франс был умен. Конечно, принимать некоторые решения он предоставлял ей, считая их лежащими вне его компетенции. Однако он был на удивление изобретателен, даже в тех областях, которые были скорее человеческими.
Ее аэростат, точнее дирижабль — то есть с полужестким внутренним корпусом, который изготовлен из аэрогеля и ненамного тяжелее газа в баллонетах, — достигал сорока метров в длину и имел просторную гондолу, которая крепилась к его нижней стороне, будто толстый киль. «Фридрихсхафен» построила его перед самым началом века, и с тех пор он преодолел много миль, разъезжая, как трамповое судно конца XIX века. Такой долговечности он достигал благодаря своей гибкости и легкости, а также фотовольтаической наружной оболочке корпуса, которая делала его совершенно автономным. Конечно, когда полет был долгим, его повреждали солнечные лучи. К тому же требовалось регулярно пополнять запасы, но зачастую это удавалось сделать в воздухе — во встречающихся по пути небесных деревнях. В них же производили и мелкий ремонт. Таким образом, их дирижаблю, как и миллионам аналогичных воздушных судов, по сути, не было нужды совершать посадки. А Амелии, подобно миллионам других воздушных пассажиров, не было нужды сходить на землю — можно странствовать хоть годами.
Дирижабль стал для нее необходимым убежищем. За все эти годы у нее редко бывало, когда она не видела где-нибудь вдалеке других дирижаблей, но это ее не огорчало. Даже наоборот: успокаивало, внушало, что люди присутствуют где-то рядом, создавало ощущение, что атмосфера — это тоже пространство для людей, непрерывно меняющийся кальвиноград[151]. Будто после подъема воды люди взметнулись в небо, будто семена одуванчиков, и рассеялись по облакам.
Хотя сейчас она снова видела, что в полярных широтах небеса были безлюднее. В двухстах милях к северу от Квебека она замечала лишь немного воздушных судов. В основном это были грузовые — они летели на гораздо большей высоте и, пользуясь отсутствием на борту людей, поднимались к струйным течениям в атмосфере и таким образом ускорялись, следуя к очередным пунктам назначения.
Когда они приблизились к Гудзонову заливу, Франс резко изменил уклон дирижабля, выпустив гелий в баллонеты и повернув закрылки позади мощных турбин, что располагались в двух больших цилиндрах, прикрепленных к корпусу по бокам. Вместе эти действия привели к тому, что у судна опустился нос, и оно направилось к земле.
Октябрьские ночи здесь становились длиннее, и холодный пейзаж простирался во все стороны погруженной во тьму белизной, сияя студеным блеском сотен озер, что наглядно показывали, насколько ледяная шапка последнего Ледникового периода накрыла и сдавила Канадский щит. Земля внизу казалась скорее архипелагом, чем материком. Предрассветное сияние на севере вырисовывало городок, куда они направлялись, — Черчилл, Манитоба. Когда они снизились над городком и устремились к взлетному полю, то увидели, что все поселение представляло собой изолированную кучку строений. Располагалось оно так далеко от Западного побережья Гудзонова залива, что из загруженного движением Северо-Западного прохода сюда не заглядывал почти никто. Изредка появлялись здесь лишь круизные лайнеры, их пассажиры надеялись увидеть хоть каких-нибудь белых медведей.
Однако те едва ли еще здесь были. Главным образом потому, что медведи теперь каждый год застревали на суше из-за весенних расколов льда и оставались на ней до осени, когда тот замерзал снова, а значит, не могли добраться до тюленей, служивших им основной пищей. В результате они так голодали, что никогда не рожали тройни, да и двойни случались редко. Когда же они проходили через Черчилл, чтобы проверить, пора ли уже выходить на новое море, то заодно искали, чем поживиться в городке. Так продолжалось уже больше ста лет, и городская программа оповещения о белых медведях давно выработала алгоритм, позволяющий справляться с октябрьской миграцией медведей, направляющихся к новообразованному льду. Программа эта предусматривала транквилизацию нарушителей и их транспортировку дирижаблями к местам, где появлялся ранний лед и собирались тюлени. В этом году сотрудники программы, вместо того чтобы вывозить нарушителей из города, содержали их в специальных резервуарах, дабы затем выбрать из них самых несносных, которые будут высланы гораздо южнее.
После того как Франс пристыковался к мачте на окраине города и местная бригада притянула судно к земле, Амелия выбралась и поприветствовала людей. Как ей сообщили, встретить ее собралось чуть ли не все население городка. Амелия пожала каждому руку и поблагодарила за прием. Все это непрерывно снимал рой летающих камер. Затем она проследовала за местными к резервуару с медведями.
— Мы в Черчилле, приближаемся к медвежьему изолятору, — комментировала Амелия для передачи, хотя в этом и не было необходимости. Запись не транслировалась в прямом эфире, и она чувствовала себя более расслабленной, чем обычно, но вместе с тем пыталась вести себя более осознанно. — Этот изолятор и его сотрудники спасли от неминуемой смерти буквально тысячи белых медведей. До внедрения программы здесь ежегодно убивали порядка двадцати медведей, чтобы те не растерзали местных. Сейчас их убивают даже далеко не каждый год. Когда сезон заканчивается без убийств, горожане лепят гигантскую снежную статую медведя.
Она снимала пикапы, которые должны были перевезти ее трансполярных мигрантов из изолятора на борт «Искусственной миграции». Это были здоровенные машины с шипованными шинами выше ее роста. Медведи, как ей сказали, не спали, поэтому во время перелета на юг их следовало держать в больших вольерах в отдельном блоке, расположенном в кормовой части гондолы. По-видимому, было решено, что им удастся легче перенести путешествие, если они будут размещены вместе. Для самой Амелии продюсеры заготовили помещение еще до отправления, а холодильники и морозилки заполнили тюленьим мясом, чтобы кормить медведей в пути.
Пока сотрудники программы с помощью подъемного крана перемещали транквилизованных медведей в пикапы и отвозили их к дирижаблю, Амелия все снимала и комментировала, хотя и знала, что при монтаже звук отредактируют.
— Некоторые люди, похоже, не понимают проблему вымирания животных! Это трудно представить, но это так, и мы не могли заставить всех согласиться с тем, что переселение белых медведей в настоящую полярную среду — их последний шанс на выживание в естественных условиях. Всего будет переселено двадцать медведей — это около десяти процентов всех оставшихся медведей. Я беру с собой шестерых. Если мы это сделаем, то поможем пережить этот момент и обрести реальное будущее. И пусть бутылочное горлышко их генетического разнообразия будет тонким, как соломинка, но это же лучше, чем если бы они вымерли, верно? Тут либо так, либо совсем конец, так что я говорю: грузим их и увозим!
Медведи, накачанные транквилизаторами и помещенные в сетки, выглядели взъерошенными и желтыми. Огромные пикапы собрались у створки кормового отсека ее гондолы, где небольшой подъемный кран поднимал их по одному и укладывал на погрузчики, которые казались совсем маленькими по сравнению со своими грузами, но были достаточно мощными, чтобы провозить их по пандусу. При перелете в помещении с медведями должна была поддерживаться арктическая температура, и на борту находилось все, чего звери могли пожелать осенью. Предполагалось, что путь на юг, если позволит погода, займет две недели.
Вскоре после того как медведи оказались на борту, Франс отстегнул дирижабль от мачты, и начался подъем. Теперь это было медленнее, чем обычно, ведь они стали на пять тонн тяжелее.
Неделю спустя они столкнулись с тропическим циклоном, перемещающимся на север из Тринидада и Тобаго, и Амелия попросила Франса сместить курс к западной границе циклона, что дало бы зрителям впечатляющий вид на природное явление, которое могло превратиться в ураган, а заодно вытолкнуло бы судно на юг после прохождения в воздушном потоке против часовой стрелки. Циклон получил имя Гарольд — так звали младшего брата Амелии, поэтому она стала называть его Братиком. В целом он смещался на север со скоростью около 20 километров в час, но его западная граница бурлила так, что скорость ветров, устремлявшихся на юг, достигала примерно 200 километров в час.
— Это прибавит нам около 180 километров в час, — сообщила Амелия будущим зрителям, — что здорово, пусть и продлится всего несколько часов. Потому что местные, как мне кажется, начинают немного волноваться.
Последнее она проговорила с привычной гримасой, выражавшей терпимое огорчение: изогнув брови и вытаращив глаза, как Люсиль Болл[152]. Это всегда хорошо смотрелось. Летающие камеры, что сновали вокруг, добавляли к этому эффект «рыбьего глаза».
Медведи должны были перейти в зимний режим — не гибернацию, а скорее состояние, в котором они становились своего рода зомби-медведями, как выразился один из сотрудников программы в Черчилле. Но, судя по звукам, что слышала Амелия, никуда они не переходили. С кормы доносился глухой, будоражащий рев, похожий на львиный, и вой, словно издаваемый собакой Баскервилей.
— Медведи недовольны? — спросила она. — Они видят бурю из окна? Может, голодные? Кажется, они сильно расстроены!
Затем их затянул Гарольд, и почти десять минут стоял такой шум, что расслышать что-либо было невозможно. Их хорошенько затрясло, и жаловались ли на это медведи, сказать было нельзя, потому что ничего не было слышно. Но у Амелии внутри все завибрировало так, будто она была барабанной тарелкой, висевшей рядом с другой, по которой отчаянно стучали. Поэтому и медведям, скорее всего, это не нравилось.
— Держитесь, ребятки! — громко объявила Амелия. — Потерпите, пока мы не наберем скорость, будет громко. Конечно, вряд ли нашему ускорению что-то препятствует — мы же не на корабле в океане. Я сама не сразу к этому привыкла, но здесь мы, по сути, летим со скоростью ветра — он не проносится мимо, как было бы с кораблем или даже с самолетом. Если мы выключим турбины, нас просто унесет туда, куда он будет дуть. Так что мы можем безопасно заходить в ураганы. Просто летим по течению, медленно или быстро — нам без разницы. Верно, Франс?
Хотя на этот раз их трясло неслабо. Когда вихрь взаимодействовал с более медленным воздухом, окружающим его, образовывалась турбулентность. Как только они войдут в ураган чуть дальше, как уже не в первый раз объясняла Амелия, станет полегче. Но и тогда тряска не прекратилась бы; в урагане их окружали облака, и плотные, а облака были как расплывчатое озеро, с некоторой зыбью, создаваемой переменным распределением капель воды. Поэтому, когда их уносило с ветром, они находились в глубине облаков, а мелкое дрожание вместе с резкими нырками и толчками придавало ощущение скорости даже при том, что увидеть они ничего не могли.
— Эта тряска происходит из-за ламинарного потока, — рассказывала Амелия. — Само облако дребезжит!
Хотя нельзя было исключать, что это дребезжит дирижабль — что у него изгибался аэрогелевый каркас. Амелия точно знала, что обычно внутри облаков, даже при урагане, трясло меньше. Они не сопротивлялись ветру, не пытались выбраться из циклона — они оседлали течение, и Франс снизил частоту скачущих вверх-вниз внутренних волн. Но все равно их сильно и неравномерно качало вверх и вниз, из стороны в сторону.
— Не знаю, — объявила Амелия, — это звучит нелепо, но, может, это качание происходит из-за медведей?
Вероятность этого была невелика, но вероятнее этого предположить было нечего. Наверняка же медведи не стали бы организованно бросаться из стороны в сторону — во всяком случае, она на это надеялась. Они весили восемьсот фунтов каждый, поэтому даже без координации движений им достаточно было просто биться о стены, бороться или швырять друг дружку, как сумоисты, — и да, это определенно раскачало бы судно. Дирижабль, всего лишь полужесткий, был очень чувствителен к внутренним смещениям масс. Поэтому, если груз у них на борту был разъярен…
— Медведи, медведи, медведи, о боже!
Амелия спустилась в центральный проход, чтобы проверить. Там в двери имелось окно на ту половину гондолы, где размещались звери, и она, взяв камеру в виде заколки, прикрепила ее к волосам и заглянула к медведям.
Первый, кого она увидела, был в крови.
— О нет! — Окровавленные стены, где-то следы когтей. — Франс, что здесь творится?!
— Все системы в норме, — доложил Франс.
— Да о чем ты?! Посмотри сюда!
— Посмотреть куда?
— На медведей!
Амелия подошла к шкафчику в проходе, открыла его и сняла с крепления на его задней стенке пистолет с транквилизатором. Вернувшись к двери прохода и посмотрев в окно, не увидела там ничего и отперла дверь, но тотчас была отброшена назад, потому что дверь резко подалась на нее. Окровавленные белые гиганты пронеслись мимо нее, будто собаки, будто громадные лабрадоры-альбиносы или люди в не подходящих по размеру меховых шубах, бегающие на четвереньках. Она лежала, растянувшись у стены напротив, притворясь мертвой, и, к счастью, не привлекала внимания животных. Одному она выстрелила в бедро, когда тот бежал по проходу в сторону мостика, а когда звери скрылись из виду, она поднялась на ноги и ринулась к шкафчику. Затем залезла в него, потянула на себя дверь, повернула защелку изнутри, а уже в следующее мгновение услышала, как по двери крепко ударили с той стороны. Ударили огромной лапищей! Причем сильно!
Ну нет! Она заперта в шкафчике, по дирижаблю носятся как минимум три медведя, а то и все шесть, сам дирижабль кружится в урагане. Каким-то образом ей удалось опять вляпаться!
— Франс?
Я за то искусство, которое сообщает вам, который час или где находится такая-то улица. Я за то искусство, которое помогает старушкам переходить через дорогу.
Ширина улиц — шестьдесят футов, авеню — сто футов. Поперек авеню можно вместить теннисный корт. Улицы, как говорили, рассчитывались на то, чтобы здания вдоль них имели по четыре-пять этажей.
Свинцовый сумрак тяжело ложится на худые плечи пожилого человека, идущего по направлению к Бродвею. На углу у киоска его взгляд на что-то натыкается. Сломанная кукла среди раскрашенных говорящих кукол! Он бредет дальше, уронив голову в кипение и гул, в жерло унизанного бусами букв зарева.
— Я помню, тут были луга, — ворчит он, обращаясь к маленькому мальчику[153].
Стефан и Роберто не нашли возможности зарядить аккумулятор, питавший их лодку, поэтому пошли по крытым переходам на запад и на Шестой авеню сели в вапо, ехавший на север, где они собирались увидеться со своим другом мистером Хёкстером. Лил дождь, поверхность канала бушевала от крупных капель и разлетающихся брызг. Маленькие кружки расходились на воде, становясь большими, и все это накладывалось на следы лодок и бесконечных гребешков от сильного южного ветра. Неспокойная серая вода под беснующимся серым небом, все в непрерывном движении. Люди ждали на пристанях, забившись в укрытия, если удалось их найти, или мужественно стоя под зонтами. Сами мальчишки стояли на носу вапо, промокая, несмотря на свои большие целлофановые куртки. Им было на это наплевать.
При отливе на каждом здании района показались темно-зеленые сливные отверстия. Одиннадцать футов разницы, как говорили. Ребята намеревались сперва воспользоваться приливом, который надвигался в этот день, а потом навестить мистера Хёкстера, жившего на улице Фанди, то есть на Шестой авеню, между 31-й улицей и Центральным парком.
Они сошли с вапо на пристани рядом с ларьком Эрнесто на 31-й и одолжили у него пару досок для серфинга и гидрокостюмы. Оттуда они поднялись по западному помосту Шестой авеню, что тянулся, будто плоский настил, к протяженному треугольному бачино, где Шестая сходилась с Бродвеем в районе 31-й, чуть севернее отметки уровня отлива. Здесь начиналась улица Фанди, как в очередной раз переименовали этот участок Шестой, и это название было уж точно лучше, чем авеню Америки, придуманное глубоким политиком и больше подходящее Мэдисон-авеню или Денверу. Теперь же название казалось весьма уместным, потому что и приливы, и отливы в этом районе нередко повергали в шок[154].
Этот отрезок Среднего Манхэттена соответствовал самой широкой приливно-отливной зоне. По большей части здесь царил хаос, и район славился как зона незаконных поселенцев, мошенников и бродяг, но представлял интерес и для обычных людей, приходивших развлечься. Людей вроде Стефана и Роберто, которые любили тусоваться с серфингистами, собиравшимися здесь, когда прилив, поднимающийся одновременно по Бродвею и Шестой авеню, усиливался легким уклоном Шестой, и каждый раз продвижение белой пены на север оказывалось поразительно стремительным, особенно если его поддерживал южный ветер. Если при максимальном приливе встать на 40-й улице и посмотреть на юг, то в зелени мелководья можно разглядеть шлюз, где поверх мягкого коврика из водорослей накатывает белая пена и занимает улицу задолго до того, как прежняя вода успевает вернуться, а потом сталкивается со следующей, поднимая низкую белую стенку, которая быстро разрушается и сливается со следующим натиском.
Все это вместе означало, что, если вы катались здесь на доске, как уже вскоре делали Стефан и Роберто, вы могли устраивать заносы, петлять по улицам от тротуара к тротуару, резко разворачиваться на обочинах или перепрыгивать их и влетать в проемы, а иногда даже ловить волны, отскакивающие от зданий, и спрыгивать с них через тротуар обратно на улицу.
Стефан и Роберто, улюлюканьем объявляя о своем приходе, присоединились к группе серферов. Возражения тех были приняты к сведению и отвергнуты, и дальше уже все вместе проходили квартал за кварталом, маневрируя и вращаясь вокруг своей оси, отклоняясь в сторону, если необходимо, и порой даже падая. Иногда это бывало больно, потому что глубина никогда не была слишком велика, чтобы не стукнуться об асфальт, хотя даже четыре дюйма могли смягчить удар, особенно если вы так доверились воде, что решили на ней полностью распластаться.
Шестая авеню была достаточно ровной по всей межприливной зоне, особенно между 37-й и 41-й улицами, благодаря чему последние волны прилива могли донести вас аж до максимальной отметки, где асфальт, пусть и потрескавшийся, был уже больше черным, чем позеленевшим. Межприливье же всегда было склонно зеленеть. Жизнь! Жизнь любила межприливье.
Это была фантастика — чувствовать, как сопротивление воды сминается между вашей доской и улицей. Идеально четкое ощущение, настолько, что достаточно было лишь чуть-чуть сместить вес — и доска скакнет вперед по воде, над самым асфальтом, но так его и не коснется. Десятая часть дюйма от асфальта — и вы летите плавно, безо всякого трения! И весь мир словно удивительный водоворот! Если же вы задели дно, то просто можете соскочить с доски, поймать ее, прежде чем она ударит вас по ногам, а потом бросить перед собой, запрыгнуть и вновь влиться в движение!
Еще очень круто было остаться до начала отлива и увидеть, как вода возвращается по улице обратно. Прокатиться на нем было нельзя — нормально не получалось, хотя упрямцы постоянно пытались. Зато было здорово просто сидеть на улице, истощенным и раскрасневшимся в своем гидрокостюме, и наблюдать за тем, как уходит солнце, высасывая воду, будто Великий океан делает глубокий вдох или готовит какое-нибудь страшное цунами. В подобные моменты казалось, будто весь мир может осушиться прямо у вас на глазах. Но нет, это лишь обычный отлив, который, как всегда, стабилизируется где-то в районе 31-й улицы, у минимальной отметки, за которой лежит Нижний Манхэттен, затопленная зона, их родные воды. Их район.
Как же здесь весело! После всего этого они стянули с себя костюмы, побрызгали друг друга сначала отбеливателем, затем омылись водой, очищенной фильтром, и вытерлись полотенцами. При этом они морщились, когда задевали раны, куда почти наверняка попала какая-нибудь мелкая инфекция. Потом ребята вернули вещи Эрнесто, поблагодарив его и пообещав потом доставить что-нибудь по его заданию. Потом поболтали с заядлыми серферами, которые прятались у Эрнесто. Таких было немного, потому что падения порой бывали слишком жесткими. Так что это была сплоченная группа, одна из многих субкультур в этом самом компанейском из городов.
Обсохнув, одевшись и заглотив несколько вчерашних булок, которые швырнул им Эрнесто, мальчишки направились на запад по дощато-бетонным тротуарам в сторону Восьмой улицы, в лабиринт затопленного Челси.
Здесь почти каждое здание, что еще не обрушилось, было признано непригодным, и небезосновательно. Когда Гудзон разошелся и затопил этот район, выяснилось, что фундаменты были положены не на коренную породу. Бетон же за долгие годы раскрошился, а сталь, которой он обычно армировался, хоть и была прочна, также не спасла положения, поскольку ей теперь не на чем было держаться. После того как был принят закон штата о признании района непригодным для жизни, люди, как рассказывал мистер Хёкстер, естественным образом его проигнорировали и стали селиться здесь незаконно, так же как и где угодно еще. Хотя закон, пожалуй, в этом случае был справедлив.
Вот почему здесь было так тихо. Мальчики прошагали по дощатому настилу, выложенному поверх шлакоблоков, к грубой пристани, собранной из досок, прибитых к старым пенополистироловым блокам, и привязанной перед низеньким домиком из песчаника на 29-й улице. Вокруг никого не было видно, и это казалось непривычным. Ребята, сами того не осознавая, стали говорить тише. Во всех зданиях, что стояли вокруг, зияли разбитые окна, и лишь немногие из них были заделаны досками; остальные просто зияли дырами — явный признак заброшенности. Куда ни посмотри — ни одного целого окна. И так тихо, что можно было различить, как волны бьются о стены и шипят пузырьками, и это было так удивительно приятно слышать после обычных гудков и воплей, наполнявших город.
Ребята осмотрелись — не следил ли за ними кто? По-прежнему пусто. Тогда они нырнули в открытую дверь дома у причала и направились вверх по заплесневелой и просевшей лестнице.
Пешком на пятый этаж. Скрипучие половицы под ногами. Запах плесени и грязных горшков.
— Сама суть Нью-Йорка, — заметил Роберто, пока они шаркали по темному коридору навстречу двери.
Дойдя, они простучали код, который предназначался для друзей, и замерли в ожидании. Затем здание затрещало и пахну́ло смрадом.
Дверь открылась, и на мальчиков уставилось морщинистое лицо их друга.
— А, джентльмены, — проговорил мужчина. — Заходите. Молодцы, что заглянули.
Они вошли в квартиру — внутри воняло слабее, чем в коридоре, но все равно запах ощущался. И неслабо. Но старик давно к нему привык, решили они. Его комната была совсем убогой: вся заставлена книгами и ящиками, заполненными одеждой и всякой ерундой, но так явно было задумано. Стопки книг возвышались повсюду — порой с человеческий рост, а то и выше, зато они все выглядели надежно: самые большие книги располагались внизу, и для удобства поиска все книги лежали корешками к проходам. Сверху этих штабелей находилось несколько масляных фонарей и электрических фонариков. В шкафах имелись ящики, которые, знали ребята, были забиты свернутыми и сложенными картами, а центральное место во всей комнате занимал большой кубический комод по грудь высотой. В углу размещалась раковина, где вода вытекала через фильтр и собиралась в миску.
Старик точно знал, что где находится, и всегда мог без колебаний пойти, куда хотел. Иногда он просил их перенести книги, чтобы добраться до какого-нибудь большого тома на дне стопки, и ребята были только рады помочь. Книг у старика было больше, чем у любого другого, кого они знали, и даже больше, чем у всех их знакомых, вместе взятых. Стефан и Роберто не любили в этом признаваться, но ни один из них не умел читать. Поэтому им больше нравились карты.
— Присаживайтесь, джентльмены. Не желаете чаю? Что вас привело ко мне сегодня?
— Мы его нашли, — объявил Роберто.
Старик распрямился и посмотрел на них:
— Правда?
— Мы думаем, что да, — ответил Стефан. — Металлодетектор сработал четко, прямо на том месте по навигатору, что вы сказали. Потом нам пришлось отплыть, но мы его обозначили и сможем найти снова.
— Чудесно, — проговорил старик. — Сильный был сигнал?
— Он запищал как бешеный, — сказал Роберто. — А детектор был настроен на золото.
— Прямо на том месте?
— Прямо на том.
— Чудесно. Великолепно.
— Но вопрос в том, насколько он может быть глубоко, — сказал Стефан. — Сколько до него надо копать?
Старик пожал плечами и нахмурился. Так его лицо стало походить на лицо ребенка, страдающего какой-то изнуряющей болезнью.
— А до какой глубины достает металлодетектор?
— Говорят, на десять метров, но это зависит от количества металла, влажности грунта и всего в этом роде.
Старик кивнул:
— Ну, такая глубина возможна. — Он прохромал к комоду и достал из него сложенную карту. — Вот, посмотрите сюда.
Они подсели к старику с обеих сторон. Это была топографическая карта Манхэттена и близлежащей территории, составленная до наводнений Геологической службой США. На ней были отмечены как изолинии рельефа, так и улицы со зданиями — это была очень плотная карта, на которой старик еще и сам прочертил исходные береговые линии зеленым, а нынешние — красным. А в Южном Бронксе, помещенном картографами Геологической службы вдали от берега, но, судя по красным и зеленым линиям, погруженном под воду, стоял черный крестик. Хёкстер постучал по нему указательным пальцем, как делал это всегда, — середина креста уже даже немного истерлась.
— Так вот, вы помните, что я вам рассказывал, — начал он со своего обычного вступления. — Я вам рассказывал, «Гусар» отплывает с британской пристани в районе Бэттери-парк 23 ноября 1780 года. 114 футов в длину, 34 в ширину, корабль шестого ранга, 28-пушечный фрегат, около ста человек на борту. И возможно, также семьдесят американских военнопленных. Капитан Морис Поул намерен пройти через Врата ада, потом через пролив Лонг-Айленд, несмотря на то, что его лоцман, черный раб по имени мистер Суон, не рекомендует этого делать, потому что слишком опасно. В общем, они прошли бо́льшую часть Врат ада, но врезались в скалу Горшок — по сути, выступ, торчащий из Астории. Капитан Поул спускается посмотреть и видит гигантскую дыру на носу. А вернувшись, говорит, что корабль нужно затопить, а всех людей переместить на берег. Течение уносит их на север, поэтому они нацеливаются либо на порт Моррис на побережье Бронкса, либо на остров Норт-Бротер, тогда называвшийся остров Монтрессора, но — бульк! Они тонут. Все происходит слишком быстро. «Гусар» тонет на мелководье, и только мачты остаются торчать, даже когда он достигает дна. Большинство моряков невредимыми добираются до берега на лодках, хотя ходят слухи, что те семьдесят американских пленных утонули, потому что все были закованы в кандалы.
— Так это хорошо, да? — спросил Роберто.
— Что пленные утонули?
— Нет, что там, где он затонул, неглубоко.
— Я понял, о чем ты. Да, это хорошо. Но вскоре после этого британцы попытались его поднять: продели под корпусом цепи и потянули. Но он разломился, и золота они так и не увидели. Четыре миллиона долларов золотыми монетами, которыми собирались заплатить британским солдатам. В двух деревянных сундуках, обвязанных железными обручами. Четыре миллиона по меркам 1780 года. Монеты — скорее всего, гинеи или вроде того, я не знаю, почему их всегда оценивают в долларах.
— Много золота.
— О да. Сейчас такое количество должно стоить сикстиллиард.
— А на самом деле?
— Не знаю. Может, пару миллиардов.
— И на мелководье.
— Верно. Только там мутно, и река быстро движется в обе стороны. Спокойная она только при максимальном приливе и отливе, примерно по часу времени, как вы, ребята, знаете. Плюс они разломали корабль, когда пытались достать, так что его, наверное, растащило по всему руслу. Это почти наверняка. Хотя сундуки не могло слишком далеко унести. Так что лежат где-то там. Но река меняет берега, разрушает их, наращивает обратно. И в 1910-х на берегу Бронкса в том районе насыпали несколько новых причалов и погрузочную площадку за ними. Мне понадобилось несколько лет, чтобы найти в библиотеках карты, составленные до и после этой засыпки. Кроме того, я нашел карту 1820-х годов, где было показано, куда подались британцы, когда пришли и попытались вытащить корабль. Они-то знали, где он, и пытались достать его даже два раза. Ясное дело, они хотели спасти свое золото. В общем, мне удалось сложить все это и определить место. Позднее я подобрал координаты по навигатору. Туда-то вы и отправились. И вот оно.
Мальчики кивнули.
— Но какая глубина? — спросил Роберто, когда уже показалось, что Хёкстер начал дремать.
Хёкстер вздрогнул и посмотрел на ребят.
— Корабль был построен в 1763 году и имел двадцать восемь пушек. Одну из которых вытащили и выставили в Центральном парке. И только потом заметили, что в ней было ржавое ядро и порох. Пришлось обезвреживать ее с помощью отряда техников! Так вот, у шестиранговых кораблей, как этот, была одна палуба, и она не сильно возвышалась над водой. Футов на десять. А раз мачты оставались торчать из воды, это значит, что затонул он где-то между пятнадцатью и, скажем, сорока футами, но у берега такой глубины нет, поэтому будем считать — двадцатью футами. Потом эту часть реки засыпали, но она стала всего на несколько футов выше максимального уровня прилива — не более чем на восемь. Сейчас уровень воды поднялся, как говорят, на пятьдесят футов по сравнению с тогдашним, а у вас тогда, значит, глубина получилась сколько, футов сорок?
— Скорее двадцать, — ответил Стефан.
— Ладно, значит, тогда, наверное, присыпали больше, чем я думал. В любом случае выходит, что сундуки должны быть футах в тридцати-сорока ниже нынешнего дна.
— Но их же обнаружил металлодетектор! — указал Стефан.
— Правильно. Из этого следует, что до него порядка тридцати футов.
— Короче, это достижимо, — заявил Роберто.
Стефан не был так уверен.
— Достижимо, конечно, если сделать достаточно ходок. Только не знаю, хватит ли у нас под колоколом места для такого количества ила. Точнее, знаю: не хватит.
— Надо будет окружить чем-то дыру и выносить ил в разные стороны, — сказал Роберто. — Или собирать ведрами.
Стефан неуверенно кивнул.
— Лучше бы нам достать акваланг и нырять с ним. Наш колокол слишком мал.
Старик внимательно посмотрел на него и задумчиво кивнул.
— Я мог бы…
Комнату сильно тряхнуло, стопки книг попадали со всех сторон. Мальчишки стряхнули их с себя, но старика прибило к полу стопкой атласов. Они сбросили их с него и помогли подняться, потом нашли его очки. Старик все это время постанывал.
— Что случилось, что случилось?
— Смотрите на стены! — воскликнул Стефан потрясенно.
Теперь сама комната накренилась, как одна из устоявших стопок, и сквозь одну из полок показались дневной свет и соседнее здание.
— Нужно выбираться! — крикнул Роберто мистеру Хёкстеру, поднимая его.
— Дайте очки! — вскричал старик. — Я без них не вижу.
— Хорошо, но надо торопиться!
Ребята склонились над полом и стали быстро, но аккуратно разбрасывать книги в стороны, пока Роберто не нашел очки: те были еще целы.
Хёкстер надел их и осмотрелся.
— О нет, — сказал он. — Это все здание, вот в чем дело.
— Да, здание. Давайте поскорее выбираться. Мы поможем вам спуститься.
Стоявшие в воде здания рушились постоянно, это было в порядке вещей. Мальчишки обычно посмеивались над печальными историями о подобных обрушениях, но сейчас вспомнили, что Владе всегда называл межприливье мертвой зоной. Не гуляйте слишком долго по мертвой зоне, говорил он, добавляя, что так альпинисты называют горы выше двадцати тысяч футов. Но поскольку мальчишки много гуляли по межприливью, а теперь еще и ныряли в реку, обычно просто соглашались с управляющим и не думали о последствиях, наверное, считая себя чем-то похожими на альпинистов. Рисковые ребята. Но сейчас они взяли старика под руки и вели его по накренившемуся набок коридору, потом по лестнице, шажок за шажком, чтобы тот не упал — иначе это заняло бы еще больше времени, — а иногда даже беря его за лодыжки и переставляя ему ноги. Лестничная клетка была вся разбита: перила отвалились, трещины в стенах открывали вид на соседний дом. Стоял запах водорослей и ядовитая вонь высвободившейся грязи — хуже, чем в любом горшке. Снаружи доносился гул вперемешку с криками, ударами и прочими звуками. Темноту лестницы прорезали лучи света, падавшие под тревожно странными углами, а многие из ступенек сдвигались с места, когда на них наступали. Здание явно могло рухнуть в любой момент. Воздух наполнял болотный смрад, будто у дома развонялся кишечник или вроде того.
Когда они спустились к выходу на уровне канала — проем уже превратился в уродливый параллелограмм, — то оказались у пристани-крыльца и увидели, что канал был засыпан кирпичами, раскрошенным бетоном, сломанной мебелью и прочей рухлядью. Очевидно, обрушилась одна из двадцатиэтажек в соседнем квартале и то ли ударной волной, то ли всплеском канальной воды, то ли прямым воздействием своих обломков, то ли сочетанием всего перечисленного повалила за собой несколько строений поменьше. Выше и ниже по каналу здания либо накренились, либо разрушились. Из них еще выходили люди и ошарашенно пялились на груды обломков. Некоторые тянулись за ними, но большинство просто стояло и потрясенно осматривалось по сторонам. Мутная канальная вода пузырилась и плескалась — в ней уплывали крысы. Мистер Хёкстер присмотрелся и, увидев это, воскликнул:
— Охренеть, крысы бегут с тонущего корабля! Думал, никогда этого не увижу.
— Серьезно? — удивился Роберто. — Мы постоянно это видим.
Стефан закатил глаза, выражая нетерпение, и сказал, что им нужно куда-то отсюда отойти.
А потом и сам дом Хёкстера громко застонал позади них, и Стефан с Роберто подхватили старика под руки и, насколько могли быстро, потащили его к обломкам в канале. Над препятствиями они поднимали его в воздух, тяжело дыша из-за его неожиданно большого веса, и помогали преодолеть участки воды, иногда заходя в нее по бедра, но каждый раз находя нужный путь. Здание позади стонало и трещало, и это придавало им сил. Когда они добрались до места, где канал пересекался с 8-й улицей, то оглянулись и увидели, что дом мистера Хёкстера все еще стоял — если это можно было так назвать. Он наклонился набок еще сильнее, чем когда они из него выбежали, и остановился лишь потому, что его подпирало соседнее здание. Дом давил на здание, но оно пока держалось.
Хёкстер на какое-то время остановил взгляд на своем недавнем жилище.
— А сейчас я будто оглядываюсь на Содом и Гоморру, — проговорил он. — Вот уж чего тоже, думал, не увижу.
Ребята подхватили его под руки.
— Вы в порядке? — снова спросил его Стефан.
— Полагаю, вот так промокнуть — это для нас не очень хорошо.
— У нас в лодке есть бутылка отбеливателя, мы вас побрызгаем. Давайте поймаем вапо на 33-ю и поедем. Нужно отсюда уходить.
— Отведем его в Мет? — спросил Стефан у Роберто.
— А что мы еще можем сделать?
Они объяснили мистеру Хёкстеру, что собирались сделать. Он был в смятении и совсем не обрадовался.
— Ладно вам, — сказал Роберто. — Все будет хорошо.
— Мои карты! — вскричал Хёкстер. — Вы забрали мои карты?
— Нет, — ответил Роберто. — Но у нас на планшете есть отметка в навигаторе.
— Но мои карты!
— Мы можем вернуться позже и их забрать.
Это старика не утешило. Но больше не оставалось ничего, кроме как ждать вапоретто и стараться не попадать под дождь, который, к счастью, теперь только слегка моросил. Хотя все равно они уже успели хорошенько намокнуть. С одной стороны причала для вапо была видна громадная куча обломков — там раньше стояла та высотка; казалось, в ней расплющило нижние этажи, а остальные завалились на юг, разнеся верхние этажи по двум или трем близлежащим каналам. Люди, ехавшие в лодках по 8-й, останавливались прямо посреди дороги и, создав пробку, наблюдали за обрушением. Теперь было очевидно, что вапо доберется до них не так быстро. Вдали завывали сирены, но неясно было, имели ли они отношение к произошедшему. Скорее всего, обломками придавило людей, и кто-то погиб при крушении, но об этом можно было лишь догадываться.
— Надеюсь, в соляные столпы мы не превратимся[155], — заметил мистер Хёкстер.
Нью-йоркские небоскребы слишком малы.
Финансокопы обнаружили богатые денежные жилы, залегающие под скалами и каньонами южной оконечности Манхэттена.
Мы с Джоджо установили себе на экраны чат, в котором мало говорили о делах, хотя мы читали одни и те же каналы, необходимые всем, кто торговал прибрежными фьючерсами. Прежде всего чат был нужен, чтобы оставаться на связи, и у меня на душе теплело, когда в правом верхнем углу экрана что-то появлялось. Еще мы иногда обсуждали там какие-нибудь интересные движения на бирже. Например, пишем:
Дальше я работал, то и дело отвлекаясь на мысли о предстоящем вечером свидании и яркие воспоминания о ее «О! О!». Этого было достаточно, чтобы я раз за разом смотрел на часы и гадал, как пройдет эта ночь, проверял расписание приливов и размышлял о том, каково будет на реке после заката в мелвилловской атмосфере ночи, в атмосфере загадочности среди лунного света.
Мой ИМС для Нью-Йорка действительно немного опустился после новостей об обрушении в Челси, но вскоре стабилизировался и уже даже карабкался вверх. Вот уж в самом деле чувствительный инструмент. И сам индекс, и его производные, которые мы придумали в «УотерПрайс», росли самым приятным образом. Нашему успеху способствовало то, что непрерывное количественное смягчение, которое наблюдалось со времен Второго толчка и имело панический характер, влило туда больше денег, чем на рынке было хороших бумаг. По сути, это означало, что инвесторы были, давайте называть вещи своими именами, чересчур богаты. Следовательно, нужно было придумать новые возможности для инвестирования, и их придумали. Спрос рождает предложение.
Как мы выяснили, изобретать новые производные было несложно — наводнения в самом деле оказались примером созидательного разрушения, а это неотъемлемое понятие для капитализма. Я утверждаю, будто наводнения, крупнейшая катастрофа в истории человечества, по своей разрушительной силе не уступающая войнам XX века, на самом деле были полезны для капитализма. Да, я это утверждаю.
Таким образом, с межприливной зоной разобраться было сложнее, чем с полностью затопленной, каким бы контринтуитивным это высказывание ни казалось жителю Денвера, который мог бы предположить, что чем глубже вас затопило, тем вы стали мертвее. Как бы не так! Межприливье — ни рыба ни мясо, оно дважды в день бывает сухим и дважды мокрым, порождает проблемы со здоровьем и безопасностью, которые зачастую несут катастрофические, а то и смертельные последствия. И что еще хуже, здесь возникают правовые трудности.
Устоявшееся право, восходящее к Римскому, вернее к Юстиниановскому кодексу, оказалось удивительно четким в отношении статуса межприливья. Это даже дико читать, будто предсказание из Древнего Рима:
Большинство стран Европы и Америки до сих пор следуют римскому праву в этом отношении и своими ранними решениями после Первого толчка постановили, что новая межприливная зона — это земли общего пользования. И под этим подразумевалось не совсем то, что она государственная, а что принадлежит «неорганизованной общественности», что бы это ни значило. Будто общественность вообще бывает организованной, но, как бы то ни было, межприливье перешло во владение неорганизованной общественности. Юристы тут же принялись это оспаривать, взимая, конечно, почасовую оплату, и с тех пор этот пережиток римского права в современном мире вносит смуту в дела всех, кто заинтересован в работе — то есть в инвестировании в межприливье. Кто им владеет? Никто! Или все! Это ни частная собственность, ни государственная и, следовательно, как осмеливались предположить некоторые теоретики права, было неким возвращением общин. О которых в римском праве тоже много чего было написано, что служило приличной добавкой к нагрузке юристов с почасовой оплатой. Но исторически общины были вопросом общего права, что казалось логичным, однако с юридической точки зрения получалось крайне неоднозначно, из-за чего эта аналогия между межприливьем и общинами была мало полезна всякому, кто был заинтересован в ясности, в том числе финансовой.
И как вы будете строить что-либо в межприливье, как будете спасать имущество, восстанавливать его — как вкладываться в изуродованную неоднозначную зону, все еще страдающую от буйств и ударов приливных волн? Если люди заявляют о правах на разрушенные здания, которыми владели они сами или их законные правопредшественники, но не владеют землей, на которой те стоят, то чего теперь сто́ят эти здания?
Это был один из тех вопросов, на которые отвечал ИМС. Он представлял собой специализированный индекс Кейса-Шиллера для межприливных активов. Людям нравилось знать его величину — это помогало им оценивать всевозможные инвестиции, включая ставки на производительность самого индекса.
Но что, пожалуй, еще важнее, он помогал рассчитать, сколько владельцы или бывшие владельцы межприливной собственности потеряли и на какую компенсацию могли претендовать. «Суисс Ре», одна из крупнейших перестраховочных компаний, страховавшая всех остальных страховщиков, оценивала общую сумму по всему миру примерно в 1300 триллионов долларов. Это 1,3 квадриллиона долларов, но, как по мне, 1300 триллионов звучит внушительнее. $1 300 000 000 000.
Но на самом деле это чрезвычайно низкая оценка, как для попытки точно сказать, чего реально стоят береговые линии для человечества. Если не делать скидки на будущее — что в финансовой сфере делается постоянно, — то межприливье будет стоить приблизительно дохреналион сикстиллиардов долларов. Почему так? Да потому что будущее человечества как мировой цивилизации всецело зависит от наличия береговой линии — вот почему.
Таким образом, нынешняя зона разрушений оценивается в равную сумму по потерям. И все равно никто не знал, кто чем владел или на какой стороне бухгалтерской книги находится тот или иной актив. Например, если вы владелец актива, застрявшего в полосе, которой никто не может владеть, то кто вы — должник или богач? Кто мог такое знать?
Мой индекс мог.
И это было здорово, потому что если межприливье и имело какую-нибудь ценность, пусть даже всего сикстиллиард-другой, то кто-то обязательно хотел им владеть. А кто-то другой — выжать из него в пятьдесят раз больше, чем можно было. Пятьдесят сикстиллиардов долларов в выжатых возможностях, если бы кто-то подставил сюда правдоподобное число или (что, по сути, одно и то же) позволил людям делать ставки на то, каким это число будет, тем самым создав эту ценность.
Это и делал мой индекс.
Все просто. Ну, или не так уж просто, раз на то, чтобы его разработать, понадобились все кванты, что были у меня в распоряжении, и все мое собственное понимание, чтобы хотя бы знать, что мне нужно от квантов. Но основная идея была проста, и она принадлежала мне.
Я судил о том, насколько разные кусочки пазла влияли друг на друга и всю ситуацию в целом, и смешивал их в один общий индекс, уверяя всех, что это — точная оценка ситуации. Чтобы его можно было проверить, я перечислял все входившие в оценку элементы и основные данные для расчета, в котором применялись классические механизмы Блэка-Шоулза ценообразования производных, но полного алгоритма я не выдавал никому, даже «УотерПрайсу». Я раскрыл, что исходную отметку я взял такую, как Кейс и Шиллер, следовательно, оба индекса имело смысл сравнивать, а разрыв между ними наверняка был в числе тех показателей, на который делались ставки. Кейс и Шиллер обозначили среднюю цену на жилье в 1890-х годах как нормативные 100 пунктов и с тех пор устанавливали цены относительно этой отметки. Шиллер впоследствии часто указывал, что, несмотря на все подъемы и спады, цены, если учесть инфляцию, никогда не отклонялись слишком сильно от того уровня, что был в 1890 году; даже самые большие пузыри не раздувались много больше, чем 140, а обвалы редко снижали индекс ниже 95.
Итак, в ИМС брались цены на жилье и, собственно, сам уровень моря. Затем к этим двум основным составляющим добавлялись оценка совершенствования методов межприливного строительства; оценка скорости разрушения нынешних построек; фактор «изменений экстремальной погоды», выведенный по данным Национального управления океанических и атмосферных исследований; курсы валют; рейтинг правового статуса межприливья и амальгама индексов потребительского доверия, которые здесь были ключевыми, а такого не было в других сферах экономики, хотя добавить их в ИМС было с моей стороны свежим и спорным решением, поскольку в индексе Кейса-Шиллера этот фактор не учитывался. Используя такую смесь исходных данных, ИМС показывал, что в первые годы после Второго толчка стоимость затопленного и межприливного имущества «скейсшиллеровала» почти до нуля, что и было единственно верным: период тогда шел безутешный. Но это ретроактивная оценка, и к тому времени, когда мы ее ввели, в 2136 году, мы посчитали, что он составлял уже 47 пунктов. И с тех пор продолжал расти неровно, но неумолимо. Это, конечно, был еще один ключ к его успеху: долгосрочный бычий тренд обогащает всех гениев, что к нему причастны.
Еще один ключевой момент заключался в самом названии: индекс межприливной собственности. Собственности, улавливаете? Само название утверждало то, что прежде подвергалось сомнениям, да и до сих пор было сомнительно. Но теперь собственность по всему миру уже стала как бы немного сжиженной. Собственностью стала просто претензия на доход. В общем, название оказалось революционным. И это было здорово. Обнадеживающе. Успокаивающе.
Так вот. Сейчас мировой ИМС составлял 104 пункта, нью-йоркский — 116, и оба росли быстрее, чем неприбрежный индекс Кейса-Шиллера, который сейчас был 135. А в конечном счете именно рост, сравнительная ценность и отличительное преимущество определяют, насколько индекс хорош. Так что ура ИМС!
Что же до инструментов, используемых для торговли по ИМС, то здесь все сводилось к размещению и предложению бондов, которые игроки могли лонговать или шортить. Мы были далеко не единственными, кто так делал; это был распространенный вариант инвестирования с несколькими переменными, что делало его волатильным и рискованным высокодоходным инструментом, чем он и привлекал тех, кому такое было интересно. Каждую неделю происходил «всплеск и треск», как мы это называли, а потом объявляли о каком-нибудь новом методе аэрации затопленной территории, и случался так называемый «взлет и доход». При этом у каждого было свое мнение по поводу текущей ситуации и того, что ожидалось в будущем. А инвесторы так истосковались по возможностям, что у ИМС очень неплохо шли дела, если судить по количеству ставок на него. Так хорошо, что даже лучше, чем надо; он, по сути, двигал рынком, а заодно, возможно, и нашими мозгами.
Конечно, определенные предположения, которые я заложил в ИМС, должны были оставаться верными, иначе он стал бы неточным. Одно из них заключалось в том, что межприливная зона должна была сохранять свою правовую неопределенность и «джарндисить»[157] по судам с зеноновской[158] скоростью. Другое — в том, что большинство этих «постоянных» свойств не исчезнут слишком быстро. Если скорость обвалов не взлетит по экспоненте, а останется более-менее на прежнем уровне и не превратится на графике в хоккейную клюшку, то можно будет следить за трендом и надеяться предсказать будущее, и да — можно делать на это ставки. Даже если упадут реальные активы, сам ИМС от этого не просядет.
Таким образом, мой индекс содержал и скрывал ряд предположений и аналогий, ряд округлений и догадок. Никто не знал этого лучше, чем я, потому что я сам принимал решения, когда кванты представляли мне варианты расчета тех или иных качеств. Я просто выбирал их, и все! Именно это делало его экономической величиной, а не физической. В итоге ИМС позволил другим (и «УотерПрайсу» в том числе) выдумывать свои производные инструменты, которые можно было предлагать и покупать. А потом их можно было включать в более крупные бонды и продавать снова. Люди любили индекс и его значения и не слишком-то вникали в его внутреннюю логику. Новые бумаги имели ценность сами по себе, особенно если высоко оценивались рейтинговыми агентствами, у которых, к счастью, была короткая память, как и у всех в сфере финансов, когда дело касалось их собственных нелепых суждений. Поэтому рейтинги по-прежнему имели значение как штамп законности, как бы глупо это ни было, учитывая, что этим агентством владели те же люди, кого оно оценивало. Поэтому сейчас, как и всегда, можно было получить рейтинг AAA не за субстандартную ипотеку, очевидно плохую, но за подводную, явно гораздо лучшую! А о том, что вся подводная собственность была в некотором смысле крайне субстандартной, не упоминалось вовсе — говорилось лишь, что это один из аспектов очень прибыльных рисков.
Очередной пузырь, скажете вы, и будете правы. Но люди слепы, когда находятся внутри пузыря, — просто не видят его. И это очень круто, если вы знаете угол обзора, который позволит вам замечать сам пузырь. Страшновато, конечно, но и круто — ведь вы можете хеджировать, исходя из этого знания. Можете открывать короткие позиции. Можете, как я выяснил, сделав это, изобрести пузыревый инвестиционный инструмент, основанный более-менее на случайности, продавать его людям и смотреть, как он приобретает значимость. Все это время понимая, что он превращается в пузырь, шортить его, готовясь к моменту, когда он лопнет.
Мошенничество? Нет. Пирамида? Ничуть! Только финансы. Все как есть законно.
Так предыдущие полгода я изучал статистику с береговых линий мира, пытался просчитать все тренды, гадал по чайным листьям, читал технические журналы, изучал многое, даже городские легенды. И пришел к убеждению, что момент, когда пузырь должен был лопнуть, уже близился. В некоторых регионах, таких как старый добрый Манхэттен, наблюдался огромный приток технологических инноваций, человеческого капитала и денежных ресурсов, и мы уже готовились освоить межприливье и выжать из него все что можно. Но бо́льшая часть мира была далека от этих совершенств, и в результате там межприливье разрушалось быстрее, чем его восстанавливали. С начала Второго толчка прошло примерно пятьдесят пять лет, с окончания — сорок, и по всему миру строения испускали дух и рушились навсегда. Маленькие строения, крупные, небоскребы — последние падали с мощным всплеском, так, что рынок содрогался от последствий. Однако мы успевали подогнать ИМС, обыграть получившийся толчок и получить еще немного очков на свой счет — и после этого пузырь продолжал раздуваться дальше. Только казалось, будто всему миру грозило катастрофически накрыться крышкой. И чем больше я шортил, тем больше помогал пузырю лопнуть.
Что могло быть тревожнее и круче этого?
И я собирался на пятничные посиделки с Джоджо, а потом, возможно, мы с ней побудем на реке, в полуночный прилив, при полной луне, идеально! «О! О!»
Я вышел с работы и пожужжал к «Эльдорадо Эквити» на перекрестке. Повернув на Канал-канал, как его любили называть туристы, я обнаружил его загруженным обычным дневным трафиком: моторные лодки стояли корма к носу, борт к борту, так что за ними и воду было тяжело разглядеть. Можно было перейти канал по лодкам, даже без необходимости куда-то перепрыгивать, и некоторые продавцы цветов так и поступали.
Джоджо ждала на пристани своего здания — я почувствовал, что мое сердце забилось быстрее. Я «поцеловал» пристань правым бортом и поздоровался:
— Привет.
— Привет, — сказала она, бросив быстрый взгляд на запястье, но я прибыл вовремя, и она кивнула, будто признавая это. Затем грациозно прошла по палубе к кабине, и мне, глядевшему на нее из-за руля, казалось, будто ее ноги тянулись бесконечно.
— Как насчет устричного бара на 40-м рифе?
— Звучит неплохо, — сказала она. — А у тебя есть шампанское на этом прекрасном судне?
— Конечно, — ответил я. — А что празднуем?
— Пятницу, — ответила она. — А еще я сделала маленькую меценатскую инвестицию в жилье в Монтане, и, кажется, очень удачно.
— Молодчина! — похвалил я. — Уверен, народ там очень обрадуется.
— Это точно, обрадуется.
— Шампанское в холодильнике, — сказал я, — или хочешь сама порулить?
— Конечно.
Я нырнул вниз и вернулся с четвертью[159].
— Боюсь, у меня только четвертинки есть.
— Ничего страшного, все равно скоро будем на 40-й.
— И то правда.
Мы оба работали, как обычно, допоздна, и до заката оставалось всего полчаса. Я прожужжал по Западному Бродвею к 14-й, а потом повернул на запад. Пока мы пробирались по залитому солнцем каналу в плотном транспортном потоке, я открыл бутылочку шампанского.
— Очень приятное, — сказала она, сделав глоток.
Вечернее солнце сверкало на беспокойной воде, переливаясь мириадами оранжевых отблесков на черном покрывале. Очередной штрих «новой Венеции», и мы выпили за это, пока тащились со скоростью транспортного потока. Отражающийся от воды свет заливал Джоджо лицо, и создавалось ощущение, будто мы стоим на грандиозной сцене и играем пьесу перед богами. И вновь я испытал то неизведанное чувство, что поднималось у меня из глубины горла; казалось, будто сердце разбухало в груди; пришлось проглотить вставший в горле ком. Это был словно какой-то страх — неужели кто-то может настолько меня привлечь? Что, если в самом деле я с кем-то сумею по-настоящему сблизиться?
Затем мой браслет издал первые три ноты «Фанфар обыкновенному человеку», и я недовольно проверил, что случилось, и только после этого понял, что надо было сразу его отключить. Но уже успел увидеть: в той высотке, что упала в Челси, погибли десятки человек, а может, и сотни.
— О нет! — воскликнул я, не сдержавшись.
— Что?
— Это же то здание в Челси, которое обрушилось. Там находят тела.
— Ой, и правда ужас. — Она отхлебнула еще. — Твой ИМС еще не отрос обратно?
— Почти.
— Хочешь поехать посмотреть?
Кажется, я секунду простоял с разинутым ртом. Посмотреть я вроде и хотел, но в то же время и нет. Вообще-то мне было важно оставаться в курсе свежих событий межприливья, поскольку следовало вылезти из пузыря до того, как он лопнет. Но неужели он лопнет только из-за того, что эта высотка повторила номер с Маргарет Хэмилтон?[160] К тому же я ехал в устричный бар с Джоджо Берналь и не хотел, чтобы она думала, будто сейчас для меня существовало что-то более важное.
Но пока я обо всем этом размышлял, она рассмеялась надо мной.
— Давай, поехали, — сказала она. — Это почти по пути.
— Действительно.
— Или ты думаешь, что, если это ключевое событие, тебе одному надо нажать на кнопку, чтобы выйти?.. Ты готов двигаться быстро?
— У меня счет на наносекунды, — ответил я гордо и повернул на Западный Бродвей.
Когда мы поднялись к 27-й, на «водомерке» стало не очень удобно, потому что из-за крыльев ее сносило в сторону чуть ли не на пять футов. К счастью, прошла всего пара часов после максимального прилива, и это позволило мне выдержать курс на север, прежде чем повернуть на запад.
Когда мы подобрались ближе к месту крушения, к привычной аммиачной вони приливной зоны добавился другой запах, возможно, креозота, с нотками асбеста, треснувшей древесины, разломанных кирпичей, раскрошенного бетона, покореженной ржавой стали и затхлого воздуха заплесневелых комнат, разбившихся, будто тухлые яйца. Да, упавшее межприливное здание. У них всегда такой характерный запах.
Я замедлил ход. Закат разливал повсюду свой горизонтальный свет, придавая каналам и зданиям глянцевый вид. На каждом здании виднелось узкое сливное отверстие. Да, межприливье — зона неопределенности и сомнения, область риска и наград, побережье, принадлежавшее неорганизованной общественности. Продолжение океана, в котором каждое здание было как пригвожденный к своему месту корабль, который, как все надеялись, не разломится.
Но одно из них все-таки обвалилось. Не чудовищный небоскреб — всего одна из двадцатиэтажек к югу от старого почтового отделения. Теперь потребительская стоимость трех других, которая рухнула в момент падения этой, зависела от того, удастся ли определить причину, почему это произошло. Сделать это всегда было непросто, и такие обрушения здорово олицетворяли сам рынок. Они нередко случались просто так, в ответ на какие-то невидимые потрясения. Я рассказал все это Джоджо, и она, поморщившись, кивнула.
Мы медленно пожужжали вверх по 7-й, оглядывая разгромленные улицы. Проходить так близко было опасно — в каналах теперь валялись груды хлама, который можно было задеть. Это было отчетливо видно там, где он аж торчал над поверхностью, и почти явно — где черную воду беспокоили ряби и воронки, тогда как по всему району отлив уносил воды на юг. Остальные же участки канала выглядели пригодными для прохождения и едва ли могли повредить корпус. Так что я осмотрел разрушения с нескольких каналов по очереди, проплывая издали, где, как считал, было безопасно, а потом повернул обратно.
Было ясно, что высотка упала жестко, смяв, наверное, половину своих этажей, а потом рассыпавшись на юг и на восток. Остатки плоской крыши так покосились, что мы видели все водные резервуары и зелень, что росла в ее садах. Наверное, все это слишком много весило, хотя такое становилось очевидным лишь после. Спасатели в характерных едко-желтых и оранжевых одеждах осторожно осматривали то, что осталось от пожарных катеров, патрульных лодок и тому подобного.
Множество более мелких зданий оказались либо раздавленными обломками высотки, либо опасно покосились. Там, где обрушились наружные стены, стали видны комнаты, пустые или обставленные мебелью, но в любом случае производящие жалкое впечатление.
— Да тут весь район разнесло! — воскликнула Джоджо.
Я сумел лишь кивнуть в ответ.
— Много там, наверное, погибших.
— Говорят, да. Хотя кажется, многие дома были пусты. — Я повернул и направился обратно к 7-й. — Давай подумаем над этим в 40-м рифе. Я хочу выпить.
— И поесть устриц.
— Точно.
Я рулил к 7-й, но, когда мы проходили мимо 31-й, я услышал крик:
— Эй, мистер! Эй, мистер!
— Помогите!
Это были те двое мальчишек, в которых я чуть не врезался к югу от Бэттери.
— О нет, — проговорил я и не стал сбавлять ход.
— Стойте! Помогите, помогите!
Вот засада. Нужно было не обращать внимания и жужжать мимо, но Джоджо посмотрела на меня изумленно, явно не понимая, почему я рулил дальше, игнорируя такую прямую просьбу. А мальчишки держали под руки старика — меньше их ростом и на вид совершенно разбитого. Как будто ему отказали ноги. Они все промокли, лицо у одного из парней было все в грязи.
Я выключил мотор.
— Эй, вы что там делаете, пацаны?
— Попали под крушение!
— У мистера Хёкстера обрушился дом!
— А-а.
— У нас браслеты промокли и отключились, — продолжил высокий, — и мы шли к вапо. Можно нам позвонить с вашего?
— Можете подвезти нас? — предположил более мелкий и наглый.
Старик между ними просто смотрел через плечо на свой район и казался совсем опустошенным.
— С вашим другом все хорошо? — спросила Джоджо.
— Со мной нехорошо! — воскликнул старик, не оборачиваясь на нее. — Я все потерял. Остался без своих карт.
— Каких карт? — спросил я.
— У него была коллекция, — ответил мелкий. — Все виды карт США и чего угодно. И в основном Нью-Йорка. Но сейчас его нужно куда-то отвезти.
— Вы ранены? — спросила Джоджо.
Старик не ответил.
— Он устал, — ответил высокий парень. — Мы много прошли.
Я заглянул Джоджо в лицо и сказал:
— Ладно, залезайте на борт.
Они устроили у меня в кабине такой же беспорядок, как и в моих планах. Я предложил отвезти их обратно к дому старика, думая, что, раз вечер уже перегажен, я могу уже совсем удариться в благотворительность, но все трое разом покачали головами.
— Мы попробуем вернуться туда позже, — сказал мелкий. — Но пока нам нужно отвезти мистера Хёкстера туда, где он сможет высушиться и все такое.
— Это куда?
Они пожали плечами.
— Может, в Мет? Владе знает, что нужно делать.
— Вы живете в Мете на Мэдисон-сквер? — спросила Джоджо удивленно.
— В том районе, — сказал мелкий, глядя на нее. — А вы живете во Флэтайроне, да?
— Да.
— Правда? — переспросил я.
— Да, — повторила она.
— Так мы соседи! — воскликнул я. — Разве я об этом знал?
— Я думала, да.
К этому времени я совсем запутался и пытался это осмыслить, и, конечно, это было видно. Наверное, я просто не упоминал, где жил, мы больше говорили о работе, и я не знал, где жила она. После той ночи у острова Говернорс я отвез ее в офис, как она просила, и подумал, что она жила в том же здании. А сам потом поплыл домой.
— Так можно мне ваш браслет? — спросил мелкий у Джоджо. Она кивнула и протянула руку, а он набрал на нем нужный номер и сказал вслух: — Владе, у нас промок браслет, но, может, разрешишь нам обсушиться у тебя в офисе? С нами еще друг, сегодня обрушилось здание, где он жил.
— Я как раз думал, не туда ли вы направились, — донесся голос управляющего из браслета Джоджо. — Вы сейчас где?
— На перекрестке 31-й и 7-й, нас подобрал мужчина на зуммере, который живет в вашем здании.
— Это еще кто?
Ребята посмотрели на нас.
— Франклин Гэрр, — назвался я.
— Ах да, привет. Я тебя знаю. Так что, привезешь их в здание?
Я посмотрел на Джоджо и сказал в свой браслет:
— Да, можем привезти. С ними друг, которому нужна помощь. У него обрушился дом, когда упала та высотка в Челси.
— Жалко. Я его знаю?
— Мистер Хёкстер, — сказал мелкий. — Мы были у него в гостях, когда это случилось.
— Так, ладно, приезжайте, и посмотрим, что можно сделать.
— Хорошо, — ответил я. — До встречи.
Я направил «клопа» к Бродвею, а потом по широкому каналу сквозь вечерний трафик в сторону Мета, против своего желания, но не подавая вида. Это была жалкая замена тому, что я задумал на этот вечер, но что тут поделаешь? Пока с наших потерпевших на пол кабины падали черные капли, лодка двигалась низко над водой, сильно наклоняясь набок. Я вел ее через плотный вечерний поток. Для малых лодок существовало правило: три корпуса — три человека. Но не в этот вечер.
Наконец мы пересекли бачино Мэдисон-сквер и добрались до входа в эллинг Мета. Там остановились, дожидаясь, пока управляющий даст знак заходить внутрь. У меня не было ни малейшего желания бесить его с этим зверинцем на борту.
Он высунул наружу голову и кивнул:
— Заходите. Вы, ребята, выглядите, как мокрые крысы.
— А мы видели, как крысы оттуда уплывали!
— Когда большое здание рядом с домом мистера Хёкстера обрушилось, нас окатило водой!
Управляющий мрачно покачал головой — он часто так делал.
— Роберто и Стефан, разносчики хаоса.
Им понравилась эта шутка!
— Вы можете впустить мистера Хёкстера в какую-нибудь времянку? — спросил один из мальчиков. — Ему нужно согреться и помыться. Хотите поесть и отдохнуть, мистер Хёкстер?
Старик кивнул. Он все еще был как в тумане. Оно и понятно: люди, которые ютились в межприливье, обычно не имели других квартир.
Управляющий с сомнением покачал головой:
— У нас нет места, вы знаете. Это надо с Шарлотт разговаривать.
— Как всегда, — сказал мелкий.
Джоджо, казалось, все это приносило удовольствие, но я не понимал почему.
— Она придет примерно через час, — сказал управляющий. — А пока идите в ванные возле столовой, помыться можно там. Я узнаю, получится ли у Хелоиз найти, где ему поселиться… на случай, если Шарлотт разрешит.
Я прожужжал в эллинг, и все сошли с лодки. Мальчишки повели своего престарелого друга вверх по лестнице, где была столовая, а я посмотрел на Джоджо.
— Ну что, поедем? — предложил я.
— Раз уж мы здесь, — отозвалась она, — я бы сходила во Флэтайрон переодеться. Да и, может, здесь поедим? Что-то я устала.
— Хорошо, — согласился я скрепя сердце. Она была уже не в том настроении, в каком я забрал ее с работы, и я не знал почему. Может, это как-то связано с мальчишками или стариком? Или со мной? Это было странно. Мне хотелось, чтобы она вела себя так, как в тот раз. Но оставалось только согласиться с ней и надеяться на лучшее.
Я оставил лодку управляющему, чтобы он убрал ее из прохода, но попросил поставить так, чтобы я мог вскоре быстро на ней выйти — на случай, если Джоджо передумает. Тот поджал губы и подцепил «клопа» краном, ничего не ответив. Не знаю, что в нем находили другие жильцы. Если бы решал я, я бы его уволил. Но решал подобные вопросы не я — потому что я не мог тратить время на многочисленные советы и комитеты, что существовали у нас в здании. Мне хватало и своей работы. И мне просто нравилось снимать квартиру в красивом здании, которое было не очень далеко от работы и откуда я мог каждый день летать на своем «клопе». Я легко мог позволить себе доплату для не состоящих в кооперативе, пусть та и была бесстыдно чрезмерной и предназначалась для того, чтобы обдирать временных жильцов вроде меня. Я надеялся, что кто-нибудь все-таки оспорит в суде эту систему с удвоением цены, которая казалась мне крайне вредной и, возможно, незаконной, но никто на это не шел.
И пока я, негодуя из-за сорванного вечера, ждал, когда Джоджо вернется из Флэтайрона, мне пришло в голову, что ни у кого из тех, кто мог бы потратить свое время на разбирательство с этим несправедливым правилом, не хватало денег даже на оплату аренды в этом здании. Правление устанавливало расценки, не считаясь с арендаторами, не состоявшими в кооперативе, и это было умно́ — наверняка с подачи той женщины, председателя, известного борца за социальную справедливость. Здесь, в кооперативе, была ее основная работа. Помешанная на контроле не меньше управляющего, эта женщина председательствовала не знаю сколько лет, но много — она уже была во главе кооператива, когда я сюда переехал. Ясно, что они с управляющим на короткой ноге.
И — о чудо! вот она, собственной персоной! Разговаривает с мальчишками и стариком. Шарлотт Армстронг, безвкусно одетая и изможденная, напряженная и недовольная. Это довершило мой день. Я проследовал за ними в столовую, держась поодаль, чтобы не пришлось присоединиться к ним раньше, чем это станет необходимым. Но затем у входа в общую комнату появилась Джоджо — пройдя по крытым переходам, соединявшим Мет с Уан-Мэдисоном[161] и Флэтайроном, по крайней мере я так подумал. Еще не заметив меня, она направилась к ребятам, поэтому у меня не осталось выбора: пришлось идти к ним.
Я поздоровался, и председатель отнеслась ко мне очень мило, и Джоджо обратила на это внимание. Я был вынужден невинно поднять брови, а потом признать, что все было правдой: я снова спас «портовых крыс» от мрачной участи.
— Может, поедим? — предложил я, уже изнывая от голода, и часть присутствующих кивнула. Остальные продолжили расспрашивать обездоленного старика из Челси, как тот себя чувствовал. Шарлотт и Джоджо прошли за мной в столовую, и, слушая, как они общались, я показал служащему свою мясную карту. Разговор у них выходил довольно натянутый и неловкий: соцработник и финансист — не лучшая пара. В очереди вокруг нас я видел много знакомых лиц и много незнакомых тоже. В здании жило слишком много людей, чтобы знать всех, пусть даже их лица зачастую казались знакомыми.
Служащий считал мою карту, и я укатил поднос с карнитас и тортильями. Чтобы получить в этой столовой хоть какое-нибудь мясо, за него нужно было поработать — это был способ склонить побольше людей к вегетарианству и сохранить достаточно мяса для остальных, потому что лишь немногим было по силам раскормить поросенка, а потом убить его, пусть даже нашими супергуманными пистолетиками, обеспечивающими им мгновенную смерть. Многие люди становились донельзя человечными и решали, что проще есть искусственное мясо, либо вообще стать вегетарианцами, либо есть где-нибудь в другом месте, когда хочется мяса.
Я сам путем прямого эксперимента выяснил, что, хоть свиньи, выращенные на ферме, всегда кажутся очеловеченными — особенно тем, кто их вырастил, — это ничуть не останавливало моей убийственной руки. Потому что если вы принимаете свинью за человека, то этот человек должен быть чрезвычайно уродливым и наверняка окажется благодарен, если вы избавите его от страданий. Обычно я представлял вместо свиней управляющего или своего дядю, а потом, на неделе, наслаждался их вкусом. И никаких угрызений совести — ведь, перенеся их с фермы на тарелку, я лишь сделал им благо. Без меня и других плотоядных вокруг они даже не существовали бы, а так прожили прекрасные два года, и их жизнь была лучше, чем у многих людей в этом городе.
— Опять мясо ешь? — спросила Джоджо, когда мы встретились у стойки с салатами.
— Да, опять.
— А ты выполняешь все требования на мясном этаже?
— Выполняю. И поэтому оно кажется мне более настоящим, более заслуженным. Прямо как работа трейдером, не находишь?
— Не нахожу.
— Да шучу я.
Конечно, с моей стороны было довольно глупо шутить о работе, учитывая обстоятельства этого вечера, но я частенько говорил не думая, особенно после долгих часов перед экраном. Когда я заканчиваю эти сессии, мой самоконтроль ослабляется, и тогда с губ может сорваться что-нибудь странное. Я не раз замечал это по вечерам. И сейчас я приказал себе немного остыть и проследовал за Джоджо к нашему столику, вновь очарованный ее плечами и струящимися по спине волосами. Черт бы побрал тех пацанов!
Мы все собрались за одним столом: мальчишки со своим престарелым другом, Джоджо, Шарлотт, я и управляющий, которого звали Владе, что казалось мне очень подходящим именем — как Влад Колосажатель, тот душегуб, средневековый князь Валахии. Нас было многовато, чтобы вести за столом общий разговор, особенно при том, что в большой столовой находились еще сотни человек и поэтому стоял шум. И при том, что группа играла в углу «Музыку для восемнадцати музыкантов» Райха, выстукивая ложками разного размера и напевая что-то бессловесное. Тем не менее все принялись расспрашивать старика, как тот себя чувствовал, и Шарлотт, выслушав его историю и недовольно сощурившись — несомненно, размышляя о нулевом или даже отрицательном количестве вакансий в нашем здании, — предложила ему остаться временно, до тех пор, пока он «не сможет вернуться к себе или не подыщет что-нибудь более подходящее».
— А он не может просто остаться здесь? — спросил у нее мелкий.
— У нас все занято, вот в чем беда, — ответила Шарлотт. — И ожидающих целая очередь. Поэтому я могу предложить только что-нибудь из временных помещений. Хотя и они забиты, и жить долгое время там не очень удобно.
— Лучше, чем ничего, — сказал мелкий. Его звали вроде бы Роберто. Либо Роберто, либо Стефан.
— А старый его дом совсем плох? — спросил я, проявляя интерес к разговору.
Старик поморщился. Высокий мальчик, вроде бы Стефан, ответил:
— Он наклонился очень конкретно.
Старик, все еще не оправившийся от потрясения, издал стон.
— Давайте-ка я принесу вам выпить? — спросил его я.
Джоджо этого будто не заметила, но Шарлотт посмотрела на меня с признательностью, когда я поднялся из-за стола. Я собирался заодно налить что-нибудь и себе. Старик кивнул, когда я взял его стакан.
— Красного вина, спасибо, — сказал он.
Ему предстояло научиться избегать красного вина, если он собирался пробыть здесь больше двух дней, и разве что обходиться только его вяжущими таннинами. Но я кивнул и отошел наполнить его стакан красным вином и свой — винью-верде. И тот и другой напитки производились в маленьком винограднике Флэтайрона, который живописно свисал с обеих длинных сторон здания. Но верде там было гораздо приятнее, чем их же шасла. Вернувшись с двумя стаканами, я спросил:
— Еще кому-нибудь набрать, пока я не сел?
Но все слушали, как старик описывал крушение своего дома, и лишь отрицательно покачали головами.
— Самое главное — забрать мои карты, — сообщил он, глядя на сидевших по бокам от него мальчиков. — Они в шкафах у меня в гостиной. У меня есть карта командования и куча других. Нельзя, чтобы они промокли, поэтому чем быстрее, тем лучше.
— Мы пойдем туда завтра, — заверил его Роберто, слегка кивнув престарелому другу, будто бы говоря: «Сейчас об этом не надо говорить».
Я задумался: с чего бы это? Может, они просто не хотели, чтобы Владе думал, что они решили вернуться в межприливье? И в самом деле, управляющий насупился, но высокий, увидев это, сказал:
— Да ладно вам, Владе, мы там каждый день бываем.
— Сейчас, когда здание рухнуло, это совсем другое, — ответил тот.
— Мы знаем, поэтому будем осторожны.
Пока они успокаивали управляющего и старика, Шарлотт и Джоджо решили познакомиться поближе.
— И чем вы занимаетесь? — спросила Джоджо.
Шарлотт нахмурилась:
— Работаю в Союзе домовладельцев.
— Значит, занимаетесь тем же, что сейчас сделали для мистера Хёкстера.
— Более-менее. А вы?
— Я работаю в «Эльдорадо Эквити».
— Это хедж-фонд?
— Верно.
Шарлотт не удивилась. Она провела быстро переоценку Джоджо, посмотрела на ее тарелку.
— И как, интересно?
— Да, пожалуй. Я занимаюсь финансами в проекте восстановления Сохо, и дела идут очень неплохо. Не удивлюсь, если кто-нибудь из ваших жильцов поселится там, ведь там есть сектор для людей с низкими доходами. Еще год назад там стоял только каркас, как и во всем том районе. Нужны немалые вложения, чтобы вернуть затопленный район к жизни.
— Действительно, — отозвалась Шарлотт, слегка сощурившись. Она будто бы готова была согласиться, особенно учитывая то, чем занималась сама. Городу всегда требовалось больше жилья, чем у него было, и в первую очередь это касалось затопленной зоны.
— Погодите, я слышу, вы положительно отзываетесь об инвестиционном финансировании, — вмешался я. — Мне нужно записать это себе в браслет.
Шарлотт сверкнула на меня недобрым взглядом, Джоджо посмотрела неодобрительно. Тогда я переключился на старика.
— Вы выглядите уставшим, — заметил я ему. — Может, вам помочь добраться до вашей комнаты?
— Мы насчет этого еще не определились, — сказала Шарлотт.
— Так, может, пора? — предположил я.
Она взглянула на меня так, что стало ясно: удержаться от закатывания глаз ей удалось только благодаря недюжинному контролю над мышцами.
Я улыбнулся.
— В капсулу в садах? — предложил я.
— А это уже не «место происшествия»? — спросил Владе.
Шарлотт отрицательно качнула головой.
— Они там уже сделали все, что им было надо. Джен сказала, можно снова ею пользоваться. Но там разве тепло?
— У меня в комнате был мороз, — сказал старик. — Мне все равно.
— Тогда ладно, — согласилась Шарлотт. — По крайней мере, этот вариант самый простой.
Мальчики беспокойно переглянулись. Возможно, они не хотели, чтобы на них возложили обязанность жить вместе с их другом. Шарлотт словно не замечала их беспокойства. Возможно, они жили в этом здании или где-то поблизости без ее ведома. Сейчас было не время их спрашивать. У меня возникло ощущение, что любое мое замечание за этим столом не будет воспринято хорошо, и лучшей для меня перспективой было доесть и сбежать — разумеется, найдя тому достойное оправдание.
Моя тарелка была пуста, старика — тоже. Вид у него был убитый.
— Я помогу вам туда подняться, — проговорил я, вставая из-за стола. — Идемте, пацаны. — У тех тарелки опустели уже в считаные секунды после того, как они сели. — Завершите начатое.
Владе кивнул им, а потом присоединился к нам, когда мы направились к лифтам, оставив двух женщин.
Но прежде чем идти к лифтам, я неуверенно задержался возле Джоджо и спросил ее:
— Увидимся позже?
Она сдвинула брови:
— Я устала, скоро, наверное, пойду домой.
— Хорошо, — ответил я. — Я зайду, когда мы закончим. Может, еще тебя застану.
— Я скоро поднимусь к вам, — сообщила Шарлотт. — Хочу посмотреть, как вы там устроитесь.
В общем, вечер был испорчен. Более того, все шло плохо почти все это время, судя по лицу Джоджо, и меня это встревожило не на шутку. Требовалось внести коррективы, но какие именно? И из-за чего?
Утонуть, промокнуть, погостить у Дейви Джонса[162] в шести саженях под водой, пропитаться, пропитаться полностью, заплесневеть, завонять, перепачкаться, поплескаться, побултыхаться, посерфить, пободисерфить, понырять, попить, напитаться, нырнуть с аквалангом, погрузиться, позаниматься хай-дайвингом, окатиться водой, напиться, облиться, увлажниться, попасть под струю, подышать с трубкой, поплавать на байдарках, поплавать на спине, подвергнуться пытке водой, взять в рот кляп, задержать дыхание, побывать в трубе, погрузиться на батискафе, принять ванну, помыться в душе, поплавать, поплавать с рыбами, порезвиться с акулами, поболтать с моллюсками, поваляться с лобстерами, побеседовать с Ионой, побывать в животе у кита, порулить с рыбой-лоцманом, полевиафанить, отрастить плавники, наклюкаться, окунуться, облепиться моллюсками, отлепить от себя моллюсков, засолиться, залезть в рассол, шлепнуться о воду животом, потралить, порыскать на дне, подышать водой, съесть воду, спустить воду, постираться в машинке, сесть в субмарину, уйти на глубину, опуститься на дно океана, всосать его, всосать воду, подышать водой, подышать H2O, сжижиться, раствориться, расплющиться, облиться, пролиться, обрызгаться, опи́саться, опи́сать, попасть под «золотой дождь», углубиться, превратиться в эмульсию, закрыться раковиной, стать устрицей, соскребнуться ракелем, растопиться, растаять, стать бескрайним, отложиться глубинной бомбой, подорваться торпедой, насытиться, принять ванну, ороситься, впасть в реку, впасть в ручей, наводниться, побыть Ноем, погрузиться на подводной лодке, универсально раствориться —
ad aqua infinitum[163].
То, что Первый толчок проигнорировало целое поколение людей с унцией мозга, — это миф. Впрочем, как и большинство мифов, он имеет под собой некоторые реальные основания, которые затем были преувеличены. Заключаются они в том, что Первый толчок поверг людей в глубокий шок — а как могло быть иначе, если уровень моря за десять лет поднялся на десять футов? Этого уже было достаточно, чтобы исказить береговые линии по всему миру, а также доставить серьезные неудобства всем крупнейшим дерьмовым портам и их дерьмовой торговле. Торговле контейнерами, которые миллионами циркулировали на дизельных кораблях и грузовиках, перемещавших все, что нужно было людям, что производилось на одном материке и потреблялось на другом. Торговцы искали наивысшей прибыли, только прибыль заботила людей того времени. Таким образом, само игнорирование последствий горения углерода высвободило лед, что привело к повышению уровня моря. А это повышение и нарушило мировую систему сбыта и вызвало упадок, нанесший еще больший ущерб тому поколению, что столкнулось с миграционным кризисом. А кризис тот, если выразить его в популярной в то время единице, оценивался в пятьдесят ураганов «Катрина». Приятного было мало, но еще меньше приятного в полном разладе мировой торговли. Так что да, Первый толчок стал катастрофой высшего порядка, привлек внимание и, разумеется, повлек перемены. Люди перестали сжигать углерод, хотя до толчка считали, что, конечно, откажутся сжигать его, но не сейчас, когда-нибудь. Они, образно говоря, закрыли дверь в конюшню в ту же секунду, когда из нее сбежали лошади. Четыре лошади, если точнее.
Но было, конечно, поздно. Глобальное потепление, начавшееся задолго до Первого толчка, к тому времени уже было не остановить никакими силами. Поэтому, несмотря на «изменение всего», несмотря на обезуглероживание ускоренными темпами, какими его следовало провести пятьюдесятью годами ранее, их все равно поджаривало, как жуков на сковородке. Даже забрасывание в атмосферу миллиардов тонн диоксида серы (имитация извержения вулкана, чтобы преломить немалую долю солнечного света и снизить температуру на один-два десятка лет), что было проделано в 2060-х — к большой радости и/или со скрежетом зубов, — оказалось недостаточным, чтобы остановить потепление. Тепло уже достигло глубин океана и за короткий срок никуда бы не делось — как бы настойчиво люди ни пытались играть в глобальный термостат, воображая, что наделены божественной силой.
Именно океанское тепло растолкало Первый толчок, а позднее привело и ко второму. Сейчас некоторые говорят, что не знали, не ожидали этого, но нет — всё они знали. Палеоклиматологи посмотрели на ситуацию и увидели, что уровень CO2 взлетел с 280 до 450 частей на миллион менее чем за 300 лет — быстрее, чем когда-либо за пять миллиардов земной истории (можем мы тут сказать «антропоцен», ребята?). Тогда они изучили геологическую летопись на предмет ближайших аналогов столь беспрецедентного события и сказали: «Ого! Срань господня! Народ, уровень моря поднимается! В эемский период[164] температура выросла вдвое меньше, чем у нас сейчас, и это сразу же вызвало быстрый и значительный подъем уровня моря!» А потом вместили это во фразу, которую уместно было бы наклеить на бампер: «Рекордный выпуск CO2 вызовет существенный подъем уровня моря!» Они публиковали статьи, кричали и размахивали руками; особенно практичные и рассудительные писатели-фантасты выпустили несколько мрачных книг о возможных последствиях, а остальная часть цивилизации продолжала поджигать планету, как «Горящего человека»[165]. Правда. Вот насколько тех болванов заботили их внуки, вот насколько они верили своим ученым, при том, что при малейшем проявлении простуды тут же бежали за помощью к ближайшему из них, то есть доктору.
Что ж, ладно, ведь нельзя же как следует представить катастрофу, пока она не случится. У людей для этого просто неподходящий склад ума. Если бы можно было, вас бы постоянно парализовало от страха — ведь бывают и гарантированные катастрофы, нависающие над людьми и неотвратимые (например, смерть). Поэтому эволюция любезно создала вам расположенное в стратегическом месте слепое пятно в сознании — неспособность вообразить будущие несчастья в правдоподобном ключе. Благодаря ему ваш организм может продолжать функционировать, каким бы бесцельным это функционирование ни было. Это апория, как сказали бы греки и находящиеся среди нас интеллектуалы, — «не-видение». Так что это хорошо. Полезно. Только катастрофически ужасно.
В общем, в 2060-х вслед за Первым толчком люди столкнулись с большим упадком, и, конечно, в том поколении встречались такие, примерно один процент от общего населения, которые по чистой случайности перенесли трудности довольно неплохо. Они считали все это актом созидательного разрушения, равно как и все дурное, что их не касалось. Чтобы справиться с бедой, всем людям, по их мнению, требовалось просто взять с них пример и смириться с необходимостью жесткой экономии — чтобы бедные стали еще беднее, — и признать полицейское государство с широкой свободой слова и сумасбродным укладом, где мягко стелют, да жестко спать, — и вуаля! И шоу будет продолжаться! Людей так просто не возьмешь!
Но притормозите немного — и те из вас, кому не терпится вернуться к повествованию о похождениях отдельных людей, могут перелистнуть сразу к следующей главе, — притормозите, читатели с более широким кругозором и большей гибкостью ума, и задумайтесь, почему вообще Первый толчок случился. Диоксид углерода захватывает тепло в атмосфере вследствие хорошо изученного парникового эффекта; он закрывает промежуток в спектре, где отраженный свет возвращался в космос, и преобразует его в тепло. Это как продержать окна в машине закрытыми весь жаркий день, вместо того чтобы чуть приспустить их. Наверное, этого достаточно для объяснения, если вы еще не уловили суть. Так вот, это захваченное в атмосфере тепло легко преобразуется и естественным образом попадает в океан, нагревая воду. Та циркулирует, и со временем нагретая поверхностная вода опускается глубже. Не на самое дно, вовсе нет, просто глубже поверхности. Само тепло слегка расширяет воду в океане, чуть-чуть поднимая уровень моря, но это не самое главное. Самое главное — эти более теплые течения циркулируют повсюду, в том числе вокруг Антарктиды, которая представляет собой, по сути, большой ледяной торт. Очень большой ледяной торт. Если этот лед растопить и наполнить получившейся водой океан (хотя она так и так туда попадет), уровень моря поднимется на 270 футов выше, чем был в начале голоценовой эпохи.
Растопить весь лед Антарктики — это большое дело, и быстро это не произойдет, даже в антропоцен. Но всякий антарктический лед, соскальзывающий в океан, уплывает прочь и оставляет за собой еще больше места для соскальзывания. А в XXI веке, как и за три-четыре миллиона лет до этого, много льда в Антарктиде было нагромождено на склонах бассейнов, то есть в гигантских долинах, что клонились прямо в океан. Лед скатывается вниз так же плавно, как вода, только медленнее; хотя если он скатывается поверх слоя жидкой воды — то не так уж и медленнее. Так вот, весь этот лед, нависавший над краем океана, оставался на месте и не соскальзывал слишком быстро, потому что на уровне воды или сразу под ним находились ледяные опоры, которые фактически его удерживали. Они лежат прямо на земле, придавленные собственным весом, образуя, по сути, длинные дамбы, опоясывающие всю Антарктиду, — дамбы, удерживающие огромные бассейны от нависающих сверху льдов. Однако эти опоры на границах огромных ледяных бассейнов держались главным образом благодаря своим передним кромкам, закрепленным под водой у самого берега, и собственному весу, но еще и потому, что цеплялись за скальные шельфы, низко вздымавшиеся в воде. Такие шельфы считались результатом воздействия льда в предыдущие эпохи. Эти внешние края дамб ученые прозвали «опорой опор». Красиво, правда?
Так вот, эти опоры опор были невелики по сравнению с теми массами льда, что они сдерживали, и не были укреплены, а просто лежали себе на мелководье у берегов Антарктиды, этого материка — ледяного торта в десять тысяч футов толщиной и полторы тысячи миль в диаметре. Вот и посчитайте, если среди вас есть любители арифметики, хотя для остальных ответ уже дан выше — уровень океана поднимется на 270 футов. И те быстро нагревающиеся приполярные течения, что упоминались ранее, проходили примерно в километре-двух ниже поверхности, то есть представьте себе, как раз на том уровне, где находились опоры опор. И хотя лед находился на суше или на мелководье, но, когда под него попадает вода, он начинает плавать на поверхности. Как всем нам хорошо известно. Если хотите подтверждения этого феномена, проверьте на своем коктейле.
Итак, первая опора опор отплыла в устье ледника Кука — она сдерживала бассейн Земли Виктории и Земли Уилкса на востоке Антарктиды. В том бассейне одном было достаточно льда, чтобы поднять уровень моря на двенадцать футов, и хотя сразу он съехал не весь, за следующие двадцать лет он соскальзывал быстрее ожидаемого, пока в воде не оказалось больше половины. Лед сходил и просто плыл по течению, быстро тая в соленой воде.
Гренландия, кстати, сыгравшая во всем этом немаловажную роль, тоже таяла все быстрее и быстрее. Ее ледяная шапка была аномалией — она осталась от крупнейшей полярной ледяной шапки времен последнего ледникового периода, но находилась гораздо южнее, что можно было объяснить лишь ее возрастом. По сути, она запоздала со своим таянием примерно на десять тысяч лет, но лежала в огромной ванне из горных хребтов, которые сохраняли ее форму и охлаждались сами. Однако лед таял на поверхности и падал вдоль трещин на дно ледников, где в береговых грядах, как в дырявых ваннах, прорезались крупные каньоны, и в итоге таяли и гряды — примерно в то же время, когда бассейны Виктории и Уилкса обвалились в Южный океан. Вероятно, именно из-за этого таяния льда в Гренландии к юго-востоку от нее в океане образовалась область пониженной температуры. Что могло вызвать там охлаждение океана, удивлялись и спустя десятки лет. Говорили, мол, как загадочно, а потом снова продолжали сжигать углерод.
Таким образом, Первый толчок был вызван прежде всего бассейнами Виктории и Уилкса плюс Гренландией плюс Западной Антарктидой, внесшей менее крупный, но вызвавший последствия вклад: ее бассейны почти полностью находились под водой, вследствие чего у них быстро разрушились опоры и они всплыли на поверхность и унеслись от берега. Столько льда откололось и плюхнулось в воду! Годы крупнейшего подъема, 2052–2061-й, — и вдруг океан разом поднялся на десять футов. О нет! Как такое могло случиться?
Просто сама скорость изменений меняется, вот как. Скажем, скорость таяния каждые десять лет удваивается. Через сколько десятилетий нам хана? Не так уж много. Это как сложные проценты. Или, если помните, как в той старой истории о великом императоре Моголов, который согласился отплатить спасшему ему жизнь крестьянину зернами риса — сначала положив одно, потом два, потом четыре, и так каждый раз удваивая, пока не заполнятся все клетки на шахматной доске. Возможно, отплатить таким образом ему посоветовал великий визирь или главный астроном, а может, и хитрый крестьянин, но непредусмотрительный император сказал, мол, конечно, это очень выгодно, кому нужен этот рис; и начал выкладывать плату, считая зерна, как его научила одна женщина из сербских дервишей. Заполнив пару рядов на доске, он увидел, как его поимели, и приказал отрубить голову то ли визирю, то ли астроному, то ли крестьянину. А может, и всем троим — это было бы как раз по-императорски. Один процент людей звереет, когда их активы оказываются под угрозой.
Вот так произошел Первый толчок. Тот еще вышел сюрприз. А что же Второй, спрашиваете? Не спрашивайте. Это было то же самое, только вдвое сильнее, потому что все уже было ослаблено, ведь тепла стало больше, а океан поднялся. Главным образом он случился потому, что в бассейне Авроры разрушилась опора и его лед стек в Тоттенский ледник. А бассейн Авроры был даже крупнее бассейнов Уилкса и Виктории. Потом уровень моря поднялся на пятнадцать футов, потом на двадцать, и опоры опор ломались по всей Антарктиде. После этого, как говорили, опоры вытолкнуло в океан, и гравитация уже играла со льдом во всех бассейнах Восточной Антарктиды и льдом, лежащим ниже уровня моря в Западной Антарктиде, и он весь быстро таял, встречаясь с водой. И даже когда он еще оставался твердым и плавал у поверхности, часто в форме столовых айсбергов размером с целые страны, он уже вытеснял из океана столько же воды, сколько и после таяния. Почему так — оставим решать читателю; а решив, вы можете выбежать голым из ванной и кричать: «Эврика!»
Следует добавить, что Второй толчок по своему воздействию оказался гораздо хуже Первого: общий подъем уровня моря достиг приблизительно пятидесяти футов. Вот это действительно растрепало побережья по всему миру, вызвав кризис беженцев, оцененный в десять тысяч «Катрин». У берегов проживала восьмая часть мирового населения, и все они были так или иначе непосредственно затронуты, равно как и все рыболовство и аквакультура, приносившие треть всего продовольствия человечества, плюс прибрежное (то есть, по сути, неорошаемое) сельское хозяйство, равно как и транспортировка всех их продуктов судами. А с нарушением мировой торговли, разбитой в пух и прах, появилась и та дребезжащая неолиберальная история мирового успеха о том, как много всего делалось немногими. Никогда еще так много не делалось столь немногими для столь многих!
Все случилось очень быстро, за последние годы XXI века. Апокалипсис, армагеддон — называйте как хотите. Часто использовался термин «антропогенное событие массового вымирания». Конец эры. Хотя с точки зрения геологии скорее конец эпохи, периода или эона, но это нельзя было определить, пока оно не закончится полностью, поэтому выражение «конец эры» останется приемлемым еще порядка миллиарда лет, после чего можно будет изменить название соответствующим образом.
О, конец начала! Созидательное разрушение, так ведь? Установить полицейское государство, еще более жестко экономить, закручивать гайки и жить дальше. Вычистить все — и получить отличную возможность для инвестиций!
Это правда, что недавно затопленные побережья, поначалу брошенные, были быстро заняты вновь отчаявшимися падальщиками, приживальщиками, бродягами и прочими «водяными крысами», как их теперь называли. Таких людей было много, и многие из них были теми, кого вы назвали бы радикализованными своим опытом. И хотя базовые услуги вроде электричества, воды, канализации и охраны порядка исчезли сразу, там оставалась еще инфраструктура — на новом мелководье или в зонах между приливом и отливом. И как неотъемлемая часть естественной человеческой реакции на трагедии и катастрофы тут же начались суды. Многих беспокоил статус затопленной территории, которую следовало признать тем, чем она была фактически и даже, пожалуй, технически, то есть юридически, — она была мелководьем океана, а значит, не могла регулироваться теми же законами, что и ранее, когда она являлась несомненной сушей. Но поскольку там все было разрушено, населению Денвера, к примеру, было все равно, какой статус обретет затопленная территория. Как и населению Пекина, которое могло оглянуться на Гонконг, Лондон, Вашингтон, Сан-Паулу, Токио и прочие города по всему миру и сказать: «О боже! Вот это вам досталось, ну что же, удачи! Мы постараемся помочь всем, чем можем, особенно здесь, у себя в Пекине, но и во всех прочих городах тоже, и по сниженной процентной ставке, если подпишете здесь».
Возможно, некоторые чувствовали, что кое-какими социальными экспериментами на затопленной кромке можно было бы выпустить пар из некоторых разгневанных людей, — социальный пар, благодаря которому, может, даже получилось бы внедрить что-нибудь полезное. Так, выражаясь бессмертными словами Бертольда Брехта, они «отрешили народ и избрали другой», то есть переехали в Денвер и предоставили разбираться со всем «водяным крысам». Эксперимент жизни в сырости. Ждать и смотреть, как справляются эти безумцы, и если все хорошо, то выкупать их. Все как всегда, верно? Вы, воодушевленные авангардисты и смельчаки, и без того это знаете, в каком бы году ни читали это — в 2144, 2312, 3333 или 6666-м.
Так что вот. Трудно поверить, но все это было. Выражаясь чьей-то бессмертной фразой, история — это просто проклятие за проклятием. Только если это сказал Генри Форд, вычеркните. Хотя он сказал, что история — это чушь. А это совсем не одно и то же. Да и вообще, вычеркните и то, и то — все дурацкие и циничные выражения по этому поводу. История — это человечество, пытающееся взять себя в руки. Что, конечно, нелегко. Но, может быть, станет легче, если уделять чуть больше внимания определенным деталям, например собственной планете.
Но хватит уже мне вам рассказывать! Вернемся к нашим отважным героям и героиням!
Поэт Чарлз Резникофф проходил по манхэттененским улицам около двадцати миль в день.
Некий Томас Дж. Кин, 65 лет, прошел по каждой улице, авеню, аллее, площади и дворовой территории острова Манхэттен. Это заняло у него четыре года, за которые он преодолел 502 мили, охватив 3022 квартала. Сначала он прошел по улицам, потом по авеню, потом по Бродвею.
«Почему вы еще не на улице, не боретесь за защиту окружающей среды?»
«Потому что мы боремся за недвижимость», — ответила я.
— Ты читал «В ожидании Годо»?
— Нет.
— А «Розенкранц и Гильденштерн мертвы»?
— Нет.
— А «Поцелуй женщины-паука»?
— Нет.
— А…
— Джефф, хватит. Я ничего не читал.
— Ну, некоторые кодеры читают.
— Да, читают. Я читал «Поваренную книгу R-программиста». И «Все, что вы хотели знать об R». И «R для чайников».
— А мне не нравится R[166].
— Поэтому мне и пришлось столько о нем прочитать.
— Только зачем? Мы не так много им пользуемся.
— Я использую его, чтобы понять, что мы делаем.
— Мы и так знаем, что делаем.
— Это ты знаешь. Или знал. За себя я не так уверен. И вот к чему это нас привело. Так много ли ты на самом деле об этом знал?
— Не знаю.
— Вот видишь.
— Слушай, R никогда бы не объяснил мне, почему мы оказались здесь. Вот что я знаю.
— Да не знаешь ты.
Джефф осуждающе покачал головой:
— Поверить не могу, что ты не читал «В ожидании Годо».
— Годо был кодером, я полагаю?
— Да, пожалуй, что так. Это не раскрывается. Но чаще всего предполагается, что Годо — это бог. Типа кто-то говорит: «Это бог», то есть «God», а кто-то другой: «О!», а если сложить их вместе, будет «Годо». А потом просто добавляешь французского акцента, и все.
— Что-то я не жалею, что не читал эту книгу.
— Ну да, то есть я хочу сказать, сейчас, когда мы здесь, книга не кажется такой уж необходимой. Она кажется лишней. Но ее хотя бы быстро можно прочитать. А здесь мы долго. Сколько мы уже здесь?
— Двадцать девять, кажется, дней.
— Да, это долго.
— А кажется — еще дольше.
— Что правда, то правда. Но это же всего месяц. Бывают еще более долгие сроки.
— Разумеется.
— Но нас ведь должны искать, да?
— Надеюсь.
Джефф вздыхает.
— Я вставил несколько аварийных команд в ту часть, что отправил, кое-какие отложенные крипты, и некоторые из них скоро сработают.
— Но люди и так узнают, что мы пропали. Какой будет тогда толк от твоих призывов о помощи? Они просто подтвердят то, что все уже будут знать.
— Так они будут знать, что мы пропали не без причины.
— И что это за причина?
— Ну, если я не ошибся, это будет информация, которую мы разослали людям, на которых указали.
— Которую ты разослал людям, на которых указал?
— Ну да. Они получат информацию, станут изучать проблему, и, может быть, это приведет их сюда, к нам.
— Сюда, на дно реки.
— Ну, кто бы нас сюда ни посадил, у него наверняка сохранились об этом какие-то записи.
Матт с сомнением качает головой.
— Вряд ли это то, что люди склонны записывать или о чем говорят.
— А что, они просто подмигивают друг другу? Или общаются на языке жестов?
— Вроде того. Понимают друг друга так. Без записей.
— Ну, тогда нам стоит надеяться, что это не так. Плюс у меня вживлен чип, и оттуда исходит сигнал по навигатору.
— И далеко он доходит?
— Не знаю.
— А сам чип большой?
— С полдюйма, может. Его можно нащупать сзади на шее.
— Тогда, может, футов на сто? Если бы ты не был на дне реки?
— А вода ослабляет радиоволны?
— Не знаю.
— Ну, я сделал все, что мог.
— Ты позвонил в Комиссию и не сказал мне — вот что ты сделал. В Комиссию и в какие-то скрытые пулы, если я правильно тебя понял.
— Это была просто проверка. Я же ничего не украл и не сделал такого. Это было все равно что отправить донос.
— Рад слышать. Потому что сейчас мы с тобой сами сидим в скрытом пуле.
— Я хотел проверить, получится ли у нас сделать врезку. И получилось, так что все хорошо. Я даже не уверен, из-за этого ли мы теперь здесь. Мы же писали для них систему безопасности, и я оставил там скрытый канал, которым только мы и могли воспользоваться, и никто другой никак не мог его обнаружить.
— Да, но похоже, ты все равно считаешь, что мы здесь из-за этого.
— Просто я не могу придумать ничего другого, что объяснило бы наше положение. В смысле, я уже давно не доставал сам знаешь кого. И никто не услышал того свистка. Я хотел, чтобы это прозвучало как туманный горн, а получилось как собачий свисток.
— А как насчет тех шестнадцати штрихов к мировой системе, о которых ты говорил? Что, если системе это не понравилось?
— А откуда она могла узнать?
— Ты же вроде говорил, что у системы есть самосознание.
Джефф какое-то время пристально смотрит на Матта.
— Это была метафора. Гипербола. Символизм.
— А я-то думал — программирование. Все программы объединены в какую-то руководящую всеми программу. Вот как ты сказал.
— Как Гея, Матт. Как Гея — это все живое на Земле под воздействием всего прочего, камней, воздуха и остального. Как облако, может быть. Но и то и другое — метафоры. И там, и там на самом деле никого нет дома.
— Ну, если ты говоришь… Но смотри, ты врезаешься, пусть по своему тайному каналу, но уже в следующий момент мы сидим запертые в контейнере, будто в каком-то лимбе. Может, облако убило нас и мы сейчас мертвы.
— Нет. Это было «В поисках Годо». Мы просто в контейнере. Где-то окруженные водой, которая шумит снаружи, и все такое. С плохим питанием.
— В лимбе тоже может быть плохое питание.
— Матт, я тебя умоляю. Ты что, после четырнадцати лет совершенно не буквалистского мышления сейчас решил добить меня метафизикой? Я не уверен, что это вынесу.
Матт пожимает плечами:
— Ну, это так таинственно, только и всего. Очень таинственно.
Джеффу остается на это лишь кивнуть.
— Расскажи мне еще раз, к чему должна была привести твоя врезка.
Джефф выставляет перед собой руку для большей убедительности.
— Я собирался сделать метаврезку, чтобы с каждой сделки, проведенной на ЧТБ, по пункту отчислялось в оборотный фонд Комиссии.
Матт смотрит на друга:
— По пункту со сделки?
— Я сказал «по пункту»? Ну, наверное, по сотой части пункта.
— Если и так. Значит, у Комиссии в оборотном фонде вдруг должен появиться триллион долларов, который взялся неизвестно откуда?
— Это не настолько много. Всего несколько миллиардов.
— В день?
— Ну, в час.
Матт непроизвольно встает с места, глядя на Джеффа, — тот уставился в пол.
— И ты еще думаешь, почему они нас схватили?
Джефф пожимает плечами:
— Это может быть и из-за других моих дел, они, знаешь ли, может, впечатляют даже больше этого.
— Больше, чем воровство по несколько миллиардов долларов в час?
— Это не воровство, а перенаправление. В Комиссию все-таки. Такое вообще, может быть, происходит постоянно. И если так, кто это знает? Знает ли Комиссия? Это надуманные триллионы — деривативы, ценные бумаги, доли во всяких смешанных бондах. Если бы кто-то врезался, если бы врезались постоянно — никто бы не узнал. Просто какие-то счета в налоговой гавани немного бы выросли, и никто бы даже ухом не повел.
— Тогда зачем ты это сделал?
— Чтобы предупредить Комиссию, что такое может произойти. И может, заодно ее профинансировать, чтобы там они смогли разобраться с этой фигней. Нанять кого-нибудь из хедж-фондов, придать закону силу. Создать какого-нибудь шерифа, если на то пошло!
— Так, значит, ты хотел, чтобы они там, в Комиссии, заметили.
— Наверное. Да, хотел. Комиссия — да. Я ведь чего только не делал. А заметили, может, вовсе и не это.
— Не это? А что еще ты делал?
— Устранил все те налоговые гавани.
Матт пристально смотрит на него:
— Устранил?
— Я изменил список стран, куда запрещено отправлять средства. Знаешь же, есть десять стран — спонсоров терроризма, куда нельзя переводить деньги? Так вот, я добавил к этому списку все налоговые гавани.
— Типа Англии?
— Все.
— И как теперь должна работать мировая экономика? Деньги же будут перемещаться, если не будет этих убежищ.
— Так не должно быть. Убежищ не должно быть.
Матт вскидывает руки:
— А еще что ты сделал? Если не секрет, конечно.
— Добавил Пикетти[167] в Налоговый кодекс США.
— В смысле?
— Ввел резкий прогрессивный налог на основные средства. Чтобы все основные средства в США облагались налогом по прогрессивной ставке и она доходила до девяноста процентов для всех хозяйств, имеющих свыше ста миллионов.
Матт делает несколько шагов и садится на свою кровать.
— То есть это как… — Он делает рукой режущее движение.
— Это то, что Кейнс[168] называл «эвтаназией рантье». Да. Он ожидал, что так будет, еще два века назад.
— А разве он не говорил еще, что большинство якобы самых умных экономистов — идиоты, работающие по идеям, придуманным сотни лет назад?
— Что-то такое было, да. И он был прав.
— Да, но сейчас ты занимаешься тем же самым?
— Это казалось хорошей идеей в свое время. А Кейнс времени не подвластен.
Матт качает головой.
— Обезглавливание олигархии — еще это так называют вроде? В смысле, гильотина, да?
— Только в отношении денег, — говорит Джефф. — Им отнимут не голову, отсекут только деньги. Избыточные деньги. У каждого останутся последние пять миллионов. Пять миллионов долларов — это же достаточно, да?
— Денег никогда не бывает достаточно.
— Так только говорят, но это неправда! Через некоторое время ты уже покупаешь мраморные стульчаки и летишь на частном самолете на Луну, пытаясь потратить лишние деньги, но на самом деле все, что ты за них получаешь, — это телохранители, бухгалтеры, чокнутые дети, бессонные ночи и кислотная отрыжка! Если их чересчур много, это становится проклятием! Как прикосновение Мидаса[169].
— Этого я не знаю. Надо попробовать на себе, чтобы узнать. Я бы вызвался на пробу, потом бы тебе сообщил результат.
— Все так думают. Но пользу от избыточных денег никто не получает.
— Польза есть. Они раздают деньги, делают добрые дела, хорошо питаются, развиваются.
— Ничуть. Они нервничают и сходят с ума. А их дети и того хуже. Нет, это для них одолжение!
— Обезглавливание — вот уж одолжение так одолжение! Люди в очередь выстраиваются под гильотиной. Пожалуйста, пропустите меня вперед! Рубаните мне здесь!
Джефф вздыхает:
— Я думаю, со временем мир это поймет. Люди увидят, что в этом есть смысл.
— Когда все эти головы покатятся, они повернутся друг к другу лицом: «Эй, вот здорово! Какая классная идея!»
— Еда, вода, кров, одежда. Все, что нужно.
— У нас это и здесь есть, — указывает Матт.
Джефф снова вздыхает, еще тяжелее.
— Это не все, что нам необходимо, — не унимается Матт.
— Это казалось хорошей идеей!
— Но ты сам рассказал. Да это и невозможно скрыть. Это как нарисовать где-нибудь граффити.
Джефф кивает:
— Да-а… причем довольно страшное граффити — для того, кто нас сюда посадил.
— Вот спасибо тебе, услужил. Я даже удивлен, что нас еще не убили.
— Никто же не убил Пикетти. Он даже провел довольно успешный тур со своей книгой, если я правильно помню.
— Потому что это было сто лет назад и то была просто книга. Никому дела нет до книг, вот почему в них можно писать что угодно. Что важно — это законы. А ты стал править законы. Нарисовал граффити прямо в них.
— Я пытался, — говорит Джефф. — Ей-богу, пытался. Вот и интересно теперь, кто это первым заметил. И как это дошло до того, что нас схватили.
Матт недовольно качает головой.
— Нас могли перемолоть. Я и чувствую себя будто порубленным на части, раз уж ты об этом заговорил. Мы могли оказаться в Уругвае. На дне Платы или еще где-нибудь.
Джефф хмурит брови.
— На правительство не похоже, — говорит он. — Помещение слишком приличное.
— Ты так считаешь? Приличное?
— Практичное. Роскошно-герметичное. Непроницаемое. Вода не просочится, а такое непросто сделать. Слот для еды тоже защищен. Кормят два раза в день, это странно.
— На флоте всегда так. Мы можем вообще быть на ядерной подлодке и так просидеть пять лет.
— Они так долго там сидят?
— Пять лет с хвостиком.
— Не-а, — говорит Джефф после небольшой паузы. — Не думаю, что мы движемся.
— Это уж точно.
Сотню раз я думал, что Нью-Йорк — это катастрофа, и пятьдесят раз, что эта катастрофа прекрасна.
— А остальные пятьдесят — что не прекрасна.
Шарлотт осторожно посмотрела на Джоджо, когда они сели за обеденный стол друг против друга. Высокая, стильная, спортивная, толковая. Встречалась с Франклином Гэрром и, как он, работала в сфере финансов, в которой Шарлотт совсем ничего не понимала. Только в общих чертах. Зарабатывала на манипулировании деньгами. Тридцать с небольшим. Шарлотт она не понравилась.
Но она подавила свою неприязнь, даже внутри, потому что люди всегда такое чувствовали. Нужно быть непредвзятой. Это было частью ее работы, но она хотела этого и сама — как бы для саморазвития. Стремиться еще есть к чему — она была склонна ненавидеть людей по умолчанию. Особенно тех, кто работал в финансах. Но Франклин Гэрр ей нравился, так что эта расположенность могла распространиться и на Джоджо.
— Знаете, — начала она, — кто-то, возможно какая-то компания, предложил купить все это здание. Вам об этом что-нибудь известно?
— Нет, откуда? А вы сами не знаете, кто это?
— Нет, предложение поступило через брокера. Но кому бы это могло понадобиться?
— Не знаю. Я сама не занимаюсь недвижимостью напрямую.
— А разве инвестирование в Сохо — это не недвижимость? Или вы имеете в виду, что не работаете с ипотечными облигациями?
— Да, пожалуй. Только облигации — это производные. Они схожи больше с трейдингом по самому риску, чем с какими-то конкретными товарами.
— А здания — это товар?
— Все, чем можно торговать, — это товар.
— Включая риск.
— Конечно. Рынки фьючерсов на риске и основаны.
— Так, но здесь предложение по нашему зданию. Есть какой-нибудь способ выяснить, от кого оно?
— Полагаю, их брокер обращается через город, да?
— Нет. Они могут предлагать напрямую. А как от этого отказаться? Что, если мы не хотим продавать?
— Не продавайте. Но у вас же кооператив, да? Вы уверены, что люди не захотят продавать?
— У них в договоре купли-продажи указано, что они не могут продавать свои квартиры.
— Понятно, но здесь же здание целиком? Разве им запрещается этого хотеть?
Шарлотт пристально посмотрела на женщину. Правильно она сделала, что ее невзлюбила.
— А вы бы хотели продать, если бы здесь жили? — спросила она наконец.
— Не знаю. Смотря по какой цене, наверное. И позволили бы мне остаться или нет. Как-то так.
— Такое предложение вы бы, наверное, назвали аэрирующим?
— Я думала, так называют, когда вы продуваете подлодку, а потом герметизируете, чтобы туда не проникла вода.
— Да, но я слышала, что так еще называют, когда межприливье снова становится частью мирового капитала. Вы аэрируете его — и вот оно снова в системе. И как бы не затоплено, в их понимании.
— Я такого не слышала.
Слово «аэрация» постоянно всплывало в левой части облака, где Шарлотт обычно читала комментарии, но эта женщина, похоже, была не в курсе.
— Хотя и занимаетесь инвестициями в межприливье?
— Да. То, чем я занимаюсь, обычно называют вычерпкой или восстановлением.
— Понятно. Но что, если мы проголосуем за то, чтобы отказаться от предложения? У вас есть какие-нибудь идеи?
— Думаю, вам нужно просто сказать «нет», только и всего.
Шарлотт уставилась на нее:
— Вы действительно думаете, что это все?
Джоджо вежливо пожала плечами, и Шарлотт, заметив это, возненавидела ее всерьез. Женщина либо притворялась, либо была дурой, но дурой она не казалась — значит, прикидывалась. Шарлотт не любила, когда люди делали вид, будто верят в то, во что верить, как она знала, не могли; это была как отмашка, высокомерие, скрывающее презрение. Этим жестом она давала понять, что Шарлотт недостойна общения с ней.
Шарлотт пожала плечами в ответ — грубо отзеркалила ее поведение.
— Вы никогда не слышали о предложении, которое было слишком хорошим, чтобы отказаться? Не слышали о враждебном поглощении?
У Джоджо слегка округлились глаза.
— Слышала, конечно. Хотя не думаю, что подобные предложения достигают такого уровня. Если вы откажетесь, а они не успокоятся, то это уже будет повод для беспокойства.
Шарлотт покачала головой:
— Они проявили интерес, понимаете? Как по мне, это уже повод для беспокойства.
— А я берегу свое беспокойство на случаи, которые больше того стоят. Это единственный способ не сойти с ума.
— Я же сказала, они сделали предложение. Мы должны дать ответ.
— А не можете просто проигнорировать?
— Нет. Нужно ответить, деваться никуда. Такая у нас проблема.
— Что ж, удачи с этим, — пожелала Джоджо.
Шарлотт уже собиралась ответить чем-нибудь колким, но ее браслет проиграл первые ноты Четвертой симфонии Чайковского. Шарлотт нажала на кнопку.
— Простите, мисс Армстронг, это Амелия Блэк, я живу в Мете, когда бываю в Нью-Йорке, помните? Я пыталась дозвониться до Владе, но не получается. Он случайно не рядом с вами?
— Нет, но я скоро к нему подойду, мы селим гостя в капсулу в садах. А в чем дело?
— Ну, у меня тут проблема. Я совершила ошибку, думаю, это так нужно назвать, а потом все произошло очень быстро.
— Что? — Шарлотт уже направилась к лифту, и Джоджо зачем-то пошла с ней.
— Ну, — сказала Амелия, — если вкратце, мои медведи завладели дирижаблем.
— Что?
— Не думаю, что именно завладели, но нами управляет Франс, а медведи уже с ним на мостике.
— Как это может быть? Они что, напали на него или как?
— Франс — это автопилот, простите. Пока они его не трогают, но если его случайно выключат или заденут, то, боюсь, будет плохо.
— Разве медведи могут тронуть автопилот?
— Ну, он отвечает на устные команды, поэтому, если они будут рычать или вроде того, что-то может случиться.
— А они рычат?
— Ну да. Вроде того. Мне кажется, они проголодались. Как и я, — горько добавила она.
— А вы где?
— Я в шкафу с инструментами.
— Вы можете добраться до кладовой?
— Нет, только через… э-э… территорию медведей.
— Хм-м. Так, подождите секунду, я уже почти в садах, Владе здесь. Может, он что-то подскажет.
— Да, спасибо.
Джоджо приподняла бровь, когда Шарлотт посмотрела на нее, и тихо сказала:
— Простите, мне просто интересно узнать, что будет дальше, если вы не против. И заодно увижусь еще раз с Франклином.
— Я не против, — ответила Шарлотт.
Лифт открылся на садовом этаже, и две женщины поспешили к юго-восточному углу. Владе, Франклин, мальчишки и их старый друг сидели снаружи капсулы на стульях и садовых табуретах.
Шарлотт перебила их:
— Владе, можешь нам здесь помочь? У меня на связи Амелия, у нее на дирижабле проблема — медведи вышли из-под контроля.
Это мгновенно привлекло всеобщее внимание, и Владе громко сказал:
— Амелия, так и есть? Ты там?
— Да, — ответила Амелия безрадостно.
— Расскажи, что случилось.
Амелия описала последовательность сомнительных действий, которые привели ее к тому, что она оказалась запертой в шкафу на дирижабле с разгуливающими белыми медведями. Владе слушал, качая головой.
— Ну что ж, Амелия, — проговорил он, когда она закончила. — Я же говорил тебе не летать в одиночку, это просто небезопасно.
— Я всегда летаю одна.
— И от этого полет не становится безопаснее.
— Это рискованно, — высказался Франклин. — Но именно в этом суть ее шоу.
— Я все слышу, — напомнила им Амелия. — Кто это?
— Франклин Гэрр. Я живу на тридцать шестом этаже.
— А, очень приятно. Знаете, я не намерена с вами спорить, но то, что вы сказали, неправда.
— Прошу прощения! — сказал Франклин. И, бросив беспокойный взгляд на Джоджо, которая теперь стояла рядом с ним (что доставляло ему явное удовольствие, заметила Шарлотт), добавил: — А у вас есть связь с автопилотом? Вы можете управлять?
— Да.
— А что, если наклонить судно вертикально, как можно сильнее, чтобы медведи свалились обратно в свое помещение? Использовать гравитацию?
Владе кивнул и удивленно посмотрел на Франклина.
— Стоит попробовать, — одобрил он. — Если не сработает, ты ничего не потеряешь.
— Но я не знаю, насколько у нас получится лететь, если мы наклонимся вертикально.
— Точно так же, — заявил Франклин уверенно. — Более-менее. Ведь гелия столько же нужно? Вы даже можете ускориться вверх. Наберете высоту и воздействуете силой тяжести на медведей.
Владе снова согласился, что это была хорошая мысль.
— Ладно, — сказала Амелия. — Пожалуй, попробую. Вы можете побыть на линии?
— Я бы это ни за что не пропустила, дорогая, — ответила Шарлотт. — Вы у нас как радиоспектакль.
— Не смейтесь надо мной! Я хочу есть. И мне нужно в туалет.
— В шкафах с инструментами обычно бывают ведра, — подсказал Владе.
— О боже, я наклоняюсь, дирижабль наклоняется!
— Держитесь! — крикнули ей сразу несколько человек.
— Боже, они там. — Далее последовало несколько громких ударов. И радиомолчание.
— Амелия? — позвала Шарлотт. — Вы в порядке?
Долгая напряженная пауза.
Потом ответ:
— Я в порядке. Давайте я вам перезвоню. Нужно кое с чем разобраться.
И звонок завершился.
— Юху, — проговорил Франклин, прервав изумленное молчание. Шарлотт увидела, как Джоджо ткнула его локтем в ребра, а он вздрогнул и только слегка на нее покосился.
Остальные просто стояли и не знали, что делать. Шарлотт указала на дверь капсулы:
— Внутрь уже заглядывали?
— Нет, как раз собирались, — ответил Владе.
— Тогда почему бы не заглянуть? Наша облачная звезда с нами свяжется, когда сможет.
Капсула представляла собой лишь маленькую палатку, поэтому Шарлотт, Франклин и Джоджо остались снаружи, когда Владе завел в нее старика с ребятами. Для Шарлотт этот просмотр был чистой формальностью: выбирать беднягам не приходилось. Она отошла к южной стене садов, села на один из стульев у поручня и посмотрела на восток, где располагался Питер-Купер-Виллидж, ставший теперь некой бухтой, усыпанной останками множества шестнадцатиэтажек, которые когда-то там возвышались. Все, что было построено не на коренной породе, а на мусорной свалке, рушилось. На юге в некоторых высотках горел свет, который падал на окружающие их старые здания Уолл-стрит — те были похожи на готовые взлететь космические корабли. Финансы возвращаются в игру, — от этой мысли у нее по коже забегали мурашки.
Снаружи дул южный ветер, мягкий для осени, и она покрепче закуталась в свитер. Два высоких стеклянных шпиля на юге портили вид, и она, как всегда, надеялась, что их легкий наклон к востоку означал, что вскоре им предстояло попа́дать, как домино. Она ненавидела их как модели от архитектуры — тощие, пустые, безликие, находящиеся во власти денег, не имеющие ничего общего с реальной жизнью. Хотя кто бы говорил. Она слышала, что большинство владельцев этих квартир проводили в них всего одну-две недели в год. Олигархи, плутократы, порхающие по миру, как сам капитал-вампир. А в Нижнем Манхэттене, в новых графеновых сверхнебоскребах, конечно, было и того хуже.
Все, кто был в капсуле, вышли и вместе с остальными уселись на стулья. Кроме старика, который стоял, облокотившись на поручень и глядя вниз. Мальчишки сели поближе к нему, Владе — рядом с Шарлотт, Франклин и Джоджо — позади них. Редкая возможность передохнуть.
— Ненавижу эти жердины, — заметила Шарлотт старику, указывая жестом на две стеклянные щепки. Эти здания отказались вступать в ОВНМ и даже в Ассоциацию Мэдисон-сквер. Шарлотт воспринимала это как личное оскорбление, так как сама помогала объединить здания вокруг бачино в действенный союз с ОВНМ, наподобие кольца городов-государств вокруг небольшого прямоугольного озера.
Старик мельком взглянул на нее.
— Деньги, — сказал он.
— Верно.
— Я удивляюсь, почему они до сих пор не упали.
— Я тоже. Но уже наклонились. Могут рухнуть.
— А нас заденут?
— Не думаю. Наклонены они на восток, видите? Как падающие башни из денег.
— Выглядит опасным. — Он присмотрелся в сторону востока. — Сейчас там темно, но, кажется, там внизу есть здания, на которые они могут упасть.
— Конечно, есть, — подтвердила Шарлотт. — Просто ночью не видно, что где. Мне это нравится. Красиво, правда?
— Красиво, — он кивнул.
— Как всегда.
В ответ на это он нахмурился, а потом покачал головой:
— Не всегда.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду в день, когда все ушло под воду. — Нет. Это не было красиво.
— Вы это видели? — изумленно спросил Роберто, поднимая голову.
Старик посмотрел на него, потер скулу.
— Да, видел, — ответил он. — Начало Второго толчка. Прорыв Стены Бьярке. Мне было столько лет, сколько тебе сейчас. Ты, наверное, и представить не можешь, что я был такой молодой.
— Не-а, — согласился Роберто.
— Ага, был. Как ни трудно в это поверить. Мне и самому-то не верится. Но я знаю, что это правда, потому что помню, как это было.
Он потер правую щеку, невидящим взглядом посмотрел вниз. Остальные переглянулись.
— Все думали, это произойдет постепенно, — проговорил он, — и в боро так и получилось. Но лет за сто до этого была построена штормовая стена — Стена Бьярке, защищавшая Нижний Манхэттен от наводнений. И она сработала. Она была как дамба. На разных участках была разной, потому что ее приходилось помещать везде, где это возможно. И удивительно, но все это удалось сделать. Стена огибала весь юг острова от Риверсайд-Уэста, вдоль Бэттери-парк, до восточной стороны здания ООН, где оно делило пополам подъем к Центральному парку. Двенадцать миль. В ней имелись промежутки, в которые выходили улицы, и на случай наводнения там могли опускаться ворота. Их опускали несколько раз, и все вроде бы работало. Но максимальный прилив становился все выше, и ворота приходилось опускать все чаще и чаще. Такая же проблема была в Лондоне с барьером Темзы. Когда стену закрывали, мой папа выводил меня на дорожку по ее верху в районе 33-й улицы. Бывало, еще Гудзон бушевал, и всюду были видны барашки. А вода поднималась так высоко, что мы видели, как она становилась даже выше, чем город. И можно было потерять равновесие, если посмотреть в одну сторону, потом сразу в другую. От этого практически поднималась тошнота. Потому что вода была выше земли. Просто не верилось, что такое возможно. Людей буквально качало: они либо смеялись, либо плакали. Это было нечто.
— Хотел бы я такое увидеть, — сказал Роберто.
— Мы все ходили туда, чтобы это увидеть. Но было видно и что могло случиться. А потом оно случилось.
— И вы там были? — спросил Роберто.
— Был. Поднялась штормовая волна. Я был такой же, как ты, — хотел сходить на дамбу и все увидеть, но папа не разрешил: сказал, что уже, наверное, поздно. Он у меня хорошо соображал. В общем, он не пустил, но я после школы все равно пошел. Там по всей дамбе уже была куча людей. Река бушевала вовсю. Ее хлестал южный ветер. Еще и дождь шел. Нельзя было даже стоять к ней лицом. Достаточно сделать шаг — и можно было упасть. В основном мы сидели и мокли, но почему-то не уходили, сам не знаю почему. Зрелище было еще то. Но потом улицы с внутренней стороны дамбы стало затапливать. Все двинулись на север, мы шли по дорожке к вершине 42-й улицы, потому что поняли, что дамбу, по-видимому, прорвало где-то южнее. Некоторые стояли на дорожке и кричали нам, чтобы мы шли шагом и не бегали. Да так громко еще кричали. Были… настойчивы. Но мы видели, что скоро вода окажется с обеих сторон, поэтому шли довольно-таки быстро. Но не не бежали.
Какое-то время старик молчал и просто смотрел на запад.
— Так вы спустились с дамбы? — спросил Роберто.
— Да. Я пошел за людьми. Мы видели, как вода поднимается, то бурая, то белая. В ней плавал всякий хлам. Она заливалась в метро и выстреливала обратно в воздух. Так громко! Через какое-то время мы уже не слышали друг друга. Такси уже просто плавали. Было черт знает что. Непохожее ни на что из того, что вы видите сейчас. Сумасшедшее было время.
— А люди с ума не посходили? — спросил Роберто.
— Ну, некоторые. Большинство людей бежали в Верхний Манхэттен и спасались, но некоторых вода, конечно, доставала. Они плавали, будто бревна, в одежде. Все были в своей одежде.
— А в чем еще им быть? — спросил Франклин, и Джоджо ткнула его локтем так сильно, что у него скрипнул стул, а сам он вскрикнул. Шарлотт подумала, что теперь Джоджо нравилась ей чуть больше.
— Просто это быстро случилось, вот и все. Люди были на улицах и занимались своими обычными делами. А потом бах — и вот тебе. Потом сказали, что все заняло не больше двух часов. Первыми, как сказали, прорвало ворота возле 40-го пирса. После этого река проделала выбоину пару сотен ярдов длиной. Все здания поблизости сразу посносило. Вода рванула очень сильно.
— А что вы сделали, когда дамбу прорвало? — спросил Стефан.
— Все пошли на север. Мы знали, что нам нужно туда. Весь город будто уходил под воду, хотя верхняя часть города была выше нижней. Сейчас это очевидно, но тогда стало так ясно в первый раз. Потоп поднялся где-то до 13-й улицы. Это происходило быстро, но все-таки заняло два часа. Поэтому люди просто бежали вперед, на север. Бросали все свои дела и бежали по улицам. Как и мы сами. В Центральном парке находилось множество людей. Они пытались помочь тем, кто был ранен. Обсуждали произошедшее. И никто не мог в это поверить. Но это была правда. Наступило новое время. Мы знали, что это так, потому что сами все видели. Мы знали, что по-прежнему уже не будет. Нижнего Манхэттена больше не было. Это выглядело так странно. Некоторые находились в шоке, это было видно. Они просто стояли и смотрели друг на друга! Никто не мог поверить в случившееся, но все сами всё видели. Ну, раз мы видим — значит, это реально. Но все происходило будто во сне. Я видел, что взрослые поражены не меньше моего. Они были такие же потрясенные, как я сам. Мне это показалось очень странным. Что же дальше? Что нам делать? Многие люди потеряли все, что у них было. Но мы остались в живых, понимаете? Это было… странно.
— Значит, и ваш дом затопило? — спросил Роберто.
Старик кивнул:
— О да. Зато родители работали в верхней части. Поэтому я пришел в папин офис, но его там не оказалось, ему тут же позвонили, и он вернулся меня забрать. Когда он меня увидел, то испытал такое облегчение, что забыл разозлиться. Но некоторые люди пропали. Поэтому он был еще грустный. Это вообще выдался грустный день.
Он задумчиво посмотрел на город внизу, умиротворенный и почти безмолвный в лунном свете.
— Даже не верится, — еще раз проговорил Стефан.
Старик снова кивнул.
Они оглядели город. Нью-Йорк под водой. Нью-Йорк по самую шею.
Старик сделал глубокий вдох.
— Из-за того дня никто не станет осушать гавань. Не знаю, почему кто-то вообще об этом заговаривает. Построить дамбу в Нарроус и во Вратах ада, перекачать Гудзон в море — что за бред! Чуть что сломается и прорвется — все снова уйдет под воду. Вместе с Бруклином, Куинсом и Бронксом. Не могу даже представить, сколько людей тогда погибнет.
— Разве они все не уехали? — спросил Стефан.
— Уехали, конечно, когда не было дамбы. Стена Бьярке дала Нижнему Манхэттену дополнительные лет десять.
— А известно, сколько погибло в тот день? — спросил Роберто.
— Об этом можно только догадываться. Но думаю, пара тысяч.
Наступило долгое молчание. Шум города внизу. Плеск канала.
Старик отвернулся от поручня и сел на деревянное кресло-качалку, что стояло рядом.
— Но вот мы здесь. Жизнь продолжается. И спасибо вам за кров. Я вам очень признателен. Надеюсь, завтра мальчики помогут мне вынести кое-что из моего дома.
— Да и кто-нибудь из нас мог бы, — заметила Шарлотт.
— Нет-нет, — тут же возразили ребята со стариком. — Мы справимся.
Они что-то замыслили, решила Шарлотт. Собирались достать нечто, о чем не желали рассказывать другим. Что ж, обездоленным часто приходится за что-то держаться. Она не раз видела это и у себя на работе. Если у них было что-то подобное, за что они держались изо всех сил, значит, они были еще собой. Будь то какой-нибудь чемодан или собака — лишь бы что-то было.
— Вы, наверное, устали, — сказала она старику. — Вам бы отдохнуть. А нам с Владе, думаю, пора связаться с Амелией, проверить, как у нее дела.
— Ах да, — согласился старик. — Удачи вам! Похоже, положение у нее незавидное.
Я люблю дурацкие эксперименты. Я и сам постоянно их провожу.
Франс наклонил так сильно дирижабль — носом вверх, кормой вниз, — что Амелия была вынуждена усесться на заднюю стенку своего шкафа, прямо на кучу всяких инструментов. Услышав глухой стук снаружи шкафа, она мигом забыла о своем голоде и желании сходить в туалет — звук был такой, будто медведи попа́дали на корму, но разве она могла быть уверена? Их когтей, какими бы страшными те ни были, едва ли хватило бы, чтобы удержать мощные тела, когда пол внезапно превратился в стену — как это случилось теперь. А что бы они сделали, если бы зависли сейчас где-нибудь над ней? Представить такое ей было тяжело. Хотя она искренне верила, что все млекопитающие столь же разумны, как она сама — а эту идею подкрепляли многочисленные свидетельства, — порой все же происходило что-то такое, что напоминало ей, что все млекопитающие равно разумны, но некоторые немного разумнее других. Когда нужно было оценить новое положение, люди иногда справлялись быстрее. Иногда. В этом случае, пожалуй, Амелии помогало то, что она знала, что летит на дирижабле, направленном носом к небу. А несчастные (но опасные) медведи могли даже не понимать, что находятся в воздухе, поэтому такой наклон мог в самом деле их дезориентировать. Однако кто знал наверняка?
К тому же некоторые из них могли упасть только на заднюю стену мостика и остаться там. Это представлялось вполне вероятным. Но проверить это, не выглянув наружу, было никак нельзя. А что, если она выглянет и увидит их там? Что делать в этом случае, она не знала.
Стиснув зубы, задержав дыхание и покраснев, она открыла дверь шкафчика и выглянула вдоль коридора, готовая захлопнуть ее, если потребуется. Видеть Амелия могла только корму — и действительно, там, на задней стенке корпуса, она разглядела медведей, похожих на крупных людей в белых меховых шубах. Один лежал на спине, другой сидел и с любопытством принюхивался, как собака; еще двое сцепились вместе, будто борцы, которые оба потерпели поражение. Они находились внутри своего помещения, явно попав туда через открытую дверь, которая и сейчас была открыта. Повезло, что она распахнулась вовсю, аж до прилегающей стены.
Это внушало надежду, но оставались еще два медведя. Они могли упасть на кормовую стенку на мостике, а ей нужно было идти именно туда. Кроме того, если она намеревалась выбраться в коридор, то было не совсем ясно, как ей тоже не соскользнуть вниз и не присоединиться к медведям. Это было бы плохо. Если бы ей удалось соскользнуть, но потом как-то остановиться, закрыть дверь и запереть их, то да — в определенной степени это победа; но если на свободе оставались еще двое медведей, все равно было плохо. Плохого было больше, чем хорошего, но она не могла сидеть в шкафу вечно. Нужно было как-то воспользоваться ситуацией, пока имелась такая возможность. Она не знала, сколько еще времени «Искусственная миграция» может «стоять на хвосте» — такое положение казалось ей стесненным и неаэродинамичным. До этого она даже не знала, что такое можно сделать, не упав при этом на землю. Как бы не упасть самой и не скатиться к медведям!
Ей пришла мысль сделать из себя маленький дирижабль внутри дирижабля. Сначала она не могла придумать ни как добраться до имеющегося на борту гелия, ни как рассчитать, сколько его понадобится, чтобы подлететь к носу. Но среди кучи хлама на дне шкафчика оказалась высокая канистра с гелием — что-то вроде аварийного запаса, возможно, чтобы пополнить баллонет с микропрорывом или для чего-то вроде того. Пошарив вокруг, она также нашла рулон больших полиэтиленовых мешков для мусора с завязками. Если наполнить их гелием, вдев их друг в друга по два или три, затянуть завязки и привязаться к ним веревкой, то мешки, вероятно, удержат ее в воздухе, будто шарики. По крайней мере на некоторое время. И поднимут вверх.
Когда она проверяла клапан на канистре и вдевала один мешок в другой, дверь ее шкафа с грохотом захлопнулась, страшно ее перепугав. Наверное, некое смутное воспоминание о катастрофе «Гинденбурга»[170] всегда оставалось в подсознании всякого, кто летал на дирижаблях, и такие громкие звуки никогда не бывали желанны. Поразмыслив, она решила, что это, скорее всего, еще один медведь свалился к собратьям. И это хорошо, но оставался еще один. Это был повод для беспокойства, но она не могла оставаться в шкафу вечно, поэтому сейчас у нее была лучшая возможность.
Она наполнила гелием четыре мешка и вытолкала их в коридор, привязав за открытые концы к веревке. Они сработали точно так, как она и надеялась, — потянули ее вверх к мосту. Правда, четырех, по ощущениям, было недостаточно. Она размотала веревку с теми, что были уже заполнены, слегка потянула, чтобы проверить, а потом села и наполнила еще четыре мешка. Теперь гелия, казалось, хватало, и какая-то его часть уже распространилась внутри шкафа, отчего ей стало немного не по себе.
— К волшебнику идем мы![171] — пропела она, и да, ее голос был по-манчкиновски[172] высоким. Над ним можно было бы даже посмеяться, если бы не опасение, что он пропадет вовсе.
Настало время проверить замысел, пока она там ненароком не убила себя. Это навело ее на мысль вырубить медведя на мостике с помощью гелия, хоть на короткое время. Этот план был не лишен проблем, однако в шкафу у нее до сих пор лежал пистолет с транквилизатором, который можно было перезарядить и взять с собой. Поэтому она предпочла действовать по плану, который предусматривал подлететь к мостику и посмотреть, что там происходит. И да, было важно держать наголовную камеру включенной — чтобы записать все для шоу. Ну или для потомков!
— К волшебнику идем мы! — снова пропела она все так же высоко, а то и выше, а потом принялась манчкинским голоском комментировать свой подъем: — Ну что, погнали, ребята! Сейчас я с помощью этих мешков с гелием поднимусь к мостику. С собой у меня транквилизатор, и я собираюсь применить его на медведе, который, возможно, там застрял. Я полагаю, что тот, который еще не спустился, должен находиться там. Обо всем этом я расскажу вам позже, а пока мне лучше бы выбраться отсюда — сами слышите почему. У меня ощутимо кружится голова, но надеюсь, эти штуковины помогут мне взлететь вверх, как только я выйду наружу!
Она обмотала веревку вокруг пояса и крепко ухватилась за нее левой рукой. Почувствовала, как та натянулась, когда мешки взметнулись вверх, и выскочила в коридор вслед за ними. Медведи удивленно уставились на нее из своего помещения, один даже попытался подняться на задние лапы. А она, лишенная опоры и свободно подвешенная над коридором, вдруг поняла, что медленно опускается навстречу зверям. По ощущениям ей нужно было еще пару мешков, чтобы достичь необходимой подъемной силы, но времени на это уже не оставалось. Вклинившись между полом и стеной, она заверещала:
— Ой, нет! Ой, нет!
Она прижала одну ногу к полу, а другую к стене, будто желая закрепиться на том, что альпинисты называли «щелью раскрытой книги». Дирижабль был выровнен не совсем вертикально, поэтому получался крутой, но пригодный для взбирания V-образный подъем. Опыт скалолазания у Амелии был невелик — тогда она следовала за своим бывшим парнем по имени Элронд, но не помнила «раскрытых книг», которые раскрывались бы шире девяноста градусов. В любом случае выбора у нее не было, поэтому она крепко прижалась обеими ногами и цеплялась пальцами правой руки за саму щель, в то же время держа веревки так, чтобы мешки поднимались как можно ближе к щели и саму Амелию тянуло вверх, не отрывая от ее хватки. Такие ухищрения вроде бы помогли ей стабилизироваться, а затем она поняла, что может осторожно пробираться вверх, к мосту. То обстоятельство, что поверхность была не совсем вертикальной, оказалось ключевым, и, осознав это, она вдруг почувствовала, что дирижабль перестраивается в более вертикальное положение.
— Ой, нет! — снова вскрикнула она, на этот раз хотя бы своим голосом. Воздух, наконец, был чистый. — Франс, прекрати! Держи наклон!
Вцепившись ногтями в пол и надавив пальцами ног, она крошечными шажками двинулась в сторону мостика. Мешки определенно помогали, а в ней самой было, может, всего несколько фунтов сверх невесомости. Раз или два она соскользнула, снова выкрикнув «Ой, нет!» и заливаясь потом. Но, к счастью, наголовная камера смотрела вверх, на мешки, а снимать селфи Амелия не собиралась, пока не заберется на более удобную платформу, как бы ни выговаривала ей потом за это Николь. Видео, которое она снимала сейчас и где наверняка в кадр попадали ее руки, было куда красноречивее любых селфи. Тем не менее Амелии пришло в голову, что в такой ситуации Николь попросила бы ее задействовать камеры-дроны. И можно было бы даже послать разведать, что происходит на мостике. Но они и так уже были на мостике, только спрятанные в шкафчик. Ну и ладно! Скоро она тоже туда доберется. Если получится.
Это заняло некоторое время, но все-таки она добралась до проема мостика, похожего на квадратный вход на чердак. Ей пришлось сдвинуть веревку так, чтобы не сорваться и позволить мешкам проникнуть в пространство мостика. Потом она смогла вскарабкаться по оставшемуся отрезку коридора и ухватиться за ручку проема, повиснуть и, наконец, подтянуться и забраться в помещение, куда мечтала попасть последние тридцать часов.
— Получилось! — объявила она будущим зрителям. Потом увидела последнего медведя: это оказалась самка, она лежала на кормовой стене мостика, и вид у нее был растерянный и недовольный.
— Ой! — воскликнула ей Амелия. — Эй! Мишка, привет! Не подходи ко мне!
Такое смелое обращение вдохновило ее на несколько питер-пэновский заход на мостик — надавив на косяк, чтобы подняться вверх, она одновременно стянула с пояса транквилизатор. Ей грозило получить несколько фунтов на квадратный дюйм тела, если бы она выстрелила себе в живот, но обошлось. Войдя в проем, она подпрыгнула на месте — мешки помогли исполнить весьма балетное движение, когда врезались в переднюю стеклянную стенку, а Амелия взлетела к ним, после чего начала падать обратно к медведице, которая уже поднималась с заинтересованным или, во всяком случае, обеспокоенным видом. Поэтому Амелия без малейшего колебания выстрелила ей в плечо, потом в грудь, потом приземлилась на заднюю стенку совсем рядом с ней. Медведица недовольно посмотрела на дротик, торчавший у нее из груди. Затем смахнула его и громко зарычала — так громко, что Амелия непроизвольно подпрыгнула еще раз и снова получила неожиданную гелиевую поддержку. После этого, немного помахав руками в воздухе, стала опускаться прямо на медведицу, которая ошалело махала перед ней лапой. И вдруг медведица улеглась и почти не шевелилась, засыпая, и Амелия, ловко поработав ногами, избежала того, чтобы вылететь через открытый проем в коридор, и приземлилась на заднюю стену рядом с проемом, который выглядел теперь ловушкой, доро́гой к погибели.
— О. Мой. Бог.
Когда медведица совсем отключилась, Амелия попросила Франса выровнять корабль. Затем тут же отменила эту команду и подошла к лежащей медведице — проверить, не удастся ли сдвинуть ее к проему и столкнуть ее, бесчувственную, по коридору туда, где ей место. Но сдвинуть зверя Амелия не могла. Ни на дюйм. Медведица лежала тяжелой тушей, будто спящая собака, которая точно знала, где ей хотелось лежать, и не собиралась покидать свое место даже в таком состоянии. Если Амелия не могла справиться с такой собакой, то что говорить о медведице, которая весила килограммов триста!
— Будь у меня рычаг, я бы сдвинула медведя, — произнесла Амелия вслух. Тут она вспомнила, что в шкафу у нее лежала лебедка, но сейчас толку от этого не было. — Так, Франс, — проговорила она, осторожно глядя на мостик. — Давай-ка наклонись так, чтобы медведь съехал к двери мостика. Понимаешь, что я имею в виду?
— Нет.
Амелии пришлось самой подбирать направления, а потом говорить Франсу, в какую сторону наклоняться. Она и сама понимала, как надо действовать, ненамного лучше, чем автопилот, и потребовалось немного поэкспериментировать, но в итоге все-таки удалось наклонить судно в нужную сторону. Лишенная чувств медведица съехала к проему, теперь фактически превратившемуся в люк. Когда туша приблизилась к краю, Амелия использовала метлу как рычаг и начала спихивать хищника в проем. Рассчитав время, Амелия приказала Франсу увеличить угол наклона, когда медведица сдвинулась в проем. А вскоре она провалилась и в дверь медвежьего вольера.
— Теперь нужно закрыть дверь! — закричала Амелия и прыгнула в проем, по-прежнему держась за мешки с гелием, и опустилась по коридору, будто парашютист. Пока не грохнулась рядом с дверью в вольер, едва избежав того, чтобы попасть внутрь и присоединиться к медведям. Но, широко расставив руки и ноги, она удержалась снаружи и быстро закрыла дверь.
— Франс, выравнивай судно! — торжествующе приказала она, после чего отключила камеры и поползла в туалет. — Е-е-е!
Люди, которые родились и выросли в пределах слышимости и на виду у десятков соседей, научились оберегать свою частную жизнь, равным образом игнорируя друг друга и откликаясь только на прямые приглашения.
Инспектор Джен шагала по переходам на работу. Ветреный осенний день. Осень в Нью-Йорке, прекрасная песнь города. Каналы, освещенные низким утренним солнцем, сверкали внизу; вода в них перекатывалась, будто в волновом бассейне. Ее любимое время года. Пора уже надевать куртку потеплее.
В участке стояла обычная суета. Отголоски уличного сумасшествия. Разве в такой прекрасный день могло произойти преступление? Как же много разных видов голода одновременно! Безумные глаза на пустом лице, руки, скованные в наручниках, цепь вокруг пояса. «Держи строй».
Она вошла в свой кабинет и уселась за стол. Там у нее всегда было чисто — только так можно не утонуть в бумагах. Затем взглянула на единственную записку, приклеенную к потрепанному журналу дежурного, и увидела, что ее помощник, лейтенант Клэр Клуни, хотела встретиться с ней и сержантом Олмстидом. Она как раз собиралась позвонить Клэр, когда из-за двери кабинета послышались звуки какой-то суматохи. Она выглянула — там было то же пустое лицо, теперь застывшее в гримасе ярости и отчаяния, показывающее зубы и с пеной у рта. Трое дюжих полицейских пытались укротить этого человека — Джен не была уверена, какого тот был пола. С наручниками за спиной всегда было надежнее, пусть даже запястья прикованы к поясу. Это был урок, который почему-то не вошел в регламент — она не знала почему.
— В чем дело? — спросила она сумасшедшего.
Тот тяжело дышал и шипел, выпуская изо рта еще больше пены. Похоже, он под наркотиками. Джен поморщилась, когда скованные наручниками кулаки врезались в ребра одного из копов. Наверняка останется синяк, но коп подцепил ненормального рукой за наручники и просто поднял в воздух. Тот задергался, но без толку, а попытавшись исподтишка укусить копа, смог лишь столкнуть фуражку. Затем подоспели остальные, и спина задержанного выгнулась от заряда электрошокера. Его тело обмякло и упало в подставленный другим копом плед, напоминающий скорее смирительную рубашку без рукавов. В нем задержанного и увезли.
— В больницу, — сказала Джен, но копы, несомненно, и так туда направлялись, поэтому лишь кивнули, прежде чем исчезнуть в коридоре. Больница находилась в удобной близости от участка.
— Кто-нибудь в курсе, что это сейчас было? — обратилась Джен к оставшимся в коридоре.
— В Кипс-Бей какое-то дерьмо творится, — ответил сержант Фрипп. — Сегодня уже третий.
— Вот черт.
Наркотики всегда были бичом города, еще со времен демонического рома. Джен не понимала почему. Для нее все, что крепче пива, было нездоровым, просто адски вредным. Сейчас было восемь утра, приятное прохладное утро — а у бедняги уже пена шла изо рта. Люди странные.
— Мы знаем, где они его взяли?
— Похоже, что в районе Парка 33. Кто-то говорил, что в «Меззроуз».
— Да ну?
— Так она сказала.
— Что-то на них не похоже.
— Не похоже.
Джен призадумалась.
— Думаю, мне стоит пойти с ними поговорить, посмотреть, в чем дело.
— Хотите, мы пойдем с вами?
— Я возьму Клэр и Шона.
В этот момент, будто на ее зов, явилась Клэр, приведя с собой Олмстида. Когда они сели, Джен вяло посмотрела на свою белую маркерную доску. Большой экран, что светился на стене и отображал карту города, размеченную множеством тегов, представлял интерес не больше.
Когда они подобрались почти к концу длинного списка текущих проблем, Клэр доложила, что от двоих пропавших в Мете не поступало никаких сигналов. Вполне возможно, что они были мертвы. С другой стороны, среди обнаруженных за последнее время трупов их тел не оказалось.
Возможно, они потерялись или по какой-либо причине решили скрыться. Возможно, их кто-то похитил. И то и другое было бы странно, но странные вещи случались сплошь и рядом. О людях теперь хранилась масса информации, и не в единой системе, а в целой их куче, в случайной мегасистеме. Оставаться вне поля зрения было трудно. Но система эта не была всевидящей, поэтому вероятность остаться незамеченным существовала.
Олмстид ввел Джен в курс дела о том, что нашел в датасфере, и она стала делать себе пометки на доске, для наглядности: заглавные буквы, крестики и нолики, стрелочки в разные стороны, сплошные линии и пунктир.
Пропавшие три месяца назад завершили работу по контракту с хедж-фондом Генри Винсона «Олбан Олбани». Этот хедж-фонд, как и большинство других, не раскрывал своих финансовых дел, но Шон выявил признаки того, что он участвовал в высокочастотной торговле в скрытых пулах, связанных с кластером Клойстер. Прежняя деятельность Винсона в «Адирондак Инвестинг», где он работал с Ларри Джекманом, также была подобной, и Розен с Маттшопфом тоже работали в «Адирондаке». Это была одна из инвестиционных фирм, за которыми наблюдал комитет Сената по финансам, когда Розен оттуда уволился. За недавнюю работу для «Олбан Олбани» Розену и Маттшопфу заплатили по сорок тысяч долларов. Потом они ушли оттуда и стали переезжать с места на место.
Безопасность самого Винсона и его компании обеспечивала охранная фирма, которая называлась «Пинчер Пинкертон». Это была международная компания, базировавшаяся где-то на Большом Каймане. Очень прозрачная, угрюмо заметил Олмстид, хотя и числилась среди тех свободных частных армий, которые теперь нанимались по всему миру. Осьминог, как любили называть всякие дочерние компании. Или, если точнее, нога более крупного осьминога.
Затем Шон рассказал, что в ночь, когда Розен и Маттшопф пропали, на Чикагской товарной бирже произошло кое-что странное. Произошел прокол, но потом все вернулось к норме. В то же время в Комиссию по ценным бумагам и биржам отправилась масса информации, которой там не ждали. Но никакой очевидной связи с пропавшими это не имело — кроме того, что случилось той же ночью.
— Было бы хорошо, если бы Комиссия рассказала нам о том, что получила.
— Пытаюсь этого добиться, — ответил Олмстид. — Но они медлительные.
Больше ничего нового по делу у них не было. Помимо этого, Олмстид, следуя просьбе Джен, запросил информацию о предложении по небоскребу МетЛайф Тауэр, которое так обеспокоило Шарлотт. Но пока удалось лишь подтвердить, что оно поступило через крупную брокерскую компанию «Морнингсайд Риэлти», которая располагалась в Верхнем Манхэттене, но вела деятельность по всему Нью-Йорку и ближайшим к нему территориям.
Джен сделала пометку на доске. Сведения о двух пропавших она записывала красным маркером. Мет изобразила в виде синего прямоугольника, с одной стороны которого была Шарлотт Армстронг, а с другой — Владе Марович.
Какое-то время она вырисовывала что-то еще, прорабатывая разные сценарии. Нужно было выяснить, чем занимался хедж-фонд Винсона и не был ли он связан с брокером, предложившим сделку по Мету. Нужно было проверить всех работников Владе. Хорошо, что ни у Шарлотт, ни у Владе не было веских причин устраивать это исчезновение, но Джен знала, что отказываться от подозрений нельзя. Подобные чувства, говорящие о чьей-либо невиновности, часто приводили ко всяким упущениям. С другой стороны, в ее деле часто приходилось полагаться на интуицию.
Если пропавшие заглянули в скрытый пул «Олбан Олбани», пока там работали, то могли и оборудовать себе доступ, необходимый, чтобы устроить тот прокол в Чикаго. Этим можно было объяснить и быстроту реакции — ведь они исчезли в ту же ночь. Для высокочастотной торговли один час равносилен десятку лет.
Или, если за предложением «Морнингсайд» стоял Винсон, а Розену и Маттшопфу удалось об этом узнать, то они могли попытаться как-то в это вмешаться. Возможно, в «Олбан Олбани» существовало правило доводить любые решения корпорации, касающиеся Розена, напрямую до Винсона; а возможно, людям Винсона было поручено вести наблюдение за двоюродным братом босса. Патруль над паршивой овцой — вот как это называлось, и такие патрули не помешали бы многим, в том числе сотрудницам нью-йоркской полиции.
Пока Джен черкала что-то на доске, Шон и Клэр с любовью наблюдали за ней. Инспектор была старомодна, и ее молодых помощников это отчасти умиляло, отчасти впечатляло, придавая ее действиям загадочности, и, может быть, даже смущало. Но каким бы бесполезным ни выглядело ее бурчание у доски, часто оно приносило результаты. Впрочем, временами бывало и так, что Шон в яростном отрицании увиденного на доске тряс головой или даже поднимал руку.
«Это совершенно не то, — возражал он. — Это не диаграмма, это нельзя представить на карте. Вы себя запутываете».
«Нить сквозь лабиринт, — отвечала Джен. — Лабиринт всегда имеет четыре измерения».
«А вы подумайте в шести», — предлагал ей Шон.
Тогда она трясла головой:
«Их всего четыре, мальчик. Постарайся думать головой».
Затем осуждающе качал головой он. «Как старомодно! — говорил его взгляд. — Всего четыре! Ясно же, что их шесть!»
Джен не хотела его об этом расспрашивать. Не хотела, чтобы он объяснял ей, что это за два дополнительных измерения, которые, несомненно, были просто кем-то выдуманы. Пусть ими пользуется молодежь.
Она спросила, что им удалось раскопать насчет паршивой овцы. Судя по всему, оба брата какое-то время жили в одном доме — после того как отчий дом Джеффа затопило при Втором толчке. Это могло как укрепить их братскую любовь, так и распалить ненависть на всю жизнь. Пятьдесят на пятьдесят — и это только после еще одной такой же развилки по поводу, вызывало ли это соседство сильные эмоции или ограничилось полным безразличием. Но даже в этом случае существовала вероятность двадцать пять процентов, что Винсон захочет в дальнейшем следить за своим непутевым братцем-кодером.
Тем не менее он дважды нанимал его на работу. Причем один из них — спустя годы после того, как Розен уволился на фоне расследования против Винсона. Держи друзей близко, а врагов еще ближе? Держи паршивую овцу в загоне? А потом этот прокол на Чикагской бирже. Доверие трейдеров легко потерять и тяжело вернуть. Так что если выводить паршивую овцу пастись, то где-нибудь подальше.
— Слишком много теорий, слишком мало данных, — проговорила Джен, и ее помощники будто вздохнули с облегчением. Однако у нее, вопреки возражениям Олмстида, было чувство, что объяснение все равно может быть где-то на доске. Разумеется, в каком-нибудь завуалированном виде, но где-то там. Возможно. Если это имело смысл. Но так оказывалось не всегда. — А попробуй-ка ты расколоть «Морнингсайд Риэлти».
Олмстид сморщил нос:
— Без ордера это будет непросто.
— Нам не дадут ордер. Попробуй кого-нибудь подкупить.
Помощники одновременно фыркнули.
— Да ладно вам, — сказала она. — Вы полиция Нью-Йорка или кто?
Они посмотрели на нее так, словно не понимали, что она имела в виду. Теперь уже она фыркнула. Видимо, придется выяснить это самой, на стороне. Использовать Нерегулярные войска бачино. Или друзей-федералов. А может, и тех, и других. Люди все еще жили в трех измерениях.
Молодые помощники вышли. Близилось время обеда, а она была еще только в начале своего списка дел. Придется обедать за столом, как это часто случалось.
И она взялась за работу. Административная рутина. Потерянные часы. Когда было уже почти четыре, она решила, что ей действительно стоит проведать своих друзей в «Меззроуз». Пора было сливаться с местными и заныривать в глубины города. Ведь она в своей семье тоже когда-то была паршивой овцой.
Лейтенант Клэр присоединилась к Джен на длинном узком причале возле их здания на 23-й, где они дождались сержанта Фриппа. Тот подошел на патрульной лодке, узкой, с гидрокрыльями, какие считались теперь стандартными наряду с обычными спидстерами водной полиции.
— Вы правда хотите еще раз туда наведаться? — спросил Фрипп, когда они поднялись на борт. Белые зубы и черная борода — Эзра Фрипп любил кататься в «Меззроуз», как и в любое другое место, куда надо было добираться по воде или под водой.
Цинизм Джен по поводу амфибийных забегаловок и бань в последние годы лишь окреп: слишком многое изменилось, слишком много было совершено преступлений. Но если постараться, она всегда могла вызвать в себе ностальгию по старым денькам.
— Да, — ответила она Фриппу.
Сержант направился по Второй в сторону 33-й, повернул на запад и притормозил у старой станции метро. Перекрестки были заполнены лодками, которые пропускали друг друга по очереди. На западной стороне узкий причал был забит, но полиция издавна обладала неким приоритетом, и Эзра вклинился, не вызвав особого недовольства и не потеряв слишком много времени. Затем привязал фалинь к утке, и они спрыгнули на причал, оставив лодку под присмотром дронов.
Дойдя до северной стороны причала, они спустились по ступенькам внутри большой графеновой трубы, уводившей под углом сорок пять градусов к подводному садку, некогда бывшему станцией метро. Дверь забегаловки у основания лестницы была выполнена в классическом стиле, и Джен выстучала на ней старый код подводной шайки, в которой сама состояла. Когда жила в Хобокене тридцать лет назад. Кто-то посмотрел в глазок, и спустя мгновение дверь открылась. Их пригласили внутрь.
— Меня Элли ждет, — сказала Джен открывшему, что было ложью. Если только не в том смысле, что Элли ждала ее всегда — они знали друг друга целую вечность.
Вскоре вошла Элли и указала им на заднюю комнату, где в центре доминировал старинный, но безупречный бильярдный стол, а вдоль стен располагались кабинки. Освещение было тусклым, кабинки пустовали. Это заведение заполнялось публикой позже.
— Присаживайтесь, — предложила Элли. — Что вас сюда привело? Хотите чего?
— Воды, — отозвалась Джен, просто чтобы ее позлить. Эзра и Клэр спросили, можно ли поиграть в бильярд, и, когда Элли кивнула, направились к нему и принялись стучать шарами, будто и не пытаясь загонять их в лузы. Элли села за столик в углу, и Джен присоединилась к ней.
— Итак, — начала Элли.
Она выглядела очень стильно. Шведка, с волосами такими белыми, что кто-то говорил, будто она альбинос; и многие цветные подводные жители находили это забавным и любили подшучивать по этому поводу. Пять и шесть ростом[173], сто двадцать фунтов[174], достаточно равномерно распределенные по всему ее небольшому телу. Эффектная. Она вытянула пальцы на поверхности стола, словно желая их показать. Элли всегда старалась сразить Джен своей выдающейся бледной красотой, и Джен вынуждена была прилагать усилия, чтобы этого не допустить. Конечно, легко было оставаться стройной на фентаниле, который употребляла Элли, — легко было оставаться расслабленной. И хотя Джен знала обо всем этом, она не могла не чувствовать себя немного безвкусной. Как коп. Как крупная темнокожая служительница полиции замужем за своей работой. Слоновая кость и черное дерево, два шахматных ферзя, супермодель и дурнушка, бандитка и легавая и далее в том же духе. Но прежде всего старые подруги, чьи пути давно разошлись.
Так у них продолжалось уже много лет. Зная, что Элли здесь, Джен знала и что происходило под водой. Знала, что дела, которые творились здесь, ничего не стоили, ничего особенного не было, по крайней мере в сравнении с тем, что могло бы твориться. Общаться с амфибийными означало знать, кто что куда приносит. Можно было развивать с ними отношения и, когда возможно, этим пользоваться. Такие отношения были выгодны для обеих сторон.
— Я слышала, в Кипс-Бей продают какую-то дрянь, — сообщила Джен, — и я пришла это проверить. На тебя это не похоже. Я сначала не поверила.
Элли нахмурилась. Это было слишком прямое заявление, и Джен хорошо это понимала. Но сейчас не время для сплетен о новой подводной моде и тому подобном.
Элли, перестав дуться на этот опасный фастбол, сказала:
— Я понимаю, о чем ты, Джен, но это не кто-то из наших. Ты же знаешь, я бы такого не позволила.
— Тогда кто это?
Элли пожала плечами и оглядела комнату. Та располагалась внутри клетки Фарадея с магнитным зарядом, глушившим любые записывающие устройства, пусть у Джен их и не было. Ни диктофона, ни камеры — это было частью установившегося между ними протокола. Лучше разговаривать здесь, чем в участке. Джен кивнула, чтобы это подтвердить, и Элли, наклонившись вперед, рассказала:
— Это дерьмо толкает одна группа из аптауна, надо попробовать это пресечь, я попробую. То, что они это делают, так глупо, что мне кажется, это специально. Мы кое-кого потеряли на той неделе, так что сейчас я созвала всех, предупредила, сказала, что надо обращать внимание на незнакомцев, и все такое.
— Кто это?
— Я так и не знаю, даже интересно, насколько это сложно выяснить. Никто из подводных об этом не говорит. Мне кажется, они чувствуют давление и не хотят показаться недружелюбными, но и помогать тоже не решаются. В общем, я разберусь с этим позже, а сейчас одна подруга из Клойстер сказала мне, что слышала, как кто-то говорил, мол, мы уже созрели.
— Созрели?
— Созрели для развития.
— В смысле, недвижимости? — уточнила Джен.
— Ну, как всегда, верно? Я имею в виду, разве бывает что-то, кроме недвижимости?
— И в межприливье?
— Межприливье зреет. Вот что они говорят. Да, есть проблемы, всюду бардак, но люди как-то справились, и теперь все идет как надо. И вот аптаун хочет вернуть себе то, что было. Как будто ремонт закончился и пора переобуваться.
— Но чтобы что-то продать, этим нужно сначала владеть.
— Верно.
— А как по юридической части? Никто ведь не может владеть межприливьем.
— Владение — это девяносто процентов права, верно? Но, опять же, сделки идут не очень хорошо. Многие против. Едва ли вообще хоть кто-то пожелает продать жилье этим говнюкам, пусть даже по более чем приемлемым ценам. Денег предлагают много. Я слышала, в некоторых зданиях дают по две тысячи за квадратный фут. Но сама понимаешь. Если ты любишь воду, то только там тебе и будет хорошо. Сколько бы денег тебе ни предлагали за эти раковинки. Вот говнюки и предлагают больше, пока не становится ясно, что их предложения — это угроза, понимаешь? Типа, продайте нам и срубите денег, не то… не то пеняйте на себя. Вы вне игры. И если не включитесь в нашу игру, с вами может случиться что-то плохое, так что не обессудьте.
— Вот что с вами сейчас происходит, — сказала Джен.
— Несомненно. И со всеми, кто живет в воде. Нью-Йорк есть Нью-Йорк, Джен. Люди хотят сюда, им все равно, что тут все затоплено.
— Все в плесени. — Джен пожала плечами.
— В Венеции тоже все в плесени, и все равно люди хотят жить в Венеции. А у нас «новая Венеция».
— Значит, они продают бракованную дрянь, чтобы выставить вас в плохом свете?
— Как по мне, очень похоже на то. По крайней мере, это не мои друзья, уж точно. За своими мы хорошо следим. Весь товар проверяется, и бо́льшая его часть выращивается под водой. Но, полагаю, ты все это и так уже знаешь, да?
Джен кивнула:
— Поэтому я и пришла спросить, в чем дело. Это странно.
— Странно.
Они сидели и смотрели друг на друга. Обе были влиятельными в Нижнем Манхэттене фигурами, но ни одна не могла противостоять давлению со стороны аптауна. Им необходимо было объединить свои силы. Это было видно по ухоженному личику Элли, казавшемуся теперь уставшим и осунувшимся. Джен смогла лишь кивнуть.
Элли натянуто улыбнулась:
— Когда мы услышали, что ты зайдешь, кое-кто пожелал, чтоб я спросила, не хочешь ли ты снова выйти на ринг. Там уже сделали ставки.
Джен отрицательно покачала головой:
— Я с этим завязала, сама знаешь. Я слишком стара.
Улыбка Элли стала более дружелюбной.
— Значит, чьи-то ставки уже проиграли.
— А чьи-то выиграли. Но схожу с тобой посмотреть. Всегда с удовольствием смотрю бой-другой.
— Что ж, лучше, чем ничего. Люди будут рады, что чемпион смотрит с ними.
— Старый чемпион.
— Перестань мне об этом напоминать, пожалуйста. Я же старше тебя.
— На месяц, да?
— Да. — Элли встала и, пройдясь к двери, что-то кому-то сказала.
Джен дала знак Эзре и Клэр, которые все еще катали по столу те же самые шары. Молодежь воспитали неправильно, это было видно. Дети экранов, не способные воспринимать третье измерение. И в настольном теннисе наверняка никакие, предположила Джен.
— Вам нужно обратить внимание на шестое измерение, — сказала она им, но это понял бы только Шон, поэтому до них не дошло. — Я иду смотреть водное сумо, — сообщила Джен. — Пойдемте со мной, присмотритесь к зрителям. Только не отвлекайтесь. Проверьте, не следит ли кто-нибудь за Элли во время боя, — может, кто пялится на нее, вместо того чтобы смотреть на бассейн.
Они кивнули.
Затем вернулась Элли и повела их по длинному коридору, который заканчивался уходящей вниз лестницей. По ним они спускались, пока не оказались глубоко под улицами города, наверное, футах в семидесяти ниже уровня отлива, на аэрированном участке туннеля метро. Старые стены и перегородки, обильно покрытые алмазным спреем, сдерживали подземные воды. Эти камеры назывались алмазными шариками или алмазными пещерами и бывали весьма протяженными. Только алмазное покрытие и защищало их от влаги — покрытие и старая коренная порода, из которой состоял остров.
Они вошли в большую яркую камеру с круглым бирюзовым бассейном, который сверкал по центру, освещая комнату, будто голубая лавовая лампа. Нью-йоркская баня, несомненно; еще одна нотка ностальгии, как и сама забегаловка. Суть та же. Бассейн представлял собой джакузи в исландском стиле, и отдельные его участки пузырились при разных температурах. Место, чтобы посидеть в горячей воде за выпивкой и разговорами. Джен это было очень знакомо: она провела много часов на рингах вроде этого, но это было так давно, что она пережила уже и ностальгию по тому времени и не чувствовала ни малейшего желания вернуться. При мыслях об этом у нее побаливали колени и иногда становилось трудно дышать даже на свежем воздухе. Нет, это все детские игры — и многие из них в самом деле были тогда детьми.
Из других комнат и бассейнов тоже подтягивались люди, и многие были в банной одежде или без нее, уже мокрые. Джен села рядом с Элли и стала наслаждаться атмосферой и дружескими приветствиями. «Ой, она вернулась», «Назад к мамочке» и все в таком духе.
— Прошу, Джен-ген, возвращайтесь!
— Ни за что, — ответила она. — Покажите лучше мне, на что способны.
— Принимаю один к одному! Да-да, один к одному!
— Они будут здесь через секунду, — сказала Элли инспектору.
Джен кивнула.
— Я их знаю?
— Вряд ли. Это молодняк. Джинджер и Дайан.
— Ну ладно. Только смотри, сейчас начнется бой, и к делам мы уже не вернемся. Но я хочу, чтобы ты выяснила, у кого там на тебя зуб, хорошо?
— Я пытаюсь это выяснить, — ответила Элли. — Сама хочу знать.
— Тогда, возможно, тебе стоит обратить внимание на охранную фирму «Пинчер Пинкертон».
Элли приподняла бровь:
— Думаешь?
— Возможно.
— Это любопытно, потому что о ней упоминал кое-кто еще.
— Любопытно. Присмотрись.
Затем явились две девушки в раздельных купальниках — одна в красном, другая в синем, обе мокрые. Обе внушительные и пышные. Толпа охала и ахала, люди подтягивались из других комнат, быстро заполняя все места.
Борцы вступили в ринг по центру бассейна. Они любезно пожали друг другу руки. Зрители расположились вокруг бассейна, усевшись на низенькие ступеньки либо стоя. У многих казалось невозможным определить пол — в одежде ли те были или без. В межприливье проживало много межгендерных людей; это «меж» присутствовало во всем, амфибийность превратилась в отдельный стиль — стиль, который многие любили и к которому стремились. Просторная невысокая камера, теперь освещенная только подсветкой бассейна, превращалась в дилэниевское[175] логово, из тех, в каких лучше не смотреть слишком близко на то, что творилось по углам, тем не менее все вели себя вполне дружелюбно. Это считалось нормальным как у Элли, так и в любой другой бане, и для Джен все это выглядело знакомым и даже ободряющим. Эзра и Клэр глядели на все немного округленными глазами, они определенно не были обитателями глубины, коей некогда являлась Джен. Зато они находились в удобной позиции, чтобы следить за тем, не наблюдает ли кто из толпы за Элли.
Рефери спросил, не желает ли Джен стать председателем судейской бригады. Это была скорее формальная должность, так как броски обычно определялись с помощью лазера и камер. Поэтому Джен согласилась, и, когда она встала, в толпе раздались жидкие аплодисменты и улюлюканье. Она шлепнула по воде, дав знак борцам, что пора начинать. Они сначала окунулись с головой, а потом эффектно вынырнули. Дайан была похожа на толкательницу ядра, смуглую и массивную; Джинджер, более средиземноморской внешности, напоминала скорее ватерполистку. Водное сумо походило на водное поло в части работы ногами, но было заметно менее агрессивным.
Они встретились в центре бассейна и подождали, пока в толпе стихнут крики. Джен взяла жезл у Cy, обычной рефери, и щелкнула им, чтобы зажегся свет. С потолка в бассейн опустился цилиндр красного света; на дне проявился четкий красный круг. Этот освещенный круг служил площадкой, за пределы которой борцам необходимо вытолкнуть соперника. Простая старая игра, завезенная в нью-йоркские бани из Японии много десятилетий назад. Джен в свое время была в ней чемпионом и, когда борцы заняли позиции, ощутила внутри приятное тепло.
— В лицо не бить, не тыкать и не щипать, дамы! — предупредила она их. — Вы знаете правила, боритесь чисто, и мне не придется вам ничего предъявлять. Бой идет до трех бросков, и если пойдет к ничьей, я дам вам знать.
Две женщины стояли в воде по грудь. Стандартная глубина по-прежнему составляла четыре фута.
— Начали! — объявила Джен, и они приблизились друг к другу, пожали руки и сделали по паре шагов назад. Потом Джинджер нырнула в воду, и Дайан ответила тем же.
В некоторых разновидностях этой игры требовалось держать голову над водой, но еще во времена Джен стандартом стало считаться полное погружение, поэтому сейчас обе соперницы, набрав воздуха, смотрели друг на друга под водой. Зрители, притихнув, принялись следить за действием, и в воздухе слышался лишь запах нагретого хлорина. Все как в аквариуме.
Джинджер предприняла первую атаку, но Дайан поставила ногу на дно и оперлась на нее. Джинджер отскочила назад, и Дайан бросилась следом; Джинджер уперлась ногами для контрудара, но Дайан выкрутилась вбок, чтобы использовать инерцию соперницы, и ухватила ее за талию и ягодицы, затем проделала бросок. Джинджер вылетела из круга, и Джен, к радости зрителей, засчитала бросок. Один есть.
После этого борцы настроились серьезнее. Джинджер держала голову над водой, и Дайан тоже. Довольно долго они копировали движения друг друга, каждая пыталась вывести противницу из равновесия. Джинджер вела себя осторожнее, но, казалось, двигалась быстрее. Наконец, Дайан первой не выдержала, и Джинджер, ловко ухватив ее за запястье, пинком выпроводила из круга. Народ обожал смотреть женскую борьбу. Счет стал один-один. Более миниатюрная соперница оказалась проворнее той, что была тяжелее, и это укладывалось в логику.
Теперь Дайан сделала «лягушку». Джен в свои молодые годы сделала бы то же самое. Уйти на дно и затаиться там, забраться под соперницу и резко оттолкнуться вверх. Очень эффективно, если можешь надолго задерживать дыхание под водой и сохранять равновесие, прижавшись ко дну. Дайан все это умела. Ей удалось схватить Джинджер за лодыжки и метнуть, будто диск, за пределы круга.
После этого Джинджер сильно занервничала и, когда они начали снова, сразу же бросилась в атаку. Но в сумо важнее было держать позицию, поэтому защита была прежде всего. Дайан не составило труда ускользнуть в сторону, снова уйти на глубину и, оттолкнувшись ото дна, ухватить Джинджер за живот и вынести прочь. Джинджер оказалась за пределами круга за миг до Дайан, опередив ее на самую малость, как показалось Джен, и камеры это подтвердили. Бой выиграла Дайан. Обе противницы встали и пожали руки, сначала друг другу, потом Джен. При этом Джен с удовольствием отметила, что они обе были рады ее присутствию. Да и всем было приятно видеть сотрудника полиции, знаменитого подводного инспектора, в частной бане за судейством боя. Прямо как вверху, на воздухе! Как будто у всех все хорошо.
— Джефф? Ты в порядке?
— Нет, не в порядке. Как я могу быть в порядке, когда мы в тюрьме? Мы застряли в тюрьме, которую сами воздвигли вокруг себя. Точнее, я воздвиг. Прости, что втянул тебя в это, Матт. Мне правда очень жаль. Извини меня.
— За это не волнуйся. Ешь лучше свой завтрак.
— Сейчас утро, как думаешь?
— Сейчас блины, просто съешь их.
— Я не могу сейчас есть. Живот болит. Меня тошнит.
— Но ты и вчера ничего не ел. Или за день до этого, если не ошибаешься. Ты разве не голоден? Должен быть голоден.
— Я голоден, но меня тошнит, так что, считай, не голоден. Есть я сейчас не могу.
— Ну, выпей тогда что-нибудь. Вот хоть водички. Давай я разбавлю ею кленовый сироп, хорошо? Будет вкусно и пьется легко.
— Не надо, меня тошнит, когда ты об этом говоришь.
— Нет, не будет тошнить, просто попробуй и увидишь. Тебе нужен сахар. Ты слабеешь. Я имею в виду, ты уже извиняешься. Это дурной знак. На тебя не похоже.
Джефф трясет головой. Борода, бледное лицо, слюни в уголках рта, заляпанная подушка.
— Я тебя в это втянул. Нужно было спросить, что ты об этом думаешь, а потом что-то делать.
— Да, нужно было. Но сейчас от этого разницы никакой. Сейчас тебе нужно попить, а потом поесть. Тебе нужно оставаться сильным, чтобы все это выдержать. Так что оставь пока свои размышления. Потому что ты мне нужен.
Джефф отпивает немного воды, одну чайную ложечку. Несколько капель скатывается в бороду. Матт утирает ему подбородок салфеткой.
— Еще, — говорит Матт. — Пей еще. Когда напьешься, сразу захочешь есть.
Джефф кивает и пьет еще. Матт поит его ложками. Через какое-то время он окунает ложку в пакет с кленовым сиропом и дает Джеффу его. Джефф немного закашливается, потом кивает и проглатывает еще несколько ложек сиропа.
— Хорошо, — говорит он. — Дай еще воды.
Он садится на кровати, прислоняет голову и плечи к стене. Съедает несколько крошечных кусочков блинов, смоченных сиропом, чуть прокашливается и, когда Матт предлагает еще, трясет головой. Матт снова начинает его поить. Вскоре Джефф уже держит стакан на животе, поднимает его и пьет самостоятельно.
— Я чувствую воду за стенкой, — говорит он. — Чувствую, как она движется, и вроде даже слышу ее. Интересно, что все это значит. Кажется, звук под водой какой-то странный. Как будто его куда-то уносит или вроде того.
— Не знаю. Может, еще блинчиков?
— Нет. Хватит. Ты уже меня «гекторишь»[177].
— Вижу, тебе уже лучше.
— Гектор же гекторил людей, да? Мне почему-то кажется, на него просто наговаривают. Вот приходят осаждать его город, пытаются всех там перебить. Гектор организует и возглавляет сопротивление, его убивают и волочат тело за ноги, а потом ассоциируют его имя с какими-то угрозами. Разве это честно?
— Угрозами во имя какого-то благого дела, — предполагает Матт.
— Тем не менее. Его отымели. Хотя он этого не заслуживал. И как так получается, что настоящим негодяям все сходит с рук? Как получается, что ты не тянешь ахилл, когда сваливаешь весь такой в гневе? Примадонны — вот как мы их называем, но примадонны по сравнению с ними — настоящие бойскауты. А как насчет «поаяксить»? Я уж точно аякснул в той своей врезке, прости еще раз, но ладно, я приберегу извинения на потом. Хорошо так аякснул, по-крупному. Или как насчет Зевса? Если кто-то загорается нарциссическим гневом, разве мы говорим, мол, он «зевсится»? Нет, не говорим. Не «улиссизируем» ситуацию. Не «агамемним».
— А ты так еще «кассандра», — замечает Матт.
— Видишь, я знал, что ты читал не только «Справочник по R».
— Не прям чтобы так. Этого просто набираешься, пока просматриваешь всякое дерьмо в облаке.
Затем тирада Джеффа переходит в хриплый шепот. Будто он то затухает, то разгорается.
— «Дерьмо в облаке». Роман о небесных нечистотах. Такой и я бы смог написать. Мы здесь столько времени, что кажется, уже пора. Что мне нужно было сделать, так это попридержать коней и дождаться, пока не получится что-то хорошее. Я определенно облажался, и мне жаль. Потом я извинюсь. Надеюсь, ты знаешь, что я сделал это только потому, что больше не мог сдерживаться. И вот мы живы в этом прекрасном мире, если, конечно, не умерли и не попали в лимб. А они пытались оторвать нам головы. Ссылались на какие-то нехватки, на террористов и стравливали нас друг с другом, а сами отбирали девяносто пять процентов всего. Оберите тех, на ком зарабатываете. Кто из богов делал так у Гомера? Никто. Они хуже худших гомеровских богов. Вот что они делают, Матт. И я не мог этого терпеть.
— Знаю.
— Потому что это плохо!
— Знаю. Но сейчас об этом не волнуйся. Сейчас тебе нужно поберечь энергию. Пожалуйста, не надо перечислять все преступления правящего класса, хорошо? Я это и так знаю. Береги силы. Ты голодный?
— Меня тошнит. Тошнит от этих ублюдков, которые рвут нас на части. Собираются в Давосе[178] и рассказывают друг другу, какие они все великие, сколько всего хорошего делают. Долбаные притворщики и ублюдки. И все им сходит с рук!
— Джефф, прекрати. Хватит. Ты тратишь на это свою энергию, но сейчас не нужно проповедовать. Я и так со всем согласен, поэтому нечего тебе пересказывать все по новой. Мир уже в заднице, я согласен. Богачи — тупые говнюки, я согласен. Но тебе нужно перестать об этом говорить.
— Не могу.
— Знаю, но ты должен. Только в этот раз. Прибереги то, что хочешь сказать, на потом.
— Не могу. Я пытаюсь, но не получается. Долбаные…
К счастью, Джефф засыпает. Матт пытается сунуть ему в рот последнюю ложку кленового сиропа, потом снова утирает ему подбородок и подтягивает одеяло до его груди.
Затем садится на стул рядом с кроватью, покачивается на нем, размышляя. Наконец, берет одну из тарелок с подноса и очищает ее до тех пор, пока та не превращается в белый керамический круг. И на его гладкой поверхности он пишет, выдавливая клубничное варенье из пакетика:
Небоскребы — это как высокие надгробные камни.
В Нью-Йорке водятся призраки. Когда-нибудь я стану одним из них.
Стефан и Роберто были довольны, что старик поселился в садах в Мете. Здесь ему, похоже, было лучше, чем в его сгнившей берлоге, особенно теперь, когда то здание здорово накренилось набок. Сам он с этим не соглашался и рвался за своими пожитками, прежде всего за картами. Его вполне можно было понять, и следующую пару дней ребята провели, плавая к старой развалине и, несмотря на опасность, вытаскивая их оттуда. Как только карты оказались у мистера Хёкстера в руках, он был так благодарен, что попросил вернуться и привезти еще. Выяснилось, что он дорожил немалым количеством вещей, которые было очень неудобно, а то и вовсе невозможно перевезти на их лодке, например комод с картами. Но кое-что из его списка все же можно было перевезти, и мальчишки предприняли еще несколько вылазок. В каждой из них они рисковали попасться водной полиции, которая едва ли разрешила бы кому-то оставаться в зоне обрушения, но мистер Хёкстер пообещал внести за них залог, если их арестуют, — купить им новую лодку, назваться их учителем, усыновить, сделать все, что потребуется. Но, похоже, он не понимал, что они могли оказаться в таких ситуациях, где он никак не смог бы им помочь.
Чтобы подтвердить легенду, что он их учитель, он дал им браслет с аудиокнигами (их там было около миллиона) и заплесневелую книгу «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена. Он сказал, что если они будут слушать и следить за текстом по книге, то научатся читать, раз уже знают буквы, и что слова в книге — это не просто забавные формы, они обозначают звуки. Он божился, что это сработает, и ребята попытались так делать, когда сидели ночью у себя лодке под пристанью, — следили за страницами при свете фонарика и вслушивались в слова, пока не надоело, а потом просто продолжили слушать дальше саму историю. Она была сама по себе интересная, пусть слащавая, зато веселая. Они тоже голодали и воровали еду, им тоже угрожали, а раз или два их ловили и обижали взрослые. Странно было слышать историю обо всем этом. Следующей ночью они собирались вернуться назад и прослушать с того места, где остановились, и еще проследить за текстом. Довольно быстро они начали понимать, что имел в виду старик. Это было несложно, хотя произношение часто казалось им странным и неправильным. Узнав историю Гека, они теперь с удовольствием ее обсуждали. Бурные времена на Миссисипи, во многом похожие на жизнь на Гудзоне. Сами ребята при этом плавали по разу в день, чтобы забрать книги мистера Хёкстера (тяжелые), одежду (прелую) и резиновые сапоги (вонючие).
Владе уже знал, что они спали в лодке под пристанью, и часто приносил им еду и давал зарядить аккумулятор, так что им не приходилось грести к развалинам веслами. Однако выбирать каналы нужно было только те, которые не охраняла водная полиция. Говорили, что остальные три высотки тоже должны упасть. Ребята, пока могли, держались южнее того района, а потом срезали к нему.
А в один день, подобравшись к дому старика, обнаружили, что он накренился еще сильнее.
— Ого! Как плавучий дом отца Гека в Миссисипи.
— Я не думаю, что то был его дом, — ответил Роберто. — Мне кажется, Джим и Гек просто его там нашли.
— Его Джим сам нашел. Геку он рассказал об этом потом.
— Ну да, знаю.
— Но почему отец был там, если дом не его?
— Не знаю, по-моему, этого не объяснялось. Может, дальше будет.
— Может быть. А пока у нас тут проблема. Нужно сказать старику, что здесь стало слишком опасно.
— Разве стало? Думаю, надо подойти и проверить.
— В смысле? Это и отсюда видно!
— Я не так уж уверен.
— Да ладно. Не будь ты, как тот Том Сойер.
— Какого еще? Я не такой, как тот дурак.
— Вот и не будь таким.
Когда в капсуле очутились вещи мистера Хёкстера, она стала немного напоминать его старую квартиру — то есть лабиринт из ящиков и стопок книг.
— Какие вы молодцы, мальчики, — сказал он той ночью. — Я заплачу вам, как смогу. Может быть, вы еще поможете мне перевезти все это обратно, когда я буду переезжать, и я заплачу вдвойне. А пока, может, вы пожелаете вернуться к своим раскопкам в Бронксе?
— Именно, мы сами об этом думали.
На следующий день они пробрались в кухню Мета и стащили из духовки буханку свежего хлеба. Владе им теперь никак не препятствовал, и в последнее время они определенно ели больше. Потом они выбрались на холод, в новый ноябрьский день, и принялись прокладывать себе маршрут на север, мимо затопленных зданий и аквакультурных садков, к устричным садкам в Тёртл-Бей.
Они пересекли реку Гарлем под мостом Роберта Кеннеди, а потом под старым железнодорожным — чудищем, которое, как говорили, простоит еще тысячу лет, — затем обогнули остров Уорд с востока, пока, наконец, не достигли своей точки в Южном Бронксе. Нашли там свой указательный буй и, пришвартовавшись к нему, приготовили колокол и сбросили его за борт. Роберто влез в свой гидрокостюм, и Стефан помог ему надеть снаряжение. Когда все было готово, Стефан сказал:
— Все равно я не представляю, как мы можем настолько глубоко прокопать.
— Просто будем продолжать это дело, — ответил Роберто. — Я могу складывать грязь на восточной стороне ямы, и течение будет разносить ее вверх-вниз, но не назад в яму. И так мы с каждым разом будем проникать все глубже, пока не дойдем до «Гусара».
Стефан покачал головой.
— Надеюсь, что так, — ответил он. — Но слушай, только ты должен подниматься, когда зову.
— Ага. Три рывка за кислородную трубку — значит, вверх.
Роберто спрыгнул за борт, и Стефан опустил за него колокол. Он видел Роберто за прозрачной пластмассой — тот раскачивал колокол, пытаясь выпустить из-под него немного воздуха. На поверхность вырвалось несколько пузырьков, после чего Роберто потянул его ко дну. Был прилив, и спускаться было далековато. Это беспокоило Стефана, пока он наблюдал, как его друг исчезал во мраке. Мальчик принялся следить за показателями кислорода — это было единственное, что ему оставалось. Он проследил за шкалой, пока на той не сдвинулась стрелка, а потом осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, не приближается ли к ним кто-то, пока они занимаются своими делами. Солнце еще не зашло, по спокойной реке, большей частью приятного темно-синего оттенка, тянулась полоса отраженного света. В середине канала находилось несколько барж, но никаких других судов поблизости не было.
Затем подул легкий ветер, на воде возникла рябь. Лодку развернуло, веревка, привязанная к верхушке колокола, натянулась и кислородная трубка тоже. Вдруг Стефан увидел, что веревка ослабла, хотя трубка оставалась натянутой. Он потянул за веревку и, когда та подалась, невольно вскрикнул. Он не почувствовал сопротивления — она больше не держала колокол! Он потянул еще, чтобы убедиться, — та поднялась легко, а на конце оказалась завита так, как бывает завита веревка после того, как долго пробыла завязанной. Это не поддавалось никакой логике. Роберто оставался внизу, и достать его было никак нельзя.
— О нет! — вскричал Стефан.
Кислородная трубка была протянута под стенку колокола, и ее конец находился в конусе захваченного воздуха. Стефан потянул за нее три раза, потом крикнул в нее, хотя и знал, что его голос до дна не дойдет. Пока у Роберто воздух оставался, но когда баллон иссякнет (и запасной, лежащий под банкой, тоже), поднять колокол будет по-прежнему невозможно. Возможно, Роберто мог приподнять одну его стенку, нырнуть под ней и выплыть к поверхности. Да, это могло сработать. Если бы он знал, что это нужно сделать. Стефан еще раз прокричал имя Роберто, снова трижды потянул за трубку, теперь нежнее, так как боялся вырвать ее из-под колокола. Тот был тяжел, а на него еще и давила вода, причем сейчас был прилив. Очень вероятно, что Роберто не удалось бы поднять его достаточно высоко, чтобы пролезть наружу.
Ветер дул в направлении течения довольно сильно, и трубка, натягиваясь, перегибалась через борт. Так могло нарушиться поступление кислорода. Стефан завел мотор и немного придвинулся к бую, затем схватился за борт. Облокотившись на него, он задышал беспокойно, дрожа, несмотря на еще не зашедшее солнце. Мальчик был напуган.
Он позвонил с браслета Владе.
Владе ответил, слава богу, и Стефан быстро изложил ему ситуацию.
— Под водолазным колоколом? — переспросил Владе, сразу выхватывая суть проблемы. — Зачем он туда залез?
— Сейчас некогда рассказывать, — ответил Стефан, — мы потом расскажем, но сейчас вы можете приехать и помочь его поднять? Кислорода ему осталось примерно на час, потом мне надо будет поставить запасной баллон, а он у меня только один.
— А ты не можешь сказать ему всплывать?
— Нет, и я сомневаюсь, что он сможет сам выбраться из-под колокола! Обычно мы вытаскиваем вместе, пока мы в лодке. Его даже рычагом так просто не поднимешь.
— Какая глубина?
— Футов двадцать пять.
— Ну ребята, — изумился Владе. — Поверить не могу.
— Но можете помочь, пожалуйста?
— Так где вы, говорите?
И Стефан рассказал. Но Владе, казалось, снова не мог в это поверить.
— Какого хрена! — воскликнул он. — Зачем?
— Просто приезжайте, и мы вам расскажем, — пообещал Стефан. Он сидел, высунув голову за борт и вглядываясь в темную воду, где ничего не было видно. Казалось, что его сейчас стошнит. — Пожалуйста, поторопитесь!
В январе 1925 года, когда в Нью-Йорке наблюдалось полное солнечное затмение, люди говорили, что это было похоже на то, словно город восстал со дна моря.
Владе торопливо поднялся по ступенькам к причалу эллинга, прикидывая, что ему может понадобиться с собой. Глубина как раз достаточная, чтобы нырнуть с аквалангом: нырять с задержкой дыхания у него получалось не очень. Нужнее всего сейчас была быстроходная лодка, и, оказавшись на причале, он увидел Франклина Гэрра — тот ждал, пока Су снимет его крылатое судно со стропил, куда его поставил Владе. Вид у Гэрра был, как всегда, нетерпеливый.
— Слушай, — сказал Владе, — мне нужна твоя лодка.
— Что?
— Извини, но у этих пацанов, Роберто и Стефана, неприятности в Южном Бронксе.
— Опять они!
— Да, и один из них может утонуть, если я не доберусь туда поскорее, чтобы его достать. Твоя лодка здесь самая быстрая, с большим отрывом, давай поменяемся на сегодня или поехали вместе?
— Вот дьявольщина, — проговорил Гэрр, внезапно разозлившись.
Владе пожал плечами, думая, что бы он сделал, если бы пришлось отбирать у этого парня лодку силой. Это и так была реальная версия кошмара, который много раз мучил его последние пятнадцать лет, — кошмара, в котором у него был шанс спасти Марко, но ему мешали различные безумные препятствия. Владе было не по себе от страха, и он был уже готов просто стукнуть Гэрра и забрать лодку. И, видимо, это отразилось у него на лице, потому что парень, еще раз выругавшись, сказал:
— Вместе поедем. Так где они, говоришь?
— Южный Бронкс, к востоку от мостов.
— Какого хрена?
— Не сказали. Но, к счастью, у меня все нужное с собой.
— И что ты собираешься делать? — спросил Гэрр, когда они забрались в его быстроходку.
— Нырну к их водолазному колоколу и привяжу их веревку к нему обратно.
— Водолазному колоколу? Серьезно?
— Так мне сказал Стефан. Хотя это глупо.
— Чертовски глупо.
— Ну, такие уж они. Но мы не можем позволить им утонуть. — При этих словах у него так сжалось горло, что пришлось отвернуться.
— Наверное, — ответил Гэрр и взял на восток по 26-й, по загруженному в это время каналу. Однако он умел здорово уклоняться от других участников движения, а сейчас у него был для этого весомый повод, так что он стал ловко проталкиваться в промежутки между баржами, каяками, вапо, шлюпками и гондолами — промежутки такие малые, в какие Владе не решился бы и сунуться. Франклин вел себя как явный нарушитель, настоящий бруклинский ловкач, но сейчас это было очень кстати.
Выйдя в Ист-Ривер, он нажал на дроссель, и крылатое судно поднялось над водой и полетело. Ветер проносился рядом с ними, овевая прозрачный купол кабины. Владе дивился скорости, с которой слева пронеслось мимо здание ООН. Затем они миновали затопленные кирпичные сваи острова Рузвельта, пролетевшие слева, и подобрались к широкому слиянию вод — это были Врата ада, и судно просвистело над ними, будто низко летящий самолет. Они летели со скоростью шестьдесят-семьдесят миль в час, и это было здорово, учитывая, как они торопились. Владе, сам того не желая, был впечатлен и уже почти чувствовал внутри слабое тепло облегчения. Хотя он лишь заново открывал для себя то, что ему уже когда-то объясняли, его посттравматическому состоянию была также свойственна неспособность очистить свой разум после того, что ему однажды довелось перенести. Он просто переключался в то состояние, и все становилось как тогда.
Вблизи берега, у ржавого рифа, приходившегося затопленной частью Южного Бронкса, качалась маленькая надувная лодка. Лодка мальчишек, это точно, и один из них стоял в ней и отчаянно махал им руками.
— Похоже на наших, — заметил Гэрр и замедлил ход ровно настолько, чтобы лодка упала обратно на воду, подняв брызги подобно тому, как поднял бы их грудью севший на поверхность лебедь. Но даже после этого они двигались по отмели довольно быстро; белые крылья торчали по сторонам, а Гэрр стоял во весь рост и выглядывал, нет ли впереди каких-нибудь опасных препятствий. В обычной ситуации Владе посчитал бы, что они плывут слишком быстро, но в нынешних обстоятельствах только радовался, что этот парень был таким лихим. Если, конечно, они ни на что не напорются. Владе затаил дыхание, пока они проходили над некими темными пятнами в синей воде, но все обошлось. Можно ли было задвинуть крылья на этой лодке, он не знал. На некоторых было можно, на других — нет. Стоит спросить об этом позднее. Он до сих пор не составил четкого мнения об этом молодом финансисте, заносчивом и эгоистичном, казалось. Но лодкой управлял он недурно.
Они подплыли к Стефану, который все так же стоял, поджидая их. Балансируя, когда лодка закачалась от их приближения, он указал на воду:
— Он там!
— Глубоко? — спросил Владе.
— На дне.
— И как глубоко?
— При приливе двадцать восемь футов.
Владе вздохнул. Прилив только что закончился. К этому времени он уже влез в свой гидрокостюм, теперь натянул жилет с баллоном, приготовил маску с трубкой и регулятором, а потом осторожно надел ее на голову. Нацепил перчатки, взял в руку веревку.
— Ладно, я ныряю, — сказал он для проформы. — Веревку мне сильно не натягивайте. Мне нужна свобода движения.
Он спрыгнул с лодки и тут же ощутил близость студеной воды. Поначалу это, как всегда, приносило облегчение от собственного тепла, упакованного в гидрокостюм. Еще немного, и он начал бы потеть. Теперь же появилась прохлада, вскоре он замерзнет, но не от прямого соприкосновения воды с кожей — от более неумолимого холода, который потянется извне.
Вода оказалась черной даже на футовой глубине, как обычно на затопленном мелководье. Головной фонарь освещал только всякие частички в воде — водоросли, ил, мелких животных, детрит. Прилив еще не закончился. Внизу он увидел что-то блестящее.
Держа в руке веревку, протянутую до лодки мальчиков, он поплыл к этому блеску. Рым-болт на верхушке того, что, очевидно, было прозрачным пластмассовым колоколом, достаточно плотным, чтобы отражать поступающий снаружи свет, отчего не удавалось толком разглядеть, что находилось внутри. Предположительно там был Роберто, и Владе трижды постучал по стенке, привязал веревку в три петли, потянул за нее для проверки. Потом вернулся на поверхность, где высунулся из воды и поднял маску на лоб.
— Вы его видели? — беспокойно спросил Стефан. — Вы его привязали?
— Веревку к колоколу привязал. Теперь тяните потихоньку, а я достану его внизу.
Стефан и Гэрр потянули за веревку. Поначалу та не давалась — Владе даже удивился, как ребятам раньше удавалось справляться самим. К банке у них было приделано мотовило, но слишком маленькое, и чтобы провернуть его, потребовалось бы слишком много сил. Затем у двоих в лодке получилось, и Владе натянул маску и нырнул, чтобы помочь Роберто выбраться из-под стенки колокола и залезть в лодку. И правильно, потому что, просунув голову под стенкой, он увидел, что мальчик будто бы оглушен и находится в полуобмороке. Он висел на ремешке, приклеенном к внутренней стороне стенки, глаза лезли из орбит, а рот был сжат в тонкую линию. Мог задержать дыхание, пока не выберется на поверхность, молодец. Все-таки сознание не совсем его покинуло. Владе кивнул ему, указал пальцем наверх, а потом потащил в воду, под стенку и затем к поверхности. А когда подтолкнул его снизу, двое наверху затащили на борт, и мальчик оказался в лодке, где кабина пусть и была меньше, чем у быстроходки Гэрра, зато сама она ниже сидела в воде.
Владе тоже забрался в лодку, это никогда не давалось легко, но уже вскоре ввалился в кабину. Роберто лежал рядом с ним на дне, мокрый, грязный, с некогда коричневым, а теперь посиневшим лицом. И дрожал. Губы и нос побелели то ли от холода, то ли от недостатка кислорода, то ли от того и другого. Владе стянул с лица маску, отцепил баллон и снял снаряжение. Затем сел рядом с Роберто и взял его посиневшую руку. Очень холодная.
— У тебя на лодке есть горячая вода? — спросил он у Гэрра.
— Есть нагреватель, — ответил тот.
— Метнись и принеси нам тазик самой горячей воды, что у тебя есть, — сказал Владе. — Нужно его отогреть. — Потом посмотрел на Роберто и воскликнул: — Роберто, какого черта? Ты мог там погибнуть!
Вдруг его горло снова сжалось, и он больше не мог говорить. У него защипало глаза, он отвернулся, попытался собраться с духом. Это старое чувство не пронзало его так сильно уже много лет. Все было точно как в его кошмарах и даже как в тот день. Но сейчас… если бы у него только получилось отогреть мальчика…
Роберто дрожал слишком сильно, чтобы ответить, но все-таки кивнул. Он дрожал так, что его щуплое тельце подпрыгивало на дне лодки.
— У вас есть полотенце? — спросил Владе у Стефана.
Мальчик, кивнув, достал его из ящика под банкой. Владе, взяв полотенце, принялся обтирать им голову Роберто, в то же время немного похлопывая его по туловищу, чтобы ускорить кровообращение.
— Давай снимем с него костюм.
Хотя это, может, его и отогрело бы, но в костюме ему, вероятно, было бы теплее, чем без него. Владе попытался собраться с мыслями и вспомнить свою практику. Нельзя было слишком быстро согревать конечности — это он знал, это было очень опасно, потому что могло направить холодную кровь к сердцу и привести к его отказу. То есть действовать нужно было медленно, но так или иначе следовало его согреть.
— Тебе кислород поступал без перебоев? — спросил Владе у Роберто.
Роберто покачал головой, а потом кое-как проговорил:
— Его колокол передавил. А я поднял колокол. Попытался.
— Молодец. Думаю, ты очухаешься. — Сейчас не было смысла ему что-то выговаривать, страх только бы его охладил. — Давай польем тебе на грудь горячей воды, что нам принес мистер Гэрр.
Гэрр перешагнул через планширь и очутился в кабине, постаравшись не разлить воду из тазика, который держал в руках. Владе принял у него тазик и стал вычерпывать воду рукой, обжигая пальцы скорее от контраста температур, чем от того, что вода была такой горячей, и покапал ею на грудь Роберто. Тепло рассеивалось через костюм, и это было хорошо. Владе уже вырвался из воспоминаний и снова пребывал в настоящем — с пацаном, который скоро очухается.
— Только медленно, — сказал Владе, поручая Стефану продолжать вытирать волосы Роберто полотенцем. Вода быстро остывала, в тазик уже можно было опустить руки мальчика. Роберто по-прежнему дрожал, периодически извиваясь в судорогах, но это тоже было хорошо; ведь он мог замерзнуть так сильно, что не смог бы дрожать, и выйти из этого состояния было бы тяжело. Но парень до этого не дошел — его буквально колотило. Когда Стефан закончил сушить ему волосы, они сняли с него костюм, обтерли тело, натянули короткие штаны и мешковатую куртку и обернули вокруг головы, будто тюрбан, новое сухое полотенце.
— Ладно, — проговорил Владе спустя какое-то время. И предложил Гэрру: — Может, отвезешь нас домой?
Франклин кивнул.
— Поверить не могу, что снова везу вас домой, — заметил он Стефану и Роберто.
— Спасибо, — вяло ответили ребята.
— А что делать с их колоколом? — спросил Франклин у Владе.
— Отрежь его. Его можно потом забрать.
Когда Гэрр снова залез в свою кабину и взялся за управление, Владе уселся так, чтобы заслонить Роберто от ветра.
— Ну, — проговорил он, — что это сейчас была за хрень?
Роберто сглотнул.
— Мы просто искали кое-какие сокровища.
Владе покачал головой:
— Так, давай без этого дерьма.
— Это правда! — вскричали оба мальчика сразу.
Секунду они молча смотрели друг на друга.
— Он называется «Гусар», — сказал Роберто. — Это британский фрегат.
— Да ладно, — не поверил Владе. — Из той старой байки?
Ребята изумились:
— Вы про него знаете?
— Про него все знают. Британский корабль с сокровищами, который наткнулся на скалу и затонул во Вратах ада. Каждая водяная крыса в истории Нью-Йорка ныряла за ним. Теперь вот ваш черед, ребята.
— Но мы его нашли! Правда нашли!
— Да-да.
— Нашли, потому что мистер Хёкстер все разузнал, — объяснил Стефан. — Он изучал карты и записи.
— Не сомневаюсь. И что вы, ребята, там нашли?
— Мы одолжили металлодетектор, который может обнаружить золото на глубине до тридцати футов, и принесли туда, где, как сказал мистер Хёкстер, должен быть корабль, и он просигналил.
— Очень сильно просигналил!
— Не сомневаюсь. И тогда вы начали копать под водой?
— Так и есть.
— Под водолазным колоколом?
— Так и есть.
— Но как вы это себе представляете? Там ведь свалка, да? Это часть Бронкса.
— Да, так и есть. Там это и было.
— Значит, «Гусар» затонул в реке, а потом Южный Бронкс расширили в том месте. Это вы имеете в виду?
— Именно.
— Так как вы собирались докопаться сквозь ту свалку со своим колоколом? Куда собирались убрать весь тот ил?
— А я что говорил? — произнес Стефан после некоторого молчания.
— У меня был план, — с жалким видом промямлил Роберто.
— Не сомневаюсь, — ответил Владе и взъерошил Роберто тюрбан. — Вот что я тебе скажу: я теперь и сам этим займусь, и мы переговорим с вашим стариком-картографом, как только мы вернемся и вы как следует обсохнете, согреетесь и поедите. Договорились?
— Спасибо, Владе.
Частные деньги и государственные (или бюджетные) деньги служат одной цели. Их действие полностью взаимодополняется во время кризиса и направлено на защиту рынков, ради которых можно пожертвовать обществом, социальной сплоченностью и демократией.
Автора этой книги следует похвалить за ее усердие в поиске «закулисных» материалов, которые прежде никогда не публиковались… Не то чтобы Война на тележках была слишком незначительной. Однако она была ограничена улицами одного города и продлилась всего четыре месяца. На протяжении которых судьба одного из величайших городов мира, разумеется, висела на волоске.
Взаимозаменяемость,
— Например, здоровья.
Вспомните, если вам позволит память, что после Второго толчка, когда двадцать второе столетие начало свою сюрреалистичную и волшебную историю, уровень моря поднялся примерно на пятьдесят футов по сравнению с уровнем начала XX века. Этот небывалый подъем оказался для людей — по крайней мере, для большинства — плачевным. Но на данный момент четыреста богатейших людей планеты владеют половиной всех ее богатств, а один процент всего населения — восьмьюдесятью процентами богатств мира. Для таких людей ничего особенно плачевного не случилось.
Столь замечательное распределение богатства служило лишь результатом логического развития обычных тенденций капитализма, следующего своему всеохватывающему принципу накопления капитала с наивысшей доходностью. Ловля этой наивысшей доходности была интересным процессом, который возымел непосредственное отношение к тому, что случилось в посттолчковые годы. Потому что те области, где можно достичь наивысшей доходности, с течением времени перемещаются по миру, следуя за разницей в развитии и курсах валют. Наивысшая доходность возникает в периоды быстрого развития, но быстрое развитие не может случиться где угодно — нужны первичная инфраструктура, дешевые кредиты, относительная стабильность и более-менее образованное население, стремящееся к собственному богатству и готовое жертвовать ради своих детей, усердно работая за низкую плату. При наличии таких условий инвестиционный капитал может хлынуть в регион, и тогда там возникает быстрый рост, а инвесторы имеют высокую доходность. Но, как и во всем, здесь действует логистическая кривая: нормы прибыли падают, пока работники ожидают более высоких зарплат и льгот, а местный рынок насыщается, пока население получает все самое необходимое. В этот момент капитал перемещается куда-нибудь в другое место, к новым возможностям. Люди в том брошенном регионе остаются наедине со своим статусом «ржавого пояса»[179], предоставленные своим судьбам туристского симулякра или чернобыльского небытия. Местная интеллигенция открывает биорегионализм и возвещает, как здорово обходиться тем, чего можно достичь в своем бассейне; оказывается, это не так уж много, особенно когда вся молодежь уезжает в иные места, следуя за небесными деревнями ликвидного капитала.
И так капитал проходит регион за регионом, возможность за возможностью. Марш прогресса! Устойчивое развитие! Беспощадная миграция капитала с одного доходного места на другое каждый раз сопровождается каким-нибудь ободряющим девизом, и действительно, развитие капитала оказывается устойчивым.
И в этом процессе — назовем его глобализацией, неолиберальным капитализмом, вашингтонским консенсусом, антропоценом, как угодно — Второй толчок стал просто необычайно четким сигналом того, что капиталу пришла пора двигаться дальше. Доходность прибрежных районов определенно упала, капитал, заметно более текучий, чем вода, скатился по пути наименьшего сопротивления, будь то вниз, вверх или в сторону — неважно, ведь деньги такие скользкие, антигравитационные, и отток капитала происходит безо всяких ограничений и прочих препятствий, которые могла бы выставить немощная остаточная система национальных государств, не будь она уже куплена и не окажись во владении того самого капитала, что прощался с новыми заводями.
И вы сначала отходите от береговых линий, потому что там царит хаос и проводятся спасательные операции. Несчастные старые правительства только для того и существуют, чтобы улаживать такие ситуации. Капитал тотчас переносится в Денвер. И пусть Денвер — это Денвер, тоска смертная, порядочная доля нью-йоркского капитала просто переместилась в аптаун, где Манхэттен по-прежнему торчал над морем, еще и с солидным запасом. На местном уровне это имело значение, но в более глобальном масштабе капитал перетек в Денвер, Пекин, Москву, Чикаго и прочие города. И хотя список затопленных городов можно было продолжать бесконечно, определенные потрясающие писатели, любители списков, уже впарили бы свои восхитительные списки читателям — пожалуйста, пока просто сверьтесь с картой или глобусом или составьте свой. Ведь можно составить еще один огромный список — всех чудесных городов, удаленных от моря, городов, которых подъем уровня не коснулся, пусть даже они, как это зачастую бывает, расположены у озер и рек. Таким образом, капиталу было куда перетечь и найти лучшие доходности — да почти куда угодно, лишь бы подальше от затопленных побережий. Разные места соревновались в самоуничижении, чтобы так называемый капитал-беглец достался именно им, хотя, по сути, этот процесс всегда походил на переезд императора в летний дворец.
Это не значит, что вещи не стали более странными после Второго толчка, — стали. Наводнение привело к небывалой потере активов и прекращению торговли, стимулировавшим существенный спад, если не сказать довольно серьезную депрессию. Как всегда в подобные моменты, случающиеся при каждом поколении и неизменно всех удивляющие, крупные частные банки и инвестиционные фирмы обратились к крупным центральным банкам, то есть мировым правительствам, и потребовали, чтобы их спасли от воздействия наводнения на их деятельность. Правительства, и так давным-давно ставшие этим банкам дочерними, снова поддались и выручили их на все сто, взяв на себя такие огромные государственные долги, что их было не выплатить до скончания веков. Ох, беда-беда. Через десять лет после того, как закончился Второй толчок, сложилось впечатление, что многовековая борьба государства и капитала завершилась решительной победой последнего. Возможно, эта борьба была полностью сдирижированной, от начала до конца, но, как бы то ни было, теперь она, судя по всему, завершилась.
Потому что помощь банкам после кризиса Второго толчка была непомерной. Как и всегда. Помощь после кризиса 2008-го, послужившая моделью для двух последующих кризисов, была оценена историками где-то между 5 и 15 триллионами долларов. По одной из точных оценок, она составила 7,7 триллиона долларов, по другой — 13 триллионов; и обе указывали, что эта помощь превысила (с учетом инфляции) затраты на Луизианскую покупку, Новый курс Рузвельта, план Маршалла, корейскую войну, вьетнамскую войну, ссудно-сберегательный кризис 1980-х, Иракские войны и всю космическую программу НАСА, вместе взятые. Вывод: войны, земли и социальные программы не должны быть слишком дорогими. И в сравнении со спасением финансов от самих себя они и недорогие.
Да, но для финансов и войны — полезное дело, и в XXII веке их, конечно, случилось еще несколько. Сотни миллионов людей в одночасье оказались беженцами, а значит, необходимо было подавить немало террористов. Это служило продолжением так называемого полицейского государства, выросшего еще в XXI веке; теперь же этот термин должен был скорее вдохновлять. Мнение о том, что эта бесконечная война с терроризмом могла остаться лишь полицейской операцией и выглядела более успешной в достижении конкретных целей, чем если рассматривать ее как псевдовойну, выражали разве что радикалы, вдохновлявшие своими высказываниями террористов.
Тем временем положение вещей создавало также новые финансовые возможности. Правительства, подорванные из-за долга, не могли должным образом обеспечить себе защиту от потенциальной оппозиции, как не преуспевали и в мелкомасштабной асимметричной войне (то есть в полицейской операции, в которой когда-то как раз преуспевали). Поскольку существовала еще бо́льшая потребность в полиции, а средств на ее финансирование не было, удовлетворить эту потребность вызывались частные военные компании. Их было много. Богатые, тоже будучи людьми, делали все, что могли, чтобы побороть ночную потливость и свои неподотчетные страхи, при этом зарабатывая в 1400 раз больше, чем те, кто на них работал, и нанимали лучших людей для личной и корпоративной безопасности, а наемников из числа участников миграционных войн было достаточно, и многие были доступны. И это хорошо: когда вы сами небольшие меньшинства, а владеете богатством большинства, то безопасность естественным образом становится у вас базовой необходимостью.
Теперь частные армии появились повсюду — от Денвера до Верхнего Манхэттена. Эта новая индустрия словно бросала вызов принципу, который прежде называли «государственной монополией на насилие», но, опять же, если финансы возобладали над государством, то государство, возможно, само становилось, по сути, своего рода частной армией, так что никакого конфликта не было — только наполнение рынка, удовлетворение спроса. Увы, как это всегда случается, в новом бизнесе было и немало некомпетентных новых компаний. А некомпетентная армия — это нечто страшное. Трудно даже сказать, представляло ли еще государство силу, которую можно было бы противопоставить этим частным армиям, и могло ли оно дать им какой-либо подходящий ответ. Государственный мятеж против мировых финансов? Демократия против капитализма? Это могло обернуться очень плохо.
И все-таки следует вернуться к понятиям «мягкой власти» и к «пиррову поражению», о которых расскажем позже. Тем временем вдоль самих затопленных береговых линий происходили любопытные вещи. Теперь по всей планете появилась очень протяженная полоса бесполезных, но не утративших стратегического значения отмелей. В первое время там нельзя было сделать ничего особенного — лишь бы выбраться оттуда и возобновить работу портов. Люди отступали в глубь материков, капитал уходил. Правительства тоже покинули побережья, причем с облегчением, потому что оставшиеся там проблемы все равно были неразрешимы. Они заявили, что дальнейшее спасение и восстановление были за рыночными силами, но на самом деле последние не питали к этому интереса. Затопленные зоны не приносили не то что не самые высокие доходы, а даже самые низкие; их прозвали «отстойниками развития», то есть такими местами, куда сколько денег ни высыпь, никакой прибыли не получишь. То же самое говорили и об Африке уже несколько веков, и посмотрите, насколько это пророчество сбылось. Вспомните требования к местам с наивысшей доходностью: стабильно голодающее население, хорошая инфраструктура, дешевые кредиты, доступ к мировым рынкам, уступчивое и неоспариваемое правительство. В межприливье ничего из этого не было.
Сначала все, что можно было вывезти, растащили мародеры, спасательные команды и переселенные жители. Потом туда пришли нелегальные поселенцы и упрямцы, не желавшие переезжать. Остальные приходили отовсюду — иммигранты шли в места бедствия. Узкая, но тянущаяся по всему миру полоса обломков, что они заняли, была опасна и вредна для здоровья, но какая-никакая инфраструктура там осталась — вот они и избрали один из быстрых вариантов — поселиться в этих обломках. Хотя многие из этих полос нового берега были в той или иной степени заброшены, Нью-Йорк, великий тра-та-та ля-ля-ля, с оставшимся на суше аптауном… в общем, да, люди стали возвращаться в затопленные районы Нью-Йорка. Многим ньюйоркцам присуще определенное упрямство, это даже можно сказать клише, — и действительно, многие из них и перед наводнением жили в таких дырах, что, когда их затопило, это мало что изменило. Немало было и таких, кто ощутил улучшение как материального состояния, так и качества жизни. Конечно, стоимость аренды упала, во многих случаях аж до нуля. В общем, остались многие.
Нелегалы. Обездоленные. «Водяные крысы». Обитатели глубин, граждане мелководий. Многим из них было интересно попробовать что-то новое, в том числе позволить руководить собой другим властям. Гегемония утонула, и в последующие за наводнением годы наступил расцвет кооперативов, объединений микрорайонов, коммун, самозахватов, бартера, альтернативных валют, экономики дарения, солнечного узуфрукта, культуры рыболовных деревень, мондрагонской системы, союзов, масонов рундука Дэви Джонса, анархистского вздора, подводной технокультуры, в том числе аэрации и аквафермерства. И еще небесных деревень, которые использовали затопленные города как причальные башни и фестивальные места пересадки; контейнеровозов и кораблей-городов, похожих на плавучие острова; принципа «искусство — это не работа», где город рассматривался как гигантское всеобщее произведение искусства; сине-зеленых, амфибийности, гетерогенетичности, горизонтализации, деолигархизации; бесплатных открытых университетов, бесплатных торговых училищ, бесплатных художественных школ. И все эти эксперименты нередко проводились в одном здании. Нижний Манхэттен стал настоящим очагом теории и практики, как о нем всегда и говорили, только теперь по-настоящему.
Все это очень интересно. Волнение, суматоха, бардак. Вероятно, настолько интересным Нью-Йорк не был никогда, а это многого стоит, даже без учета всех привираний. В любом случае чертовски интересно.
Но где есть общинные земли — там есть и ограждения. Это неизменно — можно хоть ставки делать. И пока в Нижнем Манхэттене все было так хорошо — настолько, что кое-кто даже жаловался, что все возвращалось к тому же старому, потрепанному, искаженному, дорогому буржуазному якобы бардаку, какой был до потопа, — что уже возникала новая жизнеспособная инфраструктура и структура каналов: межприливье, «новая Венеция», сотворенные и занятые людьми, изголодавшимися по большему. Другими словами, если взять в целом, это стало местом, способным обеспечить очень высокую доходность! И ситуация продолжала меняться. Дело шло. А когда доходит до дела, то — кто знает? — что угодно может случиться.
Собственность становится претензией на доход.
Невидимая рука никогда не возьмет чек.
Когда я вернулся после спасения двух утопающих «крысят», ехать за Джоджо было уже слишком поздно.
— Черт вас побери, пацаны, — проговорил я, пока мы вплывали в эллинг, — я из-за вас опоздал.
— На очень важное свидание, — добавил Владе со значением.
— Спасибо вам, мистер Гэрр, — сказал Роберто. — Вы спасли мне жизнь.
Я даже не понял, с сарказмом он это сказал или нет.
— Давайте валите уже, — сказал я. — Кыш-кыш! Увидимся в столовой, отпразднуем, что вы выжили. А мне пора.
— Конечно, босс.
Я бросил их на причале со всеми вещами и вернулся на реку, чтобы как можно скорее добраться до офиса. На самом деле было еще не так поздно, чтобы не заскочить посмотреть, как дела, прежде чем забрать Джоджо. Но раз я уже немного опаздывал, опоздать чуть больше было не страшно.
Я заплатил докмейстеру нашего здания, чтобы дал мне лишние полчаса, а сам побежал к лифту. Экраны в моем кабинете, как всегда, работали, и я сел и с глубоким увлечением принялся читать. Потому что с пузырями всегда бывает так: когда они лопаются — то они лопаются, и уже ничего не попишешь. Метафора с пузырями здесь крайне уместна, ведь для них быстрота лопания — самое характерное свойство. Вот он есть — и вот его нет. И если у вас имеется шкурный интерес, то, когда это происходит, вы можете остаться с носом. Так что очень важно выйти перед тем, как это случится.
Поэтому я не хотел, чтобы из-за этого пузыря подводных облигаций лопнул ИМС, ведь я еще не успел разложить яйца по корзинам. Пузыри, шкуры, яйца — да, здесь целая мешанина из метафор. Настоящее болото, если хотите добавить еще одну, но именно к этому привели все «упрощения» этой игры: она стала такой сложной, что ее невозможно понять, вот все и прибегают ко всяким историям из более простых времен. Моя работа отчасти заключается в том, чтобы перебирать все эти метафоры и пытаться ухватить что-то реальное, что за ними скрывается, не совсем математическое, слава богу, но скорее система, типа игры. В различных потоках информации, что поступали ко мне на экраны, система проявлялась по частям (да, как кусочки пазла, но на самом деле нет) и в итоге оказывалась не похожей ни на что. Огромный искусственный интеллект — да, но был ли он действительно разумным? Мне кажется, это очередная метафора вроде Геи или Господа Бога. На самом деле никаким сознанием система не обладала, поэтому весь ее разум, по сути, заключался в людях, которые в ней участвовали. А значит, слишком разумной она быть не могла. К тому же разум этот явно был существенно фрагментирован. То есть он представлял собой целую команду разумов, не очень сильных, несогласованных и не способных охватить всю ситуацию. Система складывалась шизофреничная, но не сумасшедшая. Коллективный интеллект, но без интеллекта. Сток, как в стоковых независимых свойствах, но на самом деле стоковые независимости. И вправду, об этом лучше думать как о какой-то игре. Наверное. Игре или системе игр.
Впрочем, в этот день мои экраны показывали, что все нормально. За последние два часа никаких обвалов. Я-то уже подумал, что крушение в Челси снизит местный ИМС чуть сильнее. Получилась взрывная волна, похожая на небольшое цунами, расходящееся от самого обрушившегося здания, но довольно метафор: просто мировой ИМС упал примерно на 0,06, нью-йоркский региональный — на 2,1. Это служило показателем того, насколько Нью-Йорк все еще мог оказывать влияние на весь мир. Но когда новость дошла до Гонконгской биржи, там эту волну просто подавили — конечно, потому что здания в Гонконге рушились постоянно и к этому уже все привыкли. Так, меньше чем за неделю, ситуация прошла через следующее: восприятие новости о крушении, отрицательную реакцию, повторное инвестирование и так далее, без лишней суеты, с трендами, направленными, как обычно, вверх. Я видел все, как это было: народ не хотел, чтобы пузырь лопался. Для этого нужно было гораздо больше, чем одно здание или даже один район, потому что оставалось слишком много людей, которые продолжали зарабатывать, покупая опционы.
Самое время вздохнуть с облегчением и написать моему гонконгскому другу Бао, чтобы не отставать от него с его подсказками по тамошним трендам, и закрыть пару сделок, после чего выключить все и поспешить к офису Джоджо. Сейчас я опаздывал всего на 45 минут и ощущал лишь легкое волнение после событий этого дня.
— Прости, я опоздал, — начал я, когда она впустила меня в свой кабинет, и, взглянув ей в лицо, я понял, что правильно сделал, начав с извинений. — Владе перехватил меня, когда я выезжал из Мета, и пришлось гнать в Бронкс и вытаскивать тех малых, которые спасли старика. Теперь спасать понадобилось их. — И я объяснил, как Роберто умудрился застрять на дне в Южном Бронксе, а Стефан стоял в лодке с кислородным баллоном и ничего не мог сделать.
— Иисусе! — воскликнула Джоджо. — Что они там делали?
— Не знаю, — ответил я. — Дурачились, как обычно.
Она посмотрела на меня взглядом, значения которого я не смог понять, а потом стала выключать свои экраны и собирать вещи в сумочку.
— Ладно, я готова. Куда думаешь поехать?
— Как насчет бара, где мы познакомились?
— Звучит неплохо.
Оказавшись в моей «козявке», ставшей местом столь приятных воспоминаний о нашей славной ночи в гавани, я с удовольствием ощутил, что все вновь складывалось хорошо, и, пребывая в этом возбуждении, рассказал о своем облегчении, которое испытал, когда подводный рынок выстоял после того крушения в Челси.
— Мне нужно набрать как можно больше шортов перед обвалом, иначе я не смогу воспользоваться моментом в полной мере. Сейчас ИМС перевалил за сотню, а это как бы психологический уровень, и все, наверное, уже думают, что он начнет расти.
— Думаешь, твой индекс всех обманывает? — спросила она, оглядываясь на остальные лодки, плывшие по каналу.
— В смысле, я занимаюсь спуфингом[180] или типа того?
— Нет, в том смысле, что он идет вверх, что бы ни происходило.
— Ага, доверие — одна из переменных, которые в нем учитываются, так что тут дело, скорее, в том, что люди просто хотят, чтобы он рос.
— А ты сам не хочешь? Я имею в виду, разве это не означает, что людям, которые там живут, становится лучше?
— Что растут цены? Я не особо уверен. Но я точно знаю, что жилищный фонд ждет сильный обвал. И даже всех технических новинок не хватит, чтобы его возместить.
— Но индекс так и растет.
— Потому что этого хотят люди.
— Индексы странные, — вздохнула она.
— Так и есть. Но людям нравится, когда сложные ситуации сводятся к единому числу.
— На которое можно сделать ставку.
— Или которое поможет отследить темпы инфляции. Например, индекс стоимости хорошей жизни — зачем он нужен?
Она сгримасничала:
— Чтобы посмеяться, насколько ты богат. Пройдись по своему списку: яхта, меховая шуба, самолет, адвокат, психиатр, ребенок в Гарварде и так далее.
— На него уж точно смотреть веселее, чем на индекс несчастья, — заметил я. Этот индекс был прост, как и подобает его предмету: инфляция плюс безработица. — Сюда, как я думаю, можно добавить еще несколько переменных. — Например, личные банкротства, разводы, посещения продовольственных банков, самоубийства… Но перечислять эти переменные сейчас было бы не лучшей идеей, и я продолжил: — Или, может быть, индекс Джини — он, может, как бы перекрестный между индексом стоимости хорошей жизни и индексом несчастья. Или можно пойти иным путем и посмотреть на индекс счастья.
— Индексы, — проговорила она, отмахиваясь.
— Ну да, — ответил я, словно защищаясь. — А ты что, ими не пользуешься?
— Пользуюсь индексом волатильности, — признала она. — Ты тоже, наверное?
Я кивнул.
— Он был одним из источников вдохновения для ИМС. Мне нравится, как он своим показателем описывает будущее.
— В каком это смысле?
— Ну, он же объединяет все ставки, которые акции должны иметь в следующем месяце. То есть это как «без месяца»[181]. Мне хотелось создать то же самое для межприливья.
— Читать по чайным листьям, предсказывать судьбу.
— Как знать?
— В то время как все рушится на глазах.
— Ага, это и есть баланс, происходит и то, и то. Здесь нужно сидеть на заборе и играть за обе стороны.
— Но ты-то сейчас только шортишь.
— Да, мне кажется, что лонговать уже опасно. Это пузырь. Конечно, как я говорил, в чем-то это и хорошо. Можно больше собрать, когда он лопнет. Вот я и давлю на это, продолжаю скупать путы.
— Так это все-таки спуфинг!
— Нет, я реально их скупаю. А иногда переворачиваюсь, чтобы помочь ему дотянуть до момента, как я буду готов.
— То есть играешь на опережение.
— Нет-нет. Я вообще не хочу этого делать.
— Как и те случайные спуферы. Значит, ты правда считаешь, что он пойдет выше. Но ты же вроде говорил, что это не будет продолжаться.
— А люди думают, что будет. Он будет расти, пока не лопнет, вот я и хочу, чтобы он продолжал расти.
— Пока ты не будешь готов.
— Ты знаешь, что я имею в виду. Когда все будет там, где нужно. А пока чем больше, тем лучше.
Она коротко рассмеялась.
— Тебе бы быть поосторожнее. Если обвал окажется слишком крупным, вряд ли тебе будет с кем закрыть свои шорты.
— Ну, — ответил я удивленно, — тогда это уже будет конец всему. Крах цивилизации и все такое.
— Такое уже случалось.
— Разве?
— Конечно. Великая депрессия, Первый толчок.
— Да, но то было с финансами. Крах финансовой цивилизации.
— А больше и не нужно, если ты потеряешь всех, кто смог бы тебе выплатить.
— Но они всегда возвращаются. Правительство их выручает.
— Но это не одни и те же люди. Новые. Старые проигрываются, и все.
— Я постараюсь избежать этой участи.
— Не сомневаюсь, что попытаешься. Как и все.
Она покачала головой, слегка мне улыбнулась — моему оптимизму, уверенности, наивности? Я так и не понял. Я не привык к тому, чтобы эта улыбка была адресована мне. От этого становилось немного тревожно, меня это даже чуть раздражало.
Мы подошли к Причалу 57, и я провел зуммер на одно из последних мест, после чего мы присоединились к сидевшим в баре. Там были и Аманда, и Джон с Рэем; они радостно нас приветствовали. При этом Аманда сначала вздрогнула, а потом понимающе улыбнулась, когда поняла, что мы приехали вместе. Мне было приятно вызвать у нее это удивление, ведь никому не нравится, когда тебя бросают. Но мы оставались друзьями, и я улыбнулся ей в ответ, довольный тем, что мои друзья увидели в нас с Джоджо пару. Инки метался за барной стойкой, и облака над Хобокеном окрашивались в розовые оттенки, а над разливающимся по реке солнцем — в золотые. Вода там поднималась — как и мое настроение.
Выпив немного, мы все перебрались в ресторан на крыше, где стали ужинать над водой сначала в сумерках, потом в темноте. Трио музыкантов, раскрасневшихся и учащенно дышащих, играло в углу на флейтах «Аппассионату» Бетховена. Стояла теплая для ноября погода, было даже немного душно, а приготовленные на пару́ моллюски и мидии, вытащенные прямо из фильтрующих клеток, что находились под нами, имели превосходный вкус, как и миксы от Инки, которые мы принесли к столу с собой. Всем было весело, но мне все казалось немного иным. Джоджо болтала с Амандой на дальней стороне стола, и, конечно, Аманде это нравилось; однако они не были подругами, и я ощущал слабый холодок, исходивший от Джоджо, но не мог показать, что чувствую его, по крайней мере на виду у других. Поэтому я просто обсуждал с Джоном события завершившейся недели, и мы сошлись с ним в том, что сейчас ситуация должна была набрать обороты, после того как в должность вступил новый генеральный прокурор штата — как говорили, настоящий шериф, хотя мы оба в этом сомневались.
— Они все довольно посредственны, — проговорил Джон, на что я кивнул. — Если занимаешься не созданием ценности, а ее разрушением, то рано или поздно имеешь другой тип личности. Не такой ужасный, как у тех, кто работает в рейтинговых агентствах, но все равно так себе.
— Но этот работал в финансах, — ответил я. — Посмотрим, не окажется ли он чуть сообразительнее. Или жестче.
— Сообразительный и жесткий — вот это было бы страшное сочетание.
— Это точно, но такие у нас уже были. И караван все равно идет.
— Верно.
Когда все блюда, наконец, были съедены, а напитки выпиты, мы с Джоджо, как и прежде, оказались на порядок трезвее остальных. Звезды над головой выглядели размытыми и будто бы плыли, но только из-за легкого тумана, поднимавшегося над рекой, а не из-за наших проблем с восприятием. Остальным же, судя по их звонкому смеху, должно быть, виделась сама «Звездная ночь» Ван Гога.
Я расплатился по счету. Мы спустились по дорожке к пристани, залезли на «клопа», вышли в реку. Звезды отражались в черной воде, разливавшейся под нами. Боже, боже, у меня горело лицо, мерзли ноги, пальцы чуть дрожали. В слабом освещении кабины Джоджо напоминала Ингрид Бергман. В тот раз она испытывала мощный оргазм от моих прикосновений, прямо здесь, в кабине, и от одного этого воспоминания я затрепетал и почувствовал начало эрекции.
— Хочешь выпить?
— Ой, нет, не думаю. Если честно, сегодня я чувствую себя немного разбитой, сама не знаю почему. Ты не расстроишься, если мы просто повернем и поедем поскорее домой?
— Ты не хочешь здесь поплавать? Мы могли бы пройти вдоль острова Говернорс и выйти на той стороне.
— Нет, не думаю.
— Да ты меня шортишь! — выпалил я.
Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то очень глупое. Или будто почувствовала ко мне жалость. Вдруг я понял, что не знал ее достаточно хорошо, чтобы иметь представление о том, что означал этот взгляд и что она вообще думала.
— Прости, я не хотел так шутить, — ответил я, опять-таки не намереваясь этого говорить, не подумав заранее.
— Я знаю, — сказала она слегка напряженно. И пристально уставилась на меня. — Ну, — продолжила она, стараясь, чтобы это звучало мягко, — все подстраховываются, так?
— Нет! — воскликнул я. — Довольно этого!
Она пожала плечами, словно говоря: «Если ты так этого хочешь».
— Так и?..
— Так, но… — Я не знал, что сказать. Но нужно было что-то ответить. — Но ты мне нравишься!
Она снова пожала плечами, будто говоря: «И что?» И я понял, что не имел ни малейшего понятия, какая она на самом деле.
Я повернул «клопа» в направлении берега. Несколько зданий впереди по курсу были освещены, из-за чего Вест-Виллидж походил на рот, потерявший слишком много зубов.
— Нет, хватит, — заявил вдруг я, опять удивляя сам себя. — Рассказывай, в чем дело.
Она снова пожала плечами. Я подумал, она ничего больше не скажет, и у меня внутри уже все упало, но она ответила:
— Не знаю, мне кажется, у нас не очень получается. То есть ты милый парень, но типа старомодный, понимаешь? Торговля, торговля, торговля, немного полуслучайного спуфинга, надежда сыграть на понижение… то есть все про деньги.
Я обдумал ее слова.
— Мы же оба работаем с финансами, — указал я. — Поэтому все и про деньги.
— Но деньги же могут относиться к чему-то. В смысле, с их помощью можно что-то делать.
— Мы работаем на хедж-фонды, — напомнил я. — На людей, которые достаточно богаты, чтобы позволить себе нанимать специалистов, которые принесут им более высокую доходность на их вложения. Вот что мы делаем.
— Да, но один из способов получить для них наивысший доход — это вложить венчурный капитал, инвестировать во что-нибудь хорошее. Ты влияешь на жизнь людей, улучшаешь ее для них и все равно получаешь доход для клиентов.
— И бонусы для себя.
— Да, конечно. Но дело ведь не только в бонусах. Это еще вложение в реальную экономику, в реальное дело. Делать реальные вещи.
— Так вот что ты делаешь? — спросил я.
Она кивнула в темноте. Каждый хедж-фонд оберегал свои методы, и она тоже присягала их не разглашать. Все конкурентные преимущества между фондами брали начало в фирменном миксе стратегий, которые обычно устанавливались основателем фонда, как главным гением, а потом его ближайшими советниками. Что в «Эльдорадо» занимались такими неопределенными и неликвиквидными вещами, как венчурный капитал, ей, пожалуй, не стоило рассказывать, как и о любой из составляющих их микса вообще. Но она мне рассказала, прежде всего чтобы объяснить, почему она так охладела ко мне. И от этой мысли я все еще чувствовал холодок на коже. Я посмотрел на нее и понял: мне хотелось, очень сильно хотелось, чтобы все сложилось именно с ней. Не так, как было с Амандой и большинством остальных. Черт! Я сделал глупость — доверился внутреннему чувству вместо трезвого анализа. Опять.
— Что ж, это интересно. Я об этом еще подумаю, — проговорил я. — И я надеюсь, ты еще со мной будешь ужинать где-нибудь, время от времени. Пусть даже только в Мете, — добавил я отчаянно, когда она отвернулась. — Я имею в виду, раз уж ты рядом живешь. Ну, может быть, чтобы не есть дома.
— Было бы мило, — ответила она. — Правда, я только хочу попросить, притормози здесь. Я хочу поговорить.
— Хорошо, — сказал я. — Я тоже хочу поговорить.
«Но когда буду спать с тобой! — я не сказал этого вслух. — Много-много говорить после и даже во время того, как мы занимаемся любовью. Когда принимаем душ, когда спим в одной постели! Хочу говорить с тобой все время!»
Только именно со всем этим она хотела повременить. Или, что более вероятно, от чего она вежливо отказалась.
Если это когда-нибудь и произойдет, думал я, то мне нужно ее понять. Понять, что бы ей понравилось. Мне было бы тяжело с ней не видеться. И, неуклюже ведя «клопа» по 33-й в сторону дома, я был растерян и не замечал ни кильватерных следов, ни даже других лодок. Я чувствовал себя разбитым, даже возмущенным, даже сердитым и все пытался придумать, как мне с ней поладить, как быть дальше, как ее вернуть. Черт! Ну каким же я был дураком!
Нью-Йорк — это не столько место, сколько идея или невроз.
Размах Нью-Йорка глумится над потворством личным чувствам.
Настал день, когда правлению Мета предстояло решить, как быть с предложением о выкупе здания. Шарлотт не хотела обсуждать это на общем собрании членов кооператива, что, знала она, было с ее стороны неправильно, но она все равно этого не хотела. Если бы дошло до всеобщего голосования и члены поддержали бы продажу, у нее взорвалась бы голова. Она ощущала давление, и это ей не нравилось. Она стала бы кричать о жестоком обращении и почувствовала бы себя еще хуже, чем когда-либо.
— Меня призывают довериться людям, но я не могу, — сказала она своей коллеге по работе, Рамоне, и та сочувственно кивнула.
— Почему им нужно довериться? — спросила Рамона. — Тебе-то что с того?
— Ой, вот не надо, — ответила Шарлотт. Рамона любила ее поддразнивать, и ей обычно тоже это нравилось, но сейчас было слишком страшно. — Я вот думаю, можно ли мне объявить себя диктатором здания. Разве не так было устроено в греческих городах-государствах? Вот приходит откуда-нибудь кризис, все рискует развалиться, и тут кто-то объявляет себя диктатором, и все соглашаются и позволяют ему выводить полис из кризиса.
— Хорошая мысль!
— Да брось.
Первую встречу того дня она проводила с семьей из Батон-Ружа[182] — нужно было обсудить с ними их дело. Американцам полагались гражданские права, защищающие их от дискриминации, которой подвергались приезжающие в город иностранцы, но на практике так случалось не всегда. У многих попросту не было ни бумаг, ни облачной документации — и, как ни странно, такие люди встречались сотнями и тысячами день за днем на протяжении многих лет. В «Очень плохой день», случившийся в облаке после Второго толчка, пропали данные миллионов людей, и ни одна страна так и не оправилась от этого полностью, кроме Исландии, которая не верила в облако и продолжала хранить данные обо всем на бумаге.
Также сегодня ожидался приток новых беженцев с «Нового Амстердама», голландского корабля-города. Этот плавучий город был одним из старейших и медленно ходил по миру подобно остальным. Один из кусочков затопленных после Второго толчка Нидерландов, он соответствовал примерно пяти процентам оставшейся территории своей родины. Как все корабли-города, он был, по сути, плавучим островом, более-менее самодостаточным, и по указанию голландского правительства странствовал по планете, всячески помогая жителям межприливных зон, вплоть до того, что перевозил их к более высоким регионам. Шарлотт нравилось посещать его, когда он околачивался у побережья Нью-Йорка, кружась в Гольфстриме за Веррацано-Нарроусом[183]. Корабли-города не могли приближаться к Нарроусу из опасения, что их затянет приливом и они врежутся в какой-нибудь из берегов, а то и в оба сразу, и застрянут. Зато долететь до них по воздуху на небольшом самолете можно было меньше чем за полчаса. Шарлотт села на один из рейсов в Тёртл-Бей, и ей тут же предстал прекрасный вид с высоты: город, Нарроус с его мостом, открытый океан. Оказавшись над морем, слева она увидела затопленные отмели Кони-Айленда, где со стороны моря стояли в ряд баржи, которые зачерпывали старый песок и перевозили его на север, к новой линии берега. Пролетев затем над синей гладью океана, они вскоре спустились на удивительный зеленый остров — тот был крупный настолько, что в его аэропорту можно было разместить несколько взлетных полос для реактивных самолетов, да только на таких теперь мало кто летал. Городской же самолет, на котором летела Шарлотт, сел на полосу и проехал по ней примерно треть общей длины.
Когда она выбралась из него и оказалась в аэропорту, вид ей открылся такой, что это вполне мог быть и Лонг-Айленд. Никакого ощущения качки, ничего подобного. Это всегда восхищало Шарлотт. Аккуратные небольшие строения вокруг создавали атмосферу настоящего голландского городка.
Но, несмотря на элегантный вид улиц и строений, нетрудно было заметить тревогу в глазах людей, селившихся в общежитиях для беженцев. Шарлотт хорошо знала этот взгляд — ее клиенты всегда так на нее смотрели. Заискивающий, пытающийся зацепить ее своей историей, такой, что у нее никогда не получалось от этого отстраняться. Но и пропускать их отчаяние через себя она не могла, иначе сошла бы с ума — поэтому нужно было соблюдать профессиональную дистанцию. А это ей удавалось, хоть и требовало усилий — именно из-за этого она чувствовала усталость в конце дня и даже в конце часа. Совершенно измотанная, а где-то в глубине и сердитая. Не на клиентов, но на систему, которая привела их к нужде и позволила им достичь такой большой численности.
Итак, сейчас «Новый Амстердам» перевозил людей из Кингстона, Ямайка. Ни у кого из них не было документов, а выглядели они скорее как испанцы, а не ямайцы и говорили между собой по-испански, но на борт они сели именно в Кингстоне. Для Карибов это было нормально. Шарлотт села с ними за стол и стала поочередно слушать их истории, заполняя первичные документы для беженцев. Это позволяло внести их в базы и в итоге помогало им в дальнейшем, даже если изначально у них ничего не было. Она будто бы в самом деле вытаскивала их из моря.
— Не забудьте вступить в Союз домовладельцев, — повторяла она всем. — Это вам будет очень полезно.
Они были благодарны за все, и это тоже отражалось на их лицах, и это тоже было тяжело игнорировать, как и их отчаяние. Людям не нравилось чувствовать себя благодарными, потому что они терпеть не могли обстоятельства, заставляющие их быть благодарными. Так что приятно от этого не было никому. Один человек делал добро для других не ради них и не ради себя. Из этого, казалось, можно было предположить, что причин делать добро не существовало вовсе, однако было ощущение, что это необходимо. Шарлотт делала это из каких-то абстрактных побуждений, считая, что это нужно, чтобы облегчить их первые дни в новом мире. Что-то вроде того. Такая вот сумасшедшая идейка. Она и сама была сумасшедшей, она это знала; наверное, компенсировала этим недостаток чего-то другого. И находила таким образом способ занять чем-то мозг. Это казалось ей правильным. Так часы проходили для нее гораздо интереснее, чем если бы она занималась чем-то другим, как пыталась раньше. Что-то вроде того. Но на исходе дня, пусть даже проведенного на море, под прохладным бризом и под крики чаек, она была готова все бросить.
Но она не могла, и уж точно не на исходе этого дня, когда нужно было лететь обратно, бежать из офиса и добираться домой. Идти пешком некогда — лучше сесть на вапо, а то и поймать водное такси.
Возвращаясь над бруклинской отмелью к авианосцу в Тёртл-Бей, стоявшему на якоре у здания ООН, Шарлотт сидела у окна левого борта и восхищалась видом города в предзакатном свете. Солнце окрашивало каналы, и лес неприметных строений походил на ряды стоячих камней какого-нибудь полузатопленного Авалона. Черные колонны, частично погруженные в воду; вид сюрреалистический, к нему невозможно привыкнуть — он никогда не переставал казаться странным, пусть даже Шарлотт прожила здесь всю жизнь. И все же, несмотря ни на что, когда Шарлотт смотрела на город, ее наполняло ощущение чуда и даже гордости.
Посадка на авианосец. Спуск по пандусу к причалу. Переход маленькими шажками, в окружении толпы людей на переполненный вапоретто, направляющийся в город. Грохотание от причала к причалу, чтение отчетов, пока люди то сходят, то заходят, снова и снова. Она сошла на пристани рядом со своим офисом и заглянула туда, совсем ненадолго.
Когда она уже уходила, ее встретила Рамона с людьми из окружного офиса Демократической партии. Шарлотт пожала плечами, едва не сказав: «Я уже ушла», но прикусила язык. Она не понимала, что эти люди здесь делали. Сойдя на пристань, они спросили, не желает ли она баллотироваться в конгресс от Двенадцатого округа, куда входила затопленная часть Манхэттена и Бруклин. Место этого округа в Конгрессе считалось спорным и уже много лет представляло больше моллюсков, чем людей, да и людьми теми были только нелегальные поселенцы, коммунисты и прочие.
— Ни в коем случае! — ответила Шарлотт, пораженная. — А кандидат от мэра что?
Галина Эстабан выставила своего помощника Танганьику Джона, чтобы тот сменил старого конгрессмена, который, наконец, уходил после многих лет в этой должности. Такой выбор никого не радовал, но в партии существовала своя иерархия: нужно было начинать со дна и подниматься шаг за шагом — школьный совет, городской совет, законодательное собрание штата, а потом, если покажешь преданность команде, верхушка даст тебе партийную поддержку и поможет идти дальше. Такой уклад существовал уже много веков. Иногда бывало, что люди со стороны выражали свое недовольство, а иногда некоторые из них даже разрушали порядок вещей и избирались, но потом их изгоняли из партии, и ничего с этим поделать было нельзя. Так они попусту растрачивали свое время и те небольшие деньги, что удавалось привлечь для поддержки столь донкихотских идеалов.
Но эти люди, что просили Шарлотт баллотироваться, были из партийного офиса, даже из центрального парткомитета, и это слегка меняло дело. А может, и не слегка. Эстабан сама пришла со стороны, чем, пожалуй, это можно было объяснить. Пришла звездой, нарушив иерархию, потом набрала влияния и выдвинула собственного помощника на совершенно левую должность, никак не связанную с ее деятельностью, и это неправильно. А Танганьика Джон был у нее мальчиком на побегушках. Тем не менее выдвинуться против нее было делом проигрышным, а также ужасной тратой времени.
Шарлотт указала на это быстро и вежливо, как только могла, после чего запрыгнула в вапоретто, любезно загромыхавшее в направлении парка, а ее собеседники картинно закричали вслед с отчаянными мольбами.
— Подумай над этим! — громко молили Рамона и остальные, когда вапо двинулся к следующей остановке. Они выкручивали себе руки, будто голодные побирушки.
— Подумаю! — довольно солгала Шарлотт. Все это раздражало ее, но вместе с этим и забавляло. Забавляла даже сама мысль об этой глупости, на которую ей просто не надо было соглашаться, лишь сказав: «Хрен вам!»
Вапо взял влево по 23-й и высадил ее на пристани перед Флэтайроном, где она села в лифт до уровня крытого перехода. Зашагала на запад к Уан-Мэдисону, традиционно ругая его, пока шла по переходу, а потом над 23-й, к своему дому. К себе в комнату она попала как раз вовремя, чтобы успеть переобуться, сгрызть яблоко и умыться. В зал заседаний она вошла, когда там все уже было готово к началу.
Она села, чувствуя себя немного неуверенно, будто была еще на море или в воздухе. Остальные члены совета посмотрели на нее удивленно — видимо, заметив ее неуверенность, — но она ничего не сказала, ничего не стала объяснять и сразу начала собрание:
— Ладно, начнем.
До третьего пункта добрались довольно скоро.
— Итак, это предложение выкупить здание. Что будем делать?
Она посмотрела на остальных, и Дан, бывшая также юристом, сказала:
— Мы обязаны им ответить, официально и с проявлением должной осмотрительности.
— Я знаю. — Шарлотт ненавидела эту фразу — «с проявлением должной осмотрительности», но сейчас было не время на это указывать. Да проявляю я вашу занудную осмотрительность, ага!
— Итак, — продолжила Дана, — договор требует, чтобы мы ставили любые вопросы о собственности на голосование всех членов.
— Я знаю, — ответила Шарлотт. — Но мне интересно, действительно ли это вопрос собственности.
— Что ты имеешь в виду? Они предлагают выкупить здание.
— Вот я и говорю, реальное ли это предложение? Или, может, это какое-то подставное лицо, которое используют, чтобы узнать нашу оценку или вроде того?
— А какое это имеет значение?
— Ну, если это просто проверка ради сравнительной оценки, то мы как правление должны просто отказаться от этого, не вынося на голосование.
— Неужели?
— В каком смысле «неужели»?
— В смысле, ты действительно считаешь, мы можем определить, что это ложное предложение? Еще и с достаточной уверенностью, чтобы отказаться от своей обязанности вынести его на голосование членов?
Шарлотт задумалась.
Пока она думала, Дана продолжила:
— На самом деле, если мы отклоним предложение решением совета, они могут выйти с ним еще раз, и получится, что мы нарушили требование.
— Требование чего — нашего кооперативного договора или городского закона?
— Не знаю точно, может, того и другого.
— Хотела бы я это выяснить, прежде чем мы решим, — ответила Шарлотт. — Мы, наверное, можем отложить еще раз, поизучать этот вопрос, а потом уже действовать?
Говоря это, она чувствовала, что хмурила брови и лицо ее напряжено. Ей так хотелось отклонить предложение, что крутило живот и начинало стучать в висках. Но Дана была хорошим юристом и хорошим человеком, и, наверное, им действительно следовало придерживаться порядка, делать все как должно, чтобы ненароком не дать врагу, или кто это там был, преимущества. Так что Дану стоило послушать.
— Но сегодня мы можем это отложить, немного разузнать, а потом вернуться к вопросу на следующем заседании? Пожалуйста.
— Наверное, — ответила Дана. — Возможно, нам нужно больше информации, чтобы решить. Можем мы поговорить с людьми, которые это предлагают? Узнать, что у них на уме?
— Не знаю. «Морнингсайд» не скажет, кто они. Это мне не нравится. Я хотела бы еще раз попросить «Морнингсайд» дать нам возможность поговорить с этими людьми.
— Давай так и сделаем, а пока отложим рассмотрение. Я предлагаю отложить.
— Поддерживаю, — заявила Шарлотт.
Они отложили вопрос и перешли к следующему.
На следующее утро Шарлотт, стиснув зубы, позвонила бывшему мужу, Ларри Джекману.
— Привет, Шарлотт, — сказал он. — Что случилось?
— Ты в ближайшее время не собираешься в Нью-Йорк?
— Я здесь сегодня. А что?
— Я бы хотела выпить с тобой кофе и кое-что поспрашивать.
Они начали так встречаться несколько лет назад — время от времени пили кофе, говорили о делах города или о старых знакомых, которым нужна была помощь. Ларри не любил ни одну из этих тем, но всегда соглашался, и у них уже установилась некая традиция вот так встречаться. И сейчас, выдержав краткую паузу, от ответил:
— Всегда рад. Как насчет 4:20, в павильоне в Центральном парке?
Это было одно из их старых мест, и Шарлотт тут же согласилась.
Потом эта встреча на весь день выпала у нее из головы, она погрузилась в работу, а когда вспомнила, было уже четыре часа и нужно было торопиться. Пройти двенадцать кварталов пешком во время прилива никак невозможно, особенно учитывая, что первые три должны быть слегка затоплены. Поэтому она села на такси-глиссер, которое понеслось вдоль Пятой по мелководью, среди бурунов и водорослей, после чего повернуло и высадило пассажиров у плавучего пирса, севшего сейчас на мель посреди улицы в ожидании дальнейшего прилива. Этот быстрый, пусть и дорогой маневр оставил ее всего в пятнадцати минутах ходьбы до Центрального парка. Туда она и побрела, стараясь не нагружать бедро и жалея, что не сбросила больше веса, чем могла бы. Идти было тяжело.
И все же Шарлотт было необходимо пройтись, чтобы собраться с мыслями. Ей всегда было немного не по себе при встречах с Ларри — слишком давило прошлое, и бо́льшая часть этого прошлого была не очень приятна. Хотя, с другой стороны, у них было и много хорошего, даже очень хорошего, если пробраться до этих воспоминаний сквозь массу плохих. Когда они были молодыми влюбленными студентами юридического факультета, хорошим было почти все. Потом наступили годы совместной жизни, и хорошее с плохим так перемешалось, что одно от другого невозможно было отделить; такой просто была их жизнь в те годы — славной, болезненной и в конечном счете разочаровывающей тем, что они так и не смогли ужиться. Не сошлись во взглядах. Никто не сходится полностью, но они, похоже, не могли найти согласия даже в причинах своих разногласий. Они совершенно не разобрались в своих отношениях. А потом плохое и хорошее отделились друг от друга, и они внезапно увидели, что плохого было намного больше, чем хорошего. Во всяком случае, так казалось Шарлотт. Ларри заявил, что готов терпеть небольшие раздоры, а она предъявляла слишком много требований, но, как бы то ни было, в итоге все разладилось. Ни у кого из них больше не осталось чувств, и ко времени расставания, хотя при этом пришлось пережить много горьких и неприятных моментов, самыми сильными ощущениями оказались усталость и облегчение. Но вся та эпоха осталась позади, и у обоих появились новые инкарнации; а будь у них необходимость встречаться, они бы держались любезно, но такой необходимости не было, так как детей они не завели. Спустя несколько лет, когда все эти чувства переросли в грустную ностальгию, у Шарлотт возникло любопытство, жажда узнать, как продолжалась история Ларри. Особенно после того, как он переметнулся в финансовую сферу, поднялся там и стал, как она полагала, и богатым, работая в «Адирондаке», и влиятельным, когда стал главой Федеральной резервной системы. В тот момент ее любопытство перевесило неловкость, и они встретились за кофе.
Но все равно она до сих пор, когда шла увидеться с ним, когда знала, что он будет сидеть с ней за одним столиком, чувствовала дрожь, легкий приступ страха. Как перед ним будет выглядеть она, погрязшая в бюрократии на своей работе, еще и пониженная до должности в государственно-частной общественной организации, где стала юридическим соцработником? Ей не хотелось, чтобы о ней судили таким образом.
— Отлично выглядишь, — проговорил он, когда она села напротив.
— Спасибо, — поблагодарила она. — Это ты на работе, наверное, научился так хорошо врать.
— Ха-ха, — рассмеялся он. — Скорее, говорить правду. Говорить так, чтобы не пугать людей.
— Вот и я о чем. Кто же испугается правды? И что это за люди?
— Рынок.
— Рынок — это люди?
— Конечно. И еще конгресс. Конгресс — это люди, и они пугаются.
— Но это же у них так всегда? А если ты напуган постоянно, то куда уж хуже-то?
— Они все равно умудряются находить что-то хуже. И становятся гипернапуганными. А иногда доходят до предела и становятся совершенно спокойными. Вот на что я всегда надеюсь. Бывает, так и случается. Хорошие люди встречаются в обеих палатах и по обе стороны от прохода. Только нужно время, чтобы выяснить, кто именно.
— А как же президент?
— Она молодец. Всегда довольно спокойна. И умна. Она собрала достойную команду.
— Это по определению так?
— Ха-ха. Вот всегда приятно встретиться с тобой, чтобы ты меня немного одернула.
— Это просто то, что мне подумалось.
— А ты так и пьешь обезжиренный латте?
— Да, я не меняюсь.
— Я не это имел в виду.
— Разве?
— Ладно, мне просто кажется, что твои кофейные привычки несколько смешанны, хотя, может, я и ошибаюсь.
— В последнее время я люблю американо с эспрессо.
— Ого!
— А что, новая слизистая желудка.
— Операцию сделала?
— Поставили ли мне кольцо? Нет, я и так хорошо себя чувствую, хотя и не осознаю толком почему. Наверное, медитации помогают.
— Медитации?
— Медитации. Я же говорила тебе то ли в прошлый раз, то ли в позапрошлый.
— Я забыл, прости. Так что это такое?
— Это такая медитация осознанности. Я лежу в садах, смотрю на Бруклин и думаю, как много есть на свете вещей, с которыми я ничего не могу поделать. Потом их возникает будто целая вселенная, и тогда мне становится спокойнее.
— Я бы, наверное, уснул.
— Я обычно и засыпаю, но это тоже хорошо.
— До сих пор бессонница мучает?
— Сейчас она у меня как бы сливается со сном. Сон, медитация, бодрствование — теперь все становится одинаковым.
— В самом деле?
— Нет.
Он вежливо улыбнулся. Они отхлебнули кофе, оглядели парк. Осень в Нью-Йорке подходила к концу, листья почти все опали, но некоторые дубы, клены и вязы, высаженные несколько десятилетий назад, стояли в шапках из красных или желтых листьев. Все говорили, что здесь это самое красивое время года, время коротких вечеров и внезапных холодов и того тусклого света, благодаря которым Манхэттен превращался в город мечты, исполненный значимости и драматизма. Единственным местом, где хотелось быть. И они сидели друг напротив друга и здесь, и в других частях Центрального парка, и в других местах города, и так уже почти тридцать лет. Они были как двое гигантов, прошедших сквозь года, пусть даже она была бюрократом, а он главой Федрезерва, и она вдруг поняла, что он считал ее себе ровней.
— Так президент правда такая спокойная, ты думаешь?
— Думаю. Мне кажется, она гнет жесткую линию. И она прогрессивная, насколько это возможно для американского президента.
— То есть не слишком.
— Да, но это тоже важно. Я бы ее поставил в один ряд с Франклином Рузвельтом, Джонсоном и Эйзенхауэром.
— Это все президенты XX века. Здесь можно и Линкольна добавить.
— Да, наверное, если будет повод. Если ей придется действовать в критической ситуации. И мне кажется, ей хочется такой возможности.
— Гражданской войны из-за рабства?
— Ну, какого-то современного эквивалента этому. Я имею в виду, какие-то крупные проблемы. И неравенство, как известно, одна из них. Так что да, думаю, она очень хотела бы сделать что-то серьезное.
— Интересно. — Шарлотт задумалась. — Думаю, раз уж человек оказался достаточно глупым, чтобы стать президентом, он захотел бы сделать и что-то серьезное.
— Пожалуй, да. Соблазн велик. Я имею в виду, ты бы не подумала: «Ну, раз я теперь президент, то буду действовать осторожно и надеяться, что ничего не случится». Не подумала бы, так ведь?
— Не знаю, — призналась Шарлотт. — Это лежит как-то за пределами моих размышлений.
— И когда медитируешь, никогда не задумываешься, что бы сделала, если бы стала президентом?
— Нет. Определенно нет. Но это же ты на нее работаешь. Тебе и надо об этом думать. У нас многие считают, что глава Федрезерва — это одна из ключевых должностей.
Он удивился:
— Мне лестно думать, что ты можешь быть среди тех, кто так считает.
— А как же? Ты ведь меня знаешь.
— Ну да, вроде того.
— Да, знаешь, думаю. Наверное, мы стремились к справедливости тогда, в молодости. Это нас обоих касалось, да?
Он кивнул, глядя на нее с легкой улыбкой. Его идеалистичная бывшая по-прежнему здесь. Он отхлебнул кофе.
— Но потом я влез в финансы.
— Но это же был шаг к власти, верно? К политической экономике, а значит, к власти, а значит, ты так и стремишься к справедливости. Или можешь к ней стремиться.
— Тогда я так и думал, наверное.
— А я всегда это видела. И всегда тебя за это уважала.
— Спасибо. — Он снова улыбнулся.
— Люди лезут в финансовую сферу по разным причинам. Некоторые хотят просто заработать денег, я не сомневаюсь, но ты никогда таким не был.
— Да, пожалуй, не был.
— Я хочу сказать, сейчас же ты федеральный служащий. Значит, зарабатываешь какую-то мелочь по сравнению с тем, что мог бы.
— Это правда. Но мне нечего вообще беспокоиться из-за денег. Так что я не уверен, заслуживаю ли уважения только из-за этого. Зато можно сказать, что власть в определенных случаях интереснее денег. Когда у тебя достаточно денег, например. Такое можно видеть сплошь и рядом.
— Знаю. Но, как бы то ни было, ты уже глава Федрезерва, а это круто.
— Это интересно, врать не стану. И может, круто тоже. У меня такое чувство, будто я должен иметь больше возможностей, чем у меня есть. Как будто Федрезерв управляет собой сам или им руководит рынок или сам мир, а я просто сижу и думаю: давай, Ларри, сделай что-нибудь, измени что-нибудь, но что или как — это как минимум неочевидно. Во-первых, многое зависит от Совета управляющих, от региональных советов. Это не такая уже исполнительная система.
— Да?
— Не такая, как мне хотелось бы. Я чувствую себя больше каким-то советником, чем кем-либо еще.
Шарлотт задумалась над этим.
— Но не просто советником — советником президента и Конгресса.
— Тоже правда.
— А если ситуация станет критической, например если наступит финансовый кризис, то от твоего совета, может быть, будет зависеть все.
Он рассмеялся.
— Тогда мне нужно надеяться, что кризис наступит!
Шарлотт тоже рассмеялась — теперь обоим вдруг стало весело.
— Они бывают раз в десятилетие или около того, так что ты должен быть готов.
— Да, наверное.
Они поговорили на другие темы — о старых друзьях и знакомых тех времен, когда они были вместе. Они оба поддерживали отношения с одним-двумя и теперь делились новостями.
И так пришли к теме о Генри Винсоне.
На самом деле нет. Для Шарлотт было совершенно несвойственно спрашивать Ларри о ком-либо из его знакомых по финансам. Она никогда этим не интересовалась, а Ларри не стремился делиться подробностями своих взаимодействий с ними. Бо́льшая часть этой его жизни проходила после того, как они расстались. Так что ей нужно было еще подумать, как лучше поднять эту тему. Но она нашла способ — якобы заговорить о самом Ларри и возможном конфликте интересов, чтобы он предположил, что она просто пытается выяснить, не наживет ли он себе проблем из-за своих успехов. Это вполне укладывалось в их обычные отношения.
— Тебе когда-нибудь приходилось сталкиваться по работе со старыми партнерами, регулировать их компании? — спросила она.
Он чуть сдвинул брови — обычно-то она такого не спрашивала, — но потом поморщился, будто поняв, что снова оказался ей нужен. По крайней мере, она надеялась, что он подумал именно об этом.
— Я же не глава Комиссии, — указал он, словно парировав выпад.
— Я знаю, но Федрезерв же определяет ставку, а от нее уже зависит все, так? Значит, кто-нибудь из твоих старых партнеров может иметь выгоду от решений, которые ты принимаешь.
— Конечно, — ответил он. — Это естественно для моей работы. По сути, я влияю на всех, с кем когда-либо работал.
— Значит, и на Генри Винсона тоже? А вы же разошлись совсем не гладко?
— Да не особо.
Теперь он смотрел на нее с некоторым подозрением. Он покинул «Адирондак» после того, как совет директоров назначил Винсона генеральным. Однажды он ей признался, что перед советом стоял выбор: либо он, либо Винсон, и на некой конкурсной основе предпочтение отдали Винсону. Ларри оставили финансовым директором, но после такого поражения делать в этой компании ему было особо нечего, тем более что Ларри не нравились многие решения Винсона. Поэтому он ушел и основал собственный хедж-фонд, добился некоторых успехов, а потом был назначен главой Федрезерва — тому способствовала его старая сокурсница по юридической школе, а теперь президент США. Винсон тоже добился успехов в «Адирондаке», а потом и со своим собственным фондом — «Олбан Олбани», после того как сам ушел из «Адирондака». Так что можно сказать, что все закончилось хорошо и оба остались в выигрыше. Как это бывает. Так Ларри и объяснил ей сейчас.
— И все равно, наверное, приятно указывать ему, что делать?
Ларри рассмеялся.
— На самом деле это он мне указывает.
— Да ну!
— Само собой. Снова и снова, постоянно. Хочет ставку то поднять, то опустить.
— Разве это законно?
— Он может ко мне обратиться, как и кто угодно. Это его право, а мое право — его игнорировать.
— Значит, ничего не изменилось.
Он снова рассмеялся.
— Ага.
— Так как это устроено, когда ты сейчас в правительстве и регулируешь их работу?
— Просто я занимаюсь новым. Я не поддерживаю старых связей, да и никто не поддерживает.
— Значит, нет такого, что лиса охраняет курятник?
— Нет, надеюсь, что нет. — Он нахмурился, подумав об этом. — Мне кажется, всем нравится, что и в Федрезерве, и в Казначействе работают люди, которые знают свое дело и могут говорить на доступном языке. Уже одно это большой плюс — что с нами можно общаться.
— Но это же не просто язык, это целое мировоззрение.
— Да, наверное.
— А если ситуация будет критическая, ты не встанешь автоматически на сторону банков и против людей?
— Надеюсь, что нет. Я буду поддерживать Федрезерв.
Шарлотт кивнула, пытаясь принять такой вид, будто поверила его словам. Будто он не ответил только что, что поддержит банки.
Вечерний свет придавал парку оттенок бронзы, отчего все осенние листья и сам воздух отдавали желтоватым блеском. Земля уже находилась в тени. Было свежо, но пока не холодно.
— Хочешь немного пройтись? — спросил он.
— Давай, — ответила она и встала.
Прогулка давала ей возможность показать ему, что теперь она ходит лучше. Если, конечно, он когда-либо замечал, что у нее были с этим проблемы, — хотя вряд ли. Она задумалась, как снова завести разговор о Винсоне. Когда они поднялись и пошли на север по западной части парка, она продолжила:
— Знаешь, что странно, у меня в здании временно жил двоюродный брат Генри Винсона, и недавно он пропал. Мы сообщили в полицию, они стали его искать и выяснили эту его связь с Винсоном.
— Двоюродный брат?
— Родственник. Ребенок брата или сестры кого-то из родителей.
Он попытался ткнуть ее в бок, но она увернулась.
— Просто они узнали об этом помимо всего прочего, — добавила она.
— Это странно. Не знаю, что и сказать.
— Я упомянула об этом только потому, что мы вспоминали старое, вот я и вспомнила о Винсоне, а недавно слышала о нем в связи с вот этим.
— Понятно.
Ларри оставался Ларри и проговорил это так, будто понял больше, чем хотела бы Шарлотт. Раньше они много ссорились, сейчас все это всплывало у нее в памяти. Поэтому они и развелись. Хорошие времена, что этому предшествовали, тоже было тяжело вспоминать, но не настолько. Пока они шли по парковой дорожке, прошлое, все прошлое сразу, никак не шло у нее из головы. Она часто представляла прошлое как что-то выкопанное из земли, где более поздние события накладываются на ранние и сдавливают их, хотя на самом деле было не так. На самом деле каждый его момент находился будто бы прямо перед ней, как в диорамах в Музее естественной истории. Так хорошие времена соседствовали с плохими, сменяя друг друга и сливаясь в испорченную, тошнотворную кашу из чувств. Прошлое.
Верхние этажи сверхнебоскребов, окаймлявших северную оконечность парка, ловили последние лучи солнца. Некоторые окна, выходившие на юго-запад, моргали золотом, а стеклянные стены вокруг них переливались свинцом, кобальтом, бронзой и изумрудом. Защитникам парка приходилось яростно бороться за то, чтобы парк не застраивался: ведь он остался сухим после наводнения, поэтому цена его участка взлетела в десять раз. Но для того чтобы ньюйоркцы сдали Центральный парк, просто затопить Нижний Манхэттен недостаточно. Они пошли на одну уступку, засыпав пруд Онассис[184], так как ощущали, что воды в городе хватало и без него; в остальном же парк оставался лесистым, осенним, таким же, как всегда, будто распростершимся на полу прямоугольной комнаты без потолка и с крутыми стенами. А люди в нем казались муравьями.
Шарлотт заметила что-то по этому поводу, и Ларри, покачав головой, хихикнул.
— Ты, как всегда, считаешь нас какими-то крошечными, — сказал он.
— Неправда! Не знаю, о чем это ты вообще!
— Ох, ладно. — Он махнул рукой, словно говоря, что это не стоит объяснений. Они бы только вызвали лишние возражения. Это же тот самый случай, когда кто-то не соглашается с чем-то очевидным о самом себе. Он не желал в это ввязываться.
Раздраженная, Шарлотт ничего не ответила. Вдруг она ощутила всю тяжесть его покровительственного отношения. Он весь такой снисходительный, важный, занятой мужчина, который нашел немного времени, чтобы вспомнить старую страсть. Для него это была такая форма ностальгии — и она лежала в основе его терпимости. Они распрощались до новой встречи.
— Нужно встречаться чаще, — солгала Шарлотт.
— Несомненно, — солгал в ответ Ларри.
Для некоторых натур этот стимулятор, жизнь в великом городе, становится чем-то столь же обязательным и необходимым, как опиум для пристрастившихся к нему. Он становится для них как воздух, они не могут без него существовать; вместо того чтобы отбросить его, довольствуются голоданием, нуждой, болью и отчаянием; они не обменяли бы даже ветхие и жалкие условия существования в большой толпе на какой угодно комфорт вдали от нее.
Сын Дэймона Раньона развеял прах своего отца с самолета над Таймс-сквер.
Владе стал каждый вечер после ужина проводить что-то наподобие полицейского обхода здания, проверяя все системы безопасности и комнаты ниже уровня максимального прилива. А также верхние этажи под причальными мачтами, да и вообще раз уж он стал это делать, то заглянуть куда-нибудь нелишне. Да, его съедало беспокойство, он был вынужден признать это самому себе — только себе и никому другому. Творились какие-то дела, и с этим предложением о выкупе, похожим на враждебное поглощение, следовало считаться, и с возможностью подобных атак. В сфере нью-йоркской недвижимости такое случалось не в первый раз, и даже не в тысячный. Вот он и нервничал, и делал обходы, нося с собой пистолет в кобуре под курткой. Это казалось ему крайностью, но он все равно это делал.
Через пару ночей после того, как они вытащили Роберто в Южном Бронксе, в конце своего обхода Владе вышел из лифта на садовом этаже и прошагал к юго-восточному углу, посмотреть, как там поживает старик. Заглянув через откидную дверцу капсулы, он ничуть не удивился, когда увидел там не только старика, но и Стефана с Роберто. Мальчики сидели на полу возле стопки старых карт.
— Входите, — пригласил Хёкстер и указал на стул.
Владе сел.
— Смотрю, ребята вернули что-то из ваших карт.
— Да, все самые важные, — подтвердил старик. — Для меня это такое облегчение. Смотрите, вот карта Риссе[185] 1900 года. Она получила приз на Всемирной выставке во Франции. Риссе сам был родом из Франции, и когда он привез свою карту в Париж, та произвела сенсацию, люди выстраивались в очередь, чтобы пройтись вокруг нее. Она же была десять футов шириной. Оригинал потом потеряли, но для продажи изготовили вот эту уменьшенную копию. Она мне уж так нравится!
— Красивая, — согласился Владе.
Даже с множеством складок, она передавала ту плотность, сложность и насыщенность, с какой люди заполонили бухту. И те человеко-часы, что ушли на ее застройку!
— А вот карта Боллмана, разве не красота? Посмотрите на все эти здания!
— Вау, — проговорил Владе. На карте был изображен Мидтаун с высоты птичьего полета, и каждое здание было прорисовано отдельно. — Ой, она обрывается прямо на Мэдисон-сквер! Видите, вот кусок Флэтайрона, а нашего здания нет.
— Даже самая верхушка не влезла, видите? Она должна быть прямо рядом с буквой «G» в индексной сетке — вот здесь, кажется.
Владе улыбнулся:
— А продолжения карты нет?
— Думаю, с продолжением была только карта Мидтауна. В любом случае это все, что у меня есть.
— А это что за цветная такая?
— О, вот эта правда что цветная. Это карта комитета Ласка, так называемая карта Красной угрозы. Этнические группы, видите? Где они жили. Где, по идее, должны были появиться все те страшные революционеры.
— Какой это год?
— 1919-й.
Владе посмотрел на их район.
— Вижу, у нас жили, судя по цвету… сирийцы, турки, армяне и греки. Я и не знал.
— В некоторых районах остались те же, что жили тогда, но в большинстве состав проживающих изменился.
— Это точно. Интересно, можно ли составить подобную карту сейчас?
— Думаю, можно, если использовать данные переписи. Но сдается мне, в основном получится та еще мешанина.
— А я не так уверен, — ответил Владе. — Хотелось бы мне на это посмотреть. Но эти, конечно, прекрасны.
— Спасибо. Я так рад, что их вернул.
Владе кивнул:
— Это да. Так вот, я к вам пришел из-за небольшого происшествия с ребятами в Бронксе. Почему вы и мне об этом не рассказали? У вас есть карта, на которой отмечено, где затонул «Гусар»?
Хёкстер бросил быстрый взгляд на мальчишек.
— Мы не могли не рассказать, — объяснил Роберто. — Он меня вытащил.
Старик вздохнул.
— Это не одна карта, — сообщил он Владе. — Есть разные карты тех времен, которые мне помогли. Карта Британского командования — это нечто невероятное. Британцы контролировали Манхэттен всю войну, а их картографы были лучшими в мире на тот момент. Они составляли карты не только для военных целей, но и, похоже, просто чтобы скоротать время. Так вот, на ней видны даже отдельные скалы. Оригинал хранится в Лондоне, но я в детстве срисовал его с фотографии.
— Покажите ему, мистер Хёкстер!
— Ладно, давайте.
Мальчишки достали большую папку, похожую на альбом какого-то художника, и осторожно, будто обращались со взрывчаткой, вынули из него многократно сложенную бумагу. Когда ее развернули на полу, оказалось, что это были два листа, которые вместе занимали прямоугольник размером примерно пять на десять футов. Это был остров Манхэттен, в некоем догреховном состоянии наготы: только немного штриховки в районе деревни в Бэттери, а остальное — девственные холмы и луга, леса и болота, изображенные словно при виде сверху.
— Мать честная! — воскликнул Владе. Сев рядом с картой, он провел по ней пальцем. Территорию, где сейчас находился Мэдисон-сквер, занимало болото, к востоку от которого тянулся ручей, впадавший в бухточку на Ист-Ривере. — Вот красотища!
— Ага, — согласился Хёкстер с легкой улыбкой. — Я сделал эту копию, когда мне было двенадцать.
— А я хочу сделать такую же карту, только современную, — объявил Роберто.
— Серьезная задачка, — ответил Хёкстер. — Но идея хорошая.
— Хорошо, — сказал Владе. — Мне это все нравится. Но давайте вернемся к «Гусару».
Хёкстер кивнул:
— Так вот, эту карту доделали в тот самый год, когда затонул «Гусар». На ней нет Бронкса, зато есть кусок Врат ада. И к счастью, есть еще одна знаменитая карта всей гавани — генплан Манхэттена 1821 года. Его репродукция у меня тоже есть, посмотрите. — Он развернул еще одну карту. — Красиво, да?
— Очень недурно, — согласился Владе. — Не как карта командования, зато какие детали!
— Мне нравится, как тут нарисованы волны, — сказал Стефан.
— Мне тоже, — поддержал старик. — А вот здесь видно, где находился берег, когда затонул «Гусар». Тогда все было по-другому. Эти острова к северу от Врат ада были насыпаны и составляли остров Уорд, а сейчас они полностью под водой. Но тогда существовали и Малые Врата ада, и Бронкс-Крик. А этот островок, Санкен-Мидоу, был приливным островом. На этой карте очень четко отмечены болота, и мне кажется, их нельзя было засыпать. Или можно, но с затруднениями. Так вот, смотрите. «Гусар» врезается в скалу Горшок, тут, со стороны Бруклина, и капитан пытается добраться до Стони-Пойнта, возле южной оконечности Бронкса, где есть пирс. Но все современники утверждают, что сделать этого не удалось и корабль утонул, так что только мачты остались торчать из воды. Некоторые даже сообщают, что люди потом доплыли до берега. У Стони-Пойнта так не получилось бы, потому что между ним и островами Бразер сильное течение, а сам канал слишком глубокий. К тому же они просто не успели бы так далеко проплыть. Очевидцы говорят, что корабль утонул быстрее чем за час. Приливное течение там достигает семи миль в час, поэтому, даже если оно в тот момент было максимальным, они не проплыли бы и до Норт-Бразера, где в 1930-х потом нырял Саймон Лейк[186]. Вот я и думаю, что корабль утонул между этими мелкими скалами, между островом Санкен-Мидоу и Стони-Пойнтом, где позже все засыпали землей. Выходит, с тех пор его искали не в том месте, кроме первого времени, когда из воды еще торчали мачты. В 1820-х британцы протянули под ним тросы, поэтому все и уверены, что там действительно было золото — иначе стали бы они утруждаться! А то, что им позволили там нырять так скоро после войны 1812 года, меня очень удивляет. Но, как бы то ни было, в лондонских морских архивах я тогда же, в молодости, нашел их отчет, и все мои расчеты подтвердились. Вот здесь он и затонул.
Он указал пальцем на крест, который нарисовал карандашом на карте 1821 года.
— А откуда известно, что британцы не достали золото? — спросил Владе.
— Корабль разломался пополам, когда его потянули, а потом у них не оказалось таких навыков ныряния, чтобы достать два маленьких деревянных сундука. Река же мутная и темная, а течения чересчур сильные.
Владе кивнул.
— Я занимался этим десять лет, — сказал он и поиграл бровями перед мальчиками, которые изумились его словам. — Десять лет проработал ныряльщиком в городской службе, пацаны. Вот почему я сразу понял, что вы задумали. — Он посмотрел на Хёкстера: — Так, значит, это вы рассказали ребятам?
— Рассказал, но я не думал, что им нужно туда нырять. Наоборот, я их отговаривал!
Мальчики резко принялись изучать карту 1821 года.
— Ребят? — позвал Владе.
— Ну, — проговорил Роберто, — здесь на самом деле получилось, что как бы одно пошло за другим. К нам попал тот здоровенный металлодетектор, когда его хозяин умер. И мы подумали просто отправиться туда и попробовать его, ну вы понимаете.
— Мы опустили его на дно, где, как сказал мистер Хёкстер, находился «Гусар», и он запикал, — сообщил Стефан.
— Это было здорово! — продолжил Роберто.
— А где нашли водолазный колокол? — спросил Владе.
— Сами сделали, — сказал Роберто.
— Это верхушка зернового бункера с одной баржи, — объяснил Стефан. — Мы видели колокола в магазине для ныряльщиков на пристани «Скайлайн», и они все были похожи на эти пластмассовые верхушки бункеров. Вот мы и приклеили внизу пару обручей от бочек, чтобы придать вес, и еще ушко сверху, чтобы продеть веревку. Ну и все.
Владе и Хёкстер переглянулись.
— Вам следует быть осторожным с этими ребятами, — заметил Владе.
— Знаю.
— В общем, колокол получился, и нам повезло с металлодетектором. Причем металлодетектор показывает, что за металл он нашел! Так вот, это золото.
— Или какой-то другой металл, который тяжелее железа.
— Металлодетектор показал, что золото. И в том месте, где оно должно быть.
— Вот мы и подумали понырять немного, прорыть там асфальт, а он был очень мягкий. И мы поняли, что получится туда добраться. Потом хотели показать мистеру Хёкстеру, что мы нашли, думали, он обрадуется, и там уже продолжать дальше.
Это уже звучало как какой-то альтруизм, подумал Владе. Он строго посмотрел на мальчиков.
— У вас ничего не получилось бы, ребята. Насколько я слышал, корабль лежал на дне реки. Так что, скажем, вам надо было бы спуститься на глубину двадцать футов. Потом ту часть реки засыпали, вместе с кораблем. Тогда тот берег был футов на десять выше уровня максимального прилива. Значит, теперь над кораблем должно быть тридцать-сорок футов земли. А прогрести себе ход под колоколом на целых тридцать футов вы бы никак не смогли.
— Я так и говорил, — заметил Стефан.
— А я считал, что у нас могло выйти, — настаивал на своем Роберто. — Нужно просто долго нырять и раскапывать. Земля под асфальтом должна быть мягкой! У меня очень хорошо получалось!
Остальные пристально смотрели на него.
— Серьезно? — спросил Владе.
— Серьезно! Богом клянусь!
Владе посмотрел на Хёкстера — тот пожал плечами.
— Они показали мне данные детектора, — сказал Хёкстер. — Если все верно, то сигнал действительно сильный и золота там много. Так что я понимаю, почему им так захотелось попробовать.
Владе всмотрелся в карту 1821 года. Бронкс — желтый, Куинс — голубой, Манхэттен — красный, Бруклин — желто-оранжевый. Мэдисон-сквер в 1821 году еще не появилась, но Бродвей уже пересекал в том месте Парк-авеню, а ручей и болото успели осушить. Перекресток был обозначен как какой-то плац, окруженный фортом. До Мета было еще девяносто лет. Великий город, преображающийся сквозь время. Даже поразительно, что все это было нарисовано в 1821 году, когда выше Уолл-стрит еще почти ничего не было. Картография с воображением. Скорее план, чем карта. Люди видели то, что хотели видеть. Как эти мальчишки.
— Я вам вот что скажу, — начал он. — Если вы не против, я могу поговорить на эту тему с моей давней подругой, Айдельбой. — Он замолчал на секунду-другую, сам боясь того, что предлагал. Они не виделись уже шестнадцать лет. — У нее в Кони-Айленде есть грунтоотвозная баржа. С такими отсасывают песок со старых пляжей и перевозят на сушу. И у нее большие возможности под водой. Может, у меня получится уговорить ее нам помочь. Наверное, чтобы она согласилась, придется ей все рассказать, но я ей доверяю, она сохранит это в тайне. Мы с ней прошли через всякое, так что я в ней уверен. — Хотя он мог рассказать об этом и по-другому. — А потом посмотрим, сможете ли вы там что-нибудь найти так, чтобы не утопиться. Что скажете?
Мальчики и старик какое-то время молча смотрели друг на друга, пока, наконец, Роберто не ответил:
— Да, давайте. Попробуем так.
Взяв мальчиков с собой на Кони-Айленд, Владе решил поплыть на своем катере, хотя лодка, принадлежавшая зданию, была немного быстрее — просто ему не хотелось вносить эту поездку в журнал. О своей 18-футовой моторке с алюминиевым корпусом он даже не сразу подумал — ведь всегда плавал либо в самом Мете, либо по связанным с ним делам, а катер простаивал на стропилах в эллинге. Зато каким удовольствием для Владе было сейчас спустить его, сесть за румпель и зажужжать по 23-й в сторону Ист-Ривер, а потом на юг поперек Аппер-Нью-Йорк-Бей. А когда они вышли из загруженных каналов, Владе перешел на максимальную скорость. Брызг у бортов поднималось немного, зато легкие подскакивания над толчеей в гавани усиливали для них ощущение скорости. Настоящая быстроходка! Это было совершенно особое чувство, и мальчики, судя по их лицам, нечасто его испытывали.
Проход через Нарроус, как всегда, приводил в трепет. Даже после подъема уровня моря на пятьдесят футов мост Веррацано тянулся вверху так высоко, что казался неким памятником, сохранившимся от Атлантиды. И нельзя было не думать о том, что творилось в остальном мире. Владе знал, что там что-то да было, но сам никогда не отправлялся в глубину материка — он ни разу не отдалялся от океана дальше чем на пять миль. Бухта была для него всем, а исполинские артефакты допотопного мира казались чем-то волшебным, словно просуществовавшим с золотой эпохи.
А потом в море. В голубую Атлантику! Волны раскачивали катер, и Владе пришлось сбросить скорость, когда он повернул налево, огибая берег, затянутый теперь белой линией разбивающихся волн. Полчаса они двигались вдоль берега на юго-восток, пока не миновали Бат-Бич, где Владе направил катер строго на юг к Сигейту, району на западной оконечности Кони-Айленда.
Затем они отдалились от Кони-Айленда, полуострова на юге Бруклина в форме головки молотка. Теперь это был усыпанный руинами риф. Они прошли параллельно старому берегу, медленно жужжа на восток и качаясь на волнах. Владе задумался, не восприимчивы ли мальчики к качке, но те стояли в кабине и смотрели по сторонам, явно не чувствуя дискомфорта, который уже слегка ощущал сам Владе.
Руины Кони-Айленда торчали из пены разбивающихся волн — всевозможные обломки и блоки разрушенных зданий, напоминавшие гигантские стеллажи, севшие здесь на мель. Можно было наблюдать, как волна разбивается о первый ряд квартир и крыш, проходит дальше, разбиваясь еще и теряя мощь, пока не врезается во встречную волну и не превращается в белый пенистый хаос шириной в пару сотен ярдов, который далеко, насколько хватает зрения, тянется на восток. Отсюда береговая линия казалась бесконечной, хотя Владе точно знал, что Кони-Айленд достигал в длину всего четырех миль. Но вдалеке, на юго-востоке, виднелась бурлящая вода у Бризи-Пойнта — она обозначала горизонт, и казалось, до нее было много миль. Это была иллюзия, но все равно расстояние выглядело огромным, словно добираться туда на моторке нужно было весь день и вообще они плыли по бескрайнему простору совершенно гигантской планеты. В конечном счете, подумал Владе, необходимо принять, что иллюзия, в общем-то, верна: мир огромен. Так что, возможно, именно сейчас они видели его как должно.
У мальчиков от восхищения округлились глаза. Владе рассмеялся, когда это увидел.
— Круто здесь оказаться, а?
Они кивнули.
— Вы здесь когда-нибудь были?
Они отрицательно покачали головами.
— А я считал себя тут местным, — сказал Владе. — Ну да ладно. Вон видите ту баржу с буксиром, примерно на полпути к Кони-Айленду? Туда мы и едем. Это моя подруга Айдельба так работает.
— Значит, она примерно половину работы сделала? — спросил Роберто.
— Хороший вопрос. Это ее надо спросить.
Владе приблизился к барже. Та была длинная и высокая, и ее сопровождал буксир, казавшийся маленьким на ее фоне, хотя и был куда крупнее катера Владе. Баржа имела причал, к которому смог подойти Владе, и команда причальщиков взяла фалинь и привязала его к утке.
Владе предупредил о своем визите, при этом нервничая так, как не нервничал много лет, и, конечно, Айдельба была здесь. Она стояла позади причальщиков — темная женщина, марокканка по происхождению, все еще стройная, все еще красивая, даже пугающе красивая. Бывшая жена Владе, тот человек из прошлого, о котором он по-прежнему думал, единственная, кто еще был в живых. Самая дикая, самая умная — та, которую он любил и которую потерял. Его подруга по несчастью, спутница в кошмаре на двоих. Ностальгия, боль по утерянному дому. Боль от того, что случилось.
Айдельба провела их вверх по металлической лестнице к промежутку в гакаборте. С вершины лестницы можно было оглядеть корпус баржи, и они увидели, что та была примерно на треть заполнена влажным светлым песком. Кое-где там виднелись водоросли и грязь, но по большей части это был чистый песок. Гигантская труба, похожая на пожарный шланг, только в десять раз крупнее и усиленная внутренними обручами, свисала с крана на дальнем конце баржи над открытым корпусом и извергала свежий песок, который напоминал скорее влажный цемент. Из внутренностей баржи исходил глухой скрежет вперемешку с высоким завыванием.
— Мы еще вычерпываем чистый песок, — указала Айдельба. — Баржа почти заполнена, так что скоро мы повезем все это на Оушен-Парквей и высыпем его на новый пляж.
— Кажется, что еще много поместится, — сказал Роберто.
— Много, — ответила Айдельба. — Если бы мы вышли в море, баржа вместила бы больше, а так мы поднимемся по каналам к отметке максимального прилива и вывалим его как можно дальше, а потом приедут бульдозеры и распределят его, когда будет отлив. Поэтому мы не можем слишком проседать.
— А куда вы его высыпаете? — спросил Владе.
— Сейчас между авеню Джей и Фостер-авеню. Оттуда убрали развалины и выровняли землю бульдозерами. Половина нашего песка останется чуть ниже минимальной отметки, половина чуть выше. По крайней мере, так планируется. Распределить песок и надеяться, что у отметки прилива образуются дюны, а под отметкой отлива — песчаные отмели. Это важно для экосистемы — только так она получает шанс на рост. Это вообще крупный проект — пляжестроение. Перемещение песка — это только его часть. Причем в некотором смысле легкая часть, хотя это не так уж легко.
— А если уровень воды поднимется еще? — спросил Стефан.
Айдельба пожала плечами:
— Наверное, пляж опять перенесут. А может, нет. Пока же мы должны действовать так, будто знаем, что делаем, так?
Владе сощурился на солнце. Он почти забыл манеру Айдельбы говорить.
— А можно нам поехать с вами посмотреть новый пляж? — спросил Роберто.
— Можно. Потребуется пара часов, чтобы подняться по Оушен-Парквей, а потом еще пара — чтобы разгрузить песок. Наверное, вам лучше поехать за нами на своей лодке, чтобы уехать в любой момент, когда захотите.
— Думаю, мы это сделаем как-нибудь в другой раз, — сказал Владе, — а то не успеем вернуться на Манхэттен к ужину. Поэтому давай мы лучше расскажем, зачем пришли, а потом вы поедете по своим делам, а мы — домой.
Айдельба кивнула. Она по-прежнему не смотрела Владе в глаза. По крайней мере, он ее взгляда не замечал, и от этого ему было грустно.
— Вы должны пообещать, что сохраните секрет, — сказал Роберто.
— Хорошо, — согласилась Айдельба. А потом взглянула на Владе: — Обещаю. Владе знает, что свои обещания я держу.
Владе горько рассмеялся при этих словах, но, когда мальчики встревожились, успокоил их:
— Нет-нет, я смеюсь только потому, что Айдельба меня удивила. Хранить секреты она умеет. Наш секрет она сохранит.
— Тогда ладно, — сказал Роберто. — Мы со Стефаном занимаемся подводными раскопками в Бронксе и думаем, что нашли… э-э… находку, которую хотим откопать, но мы работаем с водолазным колоколом, а копать под ним не получается. Мы пытались, но не вышло.
— Они чуть не утонули, — вырвалось у Владе.
Ребята печально кивнули.
— С водолазным колоколом? — удивилась Айдельба. — Вы что, шутите?
— Нет, с ним правда классно.
— Правда безумно, вы хотите сказать. Я в шоке, что вы еще живы. Вы сознание не теряли?
— Нет.
— А головные боли были?
— Ну да, немного.
— Не врите. Я тоже занималась этим дерьмом в вашем возрасте, но, когда меня вырубило, поняла, что не стоит. И голова у меня постоянно болела. Наверное, потеряла немало мозговых клеток. Из-за этого, думаю, и стала гулять с Владе.
Ребята не знали, что на это сказать.
Айдельба несколько мгновений пристально их разглядывала.
— Так это в Бронксе, говорите?
Они кивнули.
— Это «Гусар», что ли?
— Что?! — вскричал Роберто и зло посмотрел на Владе: — Это вы ей сказали!
Владе отрицательно покачал головой, а Айдельба издала короткий резкий смешок.
— Ладно вам, мальчики. В Бронксе только «Гусар» и раскапывают. Вам следовало бы это знать. А как вы определили, где копать?
— У нас есть друг, старик, который его изучал. У него много карт, и он проводил исследования в архивах.
— И ездил в Лондон.
— Да, а вы откуда знаете?
— Потому что они все ездят в Лондон. Я выросла в Куинсе, помните?
— Ну, он туда поехал и читал всякие записи, видел большую карту и все такое. В общем, он нашел место, а мы отправились туда на лодке и нырнули с металлодетектором, «Голфайер Максимус».
— Хороший инструмент, — признала Айдельба.
— Я не знал, что ты в курсе этого, — проговорил Владе.
— Это было еще до нашего знакомства.
— Когда тебе было десять?
— Где-то так. Я играла в межприливье в Куинсе, и мы занимались всем этим, что делают «водяные крысы». Мы были «мускусными крысами». Я три раза чуть не утонула. Вы, ребята, уже тонули?
Они снова печально кивнули. Владе видел, что они влюбляются в Айдельбу. Он мог наладить с ней связь, и от этого становилось грустнее, чем когда-либо.
— Буквально на той неделе! — уточнил Роберто. — Я застрял под колоколом, но Стефан позвонил Владе, чтобы тот приехал и меня спас.
— Молодец Владе. — По ее лицу пробежала тень, и уже во второй раз Айдельба будто перенеслась куда-то в другое место, и Владе знал, куда именно. Она сделала резкий вдох и сказала: — Значит, вы думаете, что нашли «Гусара».
— Да, у нас был сильный сигнал.
— Показал золото?
— Точно.
— Любопытно. — Она внимательно посмотрела на них, потом снова перевела взгляд на Владе. Он не мог расшифровать выражение ее взгляда, с каким она смотрела на мальчиков, — слишком давно они не виделись. — Что ж, ребята, мне кажется, вы гонитесь за мечтой. Но, черт побери, — мы все так делаем. Это лучше, чем сидеть и ничего не делать. Вот только у меня сейчас нет подходящего снаряжения, чтобы помочь вам там. Эта баржа слишком большая для вашего задания. С ней мы разнесем ту вашу точку. Вам нужен пинцет, а не подъемный кран, понимаете?
— Вау, — проговорил Стефан.
— Понимаем, — сказал Роберто. — Но должно ведь у вас быть что-то для… ну, мелких работ? Неужели у вас такого не бывает?
— Нет.
— Но вы же понимаете, что я имею в виду?
— Понимаю. И да, я могу собрать все, что вам нужно. У вас там есть буй?
— Да.
— Подводный?
— Да.
— Хорошо. Значит, я соберу инструменты, мы выедем на вашу точку в ближайшие дни и высосем все, что там есть, максимум за пару часов. И тогда увидим, что там есть. Это будет весело. Только будьте готовы к тому, что разочаруетесь, поняли? Там уже триста лет все разочаровываются, и вы вряд ли окажетесь теми, кто закончит эту полосу. Но мы все высосем и посмотрим, что там есть.
— Вау! — снова воскликнул Стефан. Они с Роберто были совершенно поражены. И как видел Владе, пропустили предостережение о грядущем разочаровании мимо ушей. И когда окажется, что там ничего нет, будут раздавлены. Но что поделаешь? Айдельба посмотрела на него с легким упреком; сейчас он видел, что она думала о том же, о чем он. Ты обрекаешь их на неудачу, говорил ее взгляд, но что поделаешь. Так оно всегда и случается.
Да, это юность — а они были уже немолоды. Сами же они в юности пережили удар куда более серьезный, чем разочарование от того, что в конце радуги не оказалось горшочка с золотом, — такой удар, что эти мальчики не смогли бы даже представить. И с которым не смогли бы справиться. В общем… с мальчиками все будет хорошо. Со всеми все будет хорошо по сравнению с Владе и Айдельбой. Мальчики даже могли обрести некое успокоение, может быть, и болезненное. Что-то вроде того. Владе тяжело было понять, что думала Айдельба; она была непроницаема, а он был ошеломлен уже потому, что снова ее увидел; он не понимал даже, что чувствовал сам. Словно ему отвесили хорошую пощечину. Ощущение было такое, будто его вынесло на маленькой лодке через Нарроус в Атлантику, только сильнее, страннее.
Слониха по имени Топси с Кони-Айленда убила дрессировщика, который жестоко с ней обращался и скормил ей зажженную сигарету, и ее было решено убить. В январе 1903 года Топси казнили электрическим током. Чтобы стать свидетелями казни, в Луна-парке собралось 1500 человек, а Томас Эдисон заснял это и выпустил в том же году фильм «Электрическая казнь слона». Электроды были подсоединены к металлическим ботинкам, привязанным к ее правой передней ноге и левой задней, так, чтобы через ее тело прошло 6600 вольт переменного тока. И сработало.
Амелия, вернув себе контроль над «Искусственной миграцией», следующий день или два занималась тем, что активно ела и успокаивала нервы, оставив включенной только одну камеру и очень мало комментируя, что выглядело более подходящим для кулинарной передачи, чем для шоу о животных. Ее зрители потом обрадуются, что с ней все хорошо, и посочувствуют такому ее посттравматическому поведению. Внизу до самого горизонта колыхались голубые воды Южной Атлантики, напоминавшие ей оттенком Адриатическое море; это был кобальтовый синий с примесью бирюзового, чуть более голубой, чем обычно бывает океан, и блеск отраженного солнечного света теперь остался позади, на севере. Дирижабль ушел далеко в глубь Южного полушария, а голубое к югу становилось темно-голубым, лишь с белыми пенистыми гребнями. Амелия уже миновала Ревущие Сороковые и вошла в Парящие Пятидесятые. Теперь, если она хотела добраться до моря Уэдделла, а она хотела, нужно было взять на запад и запустить все турбовинтовые двигатели на полную мощность, чтобы в Кричащих Шестидесятых сместиться западнее как можно сильнее. Здесь, южнее кончика Южной Африки, где нескончаемую полосу воды и восточного ветра прерывала лишь Патагония, дирижабль естественным образом сносило в сторону Австралии. С этим приходилось бороться, отчего судно постоянно трясло. Будто они качались на тех волнах, что бушевали внизу. Потому что в воздухе тоже носились волны, и теперь дирижабль был вынужден в них лавировать, что часто приходится делать всем судам на этой планете.
Команда поддержки до сих пор не сообщила ей конечного пункта назначения для медведей. Амелия поняла, что там возник некий спор между географами и морскими биологами, они не могли прийти к единому мнению, где именно у медведей будет больше шансов выжить. Восточное побережье Антарктического полуострова нагрелось быстрее и потеряло бо́льшую часть своего льда, чем любой другой регион материка, но каждую четырехмесячную ночь лед простирался далеко в море Уэдделла, а море Уэдделла практически кишело тюленями Уэдделла.
Все это казалось Амелии логичным и правдоподобным, и она продолжала говорить Франсу, чтобы держал курс в ту сторону. Но некоторые экологи возражали и предлагали ей лететь к Земле Принцессы Астрид, на основной части континента. Там были крутое побережье и крупнейшая в мире колония тюленей Уэдделла, плюс подъем глубинных вод, и все это создавало весьма богатую зону обитания — здесь еще и водилось множество пингвинов. А какое классное у этого места было название!
Третья группа экологов, очевидно, считала, что медведей следует выпустить на острове Южная Георгия, и Амелия держала курс на юг, так, чтобы этот остров хотя бы был на виду, просто на всякий случай. Там было гораздо теплее, это даже не полярный регион, здесь намного меньше морского льда, поэтому она посчитала, что ученые, выступавшие за этот вариант, в споре уступят. Если они уже решили бросить вызов естественному порядку настолько, чтобы переселить белых медведей в Южное полушарие, то, казалось, их, по крайней мере, следовало высадить в полярном регионе.
Когда дирижабль пролетел к востоку от Южной Георгии, что заняло целый день, Амелия почувствовала облегчение: не пришлось высаживать на него медведей. Остров был огромным, с крутыми утесами и там, где его не покрывал снег и лед, зеленым или окутанным облаками, создававшими над ним пухлую шапку, напоминавшую Амелии струйные потоки воздуха, бушевавшие над Гималаями. Выглядел остров очень грозно и совершенно не был похож на западный берег Гудзонова залива. Несомненно, куда лучше медведям было бы жить на антарктическом полуострове.
Звери, похоже, успокоились и мирно сидели в своей зоне. Их побег и остальные приключения, произошедшие с ними, усмирили их и заставили принять свою участь. Некоторые из этих медведей неоднократно нападали на людей в Черчилле и побывали там в медвежьей тюрьме, поэтому вряд ли их беспокоило нынешнее заключение само по себе — скорее волновало ощущение движения дирижабля, несомненно, тревожное для всякого медведя, которому прежде не доводилось летать. Чем бы ни объяснялась их прежняя неугомонность, сейчас они были довольно спокойны. Почти все они проходили перед рентгеновским аппаратом, и по снимкам их скелетов врачи смогли заключить, что переломов у медведей не оказалось. Все шло хорошо.
Через два дня после пролета над Южной Георгией они достигли восточного побережья Антарктического полуострова. Море покрывали отколовшиеся льдины и более высокие обломки ледников, которые часто были кремово-голубого или зеленого оттенка и имели странные плавные формы. И как на морском льду, так и на горизонтальных кусках айсбергов лежали десятки, а то и сотни тюленей Уэдделла. Амелия немного опустила дирижабль, чтобы получше все рассмотреть и поснимать для шоу. Тогда на льду стали видны следы крови, по большей части плацентарной; многие из самок тюленей Уэдделла, похожие на слизней, выложенных на листе белой бумаги, недавно родили, и их потомство (малое, но не слишком) ютилось рядом с ними и сосало молоко. Это была мирная и, можно даже сказать, буколическая картина.
— Вау, вы только посмотрите, — сказала Амелия своим зрителям. — Полагаю, для этих тюленей станет ударом, когда мы приведем к ним хищников, которых они не знали прежде, но зато медведям, знаете ли, это понравится. Да и тюленей постоянно подъедают косатки и, может быть, тигровые акулы или кто-то вроде того. Ой, простите, морские леопарды. Хм-м, интересно, смогут ли медведи питаться и морскими леопардами? Наверное, будет серьезное противостояние. Думаю, мы это еще узнаем. Мы, как всегда, расставим камеры и будем следить за тем, что происходит. Такое ведь случается впервые в истории! Белые медведи и пингвины в одной среде! Удивительное зрелище, если так подумать.
Когда дирижабль приблизился к берегу, Амелия поинтересовалась вслух, получится ли у них точно сказать, где заканчивается морской лед и начинается снег, лежащий на суше; впереди все было белым, за исключением нескольких черных скал вдалеке. Но когда они сместились еще на юго-запад, она увидела, что это несложно: вдоль побережья тянулись черные утесы, а снег за ними отличался оттенком, был более кремовым, что ли, и резко восходил к черным скалам, что возвышались на суше. В море лед был изломан, виднелось много расщелин, где плескалась черная вода, — полярные моряки называли такие проходами. И пока они летели над морем, Амелия смотрела вниз и визжала от восторга: там показалась стая косаток, чуть более темных, чем сама вода, с белыми вспышками по бокам, заметными только когда они, изгибаясь, выпрыгивали над поверхностью. Их было много — штук тридцать. Стая.
— Ого! — воскликнула Амелия. — Надеюсь, мы не упадем в воду, ха-ха! Не то чтобы я вообще хотела упасть. Эй, кто-нибудь, какая здесь черная вода! Вы только гляньте! Небо голубое, и я думала, что цвет океана — это просто отражение неба. Но здесь вода черная. Ну совсем черная. Я надеюсь, картинка это передает и вы видите, о чем я говорю. Интересно, чем это объясняется?
Ее редакторы в студии довольно быстро предположили, что вода выглядела такой черной потому, что дно здесь находилось очень глубоко, даже рядом с берегом; а еще в ней не было ни минералов, ни органических материалов, поэтому можно было смотреть очень глубоко, туда, куда не проникал солнечный свет. Таким образом, с воздуха было видно не что иное, как сама чернота океанских глубин!
— О боже, это та-а-ак трипово! — воскликнула Амелия. Это была одна из ее характерных фразочек, казавшаяся спорной — то ли как приевшееся старомодное клише, то ли как обаятельный амелизм, но, как бы то ни было, Амелия не могла ее удержать — просто говорила то, что чувствовала. Черный океан под голубым небом! Та-а-ак трипово! Они больше не были в Канзасе. И это была еще одна полезная фразочка. Потому что в Канзасе они оказывались крайне редко.
В действительности же это было только начало. Чем ближе они подбирались к самому полуострову, тем более крупным и диким тот оказывался. Утесы и обнаженные пики заметно чернее океана, тогда как снег ослепительно-белый, как безе. Подножье скал покрывала белая филигрань, выглядевшая так, будто там разбились и в тот же миг застыли волны; вероятно, это служило результатом того, что волны выплескивались в воздух и каждая добавляла тонкий слой воды, позже замерзавшей, к тому, что там уже было, и эти арабески отличались серым оттенком от белого гладкого безе, покрывавшего поверхность над утесами. В глубине суши, может, километрах в десяти — расстояние определить было трудно, — из бело-голубой поверхности торчали черные пики, снег был кремово-белым, ледяные поля — голубыми, изборожденными трещинами. Эти-то голубые участки оказались обнаженными кусками ледников, редких здесь, но все еще огромных по размерам.
Это и был их пункт назначения, сообщили Амелии. Она полетела в глубь материка, чтобы получше рассмотреть черные пики, большей частью погруженные в воду и похожие на размытые пирамиды. В их черных формах имелись горизонтальные полосы красной породы, в которых кое-где виднелись червоточины.
— Черная порода — это базальт, а красная — долерит, — повторила Амелия сообщение своих редакторов. Она сначала слушала их, а потом говорила то же самое, но своими словами, такова была ее обычная манера. — Эти пики — часть хребта Вегенера, названного в честь Альфреда Вегенера, геолога, который указал, что Южная Америка хорошо сочетается с Западной Африкой, а это позволяло предположить наличие континентального дрейфа. А я всегда замечала это в детстве! Над ним же люди посмеялись, но, когда теория тектонических плит подтвердилась, его реабилитировали. Это было как «Оу! Разуйте глаза, народ!». Вот и я думаю, что иногда стоит обращать внимание на очевидные вещи. Я же постоянно так делаю, верно? Хотя и не знаю, назовут ли потом горный хребет в мою честь.
Земля вздымалась перед ними, будто на черно-белой фотографии какой-то более холодной и колючей планеты.
— Эти пики достигают примерно пяти тысяч футов, и они всего в нескольких милях от берега. Мы надеемся, что наши медведи смогут использовать пещеры в этих долеритовых слоях. Так они будут жить примерно на той же широте, что и в Канаде, а значит, световой цикл особо не изменится. А еще на этом полуострове работают аргентинцы и чилийцы — они пытаются восстановить на вновь открывшихся землях древние буковые леса. Здесь уже есть мхи, лишайники, деревья, насекомые. Плюс, конечно, в море полно тюленей, рыбы, крабов и всяких других. Это очень богатый биом, пусть даже по виду не скажешь. То есть выглядит он совсем как какая-то пустошь! Вот мне здесь вряд ли хорошо бы жилось! Но вы же понимаете, белые медведи привыкли выживать в полярной среде. Это даже удивительно, если учесть, что они — тоже млекопитающие, как и мы. И кажется, млекопитающие не способны здесь выжить, да?
Редакторы напомнили ей, что тюлени Уэдделла тоже были млекопитающими, и ей пришлось признать, что они правы.
— Хотя млекопитающие способны почти на все, что угодно, это я пытаюсь сказать, — добавила она. — Мы просто удивительны. Давайте всегда будем об этом помнить.
Осмотрев потенциальные зимние берлоги с максимально близкого расстояния, на какое только можно было подойти на дирижабле, Амелия повернула обратно к берегу. Легкий катабатический ветер помогал им спускаться над склоном, и дирижабль покачивался и дрожал на лету. Из гондолы доносился приглушенный рев встревоженных медведей.
— Не волнуйтесь, просто ждите! — крикнула Амелия вдоль коридора. — Еще несколько минут, и мы сядем. И это будет для вас сюрприз!
Совсем скоро дирижабль очутился за береговой линией, с некоторым дрожанием развернулся против ветра и начал спуск. Местность выглядела многообещающей: открытый проход в морском льду, забитый айсбергами, а за ним еще морской лед и потом, наконец, открытое море, черное как смоль. Морской лед усеивали тюлени Уэдделла, их детеныши, их кровь, моча и экскременты. Между тем из этого льда земля вздымалась не крутыми утесами, а как бугристые холмы, которые давали медведям возможность прятаться, выкапывать берлоги, подкрадываться к тюленям и спать. Все выглядело очень перспективно, по крайней мере для медведей. Для людей же это был самый холодный круг ада.
Она сбавила высоту, выстрелила в снег якоря, похожие на арбалетные стрелы, и с помощью лебедки опускала дирижабль до тех пор, пока гондола не коснулась снега. И теперь час настал. Она проверила ряд камер, чтобы успокоить своих техников, а потом не смогла удержаться от того, чтобы не спрыгнуть на снег. Пару секунд ей казалось, что все не так плохо, но потом холод так глубоко в нее въелся, что она закричала от шока. Глаза наполнились слезами, и те мгновенно застыли на щеках.
— Амелия, тебе нельзя там быть, когда выйдут медведи.
— Знаю, я просто хотела поснимать снаружи.
— У нас для этого есть дроны.
— А я хотела посмотреть, каково здесь.
— Ладно, но возвращайся внутрь, чтобы мы могли выпустить медведей и поднять тебя обратно в воздух. Для судна опасно стоять привязанным на земле при таком ветре.
Амелия чувствовала, что ветер был не настолько сильным, хотя и такого хватало, чтобы пронизывать ее одежду и вызывать дрожь по всему телу.
— Ну и холодрыга! — воскликнула она, а потом, в угоду зрителям, добавила: — Ладно, ладно, я захожу! Но здесь очень бодряще! Медведям точно понравится!
Затем она взобралась по ступенькам в маленькую предкамеру гондолы, вроде воздушного шлюза, и, немного спотыкаясь, зашла внутрь. Там оказалось очень тепло по сравнению с тем, что снаружи, и это ее взбодрило. Взойдя на мостик, Амелия сообщила об этом своей команде, а потом приникла к окну на той стороне, где находилась дверь, из которой должны были выйти медведи.
— Ладно, я готова, выпускайте их!
— Ты сама управляешь дверью, Амелия.
— А, ну да. Ладно, выпускаю!
И она надавила на двойные кнопки, открывавшие наружные двери медвежьего блока. Судно затрясло теперь не только от ветра, но и от выбегающих из него медведей, и Амелия завизжала.
— А вот и они, как волнующе! Добро пожаловать в Антарктиду!
Огромные белые медведи убежали прочь, уверенные и мощные на вид, желтоватые на фоне снега, с любопытством принюхиваясь к морю. Неподалеку от берега, сразу за узким черным проходом, на морском льду расположилось множество тюленей Уэдделла, среди которых было немало кормящих самок с детенышами. Будто гигантские слизни с кошачьими мордами. Даже пугающие на вид. Но медведей они не испугались — с чего им было их бояться? С одной стороны, медведи теперь были почти незаметны — даже Амелия видела их только мельком. С другой — тюлени никогда не видели белых медведей и даже не подозревали об их существовании.
— Юху, я их уже и не вижу. Ой, божечки, эти тюлени в беде! Видимо, динамику популяций здесь еще здорово потрясет! Но вы знаете, как это происходит: колебание числа хищников и жертв имеет весьма четкую направленность. Количество хищников скачет вверх-вниз вслед за добычей, выражаясь на графике в виде синусоиды. А тюленей, как мне кажется, здесь миллионы. Судя по всему, жизнь в Антарктическом прибрежном биоме процветает. И медведи, надеюсь, от этого выиграют и присоединятся к другим высшим хищникам в этой счастливой гармонии, в этом круге жизни. Пока же давайте наберем немного высоты и попробуем что-нибудь рассмотреть.
Она нажала на кнопку отцепления анкеров, и те взорвались, освободив дирижабль. «Искусственная миграция» взмахнула вверх, накренившись на ветру и быстро вырвавшись к морю. Амелия развернула судно против ветра и выглянула вниз. Белое побережье, черно-белые проходы, белый морской лед, черная открытая вода — все ярко блестело в свете низкого солнца. Расплывчатый горизонт, над ним — белое небо, в зените — молочно-голубое. Шесть медведей совершенно невидимы.
Конечно, к каждому прикрепили радиопередатчик и несколько мини-камер, и зрители Амелии могли увидеть, как звери зажили своими новыми жизнями. Их ждало включение в число множества других животных, которых она переселила в биомы, где им было лучше. В облаке существовал сопутствующий ресурс — «Животные Амелии», он пользовался большой популярностью. Ей самой было любопытно, как у них сложится жизнь.
Она летела домой и уже почти достигла экватора, когда на экране у нее возникла Николь. Вид у нее был расстроенный.
— В чем дело? — спросила Амелия.
— У тебя видео с медвежьих камер включено?
— Нет, а что? — Она включила, но там ничего не было. — Погоди, что случилось?
— Мы не уверены, но вроде бы они отключились все одновременно. А на некоторых было видно что-то, похожее на взрыв. Вот.
Она что-то нажала, и Амелия увидела Антарктический полуостров и морской лед — а потом яркий белый свет и больше ничего.
— Подожди, что это было? Что это было?
— Мы точно не знаем. Но сейчас приходят сообщения, что это было что-то вроде… какого-то взрыва. Есть даже канал от кого-то… ООН? Бюро атомных ученых?.. Может, израильская разведка? Короче, в облако выпустили заявление от какой-то Лиги защиты Антарктики, которая взяла на себя ответственность за это. А, вот оно. Какой-то небольшой ядерный инцидент. Что-то вроде маленькой нейтронной бомбы, так они говорят.
— Что? — вскричала Амелия. Она невольно уселась на пол на мостике. — Какого черта? Они что, взорвали моих медведей?
— Возможно. Слушай, мы считаем, что тебе лучше сесть в ближайшем городе. Это похоже на новый уровень протеста. Если это кто-то из зеленых, они могут преследовать и тебя.
— На хрен их! — крикнула Амелия и ударила ногой по стоявшему рядом столу, а потом заплакала. — Я им не верю!
Николь не отвечала, и Амелия вдруг поняла, что их разговор вещался зрителям. Она выругалась и, не обращая внимания на возражения продюсера, оборвала связь. А потом села и разрыдалась.
На следующий день Амелия встала перед одной из своих камер и включила ее. Она не спала всю ночь, а в какой-то момент после восхода, показавшегося ей атомным взрывом на восточном горизонте, решила, что хочет обратиться к своей аудитории. За завтраком она все обдумала и теперь чувствовала себя готовой. Никакой связи со студией — ей не хотелось общаться с редакторами.
— Итак, — произнесла она на камеру, — сейчас происходит шестое массовое вымирание в истории Земли. Мы сами стали его причиной. Пятьдесят тысяч видов исчезли, и мы сейчас рискуем потерять большинство земноводных и млекопитающих и всех птиц, рыб и пресмыкающихся. С насекомыми и растениями дела обстоят лучше только потому, что их уничтожить сложнее. Это катастрофа, просто позорная катастрофа.
Поэтому мы должны позаботиться о здоровье нашего мира. У нас плохо получается, но мы обязаны это сделать. Это займет больше времени, чем мы проживем. Но это единственный путь. Именно этим я и занимаюсь. Знаю, моя передача — лишь малая часть процесса. Знаю, это просто глупое облачное шоу. Я это знаю. Я знаю даже то, что мои собственные продюсеры вовлекают меня в эти мелкие псевдочрезвычайные ситуации, которые придумывают, считая, что это повышает наши рейтинги, а я мирюсь с этим, потому что думаю, что может быть полезно, пусть даже иногда пугает меня до смерти и иногда бывает позорным. Но пока это заставляет людей задумываться об этих проектах, оно помогает делу. Это часть чего-то большего, что нам необходимо сделать. Вот что я об этом думаю, и я готова на что угодно, чтобы у нас получилось. Я готова висеть голой, если надо, головой вниз над водой, полной голодных акул, и вы знаете, это правда, потому что такое уже было в одном из самых популярных моих эпизодов. Может, оно и глупо, что все должно быть так, может, я и сама глупая, раз это делаю, но главное — это заставляет людей обращать внимание, а потом действовать.
Так, смотрите. Сейчас у нас хаос. Генетически модифицированные продукты выращивают органическим способом. Животные из Европы спасают ситуацию в Японии. Существуют помеси всех возможных видов. Это мир полукровок. Мы смешиваем все подряд уже тысячи лет — травим одних и кормим других, перемещаем все повсюду. Мы занимаемся этим с тех пор, как люди покинули Африку. И когда это тревожит людей, когда они начинают настаивать на чистоте какого-нибудь отдельного места или момента во времени, это сводит меня с ума. Я этого не выношу. Наш мир — мир полукровок, и к какому моменту вы ни привяжетесь — это будет просто один момент. Это бред — хвататься за него и говорить, что этот момент чистый и священный и нельзя пытаться что-то изменить.
И знаете что? Я встречалась кое с кем из этих людей — они приходят на мои встречи и бросают в меня что-нибудь. Яйца, помидоры… камни. Кричат ужасные злые слова. И пишут даже еще худшие из своих нор. Я наблюдала за ними и слушала. У них больше денег и времени, чем им на самом деле нужно, и поэтому они сходят с ума. И думают, что все остальные не правы, потому что не так чисты, как они. А они просто сдвинутые. И я их ненавижу. Ненавижу их самоуверенность в этой так называемой чистоте. Я лично видела, насколько они самоуверенны. Они очень самоуверенны. А я ненавижу самоуверенность. Ненавижу чистоту. Никакой чистоты нет и быть не может. Это просто идея в головах религиозных фанатиков, людей, которые убивают, потому что они якобы такие хорошие и праведные. Их я тоже ненавижу. Если кто-то из них слушает меня сейчас, то идите вы куда подальше. Я вас ненавижу.
И вот сейчас появилась эта группа, которая заявляет, что отстаивает чистоту Антарктиды. Последнее чистое место, как они его называют. Главный в мире национальный парк, говорят они. Но нет. Это все не так. Это маленький круглый материк на Южном полюсе. Он, конечно, ничего, но ничем не чище и не священнее, чем любое другое место. Это только у кого-то в головах. Антарктида — просто одна из частей света. Когда-то там были буковые леса, динозавры и папоротники, там были дикие джунгли. И когда-нибудь они появятся там снова. Между тем, если тот материк может послужить домом для белых медведей, спасет их от вымирания, пусть он им и станет.
И да, я ненавижу этих убийц медведей. Надеюсь, их поймают и посадят за решетку, а потом заставят восстанавливать какую-либо местность до конца своих дней. И если люди посчитают нужным, я перевезу еще белых медведей. Только на этот раз мы их защитим. Никто не доведет их до вымирания только из-за бредовых идей о чертовой чистоте. Это неправильно. Пошли они в задницу со своей чистотой! Медведи важнее всех этих чокнутых идей.
Languidezza per il caldo (вяло, из-за жары)
Зима приходит из Арктики и обрушивается на Нью-Йорк, и он внезапно становится похожим на Варшаву, Москву или Новосибирск, с небоскребами в стиле социалистического реализма, мрачными и напыщенными, возвышавшимися на фоне непогоды, как колонны между землей и быстрыми низкими облаками. И этот серый потолок ползет на юг, плюясь крупой, которая пробивается сквозь более медленные снежинки, что кружат и тают у вас на очках, как бы низко вы ни натянули шляпу. Если, конечно, она у вас есть; многие ньюйоркцы не носят их даже в бурю, оставаясь полностью в черном, как менеджеры, бариста или простые американцы, но они всегда в костюмах. Каждый из жителей Нью-Йорка играет свою роль, защищаясь от бури лишь длинным шерстяным пальто или кожаной курткой без утеплителя, причем многие крепкие пацаны и девчонки так и остаются в голубых джинсах — самом бесполезном подобии одежды, которая годилась только для того, чтобы принимать ценимую столь многими позу курильщика. Да, для ньюйоркцев одежда в большей степени, чем для других, имеет семиотическое значение, выражающее твердость, презрение, элегантность или равнодушие, и все это придает им особый нью-йоркский вид, так что они частенько умирают у дверей, пытаясь вынуть ключи из карманов; да, весной, когда тают сугробы, обнаруживается немало трупов ньюйоркцев, и у всех такой всполошенный и возмущенный вид, будто они спрашивают: «Как так, неужели такое возможно?»
Некоторые, несмотря на свои придурковатые наряды, переживают бури. Такие передвигаются по городу, засунув руки в карманы, потому что носить перчатки удосуживается лишь тот, кто работает на улице. Они пригибают свои непокрытые головы и спешат из одного здания в другое, охотясь за ирландским кофе, чтобы оживить свои пальцы и разогреться достаточно, чтобы перестать дрожать и набраться сил для дороги домой. Можно взять такси, но они, конечно, этого не делают: такси для туристов, тупых менеджеров или тех, кто конкретно напутал что-то в своем графике.
Гудзон в эти непогожие дни весь серый и изрезан пенистыми гребнями волн. И таким он останется, пока не замерзнет, под низкими облаками на угольном небе, подчеркнутом белыми снежинками, что кружатся перед каждым окном, а потом падают на улицы и сиюминутно тают. Выглянув из окна над шипящей батареей, сквозь решетки пожарных лестниц, можно увидеть крышки мусорных баков, которые белеют первыми, и улицы еще какое-то время просто усеяны белыми квадратиками или кружками; затем снег охлаждает землю настолько, что перестает таять, и все плоские поверхности быстро обращаются в белое. Город становится кружевом из вертикальных черных и горизонтальных белых линий, переплетенных вместе, баухаусовской[187] абстракцией самого себя, красивым, даже несмотря на то, что люди никогда не поднимали на эту красоту взгляда и одевались так нелепо, словно желали, чтобы каждая прогулка в магазин на углу становилась худшим путешествием в истории, но это удавалось лишь последним сумасбродам и неудачникам.
Потом, после бурь, в серебряном блеске поздней зимы, холод может заморозить все вокруг, превратив каналы и реки в большие белые полотна, а сам город — в ледяное изваяние самого себя. Затем неизбежно волшебная прохлада отступает, и внезапно приходит весна: все черные деревья обрастают зеленью, воздух становится чистым и вкусным, как вода. Вы пьете воздух, как воду, завороженно наблюдаете за этой зеленью; это может продлиться примерно неделю, а потом вас раздавит потрясающее лето с его резкими запахами и теплыми каналами, пахнущими, будто суп из сбитых на дороге животных. Вот почему жить на полпути между экватором и полюсом в восточной части крупного материка так хорошо — вы имеете максимально разнообразную погоду, всевозможную дрянь день за днем. Здесь и холод, как возле полюса, и жара, как в тропиках. В каждом глотке воды — холера, в каждой царапине — гангрена, и москиты пищат, будто крошечные дроны, созданные неким злобным гением, решившим стереть человеческую расу с лица земли. Вы молите зиму вернуться, но она не слушает.
Потом наступают дни, когда грозовые фронты, тяжелые, как свинец, вырастают до того, что даже сверхнебоскребы кажутся маленькими, и из днищ этих семидесятитысячефутовых громадин выпадают дождевые капли, здоровенные, как обеденные тарелки, и по поверхностям каналов расходится рябь, воздух охлаждается, и все снова возвращается к обычной зловонной сырости, нелепой, преступной сырости, а воздух становится таким горячим, что асфальт плавится и потоки тепла восходят по всему городу, будто дым над барбекю.
Потом наступает сентябрь, и солнце смещается к югу. Да, осень в Нью-Йорке — прекрасная песнь города и прекрасное время года. Не просто облегчение после безумных крайностей зимы или лета, но и этот яркий косой свет, и ощущение, что в определенные моменты этот свет пронизывает все вокруг… Вы думали, будто сидите в гостиной, а потом ни с того ни с сего вам между зданиями открывается вид на реку, на пестрое небо над головой, и вы вдруг поражаетесь, осознавая, что живете у планеты на боку, что великий город — это еще и великая бухта великого мира. В те золотые мгновения даже самый трезвомыслящий гражданин, самый приземленный городской обитатель, который, быть может, останавливается только перед светофором, окажется пронизанным этим светом, глубоко вдохнет воздух, увидит пейзаж так, будто в первый раз, и прочувствует быстро, но глубоко, что это значит — жить в таком странном и в то же время великолепном месте.
К этому нужно было сначала привыкнуть, но теперь я нигде не ощущаю себя свободнее, чем в Нью-Йорке посреди толпы. Здесь никогда не почувствуешь себя раздавленным, но испытать муки одиночества можешь.
Бывало, Джен задумывалась о мотивах, которые, как ей казалось, она видела: не вынуждают ли ее эти мотивы посылать своих людей на задания и самим создавать эти самые мотивы. Возможно, здесь снова дедукция противопоставлялась индукции. Было так трудно сказать, чем занималась Джен, что она часто путала эти два понятия. Идея к улике, идея к идее — какая разница. Бывало, Клэр возвращалась со своих ночных занятий по диалектике, и то, о чем она говорила, было очень похоже на суждения Джен. Но Клэр также жаловалась, что одна из диалектических черт диалектики заключалась в том, что она, эта черта, никогда не могла быть закреплена одним определением. Как сигнал светофора: когда вы останавливаетесь, он предлагает идти; когда идете — требует притормозить и остановиться, но только на какое-то время, после чего снова предложит идти. Однако вам вообще не положено ориентироваться на светофоры — нужно смотреть шире и пытаться находить обходные пути. И при этом попадать туда, куда нужно.
Джен ломала голову, размышляя обо всем этом, пока шла по крытым переходам над затопленным городом, от одной станции к другой, от одной проблемы к другой. Сегодня она решила поискать новый кратчайший путь — из своего офиса в приемную мэра в небоскребе на Колумбус-Сёркл. Она шагала по прозрачным трубам, пересекая графеновые пролеты, то слоном, то конем по трехмерной доске. Совершая диалектическое продвижение над каналами Нижнего Манхэттена, это утро выглядело серым и неподвижным под низким потолком из облаков. Начало декабря, наконец холодало. На Восьмой авеню она спустилась на землю и пошла в гору по людным тротуарам, что вели от зоны межприливья на север. Мэр Эстабан проводила какую-то церемонию для других мэров, приехавших из удаленных от моря городов, и инспектор Джен решила помахать там флагом полиции Нью-Йорка.
Сама Джен к этой тусовке не принадлежала. Она бы скорее общалась под водой с Элли и ее компанией, честно и открыто обмениваясь мнениями с обычными «водяными крысами» и игнорируя различные непотребства, творящиеся по углам. Но политики и бюрократы, в верхушке иерархии аптауна, заставляли ее всегда быть настороже. И утомляли ее. Она также знала, что многие из них были преступниками куда большего масштаба, чем ее подводные знакомые, и в случаях с некоторыми у нее имелись даже доказательства нарушений ими закона, которые она хранила, чтобы воспользоваться в подходящий момент. Здесь она рассуждала так же, как о подводном мире: нынешние люди были лучше тех, кто мог прийти на их места. Или же она просто ждала момента, когда это принесет максимальный эффект. Это ожидание всегда тревожило, потому что она понимала, что принимает субъективные решения, которые ей принимать не положено. По сути, не пуская в ход то, что имела, она сама становилась частью порочной системы, с ее непотизмом и коррупцией. И это происходило постоянно. Если она чувствовала, что человек наносит лишь малый вред, то, прижав его к стенке, можно только ухудшить ситуацию в Нижнем Манхэттене, поэтому она прятала доказательства в карман и ждала лучшего времени. Казалось, что так лучше всего. Иногда она замечала в делах признаки того, что таким образом нью-йоркская полиция поступала и прежде, задолго до ее рождения. Полиция Нью-Йорка, великий арбитр. Потому что закон — это очень человечное понятие, с какой стороны на него ни взгляни.
Итак, Джен была одним из наиболее выдающихся инспекторов города, известной в даунтауне и в тех частях облака, которые интересовались работой полиции. Пожимала руки и общалась с мэром, уже давно смирившись с этой стороной своей работы. Также она усовершенствовала свой метод решать задачи, и он, по сути, заключался в том, чтобы просто разыгрывать фильм-нуар. Внимательно разглядывать людей, сохранять каменное лицо. Эта привычка в сочетании с ее ростом, шесть и два[188] в туфлях с самыми толстыми подошвами, давала ей все, что нужно, чтобы стоять на своем. А иногда, что она была только рада отметить, ей удавалось даже больше — она могла еще и стращать. И при случае играла эту роль весьма усердно. Высокая, крепкая, строгая темнокожая женщина-полицейский, настоящая Октавиасдоттир. С другой стороны, это был Нью-Йорк, где свои роли усердно играли все и многие также считали себя героями нуара. По крайней мере, создавалось такое впечатление. Нью-Йоркский нуар, классика. Осторожно, детка!
Мэр занимала почти всю новую высотку к северу от Колумбус-Сёркл, за собственные средства сделав из нее не только официальную резиденцию для приемов, но и личное жилье. Так что теперь Джен поднималась по широкой лестнице к мезонину медленно, будто патрульный с ищейками. По пути она коротко здоровалась со знакомыми и кивала людям, которые обслуживали мероприятие. Затем встала возле двери, прислонившись к стене, потягивая невкусный кофе и глядя куда-то вдаль, словно была готова вот-вот уснуть на ногах. И простояв так немного, чуть не уснула на самом деле. Когда мэр вошла в зал вместе со своей свитой, Джен, не сдвинувшись с места, наблюдала, как толпа собралась вокруг нее, а потом рассеялась, чтобы мэр смогла совершить свой обход. Похоже, среди присутствующих был и Арне, глава «Морнингсайд Риэлти», серьезная шишка. Болтал с группой из кластера Клойстер. А люди из Денвера, казалось, чувствовали себя не в своей тарелке.
Галина Эстабан, как всегда, излучала харизму. К своим сорока пяти она побывала и облачной звездой, и губернатором штата Нью-Йорк. Джен она чем-то напоминала Амелию Блэк — наверное, своей легко добытой славой. Она была будто старшая латиноамериканская сестра Амелии, которая получала высокие отметки и любила учиться. Пять футов пять дюймов[189], и то на каблуках, вьющиеся каштановые волосы, широкое сияющее лицо. Красивая, то ли как коренная американка, то ли как метиска. Глаза будто лампы. Легкая улыбка, глядя на которую не верилось, что та адресована вам.
Увидев Джен, она тут же направилась к ней, к самому любимому человеку в помещении или даже к самому важному. Джен едва сдержала улыбку, заметив, что Галина Эстабан действительно уделывала всех в своем умении делать людям приятное. Если вы улыбаетесь и киваете ее напыщенным речам, вы становитесь соучастником ее популярности. Однако в этом случае Джен знала, что все это было всего лишь игрой. Джен однажды посадила за решетку одного из любимых помощников Эстабан, который брал откаты от застройщика аптауна, и было довольно очевидно, что Эстабан не могла об этом не знать. Галине не хотелось мириться со столь поспешным уходом этого помощника, и она подло попыталась отыграться на людях, которые поддерживали Джен в управлении полиции, а потом провела несколько ударов по их облачной инфраструктуре, что было действительно подлой местью — ведь полиция Нью-Йорка понесла материальный ущерб. В итоге они друг друга возненавидели. Но Нью-Йорк должен произвести потрясающее впечатление на представителей Денвера, и следовало соблюдать приличия, не то облако быстро наполнилось бы туманом из таких вызывающих домыслов, что после этого им не видать своих должностей. Поэтому они вели себя мило.
— Я не знала, что вы будете здесь, — сказала Эстабан.
— Ваши люди попросили меня прийти.
— И с каких пор это стало иметь для вас значение?
— О чем это вы? Я всегда прихожу, когда меня зовут.
Эстабан весело рассмеялась. Со стороны это выглядело, будто они получают удовольствие от общения друг с другом.
— Сомневаюсь, что вас кто-нибудь звал. Ну действительно, с какой стати?
— Ну, раз уж вы спросили… Я слышала, что в межприливье сейчас что-то творится. Незатребованные предложения выкупа зданий вперемешку с угрозами и актами саботажа. И какие-то махинации с тамошними жителями. Вот я и подумала, что стоит узнать, не слышали ли ваши сотрудники что-нибудь по этому поводу. Ведь обычно вы держите руку на пульсе города, а тут уже люди начинают беспокоиться.
Мэр повернулась к Танганьике Джону, одному из своих приспешников, который полминуты назад подошел к ним:
— Ты в курсе этого?
— Нет. — Джон пожал плечами.
Если бы что-то и знали, все равно бы не сказали. Джен привыкла, что ей ставили препятствия и эти люди, и другие; в некоторых случаях она могла немного надавить, но сейчас не время для этого. Эстабан раздула вокруг себя такой пузырь веселья и хорошего настроения, что протыкать его было бы невежливо, особенно на виду у представителей Денвера. Джен пожала плечами, посмотрев на Джона так, чтобы показать взглядом, что и не ожидала добиться от него помощи.
— Возможно, это заметно только под водой, — проговорила она. — Или в статистике по городу. Я свяжусь со своими людьми, которые занимаются продажей недвижимости, и спрошу, не заметили ли они чего.
— Хорошая мысль. В остальном все нормально?
— Не совсем. Сами знаете, как это бывает. Когда вокруг недвижимости появляются волнения, то и люди начинают впадать в тревогу.
— То есть мы постоянно в тревоге, верно?
— Пожалуй, так.
— Но в этот раз по-другому, вы хотите сказать?
— Похоже, происходит что-то новое.
Джен пристально посмотрела на мэра. В этом также состоял их конфликт — каждая считала, что лучше чувствует пульс города. И они спорили, под чьим углом зрения видно больше. Победить в этом споре было совершенно невозможно, даже если бы они сели и сравнили свои данные, чего бы они никогда не стали делать. Официальный диспут с беспристрастным судейством — нет, ни за что на свете! Таким образом, это противостояние влияло только на их взаимоотношения, вовсе не редкость среди ньюйоркцев: «Я знаю больше тебя, я обладаю тайным знанием, ключом к жизни города». Победить здесь не мог никто, равно как и проиграть, вот они и стояли каждая на своем.
Так и вела себя сейчас Джен, надеясь, что Клэр расставила в офисе мэра «жучки» и наблюдала за приспешниками Галины. Некоторых из этих людей действительно хотелось бы отследить после приема и узнать, не приведет ли появление инспектора полиции к тому, чтобы кто-нибудь из приспешников мэра сделал ход. Может быть, кто-то решит выйти и позвонить, кому-то что-то подсказать, предупредить… Джен следовало надеяться на такой ход, иначе получится, что она выдала себя зря, только насторожив тех, кто заинтересован в захвате недвижимости. Но нужно было сделать ставку, чтобы начать игру.
И ей оставалось попробовать кое-что еще. Недавно Олмстид обнаружила связь между мэром и Арне Блейхом, владельцем «Морнингсайд Риэлти», который стоял сейчас в другой части зала.
— Так вы работаете с Арне Блейхом над проектами в даунтауне?
Эстабан сощурилась, обдумывая одновременно и вопрос, и сам факт того, что Джен решила его задать. Ей это определенно не понравилось.
— Вы имеете в виду меня лично?
— Разумеется.
— Нет. — Сейчас улыбка мэра явно посылала ее куда подальше. — Простите, мне нужно поздороваться с остальными гостями, я отойду.
— Конечно. Я займусь тем же.
После этого оставалось какое-то время побыть еще на виду, постоять с вежливо-зловещим видом, а потом незаметно удалиться. Затем в дело должна была вступить группа Клэр. Это мало чем отличалось от их визита к Элли. Просто внезапно заявиться и посмотреть, не попытается ли кто сбежать. Джен сама следила за прихвостнями мэра — те были заметно привязаны к настроению Эстабан и сейчас выглядели немного испуганными и старались избегать взглядов Джен. С внезапной летемовской[190] ясностью, словно рентгеновским зрением, Джен увидела всю городскую власть, все трепещущие силовые поля, которые, будто магнитные линии, исходили от мэра. Джен разбила стекло над неким психологическим сигналом тревоги, и теперь тот вовсю звенел.
Когда она, наконец, решила уйти, было уже поздно. Она вызвала патрульную лодку к плавучему причалу на Восьмой авеню между 35-й и 37-й улицами. Вернувшись в свою квартиру в Мете, Джен переоделась и спустилась в подвал к Владе. Позвонила ему в дверь, но никто не ответил, и она поднялась на один пролет к лодочному офису — управляющий оказался там. Джен подумала, что в офисе он проводил гораздо больше времени, чем у себя, куда, по сути, спускался только поспать. Прямо как она. Жил в рабочем кабинете.
— Как продвигается дело? — спросил он.
— Неплохо. Все еще вынюхиваю, что же здесь случилось. У вас ничего нового?
— Да не знаю. Генератор не запускается, а канализация недавно засорялась. Если бы на этом все закончилось, я бы ничего такого не подумал, а так даже не знаю.
Он посмотрел на подвешенные высоко в эллинге лодки и мрачно сдвинул брови. Массивные плечи опустились. Он все понимал. И разумеется, если люди, сделавшие предложение по зданию, каким-либо образом подкупили его или как-то иначе подчинили себе, он не мог рассчитывать, что они сдержат перед ними свое слово, когда всем тут завладеют. Скорее всего, новый собственник наймет другого управляющего, и в этом случае Владе потеряет работу. А это для него, как казалось Джен, станет настоящей трагедией. Здание было ему всем — его жизнью и кровом. В его интересах сделать что-нибудь, от чего здание выглядело бы хуже в глазах тех, кто заинтересован в покупке здания. Но мелочами этого было не добиться.
— Так, значит, с большинством этих проблем вы уже сталкивались ранее?
— Да, конечно. Со всем, кроме пропавших людей и камер, которые отключились ровно в тот момент, когда это случилось. Это было в самом деле странно. И еще, — он нахмурился, — я никогда раньше не видел таких протечек, какие нашел в прошлом месяце. Они не случайны. Так что видите, мне кажется, что здесь есть какая-то связь.
— Мне так кажется всегда. Слушайте, а вы дадите мне дела всех ваших сотрудников, включая их рекомендации, с которыми их вы сюда принимали?
— Да, мне и самому это любопытно.
Джен положила ему на стол свой планшет, и он передал на него нужные файлы.
Когда передача почти завершилась, в дверь заглянул какой-то парень:
— А вы можете спустить мой зуммер, очень срочно, пожалуйста?
Шесть футов один дюйм[191], светло-русые волосы, довольно симпатичный, как модель из каталога дешевой мужской одежды. Брови сдвинуты, пока он излагал свою просьбу Владе. Ловкий, быстрый, нервный. Самоуверенный, но, возможно, и немного раздражительный.
— Сейчас, — тяжело отозвался Владе, переключая что-то на панели управления эллингом.
Маленькая моторка с гидрокрыльями спустилась со стропил, и молодой человек, бросив через плечо «спасибо», поспешил к ней.
— Один из ваших любимых жильцов, — предположила Джен.
Владе улыбнулся:
— Иногда он бывает тем еще придурком. Нетерпеливый юнец, вот он кто.
После этого Джен оставалось либо идти в столовую, либо к себе, либо продолжить работу. И она продолжила работу. Пошла к причалу рядом с Флэтайроном и отправилась на Пятую Южную, к бачино Вашингтон-сквер, где, как она знала, Общество взаимопомощи Нижнего Манхэттена проводило свое ежемесячное собрание. Там обычно присутствовали многие управляющие и различные заинтересованные представители зданий и организаций, благодаря которым в Овне бурлила жизнь.
Местом собрания служила большая терраса на крыше, которую для этого предоставлял Нью-Йоркский университет. Само заседание представляло собой нечто вроде коктейлей перед вечерними мероприятиями. Джен — человек известный, и поздороваться с ней подходили многие друзья и знакомые, хотя она уже давно здесь не бывала. Она держалась со всеми дружелюбно, но сама выискивала особых друзей, управляющих и специалистов по безопасности, которых она называла своими Нерегулярными войсками бачино. Это были Клиффорд Сэмпсон, старый друг ее отца из Вулворт-билдинг; Бао Ли из охранной спецгруппы в Китайском квартале; Алехандра из Ассоциации бачино Джеймса Уокера. Всех их она хорошо знала, каждому могла бросить особый взгляд, чтобы те отошли с ней в сторонку и ответили на ее вопросы. Она быстро их опросила: встречались ли где-нибудь случаи саботажа? Были ли незапрошенные предложения о выкупе коммунальных зданий? Замечали ли они что-то необычное в своих работниках, может, кто-то внезапно исчез или влез в систему безопасности?
— Да, — отвечали все. — Да, да и еще раз да. Прямо у меня в подвале. Проверяют на герметичность. Камеры ничего не замечают. Вам нужно поговорить с Йоханном, вам нужно поговорить с Луизой. Как ужасно циничны те, кто делает все эти вещи! Чертова джентрификация![192] Чертовы мерзавцы просто хотят заполучить наше добро. А у нас тут «Новая Венеция», и им не терпится сюда влезть. Но мы будем держаться вместе и своего не отдадим. Так что пора и полиции Нью-Йорка показать, на чьей она стороне.
— Я знаю, — снова и снова повторяла Джен. — Я знаю. Полиция Нью-Йорка на стороне города, и вы это знаете. Никому в полиции не нравятся эти аптаунские уроды. Аптаун — это аптаун, даунтаун — это даунтаун. Нужно соблюдать баланс. Закон превыше всего. Мне нужно, чтобы вы, Нерегулярные войска бачино, пошли в бой.
Она сказала все это группе старых друзей, которые знали ее по «Меззроуз» и Хобокену, — старой гвардии, детям тяжелых лет, наступивших после того, как все разрушил Второй толчок. Людям, которым платили едой и блокжерельями. Людям, которых с их зданиями связывали и деньги, и любовь. Они сидели в углу и были рады тому, что она собрала их вместе. Пили пиво и обменивались историями. На следующих заседаниях, как всегда, будут много спорить. Все будут жаловаться, кричать, требовать голосования по тому или иному вопросу. Безумный кавардак межприливной жизни. И в этом безумии они действовали как сплоченная команда. В бачино Вашингтон-сквер проходило, наверное, порядка двадцати подобных встреч, где они готовились к общим собраниям или просто выпускали пар среди тех, кому доверяли.
— Нам всем понадобятся Нерегулярные войска бачино, — сказала она им. — По этому делу у меня сейчас работает оперативная группа, а мое собственное здание, здание моих родителей, сейчас имеет те же проблемы, что и вы. Так что начинайте искать и дайте мне знать, если что-то выясните.
— Что искать? — спросили они. — Есть наводки, какие-нибудь подсказки?
— Узнайте, не всплывет ли где-то «Морнингсайд Риэлти», — предложила она. — Это через них предложили выкупить Мет. Если у них есть еще подобные сделки, мне хотелось бы об этом знать. Это могло бы связать вместе все нити. А также «Пинчер Пинкертон». Приглядите за ними, там сейчас проблемы.
Она пробыла на собрании еще какое-то время, но ее быстро одолела усталость. Не зря же эту организацию называли Овном. Здесь каждому полагалось высказаться, и это было правильно, но, черт возьми, сколько можно это продолжать! Джен понимала, почему Владе и Шарлотт редко сюда ходили. Конец дня, руководство целой сырой зоной из зала заседаний, правила регламента Роберта[193] или что угодно еще — это сущее мучение.
Однако альтернатива была еще хуже. Поэтому они, упрямцы и любители поспорить, чинно и добросовестно продолжали собираться и что-то делать. Держались вместе или держались раздельно. Великая американская реализация. Как у Бена Франклина, заметил ей недавно Франклин Гэрр.
Когда собрание наконец закончилось, она встала. Ее окружили люди, многих из них она не знала. Они были рады, что она здесь. Они ничем не отличались от подводных жителей, а ей было приятно проявлять свою силу и уделять этим людям внимание. Пусть даже перед этим она засыпала на стуле.
Теперь они захотели с ней танцевать.
— О боже, — запротестовала она.
Но они потащили ее за собой туда, где панк-пауэр-группа с кучей вокалистов исполняла «Героин» Лу Рида в такой манере, будто это был национальный гимн, что здесь вполне могло оказаться правдой. Джен хотелось возразить, что воспеваемый наркотик скорее приводит к плавным движениям, чем к этому вкрадчивому стилю, в котором они двигались, но что она могла об этом знать? Они заставили ее, и она поддалась — танцевала с ними джиттербаг, пылко и увлеченно, прижимая крупных мужчин к стенам своим задом, не обращая внимания на своих ищеек. Если раскрепостить душу, то можно зажечь танцпол. А им только это и было нужно! Потом кто-то отвез ее домой на гондоле, и она уснула в ту же секунду, как коснулась головой подушки. Все как ей нравилось.
Лорка находился на Уолл-стрит в Черный вторник 1929-го и видел, как многие финансисты кончали с собой, выпрыгивая из окон небоскребов. Один чуть не упал прямо на него. Позднее он сказал, что было легко представить, как Нижний Манхэттен разрушается «ураганами из золота».
В Берта Савоя попала молния после того, как, гуляя по дощатому настилу в Кони-Айленде, он огрызнулся на грозу. «Довольно с вас, мисс Бог!» — произнес он за миг до удара.
Генри Форд боялся, что при строительстве фундамента Эмпайр-стейт-билдинг было извлечено столько грунта, что это подействует разрушительно, изменив вращение Земли. Он не был большим гением.
Джеймс Ховард Кунстлер о Манхэттене: «Физически неприглядное скопление бесконечно повторяющихся типологий и раздутых инженерных штучек с небольшой историей и сомнительным будущим».
Да, чтоб ее! Черт, черт, черт. Так нечестно. Неправильно.
Она мне наврала. Или я себя в этом убедил. Она сказала, что работала трейдером в хедж-фонде, то есть мы занимались одной и той же работой, имели одни и те же интересы, общие цели и заботы. И я на это клюнул, влюбился по уши. И не только потому, что она была симпатичная, хоть это была действительно правда. Также из-за ее манеры держаться и говорить, из-за интересов, которые мы с ней в самом деле разделяли. О нас нельзя сказать: они делили интересы и делили постель, вернее кабину лодки, и первое приводило ко второму. Нет, у нас было не так. Да, я был влюблен. Чтоб меня! Каким я был дураком!
Но я все равно хотел ее.
Штука в том, что работать на хедж-фонд — значит зарабатывать, невзирая ни на движения рынка, ни на что вообще. Бог назначит Судный день, а вы должны быть застрахованы. И да, вы должны доверять Богу, но при любом менее апокалиптическом раскладе вы застрахованы и можете заработать или, по крайней мере, потерять меньше, чем остальные игроки, что, в принципе, одно и то же, ведь вся суть в отличительном преимуществе. Если теряют все, а вы — меньше других, то вы выигрываете. Это и есть хеджирование, этим и занимаются хедж-фонды. Джоджо работала на один из крупнейших хедж-фондов Нью-Йорка, я работал на крупный хедж-фонд — мы были идеальной парой в блэк-шоулзовском раю.
Но нет. Потому что во многих хедж-фондах попытка максимизировать прибыль приводила к деятельности, дополняющей саму торговлю, в том числе вовлекающую венчурный капитал. Но из-за венчурного капитала ликвидные активы становятся неликвидными, что в финансах вообще считается великим грехом. Ликвидность — это критическая, фундаментальная ценность. В большинстве хедж-фондов это лишь мелочи, и те, кто работает с венчурным капиталом, обычно ограничиваются разговорами о «дополнительном инвестировании», полагая, что это просто поможет им набраться опыта, который позволит тем, в кого они вкладываются, преуспеть в делах. По большей части это ерунда — надуманное оправдание вопиющей неликвидности их вложений, но нельзя отрицать, что многие из них лелеют свои заблуждения.
И это, опасался я, и было той кроличьей норой, в которую упала Джоджо. Я беспокоился, что она хотела больше, чем заработать денег, хотела сделать какую-нибудь выгодную инвестицию в так называемую реальную экономику. «Эльдорадо» почти наверняка имел в сотни раз больше собственных активов, и неликвидность делала его уязвимым. Венчурный капитал предназначался для супердлинных позиций и потому был опасен, поскольку никаких суперкоротких позиций, чтобы их уравновесить, не существовало. Вот и выходило, что Джоджо слишком сильно вложилась эмоционально в малую часть бизнеса своей компании, что было опасно само по себе, и значит, она запуталась и хотела получить больше, чем могли ей дать финансы, сама при этом оставаясь в этой же сфере. То есть здесь имели место заблуждение, претенциозность, стремления и отсутствие внимания там, где я не хотел бы этого видеть.
Но сейчас я сам занял по Джоджо супердлинную позицию, по сути, допустил ту же ошибку: потеря ликвидности, стремление к равновесию, неприятие волатильности, привязанность к конкретной статической ситуации, от чего предостерегал даже Будда. И в такой опасной ситуации моя предполагаемая партнерша по проекту совместной жизни, что также было своего рода венчурным капиталом, не попала в цену реализации. И ушла со своим опционом дальше. Вообще от этих финансовых метафор меня воротит, но они возникают у меня в голове, и кажется, я не могу это остановить. Нет, стоп. Она мне нравилась, я ее хотел. А она меня нет. Вот как на самом деле было.
И чтобы ее вернуть, мне нужно было делать то, что сделало бы ее похожей на меня. Можно выразиться и так. Просто начать сначала, только и всего.
Черт, черт, черт.
Ну, прежде всего нужно быть приветливым. Притвориться перед Джоджо, что я не имею ничего против того, чтобы откатиться на уровень друзей, которые живут в одном районе, заняты в одной сфере и видятся в компании общих знакомых после работы. Это было непросто, но мне под силу.
Потом мне нужно было найти способ изменить привычный ход жизни. Вместо того чтобы финансиализировать ценность, мне нужно добавить ценности финансам. Сначала я не мог этого даже осмыслить. Как можно добавить финансам ценности, когда они только и существуют ради того, чтобы финансиализировать ценность? Иными словами, как это может сильнее касаться денег, когда деньги и так были высшим источником ценности?
Загадка. Коан, ставящий в тупик. То, над чем я размышлял непрерывно, целыми часами и днями.
И я начал смотреть по-новому, приблизительно так: это должно было что-то значить. Финансы или даже сама жизнь — это должно было что-то значить. А тому, что что-то значит, нельзя было назначить цену. Это некая альтернативная форма ценности.
Один из способов добиться того, чтобы ИМС играл мне на руку, — внимательно следить за реальным межприливьем. Конечно, я мог заниматься этим только в Нью-Йорке, потому что необходимо посещать межприливье лично, но, что бы ни происходило в Нью-Йорке, это более-менее отражало ситуацию в других прибрежных городах мира, таких как Гонконг, Шанхай, Сидней, Лондон, Майами и Джакарта. Везде наблюдалось примерно одно и то же: водный стресс, технологические улучшения, правовые споры. Выстоят ли строения или рухнут — было одним из ключевых вопросов, а то и самым главным из всех. С каждым зданием было по-разному, хотя можно было собрать крупные массивы данных и создать алгоритмы, способные довольно точно рассчитать риск в отдельных категориях. Место же для домыслов появлялось лишь в некоторых случаях, поэтому безопаснее, как всегда, было обобщать и рассчитывать процентную вероятность.
Но, чтобы исследовать этот вопрос лично, я мог сесть на «клопа» и пометаться по гавани, наблюдая за зданиями, за тем, как там идут дела, и оценивая их по алгоритмам, предсказывающим их будущее, выискивая несоответствия, которые позволили бы мне играть на спредах лучше других трейдеров. Реальный мир вкладывается в модели, тем самым получая преимущество в состязании, особенно перед теми трейдерами, что торгуют прибрежными фьючерсами из Денвера. Вклады реального мира давали пользу, и я был в этом уверен, потому что сам занимался ими четыре года — и все это время они работали.
В подтверждение этому, к своему удовольствию, я видел, что модели поведения прибрежной собственности, включая мои собственные, попросту ошибались насчет определенных категорий строительства, о чем я поначалу не решался и думать, допуская, будто запутался в своих мыслях, словно после долгих часов, проведенных в баре.
Так вот, пока размышлял над всем этим, скользя по водным путям вокруг безумного города, мне казалось, что у меня уже была возможность инвестировать с выгодой, вложив немного венчурного капитала туда, где он принес бы социальные блага, тем самым побудив Джоджо увидеть во мне другого человека. Пожалуй, я мог определить, какие здания обрушатся с большей долей вероятности, тогда как модели давали всем равные шансы. Я мог и придумать, как их усовершенствовать, как отсрочить их обрушение, чтобы они еще послужили укрытиями для беженцев. В Нью-Йорке жилья не хватало совсем — люди приезжали и пытались здесь жить, будто поддаваясь некой зависимости, какому-то принуждению оставаться здесь, пусть даже «водяными крысами», когда у них была возможность жить лучшей жизнью в любом другом месте. Все было так же, как и во все времена! А значит, была нужда в какой-нибудь жилищной реформе в стиле Джейн Аддамс[194]. Для меня это было слишком трудно, но какие-никакие улучшения в межприливную жизнь я бы внес. Это же моя специализация, с этого я мог начать. Мог попробовать что-то сделать.
Итак, однажды утром я бросил свои экраны, спустился к своему «клопу» и зажужжал сначала к 23-й, а потом направился на запад, к Гудзону. Пора было выйти и взглянуть на реальность своими глазами.
В мидтауне межприливная зона приходилась на старую свалку, и многие здания здесь падали уже поэтому. От 30-й до Канала была зона обрушенных, накренившихся, потрескавшихся, павших блоков. Дом, построенный на песке, не был способен выстоять.
Тем не менее я видел обычные признаки того, что в этих сырых развалинах кто-то жил. Жизнь там, наверное, напоминала более ранние столетия убогих жилищных условий, с обилием плесени и постоянным риском для жизни. Все как всегда, только сырости больше. Но даже в самых злосчастных районах оставались островки успеха, защищенные от воды и полностью пригодные для жизни, зачастую даже более комфортной, чем когда-либо, по крайней мере, некоторые так заявляли. Общества взаимопомощи создавали нечто любопытное, так называемую «новую Венецию»: модную, эстетичную, сексуальную, новую городскую легенду. Некоторые были просто счастливы жить на воде, если это преподносилось как нечто венецианское, где нужно было терпеть проблемы с плесенью, чтобы жить в этом шедевре искусства. Мне и самому это нравилось.
Каждый район, как и всегда, был отдельным мирком со своим особым характером. Одни выглядели прекрасно, другие — задрипанными, третьи оставались заброшенными. Не всегда было понятно, почему тот или иной район выглядит так, как выглядит. Что-то случалось, и здания стояли на месте или обрушивались на те, что с ними соседствовали. Все очень условно, очень изменчиво, очень рискованно.
И вот я медленно приближался к старому району мистера Хёкстера, с юга от рухнувшей высотки. Это была южная часть Гудзон-Ярдс, небольшая бухта, где больше не сохранилось железнодорожных путей и где теперь было мелководье, открытое приливам, которые, как рассказывали, бывали такими мощными, что глубина здесь не уступала той, что в средней части реки. Послужила ли эта «протечка» к острову причиной падения высотки, было неизвестно, но это случилось, и верхняя половина здания теперь принимала на себя волны разбитыми окнами. Упавшая высотка напоминала побитый круизный лайнер, готовящийся целиком уйти на дно.
Многие другие здания также следовали за ним. Мне вновь вспомнились фотографии перекошенных лесов в Арктике, где деревья кренились во все стороны из-за таяния вечномерзлого грунта. Челси, Пенн-Саут, Лондон-Террас — всех их куда-нибудь да косило. Ничего положительного с точки зрения возможностей для инвестирования. Технологии восстановления жилья все время совершенствовались, но возиться со зданиями, стоящими на песке, бессмысленно. Графенированные композиты и алмазное покрытие — средства эффективные, но даже они не способны сдержать обмякший бетон, а действуют скорее как очень прочная пищевая пленка и просто изолируют от воды.
Жужжа по узким каналам между 10-й и 11-й, я уловил взглядом Большой вогнутый квадрат, неподалеку от берега Гудзона. Здесь во время первой волны строительства крытых переходов одна группа инвесторов подвесила меж четырех небоскребов на высоте сорокового этажа торговый центр. Людей это восхищало, но только до тех пор, пока эти четыре небоскреба вдруг не накренились под весом торгового центра внутрь. При этом центр опустился сразу на пять этажей, разрушив все, что было внутри. После этого люди стали гораздо осторожнее, и сейчас Большой вогнутый квадрат висит там, будто незадачливый Стоунхендж, указывая, что нельзя подвешивать слишком тяжелые объекты вне отвесной линии небоскреба. Инженеры затем объявили, что эти высотки строились с расчетом только на то, чтобы выдерживать собственный вес.
Сколько еще могли простоять все эти покосившиеся здания? Кто побеждал в вечной битве человека с морем? Море было всегда одинаковым, а человечество совершенствовалось, но море никогда не отступало. И могло подняться снова. Следовало иметь в виду Третий толчок, пусть крупных сходов льда в Антарктике в последнее время и не наблюдалось, однако в ИМС такая возможность учитывалась. В любом случае, что бы ни ждало уровень моря в будущем, межприливье всегда оставалось под угрозой. Любой, кто на регулярной основе пытался сражаться с морем, не мог отрицать, что в конечном счете оно всегда побеждало и что его победа — лишь вопрос времени. Некоторые из них частенько философствовали об этом в депрессивно-нигилистском ключе. От нас ничего не зависит, мы пашем как проклятые, а потом погибаем, и так далее.
Таким образом, близился час, когда всем слабым зданиям в межприливье понадобился бы серьезный ремонт — если таковой вообще был возможен. Если же нет, то их следовало заменить — если возможно было хотя бы это!
А тем временем здесь жили люди. Признаки этого виднелись повсюду: заменены разбитые окна, развешано белье, на крышах устроены сады. Особенно очевидно это было днем. Ночью же они выключали свет, и здания выглядели заброшенными, кое-где, может быть, оставив горящие свечи, для удобства своих призраков. Но днем все было отчетливо видно. И это, конечно, было неизменно. Жилья на Манхэттене не хватало всегда. И чтобы они держались подальше, мало было просто задрать цены на аренду — они всячески изворачивались и приживались где могли. В затопленном городе было бесконечное множество закоулков и закутков, включая, конечно, алмазные пузыри, защищавшие аэрированные подвалы от приливов. Люди жили, как крысы.
Эту ситуацию, наверно, Джоджо и надеялась поправить своими выгодными инвестициями. Хотя, по сути, это гиблое дело: так можно было стать топологически обратным Сизифом, выкапывающим яму, которая постоянно засыпается, откачивающим подвал за подвалом лишь затем, чтобы их затопило вновь, и так до бесконечности.
Аэрация! Подводная недвижимость! Новый рынок, который нужно наполнить финансами, а потом использовать рычаги и повторить цикл в большем масштабе, как того требует первый закон. Всегда расти. Это значит, что, как только поверхность острова заполнилась до предела, вы сначала тянетесь к небу, а потом, когда достигаете предела и там, начинаете нырять на глубину. Когда подвалы, туннели и станции метро будут аэрированы, люди, несомненно, примутся рыть все более и более глубокие полости, расширяя незримый кальвиноград до литосферы, выкапывая землескребы под стать небоскребам, здания до самого центра Земли. Геотермальное отопление без прибавки к цене! Жилье в самом аду — все это Манхэттен.
Правда, не совсем. Когда плаваешь вокруг заброшенных развалин в Челси, стараясь не смотреть на таящиеся в окнах лица, все равно чувствуешь отчаяние, все равно приходят только пессимистичные мысли. Впрочем, отбросить эти унылые видения несложно — достаточно повернуть «клопа» и зажужжать к большой реке, затем, прибавив скорости, оторваться от воды и полететь вверх и прочь, прочь от израненного города! Улететь!
Так я и сделал. Широченный Гудзон оказался подо мной, его темная поверхность извивалась и колыхалась где-то внизу. И вот они, на двух берегах — Верхний Манхэттен и Хобокен, оба застроенные небоскребами, самыми высокими из всех. Два берега будто бы соревновались, какой из них доминирует, и это в десятилетие, когда появились революционные строительные материалы, которые позволяли возводить небоскребы в три раза выше, чем до этого. И все равно было приятно припрятать миллиард или три в нью-йоркской квартирке где-нибудь повыше, бывать в ней по несколько дней в году и наслаждаться этим величайшим городом мира. В Денвере-то таких видов, какие сейчас открывались передо мной, точно быть не могло!
Я со всплеском опустил «клопа» на воду и направил его к длинному причалу под кластером Клойстер. Вверху, будто видимая часть космического лифта, нависал огромный комплекс супервысоток, каждая по триста с лишним этажей. Вот он в самом деле выглядел так, будто эти высотки пронзали голубой купол неба и исчезали, протянутые до бесконечности. Из-за этого эффекта казалось, будто само небо расположено ниже, чем обычно, подобно бирюзовому куполу какого-нибудь исполинского цирка, держащемуся на четырехзубом столбе.
От входа на пристань тянулась линия протяженностью почти в дюжину лодок, и я остановился рядом с длинной отвесной скалой, выступавшей из воды в этой части острова, и принялся ждать своей очереди. Старое Генри-Гудзон-Парквей давным-давно ушло под воду, а бороздка, которую прорубили в скале, чтобы поддержать это детище Роберта Мозеса[195], теперь также находилась под водой даже во время отлива и вмещала в себя узкий солончак с желто-зеленой поверхностью, поросший кустами, колючками и мелкими деревцами, с выступающими из глубины гнейсовыми образованиями.
Я медленно прожужжал к траве, окаймлявшей солончак, и развернулся вверх по течению. Почувствовал, что «клоп» правым крылом задел дно. Был уже почти прилив. Тихий закуток в устье города, маленький торотеатр[196], овеянный прохладой в тени облака.
Трава в солончаке при таком приливе почти полностью находилась под водой. Это была какая-то морская трава, которая тянулась горизонтально во все стороны, сначала вслед за течением реки, потом против течения под воздействием кильватеров лодок. Многие стебли тянулись параллельно, будто волосы под водой в ванной. На каждом зеленом стебле виднелись желтые штришки, и когда эти стебли, как волосы, качались на волнах, можно было наблюдать за приятными, завораживающими в окружении зелени золотыми блестками. Трава колыхалась и развевалась туда-сюда, зелень и золото, туда-сюда, бульк, бульк, бульк. Очень, очень красиво.
Когда я наблюдал за движением травы, просто созерцая ее в ожидании, пока лодки освободят проход к пристани, мне явилось видение. Сатори, эпифания — и если бы мне сказали, что у меня в тот момент из головы вырывались языки пламени, я бы ничуть не удивился. Зацикленные на Библии люди точно так же описывали чувство, когда их посещала та или иная идея. К счастью, рядом не оказалось никого, кто бы услышал, как я несу околесицу, или прервал ход моих мыслей и вынудил обо всем забыть. Нет, видение у меня было, и я прочувствовал его полностью. Забыть его я уже не мог. И просто смотрел, как трава колышется в воде, и пытался зафиксировать в уме завораживающую картину, что открывалась за бортом «клопа». Это действительно было очень красиво.
— О, спасибо! — сказал я докмейстеру, когда он жестом указал мне на пристань. — Меня как раз мысль посетила!
— Поздравляю.
Я поднялся по широченным ступенькам к площади, окружавшей Клойстерманстер, высочайший из четырех супернебоскребов, стоявших на вершине холма. Манстер был построен в форме колонны Барейса, то есть нижняя и верхняя его части — полукруглые и развернутые по отношению друг к другу на 180 градусов. Благодаря такой конфигурации все наружные поверхности здания изгибались очень изящно. Остальные высотки в кластере также имели форму колонн Барейса, причем таким образом, что если сложить любые два соседних небоскреба вместе, то их полукруги подходили друг другу. Эта особенность еще сильнее подчеркивала изящность этих протянутых к небу изгибов. Я пересек площадь, задрав голову, будто турист, предаваясь архитектурному восторгу, который к тому времени и так меня переполнял. Все вокруг казалось неимоверно огромным.
В Мюнстере я за несколько поездок на скоростных лифтах добрался до 301-го, самого верхнего этажа, где у Гектора Рамиреса был офис, если так можно было назвать помещение, занимавшее целый этаж такого большого здания. Лофт? Единое пространство в форме полукруга, размером примерно с остров Блок[197], со всех сторон окруженное стеклянными стенами.
— Франклин Гэрр.
— Маэстро. Спасибо, что согласились со мной встретиться.
— На здоровье, парень.
Он не заставил величественных видов, открывавшихся с его высоты, мебелью. Вокруг шахты лифта располагалось несколько кубиклов по грудь высотой и еще несколько столов, но в остальном это было открытое пространство, которое простиралось от изогнутых стеклянных стен на юге до ровных на севере. И эти стеклянные стены оказались до того прозрачны, что даже не верилось, что они там имелись. Мир был как на ладони.
На юге аптаун представлял собой лес сверхнебоскребов, которые были лишь немногим ниже, чем в кластере Клойстер, и каждый являл свою собственную гериевскую красоту. Слева от них находились Бронкс, Куинс, Бруклин — все три боро теперь были просто бухтами, усеянными зданиями, и первым настоящим участком суши, видимым отсюда, был район Бруклин-Хайтс, увенчанный собственным рядом сверхнебоскребов. Только с такого расстояния можно было увидеть, насколько высокими были те новые здания, а они в самом деле были неимоверно высоки. При этом вокруг со всех сторон сверкала вода, усеянная затопленными зданиями и мостами, кораблями и их кильватерами.
Справа то же самое, только Гудзон чище и шире, чем мелководная Ист-Ривер, — просторная голубая дорожка, переполненная водным транспортом, но без разрушенных крыш, пересекаемая лишь мостом Джорджа Вашингтона и Веррацано-Нарроусом. Еще один горизонт в форме драконьей спины образовывал Хобокен, преграждая вид на огромную бухту, где находился Мидоулендс, тогда как на юге виднелись толстые высотки Статен-Айленда. На севере был север — там великую реку заволакивало непроглядной дымкой. На север всегда можно было уехать, но делать этого никто не желал. Если кто-то в самом деле собирался покинуть город, он поднимался вверх — даже над этим офисом, знал я, у Гектора был привязан дирижабль: небольшая небесная деревня по типу «Двадцати одного воздушного шара»[198]. Он мог в любую минуту умчаться в небеса и иногда действительно так и поступал.
Сейчас он, казалось, был рад меня видеть. Я-то уж точно был этому рад. Шеф, учитель, наставник, советник — за эти годы меня окружало много подобных людей, но Гектор был первым, кто сочетал в себе все эти роли и стал наиважнейшим из них всех. Когда я был еще слишком молод, чтобы понимать, насколько мне повезло, я проходил у него стажировку. Тогда я только выпустился из Гарвадской школы бизнеса, и он научил меня многим вещам, но самое главное — мастерству обмена социальными бондами. С тех пор я только прорабатывал эти уроки, совершенствуя свои навыки, а сейчас они и вовсе должны были стать ключевыми для выживания при межприливном обвале.
— Момент скоро наступит, — сказал я, обводя рукой акватрополис внизу. Мидтаун загораживал нам даунтаун, но он понимал, о чем я, и огромную ширь Гудзона ожидала судьба Нижнего Манхэттена. Он должен был приобрести такой же вид.
— Я думал, технологии развиваются хорошо, — сказал Гектор, показывая, что понимает, что я имел в виду.
— Так и есть, — заверил я, — но недостаточно быстро. Океан не победить. А труднее всего с ним бороться, как оказывается, именно в межприливье. Прилив за приливом, волна за волной — этого ничто не выдерживает, по крайней мере на протяжении большого периода.
— Значит, есть смысл его сократить, — заметил он.
— Да. Насколько мы знаем. Но я думаю о том, что будет после.
— Отступление в более возвышенные районы? — Он обвел пейзаж рукой.
— Разумеется. По пути наименьшего сопротивления. В Денвер. Но где-то станет по-другому, и здесь в том числе. Существует миф об этом месте. Люди все равно будут сюда приезжать. Им все равно, что здесь все обречено. Они просто хотят сюда.
Пока я говорил, он кивал. Сам он приехал в Нью-Йорк из Венесуэлы — как рассказывал, чувствуя некое притяжение. Был «водной крысой» с медяками в кармане — и вот где он теперь.
— И что?
— И то, что существует комбинация новых технологий, которую можно назвать травостроением. Некоторые из этих технологий пришли из аквакультуры. Здесь вы, по сути, просто перестаете сопротивляться. Поддаетесь течениям, поднимаетесь на приливах и опускаетесь на отливах. Используете прочность графена, липкость новоклея и гибкость искусственной фасции. Нужно поставить столбы в коренной породе, как бы глубоко она ни залегала, закрепить полосы фасции, достаточно длинные, чтобы доставать до поверхности, где вы укладываете плавучую платформу. Сама платформа должна быть размером с обычный манхэттенский квартал.
— То есть жить придется на причале или в плавучем доме.
— Да. И он может частично находиться под водой, как корпус корабля. Потом вы соединяете все платформы, так, чтобы при приливах и отливах они приходили в движение вместе — как морская трава. Где нужно, прикрепите боковые бамперы, как у лодок в тех местах, где они ударяются о пристань. В итоге у вас получается плавучий корпус таких платформ, целый район.
— Но слишком высоких строений там не поставишь.
— Я не был бы настолько уверен. Графенированные композиты на самом деле очень легкие. Благодаря этому и получилось отстроить вот такие небоскребы.
Он кивнул.
— А это возможно?
— Все необходимые технологии уже есть. И довольно скоро весь этот фонд уйдет под воду.
Он продолжал кивать.
— Лонгуй, сынок. Лонгуй.
— Уже, — ответил я.
— А от меня ты чего хочешь?
— Рычага. Мне нужен меценат.
Он рассмеялся.
— Ладно. Я как раз думал, что будет с этим городом дальше. Звучит очень интересно. Можешь на меня рассчитывать.
Вот это уже хорошо. Очень хорошо. И, выводя «клопа» обратно в реку, чтобы позволить ему дрейфовать по течению в сторону мидтауна, я все еще напряженно думал об этом. Проблема оставалась здесь и сейчас и заключалась в том, что я работал с деривативами в хедж-фонде, а не в архитектурной фирме, разрабатывающей новые направления межприливного строительства. Заниматься этим на своей должности я не мог.
Зато мог это спонсировать.
То есть найти людей, которые будут это спонсировать. Конечно, это было похоже на то, чем я и так занимался изо дня в день, потому что поиск спонсоров очень напоминал поиск хороших ставок. «УотерПрайс» мало работал с венчурным капиталом, но, возможно, зря, а искать позиции для лонга после того, как зашортил, всегда было мудро. Примерно это же я пытался проделать и с Джоджо.
Я задумался: смогу ли я выяснить, что было у нее на уме, или даже попросить у нее помощи в этом деле — что впечатлило бы ее даже сильнее. Если суть действительно заключалась именно в этом. А оно так и было. По крайней мере поначалу. Потом могло стать из разряда «чем быстрее тем лучше», а просьба о помощи — показаться признаком зрелой уязвимости. У меня было ощущение, что ей понравится, и мне не терпелось рассказать ей об этом.
Так что, когда «клоп» продрейфовал в мидтаун, я встал на Причале 57 и вошел в тот бар, где мы с ней познакомились. Снова была пятница, перед самым закатом — и она была там, всенепременно. Ну а как же? Были там и все те же ребята — Джон, Евгения, Рэй, Аманда. Все дружелюбно меня поприветствовали, и Джоджо в том числе, словно между нами ничего и не происходило. К тому же аналогичная ситуация у меня сложилась и с Амандой, поэтому наверняка отстранение от меня самой Джоджо не казалось странным — она держалась так отстраненно-дружелюбно, будто бы в стороне. Черт возьми!
Инки налил мне выпить и взглядом спросил меня как раз об этой проблеме, но я просто закатил глаза, показывая, что ничего хорошего тут нет и я расскажу об этом позже, а потом вернулся к своей компании. Было начало декабря, закат; веяло прохладой, река спешно и решительно несла свои воды к проливу Нарроус. Внутри бара группа играла спейс-блюз, пытаясь сделать подходящий саундтрек к пейзажу. За нашим столом велись привычные беседы, и меня это ставило в тупик: эти ребята, мои приятели, были полными придурками, но Джоджо получала удовольствие от их компании и в день нашего знакомства, и сейчас. Мы оба хорошо сюда вливались, но что это могло значить? У меня по спине пробежал холодок: а вдруг она сказала, что мне не хватает альтруизма, который ей так нравится в людях? Сказала, лишь чтобы скрыть нечто более фундаментальное, чем… ну, более фундаментальное, чем фундаментальные философские системы. Но выяснить это невозможно. Наверное, легче смириться с тем, что ей не нравятся мои ценности, чем перенести признание о том, что ей не нравится, как я пахну или как занимаюсь любовью. Но как раз последнее ей вроде бы нравилось. В общем, все было очень странно.
Я пытался игнорировать этот водоворот мыслей у себя в голове, а потом мы оказались рядом. Мы стояли бок о бок, и она спросила:
— Как прошел день?
— Хорошо, — ответил я. — Было много интересного. Пообщался со своим старым наставником из «Мюнструозности». Поговорили с ним о том, чтобы предпринять что-то и не дать жилому фонду рухнуть. Ну, знаешь, это связано с венчурным капиталом, типа того, о чем ты рассказывала.
Она посмотрела на меня с некоторым любопытством, и я постарался усмотреть в этом какую-то надежду. Но старался не отвлечься на кристальный блеск ее карих глаз, прекрасных глаз женщины, в которую я так сильно влюблен. Что было практически невозможно, и я лишь проглотил ком, вставший у меня в горле.
— Что ты задумал? — спросила она.
— Ну, я посчитал, что раз в межприливье нет коренной породы, то там нельзя построить ничего, что потом точно бы долго простояло.
— И решил поставить на них крест.
— Нет, вообще-то я говорил с Гектором о том, чтобы закрепить там так называемые «плавучие районы». Взять блоки по типу кораблей-городов и присоединить их к коренной породе, как бы глубоко она ни находилась, и тогда приливы-отливы уже не так страшны.
— А-а, — протянула она удивленно. — Классная идея!
— Вот и я так думаю.
— Классная, — повторила она, а потом слегка сдвинула брови: — Так тебя теперь интересует венчурный капитал?
— Ну, это только мысли. Там будет что лонговать после шорта. В этом ты была права.
— Да, это должно быть интересно. Ты молодец.
Итак. Немного надежды привязать к эмоции коренной породы, скрытой на глубине под водой. Эмоции моего неодолимого желания иметь эту женщину. Привязать к этой эмоции, пусть на поверхности закачается маленький буй надежды. А попозже вернуться и посмотреть, что еще туда можно привязать. Джоджо теперь не казалась холодной. Но и не была слишком рада моему внезапному интересу к недвижимости. Хотя и явного недовольства не выказывала. Может быть, ей было приятно; может, даже она одобряла. Обдумывала. Слегка улыбалась глазами. Когда-то один фотограф так мне и сказал: улыбайся глазами. Я тогда не понял, что он от меня хотел. А сейчас, возможно, видел это перед собой. Возможно. То, как она на меня смотрела… нет, я не понимал до конца. Честно сказать, я не понимал, о чем она сейчас думала. Совсем не понимал.
Когда впервые открылся Радио-сити[199], в воздух там закачивали некоторое количество озона, рассчитывая, что это сделает людей счастливее. Застройщик, Сэмуэл Ротафел, хотел, чтобы это был веселящий газ, но не смог добиться разрешения городских властей.
«Управление активами Робин Гуда» начало с того, что проанализировало двадцать наиболее успешных хедж-фондов и создало алгоритм, сочетавший все их самые успешные стратегии, а потом стало предлагать свои услуги микроинвесторам из прекариата[200] и добилось в этом широкого успеха.
Старая гостиница «Уолдорф-Астория», которую снесли, чтобы освободить место для Эмпайр-стейт-билдинг, была брошена в Атлантический океан в пяти милях от Сэнди-Хук.
Мы прозябали в Нью-Йорке, пока он не стал нам таким родным, что казалось неправильным его покидать. Но потом чем больше мы его изучали, тем более ужасным и гротескным он нам представлялся.
— Джефф, ты не спишь?
— Не знаю. Не сплю?
— Похоже, не спишь. Это хорошо.
— Где мы?
— Все в той же комнате. Тебе нездоровилось.
— В какой комнате?
— Да все в этом грузовом контейнере, где нас кто-то запер. Возможно, на глубине, потому что звуки иногда такие, что, думаю, мы под водой.
— Если мы под водой, то никак не можем сказать этого наверняка. Как рынок, никак не можем вернуться к прежнему состоянию, поэтому если ты утонул — то утонул насовсем. Тогда остается уйти в дефолт, и все.
— Я бы так и сделал, если бы мог, но нас заперли здесь.
— Теперь припоминаю. Ты как?
— Что?
— Ты как, спрашиваю?
— Я? Я нормально, нормально. Мог бы чувствовать себя и лучше, но мне далеко не так плохо, как тебе. Ты-то конкретно прихворнул.
— Я и сейчас себя дерьмово чувствую.
— Да, печально слышать, но ты хотя бы можешь говорить. А то уже некоторое время не мог. Было страшновато.
— Что случилось?
— Что случилось? А, с тобой? Я написал записки на тарелках и отправил им, когда они забрали посуду через проем. Тогда тебе к еде стали подкладывать таблетки, и я их тебе давал. Потом я как-то очень крепко уснул — думаю, это они нас накачали снотворным и спустились сюда. Или чтобы забрать тебя. Не знаю, но, когда я проснулся снова, ты спал уже спокойнее. И вот что теперь, сам видишь.
— И чувствую себя дерьмово.
— Но говорить-то можешь.
— Только не хочу.
Матт не знает, что на это ответить. Он садится у кровати друга, тянется к нему и берет Джеффа за руку.
— Тебе лучше поговорить. Это полезно.
— Не слишком. — Джефф внимательно смотрит на друга. — Говори сам. Я устал разговаривать, больше не могу.
— Не верю.
— А ты поверь. Расскажи какую-нибудь историю.
— Я? Я не знаю никаких историй. Это ты у нас их рассказываешь, а не я.
— Теперь уже нет. Расскажи мне о себе.
— Мне нечего рассказывать.
— Неправда. Расскажи, как мы познакомились. Я уже не помню, это давно было. Я помню только, будто мы были знакомы всегда. Что было до того, я забыл.
— Ну, ты тогда был моложе меня. Это я помню, да. Я тогда проработал в «Адирондаке» год или два и подумывал уйти. Там было скучно. Как-то раз я сидел в кафе, а ты был в конце стола, один, ел и читал с планшета. Я подошел и сел напротив тебя, не знаю зачем, и представился. Ты почему-то показался интересным. Сказал, что занимаешься всякими системами, но, когда мы разговорились, я понял, что ты еще и кодер. Помню, я спросил, где твоя команда, а ты сказал, что ты их уже бесишь, и твои идеи их тоже бесят, и на этом все. Я ответил, что твои идеи мне нравятся, и на тот момент это была правда. С этого все и началось. Потом нас наняли шифровать скрытые пулы. Помнишь?
— Нет.
— Очень жаль. Славное было время.
— Может, потом вспомню.
— Надеюсь. Мы здорово работали, а потом — не знаю уж, как это случилось, — я узнал, что тебе негде жить и ты спишь у себя в машине.
— Передвижной дом.
— Да, так ты ее называл. Очень маленький передвижной дом. А я тогда сам искал новое жилье, и мы переехали в ту квартиру в Хобокене, помнишь?
— Еще бы, такое забудешь.
— Ну ты же забыл свою первую работу, так что мало ли. В общем, там мы…
— Так вот как мы поняли, что мы под водой! Потому что там было так же.
— Может быть. То есть да, было. Тогда в Мидоулендс только появлялась подводная недвижимость, и снять там какое-никакое жилье мы могли себе позволить. Тогда-то мы и начали работать на опережение, чтобы это приносило нам такую же выгоду, как и Винсону. К тому времени он уже был сам по себе.
— Он всегда был говнюком.
— Да, это тоже правда. И мы чувствовали, будто просто работаем на него, занимаясь всякой сомнительной хренью. Скорее всего, если бы Комиссия как-нибудь смогла это вычислить, то под удар попали бы мы. Ребятам в Олбане вряд ли понравилось бы, узнай они о нашем существовании.
— А это было вполне реально.
— Да, и вполне легко. Но потом мы узнали, что этим и так уже все занимались, а сами мы опоздали на эту гонку вооружений, в которой никто не мог победить. Так что между торговлей на опережение и обычной торговлей не было никакой разницы. Мы уехали из Олбана, прежде чем нас сделали бы козлами отпущения. И начали слоняться то тут, то там. Тогда все стало немного неопределенно. Нам нужно было что-то другое, чтобы добиться выгодного положения.
— А мы этого хотели?
— Не знаю. Все наши клиенты хотели.
— Это не одно и то же.
— Знаю.
— Я больше не хочу на них работать.
— Знаю. Но от этого у нас были проблемы, знаешь ли.
— В смысле?
— Ну, вот где взять еду? Еду и жилье? Это нам нужно, а оно требует денег, а чтобы их иметь, надо работать.
— Я не говорю, что не надо. Я говорю: не на них.
— Согласен, но мы уже так пробовали.
— Нам нужно работать на себя.
— Да, и они тоже так делают. То есть мы так, скорее всего, закончим, как они.
— Тогда на всех. Надо работать на всех.
Матт довольно кивает. Ему удалось разговорить друга. Наверное, помогли таблетки. Наверное, худшее было позади и силы к нему приливали.
— Но как? — спрашивает Матт, поддерживая разговор.
Однако реку вспять не повернешь.
— Я откуда знаю? Я попытался, и сам видишь, что из этого получилось. Просто я пытался сделать это прямо. Но я человек идеи, это ты у нас координатор. Разве не так у нас всегда было? У меня появлялась безумная идея, а ты потом придумывал, как ее воплотить.
— Ну, не знаю.
— Да все ты знаешь. Вот смотри, у меня были кое-какие правки. Я пытался врезаться в систему и внести их напрямую. Может, это и было глупо. Да точно, глупо. Это привело нас сюда, как я думаю, и они все равно могли в любой момент вернуть как было. Так что это никогда бы не сработало. Наверное, тогда у меня крыша немного поехала.
Матт вздыхает.
— Я знаю, — говорит Джефф. — Но ты мне лучше расскажи, как надо. Расскажи, как это можно сделать! Мы ведь не единственные, кому эти правки нужны. Они нужны всем.
Матт не знает, что сказать, но сказать что-то нужно — чтобы Джефф не умолк. И говорит:
— Джефф, ты сейчас говоришь о законах. И это не просто правки, это как новые законы. Законы издают законодатели. Которых мы избираем. Но компании, сам знаешь, оплачивают их выборы, содействуют им. Будущие законодатели говорят, что работают ради нас, но, едва получают свои должности, начинают работать на те компании. И так происходит уже давно. Они представляют компании и работают ради компаний.
— А как же народ?
— Можно верить: если ты проголосуешь за законодателей, значит, они будут работать на тебя. И голосовать дальше. А можно признать, что это не работает, и не ходить на выборы. Что тоже не поможет.
— Так, ладно, именно поэтому я и пытался хакнуть эти законы!
— Знаю.
— Расскажи лучше, как нам это сделать!
— Я думаю. Думаю, нам стоит попробовать совершить единовременный захват существующих законодательных органов и принять пакет законов, которые вернут власть народу.
— Единовременный захват? Это как, типа революции? Ты хочешь сказать, нам нужна революция?
— Да нет.
— Нет? А как по мне, очень похоже.
— Но — нет. В смысле, и да, и нет.
— Ну спасибо, прояснил!
— Я имею в виду, если ты в рамках существующего законодательства проголосуешь за конгрессменов, которые реально примут законы, ставящие народ во главу законотворчества, и президент их подпишет, Верховный суд одобрит, а армия обеспечит соблюдение, то… я хочу сказать, это же революция?
Джефф долго молчит. А потом, наконец, отвечает:
— Да. Это революция.
— Но она же в рамках закона!
— И так даже лучше, верно?
— Да, разумеется.
— Но как ты соберешь такой конгресс и где возьмешь такого президента?
— Это политика. Нужно обещать лучшее и выдвинуть кандидатов, которые будут делать, что ты им скажешь.
— Это должны быть демократы, потому что третьи партии всегда проигрывают. Нужно просто уделать основных конкурентов — в Америке так всегда происходит.
— Ладно, так даже лучше. Пусть будет уже существующая партия. Нужно просто победить.
— Это же политика, сам сказал.
— Ну да.
— Боже, неудивительно, что я пытался хакнуть систему! Ведь то, что предлагаешь, полная хрень!
— Ну, это хотя бы законно. Если сработает, то сработает.
— Спасибо тебе за эту мудрость. Я вот думаю, великие мудрости все такие тавтологичные или нет? Есть опасение, что все. Но нет. Нет, Матт. Подумай-ка лучше. Это твое предложение вообще не вариант. Ну, то есть люди пытаются этого добиться триста лет, но положение становится все хуже и хуже.
— Были подъемы и спады. Был прогресс.
— И вот к чему мы пришли.
— Ну да, что есть, то есть.
— Так что придумай-ка что-нибудь посвежее.
— Я пытаюсь!
Джефф снова замолкает. Такие долгие разговоры требуют от него больших усилий — бо́льших, чем он был способен приложить, и теперь он выглядел уставшим. До изнеможения. Не в силах выносить то, что происходило в мире.
Через некоторое время Матт спрашивает:
— Джефф? Ты не спишь?
Джефф поднимается:
— Не знаю. Очень устал.
— Голодный?
— Не знаю.
— У меня есть крекеры.
— Не хочу. — Долгая пауза; возможно, Джефф плачет. Плачет или спит — а может, и то и другое. Наконец, он снова приподнимается:
— Расскажи мне какую-нибудь историю. Я же просил тебя рассказать историю.
— Я ведь ее рассказывал.
— Расскажи такую, в которую я смогу поверить.
— Это сложнее. Но ладно… В общем, давным-давно за морем существовало место, где люди пытались создать общество, которое было бы полезным для всех и для каждого.
— Утопия?
— Нью-Йорк. Там все были равны. Мужчины, женщины, дети и те, кого ты и не знал бы, к кому отнести. Всех цветов кожи, неважно, кто откуда туда приехал. В этом новом городе все начиналось заново, и люди были просто людьми, то есть равными, и всегда относились друг к другу с уважением. Это был хороший город. Всем там нравилось жить. Люди видели, что это очень красивое место, совершенно невероятная гавань, где с востока на запад тянулась просто череда красот, а звери, птицы и рыба обитали здесь в таком изобилии, что, когда по небу пролетала птичья стая, она заслоняла солнце и становилось темно, а когда рыба шла в реки на нерест, эти реки можно было пересечь шагом, ступая по ним. И все в таком роде. Звери носились миллионами особей. Лес покрывал все и вся. Озера и реки — на загляденье. Горы — за гранью воображения. Жить на такой земле было настоящим даром.
— Почему же там никто не жил раньше? — спрашивает Джефф сквозь сон.
— Ну, это уже другая история. На самом деле, я тебе скажу, люди там уже жили, но, увы, у них не было иммунитета к болезням, которые принесли с собой новые люди, и большинство из них умерло. А выжившие примкнули к этому обществу и научили новоприбывших заботиться о земле так, чтобы та всегда оставалась здоровой. Вот о чем эта история, что я тебе сейчас рассказываю. Нужно было знать каждый камешек, каждого зверя, птицу и рыбу. Нужно было любить эту землю так, как любишь свою мать, а если ты не любишь мать, то как своего ребенка или самого себя. Потому что земля — это ты сам. Нужно было знать себя полностью, так хорошо, чтобы ничто не осталось недопонятым и всему уделялось должное внимание. Каждый отдельный элемент этой земли, вплоть до самой коренной породы, был гражданином совместно созданного общества. Все имели правовой статус, все достойно жили и имели все, что было нужно для полного благополучия. Вот как это было. Слышишь, Джефф? Джефф… Ну, конец, в общем.
Потому что Джефф уже лежит и мирно похрапывает. История помогла ему уснуть. Как колыбельная песня. Или детская сказка.
И тогда, раз Джефф уже спит, а что-то в этой сказке тронуло душу, Матт закрывает руками лицо и начинает плакать.
Будучи свободным штатом, Нью-Йорк, вероятно, достигнет высот подлинного величия.
Коренную породу в этом регионе составляют преимущественно гнейсы и сланцы. Также широко распространены ледниковые отложения. Среди обнаруживаемых минералов встречаются гранат, берилл, турмалин, яшма, мусковит, циркон, хризоберилл, агат, малахит, опал, кварц, а также серебро и золото.
Стефан и Роберто вели себя смирно и даже терзались тревогой в день, когда сели на буксир с Владе и его подругой Айдельбе. Мистера Хёкстера они взяли с собой, и это оказалось удачным решением, потому что так ребятам приходилось за ним ухаживать. А без него им было бы нечего делать, а суть их экспедиций всегда заключалась в том, чтобы что-то делать. Однако в этот раз от них ничего не зависело. А ставки были весьма высоки. Вот беспокойство и возникало само собой.
Айдельба забрала их на Аквакультурном причале, что на 26-й улице возле пристани «Скайлайн», и, когда ее буксир прогрохотал к ним, мальчики изумленно переглянулись: судно оказалось огромным. Такого они и представить себе не могли. Оно было большим не как контейнерное судно, а как целый город длиной с целый причал, то есть в семьдесят футов, и высотой примерно этажа в три в мостике, с широким гакабортом и прямоугольной кормой.
— Вау, — проговорил мистер Хёкстер, глядя на него. — Карусельный буксир. Еще и называется «Сизиф»! Вот это круто!
Айдельба вместе с одним из членов экипажа открыла проход в боковой стороне корпуса и опустила лестницу. Мальчики помогли мистеру Хёкстеру забраться по ней сначала на борт, а потом подняться по узким ступенькам к мостику. В экипаже Айдельбы, похоже, оказался всего один человек — мужчина, кивнувший им из-за штурвала, установленного на широкой панели посреди крупного изогнутого окна. В рулевой рубке. Ист-Ривер с такой высоты выглядел поразительно.
Когда они отчалили, Владе поднялся вместе с Айдельбой, и лоцман, худощавый темнокожий мужчина по имени Табо, нажал на дроссель, и буксир двинулся вверх по реке. Отлив никак не влиял на этого зверя — мощи в нем было более чем достаточно, чтобы идти против течения на скорости. А учитывая, каким он был тяжелым и приземистым, скорость была поистине поразительной.
— Такую крошку не спрячешь, — заметил Владе, увидев лица мальчишек. — Нам придется просто стоять и бросаться в глаза.
— В Бронксе постоянно кто-то копается, — сказала Айдельба. — Мы ни у кого не вызовем любопытства.
— А у нас есть разрешение? — спросил мистер Хёкстер.
— На что?
— На то, чтобы копать дно в Бронксе. Разве это не требует разрешения городских властей?
— Да, конечно. Требует. Но мое разрешение действует по всему городу, поэтому если кто спросит, то у нас все нормально. Но, по правде сказать, спрашивать никто не будет. У речной полиции и без того хватает забот.
— И не только у речной, — добавил Владе.
Айдельба и Табо усмехнулись. Мальчики перестали думать о том, чтобы оставаться незамеченными, и понемногу успокоились. Айдельба позвала их на главную палубу, чтобы они там осмотрелись. Мистер Хёкстер сказал, что не против, если его оставят на мостике, и ребята сбежали по ступенькам и стали носиться по палубе, выглядывая на воду со всех сторон, но особенно сзади, с широкой кормы, за которой буквой «V» тянулась кильватерная струя. От работы мощного двигателя вибрировала палуба, а ветер здорово пробирал, особенно если пробежать вперед, наклониться над носом судна и глядеть на сине-бурую волну впереди.
— Это самая мощная штука, на которой мы бывали, — сказал Роберто. — Почувствуй, какой мотор! Глянь на волну перед носом! Да мы сильнее этой реки!
— Надеюсь, мы сегодня что-нибудь найдем, — сказал Стефан.
— Наверняка. Сигнал был сильный, и мы находились прямо над ним. В этом никаких сомнений.
— Ну, — возразил Стефан, — вообще-то сомнения были.
Роберто не стал с этим соглашаться, а лишь затряс головой, будто собака.
— Нашли! Были прямо над ним!
— Надеюсь, что так.
Когда буксир приблизился к их бую, мальчики заметили его на поверхности и указали на него стоявшим на мостике взрослым. Буксир резко затормозил и накренился так, что нос стал заметно ближе к воде. После этого он стал двигаться уже как обычное судно.
— Наш буй никак не удержит такого зверя, — указал Стефан.
— Точно, — согласился Роберто.
Когда буксир подошел к бую, Табо спустился и нажал на большую кнопку, очевидно сбрасывающую якорь. Тот, похоже, сам по себе был той еще громадиной, потому что, когда он ударился о дно, нос поднялся почти так высоко, как задирался обычно на полном ходу. Когда приглушенный лязг якорной цепи прекратился, Табо помахал Айдельбе, наблюдавшей с мостика.
— А что, если якорь там застрянет? — спросил Роберто у Табо.
Тот покачал головой:
— Она осматривает дно с помощью сонара. И выбирает ему хорошее место. С этим редко бывают трудности.
«Сизиф» немного отнесло отливом, а потом он остановился — значит, якорь встал на место. Айдельба выключила двигатель, и они свободно закачались, стоя на якоре.
— Ух, вот бы сейчас еще разок туда нырнуть! — воскликнул Роберто.
— Ни в коем случае, — отрезал Стефан. — От этого нет толку.
— Скоро увидим, что там у вас, — пообещал Табо.
Айдельба, Владе и мистер Хёкстер спустились на палубу, и Владе помог Айдельбе и Табо развернуть шланг. Роберто и Стефан стали относить сегменты шланга к корме и крепить их к длинной «змее», которая там собиралась. В диаметре шланг достигал футов четырех, а конец его представлял собой гигантскую стальную пасть с когтями, похожими на кончики ледорубов, загнутые по ее окружности, будто отметки на компасной розе. Когда было готово примерно тридцать футов шланга, Табо прикрепил его конец к тросу и подтянул к подъемнику. Мальчики помогли прокрутить подъемник, пока его рычаг вместе с концом шланга не оказался над водой. Затем Айдельба, нажав на еще одну толстую кнопку, опустил конец вниз, и тот вместе с тросом исчез в темной воде.
— Так, смотрите-ка, — сказал Владе мальчикам.
Айдельба и мистер Хёкстер следили за панелью, где работало сразу три экрана. Шланг и трос на всех трех походили на падающую на дно змею, их контуры были четкими на изображениях сонара и радара и размытыми в свете подводных фонарей, которые Айдельба опустила на других тросах с катушек, подвешенных за бортом.
— Это ваш колокол? — спросила Айдельба, указывая на конический объект на дне.
— Наверное, — ответил Роберто, приглядываясь. — Кажется, мы оставили его там, когда Владе меня вытащил.
Айдельба мрачно покачала головой.
— Да вы сумасшедшие, ребята, — сказала она. — Я удивлена, что вы вообще живы.
Роберто и Стефан неуверенно усмехнулись. Айдельбе явно не было смешно, а мистер Хёкстер смотрел на них с беспокойством. Зато сейчас, на ветру и в свете солнца, он выглядел так, каким был, наверное, годы назад.
— Мы уберем эту смертельную ловушку с дороги и отсосем грунт, — объявила Айдельба.
Они с Табо управляли оборудованием дистанционно, и хотя там было темно, они действовали так, будто видели все если не идеально, то как минимум достаточно, чтобы делать все, что им нужно. Владе помогал им, следя за сонаром и радаром, явно чувствуя себя уверенно с этими устройствами. Роберто и Стефан переглядывались друг с другом, чувствуя, что оказались «далеко за пределами своей лиги», хотя и оставались еще в своей стихии. Как делались такие вещи? — вот о чем им хотелось побольше разузнать. Мистер Хёкстер наклонялся к ним, опираясь на их плечи, и расспрашивал о том, что они видели внизу. Также он рассказывал, что видел сам, и хотя ребята сомневались в его толкованиях, было все равно здорово. Мистер Хёкстер, несомненно, включился в процесс, почувствовал себя членом команды.
С помощью одного из крючков на конце шланга Айдельба подняла колокол с того места, где Роберто, как выразился старик, едва не вырыл себе подводную могилу. Отставив колокол далеко в сторону, она вернулась точно к красной отметке, которую Роберто оставил на асфальте. В монохромной мгле она выглядела призрачно-серой, но это не помешало крюкам впиться в асфальт вокруг ямки. Затем Табо щелкнул переключателем, и буры заработали так, что их громыхание отдавалось у ребят в печенках. Стефан и Роберто изумленно переглянулись.
— Вот что нам было нужно, — заметил Стефан.
— Точно, — согласился Роберто. — Подумать только: мы хотели делать все это киркой.
— Киркой, которую нельзя было даже поднять над головой, не опрокинув колокол!
— Да, знаю. Это бред.
— О чем я тебе и говорил.
Роберто состроил гримасу сожаления и потер экран сонара, словно от этого изображение темного дна, теперь еще и заслоненное мельтешащим в воде мусором, стало бы четче.
— Джентльмены, — заявила Айдельба, — сейчас мы высосем все, что там есть. Целью я назначаю металл, который вы нашли и который мой металлодетектор тоже показывает, так что вы молодцы. Когда я включу отсос, будет очень шумно, а то, что он затянет, мы потом отсеем. Но слышать друг друга мы не сможем, поэтому, если увидите, как что-нибудь вышло на палубу, помашите, чтобы я вас увидела.
Она перешла на крик, потому что теперь шум заработавшего двигателя, доносившийся из рубки под мостиком, значительно усилился. Казалось, весь буксир только и состоял из этой машины, что грохотала под палубой. Пылесос из ада! Чтобы разговаривать, теперь нужно было кричать друг другу в уши, но большинство только прижимало к ушам ладони и общаться не собиралось. Табо залез в шкафчик и достал на всех пластиковые беруши. Искатели кладов заткнули уши, и стало заметно тише, но теперь они могли лишь махать друг другу руками.
Ребята стояли с Владе и мистером Хёкстером у верхнего конца шланга, а когда шланг начал извергать ил с грязью в большой ящик на палубе, склонились над ним и принялись наблюдать за темной жижей. Воздух наполнила знакомая вонь, один из запахов города, в наихудшем своем проявлении. Все сморщили носы, но продолжили наблюдать. Грязь вытекала через большую решетку в ящике и попадала в желоб в палубе, куда через шланги поступала также вода, и все это проходило по желобу к корме, после чего выливалось сквозь другую решетку обратно в реку. Владе натянул резиновые перчатки до самых локтей, затем надел респиратор и принялся копаться в грязи. Создавалось стойкое впечатление, что это занятие ему привычно.
Пока продолжалось всасывание, позади буксира разливалось пятно черной грязи. Всюду стояла аноксичная вонь. Спустя примерно десять минут Айдельба передвинула рычаг, и шум прекратился. Табо и Владе отсоединили последнюю секцию шланга и покопались внутри него. Они вынимали оттуда ошметки бог знает чего, выкладывали под шланги, выходящие к желобу на палубе, проверяли, не оставалось ли там чего после того, как с этих ошметков смывалась грязь, а потом аккуратно выкидывали их за борт. Обычно это оказывались куски бетона или асфальта, иногда отсыревшая древесина, которую они осматривали несколько внимательнее; обломки камней, какой-то керамики. Даже козий рог, меховое тельце то ли енота, то ли скунса, гигантские раковины моллюсков, большая уцелевшая бутылка, рыболовный багор, утонувшая кукла, множество различных камней.
Когда шланг был прочищен, всасывание продолжилось. Айдельба направила конец шланга ко дну, старик пристально уставился на экран через ее плечо. Трудно было поверить, что он понимал что-то по кляксам, что были там видны, но выглядел он как человек, который знал, на что смотрит. Шум снова стал невыносимым. В ящик полилась грязь, однако ничего интересного в ней не содержалось.
Труба снова засорилась, и ее снова стали чистить вручную. Смывались из нее в основном круглые камни, иногда расколотые, а зачастую имеющие форму гигантских яиц. Когда всасывание отключили, мистер Хёкстер воскликнул:
— Это же ледниковые отложения! Бо́льшая часть Лонг-Айленда состоит из них. Остались здесь с конца ледникового периода. Это значит, что мы, похоже, достигли старого дна реки.
Айдельба кивнула и продолжила ковырять грязь.
— Пока не дойдешь до коренной породы, всегда приходится копаться в этих отложениях. Во всей бухте ничего другого и не найдешь, разве что еще какие-нибудь частицы почвы в грязи под водой. Или отходы и мусор. Но в основном да, ледниковые отложения.
После прочистки они снова включили всасывание, но прежде чем машина снова завыла и заревела, мистер Хёкстер обратился к Айдельбе:
— А вы сможете сказать, когда мы окажемся на глубине, где должен находиться металл?
Она кивнула, и они продолжили.
Еще после двух прочисток они вдруг заметили, что разбирают куски старинной древесины, обтесанные и обструганные, похожие на что-то вроде рангоутов и банок. Все безмолвно переглянулись между собой — высоко вскинутые брови, широко распахнутые глаза. Обломки старого корабля — да, это было похоже на обломки старого корабля. Затем очередное всасывание — теперь к нему приступили с повышенным интересом. Мальчишки бегали и разглядывали каждый ошметок, попадавший в желоб, — камень за камнем, булыжник за булыжником.
Затем, посреди рева насоса, раздался громкий лязг, и все замерло. Что-то сильно ударило о фильтр внутри шланга. Все повынимали из ушей беруши. Табо и Владе отсоединили шланг от ящика и принялись вытаскивать то, что попало в фильтр.
Рядом с решеткой они обнаружили деревянный сундук с изогнутой крышкой, футов двух в длину, обтянутый черными полосками, от которых потемнело примыкающее к ним дерево. Владе попытался поднять его в одиночку, но не смог. К нему присоединился Табо, затем Айдельба, и вместе они затащили его на палубу и с глухим стуком бросили на нее. Стефан и Роберто буквально плясали вокруг взрослых, пытаясь проползти между ними и вдыхая мертвецкую вонь грязной прогнившей древесины. Это был запах сокровища.
Табо взял короткий ломик и посмотрел на Айдельбу. Та посмотрела на мистера Хёкстера. Хёкстер, широко ухмыляясь, кивнул.
— Только аккуратно, — сказал он. — Должно открыться легко.
Так и вышло. Табо вставил ломик между крышкой и стенкой сундука, рядом с металлической пластиной, очевидно, ранее служившей ручкой и замком, но сейчас превратившейся в неопределенный черный нарост. Пара движений, аккуратное нажатие, скрежет. Табо провернул ломик и снова нажал. Крышка со скрипом подалась. В сундуке оказались монеты. Слегка черноватые, слегка зеленоватые, но преимущественно золотые. Золотые монеты.
Все заликовали — бросились плясать вокруг сундука и глухо завывать к небесам. Чудно было видеть, что взрослые в эту минуту ничем не отличались от Стефана и Роберто, что они все еще сохранили в себе эту способность, несмотря на свои годы.
— Сундуков должно быть два, — громко произнес мистер Хёкстер в ответ на взгляд Айдельбы. — Так было указано в манифесте.
— Хорошо, — сказала Айдельба. — Давайте еще покопаем. Наверняка они лежали рядом.
— Да.
И пока мальчишки продолжали скакать и хлопать в ладоши, взрослые снова включили насос. Все засунули себе беруши и начали по новой. Это было какое-то безумие. Стефан и Роберто во все глаза смотрели друг на друга, словно вопрошая: «Ты можешь в это поверить?» Но безумие или нет, во время третьей процедуры всасывания снова раздался лязг, очень явный и характерный. Они отключили насос, отсоединили трубку от ящика, и — ну надо же! — еще один деревянный сундук.
После этого Айдельба, еще сильнее изумляя мальчишек и даже мистера Хёкстера, продолжила копаться дальше. Владе лишь улыбался им, качая головой. Айдельба всегда была сама скрупулезность, говорил его взгляд. Когда она сделала перерыв, чтобы прочистить фильтр, Владе заметил им:
— Она сейчас весь Южный Бронкс высосет, говорю вам. Просто на всякий случай. Мы здесь можем на всю ночь остаться.
Затем стали раздаваться более слабые лязги, и они начали находить черные чаши, ржавые ножи, осколки керамических изделий — все это скатывалось в месиво на дне ящика либо скользило по желобу в палубе. Запах при этом стоял тошнотворный, но на это никто не обращал внимания. Все надели резиновые перчатки и ковырялись в жиже, обмывая находки под шлангами, будто рудоискатели.
Спустя полчаса останки корабля перестали им попадаться. Опять пошли камни, песок и ледниковые отложения — первобытный материал побережья гавани.
Наконец, Айдельба отключила насос и взглянула на старика.
— Что думаете? — прокричала она. К этому времени все успели почти оглохнуть.
— Я думаю, мы достали все, что было нужно! — воскликнул Хёкстер.
— Хорошо, — сказала она. — Поплыли отсюда.
На обратном пути к причалу 26-й все стояли в рубке и возбужденно обсуждали находку. Мистер Хёкстер осмотрел несколько монет и заявил, что они точно такие, какие и должен был перевозить «Гусар», что было совершенно логично. Большинство были покрыты темно-зеленым налетом, но там, где к ним прикасались, проявлялся тусклый золотой цвет, и Хёкстер, почистив несколько монет щеточкой, объявил, что это в основном гинеи, плюс кое-какие образцы других монет. Все они сияли в освещении мостика, будто нечто явившееся из иной вселенной — из вселенной с большей гравитацией. Когда они брали монету в руку, та казалась как минимум вдвое, а скорее даже вчетверо крупнее обычной — их тяжесть была чрезвычайно ощутимой.
— Так чьи они? — спросил Роберто, глядя на Владе.
Владе прочитал его взгляд и улыбнулся:
— Мистера Хёкстера, верно?
— Думаю, да. — Роберто не смог сохранить каменное лицо, и, когда на нем возникло удрученное выражение, все рассмеялись.
— Верно, — подтвердил Стефан. — Это он выяснил, где они лежат.
— Но вы же их нашли, — быстро проговорил старик. — А эти добрые люди их достали. Думаю, таким образом мы имеем целое объединение.
— Для таких случаев есть целая юридическая процедура, — заметила Айдельба, нахмурившись. — Мы иногда применяем ее со своими пляжами. Мы обязаны сообщать об определенных находках, чтобы у нас не отобрали разрешение.
Это заявление никого не обрадовало, в том числе и саму Айдельбу. Стефан и Роберто и вовсе пришли в ужас.
— Они просто все у нас отберут! — заявил Роберто.
Взрослые задумались. Такой исход был явно нежелателен.
— Могу спросить у Шарлотт, — сказал Владе. — Думаю, ей можно доверять и она возьмет нашу сторону.
Мальчики с Хёкстером кивнули. Когда буксир стал снижать скорость, приближаясь к причалу, все задумчиво хмурили брови.
Прежде чем они достигли 26-й, Табо сказал что-то Айдельбе, а та подозвала Владе к экранам.
— Смотри, Табо увидел это, пока мы копали. — Она понажимала на клавиши, и на экране возник скриншот. — Это инфракрасное изображение с одного из тросов, которые мы спустили с трубой, здесь видны горячие участки дна. И посмотрите сюда: там, откуда мы стали копать, было прямоугольное горячее пятно.
— Может, вход в метро? — спросил Владе. — Там-то до сих пор горячо.
— Да, это может быть Сайпресс-стрит, верно? Так по картам. Но здесь горячее, чем обычно в метро, и пятно прямоугольное. По размерам и форме больше похоже на контейнер со старого контейнеровоза. И видишь ли, сонар показывает, что в нескольких кварталах оттуда целая стоянка таких контейнеров, позади старого разгрузочного причала. Мне просто интересно, это контейнер или нет. Вот только в туннеле метро? И такой горячий?
— Может, радиоактивное содержимое?
— Иисусе, надеюсь, что нет.
— У вас на судне нет датчика радиации?
— Нет, черт возьми.
— А зря. Тут в гавани чего только нет, сама же знаешь.
— Ну да, может, и зря.
— Когда если не знаешь, куда лезешь, то тебе ничего не грозит. Но это не тот случай.
— Я в курсе. Хотя и надеялась, что тот.
— Нет, не тот. Но вообще да, это странно. Я попрошу своих друзей из городского управления водоснабжения на это взглянуть.
— Хорошо. Ты с ними еще поддерживаешь связь?
— О да. Играем в покер раз в месяц, как правило.
— Хорошо. Интересно, что они смогут на этот счет выяснить?
— Мне тоже.
Роберто, все еще разглядывавший золото, вдруг вклинился в их разговор:
— А что будем делать с сокровищем?
Айдельба и Владе пристально посмотрели друг на друга.
— Давайте отвезем его в Мет, — предложил Владе. — Высадите меня на 26-й, я возьму свой катер. Мы отвезем все это к нам в здание, и я запру золото в сейфе. Там оно будет в безопасности до тех пор, пока мы не придумаем, что с ним делать. А с тем, что с ним делать, раз уж ты об этом упомянул, могут возникнуть трудности.
— Трудности могли возникнуть и без его упоминания, — сказала Айдельба. Потом перевела взгляд на Табо, и тот кивнул. — Ладно, — продолжила она, — я не сомневаюсь, ты позаботишься обо всех нас.
— Конечно, — Владе кивнул.
— У нас объединение, — проговорил старик. — «Гусар-6».
Все согласились с этим, по кругу пожав друг другу руки, и Табо вывел буксир в воды Ист-Ривер и доставил их до причала на 26-й улице. Город и река сейчас, казалось, выглядели, как в сновидении.
В Центральном парке на скамейке сидит мужчина. Середина жаркого лета, 1947 год. Через тропинку на другой скамейке сидит другой мужчина. «Эй, вы как?» — «Хорошо, а вы?» — «Жаркий вечерок, да?» — «Даже слишком. У меня в квартире, как в печке». — «У меня тоже. А вы чем занимаетесь?» — «Я художник». — «Да ну? А как вас зовут?» — «Виллем де Кунинг. А вас?» — «Марк Ротко. О, я о вас слышал». — «Я о вас тоже».
Начало долгой дружбы.
На следующий день Владе нанес визит своей подруге по имени Розарио О’Хара, ветерану службы городского метро. В годы, когда Владе работал в ее подчинении, они выполняли все обычные работы в метро, которые в то время включали расширение их рабочего диапазона за счет затопленных участков метро. Эта работа продвигалась медленно и заключалась преимущественно в использовании туннелей в качестве гигантских, заполненных водой технологических коридоров и прокладывании по ним чего-то похожего на кабелепроводы для линий электропередачи, канализации, трасс для автоматического питания подводных капсул, кабелей связи и прочего. При этом постоянно отслеживалось, чтобы у ныряльщиков имелся доступ для обслуживания этих туннелей. Управление городского транспорта и Портовое управление Нью-Йорка и Нью-Джерси давным-давно разделили свои старые полномочия и обязанности, но не каким-нибудь разумным образом, а так, что если что-то происходило на шестидесяти процентах той части системы метро, которая находилась под водой, то начиналась борьба за власть между преемниками двух управлений. В результате этого создавались спорные территории, на которые претендовали менее официальные союзы между рабочими бригадами. Так, Владе проработал в Управлении городского транспорта десять лет своей молодости. За эти годы он натянул миллионы миль подводных кабелей и переделал кучу более интересных дел. Все эти задачи выполняли бригадами, и опасный труд объединял людей настолько, что бригады становились сплоченными, будто семьи, и это чувство спаянности сохранялось надолго после того, как с работой было покончено.
Поэтому он совершенно спокойно позвонил Розарио и попросил встретиться в плавучей такерии рядом со зданием Управления на Гудзоне, где они могли посидеть и поговорить за едой.
— Ты не слышала, чтобы станцию Сайпресс недавно использовали? Чтобы осушили и чем-нибудь заняли?
— Не слышала. А почему ты спрашиваешь?
— Ну, я недавно плавал примерно в том районе с друзьями, и их инфракрасный датчик показал на дне повышенную температуру. Судя по всему, это был Сайпресс, и я подумал, что тепло могло подниматься оттуда со станции.
Это не было большой редкостью: большинство затопленных станций выпускали из-под земли струи теплого воздуха. Жизнь в подводном Нью-Йорке кипела.
— Сомневаюсь, что там что-то есть, — ответила Розарио. — Насколько помню, раньше там была промзона. Парковки для машин, контейнеров, автобусов, платформ. И еще ряд цистерн с маслом на старом берегу.
— Вот и я так подумал. Но там точно было какое-то тепло. Нутром чую, что там что-то может твориться.
— С чего бы это?
— Не знаю. У меня в здании пропали люди, есть случаи саботажа, и меня это все пугает. В любом случае я был бы рад посмотреть, в чем там дело. Но мне кажется, это дело непростое, поэтому мне нужен напарник.
— Хорошо, — Розарио кивнула. — Трина Добсон и Джим Фрицше тебя устроят?
— Конечно. Я как раз на них и надеялся.
— Я гляну, когда они свободны по графику. А тебе когда лучше?
— Как они смогут, так и я готов.
Не успела завершиться неделя, как вся группа собралась на 26-й, где находилась станция на 6-й линии по направлению к Пелему. Владе опасался, что там могло работать наблюдение, но Розарио предложила зайти со стороны, как они делали это в прежние времена, когда работали в туннелях. Владе все это было по душе, и Трине с Джимом тоже — они явно были довольны, что появился повод снова позаниматься этими глупостями. В туннели никто не нырял ради забавы, хотя на самом деле это было весело.
86-я была одной из немногих станций на 6-й линии, оставшихся на суше, и благодаря этому они смогли там одеться и проверить костюмы друг друга. Владе и Джим вместе работали в былые времена, и Владе знал Джима как превосходного ныряльщика; теперь было просто приятно увидеть его снова. Трина же была старым партнером Розарио. Закончив приготовления, они спустились по лестнице и нырнули на уровень туннеля, после чего устроились на рельсовой тележке и двинулись на север.
Тележка перемещалась по туннелям сквозь черную воду гораздо медленнее, чем когда-то ездили поезда, но все-таки намного быстрее, чем плывущий человек. У Розарио имелись все необходимые коды, и она взяла управление на себя. Им нельзя было проводить на такой глубине слишком много времени — иначе при подъеме могла произойти декомпрессия. Поэтому тележка подвернулась очень кстати.
Это было жутковатое путешествие, словно сон о поездке на старом метро. Они держались за тележку и вертели головами во все стороны, так что лучи их головных фонарей попадали на кафельные стены станций, мимо которых они проезжали, и стены блестели от их света. Вода в туннелях оказалась прозрачнее, чем в реке, и когда на стены между станциями падал свет, то вырисовывался весь цилиндр туннеля, по которому они продвигались. Это всегда казалось удивительным, сколько раз они в метро ни спускались.
Через полчаса тележка завезла их под Гарлем-Ривер и Бронкс-Килл. Розарио остановила ее на станции «Сайпресс-авеню», и они осторожно поплыли к темной лестнице. Чем выше поднимались, тем мутнее становилась вода.
Там, в большом помещении прямо под старым уровнем поверхности, они его и заметили — грузовой контейнер, темный, но со светлыми следами от канатов и ремней, которые, очевидно, еще недавно крепились к нему по бокам. Его сбросили в один из проходов, что тянулся сюда от старого уровня поверхности.
Владе подплыл к контейнеру и навел на него инфракрасный указатель, который взял с собой специально для этой цели. Действительно было тепло. Когда он подобрался ближе, то перестал отталкиваться ногами и, помахав руками, остановил движение. На одном из концов контейнера располагались легко узнаваемые элементы — надувной шлюз с выдающейся из мрака лестницей, которая вела вдоль туннеля к герметичной двери. Если закачать в такой туннель воздух, он поднимался под углом сорок пять градусов к поверхности, и его можно было открыть наверху, чтобы выкачать оттуда воду, а потом спуститься к двери шлюза, которая могла быть приклеена к какому угодно проему. На поверхности можно было захватить свободный конец лестницы лодкой или причалом и поднять его наверх, а затем спуститься туда, к чему оно приклеено. Такой метод широко применялся по всей гавани и был всем хорошо знаком.
Розарио подплыла к Владе и обратилась по встроенной в их костюмы рации:
— Гляди, там наверху, рядом со шлюзом, баллон с воздухом. Водоблоки, воздух и канализация, все дела.
— Ага.
— Что ты собираешься делать?
— Я собираюсь постучать по нему и проверить, не постучит ли кто в ответ. Если постучит, то вызову полицию и подожду, пока она не прибудет.
— Надо было взять подводные пистолеты.
— Мы и взяли, — сказали Джим и Трина, кивнув на свои плавательные сумки.
— Достаньте их, пожалуйста, — попросила Розарио. — Так, ладно, вперед. Если здесь держат заложников, то тут наверняка должны быть датчики, поэтому давайте торопиться.
Владе подплыл к теплому контейнеру и выстучал старинный сигнал приветствия — «Собачий вальс». А потом приложил ухо к поверхности контейнера.
И через несколько мгновений услышал, как постучали в ответ. Три коротких, три длинных, три коротких. Сигнал SOS, не иначе. Наверное, единственное, что теперь в этом мире передавалось с помощью азбуки Морзе.
— Вызывайте полицию, — сказал он остальным.
Розарио выплыла вдоль старых ступенек, ведущих в метро, к поверхности. В сумке у нее лежало радио, и по нему она позвонила — остальные слышали ее по рации.
Полиция прибыла примерно через пятнадцать минут, хотя казалось, что времени прошло больше. Когда на патрульном катере отключился двигатель, все четверо поднялись к поверхности и рассказали о своей находке.
Полицейские, как выяснилось, уже сталкивались с подобными случаями. Они попросили ныряльщиков спуститься и подтянуть туннель к ним, что Владе с Джимом и проделали. Затем подсоединили к клапану туннеля воздушный шланг и накачали его под завязку, так, что он заполнил бо́льшую часть старого входа в метро. После этого подключили к внутреннему цилиндру водяной насос и выкачали цилиндр досуха. Их насос казался ничтожным в сравнении с тем, что был у Айдельбы, но его хватило, чтобы быстро опустошить внутреннее пространство туннеля, которое и так было почти сухим изначально. Когда все это было проделано, двое полицейских спустились в туннель. Один нес сварочный пистолет и гарнитуру.
После этого Владе с остальными поднялись на катер и принялись ждать. Они поглядывали, не приближается ли к ним какое-нибудь другое судно, хотя зрение после пребывания под водой у них ослабло и шансы что-то увидеть были невелики. Они ведь еще и время от времени ныряли, чтобы убедиться, что поблизости нет никаких подводных аппаратов. Потому что они могли это сделать, а полицейские нет, так что Владе и Джим, беспокойно осматриваясь, сторожили у контейнера, лишь ненадолго всплывая. Но к контейнеру никто не приближался. Когда Розарио позвала, они всплыли как раз вовремя, чтобы увидеть, как полицейские выбираются из туннеля, помогая подняться по лестнице двоим бородатым мужчинам. Очутившись под открытым небом, мужчины остановились и огляделись вокруг. Они щурились, будто кроты, и прикрывали глаза козырьком ладони.
Бывает еще рынок рынков.
Темные омуты глубоко под водой. Темные омуты в экономике, скрытые пулы. Неконтролируемые и неучетные. По оценкам, втрое превышающие официально учтенные. Биржи не рекламируются, здесь не дают пояснений для посторонних. И все непрозрачно даже для тех, кто это организует.
Придите на такую биржу и посмотрите, что́ там предлагается за меньшую цену, чем обычно. Купите этого побольше в надежде, что это именно то, чем должно быть, а потом возьмите и продайте по официальной цене. Наносекунда — это миллиардная доля секунды. Вот как быстро происходит торговля. Предложение, возникающее у вас на экране, отражает не настоящее, а представляет какой-то момент в прошлом. Или, если вы так уж хотите настоящего, это высокочастотные алгоритмы, которые действуют в актуальном будущем, то есть в том, где они могут сработать быстрее, чем вы сами. Они действуют поперек технологической линии перемены даты, работают в следующем настоящем, и когда вы предлагаете купить что-то, то это могут сначала купить, а потом продать по бо́льшей цене. Высокочастотные торговые алгоритмы могут реагировать на котировки быстрее, чем люди вообще будут замечать их изменения. С любой сделки в скрытом пуле что-то имеют высокочастотные вторженцы. Это косвенный налог, навязываемый самим облаком.
Жидкость испарилась. Прошла фазовое превращение, став газом. Превратилась в газ, стала неощущаемой. Стала метафизической.
По этой причине большинство движений капитала происходит вне поля зрения и не регулируется, оставаясь в своем собственном мире. Две трети от всего объема, но это только по оценке — может быть и больше. Триллионы долларов в день. Может, даже квадриллион, то есть тысяча триллионов долларов. А некоторые люди, если хотят, могут вытащить часть этих испарившихся денег из скрытых пулов и вновь сделать их жидкими, придать текучести, а потом позволить затвердеть, купив что-то в реальной экономике. В реальном мире.
В этом случае, если вы считаете, что знаете, как устроен мир, задумайтесь хорошенько. Вас обманули. Вы не знаете, не понимаете, вам никогда не раскрывали всего. Простите, но так и есть.
Но если вы думаете, что банкиры и финансисты этого мира знают больше вашего, то вы снова ошибаетесь. Эту систему не знает никто. Она развивалась втайне ото всех, пока не стала гиперобъектом, случайной мегаструктурой. Ни один человек не в состоянии познать ни одну из этих мегаструктур, не говоря уже о мегамегаструктуре, которой является вся мировая система в целом, система всех систем. Банкиры сами в молодости были трейдерами. Они хватают тигра за хвост и едут на нем туда, куда он везет, возглашая, что летят на лодке с гидрокрыльями. Профессиональная сверхуверенность. С возрастом многие из них зарабатывают себе кучу денег и уже чувствуют печенкой (иногда в буквальном смысле), что изнурены, и тогда они уходят и берутся за что-то новое. Финансы — это не призвание на всю жизнь. Небольшой процент финансистов превращается в провидцев, и их считают мудрецами. Хотя на самом деле они не так уж мудры. Тот, кто прохлаждается в джунглях, не увидит всей местности. К тому же они не великие мыслители. Высокочастотная торговля — это случайность, череда совпадений. Кто это понимал — так сразу уходил. Потому что в аптауне было слишком мало идей. Даже великие мыслители не могут знать всего — они тоже невежественны, хватаются за подробности возникающей ситуации, в любом случае непостижимой, и дают свои разрозненные комментарии. Их чересчур впечатлил Ницше, величайший философ, но непоследовательный писатель, который разрывался между гениальностью и вздором. С тех пор этим оправдывается любая подобная беллетристическая мишура. Его подражатели напоминают в лучшем случае Рембо, который бросил писать в девятнадцать лет. И независимо от псевдоглубокомысленности чьего-либо прозаического стиля это система, которую невозможно познать. Она слишком велика, слишком темна, слишком сложна. Вы застряли в тюрьме, которую сами себе устроили, в лабиринте, погруженном глубоко в темный омут. Это к слову о беллетристической мишуре.
Впрочем, в Нью-Йоркской бухте есть и другие темные омуты. Они находятся за морской травой, растущей в устьях городских каналов, глубже, чем способен достать любой алгоритм. Потому что жизнь не всегда укладывается в алгоритмы, это клубок зеленых фитилей, цветение витальных сил. Ничто из придуманного нами не может сравниться по сложности с экосистемой этой бухты. Старые канализационные люки на дне каналов извергали жизнь из глубины. Жизнь течет вверх и вниз, вместе с приливами и отливами. Среди рыб и водорослей плодятся саламандры, лягушки и черепахи. Над ними, на бетонных утесах, гнездятся птицы — те, кто выиграл от законов, регулировавших минимальные расстояния между небоскребами. Законы те действовали между 1906 и 1985 годами. В Верхнюю бухту заплывают полярные киты, здесь у них рождаются детеныши. Малые полосатики, финвалы, горбатые киты. По лесам внешних боро рыскают волки и лисицы. По площадям аптауна в три ночи бродят койоты, властелины космоса. Они охотятся на оленей, которых всегда и везде много, и избегают скунсов и дикобразов, которые странствуют по округе совершенно неприкаянные. Рыси и пумы прячутся, как дикие кошки, которыми они и являются, а количество одичавших кошек разрослось непомерно. Канадская рысь? Я называю ее манхэттенской. Она питается новоанглийскими кроликами, американскими зайцами, ондатрами и водяными крысами. А по центру всей сети устий плавает «мэр муниципалитета» — бобер — и деловито застраивает заболоченную местность. Бобры — лучшие застройщики. Выдры, норки, пеканы, хорьки, еноты — все эти граждане населяют мир, который строят бобры. А вокруг плавают тюлени и морские свиньи. И кашалоты, которые входят в Нарроус, словно океанские лайнеры. Белки и летучие мыши. Черные медведи.
Они все вернулись, будто прилив, будто поэзия… В общем, прошу, смени меня, о дух славного Уолта:
Потому что жизнь незыблема,
Потому что жизнь шире уравнений, сильнее денег, сильнее оружий, ядов и плохой политики зонирования, сильнее капитализма,
Потому что Мать-Природа бьет последней и Океан силен, а мы живем только здесь и больше нигде, а Жизнь упряма и ее нельзя убить.
Вот Жизнь и стремится нырнуть в ваши темные омуты, Жизнь стремится разрушить ограды и вернуть общины,
О темные омуты денег, законов и квантиоценочной глупости, вы, сверхпростые алгоритмы жадности, отчаянные простаки, жаждущие услышать историю, которую сумеете понять,
Жаждущие безопасности, избавления от неопределенности, контроля над волатильностью, о несчастные боязливые придурки,
Жизнь! Жизнь! Жизнь! Жизнь стремится надрать вам задницы.
Европейцу эти колоссы кажутся либо банальным, бессмысленным, зловещим свидетельством материальной цивилизации, либо новым удивительным достижением искусства. А я часто думал: может быть, восприятие зависит не только от первого впечатления? Я думал, что произойдет в то мгновение, когда он прильнет к поручню: покажутся ли колоссы просто хламом, вроде каких-нибудь стопок ящиков, или распадутся на суперкомпозиции?
Пешеход погиб при падении карниза со здания.
Примерно в четыре часа пополудни инспектору Джен позвонил Владе:
— Алло, мы нашли ребят, которых похитили в садах.
— Да ну! И где они были?
— В Бронксе. Я там поднимал кое-что со дна и заметил теплое пятно на старой станции Сайпресс. Потом вернулся со старыми друзьями-подводниками, мы нырнули и получили сигнал SOS — от людей, которые сидели там в контейнере, — и полицейские приехали на катере, вскрыли контейнер и вытащили их.
— Ну и ну! — изумилась Джен. — Где они сейчас?
— На полицейском причале на 123-й. Сможете с ними там встретиться?
— Конечно, смогу. С удовольствием. Я же переживала за этих ребят.
— Я тоже.
— Отлично сработали.
— Скорее просто повезло. Но мы же их заберем обратно, да?
— Уж наверняка. Когда они дадут показания, я постараюсь привезти их сама. Да, а они уживутся в той капсуле со стариком, как думаете?
— Я могу поселить Хёкстера в другой, прямо рядом с ними.
— Звучит неплохо. Тогда до вечера.
Джен договорилась взять катер и попросила сержанта Олмстида поехать с ней. Сама сев за управление, она двинулась на север по Мэдисон. Пользуясь привилегиями полицейского судна, чтобы проскакивать через перекрестки, она добралась до участка на пересечении 123-й и Фредерик-Дуглас.
Там обе жертвы похищения проходили восстановление в медпункте. Двое мужчин среднего возраста. Уже после душа и переодетые в гражданское. Один из них, Ральф Маттшопф — каштановые волосы, редеющие на макушке, примерно шести футов[201] ростом, с кобелиным взглядом, худощавый, за исключением небольшого животика, — сидел на стуле и пил кофе, беспокойно поглядывая по сторонам. Второй, Джеффри Розен — низенький, одичалый, с треугольной головой, поросшей мелкими черными кудрями, — лежал на кровати, и к запястью была прикреплена капельница. Вторую руку он запустил в волосы и тараторил что-то другим людям, находившимся в палате.
Джен, присев на стул, стала вставлять в эту нервную болтовню свои вопросы. Но очень скоро стало понятно, что они не смогут сильно помочь раскрыть загадку своего исчезновения. Прежде чем похитить, их вырубили. При этом, вероятно, им дали какое-то «молоко забвения», потому что о самом похищении они ничего не помнили. После этого они жили в том контейнере, ели вроде бы два раза в день — еду им подавали через щель в двери. В какой-то момент Розен заболел, и Маттшопф оставил об этом сообщение на подносе, и после этого им вместе с едой дали таблетки, которые Джефф и принял. Наступившие за этим провалы в памяти, очевидно, объяснялись новой порцией «молока забвения». С тех пор от своих похитителей пленники ничего не слышали.
— Сколько мы там пробыли? — спросил Джефф.
Джен сверилась со своим браслетом.
— Восемьдесят девять дней.
Двое мужчин, широко раскрыв глаза, переглянулись. Наконец, Маттшопф покачал головой.
— По ощущениям дольше, — сказал он. — Как будто, ну не знаю… пару лет.
— Не сомневаюсь, — ответила Джен. — Слушайте, когда медики с вами тут закончат, можно я подвезу вас домой? В Мете все о вас беспокоятся.
— Это было бы здорово, — согласился Джефф.
Джен оставила с ними Олмстида, попросив сержанта и дежурных полицейских хорошенько присмотреть за пострадавшими — ведь существовала как минимум вероятность того, что похитители вставили в них трекеры и могут попытаться вернуть похищенных, а то и чего похуже. Приказав провести тщательное сканирование на предмет подобных устройств, Джен покинула участок и поплыла обратно к северному причалу Центрального парка, а потом прошла пешком к федеральному зданию за большими полицейскими причалами на перекрестке Пятой и 110-й.
К этому времени был уже закат, и солнечный свет пронизывал высотки с запада, обрисовывая их силуэты, будто хребты на драконьей спине против бронзового неба. Джен вошла в здание, миновала пост охраны и оказалась в офисе, где располагалась оперативная группа по делам контрабанды людей, собранная из представителей Службы гражданства и иммиграции, ФБР, полиции Нью-Йорка и Союза домовладельцев. Здесь она нашла старого знакомого, с которым работала в первые дни своей службы. Его звали Горан Раджан, и он радостно приветствовал ее и налил чашку чая.
Джен описала ситуацию со своими спасенными.
— Всего двое? — повторил Горан.
— Именно.
— И их продержали восемьдесят девять дней?
— Именно.
Горан покачал головой.
— Значит, это не контрабанда, а какое-то похищение. Выкуп не требовали?
— Нет. Похоже, никто вообще не знает, почему это произошло.
— Даже пострадавшие?
— Ну, я их еще как следует не опросила. Они жили в моем здании, и их похитили оттуда, поэтому я заинтересована лично. Сегодня я отвезу их домой и поспрашиваю еще.
— Хорошо, что ты за это взялась. Мы-то часто находим людей в таких контейнерах, по сотне зараз. А твои ребята не совсем в нашем ведении.
— Понимаю, но я надеялась, что вы проверите записи на ваших устройствах и выясните, не видно ли там, кто навещал этот контейнер, когда их кормил. Их, вероятно, навещали два раза в день.
Горан отхлебнул чаю.
— Могу попробовать. Если они приходили с поверхности, мы, скорее всего, это увидим. Если же все делали роботы — менее вероятно.
— А сколько у вас сейчас камер работает?
— Несколько миллионов. Сдерживающий фактор здесь — это анализ. Я постараюсь придумать ряд запросов, и посмотрим, что получится.
— Спасибо, — сказала Джен.
— Не забывайте, что похитители узна́ют, что их пленники пропали. И скорее всего, уйдут оттуда.
— Вряд ли об этом придется жалеть, — сказала Джен.
— Нет. Могу я спросить: ты ожидаешь, что я найду что-то конкретное?
— Я нахожу кое-что, заставляющее подозревать «Пинчер Пинкертон».
— Понятно. Это серьезная компания. У них куча дронов и роботов, которые могли бы посещать контейнер автоматически. Все операции можно было проводить удаленно.
— Ну, по крайней мере ты можешь увидеть эти дроны. — Джен допила чай и поднялась, готовая уходить. — Спасибо, Горан. Когда мне ждать ответа?
— Скоро. Компьютеры отвечают в ту же секунду, когда ты заканчиваешь задавать свой вопрос. Так что тут главное придумать, что спрашивать.
Джен снова поблагодарила его и, сев на свой катер, направилась обратно к участку на Фредерик-Дуглас. Там Маттшопф и Розен уже были готовы ехать, и она вместе с Олмстидом провела их к себе на борт и повезла по Ист-Ривер, к себе домой.
На мостике Джен стояла и рулила, а двое мужчин сидели на стульях, пялясь на городские виды, будто туристы. Самые высокие небоскребы позади них еще отражали немного тусклого света, хотя уже почти стемнело и облака стали серебристо-розовыми. Огни помрачневшего города плясали на воде и разбивались в кильватерных струях.
— Вам, наверное, совсем не по себе, — предположила Джен. — Три месяца взаперти — это немало.
Двое мужчин кивнули.
— То была камера сенсорной депривации, — сказал Розен. — А теперь вот это.
— Здесь красиво. — Маттшопф кивнул. — Город.
— И холодно, — добавил Джефф, дрожа. — Но пахнет приятно.
— Пахнет ужином, — догадался Маттшопф. — Нью-йоркскими морепродуктами.
— Сейчас отлив, — указала Джен. И добавила: — Мы поедим что-нибудь, когда окажемся дома.
— Звучит неплохо, — сказал Розен. — Наконец-то. Наконец-то ко мне возвращается аппетит.
Добравшись до Мета, они сошли на пристани, и Джен отправила Олмстида, чтобы тот вернул катер в участок. Владе поприветствовал их, и они с Джен сопроводили двоих мужчин в столовую. Те были еще слабы. В столовой им предложили занять места, им принесли еду, но они захотели пройтись вдоль стойки и выбрать себе блюда. Они наполнили свои тарелки до краев, налили по бокалу флэтайронского красного вина и сели за стол, а Джен, сидевшая напротив, принялась расспрашивать о ночи похищения. Они кивали, качали головами, пожимали плечами, говорили мало. А потом Маттшопф, оглянувшись по сторонам, спросил:
— Давайте мы доедим и вы подниметесь к нам?
Она кивнула и стала ждать, пока они закончат.
Когда они, наконец, сказали, что наелись, и Джефф уже выглядел сонным, они поднялись в лифте на садовый этаж и прошагали в юго-восточный угол. Там нашли две капсулы — одна побольше, вторая поменьше. Мистер Хёкстер вышел поздороваться с новыми соседями. Двое мужчин вежливо пожали ему руки, но явно были слишком уж измотанными.
Зайдя в свою капсулу, они молча осмотрелись.
— Дом, милый дом, — проговорил Розен и тут же улегся на свою койку.
Маттшопф уселся на стул рядом со своей.
— Вижу, наших планшетов нет, — заметил он, указывая на пластмассовый стол.
— А-а, — протянула Джен. — Еще что-нибудь пропало?
— Пока не знаю. У нас вещей и было немного.
— Итак, — проговорила Джен, — вы вроде бы хотели о чем-то со мной поговорить?
Маттшопф кивнул.
— Слушайте, в ту ночь, когда нас похитили, Джефф активировал скрытый канал, который включил в один из высокочастотных кабелей компании, где мы какое-то время работали. И отправил по нему кое-какие инструкции. Он хотел изменить правила торговли и… положение дел в мире, можно сказать, внеся для этого прямые правки. Переслать некоторую информацию и деньги в Комиссию по ценным бумагам, кое на кого донести. Не знаю, что еще. У него была целая программа, но, судя по всему, случившийся скачок привлек чье-то внимание. Он мог выглядеть как обычное воровство или, может быть, как сигнал о каком-то нарушении. В общем, очень скоро после того, как он нажал на нужную кнопку, нас, насколько мы помним, вырубили. Это произошло, наверное, даже чересчур быстро, но, опять же, наши воспоминания об этом размыты. Может, прошла даже пара часов, но кто это скажет? Но той же ночью — это точно.
— А на кого вы работали, когда это случилось?
— Ни на кого. Мы оба потеряли работу и слонялись туда-сюда.
Джен оживилась:
— Разве вы не работали на Генри Винсона?
Розен удивился такому вопросу.
— Это мой двоюродный брат. Мы раньше на него работали.
— Я знаю. То есть видела это в записях.
Маттшопф продолжил:
— Да, мы на него работали. И это там Джефф устроил свою врезку, пока был в скрытом пуле компании своего брата. И как раз на этого брата он и хотел донести. Но тогда мы на него уже не работали. Нас уволили раньше.
— Он всегда был говнюком, — горько добавил Розен.
Джен внимательно на них посмотрела:
— Когда это произошло? И почему?
Маттшопфу пришлось все рассказать. Тремя годами ранее они занимались одним проектом в «Адирондаке», где Винсон был гендиректором. Работенка была сомнительная — разрабатывали скрытые пулы. Позднее занимались халтуркой для «Олбан Олбани», компании Винсона. Это была работа по контракту, но они, как всегда, взяли обязательство о неразглашении. И во время этой работы Джефф обнаружил свидетельство неправомерного действия и сообщил об этом брату; у них возникла ссора, Джеффа и Матта уволили. Это вкупе с потерей квартиры на мелководье вынудило их начать свое блуждание по Нижнему Манхэттену и в итоге привело в Мет.
— Он снова стал жульничать, — добавил Джефф, когда Матт закончил. — Ушлепок этот.
— Что вы имеете в виду? — спросила Джен.
Но Джефф лишь покачал головой, борясь с отвращением.
У Маттшопфа задрожали губы. Он смотрел на Джен, оценивая уровень ее финансовой грамотности.
— Это был вариант игры на опережение в скрытом пуле, — проговорил он. — Скажем, вам заказывают какой-нибудь актив по 100. И вы тут же выходите сами и покупаете его себе по 100 в надежде, что он подорожает, но первый заказ пока не выполняете. Если цена вырастает до 103, то продаете, что купили, а тому, что сделал заказ, говорите, что не смогли найти покупателя. А если цена падает до 98, то просто выполняете заказ по 100. И так и так вы в плюсе. Проиграть никак нельзя.
— Классно, — прокомментировала Джен.
— Но незаконно, — сказал Джефф, все еще борясь с отвращением, вызванным воспоминанием о брате. — Я сказал ему это, а он просто ответил, что такого не было. Сказал, чтоб я отвалил.
— А если бы вы его сдали? — спросила Джен.
— До этого я пытался, — ответил Джефф. — Когда работал в сенате. Мне никто не поверил, а я не смог доказать.
— Доказать такое тяжело, — сказал Маттшопф. — Это как доказать намерение. Оно происходит за доли секунд. Нужны полные записи всего-всего, и это должно произойти более одного раза.
— Сейчас я бы смог, — мрачно пробормотал Джефф.
— Правда? — переспросила Джен.
— Определенно. Совершенно точно. Он же занимался этим, пока мы сидели в бочке. Он занимается этим много лет. Я делал захваты.
Джен пристально на них посмотрела.
— Как по мне, это дает хороший повод запрятать вас куда-нибудь. Вы думаете, это он сделал?
— Мы не знаем, — ответил Маттшопф. — Мы много об этом говорили, но узнать никак не можем. Уже прошло какое-то время, и я не уверен, что мы действительно могли бы это доказать. И Джефф сделал врезку только на Чикагской бирже и отправил пакет данных в Комиссию. Поэтому тут все сложно.
Джен задумалась.
— Ладно, давайте лучше отдохните. Мы выставили дополнительную охрану в здании и на этом этаже, может, вы их заметите, но это наши люди. Никто вас больше не потревожит.
— Хорошо.
На следующий день Джен получила на руки конверт из офиса Горана. Печатные списки букв и цифр ни о чем ей не говорили. Разве что напоминали какие-то геокоординаты, но не более того.
Час спустя к ней зашел сам Горан.
— Этот кабинет безопасен? — спросил он.
— Да. Заглушка работает.
— Хорошо, тогда слушай. То, что ты видишь здесь, — это список дистанционно управляемых подводок, которые посещали контейнер каждый двенадцать часов. Они все приходили из одного очень загруженного причала в Куинсе. Поэтому здесь мы многого не добьемся — для этого нужно задержать хоть одну из них. Ведь тем причалом пользуются тысячи людей.
— Значит, нам не повезло.
— Похоже на то. Но ты упомянула «Пинчер Пинкертон», и я проверил, нет ли у них каких-либо связей с твоим делом. Нашлось кое-что, что может показаться тебе интересным. Они точно оказывали услуги по безопасности «Олбан Олбани», а также лично Генри Винсону. И были связаны с рядом похищений людей. А также убийств, по мнению ФБР. И еще ФБР включило их в десятку худших компаний по безопасности. А это дорогого стоит, плохой знак.
Джен задумалась над этим.
— Хорошо, спасибо, Горан.
— То, что уже случилось, доказать будет тяжело, — сказал Горан. — Будь это вообще возможно, ФБР бы уже их пришпилило. Лучший твой шанс теперь — поймать их, когда они предпримут что-нибудь в следующий раз.
В 1920-х был предложен план построить дамбу и осушить Ист-Ривер от Врат ада до Вильямсбургского моста, после чего засыпать опорожненный канал, тем самым соединив Манхэттен с Бруклином и Куинсом, а также создав приблизительно две тысячи акров земли под застройку.
Наступил день, когда членам кооператива предстояло голосовать, принимать предложение, поступившее через «Морнингсайд Риэлти», или нет. Бестолковое расследование Шарлотт так и не выявило, кто за этим стоял. Но, кто бы это ни был, условия кооперативного договора требовали проводить голосования в течение 60 дней после возникновения соответствующих вопросов, а сейчас шел уже 59-й, и Шарлотт не хотела, чтобы потом выявились какие-нибудь формальные нарушения. Она, как могла, порасспрашивала людей, чтобы узнать их мнение, но невозможно было оценить общее настроение в здании с более чем двумя тысячами жильцов, просто бегло осмотревшись. Она была вынуждена поверить, что люди ценили это здание не меньше, чем она, и бросить кости. По сути, голосование было как бы общественным опросом, и, если бы люди решили принять предложение, она подала бы на них в суд или покончила жизнь самоубийством — в зависимости от собственного настроения. А настроение у нее было не очень.
Многие жильцы собрались для голосования в столовой и общей комнате, заполнив их так, как случалось редко даже в часы ужина. Шарлотт разглядывала сограждан по этому маленькому городу-государству с таким беспокойством и недоверием, что это походило на некий новый тип страха. Разбирало ее и любопытство, но по их лицам и поведению невозможно сказать, как они собираются голосовать. Большинство лиц знакомы, полузнакомы или казались знакомыми. Ее соседи. И это лишь те, кто захотел явиться лично; вообще любой член кооператива мог проголосовать из любой точки мира, а здесь присутствовало около половины участников. Тем не менее час пробил, и все, кто хотел проголосовать заочно, к этому времени должны были уже изъявить свою волю. А значит, итог должен стать известен в течение этого часа.
Желающие высказаться говорили все, что считали нужным. Здание хорошее; здание плохое. Предложение хорошее; предложение плохое. Четыре миллиарда — это по два миллиона каждому члену: это много; нет, это мало. Шарлотт не могла слишком долго удерживать на их речах внимание — она только улавливала, за они или против, а суть споров оставляла на потом. Она знала только то, что знала. Но пора было переходить к делу.
Итак, Мариолино объявил начало голосования, и все кликнули счетчики, которые были зарегистрированы на каждого участника. Мариолино дождался, пока высветится сообщение о том, что все проделали свое действие, после чего с помощью своего планшета прибавил эти голоса к голосам проголосовавших заочно. Все, кто не проголосовал к этому моменту, просто оказались непричастны к принятому решению, так как кворум явно был собран и без них.
Наконец, Мариолино поднял взгляд на Шарлотт и остальных присутствующих.
— Предложение о покупке здания отклонено. 1207 голосов против, 1093 — за.
Все ахнули дважды — сначала в ответ на само решение, а потом на то, насколько невелик оказался перевес. Шарлотт одновременно и испытала облегчение, и ощутила тревогу. Почти на грани! Если придет повторное предложение, но существенно большей суммы, как это часто случается в сфере недвижимости в аптауне, для одобрения сделки понадобится, чтобы мнение изменило не так уж много людей. То есть результат был сродни отсрочке казни. И вообще, чем больше она об этом рассуждала, тем сильнее злилась на ту половину сограждан, которые проголосовали за продажу. Что они себе думали? Неужели в самом деле представляли, что деньгами хоть как-то можно возместить то, что они создали здесь? Словно их ничему не научили долгие годы борьбы за то, чтобы это место стало пригодным для жизни, городом-государством со своей планировкой. Все ценности и идеалы, казалось, таяли под наплывом денег, этого универсального растворителя. Деньги, деньги, деньги. С их ложной взаимозаменяемостью. Словно за них можно купить смысл, купить жизнь.
Шарлотт встала, и Мариолино ей кивнул. Как председатель она имела право взять слово и подвести итоги.
— К черту деньги, — произнесла она, удивив саму себя. — Это еще не все, к чему стоит стремиться. Потому что не все в этом мире взаимозаменяемо. Есть много вещей, которые нельзя купить. Это время, это безопасность, это здоровье. Деньги не дадут вам этого. Еще вы не можете купить сообщество или ощущение дома. Вот что я вам скажу. Я рада, что мы проголосовали против этого предложения. Пусть и хотелось бы, чтобы перевес получился больше, чем есть. Но что есть, то есть, и я теперь постараюсь убедить всех, что мы здесь создали нечто более ценное, чем этот денежный эквивалент, который предлагали нам ради враждебного поглощения того, что у нас есть. Это как предложение выкупа реальности. Лишь бы сломать — любой ценой. Так что задумайтесь над этим, поговорите с теми, кто вас окружает, а в следующий вторник правление соберется на очередном заседании. И полагаю, этот небольшой инцидент тоже будет в повестке дня. Тогда и увидимся.
После того как она пообщалась с несколькими людьми, которые вызвались ей посочувствовать или возразить, подошел Владе. Он явно желал поговорить с ней наедине, и она, извинившись перед последней кучкой жильцов, которые с радостью проспорили бы с ней хоть всю ночь, проследовала за Владе к лифтам.
— В чем дело? — спросила она, когда они остались одни.
— Выяснилось кое-что, о чем тебе следует знать, — сказал Владе. — Так что теперь, раз уж ты освободилась, давай поднимемся в сады. Почти все причастные уже там, а скоро еще прибудет Амелия и привяжет свой дирижабль, и это, наверное, хорошо, что она тоже окажется в деле.
— В каком еще деле?
— Идем, сама увидишь. Это долго объяснять. — Он достал из холодильника бутылку белого вина и поднес к глазам Шарлотт, чтобы она оценила. — Заодно можем отпраздновать, что сохранили здание.
— Надолго ли?
— Сомнения есть всегда, верно?
Не в настроении потакать его балканскому стоицизму, она просто хмыкнула и проследовала за ним в лифт.
Молча поднявшись на нем, они вышли в сады. Владе провел ее к капсулам и возвестил:
— Тук-тук, мы в гости.
— Заходите, — отозвался голос.
— Что-то здесь тесновато, — ответил Владе. — Почему бы вам, ребята, самим не выйти сюда и не выпить с нами по такому случаю?
— Какому случаю? — спросил кто-то, тогда как кто-то другой одобрил: — Хорошая идея.
Из палатки появились двое мальчишек, которых Владе баловал у себя на причале, и старик, с которым те сдружились и которого спасли из его затопленного жилища; а потом из другой палатки вышли двое мужчин, пропавших из садов много недель назад.
— О! — крикнула Шарлотт мужчинам. — Вы снова здесь!
Матт и Джефф кивнули.
— Как я рада вас видеть! — Она легонько обняла их по очереди. — Мы за вас переживали! В чем же было дело?
Матт и Джефф пожали плечами.
Слово взял Владе:
— Мы были в Бронксе, искали кое-какие сокровища с ребятами и нашли этих парней в контейнере на старой станции Сайпресс.
Шарлотт изумилась:
— Но вы же не… ну, знаете…
— Ага, — подтвердил Владе. — Мы вызвали водную полицию, чтобы их вытащили. В участке их проверили. Джен там обо всем позаботилась. На все про все понадобилась пара дней. Но теперь они снова здесь, и я подумал, это стоит отметить.
— Вот такие мы живучие, — съязвил Джефф.
— Хорошая мысль, — согласилась Шарлотт и тяжело уселась на стул рядом с перилами. — Плюс мы проголосовали за то, чтобы сохранить это здание себе, причем выиграли с минимальным перевесом. Но это так себе повод праздновать.
— Ладно тебе, — возразил Владе. — Еще какой повод! Да и у ребят с мистером Хёкстером есть новости, верно говорю?
Мальчики воодушевленно кивнули.
— Отличные новости, — объявил Роберто.
Они сели вокруг стола, за которым обычно чистили и резали овощи, и Владе откупорил бутылку и разлил вино по белым керамическим кофейным чашкам. Мальчики жадно смотрели на него, пока он это проделывал, и он на секунду глянул на них, прищурившись, а потом осуждающе покачал головой и налил каждому примерно по глотку.
— Не начинайте пить сейчас, ребята. У вас еще будет на это уйма времени.
Роберто на это лишь фыркнул и выпил вино, будто это был итальянский эспрессо.
— Я был выпивалой, еще когда мне было семь, — ответил он. — Сейчас это в прошлом. Но от добавки я не откажусь. — И поднес чашку к Владе.
— Перестань, — сказал Владе.
Потом, пока двое мужчин рассказывали Шарлотт свою историю, Владе отошел к лифту и вернулся с Амелией Блэк. Та буквально рыдала у него на плече, а он довольно хмурил брови.
— Амелия вернулась, — зачем-то объявил он и всех ей представил.
Шарлотт до этого общалась с облачной звездой всего раз и была довольна, что ее представили снова, поскольку Амелия вряд ли вспомнила бы их предыдущий разговор по телефону, который вела из шкафчика на дирижабле.
— Мы тут празднуем, — угрюмо проговорила Шарлотт.
— А я нет, — ответила Амелия, снова разрыдавшись. — Моих медведей убили.
— Мы слышали, — сказал Владе.
— Твоих медведей? — переспросила Шарлотт.
Амелия печально взглянула на нее и сказала:
— Я имею в виду тех, которых я перевозила в Антарктиду. Они были мне дороги.
— Мы слышали, — повторил Владе.
— Дурацкая Лига защиты Антарктики, — проговорила Амелия. — Там же ничего нет, кроме льда.
— Поэтому они ее и защищают, — мрачно предположила Шарлотт. — Она чистая. И они чистые. Очищение мира — вот чем они, по их мнению, занимаются.
Амелия бросила на нее быстрый взгляд.
— Так и есть. Но я их ненавижу. Потому что это была хорошая идея — переселить туда тех медведей. Тем более это могло быть временно, понимаете? На несколько столетий. Поэтому я хочу их поубивать, кем бы они ни были. И поселить там медведей.
— Их всегда можно переселить тайно, — предложила Шарлотт. — Просто не рассказывать об этом на весь мир.
— Я и не рассказывала! — возразила Амелия. — Мы не вели прямой эфир.
— Но выпустили бы это позже.
— Конечно, но без указания местности. К тому же вы ведь не думаете, что сейчас еще можно сделать что-то тайно? — спросила она, будто намекая на наивность Шарлотт.
— Многое сейчас делается тайно, — ответила Шарлотт. — Спроси вот Матта и Джеффа.
— Нас держали запертыми в тайнике, — объяснил Матт озадаченной Амелии. — Три месяца.
— Я чуть не умер, — добавил Джефф.
— Очень жаль, — ответила Амелия и осушила чашку одним глотком, как Роберто. — Но вы ведь вернулись.
— Как и ты, — напомнил ей Владе. — А эти ребята помогли мистеру Хёкстеру выбраться из его дома в Челси, когда тот обрушился. Так что можно сказать, хоть где-то искусственная миграция удалась. И мы здесь. Мы все здесь.
— Кроме моих медведей, — возразила Амелия.
— Что ж, да. Это, конечно, была катастрофа. Преступление.
— Это ведь примерно пять процентов от всех оставшихся в мире белых медведей. А Антарктида — их шанс на выживание.
— Просто повтори это, — снова предложила Шарлотт. — Повтори тайно.
Тайно защищать виды, находящиеся под угрозой, для Амелии было неприемлемо, это разрывало шаблон, по которому она действовала, и это казалось ей противоречивым, даже сбивало с толку. Но теперь по крайней мере не хотелось разрыдаться. Напротив, она уже снова наполняла свою чашку.
— Хорошая идея, — подтвердил Владе и тут же сменил тему: — Но у мальчиков и мистера Хёкстера тоже есть новости.
Шарлотт облегченно кивнула. Она знала, что Владе очень любил их облачную звезду, но ей самой Амелия казалась такой же отстраненной и легкомысленной, какой выглядела у себя в программе, пусть Шарлотт и смотрела эту программу от силы минут десять. Обнаженные старлетки, вступающие в схватку с волчатами, — нет.
— Так в чем дело? — спросила Шарлотт. — Нам нужен повод получше, чем похищение людей, убийство медведей и чуть не состоявшаяся продажа нашего дома каким-то идиотским облагораживателям.
— И такое было? — изумилась Амелия.
— Было, — ответила Шарлотт угрюмо.
— Но, с другой стороны, — со значением проговорил Владе, — мы уже отказались от этого предложения. А мальчики воспользовались удивительным историческим исследованием мистера Хёкстера и обнаружили останки фрегата «Гусар».
— Что это значит? — переспросила Шарлотт.
Мальчики просияли от ее неведения и быстро пересказали историю. Британский корабль сокровищ, затонувший во Вратах ада и разыскиваемый с тех пор, но только мистеру Хёкстеру удалось установить точное место, где он находился, — под затопленной парковкой в Бронксе. А мальчики нырнули туда с самодельным водолазным колоколом («Стоп, с чем?» — переспросила Шарлотт), и там он и оказался, точно там, где было предсказано, но под двадцатью футами ила и мусора, неподъемной грязи, которую ребята никак не раскопали бы сами. Поэтому Владе заручился помощью своих друзей, Айдельбы и Табо, у которых был очень-очень большой песочный насос в Кони-Айленде, использовавшийся для устройства пляжа на новой береговой линии в двадцати кварталах к северу. Выкопать сундук с сокровищами с «Гусара» (самый настоящий, маленький, но невообразимо тяжелый) им ничего не стоило, как поработать зубочисткой, и вот теперь Айдельба и Табо были частью их объединения, вместе с теми, кто здесь и сейчас сидел за их столом.
— Золото? — спросили в один голос Шарлотт и Амелия.
Мистер Хёкстер с ребятами рассказали о приверженности британской армии золотому стандарту, важному атрибуту тогдашнего представления о деньгах. Четыре миллиона долларов золотом. Долларов 1780 года. То есть сейчас, если воспользоваться медианным значением двух десятков различных оценок инфляции, рассчитанным мистером Хёкстером, речь шла примерно о четырех миллиардах долларов.
— А разве нет законов, которые регулируют обнаружение затонувших сокровищ? — осведомилась Шарлотт.
Есть. Но потоп создал столько юридических нестыковок в межприливной зоне, что теперь ситуация уже не была так очевидна, как прежде.
— Вы их проигнорировали, — поняла Шарлотт.
— Мы никому об этом не сообщили, — объяснил Владе. — Пока что. А у Айдельбы есть лицензия на спасение грузов. Но это золото было утеряно. Его никогда бы не нашли. Так что вот. Если мы переплавим эти монеты, то у нас получатся просто золотые слитки.
— Но погодите. Это же золотые монеты — разве они не гораздо ценнее для истории, чем просто обычное золото? Да и сам корабль. Это же археологические артефакты, часть истории города и все такое, разве нет?
— Корабль разрушен, — сказал Роберто. — Весь прогнил, рассыпался и все такое.
— Но как насчет сундуков и монет?
— Давным-давно была найдена пушка с «Гусара», — сказал Владе. — Она даже была еще заряжена, и пришлось вырезать ядро из ржавой стали и удалять порох, чтобы ничего не взорвалось. Она стоит где-то в Центральном парке.
— И что, из-за этого те золотые монеты никому не нужны, ты хочешь сказать?
— Да.
Шарлотт покачала головой:
— Поверить не могу, ребята.
— Ну, — сказал Владе, — взгляни на это иначе. Сколько нам предлагали за это здание? Четыре миллиарда, верно? Четыре миллиарда сто тысяч долларов — так ты говорила?
— Хм-м, — протянула Шарлотт.
— Мы могли бы перебить цену.
— Но это и так наше здание.
— Ты понимаешь, что я имею в виду. Мы можем позволить себе отбиться от них.
— Действительно. — Шарлотт задумалась. — Не знаю. Мне все равно кажется, это доставит нам хлопот. Интересно, что на это скажет инспектор Джен. О том, что нам следует сделать, чтобы, так сказать, все это нормализировать. Чтобы монетизировать.
Никто ничего не ответил. Очевидно, проконсультироваться с инспектором полиции по этому вопросу никому еще не приходило в голову. С другой стороны, инспектор Джен тоже жила в их здании и была им всем знакома. Твердая, вежливая, уверенная, прямая. Немного пугающая, да, и теперь даже посильнее прежнего.
— Ну что вы, — сказала Шарлотт. — Она никому не скажет.
— Думаешь? — спросил Владе.
— Думаю.
Владе пожал плечами и оглядел остальных. Мальчики испуганно смотрели на него, мистер Хёкстер сидел, уткнувшись в чашку, Матт и Джефф еще не вернулись на эту планету, а Амелия была всецело увлечена вином. Шарлотт набрала Джен и выяснила, что та была сейчас у себя в комнате.
— Джен, не могла бы ты подняться в сады и подсказать нам кое-что по одному вопросу?
Через несколько минут инспектор Джен Октавиасдоттир стояла перед ними, высокая и внушительная, с трудом различимая в темноте. Они пригласили ее к столу, а потом Владе и мистер Хёкстер сбивчиво, будто излагая новое гипотетическое дело, рассказали ей о находке золота с борта «Гусара». Пока они говорили, Джен любезно смотрела на них.
— Итак, — проговорила Шарлотт, когда они закончили, — что, по-твоему, нам нужно с этим делать?
Джен продолжала смотреть молча, лишь моргая и переводя взгляд с одного на другого.
— Это вы меня спрашиваете?
— Да. Разумеется. Говорю же.
Джен пожала плечами:
— Я бы оставила себе. Переплавила монеты и продала золото.
Шарлотт пристально посмотрела на нее:
— Правда, так бы и сделала?
— Да. Разумеется. Говорю же. — Последнее предложение прозвучало немного запоздало и подчеркнуто, и она уставилась на Шарлотт.
— Простите, — сказала Шарлотт, — дело-то уже к вечеру. Но я хочу сказать… переплавить монеты?
— Да.
— А как же…
— А как же что?
— А как же закон? — спросил Роберто. — Вы же из полиции!
Джен снова пожала плечами.
— Я надеюсь, вы и сами знаете, что полиция Нью-Йорка занимается не только тем, что обогащает юристов. — Она показала Амелии на свою чашку, чтобы та налила ей вина. — Слушайте, если вы об этом расскажете, это будут обсуждать в новостях всю неделю, а потом вас затянут в суды лет на десять, и в итоге, сколько бы то золото ни стоило, оно все будет принадлежать юристам. Шарлотт, ты сама адвокат и знаешь, о чем я говорю.
— Что есть, то есть.
— Так в чем дело? Просто оставьте себе. Можете основать какой-нибудь фонд или что угодно. Да хоть выкупить это здание.
— Оно и так принадлежит нам, — отрезала Шарлотт, все еще огорченная результатами голосования.
— Неважно. Сделайте что-нибудь хорошее. Если там правда четыре миллиарда, у вас будет возможность для этого.
— Четыре миллиарда долларов — это только начало, — угрюмо пробормотал Джефф.
— Что ты имеешь в виду? — осведомилась Шарлотт.
— Это плечо. Можно монетизировать золото, заложить его, взять плечо, как делают хедж-фонды, а эти ублюдки могут брать хоть в сто раз больше, чем у них есть сначала.
— Звучит рискованно, — заметил Владе.
— Так и есть. Но им по фигу.
— Ненавижу такие вещи, — сказала Шарлотт.
— Конечно, ненавидите. Вы восприимчивый человек. Но если сражаешься с дьяволом, то иногда нужно использовать его оружие.
— У нас в здании есть кое-кто из финансистов, — напомнил Владе. — Тот парень, который постоянно спасает ребят, он немного говнюк, но занимается финансами.
Шарлотт сдвинула брови:
— Франклин Гэрр? Мне он нравится.
Владе страдальчески закатил глаза, точь-в-точь как в свое время делал ее муж Ларри.
— Ну, если ты так считаешь… В любом случае он живет у нас. И пару раз выручал ребят из беды. Может, нам стоит обсудить это с ним как гипотетическую ситуацию и посмотреть, что он думает.
— Это было бы любопытно, — признала Шарлотт. — Хотя я так и не уверена, что вам, ребята, стоит скрывать ваше золото.
Все посмотрели на нее. Джен осуждающе покачала головой и стала помогать Амелии открывать вторую бутылку. Шарлотт вздохнула и решила больше об этом не говорить. Для нее верховенство закона было последней нитью, что удерживала всех от рокового падения в бездну анархии и безумия. Но рядом сидела инспектор Джен, известная служительница полиции, представительница городской власти, один из столпов «новой Венеции», и даже она с радостью отвлеклась на то, чтобы обсудить с Амелией урожай «Винью-верде» и тому подобную ерунду.
— А вы что думаете? — спросила Шарлотт у Матта и Джеффа.
Матт взмахнул рукой:
— Монетизировать это золото может кто угодно. Вопрос, что делать с этим потом.
— И как уберечь его от их лап, — пробормотал Джефф.
— Их — это чьих?
Джефф и Матт переглянулись. В эту минуту они были похожи на одичавших близнецов, подумала Шарлотт. Вывезенных из леса, говорящих на собственном языке с элементами телепатии и совершенно чокнутых.
— Системы, — ответил Матт.
— Капитала, — уточнил Джефф. — Он всегда побеждает. И проедает мозги.
— Но не мои, — заявила Шарлотт.
— Это вы сейчас так говорите, вы же не миллиардер. Пока что.
— Ненавижу это все, — сказала Шарлотт. — С удовольствием бы сломала такую систему.
— Я тоже, — вмешалась Амелия. — Я бы потратила деньги на животных.
— А я — на это здание, — хмуро проговорила Шарлотт.
Матт посмотрел на нее:
— То есть, чтобы спасти ваш кооператив от захвата, вы готовы уничтожить всю мировую экономику?
— Да.
— Недурно, если удастся! — заметил Джефф с иронией в голосе. Шарлотт сверкнула на него глазами, и он поднял руку, предвосхищая ее: — Нет-нет, идея мне нравится! Просто это не так легко. Я имею в виду, я уже пытался, и видите, что из этого вышло.
— В самом деле? — поинтересовалась Шарлотт.
— Я думал, что пытался.
— Ну, так, возможно, стоит попробовать еще раз. Под другим углом.
— Ну попробуйте, — сказал Матт.
Джефф насупился и все-таки проговорил:
— Мне было бы интересно посмотреть на это под другим углом.
— Мне тоже. — Шарлотт оглядела всех и подняла свою чашку. Амелия улыбнулась той улыбкой, благодаря которой стала облачной звездой, и налила себе вина. Затем все остальные тоже наполнили свои чашки и выпили за счастливое возвращение Матта и Джеффа.
Попай говорит на самобытном наречии Десятой авеню. Бетти Буп говорит на деланом нью-йоркском.
Слова, которые, по утверждению биографа Дороти Паркер, впервые появились в печати в ее произведениях: арт-модерн, шар пламени, при параде, соплежуй, куриный мозг, любовь-морковь, шоколадный батончик, гирлянда из маргариток, подтяжка лица, высшее общество, околачиваться, ностальгический, связь на одну ночь, нервотрепка, подкатить, без шансов, с заскоками, зашуганный, пальба, сколько душе угодно, выкручивать руки, какого черта, шпилька.
Нью-йоркский говор — это говор, который использовался в Корке в XIX веке и был занесен при массовой эмиграции из Южной Ирландии сто лет назад.
Однажды утром управляющий зданием, Владе Лодкосниматель, подошел ко мне, когда спускал мою лодку со стропил в своем еще более забитом, чем обычно, эллинге, пытаясь изобразить на лице дружелюбную улыбку. С тех пор как управляющий заставил меня спасать «причальных крыс» от утопления, он держался со мной так, будто мы были приятелями, хотя это не соответствовало истине, но зато теперь благодаря этой псевдосвязи он стал ставить мою лодку ближе к выходу.
— Что? — спросил я.
— Шарлотт хочет с тобой поговорить, — сказал он.
— И что?
— То, что ты хочешь поговорить с Шарлотт.
— Одно из другого не следует.
— В этом случае следует. — И посмотрел на меня взглядом, в котором не осталось и следа от нашей с ним новой связи. — Тебе будет очень интересно, — добавил он. — Может, даже выгодно.
— Выгодно? Мне?
— Возможно. И уж точно выгодно для некоторых людей в этом здании.
— Например?
— Например, для ребят, которых ты спас на той неделе. Им сейчас нужен кое-какой совет по инвестициям, и мы с Шарлотт пытаемся им помочь.
— Совет по инвестициям? Они что, стали продавать наркоту?
— Брось. Они, так скажем, получили наследство.
— От кого?
— Шарлотт все тебе объяснит. Сможешь встретиться с ней и выпить после ужина?
— Не знаю.
— Ты хочешь с ней встретиться. — Его трансильванский взгляд явно указывал на то, что мою лодку можно подвесить весьма высоко, примерно туда же, куда облачная звезда привязывала свой дирижабль.
— Ладно.
— Хорошо. Бутылка вина, сады, сегодня в десять.
— Я приду.
После этого я провел день в обычной бренности перед экраном, где сливалось вместе столько различных хронологий, что времени, казалось, не существовало вовсе. В этом безвременье я лишь сильнее убеждался в том, что пузырь межприливья становился больше и тоньше, а момент, когда он должен был лопнуть, становился все ближе. Но с наступлением зимы всей недвижимости в затопленной зоне предстояло застыть на месте, а с ней и ценам на жилье. Сдерживание волатильности посредством чрезвычайно низких температур было известным феноменом, который был эмпирически подтвержден и получил название «замораживание цен». Определенным трейдерам, приверженным самой волатильности как таковой, это явление не нравилось. О них даже шутили, мол, они готовы прыгать с небоскребов из-за чересчур стабильных курсов на бирже.
Так что бо́льшую часть дня я изучал принципы сноса подводных строений и устройства свай. А ближе к вечеру отправился домой по Ист-Ривер сквозь череду длинных теней и полос серебристого лунного света. Было холодно, и река походила на шлифованую алюминиевую тарелку под свинцовым небом. Пейзаж предвещал приход зимы, и это отвлекло меня от мысли о Джоджо — или, по крайней мере, заставило меня подумать, что я хоть ненадолго забыл о Джоджо. Да и черт с ней. Я свернул на 23-ю и зажужжал к Мету, над которым все еще нависал дирижабль Амелии Блэк, словно огромный флюгер, а вечернее солнце заливало позолоченный купол под ним. Золото против свинца — какая красота! Когда я пропыхтел в бачино, такой уютный в тени сумерек, то ощутил, что нахожусь в лучшем расположении духа, чем когда покидал офис. Вот что творит с человеком город.
Наскоро поужинав в столовой, я поднялся в сады и обнаружил, что Шарлотт уже была там — с Владе и стариком, которого привезли мальчишки, а также с Амелией Блэк, облачной крошкой, и парой мужчин, похожих на бродяг, — мне сказали, что это были кванты из сада, которые пропали, а теперь нашлись.
— В чем дело? — спросил я, принимая от Владе кофейную чашку, наполненную вином.
Шарлотт чокнулась своей чашкой с моей.
— Присаживайтесь, — пригласила она с оттенком председательской деловитости. — У нас есть к вам несколько вопросов.
Я сел напротив Шарлотт, тогда как остальные расположились вокруг нас. Амелия Блэк поставила бутылку с вином на пол возле себя.
Шарлотт начала:
— Наши мальчики, Роберто и Стефан, унаследовали кое-какие деньги.
— Наши мальчики? — переспросил я.
— Ну, вы же знаете. Они живут здесь под опекой нашего здания.
— А такое возможно?
— Все возможно, — ответила Шарлотт и нахмурилась, будто осознав неточность своего утверждения. — Полагаю, я могла бы стать им приемной матерью. Как бы то ни было, они унаследовали нечто вроде доверительного фонда.
— А они что, братья?
— Ну, как братья, — сказала Шарлотт. — В общем, это касается их обоих, и они хотят, чтобы мы тоже в этом участвовали. То есть Владе, я и мистер Хёкстер. И еще парочка друзей Владе.
— И о какой сумме идет речь? — спросил я.
— О большой.
— Насколько большой?
— О нескольких миллиардах долларов.
Я почувствовал, как моя челюсть соприкоснулась с грудью. Все смотрели на меня, как на экран, показывавший смешную комедию. Я закрыл рот и отпил из своей чашки. Отвратное вино.
— Так кто, говорите, их усыновил?
Они коротко усмехнулись моему остроумию.
— Суть в том, — начала Шарлотт, — что они хотят помочь кооперативу, и они знают вас и доверяют вам.
— Почему?
— Вот и я их об этом спрашиваю.
Они снова рассмеялись. Вместе мы напоминали комическую группу, только мне в эту минуту в голову приходило ответить лишь «Туше!». Хотя это слово никогда не служило сильным выпадом, пусть и считалось защитным термином, но я был слишком поражен тем, что эти щенята обернулись миллиардерами.
— Шучу, — успокоила меня Шарлотт. — Я вам тоже доверяю. И они сказали, что вы приходили на помощь каждый раз, когда они оказывались в беде. А теперь им нужен финансовый совет. Вот я и хочу спросить: не можете ли вы посоветовать им какой-нибудь способ вложить эти сбережения так, чтобы они находились в безопасности и при этом быстро приумножались?
Я покачал головой:
— Это противоположные вещи. Безопасность и быстрота в финансах противоположны.
Кванты-бродяги закивали.
— Экономика, — заметил тот, что поменьше.
— Хорошо, — ответила Шарлотт. — Но вы же занимаетесь как раз тем, чтобы найти между ними нужный баланс, верно?
— Верно, — ответил я чуть снисходительно, чтобы подчеркнуть чрезмерную упрощенность такого описания. — Это суть дела, можно сказать. Управление рисками.
— Так вот, нам интересно, не желаете ли вы дать нам совет на безвозмездной основе.
Я сдвинул брови:
— Обычно хедж-фонды берут два процента от вложенной суммы сразу, а потом двадцать процентов от того, что я вам заработаю сверх среднерыночного уровня за этот период. Двадцать процентов от альфы, как говорят.
— Верно, — согласилась она. — Поэтому я и сказала о безвозмездной основе.
— Но разве они не могут позволить заплатить?
— Они включают в это дело наш кооператив.
Я дал ей подумать над тем, насколько туманным было это утверждение. То есть бессмысленным. Но она упорно ждала от меня ответа. Остальные смотрели на меня, как на телевизор.
— Давайте поговорим гипотетически, — предложил я. — Во-первых, зачем вам вкладывать эти деньги в хедж-фонд? Существуют ведь более безопасные способы их вложить.
— Я думала, хедж-фонды и придуманы для безопасности. Думала, хеджирование как раз страхует риски. Ты вкладываешь таким образом, что в любом случае заработаешь, что бы ни случилось.
Мелкий квант фыркнул в свою чашку, ткнув локтем партнера, который в этот момент пытался подавить усмешку.
— Возможно, так и было в какой-то момент, — допустил я. — В какой-то момент в начале Нового времени. Но сейчас хедж-фонды уже давно занимаются тем, что помогают инвесторам, у которых много денег, — то есть так много, что они могут позволить себе чуть-чуть потерять, — заработать больше, чем им принесли бы другие формы инвестирования. Это если дело пойдет как надо. Здесь высокие риски и высокие вознаграждения, а реальное хеджирование, если присутствует, конечно, снижает их.
Шарлотт кивала с таким видом, будто все это было ей уже известно.
— И каждый менеджер в хедж-фонде принимает разные решения, которые составляют его торговую тайну.
— Верно.
— А вы работаете в «УотерПрайс», и вы хороши в том, чем занимаетесь.
— Да.
— Это по вас видно, — вмешалась Амелия Блэк.
— По вас тоже, — ответил я, слишком поздно осознавая, что это, наверное, можно было понять как «по вас видно, что вы хороши в том, чтобы свисать с дирижаблей нагишом». Это казалось неправильным, но ей, должно быть, уже говорили об этом и так, и эдак, так что сейчас она просто улыбнулась своей милой улыбкой.
Шарлотт метнула взгляд на Амелию, мол, не поощряй его.
— Так вот, — продолжила она, — если бы вы распоряжались деньгами ребят, что бы вы сделали?
— Опять же, чего они хотят? И почему вы хотите использовать их именно таким образом?
— Мы надеемся, что в конечном итоге эти деньги позволят нам защитить это здание от враждебного поглощения. А на это, как мы полагаем, четырех миллиардов долларов может не хватить.
— Чтобы выкупить это здание?
— Оно и так принадлежит нам. — Теперь и ей пришлось проявить снисходительность. — Но нам нужно не допустить, чтобы его выкупили, предложив столько, что большинство кооператива согласится на сделку.
— А-а, — протянул я. — Да, на это четырех миллиардов не хватит.
— Потому что у них намного больше?
— Да. Каждый день из рук в руки переходит по несколько триллионов. А может, и каждую секунду.
При этих словах все, кроме двух квантов, ахнули.
— Это фиктивные деньги, но все же, — добавил мелкий квант.
— Фиктивные деньги? — спросила у него Шарлотт.
— Вексели, — пояснил он. — Кредиты сверх фактических активов. Фьючерсы, деривативы и инструменты всех мастей. Множество векселей, которые предположительно должны конвертироваться в деньги, но это не сможет произойти, если все попытаются сделать это одновременно.
— Точно, — согласился я. — Так вы и есть те кванты, которые пропадали?
— Мы кодеры, — ответил мелкий.
— Мы кванты.
— Да ладно вам, — сказала Шарлотт.
— С возвращением, — добавил я.
— Итак, Франколино, — продолжила Шарлотт, — значит, вы говорите, что, как бы мы ни приумножили эти четыре миллиарда, всегда найдутся люди, у которых все равно будет больше?
— Да.
Она посмотрела на меня так, словно я был в этом виноват, но я предпочел расценить этот взгляд как насмешливый.
— И что бы вы посоветовали нам сделать? — спросила она.
— Вы могли бы сами купить кооператив. Выкупите его, приватизируйте, делайте что хотите. И если кто-то захочет купить ваше здание, просто пошлите их на хрен.
— Что ж, хорошо. Приятно думать, что есть возможность выбора. Антиобщественного приватизационного выбора. Еще есть варианты?
— Ну, — начал я, проникаясь интересом к поставленному вопросу, — вы можете сами основать хедж-фонд, набрать плеч и играть уже с сотнями миллиардов. И целенаправленно их вложить.
Шарлотт пристально посмотрела на меня, словно думала над какой-то загадкой.
— А вы как раз этим и занимаетесь.
— Да.
— Мне это нравится, — одобрила Амелия Блэк.
Шарлотт со значением покачала головой: хватит его поддерживать!
— Еще какие-нибудь способы предложить можете?
— Конечно, — ответил я. — Сейчас постоянно появляются новые инструменты. Недвижимость всегда пользуется популярностью, потому что она не может никуда испариться. Хотя в межприливье, наверное, может. Я сейчас сам над этим работаю. Наводнения «скейсшиллеровали» десятую часть всей недвижимости в мире до нуля, но мой индекс показывает, что она почти вернулась к нормальному уровню. Это выглядит очень ободряюще, и есть даже вероятность, что пузырь может лопнуть.
Шарлотт нахмурилась:
— А что нам делать в таком случае?
— Шортить.
— То есть?
— Ставить на то, что пузырь лопнет. Покупать такие инструменты, чтобы, когда он лопнул, вы остались в выигрыше. Тогда вы выиграете так много, что единственной вашей заботой будет, чтобы сама цивилизация не пала и остался кто-то, кто сможет вам заплатить.
— Цивилизация?
— Финансовая цивилизация.
— Это не одно и то же! — воскликнула она. — Я бы с радостью обрушила финансовую цивилизацию!
— Становитесь в очередь, — ответил я ей.
Мне понравился ее смех. Кванты тоже рассмеялись. И Амелия — тому, что рассмеялись остальные. У нее в самом деле была очень красивая улыбка.
— Расскажите мне, как это сделать, — попросила Шарлотт, ее глаза сияли от мысли об уничтожении цивилизации.
Должен признать, выглядело это забавно.
— Подумайте о простых людях, которые живут своими обычными жизнями. Им нужна стабильность. Им нужно то, что вы называете неликвидными активами, то есть жилье, работа, здоровье. Эти активы действительно неликвидны, люди вносят ряд платежей, чтобы они оставались неликвидными, — то есть оплачивают ипотеку, медицинскую страховку, взносы в пенсионный фонд, коммунальные расходы и все в этом роде. Каждый человек оплачивает их каждый месяц, и финансисты учитывают все эти устойчивые поступления. Они берут кредиты, основываясь на этой устойчивости, используя ее в качестве гарантии, а потом тратят взятые в кредит средства на ставки на рынках. Они берут плечи в сто раз бо́льшие, чем у них есть активов, которые складываются преимущественно из платежей, что переводят им люди. Долги тех людей — это просто их активы. У людей неликвидность, у финансистов ликвидность, и финансисты извлекают выгоду из спреда между двумя этими состояниями. Каждый спред — это возможность заработать еще больше.
Шарлотт сверлила меня взглядом, будто лазером.
— Вы знаете, что говорите с главным управляющим Союза домовладельцев?
— Так вот чем вы занимаетесь? — переспросил я, вдруг ощутив свое полное невежество.
Этот Союз был чем-то вроде «Фэнни Мэй»[202] для квартиросъемщиков и других бедных людей, хотя его название, как по мне, было чересчур амбициозным. Какие-то его важные данные учитывались в ИМС как часть рейтинга потребительского доверия.
— Да, занимаюсь, — ответила Шарлотт. — Но вы продолжайте. О чем вы рассказывали?
— Ну, классический пример падения доверия — 2008 год. Тогда пузырь касался ипотек, которые взяли люди, пообещавшие их выплатить, но на самом деле неспособные это сделать. Когда объявили дефолт, все инвесторы ринулись к дверям. Все пытались одновременно что-то продать, но покупать никто не хотел. Те, кто шортил, сорвали куш, но все остальные конкретно разорились. Финансовые фирмы даже перестали проводить контрактные платежи, потому что не имели денег заплатить всем, кому были должны, тогда как существовала высокая вероятность, что той организации, которой требовалось заплатить, к следующей неделе уже не будет существовать, так зачем тратить деньги на них только потому, что подошел срок платежа? В тот момент никто вообще не знал, будет ли хоть какой-нибудь вексель чего-то стоить, и все рушилось в свободном падении, люди были напуганы.
— И что было дальше?
— Правительство вбухало денег, чтобы одни смогли выкупить других, а потом продолжало вбухивать, пока банки не ощутили достаточной безопасности, чтобы вернуться в бизнес в обычном режиме. Налогоплательщиков заставили полностью оплатить проигранные банками сделки — это было сделано потому, что верхушка Федрезерва и Казначейства была из «Голдман Сакс»[203], а им инстинкт говорил, что надо защищать финансовую систему. Они национализировали «Дженерал моторс», автомобильную компанию, и управляли ею, пока она не встала на ноги и не вернула людям долг. Банки и крупные инвестиционные фирмы были просто спасены. И жизнь пошла дальше по-прежнему, до обвала 2061-го, когда случился Первый толчок.
— А тогда что случилось?
— Все повторилось снова. Точно как в 2008-м.
Шарлотт вскинула руки:
— Но почему? Почему, почему, почему?
— Не знаю. Потому что это сработало? Потому что им сошло с рук? В общем, с тех пор у них как бы есть план действий. Сценарий, который нужно проиграть. Что они и проделали после Второго толчка. А сейчас приближается круг номер четыре. Или какой он там по счету, если брать тюльпаноманию[204] или Вавилон?
Шарлотт посмотрела на квантов:
— Это так?
Они кивнули.
— Так и было, — печально ответил высокий.
Шарлотт приложила ладонь ко лбу:
— Ладно, но что это означает? Ну, то есть что мы можем изменить?
Я поднял палец, наслаждаясь ощущением, какое мог бы испытывать одноглазый среди слепых:
— Вы можете проткнуть пузырь, чтоб он лопнул, намеренно, после того как обеспечите другую реакцию на обвал, который последует далее. — Я указал поднятым пальцем через плечо, где находился аптаун. — Если ликвидность зависит от стабильно поступающих платежей от простых людей, а это так и есть, то систему можно обрушить в любой момент — достаточно лишь, чтобы люди перестали платить. За ипотеку, за коммуналку, за медстраховку. Взять и перестать — всем в одночасье. Назвать это Одиозным днем невыплаченных долгов, или всеобщей финансовой забастовкой или заставить папу римского объявить Святой год — он может сделать это когда захочет.
— А у людей не возникнет из-за этого проблем? — осведомилась Амелия.
— Самих людей будет слишком много. Нельзя посадить всех. Поэтому, по сути, власть все равно останется за людьми. За ними все преимущества. И вы же председатель Союза домовладельцев, верно?
— Да.
— Так вот подумайте: что делают союзы?
Теперь Шарлотт улыбнулась мне, ее глаза просияли.
— Устраивают забастовки.
— Именно.
— Мне это нравится! — воскликнула Амелия. — Классный план.
— Может сработать, — подтвердил высокий квант и посмотрел на друга: — Что думаешь? Одобряешь?
— Да, черт возьми, — ответил мелкий. — Я бы их всех поубивал.
— И я! — поддержала Амелия.
Шарлотт рассмеялась. Затем подняла чашку и задержала передо мной, я поднял свою, и мы чокнулись. Обе чашки были уже пусты.
— Еще вина? — предложила она.
— Оно ужасное.
— Это значит «да»?
— Да.
В начале 1904 года на Кони-Айленде три слона вырвались из своего загона и сбежали. И одному только богу известно, зачем! Одного нашли на следующий день на Статен-Айленде, из чего следует, что он переплыл Лоуэр-Бей, а это не менее трех миль. Знали ли мы до этого, что слоны умеют плавать? И знал ли об этом этот слон?
Остальных двух больше не видели. Приятно думать, что они скрылись в жидких лесах Лонг-Айленда и дожили там свои жизни, как толстокожие йети. Но слоны склонны держаться вместе, а значит, скорее вероятно, что те двое уплыли вместе с тем, которого нашли на Статен-Айленде. Это уже не так приятно — представлять, как они все вместе одухотворенно перебирали лапами по-собачьи, двигаясь сквозь ночь на запад, и самый слабый ушел вниз с дозвуковым криком, а за ним и следующий. И пропали в воде. И они знали, что судьба могла быть еще хуже. А выживший, наверное, выбрался на ночной пляж и, встав там, дрожал и дожидался восхода.
Амелия несколько дней толкалась по Нью-Йорку, слишком сердитая и отвлеченная, чтобы заниматься чем-либо другим. Поначалу ей нравился этот Франклин из Мета, симпатичный мужчина, но потом она решила, что он простофиля, и он перестал ей нравиться. Она встретилась с парой друзей и обсудила какие-то проекты со своими продюсерами, но ее ничего не привлекло, и все согласились с тем, что ей не стоит сейчас вести развлекательную передачу об искусственной миграции, когда главная ее мысль — переловить и пересажать за решетку всех членов Лиги защиты Антарктики.
— Амелия, прекращай это, — сказала Николь. — Если не можешь отделаться от этих чувств, то хотя бы перестань об этом говорить.
— Но мои зрители знают: я говорю то, что чувствую. Именно поэтому они смотрят мое шоу. А сейчас я переживаю посттравматический стресс.
— Я знаю. Значит, тебе нужно перестать это чувствовать.
— Но я чувствую то, что чувствую.
— Ладно, я поняла. Тогда давай сделаем так, чтобы ты почувствовала что-то другое.
И они пошли кататься на коньках. Полярный циклон уже неделю как прошел в регионе, но было по-прежнему холодно. Очень холодно — на Манхэттене холод ощущался гораздо сильнее, чем даже на антарктическом побережье, там, где ее медвежьи братья и сестры были так предательски убиты. Было так холодно, что Нью-Йоркская бухта полностью замерзла. Теперь люди ездили по каналам и по Гудзону в Хобокен на грузовиках, и даже до самого Веррацано-Нарроуса — благо морская поверхность замерзла на две мили. Время от времени лед на Гудзоне трескался, и огромные льдины вздымались и наклонялись набок, точь-в-точь как в ужасной Антарктике. Амелии никак не удавалось избавиться от стрессовых воспоминаний.
Каналы Нижнего Манхэттена затвердели настолько, что во льду почти не было трещин. Будто снова появились улицы, только теперь белые, скользкие и заметно более высокие, чем прежде, но тем не менее столь же пригодные для прогулок, что и раньше. Да, в этом городе никогда не было ничего простого; сейчас там, где оставалось какое-то оборудование или другой источник тепла, в подземных туннелях канализации или в трубопроводах, были теплые точки, отчего лед над ними истончался, а в некоторых местах таял полностью. Из этих прорубей за воздухом выпрыгивали тюлени, а еще бобры, ондатры и другие млекопитающие эстуария, которые дышали там, надеясь, что их тем временем не съедят хищники — люди или кто-нибудь еще. Мир — поистине ужасное место. Здесь часто приходилось вставать перед выбором: убить самому либо быть убитым. Или съесть кого-нибудь из своих соседей, а потом оказаться съеденным другими.
Николь вела себя странно, будто считала Амелию какой-то бомбой, готовой вот-вот взорваться. А парень, с которым Николь встречалась в Нью-Йорке, уехал из города или был слишком безрадостен, чем-то огорчен — а может, лишь делал такой вид, — и не стремился с ней увидеться. Так и оказалось, что делать реально нечего.
Вот они и надели коньки. Вообще это было весело. Амелия выросла в Сент-Поле, Миннесота, и научилась там кататься на льду, покрывавшему пруды и реки, поэтому могла справиться со здешними прорубями, а также кататься задом наперед, что доставляло ей удовольствие, и даже немного кружиться, хотя это уже было не так забавно, потому что напоминало о времени, когда мама заставляла ее проделывать это на соревнованиях. Мама хотела сделать из нее звезду, и Амелия теперь считала, что ей стоит быть за это благодарной, однако чувства благодарности она не испытывала. Тем не менее кататься на коньках ей нравилось.
Вот она и каталась с Николь вверх-вниз по Бродвею от Юнион-сквер до 34-й, ощущая, как легкие наполняет прохладный воздух, как покалывает нос и он немеет, и испытывая все другие прекрасные чувства пребывания под тусклым зимним небом, где солнце едва просматривается на южном горизонте, отбрасывая на север длинные тени зданий. Как будто их всех перенесли куда-то на ледяную планету, только здания остались теми же знакомыми домами, гастрономами и лодочными магазинами, где единственным отличием было то, что каналы стали твердыми и белесыми. Власти города даже вывели на улицы несколько настоящих автобусов — старых, но с новыми моторами. Благодаря чему виды на каньоны напоминали старые фотографии, только вместо такси были люди на коньках. Пешеходам же приходилось держаться поближе к зданиям, чтобы не оказаться сбитыми.
Амелия каталась быстро — быстрее, чем такси в старые времена, потому что могла уклоняться и просачиваться сквозь трафик, будто мотоциклистка. Николь за ней не поспевала. А если кто-то возникал у Амелии на пути, она кричала: «Бип-бип-бип!» — как такси — и проносилась в считаных дюймах от объекта.
Но затем она поняла, что развила такую высокую скорость, что нечаянно проехала мимо красной ленты, которой был закрыт перекресток Бродвея и 28-й. Лед под ней истончился, и она вспомнила своего отца, который учил, что по тонкому льду нужно ехать как можно быстрее, — но в этот момент он треснул. И мало того, что она мгновенно провалилась в студеную воду, так еще и осколок льда пришелся ей под ребро и выбил из нее дух, как только она ушла вниз. Шок от холода все равно заставил бы ее выпустить воздух из легких, но поскольку его там уже не было, она закашлялась, и в легкие попало немного воды, отчего она стала кашлять снова и захлебываться. Она тонула.
В панике она попыталась всплыть к поверхности, но врезалась в лед — между ней и воздухом было препятствие! Она сместилась под нетронутый лед! И теперь уж точно утонет! Мощный всплеск адреналина, разлившегося по ее телу, обратил кровь в пламя, и ей еще сильнее захотелось вдохнуть воздух. Она ударила лед локтем — со всех сил, но этого было явно недостаточно. Теперь перед глазами у нее были только серые и черные пятна. Она не знала, что предпринять дальше, куда ей плыть. Ударила лед затылком. Было больно, но больше ничего не произошло. Она была обречена.
Затем рядом раздался громкий треск, и ее чем-то вытащили наверх. Она повисла в воздухе, ее потащили куда-то в сторону, затем вокруг нее начали шумно возиться какие-то люди, — а сама она задыхалась, замерзала и кашляла, пока ее несли подальше от дыры во льду, очевидно, проломленной этими прохожими, чтобы ее достать. Они рассказали, что заметили ее подо льдом, разбили лед ногами и лыжными палками и вытащили ее. Какие хорошие люди! Но теперь она замерзала, и не на шутку, так что не могла ни дрожать, ни дышать. Она с шумом пыталась вдохнуть воздух в легкие, но удавалось лишь отхаркивать из них воду. Воздух словно застрял у нее в горле.
— Х-х-холодно! — наконец получилось у нее выдавить вместе с водой.
— Ну-ка несите ее сюда! — крикнул кто-то.
Пока все голосили наперебой, ее отнесли в здание — и она почувствовала, что стало теплее. Она очутилась вроде бы в туалете, нет, в какой-то раздевалке, возможно, это был спортзал или спа, и там с нее сняли одежду. Кто-то весьма весело заметил, что все это походило на одно из ее старых шоу и что не каждый день выпадает случай раздеть облачную звезду ради спасения ее жизни. Все, кроме Амелии, рассмеялись; она и сама присоединилась бы к ним, если бы могла, ведь в первую ее пару лет в облаке это действительно было главной особенностью ее шоу. И ей в самом деле вспоминались старые времена, а тем временем ее раздели и отнесли под горячий душ. Несколько человек зашли туда вместе с ней не раздеваясь, а просто намокая в одежде. Они держали ее и подбадривали, смеясь и оживленно переговариваясь, очевидно, наслаждаясь ее наготой, как она наслаждалась бы сама, если бы могла что-то чувствовать или о чем-то думать. Воду в душе включили еле теплой, чтобы ее капилляры не расширились и от сердца не отхлынула вся кровь, сказали они. Хорошая идея, но ей было не так тепло, как хотелось бы, к тому же теперь она стала дрожать сильнее, чем когда-либо. Николь стояла у двери в душ, оставаясь сухой, но и присматривая за Амелией, и, как та предполагала, снимая ее. Незнакомцы в этом отношении были более прямолинейны:
— Ладно, дорогая, вставай, пусть теплая вода попадет тебе на затылок.
— Кто-нибудь, найдите ей сухую одежду.
— И где мы ее найдем?
— Вот полотенце, она может вытереться и повязать его, пока не найдется каких-нибудь вещей.
— Уже чуть теплее, она приходит в себя. Только не слишком торопитесь, не убейте ее, как тех чилийских моряков.
Она действительно приходила в себя. Но было еще мучительно холодно, а на ее побелевшей коже проступили красные пятна, будто у лошадки — пегой или аппалузы. Наверное, это был не лучший ее вид, хотя, наверное, можно было подумать, что она только что испытала оргазм или вроде того. Но вода теперь становилась горячее, и она чувствовала себя все лучше. Ей сказали, что она пробыла подо льдом всего пару минут, зато сейчас уже было горячо. Прямо обжигающе горячо.
— Эй! — закричала она. — Ай! Горячо! Горячо!
Воду немного охладили, постепенно вернув Амелию к нормальной температуре, а потом вытерли и одели во что-то взятое на время или купленное в долг. Ее окружали очень дружелюбные люди.
— Вы все такие хорошие! — воскликнула Амелия. — Спасибо, что спасли мне жизнь! — И она разрыдалась.
— Давай мы отвезем тебя домой, — сказала Николь.
Оправившись после своего падения в канал, Амелия села на «Искусственную миграцию» и полетела из Нью-Йорка на северо-восточное побережье Гренландии. Там, на треугольном островке из холмов между фьордами Ньогалвфьердсфьорден (который до Первого толчка был ледником) и Захария Исстром (аналогично), стоял великолепный город Новый Копенгаген. Учитывая состояние старого, многие говорили, что этот город теперь следует называть просто Копенгагеном — ведь город был, по сути, перенесен. В самой Дании в ответ на такую дерзость лишь фыркали и уверяли, что с городом все нормально и он всегда был довольно влажным местом. С другой стороны, наличие другого Копенгагена на северо-востоке их старой колонии не вызывало особого неодобрения, и, по сути, два города были мало связаны между собой, а названия не играли большой роли. В Онтарио, например, тоже был Копенгаген.
В любом случае Амелия уже бывала в Новом Копенгагене и сейчас почувствовала приятный трепет, когда Франс провел «Искусственную миграцию» вдоль длинного ряда мачт на южной окраине города, где остров с севера рассекал короткий фьорд, придавая ему форму подковы. Причалы выступали в затянутый льдом фьорд, а за ними сразу начинался центр города. Здания здесь были преимущественно в гренландском стиле — крыши с крутыми скатами поверх раскрашенных яркими цветами кубов, освещенных уличными фонарями, отчего тьма северной зимы рассеивалась и становилось куда светлее, чем в любом помещении. Концертный зал на вершине подковы представлял собой огромный куб, вдохновленный похожим зданием в Рейкьявике, и служил известным центром новоарктического движения долгоиграющей оперной и инструментальной музыки. Некоторые из произведений, что игрались в этом зале, могли продолжаться всю зиму.
Когда дирижабль был пришвартован, Амелия добралась на автобусе до изголовья фьорда, где располагалась крупнейшая пешеходная зона. Ярко освещенные мостовые, очищенные от снега, были почти пусты, но, опять же, было слишком холодно, а те немногие, кто находился на улице, в основном спешили от одного здания к другому. Несмотря на потепление Арктики, в середине зимы здесь было по-прежнему холодно, еще и дул морской ветер, как в любом другом прибрежном городе. Этим он напоминал Амелии Бостон.
В пабе, который назывался «Балтика», было так тепло, что поднимался пар; посетители шумно наслаждалась пятничным вечером. Здесь собрались и местные друзья Амелии — ребята из Ассоциации миграции диких животных, которые пришли посочувствовать ей в связи с ее ужасным путешествием на юг, запить горе и обсудить новые планы. Некоторые из них помогали ей в Черчилле и были так же злы на тот страшный прием, что ее медведям оказали в Антарктиде.
Но один из них, Торвальд, не выразил такого сочувствия, как остальные:
— В Лигу защиты Антарктики входят почти все, кто там живет, а они куда хуже Защитников дикой природы. Они живут там просто потому, что хотят там находиться.
— Я знаю, — недовольно проговорила Амелия. — Ну и что? Антарктида большая, и если бы в одной-двух бухтах поселилось несколько медведей, что бы это изменило? Мишек вывезли бы обратно на север через пару сотен лет. Собрали бы, когда здесь снова стало бы достаточно холодно, и отправили бы домой. А там для них было просто убежище!
— Но мы же с ними не консультировались, — возразил Торвальд. — А они очень привязаны к своему видению Антарктиды. Последняя нетронутая территория — вот как они ее называют. Последняя чистая местность.
— Ненавижу это дерьмо, — сказала Амелия. — Это планета помесей. Никакой чистоты здесь быть не может. Единственное, что имеет значение, — это не допускать вымирания.
— Я-то с тобой согласен. Но они нет. Поэтому тебе нужно было больше, чем собрать вокруг себя людей вроде меня.
Он пристально смотрел на нее, и, несмотря на его упреки, Амелия поняла, что он пытался ее клеить. Это было отнюдь не ново, но в том расположении духа, в каком она была сейчас, вызывало у нее нечто среднее между успокоением и раздражением. Она могла поддаться его заигрываниям, однако она до сих пор чувствовала себя насквозь продрогшей — даже спустя несколько дней после того, как провалилась под лед. Но дело было не только в этом. Да и его манеры, а он вел себя грубо, желая затащить ее в постель, ей не нравились.
— Так что нам делать? — спросила она с вызовом. — Друзья в Нью-Йорке сказали, что я смогу перевезти туда еще медведей, если сохраню это в тайне.
В ответ на это все с сомнением покачали головами.
— Белых медведей отслеживают с помощью спутников, — сказал Торвальд. — И в Антарктиде за ними тоже следят. Нам ведь не нужно, чтобы их и дальше убивали.
— Может, с нашими противниками заключить сделку? — предложила Амелия.
Но остальные снова покачали головами.
— Они не пойдут на компромиссы, — ответил Торвальд. — Если бы это были люди, готовые к компромиссам, они бы там не жили.
Амелия вздохнула с мрачным видом.
— Может быть, нам стоит подыскать им новые места в районе Гренландии, — сказал Торвальд. — Где-то здесь должны быть новые бухты, где и медведи, и животные, которыми они будут питаться, смогли бы нормально жить.
— Здесь теперь слишком тепло, — возразила Амелия. — В этом все дело.
Торвальд пожал плечами.
— Если ты говоришь, что мировые температуры должны упасть, чтобы белые медведи выжили, то для этого нужно вывести из атмосферы примерно тысячу гигатонн углерода.
— А что? Разве это нереально?
— Если это наш главный проект, то да. Нужно всего-навсего изменить все.
— Ой, да ладно. Так уж все?
— Да. Конечно.
— Мне это не нравится. Это слишком. Но мы должны делать все, что в наших силах. Я хочу сказать, в этом же и есть суть искусственной миграции.
— Ну да. А на трудные времена нам нужен рефугиум[205]. Но это все только временные решения. А ты же у нас королева временных решений.
— Временных решений?
— Ну а что это еще? Ведь в долгосрочной перспективе поможет только коррекция всей системы. А до тех пор будем прибегать к этим нашим решениям. Мы делаем все, что можем, раздавая милостыню от богатых. Пытаемся спасти мир их объедками.
Амелии это замечание показалось удручающим. Она выпила еще аквавита, зная, что это лишь расстроит ее еще сильнее, но что с того? Если она не в духе, то уже ничего не поможет. Ей было все равно, если она вела себя глупо. Сейчас ей хотелось быть глупой. Она уже совсем не думала о том, чтобы переспать с этим Торвальдом. Да, может, он и сам об этом никогда не задумывался. Он тоже пребывал в печали — если только это не было его нормальным состоянием. Он слишком правдив, и в нем чувствовался гнев, наверное, похожий на ее собственный, но другой. Ей же, чтобы со всем справиться, нужно было немного вымысла, и она думала, что другим тоже. Наверное. Точно она не знала, но явно видела, что ребята пускались в фантазии, когда находились рядом с ней, — это было заметно по блеску в их глазах. У себя в воображении они были с некой выдуманной Амелией — смесью ее образа из шоу и ее настоящей, — и она им подыгрывала, потому что так всегда становилось легче. Но это была не совсем она. Настоящая она очень, очень злилась.
— Но грубить нам сейчас не нужно, — строго проговорила она.
На что Торвальд лишь закатил глаза и осушил свой бокал.
Она была слишком обозлена, чтобы выйти в облако и обратиться к своим зрителям, и слишком обозлена, чтобы возвращаться домой. Все шло не так, и исправить положение выше ее сил. С тех пор как она впервые спасла выпавшего из гнезда птенца, когда работала в местном птичьем заповеднике, лишь бы уехать от матери — а тот заповедник весь кишел птицами, которых можно было спасти и пристроить в ту или иную ситуацию, — она работала с непринужденной мыслью, что будет заниматься этой работой всю жизнь и на более серьезном уровне. И долгое время она жила по такой своей программе. Но сейчас — нет. Сейчас она — королева временных решений.
Она приказала Франсу отвезти ее домой, обойдя вокруг света.
— Ты сказала «обойдя вокруг света»?
— Именно.
— До Нью-Йорка примерно пять тысяч километров на юго-запад. Чтобы обойти вокруг света, нужно пролететь над Северным полюсом, потом через Тихий океан, через Антарктиду и назад над обеими Америками. Приблизительное расстояние — девятнадцать тысяч километров. Приблизительное время перелета — двадцать два дня.
— Хорошо.
— Провизии на борту хватит приблизительно на восемь дней.
— Хорошо. Мне как раз нужно немного сбросить вес.
— Твой вес на данный момент на два килограмма меньше среднего за последние пять лет.
— Заткнись, — отрезала она.
— По моим расчетам, нехватка провизии будет более ощутима, чем при обычной диете.
Амелия вздохнула. Затем отошла в угол мостика и посмотрела на земной шар, подвешенный там на двух магнитах, и увидела, о чем говорил Франс. Возвращаться в Антарктиду ей тоже не хотелось.
— Ладно, пройди просто по большой спирали, не надо вокруг света. Отсюда на Камчатку, потом через Канаду и домой.
— Приблизительное время перелета — десять дней.
— Хорошо. Я хочу так.
— Ты будешь голодать.
— Заткнись и двигай уже!
— Спускаюсь к нижней зоне восходящего потока, чтобы ускорить наше возвращение.
— Ладно.
В первые темные дни этого зимнего путешествия она наслаждалась видами Северной Атлантики. Они долго пролетали над ярко освещенным городом на Шпицбергене, этим арктическим Сингапуром, светящимся, будто огромная новогодняя елка. Потом Норвежские Альпы — ряд острых белых и черных шипов, между которыми тянулись длинные плоские ледники. Потом Сибирь, которая тянулась долго, день за днем. Русские хоть и построили несколько крупных городов вдоль арктического побережья, бо́льшая часть тундры, над которой пролетала Амелия, оставалась пустой. Тундра, тайга и бореальный лес вдоль границы тайги — так называемый пьяный лес. Белые ледяные холмы, называемые буграми пучения, обезображивали тундру, будто нарывы. Эти массы чистого льда пробивались сквозь почву при каждом прохождении цикла замерзания и оттаивания — по сути, всплывали к поверхности. Когда бугры пучения таяли, то оставляли на вершинах низких холмов круглые пруды, и это было странное зрелище. При этом процессе в атмосферу выпускалось невероятное количество метана.
В тундре часто можно было увидеть в виде скоплений черных точек стада воссозданных мамонтов. Даже если считать их псевдомамонтами, они все равно очень впечатляют. Будто черные муравьи, карабкающиеся по земле, они достигают численностью нескольких тысяч, а то и миллионов. В чем-то это хорошо, а в чем-то не очень. Динамика популяций, опять же. Если бы эта динамика была единственным весомым фактором, то они со временем бы как-нибудь да прижились. А так эти мамонты могли вновь плохо закончить. Но по крайней мере удалось остановить добычу слоновой кости, из-за которой истребляли слонов.
И действительно, думала Амелия, смотря вниз, мир выглядел неплохо, несмотря ни на что. Возможно, так казалось потому, что они летели в темноте. Возможно, потому что теплый климат шел побережью Северного Ледовитого океана на пользу. Если получится так или иначе вернуть холода, эта местность, возможно, изменится в худшую сторону. Трудно сказать наверняка.
Так Амелия проводила эти дни, глядя на пейзажи и пытаясь все обдумать. И казалось, все сильнее запутывалась. Так случалось всегда, когда она пыталась думать, поэтому она думать не любила. Она считала, что рядом есть люди, у которых продумывание различных вопросов получается лучше, хотя иногда и сомневалась в этом. Но в любом случае — находились рядом такие люди или нет — их существование ей не помогало. Все, что они могли сейчас предпринять в этом мире, имело вторичные и третичные эффекты. Одно шло вразрез с другим. Они управляли не столько ткацким станком, сколько вальцами. Почему ее учителя сказали ей, что экология — это ткацкий станок, когда на самом деле это ходячая катастрофа?
Она покопалась у себя в браслете и нашла запись своего консультанта, студента Висконсинского университета, теоретика эволюции и экологии по имени Лакки Джефф, чей голос даже сейчас способен ее успокоить. Более того, эта его способность оказывалась настолько сильна, что она просыпала бо́льшую часть его нотаций. Но сейчас именно это и было ей нужно — его спокойствие. Он ей нравился, а она нравилась ему. И еще он любил, чтобы все было просто.
— Нам нравится, чтобы все было просто, — произнес он в самом начале лекции, которую она выбрала, и Амелия улыбнулась. — В действительности все сложно, и мы не всегда можем с этим справиться. Как правило, нам хочется, чтобы существовал какой-то главный принцип. Поппер[206] называл это монокаузотаксофилией, то есть любовью к единственным причинам, объясняющим все и вся. Иногда и правда было бы здорово иметь такое единое правило. Вот люди их и выдумывают, наделяют их силой, как раньше наделяли властью королей или богов. Сейчас, может быть, считается, что чем больше, тем лучше. Что именно это правило в основе экономической теории и на практике оно приводит к получению прибыли. Это одно правило. И из него следует, что каждый может максимизировать свою собственную ценность. На практике же это приводит нас к массовому вымиранию. И если слишком упорствовать в этом направлении, то можно разрушить все. Тогда какой главный принцип лучше, если нам нельзя, чтобы таковой у нас был? Тут есть несколько вариантов. Если помнить, что величайшее число — это сто процентов и оно включает в себя все, то тогда принцип работает. Это также подразумевает создание чего-то наподобие климаксного леса. А в философии и политической экономии это целое дело. Здесь существует несколько неудачных интерпретаций, но это со всеми правилами так. Они работают только в грубом приближении. Но одно такое правило мне нравится больше, и оно появилось как раз здесь, в Висконсине. Это одно из высказываний Альдо Леопольда[207], и его иногда называют леопольдианской земельной этикой. «Хорошо то, что хорошо для земли». Чтобы его понять, нужно немного пораскинуть мозгами. Нужно получить последствия, но это со всеми главными принципами так. Что значит «заботиться о земле»? Заниматься сельским хозяйством, животноводством, городским проектированием. Всячески ее использовать. То есть это может быть способ объединить свои усилия. И вместо того чтобы работать ради получения прибыли, делать все, что будет полезно для земли. И надеяться создать таким образом лучшие условия для следующих поколений.
Амелия размышляла, может ли хоть что-то из этого быть правдой и может ли пригодиться ей здесь. А внизу, под ее дирижаблем, тянулась Камчатка. Темная земля, усеянная заснеженными вулканами, хотя некоторые были и черными, потому что их склоны такие горячие, что снег на них полностью растаял. Странно видеть здесь такую горячую поверхность! Ниже, вокруг вулканов, росли густые леса, тоже засыпанные снегом. Ютились там и несколько городов, разбросанных, будто гигантские навигационные маяки, а экокоридоры, которые с таким трудом выстраивали в Северной Америке, здесь считались в порядке вещей. Почему Камчатка мало заселена? Или у русских лучше получалось устроение экокоридоров? Она ведь считала русских безумными расхитителями собственной страны. Но, возможно, такими были китайцы. Те-то уж точно губили свои земли. Их принцип, наверное, противоположен правилу Леопольда и звучит так: «Хорошо то, что хорошо для людей». Может быть, именно это люди имели в виду, когда говорили о величайшем благе для величайшего числа — то есть числа людей? И то, что Леопольд говорил насчет заботы о земле, означало заботу о людях в долгосрочной перспективе? Камчатка… Величественная, удивительная… инопланетная… словно другой мир — каково сейчас было этим землям? Амелия не имела ни малейшего понятия.
Далее летели над Алеутами, затем над Канадой, где в небесах вокруг появлялось все больше и больше других судов. Над Сибирью тоже они летали — гигантские автоматические грузовые дирижабли, но в середине зимы их было мало из-за темноты, все стремились на юг. Сейчас она видела все возможные виды воздушных судов, которые освещали небо, будто фонари. Была здесь и группа небесных деревень, которые парили в семи тысячах футов над землей — на той высоте, что обычно оставляли для них свободной. Амелия любила небесные деревни. Они представляли собой круглые либо многоугольные скопления воздушных шаров, а нередко единое кольцо, скомпонованное так, чтобы было похоже на круг из старинных шаров. Эти шары держали в воздухе платформы, на которых строились целые деревни, а в некоторых случаях даже города в несколько тысяч человек. Всего от тридцати до пятидесяти шаров либо блоков единого шара, и еще были версии поменьше, предназначенные для отдыха, на двадцати одном шаре — как в детской книжке «Двадцать один воздушный шар». Об этих деревнях отзывались очень восторженно, и Амелия всегда посещала их с удовольствием. На них располагались фермы, а некоторые имели столько площади, что были почти самодостаточными, как корабли-города, странствующие по океанам, и поэтому крайне редко опускались на землю.
Амелия летела на высоте около десяти тысяч футов, и небесные деревни, которые она видела под собой, походили на икебаны или клуазоне[208]. Канадцы особенно любили на них летать или там жить. Ее облачное шоу, как ей сказали, пользовалось популярностью во многих из них, хотя небольшое исследование показало, что эта популярность имела вульгарный оттенок и обеспечивалась молодыми ребятами, которые любили посмеяться. Ну и ладно. Зрители есть зрители.
Стало заметно, что люди уже начинали интересоваться, почему она не делает новых трансляций. Николь твердила ей об этом каждый день. Люди знали, что она летает, но не делает передач. Пошли слухи, что она в депрессии после гибели белых медведей. Да, и что с того? Это же правда. Более-менее правда. Она не знала, как охарактеризовать то, что она чувствовала. Это было для нее ново — и неприятно. Может, и правда эмоциональная травма. Она не знала. Может, это ощущение оцепенения и было вызвано эмоциональной травмой. Но она поняла, что всегда была в некотором оцепенении. Слегка отстраненной, словно находилась где-то в другом месте. Она ненавидела свое детство: в детстве она стремилась уйти от ненавистного окружения, уходила, чтобы побыть в одиночестве всякий раз, когда выпадала такая возможность. Поскольку это вроде бы помогало, у нее и возникла некая отстраненность. Словно все, что происходило с ней или перед ней, происходило с разницей в несколько мгновений. Всегда ли у нее была эта травма? И если да, то что ее причинило?
Она не знала. Можно было обвинять ее мать, но, опять же, та была не настолько плохой. Обычная мать, которая жаждала звездной карьеры для дочери, но почему тогда Амелии было от этого так дурно? Что с ней было не так, отчего ей хотелось от всех убежать? Может, мир накрылся крышкой, а люди это видели, но ничего не предпринимали, им было на это наплевать? Или дело в ней, с чем-то у нее внутри?
Она в очередной раз немного отстранилась от того, что видела перед собой, — но одна из небесных деревень накренилась вбок и, медленно вращаясь, стала снижаться.
— Франс, а что с той деревней?
— Не знаю.
— Посмотри на ее шары! Они лопнули?
Амелия приняла управление и устремилась к терпящему бедствие судну.
— А ну гони туда, на полной скорости! — закричала она.
— Гоню.
Амелия стала направлять дирижабль, а Франс обеспечивал скорость и пытался установить контакт с деревней, от которой исходил сигнал бедствия. Половина ее шаров лопнула разом, и от резкого наклона все, что было на борту, скатилось в хаос. Деревня быстро падала — пусть не так быстро, как падал бы холодильник, а с некоторой плавучестью. С усилием отрываясь от наклонившихся стен своих строений, жители деревни пытались взять ситуацию под контроль, но это им явно не удавалось. Дело казалось безнадежным.
После недавнего приключения, когда «Искусственная миграция» летала в вертикальном положении с медведями на борту, Амелии было легко представить, что такое хаос.
— Снижайся к нему, — приказала она Франсу. — Выпускай гелий. Давай же, ну. Гони!
— При нашей текущей скорости мы пересечемся с ними, когда они будут приблизительно в тысяче футов над поверхностью.
— Хорошо. А как нам подцепить их с той стороны, где у них лопнули шары?
— Это может быть осуществлено с помощью нашего захватного крюка.
— Хорошо. Давай. Только быстрее.
— Состыковавшись с ними, мы предположительно сумеем восстановить плавучесть.
— А разве у нас нет запасов гелия в хранилище?
— Есть…
— Тогда быстрее давай! Давай!
Она связалась с деревней и рассказала о своем плане. Те были счастливы это услышать.
«Искусственная миграция» неслась к падающей деревне гораздо медленнее, чем хотелось бы Амелии, — ей даже казалось, будто они двигаются, словно в замедленной съемке. На самом же деле они, по словам Франса, летели быстро. Так быстро, насколько это возможно.
— Не забывай снимать свои приключения, — добавил Франс в какой-то момент.
— К черту съемку! — прокричала она в ответ. — Ненавижу ее! Не смей говорить мне то, что тебя заставляют говорить мои продюсеры!
— В таком случае я не очень понимаю, что мне говорить.
— Тогда просто молчи! Ну правда, Франс. Так ты только напоминаешь мне, что ты программа. Это очень расстраивает. Я говорю, к черту все это дерьмо, я это ненавижу. А ты отвечаешь мне так, будто ничем не отличаешься от других.
Франс молчал.
Когда они оказались над самой падающей деревней и опустили к ее краю веревку с крюком, люди в деревне выбрались на ее сильно накренившуюся платформу, все связанные вместе, будто скалолазы, чтобы поймать крюк «Искусственной миграции» и подцепить его к краю поверхности своей деревни, где-то посередине дуги, где недоставало шаров. Их маневрирование было таким удивительным, что Амелии захотелось включить камеры. И она их включила.
— Привет, народ, — проговорила она в облако, — это Амелия, снова на связи. Посмотрите, что делают эти ребята, чтобы спасти свою небесную деревню. Это поразительно! Надеюсь, они надежно застрахованы, ведь они просто так там висят. Вот, смотрите, поймали. Ага, а сейчас они собираются прицепить наш крюк к своей поверхности, и мы, насколько получится, подтянем их вверх. Франс, покажи-ка нам лучшую подъемную силу, какую сможешь.
— Выпускаю запас гелия.
— И хватит уже дуться. Народ, Франс сейчас немного раздражен, но я тут не виновата. Виноваты наши продюсеры — манипуляторы до мозга костей, ну не придурки ли?. И ты в том числе, Николь. Но давайте лучше сосредоточимся на героизме этих ребят, которые переживают беду. Похоже, нам хватит силы, чтобы поднять ту сторону деревни, где лопнули шары. Я слышала, кто-то из них говорил, что через ту часть дуги вроде бы пролетел метеорит. Но сейчас мы видим, они почти выровнялись. Мы посадим их… Где мы их посадим, Франс? Где тут рядом хороший аэродром, куда их можно посадить?
— В Калгари.
— Мы посадим их в Калгари, ребята. Смотрите, как им приходится выкручиваться с теми шарами, что у них еще остались. Юху! Наверняка в домах у них сейчас все вверх дном. Уж я-то хорошо себе представляю, каково им, после того как мы летали вертикально в том месяце. Такое никому не понравится. Это напоминает мне ситуацию, в которой мы все в большей или в меньшей степени находимся… Друзья, вам всем стоит вступить в Союз домовладельцев, прямо сегодня. Найдите его, разузнайте условия приема и вступайте. Потому что нам нужно держаться вместе, народ. Мы — как эта несчастная деревня! Мы совсем не в порядке. Дали крен и теперь падаем. Вот-вот потерпим крушение. Поэтому нам нужно состыковаться и подхватить друг друга, чтобы выбраться из этого бедствия. Вытащить себя за шнурки. Поставь это сообщение на повтор, Николь, и, может быть, я тебя прощу. Ладно, а сейчас смотрите, как мы мягко сядем. Франс, садись мягко. Тогда я и тебя прощу.
— Сажусь мягко, — пообещал Франс.
— Пусть буйным цветом пышет сад, — пропела Амелия последнюю строку заглавной темы своего шоу, взятую из стихотворения Фредерика Тёрнера[209].
Ладно: допустим, дело сделано. Это, очевидно, так и есть. Допустим, им пришлось изменить одно свое важное правило, чтобы оно сработало, — ну да, так и есть. Ладно. Она тоже собиралась изменить важное правило. Она собиралась изменить все. И если для этого было нужно бороться, она была готова. Она по-прежнему хотела спасти того птенца, чтобы он снова смог летать.
Сэмюэл Беккет впервые пришел на бейсбол на «Стадион Ши», где играли два матча подряд, и его друг Дик Сивер все ему объяснял. В середине второй игры Сивер спросил Беккета, не желает ли тот уйти.
Беккет: А игра тогда закончится?
Сивер: Нет.
Беккет: Мы же не хотим уйти, пока она не закончилась.
Инспектор Джен и сержант Олмстид отправились поговорить с группой анализа данных Общества взаимопомощи Нижнего Манхэттена. Это были хитроумные детективы, которым всегда удавалось шерстить стеллажи и облака куда эффективнее, чем представителям городских и федеральных властей. Их офис, ветхий и захудалый на вид, располагался на Западной 34-й, 454, совсем чуть-чуть севернее межприливья, в старом здании из бурого песчаника, таком же, как все соседние, большинство из которых было выдолблено и превращено в ширмы для небоскребов вдесятеро выше их. По этой причине — вдобавок к тому, что это вообще был довольно необычный район, — казалось, будто в старую кирпичную плоть вонзились чужеродные металлические когти.
В этом смешении старого и нового здание из песчаника, известное как Волчье логово, было легко пропустить, но тем не менее оно служило одним из важных узлов мегаполиса, поскольку в нем располагалось большинство шпионов Овна. Джен прошла мимо поста охраны вслед за Олмстидом с унылым чувством, что сопровождало ее всякий раз при входе в этот бастион больших данных. Для нее анализ данных был уродливым соединением строгой науки и фантазий Кафки. Он либо доказывал, что небо голубое, либо отстаивал истинность какого-нибудь глубокого заблуждения или, если точнее, чего-то решительно нелогичного, по мнению Джен Октавиасдоттир. И еще Джен полностью полагалась на интуицию, а анализ данных отказывал интуиции в существовании. Это был инструмент, которому были нипочем и она сама, и материал, над которым она работала. Тем не менее он часто оказывался полезным — по крайней мере, полезным для Олмстида. А Олмстид был полезен для нее.
Они совещались кое с кем из постоянных партнеров Шона. Данные о температуре поверхности реки, находившиеся в общем доступе, показывали, что область над станцией метро «Сайпресс-авеню» нагрелась непосредственно перед похищением двух кодеров из Мета. Ладно, пока неплохо: небо голубое.
Сам контейнер отследить было сложнее, но здесь-то и проявляли себя Волки: у них имелся огромный кэш данных из Китая, по сути, всех, что китайское правительство сохраняло о своих гражданах на протяжении XXI века; все эти данные были похищены во время нашумевшего контрпереворота, ставшего впоследствии основой для сюжета великой оперы Чанга «Обезьяна кусает дракона». В этом китайском архиве группа Овна и сумела выяснить происхождение того самого контейнера, в котором держали Матта и Джеффа. Он был построен, как и почти все контейнеры на планете, в Китае. Около 120 лет назад. Затем он обычным образом путешествовал по океану до конца 2090-х, когда дизельные корабли окончательно были вытеснены контейнеровозами. К тому времени за стандарт приняли комбинированные контейнеры меньших размеров, а старые стальные вышли из применения и были превращены в жилища и различные хранилища на суше. Этот конкретно скрылся от систем отслеживания, и невозможно было выяснить, где он находился последние полстолетия. Но вероятнее всего, так и лежал на затопленной парковке в Южном Бронксе, возле станции метро «Сайпресс».
Система наблюдения ФБР, также каким-то образом оказавшаяся в доступе у этих ребят, показала, что за две недели до похищения Генри Винсон несколько раз встречался с двумя людьми, связанными с «Пинчер Пинкертон», где-то на причале, в клетке Фарадея, поэтому их разговоры не записывались. Здесь же, как выразились аналитики, начинался осьминожий сад. Когда Винсон встречался с людьми из «Пинчер», система ФБР обнаружила, что за ними наблюдал кто-то еще, и этот наблюдатель, судя по всему, установил записывающее устройство внутри клетки Фарадея на том причале и, вероятно, успешно записал беседу. Но кто это был, ФБР определить не могло.
У «Пинчер Пинкертон», похоже, не было официального офиса. Деньги они хранили на Большом Каймане, а название лишь время от времени всплывало в облаке. Криптографы Овна выкрали годом ранее у них несколько ключей, но в «Пинчер» это заметили и продолжили заниматься своими делами. Сведения, добытые аналитиками, не выявили ничего такого, что касалось бы похищения Розена и Маттшопфа, зато обнаружились свидетельства о контактах с другой присоской на той же ноге осьминога — группой, обвиненной в трех корпоративных убийствах. Вот за что ФБР поставило всей «ноге» низший балл и включило их в десятку худших. Наемное убийство — проще некуда. Имена Розена и Маттшопфа могли также присутствовать где-то в этих данных, но если им дали там кодовые имена, то их было не найти, и это объясняло бы, почему они не фигурировали ни в одном из списков. При этом у аналитиков не имелось достаточно улик, чтобы убедить городские власти обратиться во Всемирную торговую организацию за ордером на обыск файлов «Пинчер», хранящихся в облаке.
— Черт, — выругалась Джен. — Но я хочу их потрясти.
Тем не менее офис Винсона ФБР раскололо довольно легко. Там оказались сведения о найме Розена и Маттшопфа и о контакте с «Пинчер» для консультирования по вопросам личной безопасности. Впрочем, эта информация могла находиться и в распоряжении властей. Аналитики Овна также выдернули несколько алгоритмов ныряния в скрытые пулы из самих же скрытых пулов; их создание Джефф Розен приписывал себе, и они были связаны с другими алгоритмами, которые он обнаружил в скрытых пулах. Он действительно добавил скрытый канал в пул, соединенный с Чикагской товарной биржей. Вместе эти факты, может быть, смогли бы составить достаточное основание для выдачи Комиссии ордера на обыск файлов Винсона.
Джен обдумала свои возможные действия, прогнав различные сценарии перед Олмстидом, который послужил ей маркерной доской в отсутствие настоящей. Если бы они получили ордер и воспользовались им, то могли бы найти доказательство того, что Винсон нанял «Пинчер», чтобы упрятать своего двоюродного брата и его напарника. Если Джефф увидел только верхушку айсберга в нелегальной манипуляции рынком, то изолирование его вместе с напарником могло уберечь Винсона от нескольких лет тюрьмы или как минимум от определенных неприятностей.
— Почему он их просто не убил? — спросил Олмстид.
— Ну, знаешь, он не хотел огласки, не более того. Хоть они родственники и все такое.
Олмстид неопределенно кивнул.
— Что-то у вас не очень вяжется.
— Зато с ордером мы бы выяснили, что они там делали.
— Думаете?
— Ну, может, и нет. Но мы можем их так запугать, что они выкинут какую-нибудь глупость.
— Вот любите вы это, — заметил Олмстид, нервно барабаня пальцами по столу. Джазовые мотивы, которые он выстукивал ногтями, выдавали его растерянность. — Всегда думаете, будто можете их запугать, выгнать из укрытия.
— Именно. Они почти всегда творят какие-нибудь темные делишки. Считают себя великими умами, наворачивают круги вокруг Комиссии, но один визит инспектора полиции с ордером — и они накладывают в штаны.
— Они оценивают влияние своих действий и стремятся его уменьшить.
— Именно. Виноватый бежит туда, где его ищут. И бывает, мы целые дела выстраиваем на том, что они выкидывают что-нибудь глупое.
— Подменяя доказательность.
— Именно!
— Но, знаете ли, иногда они понимают, в чем штука, и занимают оборону, а вы уже успеваете раскрыть свои карты. И такое часто случалось. Прием этот уже далеко не новый. Скорее даже старый и затасканный, я бы сказал.
Джен вздохнула:
— Прошу тебя, парень. Я все равно хочу попробовать. Потому что мне нравится выводить людей из себя. Потому что, когда ты не в себе, логика начинает подводить.
— Вы имеете в виду их или себя? Ладно, простите. Посмотрим еще, дадут ли нам ордер. Я уже вижу, как вам этого хочется.
— Читаешь мысли.
Они взяли ордер через панель управления Комиссии. Олмстид позвонил лейтенанту Клэр, чтобы та их подбросила, и уже скоро лейтенант прибыла на Причал 76 рядом с центром Явица на маленькой моторке в сопровождении группы самых прожженных криминалистов из департамента, одетых в гражданское. Оттуда они направились на север, к причалу Клойстер, где привязали моторку и поднялись по лестнице на большую площадь.
Само пространство здесь отличалось: все было больше, выше, шире. Прохожие проводили их взглядами: трое офицеров в форме и с ними кучка гражданских — настоящий рейд! Прямо как полиция нравов! И в испуганных взглядах людей четко отразилось, что этот приличный, даже солидный район на самом деле был звеном в длинной цепи преступности и афер. У Джен было даже радостно на душе, когда она целенаправленно шагала по этой площади, словно устроив себе маленький парад.
Затем они вошли в самую широкую высотку и сверкнули охране удостоверениями.
— Мы пришли поговорить с Генри Винсоном из «Олбан Олбани», — заявила при этом Джен.
— У вас назначена встреча? — спросили те.
— У нас ордер.
Джен энергично жевала, чтобы не заложило уши при подъеме на пятидесятый этаж. С Олмстидом, Клэр и командой криминалистов они вышли из лифта и направились к стойке «Олбан Олбани», где их ожидали несколько сотрудников.
— Я хочу поговорить с Генри Винсоном, — сказала Джен и предъявила ордер.
Один из секретарей указал на телефон, и Джен одобрила:
— Да, звоните.
Мужчина набрал Винсона и сказал, что к нему явилась сотрудница полиции.
— Впустите ее, — ответил тот.
— Войдите, — пригласил Генри Винсон, стоящий в середине просторного помещения, со всех сторон окруженного панорамными окнами. Пять футов шесть дюймов[210], англо-американец, редеющие светлые волосы, на вид моложе своего возраста, а ему, как знала Джен, было пятьдесят три. Маленький рот, сжатые губы, тонкая кожа, очень ухожен, элегантно одет. Как актер, играющий руководителя фирмы, но это, по мнению Джен, можно было сказать почти обо всех руководителях.
— Чем могу помочь? — проговорил он.
— Мне необходимо задать вам несколько вопросов о вашем двоюродном брате Джеффе Розене, — сказала Джен. — Его и еще одного человека недавно похитили и удерживали против их воли. Городские системы наблюдения показывают нам, что вы провели несколько консультаций с организацией, обеспечивающей вашу безопасность, «Пинчер Пинкертон», в то время, когда они были похищены. А Розен со своим напарником работали на вас дважды в течение последних десяти лет. Поэтому нам интересно, сможете ли вы нам рассказать, когда видели их в последний раз.
— Я очень удивлен этим новостям, — ответил Винсон с оскорбленным видом. — Мне об этом ничего не известно. У нас здесь инвестиционная фирма с хорошей репутацией в Комиссии и в городе. Мы никогда не стали бы участвовать в незаконной деятельности.
— Разумеется, — согласилась инспектор Джен. — Именно поэтому полученные данные и вызывают такую тревогу. Возможно, в «Пинчер» проникли мошенники, которые занимаются подобным без вашего ведома, считая, что вы могли бы такое одобрить.
— Сомневаюсь.
— Когда вы в последний раз видели своего двоюродного брата, Джеффа Розена?
Винсон выглядел раздраженным.
— Я с ним не поддерживаю связь.
— Когда видели его в последний раз?
— Не знаю. Несколько лет назад.
— Когда в последний раз с ним контактировали?
— Тогда же. Как я уже сказал, мы не поддерживали связь. Его мать и мой отец уже много лет как умерли. Мы и в детстве виделись только по праздникам. То есть я понимаю, о ком вы спрашиваете, но, за исключением названного, между нами не было никаких связей.
— Но он работал в вашей компании.
— Правда?
— Вы не знали, что он работал в вашей компании? Она настолько большая?
— Достаточно большая, — ответил он. — Компьютерный отдел сам занимается своими кадрами. Они могли нанять его, не ставя меня в известность.
— Значит, вы не знаете и почему его освободили от должности.
— Нет.
— Но вы, похоже, знаете, что он занимался компьютерами.
— Да, знал.
— А знали, что он работал над кодами высокочастотной торговли?
— Нет, этого я не знал.
— А ваша фирма занимается высокочастотной торговлей?
— Конечно. Как и все инвестиционные фирмы.
Джен сделала паузу, чтобы особо подчеркнуть последнее замечание.
— Неправда, — указала она. — Ваша занимается, но этого не скажешь обо всех остальных. Это узкая специализация.
— Ну да, специализация, — согласился Винсон, снова выдав свое раздражение. — Всем нужно так или иначе с ней считаться.
— Значит, ваша фирма этим занимается.
— Да, как я и сказал.
— А ваш брат работал над вашими системами и мог оказаться свидетелем незаконной деятельности.
— Это невозможно, потому что мы торгуем в рамках правил, установленных Комиссией. И как я сказал, я сам не контактировал с ним более десяти лет.
— Можете вспомнить последний раз, когда с ним общались?
— Нет. Наверняка это было что-то малозначительное. Может быть, когда умерла его мать.
— Это было малозначительно?
— С точки зрения работы. Ладно, мне нечего к этому добавить. Вы закончили?
— Нет, — ответила Джен. — Моя группа пришла обыскать ваши записи, а все, что ваши люди отправят в облако, с этого момента подлежит пресечению.
— Нет. Не думаю. Я думаю, что вы закончили.
— Что вы имеете в виду?
В помещение вошла большая группа людей в форме охраны, и Винсон дал им знак.
— Я ответил на ваши вопросы из вежливости, но не позволю вам нарушать мою конфиденциальность. Я полагаю, ваш ордер вообще недействителен. Охрана проведет вас наружу, поэтому я прошу вас оказать этим людям содействие и уйти прямо сейчас.
— Да вы шутите, — изумилась Джен.
— Вовсе нет. Уходите сейчас же, пожалуйста. Охрана вас проведет.
Джен задумалась.
— Все, что сейчас происходит, записывается.
— Конечно. Если до этого дойдет, мы с вами встретимся в суде. А пока я прошу вас подчиниться правилам безопасности нашего здания.
Джен взглянула на лейтенанта Клэр, и та пожала плечами: ничего не поделаешь.
— Мы уходим против своей воли, — заявила Джен, — и все это будет записано. Но мы не прощаемся.
И она вышла из помещения, ее люди следом, а за ними охрана здания. В лифте стало тесно.
Когда двери лифта разъехались, полицейские пересекли большую площадь и спустились по широким ступеням на пристань.
Когда они вновь оказались в лодке, Джен выругалась:
— Вот говнюки!
— Я разбросала поденок по всему зданию, — сообщила Клэр. — Может, у некоторых из них получится спрятаться и что-нибудь услышать.
Олмстид был все еще красный от негодования — как бульдог, у которого вырвали кость прямо из зубов.
— Хорошая работа, — Джен похвалила Клэр. — Будем надеяться, что это к лучшему. Продолжайте наблюдать за всеми, кто был в здании, и за их действиями в облаке, тогда мы и увидим, не спугнули ли мы кого-нибудь. В самом крайнем случае мы накажем их уже за это насильственное вытеснение.
— Надеюсь.
И Клэр, и Олмстид разозлились не на шутку. Джен пыталась прикинуть, было ли это единственным благом от их визита или они извлекли еще что-то полезное. Они были молоды и рвались взяться за это дело.
Канализационная система Нью-Йорка начинается с шестидюймовых труб, выходящих из зданий. Они соединяются с уличными сетями, которые в диаметре имеют уже двенадцать дюймов и входят в коллекторы диаметром пять футов, а то и больше. Всего в городе семнадцать площадей водосбора, причем канализация проложена по старым водоразделам гавани до установленных на берегах очистных сооружений.
Входной канал, врезающийся в 74-ю улицу с Ист-Ривер, назывался Лесопильный ручей.
Когда происходят перемены, это чувствуется в воздухе.
Закрыть конюшню после того, как лошади сбежали, — конечно, так люди и поступают. В данном случае лошади оказались с четырьмя всадниками Апокалипсиса, традиционно именуемыми Завоеватель, Война, Голод и Смерть. Поэтому закрытие конюшни получилось особенно знаменательным.
Хотя естественно, даже эта инстинктивная и бесполезная реакция оспаривалась и, как отмечали многие, наступила слишком поздно. Когда мир объят пламенем, указывали многие, почему бы просто не дать ему плыть по течению, а самим встать на гребень волны, насладиться последним расцветом цивилизации и перестать даже пытаться все исправить? Это называлось адаптацией и служило популярной философской позицией среди определенных граждан облака, либертарианцев и различных академиков, преимущественно молодых и бездетных либо каким-то образом ощущающих отсутствие личных интересов. Поэтому они выглядели крутыми и часто получали работу от интеллектуалов со схожими взглядами. Это очень выгодный цинизм, когда можно вести себя так, будто все по-прежнему хорошо, весело и вообще теперь это считается нормальным. Когда ряд ученых указал, что на самом деле бесконтрольный парниковый эффект мог привести к весьма примечательным последствиям вроде тех, что несколько миллиардов лет назад имели место на Венере, а значит, эти выпущенные четыре всадника могут захлестнуть и истребить бо́льшую часть биосферы, то есть вызвать массовое вымирание, которое среди прочих видов способно затронуть и несведущих homo sapiens, то эти замечания в основном вызывали насмешки у тех, кто был слишком продвинут, чтобы думать, будто сверхуверенность могла касаться и их, таких обо всем осведомленных реалистов, какими они себя представляли. Людям нравилось быть крутыми.
Потом наступила продовольственная паника 2074 года, в результате чего скачки цен, накопительство, голод, смерть повсюду. Это дало всем — на этот раз действительно всем — внезапное осознание того, что даже еда, эта необходимость, которую многие считали чем-то непреложным, обусловленным чудесами современной агрокультуры, на самом деле была чем-то неопределенным и зависящим от обстоятельств, подверженных влиянию климатических изменений и множества антропогенных факторов. Среднемировое снижение веса у взрослых к концу 2070-х составило несколько килограммов, причем наименьшим оно было в процветающих странах, где порой приветствовалось как диета, которая наконец возымела эффект, а наибольшим — в развивающихся, где лишних килограммов у людей попросту не было.
Таким образом, это происшествие вынудило правительства по всему миру переключить внимание не только на сельское хозяйство, которым они занялись с особой поспешностью, но и вообще на использование земли, то есть на технологическую основу цивилизации. В качестве первоочередной задачи занялись тем, что получило название быстрой декарбонизации. Что означало даже некоторое посягательство на силы рынка, господи боже! И дверь конюшни стала закрываться не на шутку, и умники, отстаивавшие адаптацию, разбежались и принялись искать новые поводы проявить свою незаурядность.
В это время, как выяснилось, несмотря на хаос и беспорядок, захлестнувшие биосферу, существовало и много любопытных вещей, чем можно было бы окончательно запереть конюшню. Углеродно-нейтральные и даже углеродно-отрицательные технологии только и ждали, чтобы их объявили экономичными по сравнению с разрушительными углеродно-сжигающими технологиями, которые к этому времени определялись рынком как «менее дорогие». Энергетика, транспорт, сельское хозяйство, строительство — каждый из этих доселе углеродно-положительных видов деятельности имел более экологичную альтернативу, уже готовую к использованию, плюс еще больше новинок разрабатывалось с удивительной скоростью. Многие из этих усовершенствований основывались на материаловедении, хотя между науками и всеми прочими людскими дисциплинами и областями знаний существовали такие противоречия, что можно было сказать: все науки, как естественные, так и гуманитарные, а равно и искусство, внесли свой вклад в изменения, инициированные в те годы. Вместе они были готовы пошатнуть позиции укоренившихся основ уже сейчас, когда продовольственная паника напоминала всем о том, что наступление массовых смертей было вполне реальной вероятностью. Поэтому, пока память о голоде еще свежа, некоторого прогресса можно было достичь, хотя бы на какое-то время.
Быстрее всего установили энергетические системы — конечно, они использовали солнечную энергию, основной источник на Земле, тем более что эффективность перевода солнечной энергии в электричество росла с каждым годом; и, разумеется, ветровую, потому что ветер обдувает поверхность планеты довольно предсказуемым образом. А еще более предсказуемы морские течения. Благодаря усовершенствованию материалов, дающему, наконец, человечеству машины, способные противостоять постоянному бичеванию и коррозии от соленой воды, электрогенерирующие турбины можно было устанавливать на шельфе или даже на большой глубине, где они преобразовывали бы движение воды в электричество. Все эти методы не были так поразительно просты, как сжигание ископаемого углерода, но давали результат, а также обеспечивали немало рабочих мест, так как требовали установить и обеспечить функционирование различных крупных инфраструктур. Мнение о том, что человеческий труд постепенно становился ненужным, теперь выглядело спорным: да кто это вообще выдумал? Казалось, никто не желал выступать вперед и заявлять о своем авторстве. Это была просто одна из неубедительных старых идей из глупого прошлого, как существование флогистона[211] или чего-то в этом роде. Да и выдвигали ее не уважаемые экономисты, вовсе нет, а скорее какие-нибудь френологи или теософы.
С транспортом была похожая история, потому что для передвижения объектов тоже нужна была энергия. Огромные корабли-контейнеры на дизельном топливе были переделаны в контейнеровозы — меньшего размера, более медлительные и, опять же, требовавшие много ручного труда. О да, теперь нужно было столько человеческой силы, аж удивительно! Впрочем, управление парусными судами во многом автоматизировано. Как и у грузовых дирижаблей, чьи верхние поверхности были оснащены солнечными панелями, а сами они были полностью роботизированы. Однако корабли, странствующие по Мировому океану, изготавливались из графенированных композитов, очень прочных и легких, также с применением диоксида углерода, и обычно были полны любителей круизов или служили как плавучие школы, академии, заводы или тюрьмы. Паруса их при этом дополнялись воздушными змеями, которые протягивались далеко в атмосферу, где ловили более сильные ветра. Это сулило навигационные опасности, несчастные случаи, приключения. Так, по сути, возникла целая океаническая культура на замену потерянной пляжной — потерянной по крайней мере до тех пор, пока пляжи не будут восстановлены на новых побережьях, что также требовало немалого человеческого труда.
Старая новая идея морского транспорта выросла в идею о кораблях-городах, отчасти заменивших потерянные побережья, а в воздухе некоторые углеродно-нейтральные дирижабли превратились в небесные деревни, где селилась немалая численность людей, желавших жить вот так, среди облаков. Сама цивилизация, следуя струйным течениям в атмосфере, начала проявлять некоторое смещение на восток; хотя там, где задували пассаты, наблюдалось противоположное движение, но в общем и целом направление было восточным. Многие культурные аналитики задумывались, что бы это значило, и заявляли о некоем развороте исторической судьбы и многом другом, причем никого не смутили те, кто объяснял все просто тем, что сама Земля вращалась в том же направлении.
Когда дело коснулось землепользования, результаты получились разными. Углеродо-сжигающие автомобили стали артефактом прошлого, а небольшие электромобили воспользовались преимуществом хорошо развитых дорожных систем — но эти же дороги были заняты железнодорожными путями и мотоциклистами, а многие были вовсе изъяты, чтобы создать экологические коридоры, необходимые для выживания великого множества видов, сосуществующих на этой планете вместе с людьми и считающихся важными для выживания человечества. И поскольку люди все равно склонялись сосредотачиваться в городах, этот процесс поощрялся, и почти уилсонианская[212] доля земли постепенно была покинута людьми и заселилась зверями, птицами, рептилиями, рыбами, земноводными и дикими растениями. Этим усилиям стала содействовать агрокультура, плюс появилась небесная агрокультура, которой занимались в небесных деревнях, где могли сеять и пожинать, практически не касаясь поверхности. Коровы, овцы, козы, буйволы и другие пастбищные животные получили поистину обширные пастбища, но употреблять их в пищу теперь было непросто. Бо́льшая часть съедобного мяса выращивалась искусственно и изготовлялась более правильным образом, но и само животноводство, также оказавшееся углеродо-отрицательным, не исчезло совсем.
Деокисление океанов? Едва ли оно было возможно, хотя и предпринимались попытки расколоть новый базальт в районе Срединно-Атлантического хребта и захватить оттуда карбонаты, а также попытки провести кальцинацию океана или построить гигантские электролизные ванны, создав новые водорослевые сообщества, и так далее. Но океаны по-прежнему находились не в лучшем состоянии, поскольку от трети до половины углерода, сгоревшего в углеродосжигающие годы, попало как раз в океан и окислило его, причинив ущерб многим углеродным формам жизни, находившимся на конце пищевой цепи. А когда океану нехорошо — нехорошо и человечеству. Это была еще одна особенность их эры. Так что агрокультуре уделялось наибольшее внимание, тогда как аквакультура (приносившая теперь людям треть всей пищи) хоть и была распространена, но требовала преодолевания трудностей — она не ограничивалась простым вытаскиванием рыбы из воды.
Строительство? Раньше здесь выпускалось много углерода — как при производстве цемента, так и при работе строительных машин. Для этих работ требовалось очень много энергии, и чтобы их выполнять, нужно было биотопливо. С этой целью из воздуха вычленяли углерод, затем собирали его, сжигали, снова выпуская в воздух, и вычленяли заново. Но этот цикл должен был стать нейтральным. Цемент сменился различными графенированными смесями посредством так называемой Триады Андерсона очень элегантно: углерод высасывался из воздуха и превращался в графен, который внедрялся в смеси с помощью 3D-печати и применялся в строительных материалах, таким образом изолируясь и не возвращаясь в атмосферу. Даже сейчас строительство могло быть углеродо-отрицательными (то есть углерода из атмосферы больше удалялось, чем добавлялось, если вам это интересно). Насколько это было круто? Наверное, настолько, что могло вернуть концентрацию CO2 в атмосфере к уровню в 280 частей на миллион, а то и начать небольшой ледниковый период — от этой мысли некоторых, особенно гляциологов, бросало в дрожь.
Но это слишком дорого. Экономисты не могли не выражать сомнений. Ведь все всегда упирается в цену, верно? Вот и эти новомодные изобретения, так расхваленные теми неомальтузианцами, все еще обеспокоенными проблемой пределов роста, обсуждаемой давно дискредитированным Римским клубом[213], могли ли мы их себе позволить? Не лучше ли, если все будет регулироваться рынком?
Могли ли мы позволить себе выжить? Ладно, как сказали экономисты, это не совсем правильная постановка вопроса. Здесь скорее вопрос веры в то, что экономика и человеческий дух решили все проблемы еще в начале нынешней эры или в годы возникновения неолиберализма. Разве это не очевидно? Просто поезжайте в Давос и взгляните на их уравнения — там все логично! А законы и оружие, которым обеспечивалось их соблюдение, прекрасно дополняли друг друга. Так что давайте просто продолжим скатываться по наклонной и верить экспертам, которые лучше знают, как все устроено!
Вот и представьте: консенсуса не получилось. Удивлены? Все эти любопытные новые технологии, вместе составляющие то, что могло бы называться углеродно-отрицательной цивилизацией, были лишь одним из аспектов куда более широкой полемики по поводу того, как цивилизация должна справляться с кризисом, унаследованным от предыдущих поколений с их первоклассной глупостью. А поскольку четыре всадника были на воле, это была не самая разумная из мировых культур, что когда-либо населяли эту планету, нет, далеко нет. Плюс ко всему, можно было утверждать, что ставки становились выше, а люди — безумнее. Тирания утраченной стоимости с последующей эскалацией обязательств; очень распространенная история, настолько распространенная, что названия этим явлениям придумали, конечно же, экономисты — вместе с названиями видов экономического поведения.
Так что да, идем ва-банк и надеемся на лучшее! Или пытаемся изменить курс. А поскольку и то и другое стремилось захватить руль великого корабля государства, на квартердеке вспыхнули бои! Ой-ой-ой. Читай далее, читатель, коли осмелишься! Потому что история — это мыльная опера, что приносит боль, кабуки[214] с настоящими ножами.
Если так говорит Писатель, то это своего рода словесная фуга.
Самое странное то, что во многом является наиболее похожим, в некоторых важнейших аспектах является наиболее отличающимся.
Роберто и Стефан любили то недолгое время, когда гавань покрывалась льдом. Шизофреничная нью-йоркская погода обычно допускала ей замерзать всего на неделю, зато, пока лед держался, это был совершенно другой мир. В прошлом году они пытались сделать буер, и хотя ничего толкового из этого не вышло, ребята кое-чему все-таки научились. А сейчас хотели попробовать снова.
Мистер Хёкстер спросил, можно ли ему пойти с ними.
— Я тоже этим маялся в детстве, в бухте Норт-Коув.
Мальчики неуверенно переглянулись, а потом Стефан ответил:
— Конечно, мистер Хёкстер. Поможете нам придумать, как приделать коньки к днищу?
Хёкстер улыбнулся:
— Мы привинчивали их к доскам, насколько я помню, а потом прибивали их к днищу тех лодок, что у нас были. Давайте посмотрим, что там у вас.
Они прогулялись к середине 23-й, среди сотен людей, занимавшихся тем же самым, а потом прошли к реке, туда, где находился Блумфилд-док. Там мальчики на днях привязали свой буер к бетонному столбу, спрятав под ним инструменты и материалы.
— Откуда, ребята, вы все это достали? — спросил Хёкстер, порывшись в тайнике. — Здесь кое-что во вполне приличном состоянии.
— Понаходили, — ответил Стефан.
Хёкстер неопределенно кивнул. Это было похоже на правду — по большей части все-таки город полнился всяким хламом. Достаточно было съездить на остров Говернорс или Байонн-Бей.
К ним подошел докмейстер Эдгардо, чтобы поздороваться с мальчиками, и отвлек мистера Хёкстера от его расспросов. Как оказалось, Эдгардо уже немного знал о пожилом друге ребят. Они немного поговорили о старых временах, и ребята с интересом узнали, что мистер Хёкстер когда-то держал на этом причале свою лодку.
Когда Эдгардо ушел, старик осмотрел их коньки.
— Похоже, годные.
— Но как бы их прикрепить, чтобы была возможность рулить? — спросил Стефан.
— Двигаться должны только передние. У них должно быть что-то вроде руля. — А оглядев их материалы и инструменты, спросил: — Так какие у вас, ребята, чувства по поводу вашего клада, а? Устраивает, как с ним обходятся?
Мальчики пожали плечами.
— Меня бесит, что их не поместят в музей или вроде того, — ответил Роберто. — Я не думаю, что стоит переплавлять монеты. Они же больше стоят как предметы старины, разве нет?
— Не знаю, — ответил мистер Хёкстер. — Бьюсь об заклад, вы бы хотели оставить одну-две себе, да? А одну можно продырявить и носить, как ожерелье.
Ребята задумчиво кивнули.
— Уж это было бы то еще блокжерелье, — заметил Роберто. — А вы, мистер Хёкстер? Что вы думаете?
— Не знаю, как сделать лучше, — ответил Хёкстер. — Наверное, если мы правильно всем распорядимся — обеспечим хлеб и кров до конца жизни и создадим трастовый фонд, чтобы вы им пользовались, как подрастете, тогда я буду счастлив. Повидаете мир и все такое. А мне лично нужен только новый шкаф для моих карт. То есть помимо вещей первой необходимости. Без этого уж никак.
— Значит, шкаф — тоже первая необходимость, — предположил Стефан.
Рассуждая обо всем этом, они мастерили буер. Ребята нашли алюминиевую мачту с гротом на гике, которую можно было вставить в днище лодки. Затем сделали для нее подставку, прибили снизу возле переднего конца треугольной палубы и вырезали в подставке отверстие. Затем прибили к нижней поверхности палубы брус, после чего стало возможно привинтить к нему две пары коньков. Те, что располагались впереди треугольника, у носа лодки, были привинчены к кругу из фанеры, затем этот круг вставили в шпангоут, прибитый ко дну палубы рядом с мачтой, под другим отверстием, через которое проходил рудерпост, привинченный к верхушке фанерного круга и проступавший через палубу. К верхней части рудерпоста была прибита перекладина, и к обеим ее концам привязывались тросы, которые тянулись по бокам мачты и к корме, где были закреплены за утки, ввинченные в палубу. Регулируя эти линии, можно было поворачивать переднюю пару коньков. Прибив к мачте еще пару брусьев для поддержки, ребята были готовы выходить на лед.
— Сделайте еще тормоз, — посоветовал мистер Хёкстер. — Ручной. Брус на шарнире, чтобы свисал с кормы. Такой, чтобы вы могли опустить его на лед, если будет нужно.
Он порылся в их хламе и достал старую медную дверную петлю.
— А это сработает? — спросил Роберто. — В смысле, просто деревом по льду?
— Ну не слишком хорошо, но уж лучше, чем ничего.
Они сняли перчатки, готовясь поработать руками, подули себе на пальцы и попрыгали, пытаясь немного согреться. Солнце, зависшее над Статен-Айлендом перламутровым пятном, давало больше тепла, чем можно было подумать, но все равно ощущался холод.
— Чем нам заняться дальше, мистер Хёкстер? — спросил Роберто, пока они были заняты делом. — Нам ведь нужно что-то новое, после того как мы нашли «Гусара».
— Ну, такого, как «Гусар», больше и нет.
— Но что-то же должно быть.
Хёкстер кивнул.
— Нью-Йорк бесконечен, — согласился он. — Дайте мне подумать… а-а. Ну конечно. Вы же знаете, что Герман Мелвилл бо́льшую часть жизни прожил в Нью-Йорке?
— Кто это такой?
— Герман Мелвилл! Автор «Моби Дика»!
— Ладно. Книга вроде должна быть интересная. — Оба мальчика хохотнули. — Расскажите нам.
— Ребята, он написал великий роман, но, когда его опубликовали, он убил его карьеру. Люди еще целое столетие или около того его использовали только как туалетную бумагу, и остальную часть своей жизни Мелвилл был вынужден искать другие занятия, чтобы прокормить семью. Строчить книжки он тоже продолжал, и после его смерти обнаружилась куча шедевров, которые он складывал в коробки из-под обуви, но до конца жизни ему приходилось как-то перебиваться то там, то сям.
— Как нам!
— Верно. Он был «водяной крысой». Но он получил должность таможенного инспектора и стал работать на причалах к югу отсюда. «Герман Мелвилл, таможенный инспектор». Так называется уже мой утерянный шедевр. А его шедевром была рукопись, которую он озаглавил «Остров Креста». Это о женщине, которая вышла замуж за моряка, от которого забеременела и который потом уплыл и стал жениться на других девушках в других портах, а этой девушке после его ухода пришлось выживать одной.
— Как Мелвиллу после того, как от него ушли читатели, — заметил Стефан.
— Молодец. Наверное, так и было. Но издатели Мелвилла, в общем, решительно отклонили эту книгу, и, как говорят, он принес ее домой и сжег у себя в камине.
— Зачем он это сделал?
— Он был вне себя. А может, и нет. Так, по крайней мере, утверждал Расс[215], но другие говорили, что роман просто лежал в одной из обувных коробок. Но суть в том, что он жил на Восточной 26-й, в большом индивидуальном доме, всего в одном блоке от Мэдисон-сквер.
— От нашей площади?
— Верно. Говорю вам, в этом маленьком бачино, в котором вы живете, протекала удивительная жизнь. Это своего рода энергетическая точка.
— Рукопись не может лежать на дне, как золото, — заметил Роберто.
— Нет. Нет, этот роман, наверное, утрачен навсегда. Очень жаль. Но найти хоть что-то из дома Мелвилла было бы уже здорово. Это как «Гусар», в том смысле, что вы можете копаться на дне канала, где стоял его дом, и никто даже не обратит на вас внимания.
— Но копаться на дне и в тот раз оказалось непросто, — указал Стефан. — Нам понадобилась помощь Айдельбы и Табо.
— Верно. Если найдете место, мы, наверное, сможем позвать их снова. А найти старый адрес будет не слишком трудно, потому что мы знаем точно, где это было. Поэтому, поймите, если вам удастся что-нибудь отыскать, какую-нибудь деревяшку или что-то вроде стакана с зубными щетками, который принадлежал Мелвиллу, чернильницу из слоновой кости или что-либо в этом роде…
— Отличная мысль, — восхитился Роберто.
Стефана это не убедило.
— Мы бросили наш колокол в Бронксе. После того как ты там чуть не погиб.
— Можем вернуться и достать его.
— Мы вроде уже почти закончили с этим буером, — заметил мистер Хёкстер.
— Давайте его испробуем! — вскричал Роберто.
Над Гудзоном высвистывал порывистый северный ветер, не слишком сильный, не чересчур холодный. Они вытащили свое судно на лед прямо у берега, сами залезли на палубу и, натянув парус, стали отталкиваться ото льда ногами.
Ветер тотчас надул парус, и Роберто обернул гика-шкот вокруг утки, что они прикрутили посреди фанеры. Стефан потянул за два троса, привязанных к рудерпосту, пока передняя пара коньков не повернула немного вправо, на ветер, а потом обернул их вокруг их уток. Теперь они, скрежеща, двигались на полветра на запад, поперек могучего Гудзона.
Подул ветер, и буер, вместо того чтобы накрениться, как обычный парусник, просто устремился быстрее по льду, сопроводив свое удивительное ускорение еще более громким скрежетом и каким-то новым шипением. Стефан и Роберто ошарашенно переглянулись и чуть было не занервничали, но лицо мистера Хёкстера вдруг расплылось в такой довольной ухмылке, какой у него еще не видели. Катание на буере явно было ему знакомо, и он это любил. Вот Роберто и следил, чтобы парус оставался натянутым, а Стефан все поворачивал коньки вправо, все так же направляя судно на ветер, и так они громыхали по могучей реке, которая казалась им просторным ледяным озером, может быть, одним из Великих озер. Или, принимая во внимание гигантские небоскребы города и высотки Хобокена по обеим сторонам, хоккейную площадку для Титанов. А они шипели по ней, будто на гидрокрыльях!
Холодный ветер заставлял их кутаться в куртки и натягивать шерстяные шапки до самых ушей, а руки мерзли даже в перчатках.
— Держи курс прямо на ветер! — прокричал мистер Хёкстер.
Стефан отвязал свои тросы и потянул за правую, отчего лодка повернула вправо, вверх по течению и навстречу ветру. Тогда парус затрепетал, и буер стал тормозить по льду, пока совсем не замер на месте.
Ветер никак не унимался, и сильнейшим из порывов удавалось смещать все судно на фут или два.
— Ничего себе! — изумился Роберто.
— Я и забыл, как это холодно — кататься по льду, — проговорил мистер Хёкстер, потупив взгляд. — Наши лодки были стандартные, с кабинами, где мы могли спрятаться и получить какую-никакую защиту. И у нас всегда была куча одеял и толстых перчаток и горячий шоколад в термосе.
— Думаю, перчатки и одеяла мы можем одолжить, — ответил Роберто, с побелевшими губами и уже немного дрожа. — Наверное, у Эдгардо есть.
— Нужно было подумать об этом заранее, — заметил Стефан.
— Давайте лучше вернемся, — сказал мистер Хёкстер. — Мы еще не так уж далеко.
Мальчикам показалось, будто они уже проделали бо́льшую часть пути до Джерси, но мистер Хёкстер отрицательно покачал головой. Стефан потянул за свои тросы, вывернув передние коньки влево, чтобы направить буер в сторону города. Когда они заскользили в направлении Манхэттена, Роберто натягивал парус и лодка шла почти под ветром, после чего со свистом завиляла к городу.
— Смотри, чтобы тебя гиком не стукнуло! — крикнул старик, когда они резко набрали скорость.
Роберто со всей силы потянул за шкот и закрепил в утке, а Стефан лег под гик, который теперь был повернут к правому борту, а не к левому, как прежде. Громкий режущий свист, головокружительное ускорение — ничего подобного ребята еще не испытывали. Поразительная скорость! Даже зуммер Франклина Гэрра едва ли мог бы так разогнаться.
Затем на носу буера что-то громко щелкнуло, и вся палуба наклонилась вперед. Судно резко остановилось, и все трое соскользнули с фанеры на лед.
— Отпусти парус! — приказал мистер Хёкстер Роберто. — Отвяжи тросы, быстро!
Когда Роберто послушался, парус освободился и затрепетал на гике, который при этом бешено мотался взад-вперед. Ребята встали, отряхнулись и походили по льду. Местами тот был почти прозрачный, и это зрелище внушало трепет — под ними отчетливо виднелось, как движется черная вода.
Как оказалось, передние коньки и их круглое крепление полностью отошло от бруса.
— Слишком большое усилие, — сказал Хёкстер. — Еще и направление изменили. — Осмотрев повреждение, он покачал головой: — Плохо. Починить вряд ли получится.
— Не может быть! И что же нам делать?
— Вернемся пешком. Вот, обвейте ваши штуртросы вокруг носа, мы его приподнимем и покатим буер на задних коньках. Это не должно быть слишком тяжело.
Они встали на лед рядом с судном и обвязали тросы так, как он сказал. Когда это было проделано, они сумели приподнять нос достаточно, чтобы можно было тащить судно за собой. Спустя некоторое время они остановились и сняли мачту, положив ее вместе с парусом и гиком на палубу. После этого брести обратно к городу было уже не так горько.
— Вот это круто, — проговорил Роберто. — Обычно, когда с нами что-то случается, мы застреваем на месте.
Мистер Хёкстер усмехнулся:
— Это одна из причин любить буеры. Если опрокидываешься в воду, то так просто домой не вернешься. Я думаю, нам достаточно будет смастерить более крепкую раму для передних коньков, и все. Может быть, есть даже готовая сборка, которую получится просто купить и приделать на месте. Наверняка ведь сейчас по всей бухте должны быть люди, которые собирают буеры, так?
Ребята согласились, что, вероятно, так и есть.
— Только у нас нет денег ни на какие покупки.
— Нет, есть! Дадите им золотую гинею и увидите, что тогда у них для вас найдется!
Было по-прежнему холодно, и мальчики попытались немного поторопить старика, но тот отставал, когда время от времени оглядывался по сторонам. Мальчики старались быть к этому снисходительными, но затем он совсем остановился.
— Ну что еще? — не сдержался Роберто.
— Вот это место! Это оно, прямо здесь!
— Что здесь за место? — поинтересовался Стефан.
— Это здесь я встретил Германа Мелвилла! Я вижу по тому, как с нашего причала видно Эмпайр-стейт-билдинг.
— Так вы что, знали этого Мелвилла?
— Нет, — рассмеялся Хёкстер. — Нет, хотя и был бы рад. Бьюсь об заклад, это было бы очень интересно. Но он жил до меня.
— Тогда как вы его встретили?
— То был его призрак. Столкнулся с ним точно здесь, и мы поговорили. Это, конечно, было очень впечатляюще. Жуткая такая встреча. У него прекрасный акцент, типа нью-йоркского, только слишком твердый. Может, еще с остатками голландского. Это было прямо здесь, где мы стоим. Вот так совпадение. Может, поэтому и лодка сломалась. Или потому, что я о нем сегодня говорил. Может, он все еще здесь и действует мне на голову.
Стефан и Роберто пристально смотрели на старика. Тот, глядя на них, улыбнулся:
— Ладно-ладно, идем дальше. Вы, похоже, замерзли. Я все расскажу по пути.
— Хорошая идея.
И когда они продолжили брести по льду, который на этом участке был почти весь белый, только исполосованный низкими гребнями из уплотненного снега — Хёкстер называл их застругами, — старик стал рассказывать свою историю:
— Как-то ночью я плавал здесь на маленькой резиновой моторке, вроде вашей, их тогда называли зодиаками.
— И сейчас называют.
— Рад слышать. Так вот, плавал я здесь…
— А почему вы оказались здесь ночью?
— О, это долгая история, расскажу как-нибудь в другой раз, но если в общих чертах, то я плыл, чтобы забрать контрабанду.
— Круто! И что же это?
— Что такое контрабанда или что я собирался забрать?
— Что такое контрабанда? — покосившись на Роберто, уточнил Стефан.
— Ну, некоторые товары нельзя ввозить в страну без обложения налогом. Или нельзя ввозить вообще. Так что если ты их как-то протащил, то это контрабанда.
— И что вы собирались забрать? — спросил Роберто.
— Давай об этом позже поговорим, — сказал старик. — Сейчас я хочу перейти к важной части о том, что я был здесь, в темноте, безлунной ночью, когда над водой поднимался туман. Счастье, что у меня тогда был навигатор, иначе я бы точно заблудился, потому что туман был ну очень уж густой. Раз или два я мельком видел Эмпайр-стейт, потому что тогда он тоже был освещен, но больше ничего. Я был один в этой белой черноте или черной белизне, уж не знаю. А потом в тумане кто-то возник — он греб на большой деревянной лодке. Короткие седые волосы, длинная седая борода, которая разветвлялась на две части. Такой крупный широкогрудый старик. И греб он довольно быстро, так что даже чуть не врезался в меня, потому что когда гребешь, то, конечно, не смотришь вперед. Но в ту секунду, как я его окрикнул, он шустро повернул лодку кругом. А когда оказался ко мне кормой, сумел на меня взглянуть. И развернулся так точно и четко, что я сразу подумал, что он отличный гребец. И это, конечно, было логично.
— Почему?
— Роберто, заткнись!
— Нет, это хороший вопрос. Он хорошо умел грести, потому что в юности был гребцом на китобойном судне и там им приходилось гоняться за китами и гарпунить их, а потом затаскивать туши на борт. А я вам скажу, если к корме вашей лодки привязать тушу кита, то вы с каждым взмахом весла будете получать совсем малое усилие, так-то. В общем, гребцом он правда был хорошим. Потом, когда его писательская карьера застопорилась, он устроился на ту работу в доках. Вот там тоже нашлось место гребле. «Герман Мелвилл, таможенный инспектор». Моя любимая книга о нем, хотя я сам, в общем-то, ее написал.
— А я думал, вы говорили, что не писали ее.
— Роберто!
— В то время говорили, что он был единственным честным таможенным инспектором на Манхэттене. А это, разумеется, было чрезвычайно опасно.
— Как так?
— А ты сам посуди. Когда все вокруг продавались, он представлял опасность. Он был занозой и для контрабандистов, и для остальных таможенников. Даже удивительно, что его не застрелили и не сбросили в реку, а ведь с ним в те годы чего только не приключалось. Та книга — это прежде всего детективный роман, как вы бы, наверное, сказали, или приключенческий, где одна заварушка сменяется другой. То он раскрывает заговоры, то его пытаются убить. Отбитые старые конфедературы пытаются создавать проблемы, и здесь на реке вообще много чего творится. Бывало, он выбивался из сил на своих веслах, когда корабли отступали и вставали на якорь в гавани, где ждали, пока откроются доки. Он мог прогрести отсюда до Статен-Айленда и обратно. Мог ловить контрабандистов, просто их обгоняя. Когда они шли под парусом и ветер немного утихал, он их и обгонял. Да, он был тут настоящим чемпионом по гребле!
— Так что случилось, когда вы с ним встретились? Вы же тоже занимались контрабандой, верно?
— Верно. Может быть, поэтому-то он и показался! Но на самом деле в ту ночь он подплыл ко мне вплотную, наклонился через борт и внимательно так ко мне присмотрелся. А потом спросил: «Билли, это ты?»
— Кто такой…
— Заткнись!
— Не знаю, но сейчас мне кажется, он имел в виду Билли Бадда[216]. А когда я ответил, что нет, он вроде бы очень удивился, даже чуть испугался и спросил опять: «Малкольм? Это мой Малкольм?» А я ответил: «Нет, я Гордон. Гордон Хёкстер».
— Кто такой Малкольм?
— Так звали его старшего сына.
— А потом что? — не удержался Стефан.
— Он посмотрел на мой зодиак и спросил: «Это что, резиновая лодка?» Я ответил, что да, а он сказал: «Хорошая идея!», а потом: «А где же твои весла?» Я ответил, что выронил их за борт, и он так нахмурился, будто знал, что я солгал, потому что в моем зодиаке не было уключин. Хотя, конечно, в его время уже были пароходы и был бой «Вирджинии» с «Монитором»[217]. Потом он заметил сзади мотор и спросил, что это такое, а я ответил, что это катушка для лески. Надо было мне просто сказать, что это мотор. Но он только посмотрел на меня и сказал, что дотянет меня до берега, и мне пришлось согласиться, потому что отказываться в тот момент не было смысла. Он привязал трос к утке у меня на носу и стал грести, так что я пропустил свою встречу. Но я тогда об этом не думал. Я спросил его: «Как вы ориентируетесь в этом тумане?», потому что он сидел ко мне лицом. Он слегка улыбнулся, и это был единственный раз, когда я увидел на его лице хоть какую-то эмоцию. «О, просто знаю, — ответил. — Я знаю эту реку, вот и все. Что лунная ночь, что дождь стеной, что туман, плотный, как моя голова, набитая мыслями. Я на слух понимаю, где нахожусь. Я ощущаю дно не хуже, чем кровать, на которой сплю. Эта гавань заменила мне все океаны. Я наконец приспособился к своим обстоятельствам». Затем какая-то волна накатила на нас сзади. Я ощутил сначала, как волна подняла меня, а следом и его — сначала вверх, потом вниз. Я осмотрелся вокруг и вроде бы спросил себя: «Что это такое было?», но в тумане ничего не разглядел. Только вода под нами была скользкой, и волны продолжали прибывать и поднимать меня, а потом опускать обратно. Он перестал грести, и мой зодиак стукнулся о корму его лодки. Тогда он наклонился ко мне и прошептал: «Это за тобою, сынок! Я вижу линь кругом тебя!» Я обернулся, чтобы посмотреть, что там, но ничего не увидел, а когда повернулся обратно, там тоже ничего не оказалось. Ни его самого, ни его лодки. Он просто исчез.
— Что с ним случилось? — спросил Роберто.
— Не знаю. Поэтому я и говорю, что это, должно быть, был призрак — потому что он так просто исчез. Это был первый признак того, что он не настоящий. К этому времени я находился неподалеку от Западной улицы, как я вскоре сумел определить. Тогда я, признаюсь, не на шутку перепугался. И еще сильнее потом, когда прочитал, что на следующий день на реке нашли пару лодок с трупами. Их зарезали. Мне кажется, это он и хотел мне сказать. Поэтому и сопроводил меня в тумане. Иначе меня бы убили, когда свершилась бы сделка, но он меня увел.
— Юху! — воскликнул Стефан.
— Но что он имел в виду, когда говорил про линь вокруг вас? — спросил Роберто.
— Ах! — Мистер Хёкстер сделал паузу, чтобы перевести дух. Он был весь погружен в свою историю. — В «Моби Дике» есть глава, которая называется «Линь», возможно, самая лучшая. В ней Мелвилл описывает, как китобои гнались за китами: гарпунщик стоял на носу, а еще двенадцать или восемнадцать человек гребли изо всех сил, как одна команда. В средней части лодки у них имелся линь, свернутый спиралью в большой бадье и привязанный одним концом к гарпуну. И когда гарпунщик бросает гарпун в кита и попадает, кит ныряет ко дну, и линь очень быстро разматывается вслед за ним. Линь был развешан по всей лодке на мачтах, так что, если кит уходил на глубину, гарпун всегда можно было быстро потянуть вверх. В общем, пока они изо всех сил гребли, качаясь на волнах, этот линь был развешан между ними и ждал, когда кит потянет его вниз. Так что если бы кто-то случайно продел в него руку или голову, когда тот потянулся бы, то все. Так можно было уйти на дно вместе с китом.
— Вы шутите, — не поверил Стефан. — Вот так они и делали?
— Да-да. Но потом, как раз когда Мелвилл закончил описывать эту сумасшедшую систему, он продолжил: «Но зачем добавлять что-то еще?», и указывает, что в таком положении, как они, находимся мы все в любой момент нашей жизни! Тот, кто читает «Моби Дика» у себя в гостиной перед камином, пишет Мелвилл, в этом ничем не отличается от тех несчастных моряков, гребущих вслед за китом! Потому что линь всегда рядом!
— Как-то от этого грустно, — заметил Роберто.
— Так и есть!
Вдруг мистер Хёкстер рассмеялся и, подняв голову к разлившемуся по льдам солнцу, весело заулюлюкал.
Когда он, наконец, снова взялся за веревку, на которой они тянули свой буер, то сказал:
— Да, вот вам и линь. Но той ночью Мелвилл помог от него увернуться. И только у меня одного получилось сбежать, чтобы рассказать эту историю.
Небо сегодня такое голубое, что аж жжет.
Однажды вечером мы с Жаном Кокто выбрались на Кони-Айленд. Ощущение было такое, словно мы прибыли в Константинополь.
Матт и Джефф сидят с Шарлотт, опершись на перила и попивая вино из кофейных чашек.
— Так как, странно, наверное, возвращаться к жизни? — спрашивает она.
— Оно и раньше было странно.
Они смотрят на погруженный в воду ночной город. Старинная филигрань проводов Бруклинского моста вырисовывается на фоне новых сверхнебоскребов в Бруклин-Хайтс, сияющих, будто бутылки ликера. В зимнем свете кажется, что сама гавань необъятна, а крупные льдины в черноте сумерек отдают янтарем.
— Возможно, мы сами сейчас адекватнее, чем были прежде, — говорит Матт.
Джефф качает головой:
— Это мало что значило бы, но это все равно не так. У меня теперь вообще крыша поехала. Хочется всякого.
— Оно у тебя и раньше так было, — возражает Матт.
— Из грез рождаются долги, — замечает Шарлотт.
Джефф на это улыбается.
— Делмор Шварц![218] — говорит он.
— Вообще-то это Йейтс, — указывает Шарлотт. — Шварц цитирует Йейтса.
— Ну уж нет!
— Да, это точно, я узнала на горьком опыте. Кто-то сказал, что это Йейтс, а я поправила, сказала, что это был Делмор Шварц, а потом поправили меня, и оказалось, что я не права.
— Ух ты!
— Вот и я так сказала. Поправил меня тогда тот, от кого мне этого не хотелось услышать.
— Имеешь в виду своего бывшего, главу Федрезерва?
Шарлотт изогнула бровь:
— В яблочко.
— Мне даже удивительно, что он это знал.
— Мне тоже. Но он полон сюрпризов.
Они смотрят вниз, на гладь черной воды, усеянную тускло-белыми айсбергами, и на здания, освещенные или погруженные во тьму. Бескрайняя Нью-Йоркская бухта в ночи удивительная и величественная. Черная звездная гавань.
— Все мы полны сюрпризов, — говорит Матт. — Ты слушал эфир Амелии Блэк после того, как ее медведей убили?
— Конечно, — отвечает Джефф. — Все ведь слушали, верно?
— У нее уже сто миллионов просмотров, — подтверждает Шарлотт.
— Говорю же, все.
— На планете живет девять миллиардов человек, — указывает Матт, — значит, посмотрел примерно каждый девяностый, если я правильно посчитал.
— Это и есть все, — говорит Шарлотт. — В любом случае очень большой охват.
— Так что ты думаешь? — интересуется у нее Матт.
Шарлотт пожимает плечами:
— Она глупенькая. Еле-еле может связать два слова.
— Ой, да ладно…
— Нет, она мне очень нравится. Понятно же.
— Ну не так уж и понятно.
— Нравится, нравится. Особенно после того, как сказала столько хорошего о Союзе домовладельцев, когда спасала падающую небесную деревню. Тот эфир тоже получил очень много просмотров. Хотя это было странно, что она решила об этом сказать. Мне кажется, у нее небольшая беда с… даже не знаю, с чем. С последовательным мышлением.
— Она такая же, как мы все, — говорит Джефф.
Шарлотт и Матт не понимают, что он имеет в виду, и Джефф поясняет:
— Она хочет, чтобы все было правильно. И приходит в бешенство, когда кто-то делает что-то не так. Она готова поубивать тех, кто обижает ее близких. И чем мы от нее отличаемся?
— А у нас есть план? — спрашивает Шарлотт.
— Есть ли? Вот в твоем распоряжении это здание, межприливное сообщество, Овн и прочие кооперативы, но когда дела складываются хорошо, всё могут снова попытаться выкупить. Где общины, там и ограждения. И ограждения всегда перевешивают. Конечно, она готова убивать. Я ее полностью поддерживаю. Приставить бы их всех к стенке. Ликвидация рантье.
— Эвтаназия рантье, — поправляет Шарлотт. — Кейнс.
— Да как ни назови.
— А ты прям из себя выходишь.
— Видела бы ты его раньше, — замечает Матт. — Говорю тебе, сейчас он куда спокойнее.
— Нет, нисколько.
— Еще и, наверное, отомстить хочет, — добавляет Шарлотт.
Джефф вскидывает руки, мол, а как же?
— Я хочу справедливости!
— А похоже, будто хочешь отомстить.
Джефф смеется, но его смех больше похож на рычание — грр! Он обхватывает голову обеими руками.
— На данный момент справедливость и месть — это одно и то же! Справедливость для людей — это месть олигархам. Так что да, я хочу и того, и другого. Справедливость — это перо на конце стрелы, а месть — ее наконечник.
— Класс рантье так просто не сдастся, — говорит Шарлотт.
— Нет, конечно. Но смотри, раз уж ты их режешь на части, то говори, что каждый из них может сохранить пять миллионов. Ни больше ни меньше. Большинство проведет анализ эффективности и придет к выводу, что умирать за бо́льшие деньги нет смысла. Они возьмут по пять миллионов и уйдут.
Шарлотт обдумывает его слова.
— Золотой парашют рантье.
— Да, почему нет? Хотя я предпочитаю называть это фискальным обезглавливанием.
— Что-то слишком мягко для мести.
— Бархатная перчатка. Сводим драматичность к минимуму.
— Вот такое я люблю. — Она отпивает вина. — Интересно было бы услышать, что бы сказал Франклин на этот счет. О том, как мы бы все эти профинансировали.
— Почему именно он? — спрашивает Джефф.
— Потому что он мне нравится. Очень милый молодой человек.
Джефф качает головой, глядя на нее, будто на истинное чудо невообразимой глупости.
Матт, желая отвлечь Джеффа от, без сомнения, уничтожающей критики в адрес молодого финансиста, подхватывает:
— Вы замечали когда-нибудь, что наше здание — это своего рода акторная сеть, способная выполнять разные задачи? У нас есть облачная звезда, юрист, специалист по зданию, само здание, полицейский инспектор, финансист… добавить бы еще водителя, чтобы скрыться с места преступления, и получится команда для фильма об ограблении!
— А кто тогда мы? — говорит Джефф.
— Мы с тобой два прожженных старикана, Джеффри.
— Нет, прожженный — это Гордон Хёкстер, — указывает Джефф. — Мы два старых маппета на балконе, которые рассказывают отстойные шутки.
— Мне это нравится, — говорит Матт.
— Мне тоже.
— Но разве это не странновато, что у нас в команде есть все нужные игроки, чтобы изменить мир?
Шарлотт качает головой:
— Это предвзятость восприятия. Либо ошибка представления. Черт, не помню, как называется. Когда ты думаешь, что то, что ты видишь, — это и есть все, что происходит вообще. Элементарная когнитивная ошибка.
— Легкость возникновения образов представления, — подсказывает Джефф. — Это эвристика доступности. Ты думаешь, будто то, что ты видишь, и есть вся совокупность.
— Верно, это оно.
Матт с этим соглашается, но заявляет:
— С другой стороны, у нас здесь все равно команда еще та.
— Оно всегда так получается, — отвечает Шарлотт. — В здании у нас две тысячи человек, вы знаете только двадцать из них, я — двести, и нам кажется, что они тут самые важные. Но насколько высока вероятность этого? Легкость возникновения образов представления, только и всего. И так во всех зданиях Нижнего Манхэттена, а они входят в общество взаимопомощи, и такие есть повсюду, во всех затопленных районах. Наверное, каждое здание в межприливье такое же, как наше. По крайней мере, все, кого я встречаю по работе, наводят на эту мысль.
— То есть ошибка в том, что мы принимаем частное за общее? — спрашивает Матт.
— Вроде того. Вот всего в мире примерно двести крупных прибрежных городов, все затоплены, как Нью-Йорк. Так живет примерно миллиард человек. Мы все живем в сырости, мы — прекариат, нас бесит этот Денвер и все богатенькие говнюки, которые там себе жируют. Мы все хотим справедливости и мести.
— Что является одним и тем же, — напоминает ей Джефф.
— Ну и пусть. Хотим справедливости-мести.
— Справедмести, — придумывает Матт. — Местиливости. Что-то не очень вяжется.
— Пусть будет просто справедливость, — предлагает Шарлотт. — Мы все хотим справедливости.
— Мы требуем справедливости, — говорит Джефф. — Сейчас ее нет, в мире царит бардак из-за этих говнюков, которые думают, что могут воровать что вздумается и им все сойдет с рук. Мы должны их подавить и вернуть справедливость.
— И условия уже созрели — это ты хочешь сказать?
— Еще как созрели. Люди недовольны. Боятся за своих детей. В такой момент все может измениться. Если это работает так, как утверждает закон Ченауэт[219], то достаточно привлечь к гражданскому неповиновению всего около пятнадцати процентов населения, а остальные пусть на это смотрят и поддерживают — вот тогда олигархия и падет. Возникнет новая правовая система. Не обязательно проливать кровь и устанавливать бандократию горячих революционеров. Это может сработать. И условия созрели.
— А с чего подобные вещи начинаются? — интересуется Шарлотт.
— Да с чего угодно. С какого-нибудь бедствия, крупного или мелкого.
— Ладно, хорошо. Я люблю бедствия.
— А кто не любит!
Джефф с Шарлотт хихикают. Она снова наполняет чашки. Матт ощущает, как улыбка растягивает его лицо, и это кажется почти забытым ощущением. Он чокается с Джеффом:
— Рад снова видеть тебя довольным, мой друг.
— Я недоволен. Я взбешен. Чертовски взбешен.
— Именно.
Во время бури Флэтайрон, казалось, приближался ко мне, будто нос чудовищного парохода, — вот картина новой Америки в процессе становления.
У Владе запищал браслет, и он услышал:
— Ну что, как дела у нашего золота?
— Привет, Айдельба. Ну, они еще думают.
— В каком смысле?
— Мы разговаривали об этом с Шарлотт, и она убедила нас спросить инспектора Джен, что делать.
— Вы спросили у полицейского?
— У полицейской, да.
Долгая пауза. Владе ждал, пока она что-нибудь скажет. С Айдельбой это всегда срабатывало: он был раз в пятьдесят сдержаннее, чем она.
— И что она сказала?
— Сказала переплавить, продать золото, положить в банк и никому не говорить, где мы его взяли.
— Какая она молодец! Я боялась, вы его сдадите. Я уже имела дело со всякими кладами, и ничего хорошего из этого не выходило. И сколько времени это займет? Когда мы с Табо получим свою долю?
— Точно не знаю. — Владе сделал глубокий вдох и решился предложить: — Почему бы тебе не заехать? Поговорим об этом здесь с нашей бандой.
— Когда примерно?
— Давай я узнаю. И слушай, когда приедешь, можешь привезти тот насос, с которым достали золото? Я хочу попробовать использовать его у себя в здании, тут есть одна проблема.
Он рассказал ей свой план.
— Думаю, да, — сказала она.
— Спасибо, Айдельба. Я тебе перезвоню и скажу, когда все смогут собраться.
Собрать их объединение оказалось непросто, прежде всего потому, что в него теперь входила Шарлотт в качестве советника, которая мало находилась в здании, а когда находилась, то обычно была занята. Но она выкроила часок в конце одного из своих загруженных дней, и Айдельба согласилась прибыть на своем буксире, встав на якорь между Метом и Северным зданием.
Владе по-прежнему находил протечки, возникающие ниже уровня отлива, — мелкие, но тем не менее вызывающие беспокойство. А еще приводящие в ярость. Конечно, здесь можно было запустить дрона, и он это делал, но не помогало. Поэтому он думал, что старинным способом вместе с Айдельбой ему удастся добиться того, чего он хотел. К тому же это давало повод снова с ней увидеться.
Вскоре Айдельба показалась на своем буксире, чьи габариты лишь едва позволяли проходить по каналам Нижнего Манхэттена, и Владе с волнением встретил ее в Мете. Она приехала сюда впервые, поэтому он устроил ей целую экскурсию, в том числе по помещениям, где были обнаружены протечки. Эллинг, столовая и общая комната, несколько представительных квартир, где жили его хорошие друзья, все от одиночных туалетов до просторных залов, занимающих по пол-этажа и позволяющих сотне человек жить в условиях общежития. После этого они поднялись в сады, затем еще выше — к куполу и причальной мачте. Далее спустились на этаж с вольерами — свиньи, куры, козы, та еще вонь, — а потом опять в сады — посмотреть на город с открытых лоджий.
Айдельбу, казалось, всё это впечатлило, и Владе был очень доволен. История их отношений не просто витала над ними, а будто ходила следом. Его чувства не угасли, и это было не изменить. Что же чувствовала она, он не знал. О скольких вещах они никогда не разговаривали! А одна мысль попытаться заговорить об этом приводила его в ужас.
— Здесь красиво, — признала она. — Мне всегда нравилось смотреть на здание с реки. Оно всегда как-то выделяется, даже при том, что здесь есть много зданий и повыше.
— Верно. Это потому что оно расположено в небольшом промежутке. И из-за золотой верхушки.
— Так что там с теми протечками?
— Мне кажется, кто-то пытается нас запугать. Поэтому я надеюсь достать насосом какие-нибудь улики.
— Стоит попробовать.
— Спасибо, что помогаешь.
— Просто очередная услуга от твоего нового партнера.
— Что ты имеешь в виду? — Владе удивился последнему слову.
— Что пора идти говорить с твоим председателем.
Владе позвонил Шарлотт, и оказалось, что она была еще в здании. Спустя некоторое время она поднялась к ним.
— Это Айдельба, — представил Владе Шарлотт. — Она помогла нам достать золото «Гусара».
— А еще мы были женаты, — добавила Айдельба, не зная, что Владе уже об этом рассказал. — Просто чтобы вы поняли, почему я решила помочь такому созданию, как Владе.
— Смешно, — отозвалась Шарлотт. — Я сама буквально на днях общалась с бывшим мужем.
— Город, он такой.
Шарлотт кивнула.
— Так в чем дело?
— Я хотела бы знать, что происходит с золотом и когда я получу свою долю.
— Мы еще думаем, как нам максимизировать прибыль, — ответила Шарлотт. — Это не так уж очевидно.
— Могу представить, но я тоже хотела бы в этом участвовать. Без меня и Табо вы бы не добыли этого золота, и нам пообещали пятнадцать процентов от общей суммы, а с тех пор прошло уже два месяца. А зимой у нас мало работы, поэтому нам особо не платят. Тяжелые времена.
— Я думала, у вас контракт с городом.
— Нет, там просто ассоциация. Нам платят либо деньгами, либо товаром, но иногда берем блокжерелья или долговые расписки.
— Понимаю. Здесь у нас так же. Просто я думала, вы работаете в городском проекте.
— В городском проекте, в затопленной зоне?
— Ну да. В общем, сейчас мы беседуем с разными людьми, чтобы понять, что делать с золотом.
Айдельба этому не слишком обрадовалась.
— Может быть, вы могли бы начать выплачивать то, что должны нам?
— У нас нет свободных денег. Как насчет какого-нибудь обмена товарами? Товарами или услугами?
— Типа как я помогаю Владе с защитой вашего здания?
Шарлотт нахмурилась:
— Да, просто нужно придумать, что отдать вам взамен.
Айдельба пожала плечами:
— Не знаю, есть ли у вас что-нибудь, что было бы нужно мне.
— Мы могли бы поселить вас на зиму. Видите те капсулы — там же поместится еще парочка, а, Владе?
Владе попытался представить, каково будет снова жить рядом с Айдельбой, но не смог. Однако без особого промедления выдавил ответ:
— Конечно.
Айдельба окинула его ледяным взглядом.
— Я так не думаю, — проговорила она угрюмо. — Не уверена, нужна ли мне подобная компенсация. Все-таки комната есть комната, а там у нас есть обогреватели и одеяла.
Шарлотт пожала плечами — как заметил Владе, изображая Айдельбу.
— Можете только дать нам знать.
— А вы пока будете работать над тем, чтобы провернуть наше дело. Или отдадите часть нам, чтобы мы сами это сделали?
— Да. Конечно. Мы придумаем что-нибудь в течение этой недели.
Владе проводил Айдельбу к эллингу.
— Стоило бы тебе съехать к нам на эту зиму, — отважился он. — Здесь хорошо.
— Я подумаю.
Вернувшись в офис своего эллинга, он предложил ей рюмку водки, и она села и сделала глоток. Выпить она никогда особо не любила. Они сидели и пили в тусклом свете разных экранов и инструментов, а также фонарей, зажженных в эллинге. Делили друг с другом эту полутьму и тишину. Поддерживать разговор не было большой нужды: они уже упустили возможность сказать все, что собирались. И Владе от этого было тяжело.
— Смотри, — сказал он, — я покажу тебе, что собираюсь сделать с золотом.
— А мальчикам уже показывал?
— Конечно, но это хорошая идея. Никогда не устаревает.
Вынув оборудование из-под своего рабочего стола, он вызвонил ребят по браслету, и через минуту они прибежали, сияя от «золотого безумия», будто подсвеченные калильной сеткой.
— Это так круто! — заявил Айдельбе Стефан.
— Пусть даже нам этого не следует делать, — добавил Роберто.
Владе пришлось немного попотеть, но сам процесс в итоге оказался достаточно прост. Температура плавления золота составляла почти две тысячи градусов. Он одолжил у Розарио графитовый тигель и мульду — предметы из стандартного набора исследователя дна, а кислородно-ацетиленовая горелка была у него своя. После этого нужно было лишь посыпать пищевой содой десяток потемневших монет, сложенных в тигель, надеть маску сварщика и тяжелые перчатки, зажечь горелку и медленно варить золото под прямым огнем, пока монеты не покраснеют и не обратятся в единую шишковатую красную массу, шипящую или слегка пузырящуюся по краям; после этого масса плавилась сильнее и превращалась в огненно-красную лужицу в тигле. Это всегда было интересно наблюдать. Потом, пока масса оставалась жидкой, Владе взял тигель щипцами и вылил золото в мульду.
Айдельба и мальчики наблюдали за всем этим с большим интересом. Айдельба даже ахнула, когда монеты покраснели. А когда деформировались и слились вместе, выдавив на поверхность накипь карбоната натрия и грязь, мальчики провизжали, как научила их Шарлотт:
— Я та-а-а-аю…
Владе выключил горелку и поднял маску.
— Опрятненько так.
— Мальчикам ты тоже даешь это делать? — спросила Айдельба.
— О да.
— Это фантастика! Когда сами видите, как это происходит. И сами чувствуете.
Затем у Айдельбы на запястье раздался сигнал, и она посмотрела на браслет.
— Ваши камеры показывают, что происходит снаружи?
Владе посмотрел на свои экраны и отрицательно покачал головой.
— А ваши?
— Ага. Мне кажется, ваш радар должен быть на это настроен.
— Я об этом думал.
— Посмотрим, достанет ли чего полезного наш насос. — Она связалась с Табо, который ждал на буксире. Владе вышел и отвязал моторку, стоявшую на причале у эллинга, они сели в нее и вышли в бачино. Айдельба указала в сторону севера, между Метом и Северным зданием, где стоял ее буксир. Когда они вышли из бачино в 24-й канал, Владе увидел, что буксир занимал примерно половину ширины канала. Табо и еще пара человек стояли на носу, управляясь с одним из всасывающих шлангов, пока огромный мотор насоса вдруг не ускорился до того, что его рев перерос в самый высокий крик банши. А из-за того, что их окружали стены зданий, звук казался запредельно высоким.
Внезапно насос отключился, и все стихло. Владе подвел катер к буксиру, и Табо поймал веревку, которую бросила ему Айдельба, и привязал ее.
— Что там? — спросила Айдельба.
— Дрон.
— Ну и ну, — проговорил Владе. — А у вас тут на борту есть какой-нибудь сейф?
— Думаешь, может взорваться?
— Не хочу, чтобы твои ребята как-либо пострадали.
Айдельба резко крикнула Табо и еще одному мужчине что-то по-берберски, и Владе увидел, как они недовольно закатили глаза, а потом спустились под палубу. Напряженная минута ожидания, и они вернулись с ящиком. Один держал его в руках, а другой бросил в него предмет из трубы насоса. Они работали очень быстро.
— Ладно, закрыли, — отчитались они.
— Сейф надежный? — осведомился Владе.
— Иначе мы не называли бы его сейфом, — ответила Айдельба.
— Я знаю, но ты ведь сама знаешь.
— Не знаю! С кем, думаешь, мы тут имеем дело? С военными?
— Или с кем-то с армейскими штучками.
— Черт! — Даже в темноте Айдельба могла разозлиться так, что у нее начинали блестеть глаза. — Но наш сейф тоже армейский. Так что перестань быть параноиком и скажи, что с ним делать.
— Давай положим ваш сейф в сейф побольше, — предложил Владе. — У меня в офисе такой есть.
— А потом что собираешься делать?
— Передам полиции. Раз у нас здесь живет инспектор, ей, думаю, это будет интересно. Мы сделаем это завтра.
— Сомневаюсь, что вы много чего узнаете по этому дрону.
— Мало ли. По крайней мере, у меня будет доказательство, что на нас напали.
— Наверное. Есть идеи, кто мог это сделать?
— Нет. Но нам предлагали продать здание, может, это те же люди. Но даже если мы не сможем этого доказать, тот факт, что на нас напали, может разозлить жильцов и вынудить их голосовать против сделки. Они уже голосовали против, но отрыв получился небольшой, поэтому теперь сумму могут повысить.
— Пожалуй, мне лучше решить, зимовать тут или нет, пока вы еще владеете зданием.
Владе попытался придумать быстрый ответ, но не смог. Он вздохнул, и Айдельба это услышала, но насмехаться над ним не стала. Что его удивило. Перемирие в холодной войне Владе и Айдельбы? Выяснить это он мог и потом. Сейчас он был просто рад, что она находилась рядом. Относительно рад. Хотя «рад» было не совсем подходящим словом. Он хотел, чтобы она присутствовала рядом, и это было беспокойное, несчастное, даже жалкое желание. Но это было его желание.
Самая большая квартира, сведения о которой мы смогли найти, была продана Джону Маркеллу. Сорок одна комната, семнадцать туалетов на Пятой авеню, 1060, за $ 375 000. Как рассказывают, вскоре после того как мистер Маркелл в нее заселился, служащий отпер дверь, которую никто прежде не замечал, и открыл еще десять доселе неизвестных комнат.
Труд,
После резкого февральского потепления инспектор Джен стала снова добираться по крытым переходам, и когда она собиралась направиться по тому, что вел к Уан-Мэдисон, намереваясь повернуть там на восток, в сторону участка, ее остановил Владе:
— Привет, Джен, у меня тут есть кое-что, что я хотел бы тебе передать.
Он рассказал, как достал вместе со своей подругой Айдельбой подводный дрон из канала рядом с Метом и как они спрятали его в сейфе на случай, если дрон взорвется, потому что подозревал, что тот могли использовать, чтобы сверлить дыры в стенах здания.
— Знаю, его нельзя отвезти в участок, но, может быть, можно выслать твоих людей, чтобы его забрали отсюда? Он лежит в сейфе у меня в офисе, но я не очень хотел бы везти его в участок сам.
— Конечно, — ответила Джен. — Сейчас я позвоню, и за ним скоро приедут.
Она двинулась своим привычным маршрутом, разглядывая, как внизу по кобальтовой воде расходится рябь. Физическое свидетельство нападения на здание. Она позвонила лейтенанту Клэр и приказала ей выслать лодку, чтобы забрать улику у Владе.
Если это было то, что он думал, то это могло помочь. Отдельные элементы этого дела не складывались у нее в голове, а от того, что зацепки сходили на нет (они, несмотря на ордер, не могли наказать Винсона за то, что тот выдворил их из своего офиса), Джен все больше выходила из себя. Чем дольше ничего не прояснялось, тем больше становилась вероятность, что дело перейдет в ее самую нелюбимую категорию — нераскрытых. А может, и вовсе безнадежных. В таком случае ей придется отпустить все это и забыть. Не отпустить досаду от нераскрытого (или, может быть, нераскрываемого?) дела было чревато безумием, и она знала об этом давно, из собственного опыта. Теперь она с этим покончила. Вроде бы.
К тому времени как она добралась до своего кабинета в участке и пролистала поступившие бумаги, вернулась лодка, и к ней с довольным видом вошла лейтенант Клэр:
— Устройство взорвалось в трех кварталах от Мэдисон-сквер, то есть, похоже, там был неконтактный взрыватель. Но сейфы выдержали. Внутри все разнесло, но это точно были остатки дрона, причем он был со сверлом. Еще мы нашли несколько бирок: устройство изготовлено «Атлантическими подводными технологиями».
— Они делают дроны, которые пробивают гидроизоляцию? Для каких целей они предназначены?
— Это просто подводный бур с очень тонкой насадкой. Знаете, чтобы нанизывать провода или что-то в этом роде. И протыкать алмазное покрытие им приходится сплошь и рядом.
— Это кажется немного подозрительным.
— Нет, скорее это лишь обычный инструмент. Ведь почти любым инструментом можно ломать так же легко, как и созидать, разве нет? А то и легче!
— Может, и так, — ответила Джен, подумав, что полиция это тоже в своем роде инструмент. — А по биркам можно выяснить, кому продали этот дрон?
— Можно. Строительной компании в Хобокене, основанной пять лет назад и ликвидированной в прошлом году. Не исключено, что это компания-прикрытие, которой нужно было собрать оборудование и исчезнуть, поэтому Шон этим займется. А также связями между этой компанией и именами в наших списках. Надеюсь, он на что-нибудь да выйдет.
— Возможно. Правда, обратное более вероятно. Но дай знать, если что-нибудь выяснится.
Ближе к вечеру Джен спустилась к столам, за которыми работали Клэр и Олмстид. Те вдвоем сидели, сгорбившись перед экраном и разглядывая карту аптауна, усеянную цветными точками, в основном зеленого и красного цвета. У Олмстида под экраном располагалась клавишная панель, на которую он нажимал в своей обычной пианистской манере.
— Не позволяй этой карте тебя обмануть, — предупредила Джен сержанта.
Но они были заняты делом, поэтому она просто села в углу и принялась ждать. Наконец, они оторвались от расследования и дали поработать ей. Она устроилась перед экраном и стала накладывать карты на захваченные снимки тех дней, когда похитили Розена и Маттшопфа. Перед ней лежал весь город в четырех измерениях. Случайная мегаструктура, лабиринт, который можно было воссоздать, а потом отыскать из него выход. Участок почти опустел — все ушли либо домой, либо отошли куда-то, чтобы перекусить сэндвичами, принесенными с собой. Прошло еще немного времени, и ночная смена заступила на дежурство, запасшись плохим кофе. Работа продолжалась.
В какой-то момент Шарлотт оторвалась от экрана, чтобы посмотреть на своих помощников. Сколько часов они уже провели так вместе? Эти ребята были молоды — лет на двадцать моложе ее, а то и больше. Она их любила, они были ей как племянники и племянницы, только ближе, потому что проводили вместе очень много времени. Как дети. Суррогатные дети. Столько времени вместе. Но вне работы она никогда с ними не встречалась.
Олмстид понажимал что-то на своем экране и перевел взгляд на Шарлотт:
— Посмотрите сюда. Компании, которая купила дрон, семнадцатого октября был приписан грузовой стеллаж в Риверсайд-док. В тот же день яхта, принадлежащая…
— «Пинчер Пинкертон», — закончила за него Джен.
— Нет. «Службе безопасности Эшер». Помните их? Они работали с «Морнингсайд», когда та выселила жильцов из квартир в Гарлеме, которые те купили. Там были раненые, поэтому нам предоставили достаточно сведений, чтобы разобраться. Они выступали посредниками в интересах некой компании «Анхель».
— Хорошая работа, — похвалила Клэр.
— «Морнингсайд» — явно крупный игрок в аптауне. С ними работала мэрия, работал «Адирондак». А сейчас они занимаются сделкой по вашему зданию, верно, шеф?
— Верно, — согласилась Джен. — Да-а, интересно, действительно ли это кто-то из них? А сейчас я удивлена, почему через «Морнингсайд» не проходит вообще все, раз уж они так хороши.
— Это не слишком распространенная информация, — объяснил Олмстид. — Пришлось покопаться, чтобы это выяснить.
— Тогда давай продолжим копаться и выясним, не найдутся ли те, кто стоит за тем предложением. Должны быть еще какие-то зацепки. — Затем Джен увидела выражение их лиц. — Но не сейчас! Сейчас идем-ка лучше перекусим.
Молодые офицеры охотно кивнули и вышли за своими пальто. Джен вернулась в кабинет за своим. Выходя из участка, она размышляла, были ли связаны похищение Розена и Маттшопфа, предложение о выкупе здания и саботаж с дроном или нет. По идее, не должны были. К тому же теперь здесь были замешаны две охранные компании.
Она не знала ответов. Было холодно. Клэр и Олмстид повели ее в свое любимое круглосуточное кафе в Кипс-Бей. Крытых переходов здесь почти не было, и ее молодые коллеги думали взять водное такси. Ночь была очень холодной, но льда в каналах уже не было, разве что тонкая корка местами. Зато мороз их приободрил. Нужно было продолжать расследование. Но сейчас мешал голод. Лучше было сесть и поужинать, слушая молодых, готовых взять на себя бремя вести разговоры.
Быть может, общение испортилось. Оно пронизано деньгами — и не случайным образом, но в самой своей сути. Нам необходимо выкрасть его и вернуть. Созидание всегда было чем-то иным, отличным от общения. Ключевым пунктом может являться создание вакуолей необщения, прерывателей цепи, с помощью которых нам удастся ускользнуть от контроля.
Беда явно надвигалась. Всякий, кто хоть что-то повидал на своем веку, это видел.
Никто не знает ничего. Но я не знаю и этого, потому что думал, будто знаю что-то, но оказался не прав. Так что мои знания отрицательны. Незнания.
Но ладно, все не так плохо. Я знаю, как торговать. Посадите меня перед моими экранами, и я увижу, как расширяются и сужаются спреды, смогу скупать путы и коллы, а спустя пять секунд выходить с плюсом, а потом делать это снова и снова целый день, получая больше, чем отдал. Могу уклоняться от крестиков-ноликов, от шахмат, но сводить все к шашкам и покеру. Могу играть в игру. Могу нырнуть в скрытый пул и немного поспуфить, пока это не станет заметным. Могу даже спуфить то, что спуфлю, и еще и поймать волну.
Но что с того? Что все это такое на самом деле? Игра. Игры. Азартные игры. Я профессиональный игрок. Как какой-нибудь загадочный персонаж в вымышленных салунах на Диком Западе или в реальном казино Лас-Вегаса. Некоторым такие ребята нравятся. Или нравятся истории о них. Им нравится идея о том, что им нравятся такие ребята, она позволяет им чувствовать себя изгоями, людьми вне закона. Из этого тоже может получиться история. Не знаю. Я же ничего не знаю.
Ну да ладно, вернемся в начало. Хватит ныть.
Инвестирование подобно покупке будущего. Настоящего будущего, покупаемого заранее.
Так что же за будущее нам предлагает так называемая реальная экономика? Во что эта бухта, великая Нью-Йоркская бухта, предлагает вложиться?
Скажем, в жилье. Приличное жилье в подводной зоне или в межприливье.
Почему Джоанна Берналь теряет на этом ликвидность? Будто покупает путы, делает ставку на то, что приличное жилье в межприливье будет стоить больше, чем сейчас. Вроде бы неплохая ставка.
Чего хочет избежать Шарлотт Армстронг? Она, похоже, не хочет допускать даже существования возможности, что здание МетЛайф будет выкуплено. Она этого не предлагала, и ей не нравится, что люди ведут себя так, будто она, наоборот, это предлагала.
Что случится, если в межприливье окажется много приличного жилья? Это увеличит число предложений, и тогда упадет спрос на здание Шарлотт. На наше здание, если хотите. Если я куплю долю в кооперативе, который владеет зданием.
Ну ладно.
Я вернулся в кластер Клойстер снова поговорить с Гектором Рамиресом.
Плавать по Гудзону было, как всегда, весело. Если Ист-Ривер снова замерзла и стала непробиваема, то на Гудзоне лед неделей раньше вскрылся, образовав в Нарроусе ледяной затор. Там же раздавался невероятный грохот, который временами был слышен по всему Нижнему Манхэттену. Гудзон за последнюю неделю дважды затягивался льдом, а во время приливов открывался вновь. Весь этот лед преимущественно сходил на юг, где присоединялся к затору, а выше по реке раскалывался и уплывал по течению. Сейчас шло то время года, когда было видно, почему его называли могучим Гудзоном. Огромные льдины затрудняли движение транспорта, стопорили каналы, а баржам и контейнерам приходилось уклоняться от них, подобно стаям птиц, сопровождая свои действия обилием ругательств, которые часто можно услышать, когда ньюйоркцы пытаются взаимодействовать друг с другом. Стаи птиц ругаются друг на друга всегда одинаково, особенно гуси. Га-га-га, га-га-га, проваливай с моей дороги, говнюк!
К причалу Клойстера мне пришлось пробиваться сквозь размокший лед, прибившийся к запани, установленной широкой дугой вокруг причала. С каждым ударом, когда эти льдины ударялись о мои несчастные гидрокрылья, я невольно морщился. Затем я вошел в ворота запани. Дожидаясь своей очереди, я окинул взглядом грязный снег, покрывавший соленое болото, где мне явилась моя великая эпифания. И пока я наблюдал, семейство бобров подплыло прямо к извилистому берегу — крупные родители и вереница из четверых детенышей. Они нырнули внутрь бобрового холмика, сложенного из веток и брусьев совсем рядом с берегом. Низкое круглое жилище, не слишком аккуратное. Видно, что построено намеренно. И достаточно крепкое, чтобы выдержать редкие удары проплывающих мимо льдин. Бобровое семейство исчезло внутри, и мне вспомнились музейные экспозиции, где показывалось, что вход у них обычно находился под водой и переходил в туннель, который затем вел в надводную часть.
Жилье в межприливье.
Весна набирала силу.
У меня было полчаса на встречу с Гектором, и, поднявшись на его этаж, я не стал восхищаться открывшимися видами, хотя они и были чудесны, — растрачивать время попусту мне не хотелось.
Я подключил свой планшет к его тейблтопу и показал ему план. Владе состыковал меня со своими старыми друзьями из городского кооператива «Донные рыбы» — они были хорошими ныряльщиками. Его подруга Айдельба выполняла для них землечерпательные работы по субподряду, когда возникала такая необходимость, а возникала она, как указал Гектор, судя по всему, довольно часто. Фирма «Морские мохолы», занимавшаяся подводным бурением, могла за несколько дней очистить коренную породу от всего лишнего. Также необходимо было выяснить, сколько столбов потребуется установить, чтобы закрепить плавучий район, и насколько глубоко в коренную породу их необходимо вводить. Чтобы получить предварительные ответы, я обратился в проектную фирму, где узнал: большие якоря по четырем углам, между ними поменьше, всего двенадцать на блок. Насколько глубоко твердый якорь должен входить в сланцы и гнейсы, из которых состоит остров? Смотря какое на них будет оказываться усилие, а также сколько всего будет столбов. Проектировщики дали свою оценку, и теперь мы с Гектором обсуждали это так, словно сами были инженерами. И я, как это часто случалось, удивлялся тому, как много он знал о городе. Мне-то приходилось все это выискивать, а он лишь извлекал нужные сведения из коренной породы своей головы, крупицу за крупицей.
С соединительными кабелями было проще, так как они представляли совокупность множества жил, изготовленных из новых, одновременно эластичных и прочных материалов. На этот счет я высказался весьма убедительно:
— Черт, да с этой искусственной фасцией можно удержать целый остров! У нее прочность на растяжение рассчитана на применение в космических лифтах. Ею можно связать Землю и Луну.
Он лишь рассмеялся.
— Приливы здесь бывают до пятнадцати футов между максимальной и минимальной отметками, — сказал он. — Но обычно порядка десяти. Для нас важно только это.
Но это, насколько я сумел выяснить, не превышало допустимых нагрузок, и, когда я на это указал, он лишь кивнул и перешел непосредственно к устройству самой платформы.
Здесь опять-таки все основывалось на базовых шаблонах. На всех кораблях-городах, что плавали по океанам, уже применялась та же технология. По сути, это были воздушные мешки в больших количествах. Составные части платформы, где использовались твердый, как сталь, пластик, максимально солестойкие стекловидные металлы, водонепроницаемое и при этом немного гибкое алмазное покрытие. Это не проблема — сделать модульный район, где каждый блок будет размером с нью-йоркский квартал, таким образом вписываясь в уже имеющуюся сетчатую структуру. Некоторые блоки должны были находиться под водой, но благодаря очень высокой плавучести выдерживали здания в три-четыре этажа. При этом внутри этих блоков располагались подвалы.
Блоки все вместе поднимались и опускались в зависимости от приливов и отливов. Подводные рамы удерживали каналы между ними открытыми и пригодными для прохождения судов, а бамперы не позволяли крайним блокам слишком сильно ударяться о соседние, неподвижные блоки во время бури. Защита от соли и от коррозии. Фотоэлектрическая краска, сады на крышах, водозаборные системы, водные резервуары на крышах в традиционном нью-йоркском стиле, очистительные фильтры — все по стандартам Нижнего Манхэттена. Водой и электроэнергией районы должны наполовину, а то и полностью обеспечивать себя сами.
Выглядело все это неплохо, и Гектор Рамирес тоже так считал.
— Тебе понадобится одобрение города на эту реконструкцию, а еще нужно уточнить старое зонирование. Еще, может быть, изыскать дополнительные средства. Конгрессмен этого района также должен будет войти в совет. Выборы же осенью, да?
— Вроде бы.
Он хмыкнул, удивляясь моему невежеству.
— Поговори со всеми кандидатами, ну или хотя бы с десятком основных. Это все также полезно.
— Даже в сырой зоне?
— Конечно. Это же федеральный вопрос, межприливье. И еще понадобится, чтобы высказался Инженерный корпус армии. А они любят что-то там решать, играть в свои игрушки.
Я подавил тяжелый вздох, но он все равно услышал.
— Заткнись, черт побери, и займись уже делом! — воскликнул он. — Ты выходишь из торговли в реальный мир, где царит бардак. Здесь тебе не станет легче, чем там, здесь будет только тяжелее! Работать с финансами — это еще цветочки.
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь. Но скоро поймешь. А пока да, это все хорошо. Так хорошо, что на тебя из-за этого немало дерьма свалится, а потом кто-нибудь, быть может, украдет твою идею, сделает это первым и получит все лавры. Так что шевелись побыстрее.
— Конечно. А вы тоже будете в деле?
— Да, черт возьми. Нам это все нужно, я точно знаю. Так что давай, вперед.
— Спасибо.
Он рассмеялся, увидев выражение моего лица. Наверное, оно выглядело испуганным.
— Это дело проглотит тебя целиком, парень. Натянет тебя по самые гланды. Так что подумай лучше насчет ухода из «УотерПрайс», пока у тебя еще башню не снесло.
Возвращаясь по Гудзону, у меня было легко на душе. Я высматривал бобров, которые мелькали между льдин, чьи размеры варьировались от мелких обломков до чудовищных айсбергов. Столовые айсберги, плоские сверху, служили «авианосцами» для стай канадских казарок.
Легко на душе у меня было и когда я встал на Причале 57 и привязал там лодку, а потом поднялся в большую комнату и увидел всю нашу компанию и Джоджо в том числе. Мне было по-прежнему легко, но теперь я ощущал и некоторое волнение.
Джоджо держалась слегка дружелюбно, но не более того. Но она все же позволила мне отвести ее в сторонку, подальше от всех, и я рассказал ей о своем разговоре с Гектором.
Однако она сдвинула брови:
— Ты же знаешь, что это моя идея, да?
Я почувствовал, как шок от этого заявления подогнул мне колени. Подобрав отвисшую челюсть, я осознал, что мое лицо словно окаменело.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Я рассказал тебе об этом, когда начинал разрабатывать идею. Я работал над ней с Гектором Рамиресом и людьми из Мета — Шарлотт, Владе и остальными. Тебя там даже не было!
— Я сказала тебе, что сама этим занимаюсь, — ответила она решительно и, повернувшись ко мне спиной, вернулась к остальным. Я последовал за ней, но говорить на эту тему больше было невозможно: она налегала на выпивку и вела себя мило со всеми, но сторонилась меня. Даже избегала смотреть мне в глаза.
«Черт! — думал я, заискивая перед ней, чтобы снова поймать возможность говорить с ней наедине. — Какого хрена!»
Но она не поддавалась. Она будто прилипла к бару, и мне пришлось бы оторвать ее оттуда и выпроводить за дверь, чтобы заставить ее поговорить. Но на это я пойти не мог. Ее было не сдвинуть с места. Мне бы вытащить ее силком и закричать ей в лицо, что она никогда, никогда, никогда не рассказывала мне о межприливном жилье и что она сама об этом знала!
Но зачем она это сказала?
Конвергентная эволюция?
Я думал обо всем этом, глядя на ее непроницаемое лицо. Я и Джоджо — это Дарвин и Уоллес[220] манхэттенской реконструкции? Оба пришли к одной и той же идее, когда столкнулись с одной и той же проблемой, оба обладали одинаковым набором инструментов? Глаз осьминога, глядящий в человеческий? И который из них я?
Но я сам ей рассказал. Поделился с ней идеей в надежде впечатлить своим стремлением сделать мир лучше. Сначала это было просто представление для нее, но затем оно меня затянуло. И вот теперь она заявляет, что это была ее идея?
Вот черт. Может, она забыла тот разговор или додумала к нему детали сама? Даже в своем дурном настроении я видел, что такое было возможно. Да, она первой упомянула, что хочет что-то построить, вместо того чтобы торговать, а потом я попытался ответить тем же, чтобы показать ей нашу родственность душ и снова залезть ей в трусики. Вот я и придумал то, что казалось мне довольно очевидным решением проблемы, а она, видимо, приняла те мои неясные описания и осмыслила по-своему. Поэтому теперь она была расстроена — вместо того чтобы признать нашу родственность. Хотя, по правде сказать, раз уж это была моя идея, то, что она приписывала ее себе, — ее личная проблема. Это лишь указывало, что она лгунья и воровка. Акула вроде тех, что сплошь и рядом встречаются среди финансистов.
Акула, которую я так вожделел. Потому что даже теперь, когда я разглядывал ее неприступный профиль, она выглядела просто чудно.
Черт, черт, черт. О боже!
Что-то во всем этом наводило на мысль, казавшуюся мне тем более неприятной, чем больше я о ней думал: я в этой ситуации был сущим идиотом, который не мог понять очевидного. Ведь она всего лишь провела со мной ночь, просто развлеклась, без особого значения, после чего порвала со мной и еще и приписала себе мою идею. То есть повела себя совсем не хорошо. А если так — я не мог с этим смириться. Я только что заключил действительно удачную сделку, она обозвала меня вором, присвоившим интеллектуальную собственность, но я все равно хотел ее. А значит, был дураком. Дураком, который еще и злился с каждой секундой все сильнее.
Поэтому, закатив глаза перед Инки и опрокинув последнюю поданную им порцию, чтобы заглушить боль, я вышел к своему «клопу» и направился по 34-му каналу к Бродвею, а потом по Бродвею, вклинившись в вечерний парад лодок — гигантскую пробку, напоминающую водный Марди Гра[221]. Потом на восток по 30-му в сторону Мэдисон. Остановился у причального киоска на углу 28-й и Мэдисон, чтобы взять сэндвич «рубен» — мне совсем не хотелось спускаться вечером в столовую и есть кооперативную кашу. После этого, рассеянно напевая себе под нос, я чуть не врезался в того мальчишку, Стефана, который сидел все в той же резиновой надувной лодке и тревожно всматривался в воду за бортом. В руке у него была воздушная трубка.
— Черт вас побери, малые! — воскликнул я, резко заглушая мотор. — Вы что, специально пытаетесь утопиться?
— Нет, — ответил он, все так же глядя за борт. — По крайней мере, я.
— Ну, значит, твой дружок здесь, в воде. Он идиот? Что вы на этот раз делаете?
— Здесь была Восточная 26-я улица, 104, — ответил он, указывая вниз.
— Ну и что?
— Здесь жил Герман Мелвилл.
— «Моби Дик»?
Он удивился моим познаниям в американской литературе как-то совершенно безрадостно:
— Да, он! Он работал таможенным инспектором на причалах на Западной улице, а жил вот здесь.
Нас окружали массивные здания между Номадом и Роуз-Хиллом, каменные и стеклянные чудища размером с целые кварталы, они резко вздымались над каналом. Ничего менее свойственного XIX веку невозможно было и представить: между этими монстрами не виднелось никаких остатков прежних зданий, которые хоть как-то напоминали бы о голоцене.
— Господи, парень! Вытаскивай своего дружка, я хочу с ним поговорить. Он же там не с этим вашим колоколом, нет?
— Вообще-то да. Мы его достали.
— Это нехорошо, — ответил я, отчего-то распаляясь. — Вы находитесь в очень загруженном канале, и твой друг не найдет здесь ничего от Германа Мелвилла! Там что вытаскивай его, пока он там не подох!
Мальчик словно и пристыдился, но также явно испытал облегчение, получив поддержку собственного мнения о том, что эта вылазка его товарища — совершенное безумие. Роберто Безрассудный. Стефан три раза потянул за шланг — по-видимому, это был сигнал, чтобы этот безумец поднимался к поверхности.
— А радиосвязи у тебя с ним нет?
— Нет.
— Господи боже. Почему бы вам просто не спрыгнуть с Эмпайр-стейт-билдинг, и дело с концом?
— А разве там нет сетки для прыгунов?
— Ладно, значит, то, чем вы тут занимаетесь, еще опаснее, чем прыгать с Эмпайр-стейт. Давай уже, вытаскивай его.
Стефан потянул за веревку, к которой был привязан колокол — на этот раз, к счастью, он не отвязался, — и спустя некоторое время на темной поверхности возник паренек, больше похожий на выдру с человеческим лицом.
— Давай, — рявкнул я, — вытаскивай свою задницу из воды. Я расскажу обо всем твоей маме.
— У меня нет мамы.
— Знаю. Я расскажу Владе.
— И что?
— И расскажу Шарлотт.
Это подействовало. Роберто нехотя перелез через борт их лодки и весь задрожал. Я помог им затащить их жалкий колокольчик и отбуксировал их за угол бачино, а потом в эллинг Мета.
— Владе, привяжи уже где-нибудь этих идиотов, я тут опять их чуть не убил, они ныряли на 26-м прямо посреди канала.
— Не посреди!
— Но почти, поэтому я хочу сдать их Шарлотт, чтобы она надрала им задницы.
— Как по мне, это будет выглядеть странновато, — заметил Владе. — Да и Шарлотт сейчас нет.
— Держи их здесь, пока она не вернется.
— Ребята… — только и сказал Владе.
Промокшие «крысы» ощерились на меня и скрылись у Владе в офисе. Я поднялся к себе и переоделся, все еще размышляя о Джоджо. Когда я уже собирался снова выйти, мне позвонила Шарлотт, и я вспомнил о мальчишках. Я ответил, что сейчас к ним подойду, и направился вниз.
Когда я спустился, то увидел, что ребята уже обсохли и сидели перед экранами Владе, будто проказники в кабинете директора, которых вот-вот должны были исключить из школы. Шарлотт явно устала закатывать глаза и просто пялилась в потолок, размышляя о чем-то своем. Владе был занят работой.
— Малолетние преступники! — воскликнул я, входя в офис, отчего все тут же встрепенулись.
— Нырять в каналы законом не запрещено, — возразил Роберто. — Этим постоянно занимаются!
— Городские рабочие, — с укором заметила Шарлотт.
— Вы не давали пройти лодкам с Мэдисон на 26-й, — заявил я. — Уж я-то знаю, потому что чуть вас не снес. Еще и вернулись за своим так называемым колоколом, который точно вас убьет, если от него не избавитесь. И кому вы вообще сказали, куда ушли? Да и от дома Германа Мелвилла там ничего не осталось, это я вам точно скажу. Он жил триста лет назад, и сейчас это район многоэтажных зданий, так что там ничего больше нет от 1840-х или каких там.
— С 1862-го по 1895-й, — уточнил Стефан. — Мы искали фундамент. Хотели прорубить улицу возле бордюра и добраться до места, где находился дом. Радар показывает, что там, внизу, целая куча всяких балок.
— Балок?
Мальчики гордо посмотрели на меня.
— Как Шлиман[222] в Трое, — заметила Шарлотт. — Вот чем он там занимался в Кноссе?
— Археологией? — ответил я. — Ностальгией?
— А что? — проговорил Роберто.
— Там была утерянная рукопись, — добавил Стефан. — «Остров Креста». Утерянный роман Мелвилла.
— Под этой улицей?
— «Билли Бадда» нашли в обувной коробке. Кто знает?
— Иногда знают. Под 26-м каналом утерянного романа Мелвилла нет!
В офисе повисла гробовая тишина. Владе продолжал работать со своими документами. Вокруг Роберто, словно вонь от скунса, ощущалось необузданное безумие.
Шарлотт издала тяжелый вздох.
— Вы, ребята, себя поубиваете, — напирал я, а потом добавил Шарлотт и Владе: — Что за черт, эти ребята под опекой здания или нет?
Оба отрицательно покачали головами.
— Значит, под опекой города?
Теперь Шарлотт поджала губы:
— Они, похоже, нигде не числятся.
— Это как?
— О них нет никаких данных. Никаких документов.
— Мы свободные граждане межприливья, — объявил Стефан.
— А где, говорите, ваши родители?
— Мы сироты, — ответил Стефан.
— А опекуны?
— У нас нет опекунов.
— Хоть какие-то законные представители?
— Нету.
— Где тогда вы росли?
— Я вырос с родителями в России, — ответил Стефан. — Они умерли, когда мы сюда переехали. От холеры. Потом я оттуда съехал. Людям, которые там жили, было все равно.
— А у тебя? — спросил я у Роберто.
Тот пялился в экраны Владе.
— У Роберто никогда не было ни родителей, ни опекунов, — ответил Стефан. — Он сам себя воспитывал.
— Что это значит? Как такое возможно?
Роберто поднялся со своего стула и произнес:
— Я сам о себе забочусь.
— Ты имеешь в виду, что не помнишь своих родителей?
— Нет, я имею в виду, что их у меня никогда не было. Я помню себя еще до того, как научился ходить. И я всегда сам о себе заботился. Сначала ползал. Тогда мне было, наверное, месяцев девять. Я жил под аквакультурным садком на пристани «Скайлайн» и ел то, что падало в подпол, где сборщики моллюсков хранили свои вещи. Там были старые сети и всякий хлам, где я мог устраивать ночлег. Потом я научился ходить и однажды ночью взял вещи и ушел. Люди постоянно там что-то оставляли.
— Неужели такое возможно? — изумился я.
Он пожал плечами:
— Я же здесь.
Мы все пристально глядели на него.
Я посмотрел на Шарлотт. Она повела бровями.
— Нужно оформить вам документы, ребята, — сказала она.
— Вы можете их усыновить? — спросил я ее, но имея в виду и Владе.
Шарлотт посмотрела на меня так, будто я предлагал ей приручить парочку водяных змей.
— Зачем? — спросил Владе.
— Чтобы хоть как-то влиять на них!
Все четверо только фыркнули.
— Ладно, — смирился я. — Только не говорите потом, что я вас не предупреждал, когда Роберто выйдет на реку и там утонет. Тогда-то вы скажете себе: «Вот черт, надо было мне послушать этого Франклина».
— Не будет такого, — заявил Роберто.
— Избавьтесь от этого, с позволения сказать, колокола, — продолжил я. И, отойдя к двери, добавил: — Найдите себе новое занятие.
— В Нижнем Манхэттене? — спросил Роберто. — И что же здесь можно найти?
— Собирайте дроны. Плавайте под парусом. Выращивайте устриц. Лазайте по небоскребам. Ищите в гавани морских зверей, я сам только сегодня видел бобров. Да чем угодно занимайтесь! Чем угодно, чем можно заниматься, не погружаясь в воду. И еще, пожалуй, стоит надеть вам на ноги браслеты, чтобы мы всегда знали, где вы находитесь. Или могли найти ваши тела.
— Это уже никак, — возразили мальчики хором.
— Еще как, — сказала Шарлотт, пронизывая их своим взглядом, будто булавкой, на которую насаживали бабочек. Тут даже Роберто дрогнул. — Вы теперь живете здесь, — напомнила им Шарлотт. — И это накладывает на вас обязанности.
— Мы все равно сможем выходить и заниматься своими делами, — объяснил Роберто Стефан. — И у нас останется наша лодка.
Роберто вперил взгляд в пол.
— Избавиться от колокола — да, — проговорил он. — Но гребаные браслеты — нет. Я отключу электронику по всей территории, если вы попытаетесь их нам надеть.
— Идет, — сказала Шарлотт.
— Пойдем заберем колокол, — предложил мальчикам Владе. — Мне не нравится, что вы с ним играете. У меня на работе коллеги тонули, а они были хорошими ныряльщиками. Вы-то нет. И… я знал людей, таких, как вы, которые тоже утонули. Это плохо, когда такое случается. Плохо для тех, кто остается.
Что-то в его славянской интонации привлекло внимание ребят. Шарлотт вытянула руку и коснулась его предплечья. Он покачал головой, на лице застыло скорбное выражение. Вскоре ребята с обреченным и даже, пожалуй, задумчивым видом проследовали за Владе в эллинг.
Я поднялся с Шарлотт. Она выглядела уставшей и слегка прихрамывала. На общем этаже, посмотрев на меня, спросила:
— Ужинать?
— Я уже купил сэндвич, — ответил я, — но поем с вами.
— Хорошо. Расскажете мне, как там идут дела.
Она положила себе еды в тарелку, и мы сели за один из длинных параллельных столов, где нас окружала шумная толпа. Сотни голосов, сотни жизней — но даже здесь можно ощутить одиночество, хоть и в центре шумной толпы. За едой я рассказал Шарлотт о виде, открывающемся с высоты кластера Клойстер, и о том, как Гектор Рамирес согласился финансировать мой план по реконструкции части межприливья. Затем в общих чертах описал сам план.
— Очень здорово, — одобрила она. — Вам понадобятся разрешения городских властей, но, учитывая состояние тех районов, я думаю, вы их получите.
— Может быть, вы сможете подсказать мне, к кому нужно обратиться?
— Конечно. Могу познакомить вас кое с кем из моих старых друзей.
— Они работают в вашем здании?
— Да, либо там, либо в офисе мэра.
— А вы тоже работали у мэра?
— Когда-то давным-давно.
Наверное, я как-то странно посмотрел на нее, потому что она вдруг махнула рукой:
— Да, я начинала в Таммани-холле.
— Я слышал, вы стажировались еще у Макиавелли, — сказал я.
Она рассмеялась. Среди ее черных волос проглядывало несколько седых прядей.
— Это сейчас вам будет кстати. Вы как думаете, эти платформы можно устанавливать по одной, точечно или придется сносить сразу целые районы?
— Конечно, можно по одной. Они же модульные. Так они будут больше стоить.
— И тем не менее. Со времен Роберта Мозеса снос целых районов не приветствуется.
— Это можно делать постепенно. И в такого рода проектах все масштабируется. Может быть, здесь стоит привести в пример Питер-Купер-Виллидж.
— Хорошая мысль. Или остров Рузвельта. Но это должны быть аналоги. Чтобы показать, что подобное уже делалось. — Она в задумчивости передвигала вилкой остатки салата у себя на тарелке. — Как это вяжется с тем, о чем мы говорили до этого, о пузыре межприливного жилья, который должен лопнуть?
— Там мы будем шортить. А здесь — лонговать.
— И вы все так же думаете, что забастовка домовладельцев может вызвать резонанс?
— Да. Но смотрите, если вы на это пойдете, то вашему правительству следует хорошо подготовиться. Потому что, когда обвал случится, правительству придется национализировать банки. И больше не придется их спасать и заставлять налогоплательщиков все оплачивать. Вы соберете все крупные банки и инвестиционные фирмы. Они запаникуют, но вместе с тем скажут: отдайте нам все деньги, что мы потеряли, иначе вся экономика рухнет. Они будут этого требовать. Но Федрезерв в этот раз ответит: «Да, конечно, мы спасем ваши задницы, перезагрузим финансовую систему вливанием кучи государственных средств, но теперь вы перейдете в нашу собственность. Вы теперь будете работать на народ, то есть на правительство». А потом вы заставите их опять брать кредиты. Они станут чем-то вроде щупалец федерального осьминога. Кредитные союзы. И финансовая система снова станет функционировать, но теперь будет работать на благо людей. Они работают на нас, мы инвестируем в то, что кажется достойным. В любом случае результат принадлежит нам.
— Включая катастрофы?
— Они и так наши! Так почему бы и нет? Почему бы не принимать не только плохое, но и хорошее?
Шарлотт наклонилась и чокнулась своим стаканом воды с моим.
— Ладно, — ответила она. — Мне нравится. Федрезерв сейчас возглавляет мой бывший муж, я вижу в этом маленькое преимущество. Могу это с ним обсудить.
— Не надо его предупреждать, — сказал я, сам не зная, что имел в виду.
— Не надо? — переспросила она, видя мою неуверенность.
— Не знаю, — признался я.
Она коротко улыбнулась.
— Над этим можем подумать позже. В смысле, они должны об этом знать. Это должен быть план, о котором будет хорошо известно, который будут обсуждать. Я хочу вас нанять. А еще лучше, чтобы вы предложили свои услуги добровольно. И вошли в правление кооператива.
Теперь настал мой черед улыбаться.
— Нет. Слишком много хлопот. К тому же я вообще не вхожу в кооператив.
— А вы вступите. Мы продадим вам долю.
— Я бы имел на это право, будь я настолько глуп, чтобы состоять в правлении. Но должен признать, я как раз подумываю о том, чтобы купить долю. Может быть, это вы уговорили меня заплатить полную цену.
— Даже если так, вы все равно должны быть в правлении.
— Это будет внеурочной работой.
— Но на своей-то работе вы ничем не управляете. Просто играете! Как в покер!
Я поджал губы:
— А я думал, это нечто большее. Вы же сказали, вам нравится мой план.
— Проект реконструкции — да. Анализ — да. Это мне нравится. Игры — нет.
— Это торговля. Создание рыночной ценности.
— Прошу вас, не надо, а то меня сейчас стошнит.
— В таком случае возьмите тазик, потому что мир устроен именно так.
— Но меня от этого зло берет.
— Миру на это наплевать. Как вы уже, несомненно, заметили.
Она усмехнулась:
— Да, заметила. В своем преклонном возрасте. Который теперь, к слову, бьет меня по голове. Мне нужно поспать. Но слушайте, ваши планы мне правда нравятся. — Она встала, взяла свою тарелку и свободной рукой погладила меня по голове, словно я был золотистым ретривером. — Вы очень хороший молодой человек.
— А вы очень хорошая пожилая женщина, — я не смог удержать язык за зубами.
Она улыбнулась.
— Простите, — извинилась она. — Я не хотела задаваться. А вы тот еще тип, вот что я скажу.
И, ухмыляясь, отошла к лифтам. И, когда входила в кабину, на ее лице все еще была улыбка.
Я молча смотрел на закрытую дверь лифта. Я был озадачен. И доволен. Но чем — сам не знаю.
— Отношения в Нью-Йорке не имеют ничего общего с чувствами, — сказала она.
Банк контролирует всю систему.
Шарлотт почувствовала, что довольна собой, когда позвонила Ларри, чтобы назначить еще одно кофейное свидание. Учитывая все случившееся за последнее время, оно могло получиться интересным. Она постучалась к нему в облаке и спросила, есть ли у него время.
Он написал в ответ, что попросит секретаря проверить, а час спустя написал, что сможет встретиться в конце следующей недели. Опять за кофе, вечером на закате, только в Бруклин-Хайтс, потому что ему нужно быть там. Она написала, что согласна, а потом он ответил, предложив совместить с полуденным кофе ранний ужин, так как он знал местечко на верхушке одной из высоток в Бруклин-Хайтс, простенькое, под открытым небом, где у него был заказан столик и все такое. Она ответила, что это годится.
В день их встречи Ист-Ривер еще был покрыт льдом, но все указывало на то, что это продлится недолго. В середине гавани собирались льдины, плывущие к затору в Нарроусе, где протирали себе путь наружу, а потом возвращались вместе с приливом и время от времени замерзали в тех формах, какие принимали на тот момент. Так происходило на протяжении коротких дней жестокого, хищного февраля, но сейчас уже начинал блеять о своих правах март.
В назначенный день Шарлотт села в канатный трамвай, что ездил по толстым стальным путям из Ист-Виллидж к западной башне Бруклинского моста. Когда трамвай поднял ее над водой к башне, она вышла и, окруженная кучкой ньюйоркцев, пересекла старый мост. Речной лед внизу казался пазлом, единственным черным промежутком в котором служил остров Говернорс. Ветер играл с проводами над головой, создавая алеаторную эолию, несомненно, величайшую музыку, что когда-либо исполнялась, — если не музыку сфер, то по определению уж точно музыку цилиндров.
Ждать другого трамвая с восточной башни моста до Бруклин-Хайтс было холодно. Уже явно пришло время выпускать ледоколы, а затем возвращать в работу вапо — с этим соглашались все, кто томился в ожидании, белоносые и синегубые люди со стучащими зубами. Бруклинская транзитная компания рисковала получить коллективный иск, заметил кто-то, добавив: если кто-нибудь из них выживет, чтобы его подать.
— Если вы или ваши родные погибли, замерзнув на Бруклинском мосту, позвоните по этому номеру, — шутили белоносые.
Мост до Хайтс был длинный, так что когда она шла в тени сверхнебоскребов, то уже немного опаздывала. Последнюю часть пути она торопилась, поэтому в здание, выбранное Ларри, прибыла слегка запыхавшейся. Он тоже только зашел в здание, и это хорошо. Правда, он теперь видел, как она пыталась отдышаться, вытирая нос, вся раскрасневшаяся и потрепанная. Ну и ладно. Его ухмылка была все той же, что и раньше, как всегда дружелюбная, с оттенком ненавистной ей насмешки и терпеливого снисхождения.
Лифт ехал целую вечность, даже несмотря на то, что двигался со скоростью ракеты. Добравшись на нем до ресторана на крыше, с панорамными окнами и обогревателями, светящимися над столами, они расположились в углу, где открывался вид на реку и массивный ряд старых небоскребов на южной оконечности Манхэттена. Это был один из прекраснейших видов на город, и Шарлотт подумала, что Ларри выбрал это место ради нее, думая, что здесь ей понравится, и не прогадал. Они немного придвинули стол к стеклу и сели рядом друг с другом, чтобы оба могли наслаждаться видом. Монстры Уолл-стрит казались пловцами, вошедшими по колено в воду в зимний день. Рядом с кухней струнный квартет тихонько играл что-то из Лигети[223].
Устрицы, как им сказали, были собраны прямо из садка под зданием, где росли внутри специальных фильтров. Ледяная водка — напиток, который Шарлотт презирала, — помогла, однако, забить еще более странный запах устриц. Шарлотт могла бы изобразить утонченность, но зачем? Ларри все равно понял бы, что она лишь притворяется. Поэтому, съев две устрицы, она переключилась на рецину[224] и жареных кальмаров, которые больше подходили ей и по вкусу, и по стилю. Ларри же мужественно доел устриц.
Когда они оба ели салат кобб, куда лучший, чем могли приготовить на кухне Мета, Шарлотт перешла к главной теме их встречи:
— Слушай, Ларри, если этот пузырь межприливного жилья лопнет при тебе, то какой на этот случай твой план?
Он округлил глаза — так он обычно показывал, что не очень удивлен, но был готов сделать такой вид, чтобы доставить ей удовольствие.
— Почему ты считаешь, что это пузырь?
— Цены растут, а здания рушатся. Многим зданиям в сырой зоне приходит конец.
Он указал на грязные кракелюры Ист-Ривер:
— Мне так не кажется.
— Это небоскребы, Ларри. У них фундамент в коренной породе. Но здания к северу от них далеко не такие прочные, тем не менее в них тоже живут.
— Даже если так, нет никаких признаков, которые на это указывали бы.
— Признаки есть, финансовые. Люди корпят над этими цифрами, чтобы казалось, будто все хорошо. Играют по заданным условиям, но реальность там совершенно другая.
— Это ты так думаешь.
— Думаю. А ты разве нет?
Он сощурился:
— Я вижу небольшой разрыв между индексом Кейса — Шиллера и ИМС. Это может быть признаком того, о чем ты говоришь.
— А рейтинговые агентства по-прежнему выдрючиваются перед теми, от кого зависят, поэтому от них ты никаких предупреждений не дождешься. Им, чтобы увидеть пузырь, нужно сначала присвоить ему высший рейтинг.
— Вот это так и есть, — признал Ларри, немного сдвинув брови. — Я не знаю, как заставить их нормально работать.
— Это называется конфликт интересов. Им по-прежнему платят те, кого они оценивают, поэтому они выдают такие результаты, за которые им будут платить. И это никогда не изменится.
— Наверное. — Он с любопытством взглянул на нее: — А ты, я вижу, пошерстила эту тему.
— Да. Так что будешь делать, когда это случится? Кем будешь? Эдсоном? Бернанке?[225] Гербертом Гувером?[226]
— Буду действовать по обстоятельствам, наверное.
— Это ужасная идея. Люди будут испуганы, под тобой будет гореть кресло, и только тогда ты начнешь думать?
— Раньше это всегда срабатывало, — сыронизировал Ларри, но сам пристально смотрел на Шарлотт.
— После Первого толчка, — сказала она, — Эдсон пытался просто переждать беду, из-за чего мы получили потерянные 60-е, голод и большой обвал после Второго толчка. Во время кризиса 2008-го Бернанке изучал Великую депрессию и знал, что переждать не выйдет. Вместо этого он пичкал пробоины деньгами, и в итоге удалось кое-как отползти от края пропасти. Был не обвал, а только спад.
Ларри слушал ее, кивая.
— И как помнишь, помимо прочего, тогда национализировали «Дженерал моторс». Тогда позволили рухнуть банку «Леман Бразерс»[227], не стали его спасать и потом наблюдали, как весь финансовый мир катится следом. Тогда поняли, что с реальной экономикой так поступить нельзя, вот и национализировали «Дженерал моторс», взяли ее под свое крыло, поставили на ноги, а позднее продали акционерам — в общем, кое-как спаслись. Верно?
Ларри продолжал кивать. Взгляд его при этом был необычайно пристальным.
— Поэтому смотри, — продолжила Шарлотт, наклонившись к нему. — Когда пузырь лопнет, национализируй банки.
— Юху, — проговорил Ларри. Между бровями у него появилась складка, которая показывала его обеспокоенность, если он вообще мог о чем-либо беспокоиться. — Что ты имеешь в виду?
— Когда пузырь лопнет, они все опять зависнут, и чем они крупнее, тем больше у них кредитов. И они все связаны между собой. Реформы, которые раньше позволяли банкам хоть как-то удержаться на плаву, теперь не помогут секьюритизировать жилищные кредиты так, как это было раньше. Поэтому в этот раз, когда пузырь лопнет, никто не будет знать, какие бумаги еще в цене, а какие нет, все будут паниковать и перестанут кредитовать, и мы окажемся в свободном падении. Ты сам это понимаешь. Это хрупкая система, основанная на взаимном доверии, и это разумно, но как только эта фикция разрушится, все увидят, насколько это безумно, и перестанут друг другу доверять. Они будут кричать и умолять о помощи. А ты будешь единственным между ними и Величайшей депрессией.
Теперь Ларри наблюдал за ней так внимательно, что расслабил лицо, и Шарлотт, увидев его истинное выражение, едва не рассмеялась, но сумела сдержаться и продолжила:
— Тогда ты пойдешь к президенту и скажешь, что американским налогоплательщикам нужно снова спасать этих идиотов. И понадобится на этот раз, может быть, триллионов двадцать. Ей такие новости не понравятся, верно?
— Верно.
— Она, может, и не впадет в ступор, как Буш при Бернанке, но испугается не на шутку, и ей захочется, чтобы у тебя имелся план. Вот тогда ты и скажешь ей: необходимо национализировать крупнейшие банки и инвестиционные фирмы. Дать им денег или выкупить. Тогда у американского народа под контролем окажется вся мировая финансовая система. И во вселенской битве между простыми людьми и олигархией оттуда, — она указала на Уолл-стрит и сверхнебоскребы аптауна, — люди неожиданно одержат верх. Ты сможешь напечатать деньги, восстановить доверие, повернуть ручку и наладить все как было, но теперь все прибыли будут принадлежать людям. Ты также можешь направить финансы на решение реальных проблем. Конгресс может реформировать финансовую систему согласно законам, которые ты для них напишешь, а ты можешь провести политику количественного смягчения, но не для банков, а для налогоплательщиков. Напечатать деньги и отдать их банку мистера и миссис Налогоплательщиков. Это станет крупнейшим переходом власти со времен Французской революции!
Ларри покачал головой, пытаясь изобразить одну из своих старых масок, призванную выражать поддельное восхищение Шарлотт. Эта маска была хорошо ей знакома.
— А ты все так же витаешь в облаках! — воскликнул он.
— Вовсе нет! Это план, и довольно практичный.
— Ты как будто подалась в коммунисты или что-то в этом роде.
— Ну да, ну да, Красная Шарлотт.
— Шарлотта Корде[228], да?
— Не знаю, а разве она не убила кого-то из лидеров революции?
— Марата, да? Но за то, что тот был отступником, если я правильно помню? За то, что не был достаточно революционно настроен?
— Не знаю.
— Давай так. Если я не устою, то ты заколешь меня в ванной.
— Если ты не спасешь мир, когда у тебя будет шанс, то да. Только не сажай Шалтаев-Болтаев обратно на стену, как во все прошлые разы. Они опять все испортят, и очень быстро. Потому что они жадные идиоты. Они не думают ни о чем, кроме того, как набить себе карманы и свалить в Денвер.
Он кивнул.
— Или отжать межприливье, — добавил он. — Выкупить «новую Венецию» и всех оттуда выгнать.
Шарлотт была вынуждена согласиться: ее бывший был умен.
— Ну, и это тоже.
— Мне интересно, почему ты так резко заинтересовалась финансами? Раньше ведь тебя это совсем не интересовало.
— Это правда, но то предложение о покупке нашего здания все больше напоминает враждебное поглощение. На прошлой неделе нам поступило второе — предлагают в два раза больше, чем в первый раз! Я поспрашивала знакомых в Нижнем Манхэттене, и оказалось, что такое не только у нас. Мы не знаем, кто это, потому что они обращаются через брокеров, но факт остается фактом. Джентрификация, огораживание — называй как хочешь. И да, я поняла, что ни одно здание и ни одно общество взаимопомощи против этого не устоят. Это всеобщая проблема. И если у нас есть хоть какой-нибудь выход, то это борьба на макроуровне.
— То есть, чтобы спасти твое здание от поглощения, ты предлагаешь мне свергнуть мировой экономический порядок.
— Да. Только назовем это спасением мира от очередной Великой депрессии. Или переложением петли с наших шей на шеи паразитов.
— Тяжело, — заметил Ларри.
— Тяжело, потому что это политика. А мир финансов купил множество политиков и пролоббировал множество законов. Поэтому становится только тяжелее. Но когда обвал случится в следующий раз, ты можешь положить этому конец. Это будет точка перегиба. Ты войдешь в историю как первый глава Федрезерва, у которого были яйца.
— Волкер[229] тоже был хорош.
— У него были мозги, а я сказала «яйца». Все лучшие идеи Волкера воплотились после того, как он покинул пост, не сумев реализовать их сам. Все это пришло потом. Он был почти как Гринспен[230]. О боже, как я ошибалась, когда думала, что у Айн Рэнд[231] есть ответы на все вопросы! Просто у Волкера были кое-какие идеи, вот и все.
— Может, и так.
— Попробуй хоть раз подумать наперед.
— Я обычно так и стараюсь.
— Вот видишь. И сейчас так сделай. Настало время испытать силу человеческой души[232].
— Ладно-ладно. Только давай без Тома Пейна. Достаточно уже и Шарлотты Корде. Я вижу нож у тебя в сумочке. Прекрати его поглаживать.
Она не сдержала смеха. Он взял ее за предплечье и легонько сжал. Пора заканчивать. Она не хотела добавлять, что у нее также был план, как заставить лопнуть пузырь, пока Ларри находится на своем посту. Он и так уже испугался — и того, что́ она говорила, и того, что это говорила она. Она знала, что он мог в любой момент заставить ее споткнуться на каком-нибудь техническом вопросе, понимала, что он позволял ей говорить об истории и политической экономии, а не об экономике как таковой. Ему эта тема тоже была интересна, и он видел: ему интересно не менее, чем ей. А раз она уделяла этим вопросам столько внимания, значит, они были важны для нее. Ларри осознал, что раньше они с Шарлотт никогда так не общались — никогда. Это было впервые.
Теперь она не могла не выдать своего невежества. Что из этого следовало, если национализировать банки? Он это знал, она — нет. Но, к счастью, в этот самый момент раздался громкий треск, похожий на раскат грома, — как оказалось, тронулся лед на Ист-Ривер.
Все, кто был в ресторане, бросились к окнам на западной и северной сторонах и заголосили при виде этого зрелища: белый лед разломался на части и, вздыбившись огромными неровными льдинами, плюхнулся обратно в черную воду и двинулся на юг, к острову Говернорс и Нарроусу. Почему весь сразу? Почему сейчас? Кто-то сказал, что несколько часов назад был минимальный прилив, а теперь течение быстро отступало и вода подо льдом спадала. Вот как это случилось — так же как и два, и пять, и восемь лет назад. И во время ледникового периода. Весна набирала силу — прямо у них на глазах. Глядя на раскрасневшиеся лица окружающих, Шарлотт видела эротическую и даже сексуальную эйфорию, настоящее мартовское безумие. Струнный квартет «переключил передачу» и теперь выдавал что-то яростное из Шостаковича. Красные губы, сияющие глаза, взволнованные голоса. Весна была равносильна сексу. Черная вода выплескивалась из-под белых кромок, и гигантские льдины разлетались во все стороны. Никогда еще здесь не видели такого течения.
Ларри выглядел так же, как и остальные: бледная веснушчатая кожа студента-отличника вспыхнула, точно его охватил стыд или он пробежал стометровку. Это было не из-за Шарлотт и не из-за реки — он думал о ее плане. Тот сливался у него в голове с удивительным зрелищем грохочущих льдин, уносящихся в черной воде, словно в самом потоке истории. Он чувствовал, каково это — быть частью этого, находиться в гуще такого хаоса. Она подняла руку и легонько ущипнула его за щеку. Раньше она могла лизнуть его в ухо, когда он выходил из себя. И сейчас он был все тем же — любил, когда ему делают приятно.
— Вот-вот, умник, — пробормотала она, чувствуя, как у самой горят щеки, и села на свое место. Затем посмотрела на него, немного смутившись от своего поступка, от своей развязности в обращении с ним. И тут на нее внезапно нахлынули воспоминания, будто вырвались из-подо льда. — Подумай над этим, — добавила она. — Будь готов. И приготовь своих людей.
— Среди этих людей должны быть и члены конгресса, на которых мне придется рассчитывать, — заметил он, подсаживаясь к ней с легкой улыбкой. — Десерт?
— Да, — согласилась она неуверенно. — Десерт с коньяком.
— Ну конечно.
Широкие авеню Нью-Йорка не ориентированы строго с севера на юг, а смещены на 29 градусов к северо-востоку. Поэтому улицы, протянутые с востока на запад, на самом деле проложены с северо-запада на юго-восток. Это объясняет, почему так называемые дни Манхэттенхенджа, когда закаты приходятся вдоль улиц и выливаются по ним на запад, обдавая каналы огнем, выпадают не на точки равноденствия, а примерно на 28 мая и 12 июля.
Вместе с бурей, пришедшей из Арктики в 1932 году, занесло арктических птиц — чистиков, и многие из них разбились о небоскребы. Их тела тысячами находили по всему городу — запутавшимися в телефонных проводах, на улицах, в озерах, на газонах.
Если земную атмосферу сжать до плотности воды, то она окутает Землю слоем толщиной примерно в тридцать футов. На самом же деле она тянется на одиннадцать миль, а потом становится очень рассеянной, изменяясь от тропосферы к стратосфере. При этом среда обитания человека достигает высоты примерно в пятнадцать тысяч футов, то есть три мили, — выше нее люди погибают. Так что подумайте о целлофановой оболочке баскетбольного мяча, но не забывайте, что все еще думаете слишком вольно, когда сопоставляете мяч в целлофане и Землю, закутанную в атмосферу.
Между тем воздух довольно легок в сравнении с водой, он легко перемещается над земной поверхностью, пока Земля вращается вокруг своей оси. Если происходит один оборот, то есть прошли сутки, то поверхность в районе экватора смещается на 600 миль в час. Поэтому даже удивительно, как воздух остается в таком покое, однако инерция, сопротивление и прочее приводят к тому, что струйные течения достигают сотен миль в час и направлены преимущественно на восток, примерно по тому же принципу, что и вода, вытекающая из шланга, лежащего на земле, — иными словами, почти хаотично, но группируясь вокруг странных точек притяжения, то есть на самом деле не так уж хаотично. Но воздух — материал легкий, и хотя, смещаясь вокруг Земли, он движется подобно океанским течениям, его движение более порывисто.
Так было всегда, но, если добавить в систему тепла, все ее компоненты получают больше энергии. Так что погода всегда была полна аномалий, но после подъема мировых температур вследствие мощных выпусков углекислого газа в атмосферу человеческой цивилизацией она стала еще необузданнее. Долгое время на Землю поступало на 0,6 ватта на квадратный метр энергии больше, чем исходило, это ее нагревало, и в итоге котелок стал закипать. Но обратите внимание, что эта дополнительная энергия не препятствует похолоданиям лишь потому, что повышается средняя температура; увеличение количества энергии также увеличивает и буйство круговоротов воздуха, а достаточно крупные круговороты изгоняют прочь сам воздух, создавая области низкого давления, и поверхность под ними в отсутствие воздуха становится чрезвычайно холодной. Отсюда и штормовые явления всех сортов: ураганы, циклоны, торнадо, грозовые штормы, метели, засухи, жара, ливни, холодные фронты, гребни высокого давления и так далее. В общем, вы поняли.
Итак, в XXII веке люди по всему миру отмечали погодные катаклизмы, уничтожавшие все, что они пытались создать, — включая урожаи и почву, на которой те всходили. На уровне моря, поднявшемся к своей текущей отметке сорока годами ранее, жалкие попытки людей и других живых существ что-то восстановить были слишком уязвимы перед супербурями, относимыми к новым категориям, — их называли то «классом 7», то «силой 11», то «верховным звездецом». В тропических поясах строительство вызывало сомнения изначально, а теперь, с учетом сильных штормов и бесполезности посттолчкового восстановления, новые природные условия просто разбивали прибрежные города подчистую. Манила-2128, Джакарта-2134, Гонолулу-2137 — вот особенно наглядные примеры смерти и разрушений, которые стали возможны, когда стихия возобладала над инфраструктурой.
Нью-Йорк, следует сказать, на фоне большинства других прибрежных городов обладает инфраструктурой, сравнимой с кирпичным туалетом. Заложенный в камне, построенный из стали и различных композитов, таких прочных, что первым раскалывается обычно камень. Но камень ломается, и не весь город построен по нормам. Для восстановительных работ, проводимых в затопленной зоне и в межприливье, принимается много уникальных решений. И они не неуязвимы. Как и любые другие человеческие строения.
Вспомните также — если ваше внимание еще сохранило такую возможность после стольких страниц — о необычной географии Нью-Йоркской бухты относительно Атлантики и всего земного шара. Ураганы, более свирепые, чем когда-либо, прибывают с Карибов или с конских широт[233] и, смещаясь на север со средней скоростью, вращаются против часовой стрелки, если наблюдать за ними из космоса, так что ветры на ведущем крае бурь выталкиваются на запад и способны набирать существенную скорость и силу. Затем вспомните топографию бухты, а также то, что Нью-Йорк — это архипелаг островов в устье, соединенном с Атлантическим океаном проливом Нарроус и имеющим «черный ход» на восточной стороне, где пролив Лонг-Айленд соединен Вратами ада с Ист-Ривер.
Что только добавляет штормовых волн, о да. Чудовищный ураган проталкивает в бухту кучу атлантической воды с севера и востока, Нью-Джерси выпускает ее через Нарроус, но еще больше — проходит на востоке по проливу Лонг-Айленд, пока не попадает через Врата ада в Ист-Ривер. Гудзон тем временем непрерывно осушает огромную водосборную площадь, вливая свои воды с севера, причем скорость его течения может достигать двухсот тысяч кубических футов в секунду. Таким образом, во время урагана наступает момент, когда вода поступает в бухту с трех направлений и ей некуда деваться, кроме как подниматься вверх. Если все это вдруг произойдет при минимальном приливе и при воздействии Луны, то такой подъем станет, по сути, путем наименьшего сопротивления. И вода поднимается. Штормовой прилив при урагане «Альфред» 2046 года — 18 футов, крупная катастрофа. Ураган «Сэнди» в 2012-м, штормовой прилив — 12 футов, крупная катастрофа. Штормовой прилив при безымянном урагане 1893 года — 30 футов. Полное разрушение.
А теперь вспомните — а это у вас должно получиться, потому что это важнейший на сегодня для всей земной жизни факт, — что уровень моря уже поднялся на пятьдесят футов по сравнению с тем, что был перед толчком. Добавьте сюда штормовой прилив — и что получится?
Узнать ответ можно, только когда это случится.
Во время Всемирной выставки 1939 года к зданию компании по производству инкубаторов для новорожденных принесли 8000 недоношенных детей, чтобы те провели там свои первые недели.
Поздней весной дни тянулись длиннее, а крыши заполоняла зелень. Все живое пускало ростки, отчего вода мутнела и источала смрад, межприливье запрудила неприятная жижа, которая также воняла при отливе и налипала на устричные садки и старые причальные доски. Великая бухта была настолько переполнена лодками, что полосы движения крупных судов просматривались лишь благодаря отсутствию в них мелких лодок. Солнце отсвечивало от воды, начиная с получаса после рассвета и заканчивая получасом перед закатом, когда поверхность реки чернела. Влажность была такой высокой, что воздух становился видимым — зловонной белой мглой, тяготеющей над городом, и уже не верилось, что всего пару месяцев назад здесь лежал лед, а воздух походил на жидкий азот. Климат города, всегда пользовавшийся недоброй славой, в XXII веке стал вовсе непредсказуем, и теперь яркое миазматическое лето варьировалось от субтропического до супертропического, а комары отличались кровожадностью и переносили болезни. Бетонные шахматные столы стали нагревались до того, что к ним нельзя было прикоснуться. Люди сидели по домам, а если нужно было выйти, кое-как выкарабкивались и садились в лодки, ошеломленно думая, будто где-то поблизости, должно быть, горит пожар. Никому не верилось, что этот город мечты мог так драматично измениться, точно небесная деревня, переехавшая от полюса к экватору, а потом к другому полюсу, и все это за кратчайшее время. Люди молились, чтобы город охватила метель.
Стефана и Роберто это не волновало. Они были заняты своей миссией — найти могилу Германа Мелвилла и, если получится, перетащить его надгробный камень в бачино Мэдисон-сквер и установить его на причале Мета, в его северо-восточной части, ближайшей к месту, где Мелвилл когда-то жил. Таков был их план, и они намеревались его придерживаться. Мистер Хёкстер сказал, что надгробный камень должен быть крупным — возможно, четыре фута на четыре, гранитный, весом в сотни фунтов, — но это не могло их остановить. Они одолжили тележку, пока никто не смотрел, и их лодка сильно просела в воду. Но зато они смогут решить проблему транспортировки надгробия, если его найдут.
То есть это было, по сути, чем-то вроде разведки, и мальчиков распирало от счастья, когда они плыли по мелководью Бронкса, уклоняясь от крыш-рифов. Затопленный Бронкс был почти так же велик, как затопленные Бруклин и Куинс, а это о многом говорило. Его нынешняя береговая линия тянулась на много кварталов севернее, чем когда-то, а старые овраги и даже речная долина теперь заполнились водой, разделив боро парочкой бухт, причем западная, достигавшая аж Йоркерса, затапливала старый парк Ван Кортленда и во время прилива захватывала кладбище Вудлон.
Но не могилу Мелвилла! Как бы писатель ни любил море, его могила по-прежнему находилась на сухой земле, много выше максимальной линии прилива. Мистер Хёкстер заверил в этом ребят, определив ее местонахождение по картам. Поначалу они расстроились, что та лежит не под водой, но, поскольку колокол теперь был у Владе, мальчики смирились и даже решили, что это и к лучшему. Это должно было стать их первым наземным проектом.
Они вытащили лодку на поросший кустами склон, привязали к стволу мертвого дерева и двинулись на восток, сквозь заросли и руины заброшенного кладбища, туда, где мистер Хёкстер на одной из своих карт поставил для них крестик. Немного побродив, они пришли к заключению, что лишь немногое может сравниться по своей странности с заброшенным кладбищем — в их случае состоящим наполовину из заросшего луга, наполовину из сырого леса, засыпанных сломанными ветками и мусором, усеянных рядами надгробий. Словно миниатюрная модель аптауна, где то тут, то там возвышался какой-нибудь особенно большой памятник. Время от времени они останавливались, чтобы прочитать какую-то особенно длинную надпись, пока не увидели надгробие некоего Джорджа Спенса Миллета (1894–1909), на котором было написано:
— Ну и ну, — проговорил Роберто. — Еще и в нашем здании! Это ужасно.
— Прямо в твоем духе, — заметил Стефан.
— Ну уж нет! Я бы просто позволил себя поцеловать, черт возьми. А он был идиотом.
После этого они решили больше не читать надгробий. Просто шли, ощущая на себе тяжелые взгляды всех тех полузабытых имен и жизней. В Нижнем Манхэттене кладбищ не было, а на этом, как выяснилось, было не так весело, как они рассчитывали.
А потом они нашли Мелвилла. Его надгробие действительно оказалось внушительным, и на нем был выгравирован свиток. Фута четыре в высоту и почти столько же в ширину, в один фут толщиной. По бокам свитка были изображены листья на лозах, а имя Мелвилла стояло внизу, почти скрытое под слоем грязи. Это было мрачное место. Рядом торчал надгробный камень его жены, а по другую сторону — остальных членов семьи, в том числе сына Малкольма, умершего в молодом возрасте.
— Большое, — отметил Стефан.
— Нужно забрать его к нам, — заявил Роберто. — Сюда больше никто не приходит, сам видишь. Он здесь совсем забыт.
— Сомневаюсь.
— Думаешь, это запрещено?
— Думаю, это не очень красиво. Здесь лежит его тело, тело его жены, все такое. Люди могут прийти, будут его искать и подумают, что его могилу разграбили.
— Да… черт.
— Может, найдем кого-нибудь другого, чья могила теперь под водой?
— Кого-то еще, кто жил в нашем районе? И чей призрак видел мистер Хёкстер?
— Нет. Кого-то другого. Или мы могли бы делать памятные знаки и вешать их на здания по всей гавани или на причальные сваи. Можем составить карту — мистеру Хёкстеру это бы понравилось. Со всем тем, о чем он нам рассказывал, — Мелвиллом, бейсболом, рукой статуи Свободы, всем-всем.
— Мы живем в великом районе.
— Это да.
— Но мне хочется вытащить что-нибудь из воды! Или из леса. Что-то спасти.
— Мне тоже. Но, возможно, Хёкстер прав. Возможно, все, что после «Гусара», — это путь по наклонной.
Роберто вздохнул:
— Я надеюсь, это не так. Нам всего лишь по двенадцать лет.
— Это мне двенадцать. Ты только думаешь, что тебе двенадцать.
— Неважно, главное, еще слишком рано для пути по наклонной.
— Думаю, нам следует изменить род занятий. Сосредоточиться на другом. Ты в какой-то момент чуть не утонул, так что, может, это будет к лучшему.
— Наверное. Но мне это нравилось. И то, что мы там делали, похоже на то, чем раньше занимался Владе.
— Да. Но пока хватит. Наверное, нам стоит не идти по наклонной, а смотреть вверх. Вот на Флэтайроне, например, гнездятся соколы и много кто еще.
— Птицы?
— Или звери. Выдры под причалом. Или морские львы — помнишь тот раз, когда они захватили «Скайлайн», забрались все в одну лодку и потопили ее?
— Да, вот круто было. — Роберто задумчиво потер руку о надгробие Мелвилла.
Внезапно они почувствовали, что вокруг стало темнее и холоднее. С юга пришло черное облако и закрыло солнце. Воздух был столь же насыщенный, а то и более того, но из-за облака ребята оказались в тени, и казалось, будто становится еще облачнее. К тому же с юга действительно приближалась целая стена черных снизу облаков.
— Грозовой вал? — спросил Стефан. — Лучше нам возвращаться.
Они поспешили обратно к лодке, отвязали ее и залезли внутрь, а потом направились к середине канала, делившего Бронкс надвое. Ветер дул им в лицо, и их швыряло с одной волны на другую, отчего вода брызгала в стороны, когда они обрушивались на гребни волн. Они пригибались, чтобы лодка не так сильно раскачивалась. И ветер, и волны шли с юга, поэтому ребята могли взять курс прямо им навстречу. И это было кстати, поскольку пики волн летели под ветром, порождая крупные барашки. Плыть поперек таких высоких волн было бы трудно, а то и вовсе невозможно. Лодка вздымалась, когда врезалась в белую пену, и мальчики переместились к корме, где уселись по бокам от румпеля и принялись с тревогой наблюдать, как к ним подходят короткие белые стены волн. Лодка совершала невообразимые пируэты. Шум при этом стоял такой громкий, что ребятам, чтобы говорить друг с другом, приходилось кричать. Приподнятый нос, как во всех зодиаках, раз за разом доказывал правильность своей конструкции, но все равно, будь волны хоть на пару футов выше, вода непременно хлынула бы через борт, или по крайней мере создавалось такое впечатление.
И все же плавучесть была чудесной штукой и позволяла им взмывать над каждой волной снова и снова. А волны, в свою очередь, никак не могли стать выше — во всяком случае здесь, в реке Гарлем, где не имели должного разгона. Мальчикам лишь с трудом верилось, что волны были такими огромными и что ветер дул так сильно. Что ж, летние бури тоже случались. К тому же они теперь видели, что небольшой разгон у волн все-таки имелся — вдоль Ист-Ривера и потом еще Гарлема. Их в самом деле неслабо подбрасывало.
— Надо было переждать! — крикнул Стефан, когда одна особенно большая белая стена наклонила их почти вертикально, прежде чем пройти под лодкой, и нос плюхнулся вниз так резко, что им пришлось крепко держаться, чтобы не полететь вперед.
— Ничего, справимся.
— Может, лучше повернуть назад?
— Я не знаю, может ли корма подниматься так же высоко, как нос.
Стефан не ответил, но это была правда.
— Наверное, в следующий раз нам лучше брать с собой браслеты.
— Наверное. Вечно у нас что-то не так.
— Смотри, какая идет!
— Вижу.
— Может, лучше повернуть?
— Может. Лодка будет на плаву, даже если в нее зальется вода. Это мы точно знаем.
— А мотор будет работать, если намокнет?
— Думаю, да. Помнишь, как в тот раз?
— Нет.
— Так уже один раз было.
Следующая большая волна толкнула их вверх и назад, подняв вертикально, и оба мальчика инстинктивно прижались ко дну, надеясь выровнять лодку. И зависли вертикально на несколько долгих мгновений, надеясь, что волна не опрокинет лодку назад и не сбросит их в воду. И лодка вновь плюхнулась вперед и скользнула по обратной стороне волны. Но впереди были другие большие белые стены, и ветер неистово завывал.
— Ладно, может, нам стоит развернуться. Нам ведь не надо, чтобы нас опрокинуло.
— Нет.
— Ладно, тогда…
Роберто уставился вперед, округлив глаза. Увидев его взгляд, Стефан исполнился страха. Все волны были, как обычно, примерно на одинаковом расстоянии друг от друга. У них было семь или восемь секунд между столкновением с каждой из них. И этого времени не хватало, чтобы повернуть лодку, а они не могли позволить, чтобы волна настигла их, когда они встанут к ней бортом.
— На следующей я начну поворачивать, как только гребень окажется под нами, — заявил Роберто. — В твою сторону.
— Хорошо.
Следующая волна была примерно такого же размера, что и все остальные. Не волна-убийца, но близко к тому. Она подхватила их, лодка наклонилась почти вертикально, ребята пригнулись вперед. Когда нос шлепнулся под весом их тел, Роберто крутанул румпель в сторону Стефана и, как только лодка скользнула на волне, запустил мотор на полную. Лодка резко повернулась с впечатляющей скоростью, но все же не супербыстро, а следующая волна уже приближалась. И оставалось только наблюдать за надвигающейся катастрофой.
Стена воды врезалась в них, когда они были повернуты к ней примерно на три четверти, и Роберто потянул румпель так, что лодка, скользнув вперед, выровнялась к волне. Корма поднималась медленнее, чем до этого нос, и казалось, их зальет пеной, но их не более чем обрызгало ею — все-таки лодка была плавучей, а волна спокойной. На несколько мгновений лодка задержалась на этой волне, после чего та прошла под ней, и ребята на полной скорости двинулись в сторону Бронкса, подталкиваемые ветром, раз за разом перекатываясь на волнах. Те двигались быстрее лодки и обдавали ребят брызгами, но только и всего. Мелководье Бронкса, с его верхушками разрушенных зданий, быстро приближалось. Это было настоящее поле волн, черных крыш-рифов и белых полос пены и пузырей — и выглядело это ужасно. Но мальчики могли теперь рвануть к чему-нибудь торчащему из воды и встать с подветренной стороны. Волны же, приближаясь к руинам боро, быстро затухали.
— У нас получится, — заявил Роберто. Это было первое, что он сказал с тех пор, как они развернулись. А это было много волн назад.
— Похоже на то, — согласился Стефан. — Но что потом?
— Будем пережидать.
Человек вкладывает свою любовь туда, где ему будет безопасно, когда подует ветер.
Одной из служебных необходимостей Владе было держать открытой на одном из своих экранов страницу Национального управления океанических и атмосферных исследований, где отображалась погода в Нью-Йорке, а рядом — данные о приливах и отливах. На самом деле его как раз и интересовало воздействие погоды на приливы и отливы, потому что те, в свою очередь, влияли на здание. В остальном же погода не слишком его заботила.
Но уже неделю, а то и больше, он отслеживал ураган, идущий с Атлантики, судя по всему, в сторону Флориды. Вот почему данные Национального управления занимали все его внимание. Этот ураган «Фёдор» только за последние несколько часов повернул на север, и теперь было похоже, что он придет и в район Нью-Йорка. Вообще же создавалось ощущение, что он шел на Северную Каролину, а северная часть его зоны удара явно сулила проблемы. В прошлом ураганы в Нью-Йорке уже случались, но после Второго толчка еще ни разу.
У Владе в документах была отдельная страница по защите здания от штормов, и, вызвав ее на экране, он оповестил всю свою команду: свистать всех наверх! Дел было невпроворот, а время поджимало. Это не учения, сказал Владе ребятам. У них было от силы пара дней. Опыт подсказывал никогда не доверять модельщикам Национального управления, когда дело приобретало такую важность. Это он понял уже давно, но сейчас, стоило отметить, модели становились довольно точными. Впрочем, случалось всякое.
Уже уходя из офиса, чтобы начать свой комплекс мероприятий, он вспомнил, что Амелия Блэк летала где-то поблизости, а Айдельба работала на своей барже у Кони-Айленда. В обоих случаях весьма чревато.
Он задержался, чтобы им позвонить.
— Айдельба, ты где?
— На «Сизифе», где же еще?
— И где же твое прекрасное судно?
— В Нарроусе, захожу в бухту. — Она фыркнула.
— А, хорошо. Бурю видела?
— Ага. Выглядит хреново, да?
— Весьма. Ты сейчас куда?
— Точно не знаю. Обычно я загоняю баржу в Бруклин и прячу в Гованусе, но сейчас не знаю. Там был большой склад на южной стороне, который закрывал меня от ветра, но его затопило.
— Хочешь к нам?
— Баржа не зайдет.
— Можешь оставить баржу в Гованусе, а сама давай сюда на буксире.
— Почему ты считаешь, что твоя старая громадина защитит мой буксир?
— Нормально будет. Поставь ее между нами и Северным зданием, как раньше ставила. Это как бы наш личный проулок, и там вы будете защищены с юга.
— Хорошо. Может, так и сделаем. Спасибо.
— Только поторопись. Не то попадешь, когда дойдет ветер.
— Ага.
Так, с этим разобрались. Теперь Амелия.
— Привет, Владе, в чем дело?
— Амелия, ты где?
— Я над болотом в Эсбери-парк.
— Какого хрена, Амелия?! Ты погоду видела?
— А что, все хорошо. Только немного жарко и душно. Видимость идеальная для съемки, но мы следим за стаей волков, которые пытаются…
— Амелия, ты далеко на юг видишь?
— Миль на двадцать, наверное. У меня высота пятьсот футов.
— Экраны с погодой перед тобой?
— Да, но что… ой. Ой! Так, ладно. Я поняла, о чем ты.
— О чем твой продюсер вообще думал?
— Я им не говорила, куда собираюсь, просто сама полетела.
— Как быстро сможешь оттуда добраться?
— Ну, наверное, часа за три-четыре. А что, ты думаешь…
— Да, я думаю! Стартуй сейчас, и поторопись! Жми на полную! Иначе ночевать будешь в Монреале. Это в лучшем случае.
— Хорошо. Как только эти волки поймают индеек.
— Амелия!
— Хорошо!
Так, пожалуй, и здесь справились. Владе покачал головой. Пора было заняться зданием. Оно ему приходилось будто каменной женой, которая никогда не разговаривала, зато своими действиями и реакциями могла как будто дуться, радоваться и проявлять все остальные эмоции. Сейчас же здание казалось спокойным, стойко переносило жару, однако в нем ощущалось скрытое напряжение. Владе вздохнул и вышел из офиса.
Мету было уже двести тридцать лет, хотя для Владе это мало что значило. В Европе стояли соборы, которым было по тысяче, Акрополю — две тысячи шестьсот, пирамидам — четыре тысячи и так далее. Для структурной целостности возраст — не главное. Главное — это, во-первых, конструктивное исполнение, а во-вторых, материалы. Мету и с тем, и с другим повезло. Владе не боялся, что здание может по какой-либо причине рухнуть, оно было квадратным и существенно усиленным. В отличие от тех «палочек для еды», нелепых стекляшек к югу от них. А вот если какое-то из них упадет на север, то оно может задеть Мет, и эта мысль приводила Владе в ужас. Хорошо, если они упадут в какую-нибудь сторону, хотя если это будет запад, то пострадает Флэтайрон — здание, которое все в округе очень любили, хотя сам Владе был рад, что не работает управляющим там — все эти неквадратные формы доставляли хлопот, как часто повторял Этторе, — особенно узкий угол на севере. С другой стороны, если эти «палочки» упадут на северо-запад, пострадает сама площадь — они разом завалят ее грудой мусора. Если они упадут куда-нибудь от востока до северо-запада, то проблем для группы зданий на Мэдисон-сквер не будет, хотя ущерб в зоне падения получится, несомненно, существенный. Увы, оставалось лишь надеяться, что они устоят.
Он стоял на садовом этаже и смотрел на юг между стекляшками. Ветер уже продувал сад, качая зеленые листья. Кукуруза всюду почти полегла, а Хелоиз, Маньюэл и другие фермеры вовсю возились со ставнями у открытых окон с южной стороны. Хотя это, конечно, ничуть не спасало от полегания.
— Народ! — решительно обратился ко всем Владе. — Приближается ураган. Сильный. Ветер больше ста миль в час.
— И что же нам делать?
— Нужно защититься от него со всех четырех сторон. Иначе нас сметет. Нужно подкрепить ставни. Судя по прогнозу, у нас есть на это весь сегодняшний день.
— Тогда нам хватит времени только на две стороны, максимум на три, — заметила Хелоиз.
Владе нахмурился:
— Давайте займемся южной, восточной и западной.
И они стали закрывать высокие арочные окна. Это было делом непростым, и мало кто занимался им прежде, поэтому Владе пришлось не только руководить процессом, но и обучать людей. Окна на этаже, как в теплицах, полупрозрачные, из слоев графена, что обеспечивало им одновременно прочность и легкость. Занятый делом, Владе посматривал на юг — не видно ли бурю, и переговаривался по браслету с остальными, которые так же усердно выполняли свою часть работы. Он видел, что вокруг во всех небоскребах города сейчас занимались подобным. Что казалось самым уязвимым, так это крытые переходы. Хотя сами они были прочными, их креплениям к зданиям предстояло тяжелое испытание. Помимо того, во время бури могло оторвать, пожалуй, и многие причалы.
Когда сад был полностью закрыт ставнями, Владе озаботился возможной потерей электроэнергии. Батареи были заряжены, генератор заправлен топливом, фотовольтаическая обшивка и краска на здании прочищены, насколько это возможно, а буря, скорее всего, продует их еще. Так что даже в самый разгар стихии какая-то энергия в здании останется, наряду с приливными турбинами на уровне воды. Все хорошо — но этого недостаточно. Поэтому Владе подключился к конференции, где с местным координатором обсуждался план действий в случае возможных отключений энергии. У кого что имеется, если произойдет серьезный сбой? Сможет ли кто-нибудь подпитать местный узел на углу 29-го и Парк-стейшн, откуда бы тот распространился ко всем нуждающимся?
На самом деле вряд ли. В худшем случае, если местная подстанция выйдет из строя, каждое здание обеспечит себя самостоятельно. Но хотелось бы, чтобы этого не случилось, а если и случится, чтобы ненадолго. Все здания были полуавтономными, по крайней мере в теории, но без дополнительной электроэнергии протянуть могли на удивление мало времени. Придется ходить по лестницам, есть холодную пищу, зажигать свечки, это да, но как быть с канализацией? А с питьевой водой? На это предположительно должно хватить фотовольтаической энергии, равно как и, может быть, на один лифт.
Но это все были проблемы людей, живущих в прочных зданиях, с рейтингом автономности от восьмидесяти и выше. Район Мэдисон-сквер был в этом отношении благополучным: большинство зданий, особенно входящих в ОВНМ, считались прочными. Но не все. А многие другие районы были куда уязвимее. И когда дело принимало серьезный оборот, приходилось брать под опеку жильцов разрушенных домов — или вылавливать потом трупы из каналов. Это если говорить как есть. Владе, в отличие от других управляющих, не указывал на это вслух — но Нью-Йорк был Нью-Йорком.
«Если умрешь, твое тело сгниет в моей системе водоснабжения, так что будь осторожен! Спасайся как-нибудь!»
Это прямая цитата. Правда, Владе не знал, чья именно. Но могла быть чьей угодно. Он и сам так думал. Как и все остальные.
Выхода нет — только делать свою часть работы, чтобы решить проблему. Как тоже указал кто-то, типа: «Занимайся своим делом, болван».
Вдруг входящий звонок:
— Владе, это Амелия.
Он находился на свином этаже над садом, и там было ветрено, небо на юге выглядело странно зеленым — очень темного оттенка. Владе выглянул из окна и посмотрел на юго-западный горизонт — ничего. Видимость была слабая — все охватывала пульсирующая тьма. Воздушный транспорт весь исчез.
— Ты где? — спросил он.
— Я за Нарроусом, над Статен-Айлендом.
Он выглянул в ту сторону, но снова ничего не увидел.
— Какого хрена? Почему?
— Я торопилась, как могла! Но совсем не могу двигаться на восток — оттуда идет слишком сильный ветер.
— Черт возьми, Амелия! Ураган должен быть сильный, ты это понимаешь?
— Конечно, понимаю, сама все вижу! Я же в нем!
— Черт. Ладно. Тогда лети на север впереди него. И не пытайся возвращаться сюда. Лети на север.
— Но он меня догонит!
— Верно, догонит. Так что, если сможешь сесть до того, как задует слишком сильно, — садись. Неважно где. Если ситуация для посадки будет неблагоприятная, просто лети на север, пока не утихнет. Сопротивляться не пытайся. И вообще — лети как можно выше. Поднимайся над вихрем, тогда сможешь его оседлать.
— Но я не хочу его оседлать!
— Сейчас неважно, что ты хочешь, девочка. Ты сама поставила себя в такое положение. В этот раз у тебя хотя бы нет медведей на борту. Нет же?
— Владе!
— Я Владе, и что? Вперед!
Он продолжил готовиться дальше. Резервуары с водой наполнены, все фильтры на них новые. Какое-то время они были готовы обеспечить достойное качество воды, наполняясь только за счет дождя и гравитации. Отстойники сточных вод пусты. Батареи заряжены, кладовые заполнены, хотя бы частично. Свечи и фонари. Проверить генераторы, проверить запасы топлива. Загнать и поставить все лодки. Освободить причал; что же касается его защиты — черт с ним. Он подключился к конференции управляющих, где обсуждали причал Флэтайрона. Здесь все придерживались примерно одного мнения: причалам кранты. Лучше всего было привязать их к зданиям тросами, чтобы сделать чуть более подвижными, чем обычно, но не слишком. В надежде, что они будут просто качаться на волнах, но удержатся на месте. Управляющие зданиями на северной стороне бачино понимали, что находились у самого напряженного участка их маленького прямоугольного бассейна, благодаря чему их причалы могли служить этим зданиям подушками, которые примут на себя удары от детрита, либо превратиться в стенобитные орудия, которые будут применены против южных позиций. И с этим ничего нельзя было поделать — только наблюдать за тем, что произойдет.
На фотографиях со спутника было видно, что передний фронт урагана «Фёдор» находился в восемнадцати милях южнее Нью-Йорка.
— Давайте уберем с садового этажа все что можно, — сказал Владе своей команде. — Неважно, есть там ставни или нет. Перенесем все поддоны с растениями в больших лифтах, если влезут. Поставим в коридорах внизу. Туда же всю гидропонику.
Айдельба прибыла на своем буксире — уже хорошо. Когда они встали на привязь на 34-м между Метом и Северным зданием, Владе отправил ее команду помогать на садовом этаже. Он всегда стремился к тому, чтобы поддоны были модулярными — в основном для удобства полива, но сейчас это оказалось особенно полезным, так как позволило им отделить их один от другого и засунуть в грузовой лифт. С капсулами же было легко — они, подобно палаткам, как раз предназначались для перемещения. Больше сложностей возникло с их жильцами.
— Куда мы пойдем? Куда мы пойдем?
— Заткнитесь и пошевеливайтесь. Потом придумаем. Пока идите в столовую. Вещи оставьте возле лифтов.
Коридоры на этажах теперь напоминали садовый магазин, который решил неожиданно закрыться.
— Бляха, — снова и снова повторял Владе. — Уберите это дерьмо, чтобы хоть пройти можно было! Вы о чем вообще думаете?
Спустившись к себе в офис, чтобы проверить погоду и свой список дел, он столкнулся с Айдельбой.
— А где те два мальчика? — спросила Айдельба.
Владе почувствовал, как внутри у него все упало.
— Стефан и Роберто?
— Нет, другие мальчики, за которыми ты должен присматривать.
— Черт, а я откуда знаю?
Она пристально посмотрела на него.
— Не знаю! — воскликнул он. — Я думал, они в здании или где-нибудь поблизости. Они же сами по себе и всегда рядом.
— Не так уж и всегда.
Владе набрал их по браслету, но не получил ответа. Вместе с Айдельбой поднялся в столовую и спросил у Хёкстера, где они. Тот выглядел взволнованным.
— Не знаю, они не отвечают! — ответил он. — Они собирались в Бронкс искать могилу Мелвилла, но должны были вернуться к этому времени.
Все трое переглянулись.
— С ними все будет хорошо, — проговорила Айдельба. — Спрячутся где-нибудь, не дураки.
— Неужели у них нет браслетов?
— Есть один, но они каждый раз снимают его, когда отправляются куда-нибудь, потому что все время разбивают его, а еще для того, чтобы мы их не выследили.
— Черт!
На несколько мгновений воцарилась гнетущая тишина, а потом они вернулись к другим делам, попросив Хёкстера позвонить Эдгардо и еще некоторым знакомым и поспрашивать, не видели ли они мальчиков.
Владе поднялся на верхушку здания и убедился, что купол надежно закреплен, — при этом ощущая себя угрюмым, как Квазимодо. Мальчики пропали, Амелия летала в бурю на дирижабле. Скорее всего, с ними должно было обойтись, но тем не менее они подвергались опасности — чего не было бы, останься они в здании. Как жаль, что они ушли. Мет был бомбоустойчив и выдержал бы, даже если бы на садовом этаже смело все ставни и начисто выдуло все, что оставалось. Ни в одном другом месте Владе не был настолько уверен — что во всей бухте, что во всем мире. Зданию все было нипочем. Вот только в нем были не все.
Айдельба распознавала его настроение достаточно хорошо, чтобы понять, насколько сильно он волнуется, когда он снова спустился в офис. Она остановилась и коснулась его предплечья.
— Не переживай, — проговорила она. — С ними все будет хорошо.
Он тяжело кивнул. Они оба знали, что это неправда.
Вскоре сильно потемнело: сверху небо налилось чернотой, снизу все окрасилось в зеленый. Владе поднялся на лифте к куполу, взобрался по спиральной лестнице в помещение для обслуживания дирижаблей, где из узких окон открывался вид с самой высокой точки, что позволял Мет. Там он оказался чуть выше «палочек» — как раз то, что нужно. Над окутанной мглой нижней части города торчали только башня Свободы и Эмпайр-стейт-билдинг. На севере в таком свете чернели сверхнебоскребы аптауна, которые словно соединялись в один готический шпиль, сюрреалистически вытянутый к небу. Хобокен и Бруклин-Хайтс казались одинаково темными и остроконечными.
Из темно-серых туч лил дождь, причем так сильно, что покрывал окна целым слоем воды, за которым лишь смутно просматривался город. Эмпайр-стейт выглядел таким, каким Владе его еще не видел, было непросто понять, что находится перед ним: с южной стороны так лило, что казалось, из туч струится целый водопад. Казалось, самый плотный участок водопада бил по центру южной стороны башни, но на самом деле всю южную сторону заслоняла толща белой воды, и самого здания совершенно не было видно, за исключением верхушки шпиля.
— Ого! — воскликнул Владе. — Господи боже!
Ему хотелось, чтобы кто-то был с ним, чтобы разделить это зрелище, и он даже позвонил Айдельбе, чтобы та поднялась к нему, но она оказалась чем-то занята внизу.
Ветер объединял в себе низкое рычание и высокий плач, создавая леденящий душу сверхчеловеческий вопль. Ист-Ривер был весь в барашках, а Гудзон представал таким, каким обычно его нельзя было увидеть отсюда, — он тоже весь побелел. Обе реки несли свои воды на юг, словно стремнины. Под собой Владе видел западную половину бачино, которая также вспенилась: волны, несущиеся с юга на север, оставляли на черной воде следы из белых пузырей. Причал на северо-западном углу снова и снова дергался на своей привязи, будто бешеная собака, пытавшаяся сорваться с поводка. Что-то в этой системе грозило вот-вот дать слабину. Видя это, Владе понимал, что многие причалы на Гудзоне скоро должны оторваться. Ветер задувал так сильно, что дочиста вытирал окна, открывая на город четкие виды, которые тут же размывались новыми потоками. Сейчас нужно было видеть южную сторону Эмпайр-стейта, чтобы поверить в то, что происходило, — и все равно это казалось невероятным. Владе хотелось, чтобы тамошний управляющий бросил буре вызов световым шоу на здании: под нынешней стеной воды это выглядело бы потрясающе. Он подумал, что канал 33-й улицы под Эмпайр-стейтом, должно быть, в эти минуты походил на дно Ниагарского водопада. Ни единой лодки или корабля не было видно. Да, это правильно и логично, но в то же время жутковато. Конец света: Нью-Йорк опустел, брошен на откуп стихии, и та завывала в честь торжества своей победы.
Затем освещение купола замерцало и отключилось — Владе выругался и вызвал у себя на браслете панель управления зданием. Но ничего не происходило, пока не заработали генераторы, запрограммированные на включение автоматически. Затем свет снова включился. Но все равно садиться сейчас в лифт не стоило. Поэтому Владе снова выругался и начал долгий и мучительный спуск по ступенькам.
Он спустился по узкой спиральной лестнице купола к большой лестнице вдоль лифта. Генераторы вроде бы работали нормально, все освещалось, и он почувствовал соблазн зайти в лифт и сэкономить время и силы. Но застрять в нем было бы катастрофой, поэтому он не поддался.
Сорок мучительных этажей спустя он оказался в комнате управления, где все было в порядке, за исключением двух вещей: во-первых, генераторы могли работать только три дня, после чего у них закончится топливо, а во-вторых, если штормовой прилив в Нарроусе, где, судя по данным экрана, уровень воды невероятным образом поднялся на десять футов выше отметки максимального прилива, продлится достаточно долго, то в городе окажется столько воды, что им затопит весь эллинг до потолка и выше. Тогда вода поднимется по лестничным пролетам на этаж над эллингом, где находились многие рабочие помещения, необходимые для наиболее эффективного функционирования здания.
Полностью загерметизировать эллинг со стороны бачино было нельзя, и Владе пообещал себе предусмотреть такую возможность в будущем. А так вода могла проникнуть внутрь под дверью, и эллинг будет наполняться до тех пор, пока не закончится прилив.
— Нужно закрыть эллинг изнутри, и пусть вода прибывает в него сколько хочет, — сказал он Су и остальным в комнате управления. Су тем временем уже собирала вещи в ящики.
Если так сделать, это убережет их от всего, за исключением мелких протечек, но с ними еще можно совладать. Лодки в эллинге поднимутся, потом их немного побьет, в основном друг о дружку. Скорее всего, это не причинит серьезного ущерба.
Так, еще электроэнергия. Владе двинулся дальше по своему списку и отключил все, кроме действительно необходимого, о чем сообщил всем жильцам по внутренней радиосвязи:
— С целью экономии топлива мы отключаем все энергопотребляющие функции, кроме наиболее важных. Районная сеть, судя по всему, будет какое-то время недоступна.
Это сократило потребление примерно до тринадцати процентов от обычного, что очень неплохо. И Владе мог посмотреть с помощью браслета, что происходило на местной подстанции. Это была усиленная система, гибкая сеть; значительную часть энергии здания генерировали самостоятельно, а лишнюю передавали на подстанцию, где та сохранялась с помощью всевозможных маховиков и батарей, а позднее могла быть использована теми, кто нуждается. Само по себе это очень здорово, но нынешний ураган явно собирался проверить систему на прочность. Хорошо, что все необходимое оборудование вынесли из подвалов!
Владе почти полностью отключил отопление, кондиционеры и освещение, после чего люди стали собираться в столовой и на общем этаже. Конечно, можно было остаться в какой-нибудь комнате и наблюдать за бурей при свете фонарика или свечи, и немало жильцов сообщило, что так и поступят. Но многие спустились, чтобы присоединиться к остальным на общем этаже. Происходящее касалось всех, все это понимали. Возникла опасность, с которой следовало справляться всем вместе; происходило нечто поразительное, что потрясало всех. Окна столовой выходили на юг и на запад, а там по наружным стенам стекала вода и заслоняла обзор, и хотя это вряд ли было так же впечатляюще, как на южной стороне Эмпайр-стейта, все равно создавалось ощущение, будто они сидят в пещере под водопадом. Шум ветра и дождя перекрывал все звуки, и жильцам приходилось громко кричать, чтобы их услышали, и еще громче — чтобы перекричать окружающих, как обычно бывает на вечеринках. Затем Владе почувствовал, что пора ему вернуться в относительный покой комнаты управления.
Но здесь тоже было тревожно, по-своему: тихо, даже странно тихо, при том, что окно между его офисом и эллингом напоминало стенку аквариума. Владе подошел к окну и испуганно поднял глаза: уровень воды был едва различимый и почти достигал потолка, где уже скопились корпуса лодок с нижних двух ярусов и теперь стучали друг о друга на поверхности. Не самое приятное зрелище, и вода могла просочиться сюда и воспрепятствовать его работе. Вода уже просачивалась под дверью в эллинг — заметив это, Владе выругался и принялся заделывать проем изоляционной пеной, которую часто использовал точно с такой же целью. Позднее ее легко можно убрать с помощью растворителя, но сейчас требовалось все изолировать.
Было тяжело представить, как город мог справиться с такой сильной бурей. Уровень воды, более-менее стабильный в последние сорок лет, несмотря на приливы и отливы, уже стал чем-то привычным, а сейчас оказался существенно превышен. Огромный ущерб был неизбежен. Все мудреные и аккуратные конструкции «первых этажей над водой», служивших ключевой частью «венецификации» города, были обречены. Все входы в подводный мир окажутся перекрыты, а значит, вся кропотливая аэрация пойдет насмарку. Хоть бы люки, что установлены сплошь и рядом, оказались закрыты и не пропустили воду. И еще везде имелись внутренние перегородки, которые могли ограничить любое наводнение. Но ситуация была опасная, и все, кто оставался внизу, застряли там на время шторма. Хотя, конечно, они могли выбраться через какой-нибудь подводный ход внутри здания. Интересно будет послушать истории об этом, когда всё закончится.
Крытый переход в Северное здание находился с подветренной стороны Мета и, казалось, был достаточно защищен от ветра, чтобы выдержать ураган. И это было счастье, потому что все вырванные ураганом переходы оставляли в здании огромную дыру, в которую затем задувал ветер и попадала вода. Владе хотелось вернуться к куполу башни и посмотреть оттуда на переход, но он чувствовал, что это было бы потаканием своей слабости, не говоря уже о необходимости подниматься на сорок этажей, а потом на столько же спускаться. Наверное, ему стоило включить хотя бы один лифт для тех, кому это реально нужно. Но сперва проверить переход в Северное здание, а заодно и само Северное здание.
Он оставил Су за главную, приказал своей команде звонить ему, если что-то случится, и поднялся по лестнице на шестой этаж, где начинался крытый переход. Там имелась своя входная камера, вроде шлюза, она способствовала тому, чтобы здание оставалось теплым и сухим. Когда Владе открыл первую дверь, мир взревел. Он почувствовал, что немного боится открывать вторую, ведущую в сам переход, который рассматривал как просто отдельную комнату, длинную и узкую.
Он открыл дверь, и шум только усилился. От этого воя, в котором ощущался некоторый дозвуковой оттенок, у него на шее вздыбились волосы. Он заговорил в свой браслет, чтобы сообщить своим, куда собирался, но не услышал себя. Затем нерешительно вступил в переход. Струящаяся вода заслоняла вид на узкий канал между двумя зданиями, но он видел внизу огромный буксир Айдельбы, все так же привязанный к обоим зданиям. Вроде бы все было в порядке, только буксир теперь находился выше, чем прежде, потому что вода поднялась, и казался больше. Черную поверхность канала изрезали волны, и вода явно не знала, куда ей деваться под давлением порывов, кружащих над каналом; причем это была подветренная сторона, и основная мощь ветра сюда не проходила, но даже так мало не казалось. Нисходящие потоки ударяли по поверхности канала так сильно, что вода разбивалась на брызги, и те летели во все стороны. Владе чувствовал, как переход вибрировал под ним. Хорошо хоть, что не качался и не шатался: его надежно защищал Мет.
В Северном здании оказалось поспокойнее. Оно стояло с подветренной стороны от Мета и не встречало прямых порывов, а скорее принимало удары по касательной. Тамошние жильцы в большинстве своем сидели в общей комнате и столовой, так как почти во всем остальном здании выключили свет. В Северном здании не имелось эллинга, поэтому не имелось и связанных с эллингом проблем. Роллеты их причала были наглухо закрыты. Все вроде бы хорошо. Поскольку это здание изначально задумывалось выше Эмпайр-стейта, его фундамент обладал неимоверным запасом прочности. Зданию ничего не грозило.
Владе стал возвращаться по переходу. На полпути он остановился, чтобы еще раз осмотреться. Вода в бачино на западе бушевала. Поверхность небольшого прямоугольного озера сильно волновалась, выбрасывая белую пену в сторону севера. Саму воду увидеть было невозможно: воздух заполняли белые брызги. Однако в редких просветах становилось заметно, что уровень бачино уже гораздо выше нормы. Рев стоял колоссальный. Охваченный страхом — и благоговением, — Владе вернулся в Мет.
Теперь оставалось только смириться с мыслью, что предстоящее станет для жильцов Мета испытанием на выносливость. У них было ограниченное количество еды, электроэнергии, питьевой воды и канализационного пространства. Наименее пополняемыми были запасы еды, но у них имелись сушеные, консервированные и замороженные припасы, а фотовольтаическая энергия обеспечивала надежную работу холодильников. Так что каким-никаким потенциалом сопротивляемости внешним условиям они обладали. Но буря могла продолжаться еще долго. И последствия могли оказаться тяжелыми. Владе немного посидел над своими электронными таблицами, прорабатывая возможные сценарии с применением диаграмм Ганта. Как выяснилось, можно спокойно продержаться около недели. А если бы удалось поставить еще немного энергии с местной подстанции, это продлило бы срок комфортного существования. Сеть энергоузлов в районе была достаточно надежной. Владе стал проверять, как там обстояло дело. 28-я подстанция по-прежнему подключена к своим потребителям в районе, а также к крупным станциям к северу от города. Сейчас уже искали точку разрыва, после чего нужно было выехать и починить, если получится. Говорили, это займет какое-то время. Ну еще бы!
Остальные здания в районе были более-менее в порядке, но один из слоновых переходов между Деккер-билдинг и Новой школой рухнул на перекресток Пятой авеню и 14-й улицы, отчего в обоих зданиях теперь зияли дыры, как и предполагал Владе. И это был лишь один из дюжины переходов, вырванных только в Нижнем Манхэттене. Слоновым переходам приходилось тяжелее, чем ладейным; ладейным, направленным с севера на юг, — тяжелее, чем направленным с запада на восток, из-за направленности ветра. Если переходы отрывались только с одного конца, то обрушивались на здание там, где еще были с ним соединены, разбивая окна и так далее. Впрочем, окна и без того часто разбивались — их просто сдувало ветром. На верхушке Эмпайр-стейта всего полчаса назад зафиксировали порыв в 164 мили в час; с одного из сверхнебоскребов в аптауне с «игольным ушком» — какие устраивались специально для снижения напора ветра — на верхушке сообщили о ветре со скоростью 190 миль в час. Средняя же скорость над Манхэттеном сейчас, по данным Национального управления, составляла 130 миль в час.
— Невероятно, — проговорил Владе, когда это увидел.
Однажды он испытал на себе силу ветра — его скорость достигла сотни, и это тоже было во время урагана. Владе тогда исполнилось двадцать четыре, и он поехал с друзьями посмотреть на ураган. Дело было на Лонг-Айленде, и их буквально сбило с ног на песок на Джонс-бич. Они, смеясь, поползли обратно, пока один из ребят, Оскар, не сломал руку, после чего стало уже не так смешно, но все равно это было приключением, веселой историей, которую еще долго пересказывали. Но 130? 164? В такое верилось с трудом.
Пропало подключение к облаку. Это было сопоставимо с потерей шестого чувства — чувства, которым они пользовались чаще, чем обонянием, вкусом или осязанием. Теперь местные общались только по радио или посредством проводного соединения. Также по радиосвязи передавалось изображение с некоторых видовых камер. Но на них всех было одно и то же. Струилась вода, хлестал дождь. Одна камера с видом на Гудзон вовсе изумляла: волны бились о бетонный причал в Челси, а потом огромные массы воды выстреливали вертикально в воздух и тут же уносились на север. Причалы и слабо закрепленные лодки уносило вверх по течению — одни тонули, другие опрокидывались, третьи бились обо что-то, но пока держались, пусть и были обречены. Оторванные плавучие причалы походили на заблудившиеся баржи или гигантские поддоны. Владе задумался о том, как дела в Бруклине, но проверять его не стал. Все, что находилось по другую сторону рек, сейчас было все равно что другим миром. Казалось вполне реальным, что все, что находится в Нью-Йоркской бухте на плаву, вот-вот затонет или будет унесено вверх по реке. Новый пляж Айдельбы на Кони-Айленде наверняка уже был под водой, а значит, новый песок либо оставался внизу и дожидался, пока уровень воды снова спадет, либо был подхвачен наступающими волнами и унесен далеко на север, в Бруклин. Ну что ж, не самая страшная потеря на самом деле. Просто очередное проявление бури.
Саму Айдельбу это вроде бы не заботило.
— Столько животных погибнет, — проговорила она. И конечно, они оба тут же вспомнили о Стефане и Роберто. Переглянулись, но ничего не сказали.
Позднее, когда они остались наедине, Владе признался:
— Мне было бы гораздо легче, если бы я знал, где они.
— Знаю. Но они могли найти укрытие. Они это умеют.
— Если только буря не застала их врасплох.
— Большинство укрытий, где они могли спрятаться, наверняка достаточно высокие.
Не факт, что оно так и было.
— Роберто не очень хорошо умеет оценивать риски, — заметил Владе.
— Будем надеяться, что эта буря вселила в него страх божий, — сказала Айдельба.
— Или Стефан не даст ему выкинуть какую-нибудь глупость.
Айдельба дотронулась рукой до его предплечья. Владе испустил вздох. Она не прикасалась к нему уже шестнадцать лет.
Шли часы, буря все завывала и завывала. Владе какое-то время поискал способы сократить расход энергии, не вызывая неудобств для людей. Несколько раз прошелся по зданию, а на закате еще раз забрался в башню, чтобы осмотреться. Было уже темно — либо он поднялся слишком поздно, либо такая картина стояла весь день, что тоже было вполне возможно. Большой город теперь являл собой скопление прямых теней, сопротивляющихся порывам ветра и дождя. Южная сторона Эмпайр-стейта больше не выглядела единой белой стеной воды, но все равно смотрелась дико: брызги мчались по ее центральному желобу и тут же разлетались на ветру. На западе небо было не светлее, чем на востоке, — как через час после заката, хотя на самом деле еще был час до. Тем не менее день уже иссяк. И вообще в этот день много света не было. По радио кто-то сказал, что где-то посреди этой ночи должен пройти глаз бури. Интересно было бы посмотреть на это с башни. Если глаз пройдет над центром Нью-Йоркской бухты, то бухта и глаз могут оказаться примерно одного размера. Владе хотелось сюда вернуться и посмотреть, каково это будет. Он думал, нельзя ли включать один лифт два раза за час — только чтобы прийти посмотреть и потом вернуться. Неплохо ведь было бы не мучиться ради этого, поднимаясь по лестнице. А спускаться вниз еще тяжелее и болезненнее. Вдруг он ощутил накатившую усталость, очень сильную усталость, и ему захотелось лечь и поспать прямо здесь.
Но затем к нему поднялась Айдельба и отвела Владе в его офис. Она легла спать на диване, а он сразу же отключился у себя в комнате. Он чувствовал, что благодарен ей. Шестнадцать лет, думал он, засыпая. А то, может быть, и все семнадцать.
Эпицентр бури действительно прошел ночью. В этот момент наступило классическое затишье — даже со своей кровати Владе слышал, что привычный фоновый шум пропал. Давление упало до предела: старый барометр Владе показывал 26,2. Прилив вроде бы немного усилился, когда пришел глаз бури, но что послужило тому причиной, непонятно.
Ночью снова появились облака, а на рассвете Национальное управление сообщило, что скоро приблизится вторая сторона урагана. Ветер теперь ожидался с юго-запада, причем самый сильный вначале, когда будет уходить глаз бури. Владе и Айдельба встали и взобрались по лестнице на башню, чтобы посмотреть оттуда.
На восходе солнце сияло из просвета между землей и облаком, напоминая взрыв атомной бомбы. Затем оно поднялось, скрывшись за низкими облаками, и наступил день, такой же темный, как предыдущий. Ветры быстро набирали силу, только на этот раз они шли с Гудзона. Казалось, это была последняя капля, потому что здания уже рушились в каналы по всему Нижнему Манхэттену. По радио сообщали, что их жители пытались спрятаться в крытых переходах и на платформах или, кутаясь в спасательные жилеты, цеплялись за обломки в воде и верхушки соседних крыш. Некоторые тонули, пытаясь доплыть до убежища.
— Черт, — выругалась Айдельба, слушая канал береговой охраны. — Нам нужно что-то делать.
Владе, весь сосредоточенный на проблемах Мета, поразился мысли, что что-то можно было сделать.
— Например?
— Можно плавать по каналам на буксире и отвозить людей в больницы или вроде того. Либо здесь, либо в Центральном парке.
— Черт, Айдельба. Там же черт-те что творится.
— Я знаю, но буксир у меня что кремень. Даже если утонет, все равно будет торчать из воды.
— Не при таком приливе.
— Ну, значит, не утонет. А если плавать в средней части каналов, то получится переместить очень много людей. Просто стать гигантским вапо.
Владе вздохнул. Он знал, что Айдельба не откажется от идеи, если та уже пришла ей в голову.
— Давай возьмем твоих ребят. Ты уверена, что они пойдут?
— Да, черт возьми.
Они разбудили Табо и Абдула, которые сказали, что как раз думали, что Айдельба вот-вот это предложит. Затем они спустились к служебной двери под крытым переходом в Северное здание, откуда можно было выйти точно над поверхностью воды, все еще на пятнадцать-двадцать футов превышавшей высоту при максимальном приливе. Айдельба со своей командой потянула за тросы со стороны запада, пока буксир не повернулся в канале боком, после чего они смогли запрыгнуть на его нос и подняться на мостик.
За ту минуту, что они пробыли под дождем, они успели промокнуть до нитки. К тому же грохот под открытым небом стоял невероятный. Они не слышали друг друга, даже когда кричали друг другу в уши, пока не забрались на мостик и не закрылись внутри. И даже открыть и закрыть дверь мостика стоило неимоверных усилий и было осуществимо лишь благодаря тому, что они находились между двумя крупными зданиями. Зато когда все были внутри и закрыли дверь, можно было снова общаться, крича. Табо включил двигатели, и все почувствовали, как те завибрировали, хотя никто и не мог услышать их шум.
Итак, они вышли в бурю. Только вести по каналам такое широкое и протяженное судно, как этот буксир, было очень трудно. Это было возможно только благодаря наличию нескольких двигателей и винтов по обоим бортам судна, а также рулей, которые позволяли прибавлять ход в любых направлениях и с любой из сторон буксира. Хватит ли этого, чтобы противостоять ветру и волнам, можно было узнать только в процессе.
Оказавшись в пустом Мэдисон-бачино, они повернули на юг, что стоило Айдельбе и ее команде немалых усилий: включения моторов на полную мощность, выворачивания рулей и перекрикиваний на берберском. Волны уносили их на север, и они врезались бы кормой в один из причалов с северной стороны бачино, но причалов там больше не было. Когда же они выбрались в канал, то ветер, казалось, дул уже с юга.
Плыть четко по ветру было легче, чем поворачивать поперек ему, так что они пересекли бассейн и снова повернули налево и, двигаясь со скоростью не более пяти миль в час, прошли по 23-му каналу на восток.
Им на руку играло два обстоятельства, которые, однако, по мнению Владе, казались довольно неожиданными. Во-первых, каналы были настолько узкими и мелкими, что вода в них могла донимать их лишь брызгами и пеной, но никак не большими волнами. Волны, по сути, сдувало или разбивало, прежде чем те поднимались. Во-вторых же, течение шло по каналам прямо, как сама манхэттенская электросеть. На авеню, которые они пересекли, было сильное южное течение, а в направленных с востока на запад улицах — либо западное, либо никакого, только кружение на месте. Справиться с подобным буксиру было по силам.
Судно продвигалось по этой бурной воде, словно гиппопотам или бронтозавр, разрезая ее, при этом само практически не раскачиваясь. Ветер воздействовал на буксир заметнее, чем вода, но, пока они шли на восток или на запад, здания защищали их, а когда на юг или на север — то они либо двигались точно навстречу ветру, либо были подгоняемы им. Таким образом, они ощущали толчки, которые доставляли хлопот только в момент поворота на перекрестках. И каждый из этих поворотов становился настоящим испытанием и сопровождался перекрикиваниями на берберском. Требовалась вся мощь бортовых сопел, чтобы нос не уводило на север, когда они пытались попасть в канал авеню: приходилось включать на максимум и носовое, и кормовое сопла в противоположных направлениях, чтобы заставить буксир выполнить поворот. Несколько раз они задевали бортом здания, иногда довольно сильно, но в этих случаях буксир просто отплывал на середину канала, и они двигались дальше.
— Ты можешь выйти и помочь ребятам на борту? — спросила у Владе Айдельба.
Владе кивнул, сделал глубокий вдох и вышел с мостика через дверь со стороны севера. И, мгновенно промокнув, перестал слышать все, кроме самой бури. Он не мог расслышать даже собственных мыслей, хотя прежде ему казалось, что такого и быть не может. Поэтому он перестал даже пытаться думать, но перед этим крепко обвязал вокруг пояса ремень, что дала ему Айдельба. Тот был на карабине и соединялся с веревкой, привязанной к ушку в передней части рулевой рубки, так что сам Владе оказался привязан к буксиру, как альпинист или верхолаз на башне.
Когда они вошли в Ист-Вилладж, то увидели картину разрушения города так живо, как еще не видели прежде. Небоскребы Уолл-стрит были в порядке и, может, даже давали некоторую защиту лежащим ниже районам. Но меньшие и более старые здания к северу и востоку от даунтауна, между кружащими ветрами и штормовым приливом, пострадали серьезно. Все происходило так, как о подобном рассказывали по радио и как сами они не раз видели в облаке: здания рушились на глазах.
Люди были в отчаянии. Пока буксир проходил по Второй авеню, они махали Владе из разбитых окон и даже просто лежали на плоских крышах. Владе указывал путь — левее, правее, — а Айдельба со своими ребятами подводила буксир к зданиям, и люди запрыгивали на борт, иногда с высоты в десять и более футов, отчего многие, конечно, травмировались. Часто они, выбираясь из разбитых окон, поднимались по бортовым ступенькам проходящего мимо буксира. Случалось, перебирались с импровизированных плотов, приносимых по воде с подветренной стороны.
Все эти беженцы промокли и продрогли, многие истекали кровью. У некоторых были явные переломы, у других — порезы и синяки. Многие находились в шоке. Это была тяжелая ночь, а день до этого — того хуже, и сейчас буксир представлялся им первой возможностью добраться до укрытия.
Палуба на буксире была открытая, но Владе запускал людей под высокий гакаборт, а тех, кто пребывал в наихудшем состоянии, отправлял в каюты под мостиком, хотя ему и не нравилось постоянно открывать двери. Спустя какое-то время он поднялся к мостику, дернул дверь с подветренной стороны и громко захлопнул ее за собой.
— Ближайшая отсюда больница — это Белвью, — прокричал он Айдельбе, хотя такая громкость уже не была необходима.
— А больница Центрального парка что?
— Нет! Там нельзя высадить людей — уличные причалы наверняка разрушены.
— Тогда куда?
— Больница Белвью на углу 26-го и Первой авеню, — ответил Владе.
— Белвью? Разве она не психиатрическая?
— Ну, университетская аж на углу 32-го и Парк-авеню.
— Идем туда.
— Тех, кто не ранен, мы можем просто отвезти в Мет или в любое другое прочное здание, которое их примет. Можем ходить прямоугольным маршрутом, как вапо.
— Хорошо.
Владе снова бросился в бой. Пройдя всего десять кварталов на восток по Хьюстон-стрит, они подобрали человек двести, которые теперь все вместе ютились на палубе буксира. Айдельбе и ее людям удалось выполнить особенно трудный поворот налево на перекрестке Хьюстон и авеню Си, полностью открытых ветрам; они втроем напряженно занимались гребными винтами, стараясь с их помощью повернуть судно так, чтобы его не унесло слишком далеко в Хамилтон-Фиш-бачино. Проделав это, они, следуя направлению ветра и течения, двинулись по Си к 14-му каналу, снова свернули налево и поплыли навстречу ветру к Парк-авеню, после чего свернули направо и прогромыхали к 32-му, где находился госпиталь Нью-Йоркского университета. Тот выглядел таким же переполненным, как их буксир, но принял всех раненых через северное окно четвертого этажа, которое выбили специально для этой цели, так как теперь уровень воды находился именно там и принять людей иным способом было невозможно. Прилив представлял собой большую проблему, которая вдобавок существенно усугубляла все прочие проблемы. Это была то ли демонстрация того, что случится при Третьем толчке, то ли кошмарная ретроспектива того, что происходило полвека назад. Наверное, именно так всё и будет выглядеть или выглядело так когда-то: первый этаж затоплен, вся прилегающая к зданию территория разорена.
Затем они пошли вдоль 32-го к Мэдисон, где, еще раз рискуя, свернули налево, и после этого оставалось трудное, но уверенное движение навстречу ветру. Они вернулись к своему зданию, откуда было легче вывернуть налево к 24-му, и остановились под служебным входом, который ранее использовали, чтобы перейти на судно. Владе сообщил своим о прибытии, и многие жильцы Мета вышли помочь оставшимся пассажирам перебраться в здание. Когда «Сизиф» опустел, Айдельба снова вывела его навстречу буре.
— Нам хватит топлива на пять ходок! — крикнула она Владе, когда тот взошел на мостик.
Первый круг занял у них около трех часов, а значит, топлива хватит до следующего дня. Владе задумался, останутся ли к тому времени топливные склады. И что люди станут делать, когда закончатся запасы? Ведь без электроэнергии зарядить батареи не получится.
Итак, к руинам Стэвисента. В Питер-Купер-Виллидж буксир пройти не мог: в узкие каналы рухнуло слишком много старых высоток. При этом даже в самых крупных каналах они не раз задевали днищем груды каких-то обломков, после чего приходилось возвращаться назад и искать другой путь. Но куда бы они ни подались, везде находили людей, отчаянно нуждавшихся в помощи. Так буксир преодолел более-менее прямоугольный маршрут и снова оказался заполнен.
Среди упавших в грязную воду предметов и выброшенных грузов теперь попадались мертвые тела, как людей, так и животных — енотов, койотов, оленей, дикобразов, опоссумов. Нижний Манхэттен служил для этих зверей средой обитания.
— Черт, прямо как прорыв стены Бьярке, про который нам рассказывал Хёкстер, — сказал Владе, не обращаясь ни к кому конкретно и лишь глядя на вспененную воду. — Город тонет в мусоре!
В этот момент он находился на мостике, но его все равно никто не слышал — даже он сам. Либо никто не удосужился ответить. Айдельба сосредоточилась на управлении судном и зданиях, которые они миновали. То, что ей показывали сонар и радар, было важнее, чем то, что плавало у поверхности.
— Собирай, что сможешь, — сказала она чуть позже, и он понял, что она все слышала. — Потом разберутся.
Владе сумел лишь кивнуть и выйти наружу — помогать людям забираться на борт и уводить раненых в каюты.
Пока находился на носовой палубе, крепко держась сам и затаскивая людей из окон домов, Владе заметил двух мужчин, которые подплывали на куске навеса справа от ряда зданий. Если бы они встали на своем плотике, им едва хватило бы высоты, чтобы достать до Владе, который мог подхватить их и затащить на борт. Поняв это, они поднялись. Буксир направлялся на запад по 29-му каналу и вот-вот собирался повернуть на Лексингтон-авеню, поэтому Айдельба уже набирала скорость, подаваясь вправо, чтобы получить возможность выполнить левый поворот. И как только Владе нагнулся, чтобы ухватить протянутые руки мужчин, слева в буксир врезалась большая волна — вероятно, поднявшаяся после падения дома, в любом случае достаточно массивная. Из-за этого буксир впечатался в угловое здание, с различимым ударом прибив обоих мужчин к стене. Буксир прижался к зданию, и Владе, едва успевший выровняться, чтобы самому не пострадать при столкновении, поднял взгляд на Айдельбу, отчаянно замахал руками и закричал ей, чтобы поворачивала налево. Сквозь лобовое стекло мостика Владе увидел, что она тоже за всем этим наблюдала и теперь пыталась выкрутить руль, чтобы выполнить поворот. Сам он ощущал, как вибрировали, сопротивляясь ветру, судовые двигатели.
Наконец, буксир оторвался от стены, вода хлынула в расширяющуюся щель между ним и зданием. Владе посмотрел вниз: мужчин там уже не было. Он удивился, что не увидел плавающих в воде раздавленных тел, но тем не менее — ничего. Только две кровавые полосы на стене здания, прямо над хлюпающими волнами. Владе подумалось, что тела, когда им из легких выдавило воздух, вероятно, потеряли плавучесть настолько, что утонули, будто камни. Судя по всему. Во всяком случае, от них не осталось ни следа. Только эти пятна крови.
Владе отвернулся. Он перегнулся через носовой борт, его вырвало. Затем, оправившись, он поднял взгляд на Айдельбу. Та испуганно смотрела на него, безмолвно спрашивая, что случилось и не нужно ли остановить буксир. Он отрицательно покачал головой и указал на юг. «Вперед!» — будто прокричал он и махнул рукой, давая ей знак поворачивать влево и идти по Лексингтон-авеню. «А что с теми мужчинами?» — казалось, спросила она, указывая рукой и шевеля губами. Он снова покачал головой, мысленно проговорив: «Там некого спасать». Айдельба, поняв это по его лицу, отвела взгляд. Через несколько секунд двигатели снова заработали, буксир повернул влево и двинулся на юг, навстречу ветру и волнам. Айдельба смотрела на даунтаун, ее лицо не выражало ничего.
За остаток дня им удалось выполнить еще три ходки. Затем опустилась темнота, и все согласились с тем, что выходить в канал стало чересчур опасно. Но когда они двинулись обратно к Мету, ветер утих — как прикинул Владе, где-то до тридцати миль в час. Тогда Айдельба решила, что нужно продолжать, и включила сверхмощные ночные фонари, которые тут же, словно сварочная горелка, высветили все, что находилось в непосредственной близости от буксира. В этом дивном свете они сделали еще две ходки, после чего топливо подошло к концу. Вот только число нуждающихся в помощи не уменьшалось. Они высаживали раненых в госпитале Нью-Йоркского университета, пока тот не начал трещать по швам, после чего отправились в больницу Тиш на Первой авеню, а при следующей ходке — в Белвью. В чем-то это было даже удобнее: маршрут оказался короче, и они сэкономили немного топлива и времени.
К моменту, когда стали закругляться, они, по расчетам Владе, переместили пару тысяч человек в больницы и еще тысячу — в Мет. Места для такого количества людей в здании хватало — до тех пор, конечно, пока им не понадобятся кровати.
А в ту ночь было достаточно хотя бы сухого пола. Жильцы выносили лишние одеяла и помогали чем могли. Еды и воды, конечно, надолго хватить не могло, но это ожидало всех и везде, поэтому не оставалось ничего, кроме как предоставить людям убежище и следить за тем, что случится дальше. Кто-то говорил, что лагерь для пострадавших разбит в Центральном парке и там находили прибежище многие из тех, кто лишился жилья. Нужно было просто найти место повыше уровня этого штормового прилива и дождаться, когда утихнет буря.
— Черт, знать бы, куда мальчишки ушли, — сказал Владе, засыпая у себя на кровати.
Айдельба устроилась на диване у него в офисе.
— С ними все будет хорошо, — проговорила она отрешенно.
Редко когда Владе чувствовал такую сильную усталость, а Айдельба, насколько он мог судить, уснула, едва улегшись, с мокрыми волосами, как была.
И Владе отключился.
На следующий день было еще ветрено и шел сильный дождь, временами проливной, но в пределах обычной летней бури. Было мокро и прохладно, но по сравнению с двумя предыдущими днями не так опасно и гораздо светлее. Темно-серое небо сменилось светло-серым. И прилив, несмотря на то, что на рассвете уровень воды стоял еще максимальный, больше не был штормовым. Теперь уровень всего на пару футов превышал прежний обычный максимум. Сливные отверстия на зданиях вокруг Мэдисон-сквер были забиты листьями и грязью гораздо сильнее, чем обычно. Прибывшая вода, вероятно, уже вышла через Нарроус и Врата ада в пролив Лонг-Айленд. Сила отлива там, наверное, была убойная.
Владе, вновь получивший возможность войти в свой эллинг, распечатал дверь и принялся разбирать беспорядок, воцарившийся после того, как все лодки всплыли одна над другой, а кое-где оказались раздавлены о потолок. Во многие залилась вода, но что с того? Ее можно было откачать, а сами лодки высушить.
Работа в эллинге отняла полдня, после чего Владе смог выйти на служебной моторке и осмотреть снаружи здание и прилегающую территорию. Каналы были всюду забиты какими-то обломками и мусором — город разваливался по кускам, и те теперь плавали в воде. Люди начали выходить на своих лодках, хотя вапо еще не пустили. Полицейские патрули носились то тут, то там, приказывая другим уйти с дороги и останавливаясь, чтобы подобрать тела людей и животных. Владе понимал, что горожан ждали серьезные проблемы со здоровьем: уже вернулось тепло и появление холеры было более чем вероятно. Дождь, который шел в этот день, в этом смысле был только на пользу. И чем больше пройдет времени, прежде чем солнце осветит воду и нагреет последствия урагана, тем лучше.
Буксир Айдельбы теперь служил пассажирским паромом, перевозившим людей по Парк-авеню в Центральный парк, где установили самодельные причалы, к которым уже выстроились очереди из лодок, преимущественно желавших высадить жителей даунтауна. Состояние Центрального парка, которое они мельком видели, проплывая по Парк-авеню, удручало: казалось, будто все деревья, что там росли, погибли. Пока это не было насущной проблемой, но вид создавало ужасный. Они вернулись в Мет и забрали оттуда последнюю партию беженцев. При этом пришлось переубедить случайных протестующих, сказав, что здание переполнено, а в Центральном парке теперь им будет лучше, там можно найти укрытие и получить статус беженца.
— Кроме того, у нас закончилась еда, — сказал им Владе, что действительно было недалеко от истины. И такое печальное обстоятельство помогло уговорить людей сесть на борт.
Инспектор Джен работала с самого начала бури, а прошлой ночью вернулась на патрульном катере, чтобы переодеться и пару часов поспать. Ее просили приехать в Центральный парк, где она снова была нужна своим подчиненным.
— Охотно верю, — сказала Айдельба. — Скоро ньюйоркцы, наверное, против вас взбунтуются, да?
— Пока до этого не дошло, — ответила инспектор.
— Да, но ведь идет дождь. Они просто еще не могут протестовать. Как прекратится — начнут.
— Наверное. Но пока все хорошо.
Владе никогда еще не видел инспектора такой изнуренной, как сейчас. Сколько ей было? Сорок пять? Пятьдесят? Примерно одного возраста с ним, заключил он. Работа в полиции — та еще морока, даже если ты инспектор.
— Вам бы поторопиться, — заметил он ей. — Ехать неблизко.
Она кивнула.
— Как наше здание?
— Выстояло, все хорошо, — ответил Владе. — Я пока не успел его как следует проверить, но ничего сильно страшного тоже не видел.
— Ставни в садах выдержали?
— Ох, Иисусе! — воскликнул Владе. — Даже не знаю.
Высадив инспектора и последних своих беженцев — часть их была им признательна, а часть уже сосредоточена на своих следующих проблемах, — они развернулись и направились обратно к зданию. Когда Айдельба высадила Владе, он со всех ног бросился вверх по лестнице, поднялся, запыхавшись, на садовый этаж и толкнул дверь.
— Вот черт!
Все было разнесено вдребезги. Лишь считаные ставни остались на месте — по иронии, на южной стене; все прочие оторвались и валялись среди гидропонных рядов, сломанных растений, перевернутых ящиков и так далее. Массивные стальные столбы по четырем углам и через каждые двадцать пять футов вдоль стен проявили всю свою силу; от лифта осталась только центральная шахта. Деревянные ящики с почвой, которые были привинчены к полу, были на месте, остальные опрокинуты либо сметены к перилам на северной стороне, а все, что находилось внутри, высыпано.
К счастью, они успели перенести на этаж ниже примерно половину ящиков с растениями. Но в остальном придется все начинать с нуля, очень некстати с точки зрения продовольственной самодостаточности, ведь было уже двадцать седьмое июня. Не то чтобы здание считалось когда-либо полностью самодостаточным — сады всегда давали лишь скромную часть потребляемых продуктов, от пятнадцати процентов летом до пяти зимой, — но этим летом нельзя было рассчитывать и на это.
Ну ничего! Хорошо хоть здание выстояло. И, насколько знал Владе, никто внутри не умер. А этаж для животных выдержал бурю не хуже остальных этажей, так что с животными все было в порядке. Если еще Роберто со Стефаном вернутся живыми и здоровыми, то и вообще чудно. Иными словами, разорение садов было совершенно не критичным.
Владе вернулся в общую комнату и поделился новостями. Какое-то время он провел там за разогретым рагу и размышлениями. А потом разыскал задиру-финансиста Гэрра.
— Слышишь, когда дождь закончится, — обратился к нему Владе, — сможешь взять свою лодку и поискать мальчишек?
— Что? — воскликнул Франклин. — Их все это время не было?
— Не было, буря застала их где-то снаружи. И браслет они оставили здесь, поэтому отследить их мы не можем.
— Замечательно.
— Ну а ты их знаешь. Короче, Гордон Хёкстер говорит, что они собирались в Бронкс, хотели попытаться выкрасть надгробие Мелвилла.
— Черт возьми! В Бронксе все, наверное, вверх дном.
— Как всегда. Но если они где-нибудь там укрылись, то должны быть в порядке. Я за них волнуюсь. Наверняка они не брали с собой ни еды, ни воды. И теплой одежды, если на то пошло.
— Черт возьми!
— Так поедешь? Я бы сам съездил, но мне нужно здесь попроверять кое-чего.
— Я тоже занят! — вскричал Франклин. Но, увидев взгляд Владе, смягчился: — Ладно, ладно, я их поищу. Не будем же мы нарушать традицию?
Вся жизнь есть эксперимент.
Джен получила звонок, как и все офицеры полиции Нью-Йорка и прилегающих территорий: чрезвычайная ситуация, свистать всех наверх. Ей приказали оставаться в непосредственной близости на протяжении бури. Впрочем, выбора у нее не было: штормовой прилив не позволял далеко уехать. А на следующий день после того, как ураган прошел, руководство направило ее в Центральный парк, где она села на большое патрульное судно водной полиции, которое следовало к приливному причалу на Шестой авеню.
Штормовой прилив, как рассказал лоцман патрульного судна, поднялся аж до юго-восточной окраины парка, а волны бушевали такие, что вода попадала в Пруд и доходила до катка Уолман-Ринк. Чуть западнее снесло причал Шестой авеню — протяженное сооружение, которое в зависимости от прилива держалось на поверхности либо лежало на авеню, — и его теперь требовалось вернуть на место, к верхней границе межприливья, и установить, чтобы он снова смог подниматься и опускаться, как раньше. Лодки снова причаливали к его южному концу и выгружали людей и продукты, которые затем перемещались на север, то есть на сушу. Потребность в этом причале была так велика, что судну, на котором прибыла Джен, пришлось сначала ждать в очереди, а потом в спешке высаживать пассажиров.
Пройдя в Центральный парк, Джен поразилась тому, что ей предстало. Во-первых, люди: парк был ими забит, она еще никогда не видела такого скопления народу. Во-вторых, они все стояли на чем-то наподобие открытого поля. Без деревьев. То есть деревья-то были, но они лежали на земле. Все. Бо́льшая часть упала в сторону севера либо со сломанными стволами, либо вырванными из земли, с грязными корнями, обращенными на юг, словно растопыренные руки. Некоторые стволы выдержали, но были повреждены выше — сломаны или расщеплены. Они выстояли, пусть и превратились в бесполезные столбы, торчащие посреди опавших листьев.
Без живых деревьев парк выглядел уже не столь приятным укрытием, но выбирать не приходилось, поэтому люди стекались сюда. Некоторые, кто не был ранен и не знал, чем заняться, начали собирать сломанные ветки и сваливать их в кучи. Влажный воздух наполнял запах сорванных листьев и расщепленной древесины. Эта уборка сама по себе была опасным мероприятием: земля подтоплена, а павшие деревья и ветки тяжелые, и это провоцировало новые травмы. Джен выслушала офицеров, прибывших ранее, и согласилась с ними в том, что первым делом нужно призвать тех, кто занимался уборкой, позаботиться о собственной безопасности и прекратить расчистку парка. Но группы этих людей, переживших бурю и разорение парка, собирались стихийно и были исполнены энергии. Поэтому не все из них любезничали с полицейскими, которые пытались подавить или даже взять под свой контроль их деятельность. Это были настоящие ньюйоркцы, и чтобы уговорить их не подвергать себя опасности, требовались солидные дипломатические навыки.
— У нас и так много раненых, — повторяла Джен снова и снова. — Пожалуйста, не нужно делать так, чтобы их становилось еще больше.
Потом она сама подставляла плечо под ветку, если в этом была необходимость и для нее находилось место, либо переходила к следующей кучке работающих, чтобы предупредить их, либо подсаживалась к выжившим, чтобы спросить, как те себя чувствуют.
При виде людей, которые сохраняли спокойствие и не нуждались в чьем-либо руководстве, становилось тепло на душе. Прежде Джен слышала о подобной взаимопомощи и наведении порядка силами граждан, сама периодически видела такое в меньшем масштабе, но никогда не наблюдала такой грандиозной, согласованной и бескорыстной деятельности, какая сейчас происходила в Центральном парке, куда, создавалось впечатление, стеклось все население города. Это говорило о том, что основные городские службы не справлялись с последствиями урагана. Нигде поблизости не было достаточно воды, туалетов, еды. В парковые туалеты тянулись очереди, канализационные коллекторы вот-вот должны были заполниться, тем более что они забились из-за прилива. Самому парку предстояло превратиться в туалет. Проблемы грозили быстро нарасти и вызывать неудобства на неделю, а то и дольше, в зависимости от того, как будет оказываться помощь.
Помимо этих очевидных трудностей, нужно было еще прийти в себя и не поддаваться эмоциям, глядя на уничтоженный парк. Остальная часть города, вероятно, пострадала не меньше, но видеть когда-то красивые деревья без листьев, сломанными или поваленными — такое приводило в шок. Восстанавливать город придется с чистого листа. Сейчас же окружающее выглядело так, будто откуда-то с юга прилетела бомба и ударная волна повалила все без единого языка пламени.
Погибло много диких зверей, их тела следовало уничтожить как можно скорее. Пока их сложили в груду рядом с одной из гигантских куч сломанных веток. Продолжали поступать и раненые — их уводили или уносили на станции медицинской помощи. Желающих помочь с носилками оказалось немало — многие маялись, пытаясь найти дело. Но как быть с водой? А с туалетами? И едой?
Джен связалась по браслету с управлением, чтобы запросить то же, что запрашивали и все остальные полицейские.
— Мы знаем, — повторяли там.
— Федералы приедут? — спросила Джен.
— Говорят, да.
Джен отошла к катку Уолман-Ринк, куда, пожалуй, можно было посадить даже самый большой вертолет. Каток тоже затопило, что само по себе было поразительно, но сейчас вода уже сошла и осталась только мутная, но неглубокая лужа. Хотя теперь, когда не осталось деревьев, вертолет можно посадить куда угодно — нужно только сначала все очистить. Дирижабли можно привязать к высоткам в Колумбус-Сёркл, да и вокруг всего парка. То, что появилось столько места для воздушных судов, было очень кстати — ведь все мосты на острове вышли из строя. Мост Джорджа Вашингтона устоял, но дамбу к западу от него, что пересекала Мидоулендс, затопило. И на какое-то время Манхэттен снова стал настоящим островом.
Проблема с водой решалась, если доставить один-два вертолета с компактными фильтрами. Последние бывали кухонными либо индивидуальными и позволяли пить или использовать для приготовления пищи воду, взятую из парковых прудов и даже рек. Эти фильтры были настоящим чудом. Запасы еды имелись в ресторанах, магазинах и квартирах. Пусть ее требовалось больше, но еду можно было сбросить с воздуха или переправить паромом, как и в любую другую пострадавшую от бедствия зону. То же и с медицинской помощью.
Таким образом, самой тяжелой проблемой могла стать нехватка туалетов. Об этом Джен и сообщила в управление.
— Мы знаем, — ответили там.
Пока ходила по парку и делала все, что могла, Джен начала мысленно составлять списки необходимого — пусть их уже и составили в различных аварийных службах. Помимо этого, она помогала тем, кто в этом нуждался. Отвечала на вопросы, принимала сообщения о некоторых мелких преступлениях — крайне немногочисленных, как она с удовольствием отметила, да и сами заявители, видела она, не вызывали большого доверия. Но наибольшую помощь она оказывала тем, что просто присутствовала рядом, создавая ощущение порядка. Полиция по-прежнему была с народом, служила и защищала, как положено. И ела то, чем кормили. Нью-Йорк оставался Нью-Йорком. Но какое опустошение его постигло! Она видела это на каждом из лиц, что ей встречались, смятенных, с покрасневшими глазами: вот светловолосый ребенок плачет, потеряв родителей; вот грузный латиноамериканец, растерянный и, возможно, потерявший рассудок, — челюсть отвисла, испуганные голубые глаза мечутся, ища хоть что-то знакомое; вот тощий темнокожий мужчина с дредами кривит лицо, держа себя за предплечье; вот похожий на хорька молодой парень танцует на одном месте и поет песню, читая слова со своего браслета. Люди пропали, потеряли близких, пребывали в шоке. Джен нужно было окунуться в этот хаос, как делали все полицейские. Обычно это давалось ей легко, сейчас чуть тяжелее, но этот хаос занимал большое место в ее жизни, и ей в нем было комфортно. Каждый день в жизни полицейского был последовательностью катастроф, а сейчас, когда беда постигла весь город, это было что-то типа: «Эй, народ, добро пожаловать в мой мир. Я здесь все знаю, так что следуйте за мной. Давайте помогу. Здесь можно жить, не впадая в ужас, можно оставаться спокойным и уравновешенным. Поверьте мне. Делайте, как я».
Джен поспала в участке на Западном 82-м, потому что добираться до Мета было долго, а она слишком устала. Она также начинала осознавать, что сеть крытых переходов пришла в беспорядок, и ей предстояло привыкнуть передвигаться по Нижнему Манхэттену на патрульных лодках или вапо, когда их снова запустят.
Город теперь казался больше. Она уснула на лавке и пробудилась перед рассветом. Выглянула за дверь: солнце должно было вот-вот показаться, но дождь уже прекратился. Сходила в ванную (которая оказалась рабочей, с удовольствием отметила она), а потом вышла наружу и спустилась к 65-й поперечной улице. Люди лежали повсюду. На полиэтиленовых мешках, под одеялами или брезентом, в спальниках, на палатках — все под открытым небом. Благо бурю сменила привычная жаркая и влажная летняя погода. Это, конечно, тоже сулило некоторые проблемы, но для того, чтобы заночевать в парке, — самое то. Странно было видеть людей, спящих вот так все вместе, с тускло освещенными луной лицами. Картина из какой-то более ранней эпохи.
Потом взошло солнце, и люди, потерянные и грязные, стали устраиваться вокруг костерков и приходить к пониманию, что сырой лес горит плохо. Разжигать костры в парке было запрещено, но Джен махнула на это рукой. Очень скоро природа сама все затушит, либо придут люди с газовыми горелками и помогут сделать все как надо, чтобы можно было что-нибудь спалить. Например, мертвых животных. Люди представляли опасность сами для себя.
Огромные, как буксиры, вертолеты стали садиться на Уоллман и на луга в северной части парка. В небе появлялись дирижабли — их уже было больше, чем обычно, — они привозили гуманитарную помощь или пытались снять материал для новостных передач, либо и то и другое. Джен продолжила заниматься работой патрульного, но теперь забот у нее было больше. Сообщения о преступлениях поступали чаще: люди оправлялись от потрясения, и их одолевали насущные трудности, отчего возникали раздражение, перебранки и стычки. Подобного Джен навидалась за свою жизнь, причем много раз — когда толпы покидали зрелищные мероприятия. Сейчас люди также готовились покинуть «мероприятие» — более того, им не терпелось это сделать, но они не могли, зрелище продолжалось, и такое препятствие выводило некоторых из себя.
Джен провела день, медитируя, регулируя движение, разгоняя зевак. «Возвращайтесь в аптаун», — предлагала она тем, кто внешне походил на тамошних жителей — таких можно было определить по свежему и опрятному виду. Она ненавидела этих ротозеев. Но сейчас их появление служило признаком того, что город оправится от случившегося, а иначе и быть не может. Пока буйствовал ураган, о подобной уверенности не могло быть и речи, буря — это настоящий кризис. Сейчас случившееся начинало казаться очередным надоедливым бедствием.
Но это еще нужно было пережить, и Джен переживала. В конце того дня она вернулась на патрульной лодке в Мет и отключилась. Владе наградил ее теплым душем. На следующий день ей приказали возвращаться в Центральный парк, где она снова села в патрульную лодку и поплыла по каналам Нижнего Манхэттена, помогая нуждающимся затопленного города.
Работа эта оказалась неприятной. По каналам плавали тела, вытаскивать их стало ее главной задачей — и это было чудовищно. Трупы уже начинали разбухать и источать вонь. Среди погибших встречались люди всех возрастов: они либо утонули, либо были убиты упавшими обломками. Еще и тела зверей, не такие ужасные, спасибо их меху, но не менее жалкие — ведь это были невинные создания.
Требовалось восстановить судоходство, сначала на авеню и в крупных поперечных каналах, потом в обычных каналах, направленных с запада на восток. Во многих из них оказалось невозможным быстро расчистить проход из-за обрушенных зданий. Но полиции надлежало определить, что было возможно, а что нет, проложить обходные маршруты и согласовать все это с Транспортным управлением.
Весь пятый день после бури Джен возглавляла одно из крупных судов, патрулирующих Челси и Вест-Виллидж, подбирая обездоленных и разгребая обломки. При этом ей пришлось еще и одернуть мародеров, которых она заметила на низкой быстроходной моторке на углу Седьмой авеню и 30-го канала. Она приказала им остановиться, крикнув в мегафон, а когда увидела, что люди на лодке вооружены, привела своих людей в боеготовность. Мародеры словно раздумывали, подчиниться или нет.
Затем все же остановились, и она подплыла к ним борт к борту. Полицейские тем временем ее прикрывали.
— Чем занимаетесь? — спросила Джен.
Капитан лодки — или тот, кто был за главного, — протянул бумаги. Частная охранная фирма, «АПН». Расшифровывалось как «Активное подавление неподчинения».
— Нас наняли патрулировать этот район.
— Кто нанял?
— Районная ассоциация.
— Которая из?
— Ассоциация домов Челси.
Джен покачала головой:
— Нет такой ассоциации.
— Теперь есть.
— Нет. На кого вы работаете?
— На Товарищество домов Челси.
— Предъявите ваши удостоверения личности и разрешение на работу.
Мужчина замешкался. Джен подала своим людям знак, и четверо полицейских перемахнули через борт лодки, показав при этом, что у них имеется оружие. Электрошокеры, но тем не менее. Они вооружены. Правда, и люди на лодке «АПН» тоже были вооружены.
Все стояли на месте с серьезным видом. Джен, единственная женщина на лодке, а также главенствующая в сложившейся ситуации, смотрела невозмутимо и профессионально вежливо. Она была вежлива, непреклонна. Пожалуй, даже больше непреклонна, чем вежлива.
Она уселась вместе с главарем лодки и не спеша принялась его расспрашивать. Эту охранную фирму, «Активное подавление неподчинения», наняла районная организация, называвшая себя Ассоциацией домов Челси. Они занимали несколько зданий в 28-м квартале и были обеспокоены тем, что многие здания вокруг получили повреждения при буре. Возможно, что ассоциацией она стала недавно. Ей нужно было защитить свои инвестиции.
— Инвестиции, — эхом повторила Джен.
Она взяла планшет, стала искать какие-либо связи, а потом написала Олмстиду, чтобы проделал то же самое. Ей ничего не удавалось, но Олмстид ответил:
— Мы частная фирма, занимающаяся защитой инвестиций, — пояснил мужчина, когда Джен подняла на него взгляд.
— Не сомневаюсь.
— Мы на вашей стороне. Мы вам поможем.
— Может быть, — ответила Джен. — Но мы оказались в нетипичной ситуации и не хотим ее осложнения. У нас и так хватает бед. Мы желаем поговорить с теми, кто вас нанял, поэтому дайте нам их контакты для начала. А на этой территории находиться запрещено.
— Это что, военное положение?
— Это Нью-Йорк, а мы — полиция Нью-Йорка. Здесь еще соблюдаются законы.
Джен сфотографировала все их документы и вернулась на патрульное судно, напряженно размышляя. Затем позвонила сержанту Олмстиду:
— Слушай, Шон, спасибо тебе. И как ты так быстро нашел связь между «АПН» и «Эшер»?
— Я очень тщательно изучал «Эшер». Они несомненно занимались безопасностью «Морнингсайд», и они клонируют дочерние компании, чтобы те работали над другими проектами «Морнингсайд». «АПН» одна из них. Парень, с которым вы разговаривали, есть в списке сотрудников «Эшер».
— Понятно.
— А знаешь, кто еще работал в «Эшер»? Три человека, которые сейчас работают в Мете у Владе Маровича. Су Чен, Маньюэл Перез и Эмили Эванс. Они все работали в «Эшер», но никто не указал этого у себя в резюме, когда устраивался в Мет. Они все сказали, что работали на одну из более дальних компаний-клонов. «Эшер» как осьминог, понимаете?
— Понимаю, — отозвалась Джен. — Похоже, ты нашел объяснение, как они могли отключить камеры, когда похищали Матта и Джеффа.
— Наверное.
— А «Морнингсайд» работала с нашим драгоценным мэром?
— Точно. А еще с компанией «Анхель» того человека из Клойстер, Гектора Рамиреса. «Морнингсайд» — это очень крупный осьминог, как и Рамирес. Но я не могу ничего о нем разузнать. Я, конечно, пытаюсь, но из-за клонов это очень сложно. И вообще, мне кажется, это «Морнингсайд» научили «Эшер» своим осьминожьим уловкам. Черт, «Эшер» сама может быть одной из ног этого морнингсайдского осьминога. Которая находится ближе к туловищу.
— Хорошо. Продолжай отсекать ему ноги. И особенно постарайся выяснить, кто сделал предложение по Мету.
Какие прекрасные из этого выйдут руины!
И вот я думаю: у меня самая маленькая лодка в Манхэттене, а я выхожу в самую сильную бурю всех времен искать двух чокнутых малых, которым жить надоело. Что, серьезно?
Но дело было не только в том, что меня попросил об этом Владе в своем грозном стиле славянской мафии, этот тяжелый и даже пугающий человек, чувствующий ответственность за всех тварей в своем ковчеге, включая даже самых мелких и безмозглых. Дело было и в Шарлотт. И в том, как она тогда выразилась, раздражающим, но, как выяснилось, эффективным образом.
— Тебе хоть будет чем заняться, — сказала она. — Биржа ведь закрыта.
— Биржа, — усмехнулся я. — Как будто это имеет значение.
— Да, а чем бы ты еще занимался в такой день? Торговал бондами? Сегодня выходной, Фрэнк, мой мальчик. Иди развлекись. На твоей быстроходке это должно быть очень весело. А если понадобится, ты же всегда можешь сделать из нее подводную лодку или мини-дирижабль, да? К тому же ребята, может быть, в самом деле нуждаются в помощи. Тебе будет весело.
— Ага, точно.
Но она просто посмотрела на меня со своей улыбочкой и отмахнулась, будто от комара.
— Мне нужно работать, — сказала она. — Держи в курсе, если что.
Я тяжело вздохнул и поднялся в свою комнату взять свой пуховик, отличную вещь из «Истерн Маунтин Спортс». Владе снял со стропил моего «клопа» и сверлящим взглядом проводил за ворота. Я, конечно, рад был покинуть Мет, но мне не хотелось, чтобы Шарлотт думала, будто я не желаю помогать.
День выдался обалденный. Ветер задувал, облака походили на высокие галеоны, под полными парусами врезающиеся в берега. Каналы напоминали капучино с пенкой, Ист-Ривер — хаос сине-бурой ряби, разлинованной кильватерными струями. Я устремился на север по скоростной полосе Ист-Ривер — или по тому месту, где она когда-то находилась, — так как большинство буев сейчас было оторвано. Судов по реке ходило меньше обычного, и я разогнал «клопа» до полной скорости, он поднялся на крыльях, и мы полетели. Ветер был достаточно порывист, чтобы это сошло за вызов, а я определенно не хотел, чтобы меня унесло, а потом прибило, как серфера на лонгборде, вдобавок опрокинув лодку. Чтобы избежать этого, нужно было преодолеть ряд других трудностей, и я как мог быстро пронесся мимо рифа Рузвельта и под большими восточными мостами. Не с рекордной скоростью, конечно, но вскоре я взял влево, на реку Гарлем, и пожужжал по ней уже как простой гражданин.
Затопленная часть аптауна слева от меня выглядела удручающе. Она, конечно, никогда не блистала на фоне мощного хребта небоскребов, протянутого от Вашингтон-Хайтс до кластера Клойстер, а сам Гарлем имел вид захудалой бухточки с одинокими высотками, тут и там торчащими из воды, и ветхими строениями на мелководье, и так покосившимися в разные стороны, а теперь, после бури, и вовсе получившими серьезный ущерб. Наверное, если все это снести и заменить блочной платформой, как предусматривал мой план, то получился бы достойный придаток к кластеру Клойстер. Да, Гарлему сейчас нужен был Роберт Мозес.
А может, и всем остальным районам тоже. Бронкс выглядел даже хуже. Понятно, что и он никогда не был хорош, но ураган, захлестнувший Манхэттен, пришелся Бронксу точно по его покрытому оспинами лицу, запустив огромные волны далеко по его водным путям, откуда те не сходили потом три дня. Сейчас же, когда прилив отступил, было похоже, будто сюда обрушилось цунами. Полный разгром.
Я протолкнулся в узкую длинную бухточку, заполнявшую бульвар Ван Кортленд, к западу от русла реки Бронкс. Так было легче всего добраться по воде до кладбища Вудлон, куда предположительно направились мальчишки. Вырванные из земли деревья напоминали мертвые тела на земле, плавающие в канале — мертвые тела в воде. Мне пришлось притормозить: гонять по такому засоренному каналу было слишком опасно. Бронкс? Ну уж нет! От вечно печального боро веяло смертью.
Я мыкался по узким затопленным улицам, каким-то образом не достигшим уровня каналов, время от времени издавая гудки на случай, если мальчики все еще прятались в укрытии и не видели меня. Я не представлял, зачем им было так делать в такой погожий день, но все равно гудел. Вокруг стояло много более-менее уцелевших зданий, которые могли бы послужить им убежищем, — большие бетонные коробки с проломанными крышами. И действительно, постепенно осознавая солидный масштаб боро, я понял, что искать в нем каких-то двух мальчиков совершенно бесполезно. Абсолютно лишено смысла — и все же кто-то должен был это делать. Кто-то, но необязательно я. Было так много вариантов, при которых они могли погибнуть во время бури, что я засомневался, узнаем ли мы об этом вообще. Вероятнее всего, конечно, они могли утонуть — это была их специализация. Или их могло раздавить — это второй по вероятности вариант. Они были смелые, но тупые. Может, они когда-нибудь смогли бы даже стать неплохими трейдерами. Нужно пережить сумасшедшее детство, чтобы иметь возможность раскрыть потенциал своего сумасшествия.
Мне на браслет позвонила Шарлотт:
— Слышишь, Фрэнки-мальчик, они вернулись в Мет.
— Да ладно!
— Да-да.
— Ну что ж, и хорошо. Я бы их тут все равно никогда не нашел.
— Тем более что их там нет.
— Да, но даже если бы и были. Это место — просто одна огромная развалина.
— Как всегда.
— Мне забрать вас на обратном пути? А то могу сделать доброе дело бойскаута — перевести старушку через дорогу.
— Нет, мне тут надо разгрести кое-какое дерьмо. Очень дерьмовое дерьмо.
— Ладно, удачи.
И я вывел «клопа» из особенно гадкого канала, засоренного трупиками мелких пушных созданий, утопших при наводнении, — печальное зрелище, но не настолько, каким было бы, окажись в их числе наша парочка бунтарей, которым совершенно незачем было туда соваться. А поскольку мелкие млекопитающие плодятся очень быстро и, по сути, вообще неистребимы, при повороте я отсалютовал мускусному вонючему трупику и выбрался с затопленной улицы сначала в узкую бухту, а потом в реку Гарлем. Там я прибавил ходу и полетел, точно птица — как буревестник, едва задевающий волны на пути домой. Славно же я полетел!
Вернувшись в Мет, я присоединился к немногочисленной группе, обступившей мальчиков, которые набивали себя едой так, точно были, как в старых байках, полыми внутри. Они подняли на меня глаза, будто еноты, выглядывавшие из мусорного бака, и у меня в голове внезапно возникла картина, как они плавают животиками вверх в Бронксе со своими пушистыми братьями и сестрами.
— Черт возьми! — воскликнул я. — Вы где были, пацаны?
— Мы тоже рады вас видеть, — пробормотал Роберто с набитым ртом.
Стефан проглотил еду и добавил:
— Спасибо, что поехали нас искать, мистер Гэрр. Мы были в Бронксе.
— Мы в курсе, — сказал я. — По крайней мере, думали, что так. Как насчет того, чтобы больше не оставлять браслет дома?
Оба кивнули, продолжая жевать.
Я сверлил их взглядом. Они, похоже, сильно проголодались, но в остальном не пострадали. Такие здоровые, что даже странно. Я не смог сдержать смех.
— Вы, наверное, нашли, где спрятаться? — предположил я.
Стефан снова сглотнул и запил водой из стакана.
— Мы не могли вернуться на Манхэттен, потому что волны поднялись слишком большие, и мы двинули в Бронкс, а там нашли пустой склад, прочный на вид. На северной стороне у него была открытая дверь, и мы завели туда лодку. Потом оставалось просто переждать. Было очень громко и ветрено. И вода под нами поднялась аж до чердака.
— Окна повыбивало, — добавил Роберто, жуя. — Много окон.
— Ага, и многие выбило наружу! — сказал Стефан. — На южной стороне несколько провалилось внутрь, но на северной стороне — в основном наружу!
— Как при торнадо, — заметил мистер Хёкстер. Он сидел рядом с мальчиками и наблюдал за ними, как кошка за котятами. — Ветер как бы присасывается к ним, и они вылетают наружу.
Оба мальчика кивнули.
— Так и было, — подтвердил Стефан. — Но там на чердаке были отдельные помещения, и мы ждали там.
— Не замерзли?
— Не слишком. Под крышей была изоляция, а в шкафах мы нашли бумагу. Сделали из нее большую постель и залезли в нее сбоку.
— Пить хотелось? — спросил я.
— Хотелось. Мы пили из реки.
— Да ну! И не заболели?
— Пока нет.
— Проголодались? — спросил Хёкстер.
Оба кивнули, снова с набитыми ртами. Вместо того чтобы ответить подробнее, Роберто указал себе на щеку. И, снова проглотив, добавил:
— Мы думали попробовать убить и съесть пару ондатр, которые сидели там с нами.
— Ондатр?
— Да, вроде. Либо ондатр, либо мокрых куниц. Они еще похожи на длинных тощих выдр.
— И там было много крыс и насекомых, — добавил Стефан, проглотив еду. — Змеи, лягушки, пауки, кого только не было.
— И они все лазили рядом, — объяснил Роберто. — Но мы обращали внимание именно на ондатр.
— В бухте их много, — сказал Хёкстер. — Или это могли быть норки. Или выдры.
— Нет, не выдры, — заверил Роберто. — Кто бы это ни был, их была целая группа, семья или типа того. Пять больших и четыре мелких. Они заплыли на склад и сидели потом в соседнем помещении. Посмотрели на нас. Все другие зверьки, помельче, их сторонились. Как и нас. По крайней мере на расстояние вытянутой руки не подходили.
— На самом деле ондатры даже подумывали, не съесть ли нас, — сказал Стефан. — Мы думали, не съесть ли их, а они нас!
Ребята рассмеялись.
— Было на самом деле смешно, — подтвердил Роберто. — Они были не очень крупные, но их было больше, чем нас. Поэтому мы отгоняли их криками.
— А они на нас пищали.
— Ага, пищали, но убегали.
— Ну, отступали. Сильно далеко они не уходили. Все равно про нас подумывали. Но мы взяли в руки гаечные ключи, что там валялись, и им пригрозили.
— Мы решили, что не будем убивать и есть ни одну из них. Чтобы не злить остальных. У них были очень острые зубы.
— Ага, острые. Если бы они все сразу напали на нас, то это было бы плохо. Наверное, они бы победили.
Стефан кивнул:
— Поэтому мы на них и кричали. Так громко, что я голос сорвал. Болело потом.
— У меня тоже.
Пока они рассказывали, я смотрел на них и думал: из этих ребят и вправду могут вырасти хорошие трейдеры. Иногда случалось, что мне требовалось убедить какого-нибудь говнюка заплатить мне то, что он должен, и я тоже срывал голос, крича в телефон. Если у вас появляется репутация мягкого кредитора, это может подтолкнуть других заемщиков к стратегическому дефолту, так что для пущей эффективности вы должны уметь иногда прокричаться.
— Молодцы, ребята, — сказал я. — А лодка ваша в порядке?
— Ага, мы оставили ее в основном помещении склада. Когда был прилив, ее придавило к потолку, воды было столько, что даже не верится, и она там пробыла, пока вода не спала. Прилив был сильный!
— Штормовой, — поправил Хёкстер. — Говорят, на двадцать один фут выше самого высокого прилива, что когда-либо бывал раньше.
— А пирог еще есть? — поинтересовался Роберто.
Мы должны научиться понимать литературу. Деньги больше не будут думать за нас.
Пару столетий назад пользовался популярностью комикс, который публиковался в нью-йоркской прессе — газете или журнале. Издание сочетало в себе все, что делало из города фонтан литературного мастерства, — от Мелвилла и Уитмена до… Ну, в общем, этот комикс состоял из карты города, если смотреть на него с востока. Ракурс был выбран такой, что остальная часть США по размеру казалась сопоставимой с парой манхэттенских кварталов, а Тихий океан выглядел не шире Гудзона. Забавный образ нью-йоркской эгоцентричности. Любопытно даже, насколько легко проваливаться в одну и ту же нору всякий раз, когда говоришь о городе: а что, кроме Нью-Йорка, имеет значение? Это же столица мира, и все такое.
Так-то оно так. Может, даже более чем. Но читатель ведь хорошо осведомлен о легкости возникновения образов, потому он и отнесется снисходительно к напоминанию: этот фокус с Нью-Йорком упомянут здесь не для того, чтобы показать, что это единственное место, имевшее значение в 2142 году, а лишь чтобы показать, что он подобен всем остальным городам мира и интересен сам по себе как типовой. Также он интересен благодаря своим особенностям — особенностям архипелага, расположенного в устье, выходящем в бухту, и тем, что застроен очень высокими зданиями.
Поэтому, раз нет нужды описывать ситуацию в прочих прибрежных городах, таких как влажный Майами, параноидально осушенные Лондон и Вашингтон, болотистый Бангкок и почти заброшенный Буэнос-Айрес, не говоря уже обо всех тоскливых местечках в глубине материка, зачастую объединяемых одним-единственным страшным словом «Денвер», важно поместить Нью-Йорк в контекст всего остального, как в том комиксе, выделив в единую категорию — «все остальное». Потому что отныне в этом рассказе история Нью-Йорка начинает иметь значение, только если глобальное будет рассматриваться с целью уравновесить местное. Если Нью-Йорк — столица столиц (хотя это не так, но представьте, что так, чтобы легче было думать о совокупности), то вы увидите связь: все, что происходит в столице, зависит и определяется тем, что происходит в остальной части империи. Периферия заражает ядро, провинции захватывают центр, и сеть завязывает узел так крепко, что тот становится гордиевым и может быть лишь разрублен надвое.
И вот ураган «Фёдор» обрушил свой гнев на Нью-Йорк и его окрестности. Да, здесь это катастрофа, но для остального мира — увлекательная новость, развлекательная теленовелла и возможность поупражняться в приятном и оправданном злорадстве. Мало кто сильно любит Нью-Йорк, этот самый желанный, но самый ненавистный из городов, и никто никогда не скажет: «Ой, как мне жалко Нью-Йорк» или «Ой, какой же Нью-Йорк жалкий город!» Никто не скажет, никто не подумает. Поэтому эмоциональное, историческое и физическое влияние разорения, совершенного ураганом, получилось почти исключительно местным. Правительство штата и федеральное правительство выслали помощь, чтобы устранить первостепенные проблемы, возникшие после бури, — это было их обязанностью, но те, кто не был непосредственно захвачен драмой, быстро забыли про нее и переключились на следующие эпизоды великого парада событий. Два месяца спустя Пекин занесло сорокафутовым слоем лессовой пыли, которую ветер принес с востока: вы слышали? Можете такое представить? Хотите узнать подробнее?
Нет. Образы возникают легко: когда нас что-то сильно поражает, то нам кажется, что это имеет больший масштаб, чем на самом деле. Так что вернемся в Нью-Йорк — там ведь как-никак бейсбол изобрели. В мире же мирового капитала, где Нью-Йорк, как утверждают, является столицей, эти местные события имели вполне реальные последствия. Разгромить Нью-Йорк — все равно что бросить булыжник в темный омут: рябь разошлась по миру подобно сейсмическим волнам, растревожив чувствительные инструменты по всей деньгосфере, которая теперь имела масштаб, сопоставимый с самой биосферой. Пересекающиеся волны и производные эффекты приводили к двум отчетливо различимым итогам, которые, в свою очередь, обострили друг друга. Во-первых, капитал снова ушел из Нью-Йорка, посчитав, что городу потребуется не меньше десятилетия, чтобы оправиться от разрушения, и доходность на протяжении этого периода будет выше в Денвере, то есть где угодно. Все твердое растворяется в воздухе, как когда-то провозгласил Карл, а все жидкое стекается в Денвер. А во-вторых, все индексы цен на жилье просели на несколько пунктов, причем ИМС естественным образом возглавляет падение как индекс, привязанный конкретно к той зоне, которая только что понесла ущерб. Другие индексы, в том числе Кейса — Шиллера, тоже упали, не так сильно, как ИМС, но существенно. Суть в том, что эти индексы не просто упали, но и стали после этого немного отличаться. То есть между ними появилась разница, на которую можно было ставить так или эдак, в зависимости от того, какой считать более верным.
Эти два обстоятельства, может, и не создавали ощущения, что самые большие деревья в лесу должны упасть, и не выглядели достаточно значительными, чтобы встряхнуть денежные сейсмографы по всему миру. Напротив, они казались вполне себе рядовыми. Но забавно, как ситуация порой может меняться со скоростью проносящейся мимо стайки птиц. И насколько пузыри структурно идентичны пирамидам — какое совпадение! Еще более поразительное совпадение — насколько вся капиталистическая экономика по своей структуре напоминает либо пирамиду, либо систему пирамид. Как такое возможно? Очередной ли это пример конвергентной эволюции, изоморфной идентичности, клонирования или просто удивительной юнговской синхронности, то есть совпадения? Да, наверное, просто совпадение. Но, как бы то ни было, пузыри, пирамиды и капитализм обязаны расти — иначе окажутся в полном дерьме. Достаточно серьезной заминки в этом росте — и они нарушают собственную логику, лишая себя прибыли, необходимой для следующего вложения, необходимого для получения прибыли, необходимой для следующего вложения, необходимого для получения прибыли, и так до бесконечности. Если система не движется по спирали, она стопорится, а потом, вместо того чтобы вернуться по той же спирали с той же скоростью, обрушивается, как проколотый дирижабль, как сломавшийся вертолет. Финансисты сказали бы: как холодильник, падающий с неба.
Вроде того.
Когда люди возразили Роберту Мозесу, выступив против одного из его многочисленных планов новой застройки, а именно требующего сноса их любимого старого аквариума в Бэттери-парк, Мозес предложил выпустить всю рыбу из него в море. Или сварить похлебку.
Позднее, когда оспаривался еще один его проект, Мозес сказал: «Порой я сомневаюсь, достойны ли эти люди жить рядом с Гудзоном».
Не зная, чем еще заняться, и полагая, что офис Союза домовладельцев должен быть забит новыми внутренними беженцами, Шарлотт вернулась на работу. Франклин уплыл искать Стефана и Роберто, такой взволнованный, что она чуть было не вызвалась плыть с ним, но делу бы это не помогло, а ей хотелось заняться чем-то полезным.
В офисе действительно все стояло вверх дном, коридоры и кабинеты забили промокшие грязные люди, хотя как убежище их здание ничуть не годилось. Но в любом портовом городе во время бури многие почему-то полагали, что статус иммигранта и/или беженца мог каким-либо образом изменить их положение к лучшему. Шарлотт сомневалась, что это в самом деле так: эти люди теперь были в числе многих. Возможно, здесь даже имело смысл подумать о правах целой группы лиц.
Первым делом она занялась людьми — выдавала им номерки и формы, расспрашивала, для чего они пришли, не могли бы они уйти и подойти позднее, и так далее. Большинство еще не вступили в союз, а у определенной части вообще не было документов. Спустя некоторое время она устала и присоединилась к группе, которая отправлялась на полицейском патрульном судне в Центральный парк. Просто хотела его увидеть.
Оказавшись в парке, она почувствовала дурноту. Разгром оказался таким основательным, что даже не верилось. Она ходила будто во сне, не в силах вырваться из кошмара, где в сознание беспомощного спящего вторгается череда ужасных ирреальностей, одна за другой. Там, где раньше росли деревья, теперь ютились люди, так что сам парк казался больше и ниже, словно гигантский участок прерии. А толпы людей придавали этому месту вид, как на фотографиях цвета сепии с изображением «гувервилля»[234] или какой-нибудь разрушенной землетрясением фавелы.
Она бродила ошарашенная и осматривала все вокруг. Люди толпились не только в самом парке, но и на ближайших улицах. Многочисленные тропы, по которым она любила прогуливаться, исчезли без следа. Гигантские корни с землей высились у зияющих дыр, где раньше были деревья, — обращенные на юг, точно подсолнухи. Сломанные ветви обнажали внутреннюю плоть деревьев, светлую и шероховатую, а сами они будто состояли из чего-то другого. Время от времени она останавливалась и усаживалась на землю, ощущая переизбыток чувств, будто актриса, игравшая особенно экспрессивную роль. Но нужно было идти дальше, пусть даже ноги ее не слушались — у нее, что называется, подгибались колени. Удивительно, как эти старые выражения черпали истоки в реальных физических реакциях, знакомых всем и каждому. Несколько раз у нее проступали слезы, а в окружающей толпе мелькали такие же заплаканные лица, причем нередко плачущие, казалось, не осознавали, что слезы текут у них по щекам. О город мой, мой город, когда увижу тебя вновь? Большинству поваленных деревьев были десятки лет, а некоторым и сотни. Требовалось много лет или даже десятилетий, прежде чем парк будет хоть сколько-нибудь похож на тот, каким был раньше.
И еще люди. Они уже разбились на группы и сидели кружками, в основном человек по двадцать, но были также квинтеты, парочки и отшельники. Семьи, компании друзей, жители из одного и того же разрушенного здания. Тысячи людей, сидящих на земле, бетонных лавках, ящиках или старых камнях, выступающих из земли, словно кости самого острова, предлагающие отдых своим обитателям. В памяти Шарлотт всплыли полузабытые строки Уитмена — что-то о потоке лиц через Бруклинский мост и муки солдат в Гражданскую войну. Единение американцев перед лицом беды.
Она постучала по браслету так, будто хотела его разбить, и позвонила мэру. Та сразу ответила:
— Что?
— Ты где?
— В мэрии.
— И чем занимаешься в связи со всем этим?
Краткая пауза, призванная выразить изумление.
— Работаю! А ты чего от меня хочешь?
— Хочу, чтобы ты открыла высотки в аптауне.
— В каком смысле?
— Сама знаешь в каком. Там более половина квартир пустует, потому что принадлежат богатеям не из города. Объяви чрезвычайную ситуацию и открой в этих помещениях центры для беженцев. Ты можешь их отчуждать.
— Я уже объявила чрезвычайную ситуацию, и президент тоже. Она уже почти здесь. А что до отчуждения — этого я сделать не могу.
— Можешь. Объяви ЧС, привилегию власти, что угодно…
— Это все нереально. Вернись к реальности, Шарлотт.
— …Военное положение! Или хотя бы свяжись с каждым этим владельцем и попроси разрешить воспользоваться их жильем. Скажи им, что это очень нужно, их жилье, их согласие. Уговори. Уговори людей, сколько сможешь.
Тишина на том конце, а потом наконец голос мэра:
— Этих квартир все равно не хватит всем, кому нужна помощь. Кроме того, это вызовет еще больший отток капитала. Мы потеряем еще больше людей, чем уже потеряли.
— Ну и пусть проваливают! Брось ты, Галина. Покажи характер. Сейчас твое время. Ты нужна своему городу, ты должна через это пройти. Сейчас или никогда.
— Я подумаю. Я занята, Шарлотт, мне нужно идти. Спасибо за заботу. — И связь прервалась.
— Черт возьми! — закричала Шарлотт себе в запястье. — Чтоб тебя, позорная трусиха!
Люди пялились на нее. Она сверкнула на них взглядом.
— Мэр этого города — жалкая марионетка, — заявила она им.
Они пожали плечами. Мэр их не интересовал.
Шарлотт стиснула зубы. Эти люди были, конечно, правы. Когда доходит до дела, от политиков никакого толку. Лучшее, на что можно рассчитывать, — это армия, национальная гвардия, государственные ведомства. Аварийные службы, реаниматологи и медсестры. Полиция и пожарные. Вот кто мог помочь, вот на кого стоило возлагать надежды. Они, но только не политики.
Она вспомнила то, о чем когда-то слышала: после урагана «Катрина» лагеря для заключенных в Новом Орлеане строили быстрее, чем больницы. Ожидали протестов и сажали небелокожих в тюрьму заблаговременно. Но это было в XX[235] веке, в темные времена, в век шагавшего по планете фашизма. С тех пор люди лучше приспособились к наводнениям, так ведь?
Глядя на толпу в разоренном парке, закрадывались сомнения. Люди собирались в группы. Кое-как организовывались. Делали все, что могли в своих обстоятельствах.
Но после каждого из кризисов прошедшего столетия, мрачно подумала Шарлотт, а может, и не только прошедшего, капитал затягивал петлю на шее рабочей силы. Проще некуда: кризисный капитализм при каждой возможности давил шеи ботинком все сильнее. И затягивал петлю. Это было доказано — изученный феномен. Любой, кто заглядывал в историю, не мог этого отрицать. Вот такая схема. И в борьбе с этой затягивающейся петлей так и не удавалось найти опоры, чтобы от нее спастись. В этом отношении она напоминала китайскую ловушку для пальцев: попробуй сопротивляться и получишь жесткий ответ. Вместо больниц — тюремные лагеря.
Наконец, Шарлотт оставила свои размышления и снова принялась бродить по парку, останавливаясь, чтобы поговорить с теми, кто ютился вокруг дымящихся костров, которые разжигали больше для приготовления еды, чем для тепла, либо просто от нечего делать. Она поочередно подходила к группам и говорила, что работает в Союзе домовладельцев и что в аптауне должны открыть убежища. Так она повторяла снова и снова.
Спустя некоторое время, изнуренная и расстроенная, она прошагала на юг, к межприливью, и, дойдя до причала, встала в очередь на водное такси, чтобы уехать домой, в Мет. Ждать пришлось долго: очередь оказалась длинной, и она успела проголодаться. Вместе с другими ожидающими села на причал. Все вокруг были настоящими ньюйоркцами и не стремились заговаривать с незнакомцами, чему она была только рада.
В какой-то момент она снова постучала по браслету и вызвонила Рамону:
— Привет, Рамона, это Шарлотт. Слушай, как думаешь, твоей группе еще интересно выдвинуть меня от Двенадцатого округа?
Рамона рассмеялась:
— Конечно, интересно. Только ты знаешь, что Эстабан сейчас очень активно поддерживает своего кандидата?
— К черту Эстабан. Я против нее и иду.
— Ну, это мы точно можем тебе предложить.
— Хорошо. Я приду на следующее заседание, и мы все обсудим. Скажи своим, что я этого хочу.
— Это здорово. Она тебя совсем выбесила, да?
— Я только что из Центрального парка.
— Понятно.
— Я посоветовала ей пустить беженцев в аптаун.
— Понятно. Но как бы не так.
— Ага. Но здесь я смогу побороться.
— Вот и я так думаю! В общем, приходи и поговорим подробнее.
К тому времени как Шарлотт вернулась в Мет, она едва могла стоять на ногах. Доковыляв до столовой, она вдруг поняла, что в свою комнату ей придется подниматься пешком по лестнице. Это было немыслимо. Сорок этажей вверх — просто здорово!
Она рухнула на один из стульев и осмотрелась. Вокруг ее сограждане. Жители маленького города-государства, маленькой коммуны. Хорошо хоть собственное правительство не стало их бомбить. Во всяком случае пока. Парижская коммуна протянула семьдесят один день. Затем последовали годы репрессий, пока все коммунары не были убиты или посажены в тюрьму. Нельзя иметь правительство, которое состояло, действовало в интересах и управлялось народом. Ну уж нет. Вместо этого — всех убить.
Когда российская революция 1917 года продержалась семьдесят два дня, Ленин вышел на улицу и станцевал. Они продержались дольше Коммуны, возвестил он. В итоге они продержались семьдесят два года.
В столовую вошел Франклин Гэрр и направился к еде.
— Эй, Фрэнки! — воскликнула Шарлотт. — Тебя-то я и хотела увидеть.
Он будто бы удивился:
— Как дела, старушка? Выглядишь совсем уставшей.
— И чувствую себя так же. Можешь налить мне бокал вина?
— Еще бы. Я и сам как раз собирался выпить.
— Сейчас всем не мешало бы.
— Это точно. Слышала, что мальчики нашлись?
— Это же я тебе позвонила, забыл? Единственная хорошая новость за день.
— Ах да, прости. Новость да, хорошая. Я-то думал, мелкие говнюки наконец себя загубили.
— Думаю, они особо и не заметили, что что-то случилось. Что им этот ураган?
— Да нет, заметили. Чуть не стали пожирать ондатр.
— Да ну?
— У них было мексиканское противостояние со сворой ондатр.
— У ондатр, кажется, не бывает свор.
— Да, наверное, не бывает. Со стадом, со стаей…
— Стаи у ворон.
— Точно. А как тогда с табуном? С роем?
— Со скопищем ондатр.
— Отлично.
— Это как люди в Центральном парке. Скопище беженцев. Давай неси уже вино.
Он кивнул, отошел, а вернувшись, сел на пол рядом с ее стулом. Они выпили за мальчиков и осушили по бокалу ужасного флэтайронского пино-нуара.
— Так, слушай, — сказала Шарлотт. — Я бы хотела уже запустить тот обвал, о котором ты говорил. Как думаешь, ураган сможет подействовать так, чтоб пузырь лопнул?
Он воодушевленно взмахнул рукой:
— Я думал об этом. Дело в том, что это мировой рынок, и многим не хочется, чтобы он лопался, потому что они его не зашортили. Поэтому будут сдерживать возможные потрясения. Так что я не очень уверен. Не думаю, что этого окажется достаточно. Местный индекс, конечно, изменится. Но чтобы мировой пузырь лопнул — нет.
— Да, но ты же хотел его схлопнуть? Устроить забастовку домовладельцев, как ты рассказывал? Разве сейчас не подходящее время?
— Не знаю. Не думаю, что основа, благодаря которой все сработало бы, уже заложена. Хотя сам я, должен сказать, свою часть выполнил.
— Что ты имеешь в виду?
— Я монетизировал золото ребят. Владе переплавил его, а я продал по частям в разные скрытые пулы. И насколько мне кажется, его все выкупило индийское правительство. Они — последние золотые жуки, очень его любят. Наверное, это как-то связано с культурными особенностями, потому что они все без ума от своих побрякушек.
— Франколино, уволь меня от своих ужасных культурологических теорий. Что ты сделал с деньгами?
— Чуть приумножил и скупил пут-опционы на ИМС.
— Это как?
— Зашортил ИМС и залонговал Кейса — Шиллера, и теперь ураган показал, что я все сделал правильно. Теперь можно их продать и сорвать куш для ребят.
— Это здорово, но я хочу, чтоб пузырь лопнул! Хочу разрушить систему!
Он с сомнением покачал головой:
— Серьезно? Ты уверена, что готова?
— Готова, насколько это возможно. И сейчас хороший момент для забастовки. Люди в бешенстве. Если мы не сделаем этого сейчас, нам просто затянут петлю на шее. Поставят в условия жесткой экономии, чтобы оплатить восстановление города. Бедные станут беднее, богатые переедут куда-нибудь в другое место.
Он вздохнул:
— То есть ты хочешь сказать, что намерена сменить тренд, который длится уже десять тысяч лет.
— Что ты имеешь в виду?
— Что богатые богатеют, а бедные беднеют. Это одно из первых изречений в сборнике Бартлетта[236]. Первый стих в Книге Бытия.
— Да. Все верно. Давай его сменим.
Он всерьез задумался, а она, увидев его лицо при этом, не смогла сдержать улыбки: глаза скошены, губы сомкнуты, между бровями вертикальная складка. Он напомнил ей Ларри, но был смешнее.
— Спред в индексах — это признак того, что рынки немного перепуганы, — произнес он. — И они все уже упали, значит, сейчас не лучшее время, чтобы хорошо на этом заработать. С другой стороны, ситуация очень шаткая.
— Значит, может получиться.
— Не знаю. То есть вообще я, конечно, думаю, получиться может в любой момент, если к платежному дефолту присоединится достаточно людей.
— Давай называть это забастовкой.
Он пожал плечами:
— Да хоть Святым годом!
Она рассмеялась и сделала добрый глоток вина.
— Поверить не могу, что ты можешь меня рассмешить после такого-то денька, — призналась она.
— Это все дешевое пойло, — заметил он.
— Точно. Так что, думаешь, сработает?
— Да не знаю, вот и все. Мне кажется, если это произойдет сейчас, то люди могут запутаться. Если они объявят дефолт, то могут потерять все страховки, которые были им положены после бури. Поэтому насчет подходящего времени не уверен. Понимаешь, ты хочешь сразу после стихийного бедствия устроить всей финансовой системе сердечный приступ. Не знаю, это слегка нелогично. Я имею в виду, кто оплатит страховку за восстановление?
— Правительство, наверное. Обычно они платят. Но давай об этом будем думать потом.
Он посмотрел на нее с подчеркнутым изумлением. Будто она была каким-то чудом.
— Ну тогда ладно! Рискнем! Ты подготовила своего Федэкса?
— Федэкса?
— Ну своего бывшего, который управляет Федрезервом. Как по мне, ты просто должна была прозвать его Федэксом, да?
— Да, мне нравится. — Она кивнула. — Я зарядила его как могла.
— А твой Союз домовладельцев?
— Он достаточно большой, чтобы мы могли использовать его как авангард для массовых действий. А те, кто пожелает получить какую-либо защиту, могут вступить к нам, как только объявят дефолт.
— Такую защиту многие пожелают. Если куда-то вступать, то это уже выражение политической позиции.
— Нам нужно всего пятнадцать процентов населения, верно?
— Это в теории. Но чем больше, тем лучше.
— Хорошо, может, и будет больше.
Он призадумался, все еще ошеломленно глядя на нее.
— Ладно, мы уже прилично зашортили. Если ты это сделаешь и все получится, то максимальную прибыль мы не получим, но все равно заработаем немало.
— А если не получится?
— Думаю, вероятнее, что получится даже в большей степени, чем надо.
— О чем это ты?
— Что может упасть вся система. А если это случится, то кто будет оплачивать мои свопы?
— Ну до этого вряд ли дойдет.
— Узнаем.
Шарлотт глянула на него, пытаясь понять, серьезно ли он это говорит. Кто знает? Он любил рисковать. Вот и здесь был риск, крупный риск, политический. Так что он был по большей части этим доволен. Его озабоченность была искусственной, по крайней мере ей так казалось. Суть хеджирования заключалась в том, чтобы делать ставки на волатильность. А значит, ему нравилось.
— Правительство будет их спасать, — сказала она. — Спекулянты слишком велики, чтобы обанкротиться, и слишком связаны между собой. Поэтому людей, которые сегодня ночуют в парке, поимеют, каким бы ни был расклад.
Он кивнул.
— То есть ты говоришь, что нам в любом случае заплатят.
— Либо не заплатят, несмотря ни на что. Если мы сами не изменим ситуацию.
Он вздохнул:
— Не знаю, почему я вообще взялся тебе помогать. Ты такая революционерка.
— Так вот что мы замышляем?
— Да! — Он пристально смотрел на нее. А через несколько мгновений его губы растянулись в ухмылке. Потом он вообще разразился смехом.
— Что? — с вызовом спросила она.
— Я просто только что понял, что это означает революцию. Это максимальная волатильность без хеджирования. Еще и с инсайдерской торговлей! Потому что, раз мне известно, что ты собираешься устроить людям дефолт, я могу скупить до задницы пут-опционов, пока ИМС не рухнул! А это абсолютно противозаконно! Вот теперь я понимаю, почему революция незаконна.
— Не думаю, что это самое незаконное, что в ней есть, — заметила Шарлотт.
— Да шучу я.
— В общем, действуем, а потом посмотрим, что будет.
— Ну, я все еще считаю, что тебе стоит подождать и подготовиться лучше. Возможно, пока вся шумиха с бурей не утихнет, тогда не будет сумбура с невыплатами. Я имею в виду, если ты хочешь, чтобы это выглядело так, будто люди сами сделали такой выбор, чтобы было понятно, что это их осознанная забастовка.
— Хм-м, — проговорила Шарлотт. — А это верно.
— Тебе же нужно больше времени на подготовку, правильно? Так что пока, может быть, стоит просто наслаждаться мыслью о грядущем. — Он поднял свой бокал, уже почти пустой, она подняла свой, и они снова чокнулись. — За революцию!
— За революцию.
И оба осушили бокалы.
Он снова ухмыльнулся:
— В рамках этой подготовки было бы здорово, если бы ты приняла этот план и баллотировалась в конгресс.
— Я уже.
— Да ну!
— Ага.
— Что ж, прекрасно. Черт, нам нужно еще вина, чтобы за это выпить. Наверное, здесь как по правилу «разбил — покупай». Сломала систему — сама будешь строить новую. А мы все на этом настоим.
— Черт побери, — выругалась Шарлотт. — Сходи принеси еще вина.
Она снова его рассмешила. Он смеялся.
А она, хоть и вымотанная до предела, все же радовалась, что могла заставить его смеяться. Его, этого пронырливого мальца.
Начиная с 1952 года служба безопасности «Мейсис»[237] каждый вечер, в час закрытия, выпускала в универмаге дюжину доберман-пинчеров, чтобы те обнаруживали воров. Об этой процедуре было широко известно, и собаки так никогда никого и не поймали.
Гнев служил в Нью-Йорке истинным духом времени. Его испытывали все.
Остров Манхэттен, со всех сторон окруженный глубокими реками, представляется почти идеальным местом для великой революции.
Джен изо дня в день работала сверх нормы. Она не помнила, приходилось ли ей когда-либо столько работать. Каждое мгновение, когда не спала, она отдавала работе. И все в полиции делали то же самое. Буря прошла, мировой интерес спал, Национальная гвардия прибыла на пару дней и уехала, люди в Центральном парке остались. Еда и санитария представляли все бо́льшие проблемы, как и еще две, почти столь же серьезные, — преступления с применением насилия и передозировки наркотиков. Иными словами, одни неблагоприятные факторы приводили к другим. Совершенно предсказуемо, и теперь это происходило на открытом поле Центрального парка, и все могли это видеть. И чувствовать на себе. Ситуация была нестабильная, но очевидных мер не просматривалось, и все видели и ощущали этот тупик, все переживали его из мгновения в мгновение, изо дня в день.
Затем ночью 7 июля 2142 года на лужайке перед Онассисом вспыхнул огромный костер, внезапно осветивший все собрание — буквально каждого, кто был в парке, — и все каким-то образом переросло в мятеж. Случилось это под полной луной, но истоков никто не видел, и бои просто распространились по парку. Полицейские на месте запросили подкрепления, чтобы вернуть контроль над толпой. Некоторые докладывали, что это похоже на стычку между бандами, но когда туда добралась Джен, прибыв на битком набитом патрульном судне, она не увидела ничего, что говорило бы о каком-то противостоянии двух сторон: это была просто драка, кучки людей носились по парку, кричали, устраивали пожары от веток из большого костра, разбрасывая их, дрались с другими группами. Джен показалось, что больше всего травм люди получали, когда падали и на них наступали ногами. Крики, как выяснилось, доносились в основном с земли, и, заметив это, Джен ощутила укол страха и позвонила в управление:
— Нужна медицинская помощь, и как можно скорее. Центральный парк, район Онассиса. И отсюда, похоже, толпа направляется на север.
— Мы знаем, — сказал шеф Куинн Тэллер, знакомый Джен. — Вверх по Бродвею, Амстердам и Сент-Николас-авеню.
— В аптаун? — спросила Джен.
— Похоже на то.
— Подкрепление будет?
— Губернатор приказал вернуться Национальной гвардии, но мы не знаем, скоро ли они прибудут. В прошлый раз добирались долго.
Джен глубоко вздохнула:
— Ты вызвал всех, кто не на дежурстве?
— Да, вызвал.
— А пожарных?
— Пока вроде они не нужны.
— Нужно вызвать сейчас же.
— Разве там есть пожары?
— Пожары будут. И может быть, из шлангов придется поливать и людей.
— Серьезно?
— Серьезно.
— Хорошо, я сообщу.
Джен отключилась. Прежде чем звонить, она остановилась, остальные полицейские теперь были где-то впереди. Она поспешила на север, их догонять, останавливаясь лишь чтобы разнять дерущихся, где это казалось возможным за счет только ее роста, формы и темноты, способствующей ее жесткому методу: сбивать нападающих с ног дубинкой, надевать на них пластиковые наручники и приказывать окружающим покинуть место происшествия. Держа в одной руке дубинку, второй она касалась пистолета в кобуре, готовая в случае необходимости открыть огонь. Пустила в дело всю свою внушительность и полицейские навыки. Люди перед ней обычно разбегались, а она продвигалась на север, стараясь не замечать драк, представлявшихся слишком серьезными, чтобы она могла их пресечь. Кто-то метнул в нее «коктейль Молотова», но она увернулась и побежала дальше. Требовалось подкрепление — в одиночку не справиться. Затем она увидела впереди группу из шестерых полицейских — не тех, с кем она прибыла, это были скорее патрульные, сбившиеся вместе ради своей безопасности.
— Ничего, если я буду с вами?
— Конечно, черт возьми! Что здесь творится?
— Мятеж, но не знаю, против чего. Я слышала, на поляне был костер.
— Да, но все же. У них в головах полыхает!
— Я слышала, там и дальше такое же дерьмо.
— Но это все, кто у нас есть.
— Вижу. Давайте двигать на север, постараемся держаться впереди толпы. Там должны быть еще наши.
— Думаете, мы сможем их там оцепить?
— Не уверена, но остров в этой части очень узкий, может получиться.
И дальше они бежали вместе. Оказавшись рядом с другими копами, Джен чувствовала облегчение. Они пробивались сквозь толпу, призывали к порядку, просили людей разойтись, возвращаться в свои дома или в лагеря, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. На юг. У одного патрульного из маленького взвода был мини-мегафон, и Джен стала говорить в него, тогда как остальные повключали фонарики, пытаясь ослепить тех, кто проявлял агрессию.
— Расходитесь по домам! — кричала она снова и снова. — Расходитесь по домам!
— Мы и так дома! — бросил ей кто-то в ответ.
В такую ночь было так легко получить пулю. Оставалось только надеяться, что им на пути не попадется кто-то с дурными намерениями. Копы держались начеку, как патруль на территории противника, а крики со всех сторон только подкрепляли необходимость в этом. Казалось, сам воздух пропитан злобой. Порой казалось, что полицию все ненавидели.
Выбравшись в парк Сент-Николас, они поспешили по тропе рядом с водой, у отметки максимального прилива, все еще раскуроченной после бури, но тут из темноты вылетела ветка и угодила в голову полицейскому, бежавшего справа от Джен. Шлем здорово облегчил удар, но парень упал, и его товарищам пришлось прижать его кожу к черепу и попытаться остановить кровотечение, обильное, как обычно и бывает при ранениях в голову. Кровь выглядела черной — ночью так всегда кажется. Как всегда, приходит шок, когда фонарик высвечивает кровь и становится видно, что на самом деле она красная. Парень был еще в сознании, из чего следовало, что порез оказался сильнее самого удара. Кровь следовало остановить, и Джен в темноте принялась оказывать первую помощь, в то время как остальные стали разгонять людей. Собравшись вокруг раненого, патрульные запросили помощь по радио. Они кричали в мегафон, призывая людей идти на юг, идти домой, идти прочь. Рев толпы хлынул на север, совершенно не внимая им. Пока не прибыл медэвакуатор, патрульные стояли на месте, собираясь продолжить свой путь в северном направлении. Теперь их было меньше, а потому они держались более настороженно.
Медэвакуатор прибыл с двумя полицейскими фургонами, в один из которых все и погрузились. В нем с несмолкающими сиренами они уехали в Морнингсайд-Хайтс. В задней части фургона было тише, чем снаружи, но все равно достаточно шумно, чтобы легко общаться.
Они вышли у первого сверхнебоскреба на 120-й. Там собралось много полицейских, и тот, кто ими руководил, пытался выстроить линии от реки до реки; свалка позади них была самой узкой частью острова.
Но недостаточно узкой: толпа, направлявшаяся на север, была огромной и разъяренной, и полиции приходилось справляться в одиночку, без Национальной гвардии, без пожарных, без армии. Не пропустить людей, которые так решительно нацелились на высотки, оказалось невозможно.
Полицейские расступились, образовав несколько групп, которые встали, будто турникеты в метро, пропуская людей, чтобы избежать кровопролития, которое наверняка закончилось бы не в их пользу. Никто никогда не видел ничего подобного, и никто, похоже, не отвечал за всю эту ситуацию. Протоколов действий в таких неконтролируемых ситуациях было немного — только «не погибай сам и не убивай никого, просто пытаясь остановить». Но это теперь считалось стандартным правилом для любого копа. И среди шума и хаоса становилось очевидно почему.
Электричество здесь, похоже, отключилось, и у Джен мелькнула мысль, не это ли послужило причиной мятежа. Свет давала только луна, что сообщало всему бледный и весьма странный вид, — Джен обратила внимание, что все тени стелились в одну и ту же сторону, отчего создавалось ощущение, будто весь остров дал крен. Группа полицейских, среди которых находилась Джен, пыталась придумать, что делать дальше, но было слишком шумно, чтобы разговаривать. Сейчас они представляли собой, по сути, комок в большом потоке, который уносило на север вместе со всеми. Они даже не пытались утихомирить людей вокруг себя — просто неслись по течению. Вокруг вытаращенные глаза, разинутые рты. Казалось, эти люди не были способны изъясняться ни на одном из языков. Шум стоял невероятный: рев, от которого становились дыбом волосы, перемежался воплями, но не он вводил людей в исступление — казалось, на шум никто не реагировал. Что-то ими двигало. Хорошо, что хотя бы полицейская форма не подвергала копов особенной опасности — дело было не в них, все они были частью общего движения, человеческого штормого прилива, притягиваемые неким захватным лучом.
Тогда Джен отчетливо увидела, как и, наверное, все остальные: все дело было в высотках. Кластер Клойстер был далеко на севере, но в Морнингсайд-Хайтс тоже находилось множество выдающихся сверхнебоскребов, и толпа теперь двигалась между ними, постепенно их окружая.
Импровизированный взвод, в котором состояла Джен, вместе с толпой вышел на большую площадь к югу от Амстердам-авеню и 133-й, откуда начинался первый квартал невозможно высоких башен, закрывающих серое лунное небо и похожих на космические лифты. Днем они были сливовыми, изумрудными, угольными, бронзовыми. Но сейчас подсветки, что обычно придавала им вид гигантских бутылок ликера, не было, и в лунном свете они окрасились фиолетово-черным бархатом — вероятно, благодаря своей фотовольтаической оболочке.
Достигнув дальней части площади, полицейские перегруппировались: теперь их стало больше, чем когда-либо. На этот раз создавалось впечатление, что устоять им под силу. Толпа хоть и буйствовала, но оружия у нее не было. Вероятно, копы могли взяться за руки и встретить натиск, надеясь, что это остановит толпу. И действительно, поперек площади уже выставляли фургоны, копам раздавали шлемы, щиты и бронежилеты, а также дубинки, баллончики со слезоточивым газом и защитные маски. Почти все копы имели ровно столько опыта, чтобы во все это облачиться, и, сделав это, они вышли и образовали линию. Переговаривались мало — и так очевидно, что от них требуется. Неприятные минуты. Это было совсем не то, чем обычно занимается полиция Нью-Йорка, — во всяком случае, никому из этих копов подобного делать не доводилось. Это было нечто нереальное — реальное осталось позади.
Джен едва успела надеть бронежилет и шлем, как услышала выстрелы. Она ощутила всплеск адреналина, и все, кто был вокруг, она видела это по лицам, тоже. Выстрелы донеслись откуда-то сзади, из самих башен или скорее с террас под ними. У подножия башен площадь состояла из ряда гигантских террас, напоминающих широкие низкие лестницы, в масштабе пропорциональные самим башням. На высочайшей из них были люди в полном снаряжении, но и с винтовками — судя по звуку, штурмовыми. Очереди звучали теперь стаккато, и за ними следовали крики. Нечеловеческий рев удвоился. Лунный свет придал картине темно-серую отчетливость: толпа напирала на полицию, но в то же время оттягивалась назад. Джен неистово закричала в свой браслет:
— Нужно больше подкрепления! Здесь частная охрана, и она открыла огонь по толпе!
— Что-что?
— Частная охрана башен стреляет сейчас по толпе, а мы застряли посередине! Нам нужна Нацгвардия здесь и сейчас. Где подкрепление?
Сейчас это был риторический вопрос. Нацгвардия находилась где-то, не здесь. Джен присоединилась к группе из примерно десятка офицеров, которые стали подниматься по широким ступеням на террасу, где расположилась охрана. Все вместе они поднимались точно навстречу винтовкам, но они были в форме, да и винтовки все еще были направлены поверх них, а то и вообще, казалось, куда-то в небо. Но некоторые до сих пор стреляли, заливая обзор взрывами оранжевого пламени, также виднелось несколько пересекающихся лазерных лучей, направленных к звездам. Предупреждающие выстрелы, судя по всему. Или же выстрелы по толпе на юге. Джен вынула пистолет из кобуры и почувствовала, как ее бросило в жар. Выставила щит, который выдали ей в фургоне, и медленно двинулась по ступеням вместе с офицерами, каждый из которых кричал: «Полиция! Полиция! Не стрелять! Не стрелять!» Начав со случайных выкриков, они быстро примкнули к самому громкому и образовали хор: «Полиция! Полиция! Полиция! Полиция!» Теперь это даже бодрило.
Они дошли до средней террасы. Дальше идти было некуда: охранники теперь просто нависали над ними со следующей террасы, все еще держа винтовки нацеленными выше, но некоторые нацеливали и на них тоже. Неприятная пауза. На многих щитах и бронежилетах светились красные точки — да, лазерные лучи. И также на некоторых шлемах и лбах. Офицеры остановились, но продолжали скандировать: «Полиция, полиция, полиция, полиция».
Никто не шевелился. Позади по-прежнему стоял неимоверный шум, но на ступенях было потише: уже никто не стрелял, только копы скандировали, и то уже не так громко. Довольно уже!
Джен поняла, что, наверное, является здесь старшим офицером, и раз никто другой к тому же этого не делал, выступила вперед, отведя пистолет в сторону.
— Полиция Нью-Йорка, — спокойно и уверенно объявила она. — Ваша стрельба зафиксирована, и вы не из полиции. Опустите винтовки сейчас же, не то окажетесь за решеткой. Кто здесь главный? Кто вы такие?
Сквозь ряд охранников к ней протиснулся мужчина, который показался Джен знакомым. Он тоже, похоже, ее узнал.
— Какого это хрена вы открыли огонь? — спросила его Джен.
— Мы охраняем частное владение. Раз уж вы этого, видно, не можете.
Джен выдержала паузу, а потом шагнула мужчине навстречу. Она смотрела точно на него и не собиралась останавливаться. Пистолет до сих пор держала дулом вниз, но он целился недалеко от его ступней. Охранники, стоявшие позади мужчины, начали перемещаться. Некоторые зашевелили винтовками, направляя их в сторону или поднимая вверх, но несколько красных точек по-прежнему светились на бронежилете Джен. Она чувствовала себя никчемной новогодней елкой, мишенью в тире. И никто не знал, что делать.
— Отступите в свои здания, — приказала мужчине Джен, грозно глядя на него. — Теперь мы контролируем здесь ситуацию. Вы все обязаны подчиняться приказам полиции, если хотите сохранить свою охранную лицензию.
Никто не тронулся с места.
— Вы сегодня первыми открыли огонь, — продолжила Джен. — Это уже плохо, но, когда вы не делаете, что я говорю, вы делаете только хуже. Это уже будет воспрепятствование полиции во время мятежа. И очень скоро перерастет в сопротивление аресту. Полиция Нью-Йорка не любит, когда в нее стреляют, и суд тоже. Порядок в этом городе охраняем мы. И никто другой. Так что зайдите внутрь. Прямо сейчас. Можете защищать свои здания оттуда, если до этого дойдет. А здесь общественное пространство.
— Эта площадь — частное владение, — сказал мужчина. — Наша работа — ее охранять.
— Это общественное пространство. Заходите внутрь. Вы теперь под арестом. Не усугубляйте ситуацию, иначе вашим нанимателям это не понравится. Вы и так уже принесли им миллионы долларов юридических расходов. И чем хуже поведете себя сейчас, тем хуже вам будет позже.
Мужчина замялся в нерешительности.
— Давайте внутрь, — сказала Джен. — Я зайду с вами, и мы узнаем, что такого случилось, что ко всему этому привело. Вы можете показать мне, что засняли ваши камеры, если там что-то есть. Идемте.
Она сделала еще шаг навстречу мужчине. Теперь они стояли совсем близко. Она в своих полицейских ботинках и в шлеме была шести футов пяти дюймов[238] ростом — от такого вида офицера полиции кровь стыла в жилах. Крупная темнокожая женщина-полицейский, страшная, свирепая и спокойная. В руке щит. Готовая сбить с ног, если придется. Он видел, что она это могла. Еще один шаг вперед. И даже подойдя к нему вплотную, она бы не остановилась. Это она уже дала понять. Еще чуть-чуть, и он окажется в пределах ее досягаемости. Она раздумывала о движении из водного сумо — быстрый толчок щитом, который усадит его на задницу. Она смотрела ему прямо в глаза. Тут она подумала, что, наверное, вся запятнана кровью раненого патрульного. Как самый страшный кошмар белого мужчины-преступника, а может, как добрая героиня-защитница из сновидений — или и то и другое. Теперь она пыталась ввести его в состояние гипноза, усыпить его сознание. Задавить своей властью. Как чертова жрица в безумии под луной. Он же хотел найти выход из этой ситуации. Выдержать такое невозможно.
Мужчина обернулся к подчиненным.
— Все внутрь, — произнес он.
Очутившись внутри, Джен не отступала от мужчины ни на шаг и попросила его посидеть с ней в холле. Вся измотанная, она еще и попросила воды. Кто-то принес пластиковую бутылку, и она с любопытством уставилась на нее. Диваны в холле были стальными и без спинок. Сам холл просторный, роскошный — идеальный, чтобы поболтать за напитками. И было приятно наконец присесть. Руки у нее в самом деле оказались все в крови. Для того, что она сейчас собиралась делать, вид просто отличный.
— Благодарю за сотрудничество, — сказала она мужчине и указала на ближайший диван: — Присядьте и расскажите мне, что случилось.
Мужчина остался стоять. Шесть футов два дюйма[239], грузный, квадратная голова, маленькие губы, черные волосы. Угрюмый и обеспокоенный. Джен внезапно вспомнила, где его видела.
— Вы были в Челси на прошлой неделе, — сказала она ему. — На лодке, работали на Ассоциацию домов Челси или какую-то подобную ерунду.
Теперь он выглядел еще более встревоженным. Казалось, он едва помнил ее после того случая, если помнил вообще, и лишь озадаченно смотрел на нее. И еще это выглядело так, будто он обдумывал свои варианты, — не как начальник охраны этой башни, но как человек, которого могли засудить и посадить в тюрьму. Который, вероятно, наделал ошибок, когда ему давали незаконные, невозможные приказы. Все потому, что его боссам было на него плевать. И сейчас он размышлял, как будет лучше для него самого. Он уже решил не противиться полиции перед камерами. И это было разумно. Сейчас перед ним маячило новое трудное решение, которое тоже должно было в итоге оказаться разумным. Но настала пора задавать вопросы:
— Ваши люди, когда стреляли, действовали по приказу?
— Да. Им было приказано стрелять в воздух, только предупредительные выстрелы.
— Этот приказ у вас зафиксирован?
— Да.
— Это ваш приказ?
После некоторого сомнения:
— Да. — Его ответы все это время записывались.
— К этому были предпосылки?
— Да.
— Какие? Камни?
— И выстрелы тоже, мы их слышали. Они должны записаться.
— Стреляли по вам?
— Мы так подумали. Увидели вспышки вокруг дул, направленных в нашу сторону.
— Наверное, неприятно было. Но вы стали стрелять поверх толпы.
— Да.
Джен кивнула:
— Это уже лучше. Так кто, говорите, вас нанял? Вас и ваших людей?
— АПН. «Активное подавление неподчинения».
— Видимо, недостаточно активное. А кто нанял АПН, знаете?
— Полагаем, кто-то из этих зданий.
— Потому что эти здания вам поручили охранять.
— Точно.
— Еще что-нибудь о том, кто здесь нанял АПН, известно?
— Нет.
Джен покачала головой. Она пристально посмотрела на мужчину, заглянула ему в глаза:
— Обычно что-то да известно. Люди имеют какое-то представление. И обычно не подставляются только из-за того, что какие-то говнюки им платят.
— Обычно.
— То есть вы хотите сказать, что понятия не имеете, на кого работаете.
— Я работаю на «Активное подавление неподчинения».
— И кто там ваш начальник? Этот человек сейчас здесь?
— Эрик Эшер. Но я не знаю, где он.
Джен фыркнула:
— Он сдаст вас со всеми потрохами, вы же это понимаете?
— У нас с ним договоренность.
— Прошу, избавьте меня от этого. — Джен поднялась с места и взглянула на мужчину сверху вниз. — Избавьте меня от вашего кодекса наемника, стреляющего в темноте по людям, когда у вас штурмовые винтовки, а у них палки, камни и бенгальские огни со Дня независимости. Вы вляпались в дерьмо. Но если расскажете, на кого работает Эшер, я замолвлю за вас слово, когда отправитесь под суд. Потому что именно это вас ждет.
Мужчина посмотрел на нее скорее сердито, чем испуганно.
Джен вздохнула:
— Должно быть, они вам здорово платят. Через несколько лет выйдете, и может, у вас еще будут какие-то деньги. Либо они могут вас кинуть, об этом не думали? И вообще, что, если время стоит дороже тех денег, не думали? Отбывать срок вам наверняка не понравится. Но это предстоит сделать. Стрельба по копам? Суд будет не в восторге. Это тяжкое преступление. Поэтому срок будет серьезный. Наказание строгое. Но! Этого можно избежать, разыграть свои карты прямо здесь. Я главный инспектор Нижнего Манхэттена, и я старший офицер на этом месте происшествия, поэтому ко мне прислушаются. И мне нужно знать, кто вас сюда сегодня поставил.
Замолчав, она принялась сверлить его взглядом. Жуть: верховенство закона в лице крупной темнокожей женщины. Жуть так жуть. А еще самое очевидное и естественное в мире явление. И неизбежное. Неумолимое. Бежать некуда — отовсюду экстрадируют. Она просто выжидала, ощущая, что, несмотря на глубокое изнеможение, запаса терпения ей хватит надолго.
Его угрюмость сменилась раздражительностью.
— Как я уже сказал, мы работаем на людей, владеющих этим зданием, — сказал он.
— И кто же это?
— Зданием управляет «Морнингсайд Риэлти».
— Но это просто компания-посредник. А кто владелец? Мэр? Гектор Рамирес? Генри Винсон?
Видеть удивление на лицах людей всегда приятно. Пять минут назад этот человек считал Джен просто местным копом. Сейчас в его голове проводились нужные связи и делались выводы. Может быть, он уже лучше помнил встречу с Джен на лодке в даунтауне.
Она охватывала весь город. Она знала, что он работает в Нижнем Манхэттене. Они оба осознают, что у обоих есть в этом городе дела и покрупнее. А значит, они могут пересечься вновь, и может быть, в суде.
Джен указала на диван и снова села. Мужчина уселся напротив.
— Не Винсон, — сказал он. — Его бывший партнер.
Теперь настал черед Джен удивляться:
— Вы имеете в виду Ларри Джекмана?
Мужчина кивнул, посмотрев ей прямо в глаза. Он больше не удивлялся. Он понимал, что вышел через Нарроус и его теперь уносило в океан. Джен могла понадобиться ему как псевдосоюзник, мало ли как сложится. Он приказал своим людям отступить, он ответил на ее вопросы. Его люди никого не убили — наверное. Да, здесь определенно было что сказать в его пользу. И это немаловажно. Она ободряюще кивнула, давая понять, что он в самом деле может выйти из всей этой ситуации, избежав последствий.
— Когда он начал работать в правительстве, — начал мужчина предельно осторожно, — то передал это здание и некоторые другие активы в слепой траст. С Эшером он теперь общается только через третьих лиц. Но мы все это время были его охраной.
Джен уже начинала думать, что эта ночь могла и не обернуться полной катастрофой, когда снаружи раздались выстрелы.
Все, кто был в холле, насторожились. Джен огляделась, увидела вооруженных людей, которые стояли рядом.
— Давайте в этом не будем участвовать, — твердо проговорила она. — Останемся здесь. Что бы там ни происходило, оно может разрешиться без нас.
— Серьезно? — переспросил мужчина.
— Серьезно. Вот что я вам скажу: защищайте здание. Изнутри.
— От кого защищать?
Джен пожала плечами:
— Неважно. — В этот момент у нее просигналил браслет, она посмотрела на него. — О, — сказала она, — а это Национальная гвардия.
Вот она, во всей своей огромности, — непропорциональность усилий. Слишком много энергии, слишком много денег. Вся сказочная мощь небоскребов, телефонов, прессы — все используется, чтобы создавать ветер и приковывать людей к их тяжелой судьбе.
Расширение неравенства доходов является определяющим вызовом нашего времени. Мы выявляем обратную зависимость между долей дохода, приходящейся на богатых (верхние 20 процентов), и экономическим ростом.
В июле 1930 года судья, назначенный по делу двадцати двух бродяг, арестованных за то, что спали в Центральном парке, дал каждому по два доллара и отправил обратно — спать в парк. Тогда по всему парку стояли лачуги, все с кроватями и стульями, при этом в семнадцати из них имелся дымоход.
Декалб-авеню была заполнена празднующими, которые окружали машины, не давая им ехать, будто при наводнении. На улицу пробрался крупный темнокожий полицейский, который храбро пытался разогнать всех, чтобы восстановить движение, когда кто-то внезапно бросился к нему и обнял. Толпа сгрудилась вокруг — и каждый пытался его обнять, в огромном любовном единении. Он стал смеяться.
На следующий день, 8 июля 2142 года, Амелия Блэк пролетела над долиной реки Гудзон, возвращаясь домой.
Для нее буря прошла относительно легко. Ее склонность попадать в происшествия, скорее врожденная, чем приобретенная, на счастье, не повлекла ничего серьезнее, чем отлет на дирижабле перед приходом урагана. Глупо, конечно, но она не придавала значения прогнозам, не осознавала их важности. Как только Владе ей позвонил, они с Франсом сделали все верно — еще и транслируя происходящее для своей аудитории, которая выросла в ту же минуту, когда стало известно, куда она загнала себя на этот раз. Амелия Непутевая снова взялась за свое, Амелия Ошибающаяся опять в беде, Амелия Ветроголовая даже не удосужилась проверить погоду, ха-ха, и так далее.
Но с того момента, как Владе предупредил ее об опасности, она направила «Искусственную миграцию» на полном ходу на север, и хотя максимальная скорость в штиль не превышала пятидесяти миль в час, сейчас, при растущем попутном ветре, дирижабль довольно скоро достиг городка Хадсон, штат Нью-Йорк, который Амелия про себя называла Гудзоном-на-Гудзоне. Там она сумела привязать воздушное судно к одной из мачт института Марины Абрамович[240], названного в честь одной из своих героинь. Когда дирижабль оказался привязан, его так интенсивно заколыхало, что это могло само по себе сойти за перформанс. Амелия поначалу решила остаться на время урагана в гондоле — привязавшись к креслу и скача как наездник в родео, как сама Марина в одном из ее опасных и поразительных перформансов. «Я оседлаю бурю!» — сказала она своим зрителям. Но, несмотря на дух основательницы, зависший над институтом, чтобы воодушевить Амелию на это предприятие, нынешние кураторы заведения, сославшись на прогноз, настояли на обратном. Добавив при этом, что рады остановке Амелии над их институтом, но не хотели бы, чтобы ее забило там до смерти на глазах у миллионов облачных зрителей. Марина на это пошла бы, признали они, но, учитывая стоимость страховки, не говоря уже о постановлениях советов директоров, инвесторов и о законах против подвергания опасности детей и умственно отсталых, ей, пожалуй, предпочтительнее было не идти на это самоубийство.
— Я не умственно отсталая, — возразила Амелия.
— Мы не уверены, что ткань твоего дирижабля выдержит ветер в 160 миль в час. Пожалуйста, не пренебрегай нашим гостеприимством, укройся у нас.
— Вообще-то дирижабль у меня прочный.
В итоге Амелия с некоторым трудом выбралась из гондолы, чуть было не оказалась раздавленной под ней, а потом наблюдала, как бурю пережидал Франс. Сама же она комментировала происходящее из стен института. По иронии судьбы, когда пришла буря, в институте все окна на северной стороне моментально высосало наружу, и всем, кто был внутри, пришлось с шумом и криками спрятаться в подвал, тогда как Франс и «Искусственная миграция» преодолели натиск лишь с некоторыми деформациями, будучи привязанными восьмью прочными канатами к восьми креплениям, а также к не менее надежной мачте. К тому же Франс выполнял синхронизированные контртолчки, противодействуя трепетаниям «Искусственной миграции». Тем не менее дирижабль многократно ударялся о землю, но каждый раз тут же отталкивался и вытягивался на привязи, но оба эти движения непрерывно смягчались микрозапусками двигателей, которые с изяществом выполнял Франс. Поэтому Амелии было бы безопаснее в гондоле, чем в каком угодно здании. Комментируя убедительное изображение «Искусственной миграции», мерцающей, будто перевоплощающейся под ударами непогоды, Амелия указала на очередное достоинство дирижабля, а также на преимущество принципа гибкости и приспособляемости, решительно превосходящего принцип жесткости и несгибаемости.
— Вот бы порывы ветра окрашивались в разные цвета, чтобы вы их видели, — пустилась она в фантастические рассуждения. — Интересно, можно ли выпустить цветные сигнальные ракеты или создать что-то вроде тумана с подветренной стороны? Было бы здорово увидеть ветер.
Она сочла, что это хорошая идея, которую надо воплотить в какую-нибудь следующую бурю. «Ветер как алеаторное искусство» — звучит неплохо. Невидимая сущность разрывала мир с такой силой, что каким-то образом становилась видимой или по крайней мере, как показала резкая дефенестрация института, предельно ощутимой. Этот треск, этот рев, эти крики ужаса! Кадры получились что надо. Но в этом отношении буря вообще оказалась очень полезной.
Амелия и люди, приютившие ее, были не единственными, кому пришлось несладко, да и отделались они легче многих. Поэтому Амелия продолжала комментировать бурю, но особенно большой аудитории не собиралось — слишком высока была конкуренция. Зато ей хотя бы не грозило погибнуть, как и «Искусственной миграции» с Франсом. По крайней мере так казалось до тех пор, пока осколок разбитого окна не угодил в дирижабль, прорезав несколько баллонетов. После этого ветер проник внутрь судна. И начались танцы!
Франс был спущен на землю и там выбит, будто огромный ковер. Дирижаблю потребовался ремонт, прежде чем Амелия смогла вернуться в воздух. Его выполнила наземная команда ближайшего аэродрома, которая оказалась рада запустить облачную звезду обратно в воздух — и ненадолго засветиться в облаке в ее шоу. После этого Амелия, набрав высоту примерно в тысячу футов над землей, направилась обратно в город.
То, что она увидела по пути, ошеломило ее. Нижний участок долины реки Гудзон остался без листьев и выглядел так, будто сейчас середина зимы — только вот многие деревья были повалены на землю, а если и удержались, то протягивали к небу свои сломанные ветви. Это было много заметнее ущерба, причиненного зданиям, который сводился преимущественно к разбитым окнам и снесенным крышам. На ремонт домов теперь требовался не один месяц, но с деревьями хуже — они будут расти несколько лет. И еще животные, которые жили в лесу, — они пострадали не меньше.
— Ого, — проговорила Амелия своим зрителям. — Как плохо. — Ее комментарии в этот день не отличались особым красноречием. А чуть позже, совсем смятенная, она предоставила Франсу объявлять, над чем они пролетают, а сама уже не говорила ничего.
Приблизившись к городу, она увидела кластер Клойстер — он возникал над горизонтом задолго до того, как там стало различаться что-либо еще. Роща из шипов, пронзающих небо.
— Что ж, хоть башни устояли.
Она направилась к городу вдоль фьорда, а когда поравнялась с высотками в аптауне, немного замедлилась, так, что вместе с небоскребами Хобокена они особенно эффектно нависли над крейсирующим дирижаблем с обеих сторон. Гудзон в эти минуты напоминал затопленный пол в комнате, лишенной крыши. Ощущение создавалось жутковатое.
Наконец, она повернула в сторону города, чтобы посмотреть на Центральный парк. И, как все, пришла в шок от постигшей его разрухи. Теперь там разбили палаточный городок, размеченный сотнями поваленных деревьев, и дыры рядом с их корнями придавали парку вид кладбища, где все мертвые выбрались из могил и сбежали, оставив за собой только разрытые могилы. Повсюду люди, будто муравьи. Они ютились здесь, скорее следуя инстинкту держаться вместе, как показалось Амелии. Затем она увидела, что на площадях Морнингсайд-Хайтс, вокруг черных отметин потухших костров, тоже собирались люди. Некоторые стояли, выстроившись в ряды, — достаточно организованно, чтобы предположить, что это военные. Армия на улицах города. Что это значило, она не знала. Весь город был погружен в хаос.
— Это так грустно, — проговорила она. — Понадобятся годы, чтобы все это восстановить.
По радиосвязи пришло автоматическое сообщение — попросили держаться вне воздушного пространства города. Она наказала Франсу немного набрать высоту и обогнуть Манхэттен вдоль берега. С запада на город надвинулась группа пухлых летних облаков, и благодаря их чередованию с проникающим солнечным светом долгий хребет Манхэттена напоминал пегого дракона, который, убитый, упал на брюхо в бухте. Амелия позвонила домой, сказать Владе, что сделает еще круг-другой и вернется. Он, было слышно, сидел в столовой с остальными. Она со всеми поздоровалась.
— Похоже, в аптауне сверхнебоскребы не слишком пострадали, — сообщила она. — Вы об этом знаете?
— Мы слышали, там все хорошо, — ответила Шарлотт.
— Прошлой ночью туда устремились люди, — добавил Владе. — Пытались прорваться и найти укрытие, но их не пустили.
— А разве нельзя использовать их как временные убежища? Там, наверное, разместились бы все, кто сейчас сидит в Центральном парке.
— Вот и я так подумала, — согласилась Шарлотт. — Но мэр считает иначе.
— Вот черт!
— Вот и я так подумала.
— Привет, Амелия! — донесся голос Роберто.
— Роберто! Стефан, ты тоже там?
— Я здесь.
— Как я рада слышать вас! Чем занимались в бурю?
— Нас чуть не сожрали ондатры, — выпалил Роберто.
— Ну нет! Я люблю ондатр!
— Но мы их от этого отговорили, — продолжил Стефан. — Теперь они нам тоже нравятся.
— Может, их получится поизучать. Они скоро будут делать ремонт, прямо как мы. Я видела, прилив был очень сильный.
— Двадцать два фута! — воскликнули мальчики.
— Много зданий упало. А как у нашего были дела? — спросила Амелия.
— Хорошо, — сказал Владе. — Сады сдуло, но окна выдержали. Оно у нас старое, но крепкое.
— Сады сдуло? Что же мы будем есть?
— Рыбу, — ответил Владе. — Моллюсков. Устриц. Все такое. Какое-то время, может, будем пользоваться социальной помощью.
— Нехорошо.
— Все будут.
— Но не те, кто живет в сверхнебоскребах, — заметила Шарлотт.
— Мне это не нравится, — сказала Амелия.
Она сказала им, что даст знать, когда будет подлетать к зданию, и отключила связь. Затем устремилась обратно на север над Ист-Ривером, глядя на разруху в мелководье Гарлема, Куинса и Бронкса, а после на громадные башни кластера Клойстер, сверкающие и переливающиеся разными цветами на солнце. Ее дирижабль поднялся до 2500 футов, но самые высокие из башен все равно нависали сверху.
Амелия вспомнила историю мальчиков про ондатр. Подумала о том, сколько зверей погибло при таком сильном приливе. Она даже видела груды их тел, собранные, будто дрова для костра, на просторном лугу к северу от парка.
Когда она поняла, что это была за куча, что-то в ней переменилось, будто ключ повернулся в замке, и она с тяжестью села на кресло у себя на мостике. Невидящим взглядом уставилась на город и долго так просидела, не замечая времени, а потом постучала по клавишам, чтобы вернуться в эфир, и обратилась к своим зрителям со всего мира:
— Так, народ, сейчас вы видите, что эти сверхнебоскребы перенесли бурю без проблем. Что плохо — это то, что они сейчас по большей части пусты. Я имею в виду, что они жилые по назначению, но они слишком дорогие, чтобы обычные люди могли позволить себе там жить. Они как огромные склады для хранения денег. Как если бы они все были доверху набиты пачками долларов. Квартирами в этих башнях владеют самые богатые люди из разных концов мира. Для них это инвестиции или, может быть, возможность списать налоги. Диверсифицировать в недвижимость — так они говорят. А заодно просто иметь жилье на случай, если понадобится как-нибудь посетить Нью-Йорк. Место, в котором они могут бывать, скажем, неделю или две каждый год. В зависимости от того, что им нравится. Обычно у этих людей бывает около десятка таких мест по всему миру. Так они везде распространяют свои владения. И эти башни для них — просто активы. Как деньги. Как здоровенные золотые слитки. Все что угодно, кроме жилья.
Произнеся это, Амелия повернула «Искусственную миграцию» и направилась на юг.
— А сейчас под нами Центральный парк. Теперь это лагерь для беженцев, вы и сами видите. Таким он, скорее всего, будет еще несколько недель или месяцев. А может, и целый год. Люди будут ночевать в парке. Тут уже стоит куча палаток, видите?
Она посмотрела в камеру у себя на мостике.
— А знаете что? Богатые меня бесят. Просто бесят, и все. Бесит, что они управляют всей планетой на свой лад. И разрушают ее! Поэтому я думаю, что нам стоит ее вернуть, самим о ней позаботиться. И в том числе позаботиться друг о друге. Перестать питаться объедками. Помните Союз домовладельцев, о котором я вам рассказывала? Мне кажется, настало время всем вступить в этот Союз и начать забастовку. Всеобщую забастовку. Я думаю, да, это должна быть всеобщая забастовка. Сейчас. Сегодня.
В этот момент загорелось уведомление о вызове — Николь хотела с ней поговорить. И друзья в Мете тоже. Она решила, что лучше ответить друзьям, да и уже не знала, о чем говорить дальше.
Поставила свой облачный канал на паузу и ответила на звонок из Мета. Шарлотт, Франклин и Владе поздоровались одновременно, явно довольные тем, что она ответила. Они казались удивленными и, может быть, слегка встревоженными ее речью.
Она всех их перебила:
— Слушайте, ребята, я начинаю действовать. Вы можете мне помочь или можете предоставить делать все самой, но назад я уже не сдам. Потому что время пришло. Вы меня понимаете? Время пришло. — Ее стали захватывать эмоции, и Амелия остановилась, чтобы собраться с духом. — Я смотрю на все это сверху и могу вам точно скзаать: время пришло. Так что лучше вам мне помочь!
— Мы поможем, — громко заявил Франклин, перебивая остальные голоса. — Надень наушник и продолжай делать, что начала.
— Класс! — обрадовалась Амелия.
— Серьезно? — переспросила Шарлотт.
— А почему нет? — ответил Франклин. — Может, она и права. Тем более она уже это сделала. Так что, Амелия, просто говори, что считаешь нужным, а если станет тяжело, сделай паузу и слушай наушник, а мы тебе подскажем.
— Хорошо, — согласилась Амелия. Она вставила наушник и стала слушать друзей — те, словно маленькие мышки, уже спорили между собой у нее в левом ухе. Она снова включила свой канал и заговорила в облако:
— Под забастовкой домовладельцев я подразумеваю, что вы должны прекратить оплачивать вашу аренду или ипотеку… А также, возможно, студенческие ссуды и страховые платежи. Все долги, которые вы взяли, только чтобы обезопасить себя и свою семью. Для всех жизненных потребностей. Союз объявляет их неприемлемыми, потому что нас этим будто шантажируют, и мы требуем пересмотра долгов… Поэтому мы перестаем их выплачивать и давайте назовем это Святым годом!.. Так ведь оно называлось в старину. И когда мы начнем этот Святой год, мы не будем платить ничего, пока наш долг не реструктуризируют таким образом, что бо́льшая его часть будет списана.
Вы можете посчитать, что неуплата ипотеки принесет вам проблемы, и это так — если не платите только вы. Но когда так поступят все, это уже будет действительно забастовка. Гражданское неповиновение. Революция. Поэтому нужно, чтобы к нам присоединились все — это не так трудно. Просто перестаньте оплачивать свои счета!
И тогда эти недостающие платежи обрушат банки. Они берут наши деньги и используют их как залог, чтобы занять еще больше, чтобы финансировать эти свои игры, и все тянется дальше и дальше. Одни кредиты, а на них другие кредиты. Перелевереджирование. Мне всегда было непонятно, что это за слово. Оно вообще какое-то странное, это слово, но неважно. Суть в том, что, когда мы перестанем финансировать их причуды, они очень быстро это почувствуют.
И станут просить правительство, чтобы оно их спасло. За наш счет. Ведь правительство — это мы. В теории, конечно, но в целом да. Мы. Значит, нам и решать, как с ними поступить. Мы должны будем сказать нашему правительству, что делать. Если правительство попытается поддержать банки вместо нас, то мы выберем другое правительство. Мы же делаем вид, будто демократия реальна, а это как раз сделает ее реальной. Мы выберем правительство, которое будет состоять из народа, действовать в интересах народа и управляться народом. Ведь так должно было быть с самого начала. Так учили в школах. И это правильно. Главное — воплотить это в жизнь. Пусть даже этого, возможно, никогда не было, но сейчас пришла пора. Время пришло, народ!
Амелия сделала глубокий вдох и прислушалась к голосам, которые лихорадочно переговаривались у нее в ухе: Шарлотт и Франклин бросали фразы в быстром контрапункте, едва успевая в реальном времени спорить по поводу того, что следует сказать Амелии. Она же просто повторяла то, что ей из этого нравилось и что успевала выхватить из их диалога. Получалась смешение двух мнений, но что с того?
— Знаю, все это может звучать несколько радикально. Казаться какой-то крайностью. Но нам ведь нужно что-то делать, верно? Либо ничего не изменится. Они просто продолжат все ломать. Но забастовка домовладельцев может стать такой революцией, которую они не подавят, просто расстреляв толпу на площади. Это будет уже фискальное неподчинение. Оно использует силу денег против других денег. Да, это, на мой взгляд, очень хитрая штука. Наверное, вы думаете, раз она такая хитрая, но это, скорее всего, не моя идея, и да, это правда. Я пилот дирижабля, который ведет шоу о животных в облаке. Вот кто я! Так что да. Просто Амелия Блэк. Но я видела, какой был нанесен ущерб. Я все время на это смотрю. Я спасаю от этого животных. И я смотрю на это сейчас. В парке сейчас лежит куча мертвых зверят… И я пообщалась с друзьями, которые придумали этот план. И мне кажется, он хорош. Не просто глупая Амелия, которая выкидывает очередную штуку… то есть я имею в виду, погодите секундочку…
…Потому что здесь демократия противопоставляется капитализму. Мы, народ, должны сплотиться вместе и тогда победим. Это достижимо только при массовом участии… Тут один за всех и все за одного. Если нас окажется достаточно, они не смогут посадить нас в тюрьмы. Так мы их пересилим. На их стороне оружие, на нашей — цифры.
…Поэтому расскажите всем, кого знаете, распространяйте это шоу и это сообщение, пересылайте, делитесь и так далее… А все, кто прекратит платить неприемлемые платежи и расскажет об этом нам, сразу будет считаться полноправным членом Союза домовладельцев. Союз рад принять всех, так что вперед! Высылайте информацию о себе, членство теперь объявляется бесплатным, о членских взносах вас могут попросить позднее. Ваш кредитный рейтинг тоже будет исправлен позднее. Пока же Союз все покроет. Чем нас будет больше, тем лучше. В этом случае, что называется, чем больше, тем веселее. Знаете, я заметила, что когда что-то действительно стоит того, то всегда — чем больше, тем веселее.
…Хотя, может, не всегда. Но я надеюсь, что у нас наберется поистине большой Союз домовладельцев, или кооператив, или как там вы его назовете. Раньше мы называли это правительством и, может, назовем так снова, как только должности в нем займут люди, которые реально будут за народ, а не за банки… Так что да. Чем больше вас к нам присоединится, тем более высоки будут наши шансы! Обсудите все это со своими родными и близкими. Давайте попробуем и посмотрим, что тогда произойдет! А если не сработает — ну, знаете, и пусть. Мы сможем поговорить об этом в тюрьме. Если нас будет достаточно, то, может быть, весь этот остров станет нашей тюрьмой. Значит, ничего особо не изменится, верно?
…Ой, друзья говорят мне, что пора заканчивать. Надо заканчивать, пока все идет хорошо. И мне стоит прислушаться! Так что на этом мы заканчиваем этот выпуск «Искусственной миграции» с Амелией Блэк. До новых встреч!
Стратегический дефолт. Коллективные иски. Массовые митинги. Отказ выходить из дома после работы. Отказ от пользования частными транспортными системами. Отказ от потребления сверхнеобходимого. Закрытие депозитов. Осуждение всех форм рентоориентированного поведения. Игнорирование массмедиа. Отказ от запланированных платежей. Фискальное неподчинение. Шумные публичные жалобы.
В любопытном томе «Почему гражданское сопротивление работает?» приводится обоснование того, почему ненасильственное гражданское сопротивление того или иного рода очевидно успешнее насильственного, если оценивать с точки зрения достижения заявленных целей и изменения положения к лучшему. Ченауэт полагает, что это происходит именно по той причине, что ненасильственное гражданское сопротивление менее насильственно, а значит, имеет больше шансов добиться договоренностей с противостоящим правительством и с людьми, чье благосостояние подлежит оспариванию. Захват власти для достижения экономической справедливости рассматривается как главный успех такого рода движений. Всеобщие забастовки и собрания людей в городских центрах обычно считаются классической формой гражданского сопротивления, но и все вышеперечисленные методы также соответствуют определению и в прошлом приносили нужный эффект.
Так, летом 2142 года люди всем этим и занялись. Участников в этом было много, поэтому у них не было ни единства, ни какой-либо согласованности в целях или средствах. Началось действо спонтанно, вскоре после того, как по Нью-Йорку прошелся ураган «Фёдор», когда среди мер реагирования не оказалось изъятия незанятых жилых высоток. Это послужило искрой, которая зажгла цепь последующих событий. Мятежи, начавшиеся в Нью-Йорке, распространились по всему миру, где достигли той или иной степени напряженности в зависимости от местных обстоятельств. И как утверждает Кловер[242] в своей книге «Мятеж. Бунт. Мятеж», в тяжелые времена мятежи нужны, чтобы вбить в толстый череп капитала мысль о том, что переменены грядут, они неизбежны и, более того, уже происходят.
Побережья, как наиболее пострадавшие, взбунтовались сильнее всех, но и в Денвере существенная доля населения присоединилась к различным Союзам домовладельцев и отказалась выплачивать всевозможные ренты, ипотеки, и особенно студенческие ссуды. Такая форма сопротивления ожидаемо получила популярность. Кроме того, по всему миру резко упали продажи несущественных потребительских товаров — люди утопили бизнес, совершенно легально послав его куда подальше: оказалось достаточным просто перестать тратить деньги, которых у них нет, на то, что им не нужно. И хотя массовые демонстрации имели разрозненный характер, а результаты фискального неподчинения было тяжело увидеть, люди все равно ощущали некое подводное течение, которое затягивало мировую цивилизацию в неведомое море. История творилась на глазах. В такое время это чувствуется само собой.
Это затягивание в море, естественно, ощущалось рынками — ведь они являются чувствительным инструментом, прекрасно отмечающим волатильность. Одним из элементов, определяющих ИМС, было доверие домовладельцев, считавшееся многими одним из самых быстрых и точных индикаторов изменений цен на жилье.
Сфальсифицировать или искусственно изменить доверие домовладельцев, как считалось, невозможно — ибо опросы общественного мнения, по которым устанавливались эти показатели, оказались настолько массовыми, что подделать их было нельзя. Опросить пять миллионов домохозяйств стало теперь стандартной практикой, поэтому уровни доверия рассматривались как индикаторы, которые не поддавались никакому манипулированию и отображали истинную картину. Но Союз домовладельцев разрастался так стремительно, что затронул поведение порядка двадцати процентов всех домохозяйств и повлиял на настроения куда большей доли. Призывы Союза к финансовому неподчинению сами по себе могли обвалить индексы. Значение ИМС отвесно падало и тянуло за собой индекс Кейса — Шиллера, из-за чего прежний быстрый рост цен на прибрежное жилье стал рассматриваться как пузырь, и это само по себе привело к тому, что он лопнул, как в классическом примере ситуации, где король на деле оказывается голым. Когда этот пузырь лопнул, лопнули и все его производные пузыри, после чего все банки и инвестиционные фирмы отозвали все свои ликвидные активы и прекратили выдавать все виды кредитов, даже стандартные межбанковские займы, на которых основывалась реальная экономика. Одна из крупнейших инвестиционных фирм быстро, даже стремительно рухнула и объявила о банкротстве, и фискальные отношения между крупными финансовыми фирмами стали такими напряженными, что все крупнейшие частные банки США и Европы ринулись к своим центробанкам, требуя безотлагательной помощи в форме массовых денежных вливаний, чтобы сбить панику и не дать рухнуть всей системе.
Обо всем этом сообщали массмедиа, и весь мир следил за происходящим. Финансовые операции вновь были заморожены, всякая уверенность в чем-либо исчезла, никто больше не знал, стоит ли чего-либо та или иная ценная бумага, никто больше не знал, где деньги, а где просто пыль. Карточный домик вновь рухнул, и целый мир теперь стоял у руин развалившейся экономики и смотрел на тех несчастных, что управляли финансовой системой, и вопрошал: «Кто, черт возьми, все эти люди?»
Третий раз — просто прелесть. Или четвертый. Неважно. Результаты прошлого не гарантируют ничего в будущем.
Искусство — не правда. Искусство — это ложь, которая помогает нам осознать правду.
— Не нравится мне смотреть, как ты размахиваешь молотком. Это меня пугает.
— Да, тебя легко напугать. Стой, а почему?
— Ты не из тех людей, кто умеет с ним обращаться. Я даже не знаю, кто первым получит травму — я или ты.
— Да ладно. Это несложно. Как печатать. Печатать здоровой такой штуковиной, которой можно раздолбать всю клавиатуру. Вообще я подумываю, не начать ли мне печатать молотком.
— Лучше двумя — по одному в каждую руку.
— По два в каждую, как на ксилофоне. Буду печатать, как Лайонел Хэмптон[243], играющий на ксилофоне.
— Разве то не виброфон?
— Не уверен. Подай-ка мне мешочек с гвоздями.
Матт передает мешочек и созерцает, как его друг управляется с молотком и гвоздями. Под высокими арками садового этажа это выглядело так, словно писец Бартлби[244] сменил свое перо на клепальный молоток из героической эпохи высотного строительства. Пусть даже сейчас они просто собирали продолговатые ящики для растений, чтобы потом заполнить их землей, а не собирали опалубку под цемент. В остальном же были похожи на Клепальщицу Рози[245]. Клепальщик Розен. Клепальщик Рузвельт — отсюда, наверное, потом и появилась эта Рози.
— Или можешь печатать лбом, как таракан Арчи, — говорит Матт.
— Toujours gai[246], мой друг. Я бы с удовольствием.
— Это кошка Мехитабель говорила «toujours gai».
— Знаю. Это же я заставил тебя прочитать эту книжку.
— Мне даже понравилось, вынужден признать.
— Как это мило.
— Забавно было отметить, как мало Нью-Йорк изменился за эти столетия.
— Что есть, то есть. Если не считать того, что теперь он под водой и избит бурей.
— А как без этого? Суть остается вопреки обстоятельствам. Как всегда и говорила Мехитабель.
Весь день светит солнце, над Джерси плывут облака. Из служебного лифта появляется Владе — он толкает тачку с черной землей. Айдельба с помощью своего снаряжения достала немного почвы со дна канала между Метом и Северным зданием. За Владе проследовало еще несколько незнакомых Матту и Джеффу людей, и у них тоже были тачки.
— Вот этот ящик готов, — говорит Джефф.
Владе помогает своей команде наполнить новый ящик землей.
— Айдельба говорит, что может достать хорошей земли, которую можно будет смешать с нашим компостом. Тогда мы решим проблему с почвой.
— Но нужны будут семена, — подмечает Матт.
— Конечно, но их уже готов предоставить семенной фонд. Они хотят, чтобы мы испытали несколько новых гибридов, которые они вывели. И еще новых старинных сортов.
— Новых старинных сортов?
— Они их где-то раздобыли. Забыл, как называются. В любом случае у нас все наладится. Как ни крути, поздней осенью уже будем собирать урожай.
— А что с нашей капсулой?
— А ее еще не поставили? Можете поставить через час. В этом и есть смысл этих капсул — быстро устанавливаются. Она сейчас в кладовке за лифтами.
— Мы просто не знали, где она, — признается Матт.
— Простите, надо было вам сказать. А где вы сейчас живете?
— Нигде.
— В общей комнате.
— Вот черт, давайте вас оттуда вытащим. Я хочу, чтобы вы поработали у меня ночными сторожами. А вам нужно вернуться в свое жилье.
Владе всегда держит слово, поэтому, когда новые ящики заполняются землей, он идет в кладовку и достает оттуда предмет, похожий на очень большой чемодан. Это наряду с трубкой, составляющей всю их сантехнику, и есть их капсула, упакованная для переезда. Все элементы стандартные, модульные, легкие в сборке. Все пластиковое, включая надувные матрацы на койках и стены, похожие на толстые непрозрачные занавески для душа, какими, впрочем, и являются. Туалет химический; светильники в виде светодиодных лент, протянутых вдоль структурных элементов, напоминают новогоднюю подсветку. Праздник в темноте.
Владе обводит все это взглядом и заявляет, что капсула установлена. Процесс и вправду занял всего час.
— Как-то здесь стало немного прохладно, — замечает ему Джефф.
— Здесь всегда было прохладно.
— Но сейчас это сильнее чувствуется. После урагана, наверное.
— Конечно, — говорит Владе. — Сейчас чувствуется.
— И что ты собираешься делать по этому поводу? Я имею в виду, когда будет следующая сильная буря. Как защитишь этот этаж?
— Не знаю, пока еще думаю над этим. Мне кажется, сейчас весь город думает, что делать с окнами и как со всем этим справиться. Не знаю, можно ли вообще надежно решить проблему, если такие бури будут происходить еще. Сам я надеюсь, что такое может случаться очень редко. Потому что сейчас нужны годы, чтобы все восстановить.
Матт и Джефф кивают.
— А пока, если вам больше не нравится здесь жить, вы можете попасть в список на обычное спальное место внутри. Или занять комнату Шарлотт.
— В ее комнате стены тоньше, чем здесь.
— Ну, хотите, можете присматривать за ее комнатой, если она выиграет выборы и переедет в Вашингтон.
— А это реально?
— Ну, я думаю, она бы могла ездить туда-сюда, но точно не знаю. Ведь если ты в Конгрессе, тебе нужно там иногда появляться?
Матт и Джефф не знают ответа: с таким они еще не сталкивались.
— Поверить не могу, что она сама этого хочет, — признается Матт.
— Мне кажется, не хочет. Она сейчас просто очень злится.
— Кто-то же должен этим заниматься, — серьезно заявляет Джефф.
— А мы можем стать ее министрами финансов без портфеля.
— Я хочу с портфелем.
— Тогда тебе придется поехать с ней в Вашингтон.
— Ладно, тогда нет. Но мне всегда хотелось портфель.
— Ну, ей же будут нужны какие-то финансовые советы. Потому что говно уже летит на вентилятор.
— И это работает, — говорит Джефф. — Я знал, что получится. Как говорит Франклин, опасаться стоит только того, что получится даже слишком хорошо и сметет всю цивилизацию. В остальном же все в порядке.
— Банки, наверное, с ума сходят.
— Разумеется. Разница между деньгами и не деньгами резко изменилась. Теперь деньгами считается только наличка. Потому что люди больше не оплачивают свои ренты и ипотеки.
— А студенческие ссуды? — интересуется Матт.
— Их и до этого не платили. Так что теперь в основании карточного домика ничего не осталось. Костяшки домино падают.
— Падают на карточный домик?
— Именно. Этот домик должен рухнуть.
— Хорошо. И видишь, мы даже вернули себе наше жилище!
— Вижу. И это хорошо. — Джефф встает в открытом проеме, смотрит на юг, в сторону Уолл-стрит. — Если бы только все вокруг поняли, что все, что им нужно, — это такая капсула.
Матт проходит мимо него и останавливается у южного поручня.
— Вид успокаивает.
— Да, красивый вид.
— Люблю этот город.
— Он не так плох. Особенно с высоты тридцатого этажа. А здесь я хочу поставить еще один ящик с растениями.
— Смотри, по пальцу себе не заедь. — Матт наблюдает, как Джефф расставляет доски так, чтобы получился длинный рабочий стол. — Ты теперь плотник, мой друг. Ты заметил, что мы из кодеров превратились в фермеров? Это как та страшная фантазия о возвращении к земле, о которой ты постоянно рассказываешь. Где люди становятся староверами и в мире все налаживается. Нечитаемое дерьмо, должен сказать.
Джефф фыркает, выравнивая две доски.
— Придержи эту штуку, пока я прибью.
— Ну уж нет.
Джефф пожимает плечами и пробует сделать все сам.
— Идиотизм сельской жизни — так это Маркс называл? Или фермерской жизни? Что-то в этом роде.
— К нему-то мы и пришли.
— Ладно тебе, мне тут нужна помощь. А мы все-таки на углу 23-й и Мэдисон в Нью-Йорке, на тридцатом этаже большого старого небоскреба, так что не такая уж это и деревня.
— А тебе-то нравится забивать гвозди.
— Нравится, — признает Джефф. — Это как бить своего злейшего врага по башке, снова и снова. И загонять его в чертову деревяшку! И прямо чувствовать, как он в нее входит! Прекрасное чувство. Так что иди сюда и помоги мне удержать эту штуку на месте
— Смотри, вот! Мы называем это зажимами. Берешь два таких — и ничего не сдвинется.
— Два зажима еще не спасение. Давай держи!
— Сам держи! Практикуй свои навыки, как Уильям Моррис[247], свое эмерсоновское доверие к себе![248]
— На хрен доверие к себе! Эмерсон — дурак.
— Ты сам надоумил меня его почитать, — возражает Матт.
— Он просто святая простота, и тебе нужно было его почитать. Но он не смог бы связать и двух мыслей, даже если бы от этого зависела вся его жизнь. Он величайший автор печенек с предсказаниями в истории американской литературы. — Джефф довольно хмыкает. — Доверься моей заднице. Мы ведь обезьяны. Мы не можем обойтись без помощи друг друга.
— Из этого можно было бы сделать целых три предсказания для печенек. Может, нам начать свое дело?
— Нужно помогать друг другу, дорогой. Ты делаешь работу — я тебе помогаю. Так что иди сюда, придержи доску.
— Ладно, иду. Но ты будешь мне должен.
— Десять центов.
— Доллар.
— Колл-опцион на десять дохреналлионов долларов.
— Идет.
В этой ситуации можно сказать — что первым, похоже, сделал Джамбаттиста Вико, — что, хотя природа бессмысленна, история смысл имеет; а если смысла нет, то его создает будущее как на индивидуальном, так и на коллективном уровне. Большое коллективное будущее имеет смысл — создать утопию. Но проблема утопии, коллективного смысла — найти смысл индивидуальный.
Мальчикам понадобилось около недели, чтобы достичь своего прежнего веса, после чего Роберто снова не сиделось на месте — он стал задумывать следующее предприятие. Но каким бы ни оказался этот проект, его воплощение осложнялось тем, что теперь за ними присматривала целая дюжина взрослых в Мете. Они стали для них приемными родителями, стражами, наблюдателями — одним словом, старались взять их «под опеку кооператива», как выразилась однажды Шарлотт, когда они попытались отказаться от их надзора. Им обоим все это не нравилось, и они условились, что опасно говорить открыто с кем-либо, кроме мистера Хёкстера, который имел собственное мнение насчет того, чем им следует заняться, а свои отношения с ними называл авункулатом, что на латыни означало что-то вроде «как дядя». Мальчикам латынь казалась классным языком, раз в ней было слово, означавшее «как дядя», потому что, насколько они могли судить, от дядь вообще никакого толку не было. И с радостью позволили старику взять на себя эту роль.
Он все еще пытался научить их читать. Это было ненамного труднее, чем понимать карты. Карты — изображения местности с высоты птичьего полета — мальчикам нравились, в них было все понятно. Мистер Хёкстер хотел, чтобы Амелия Блэк взяла мальчишек к себе на дирижабль, тогда ребята увидят, насколько с высоты местность похожа на то, что изображено на картах. Они были готовы полетать, даже с удовольствием. Хотя и без того вполне понимали принцип, по которому составлялись карты. Это же касалось написанных букв, которые были как бы изображениями устных слов: в каждой заключался один или два звука, и если их запомнить, то можно озвучить любое слово и понять, что прочитал. Это тоже было легко. Как выяснилось, куда легче, чем они ожидали. Если бы английская орфография была не такой дурацкой, было бы еще легче, но ладно уж.
— Интересно, учиться всегда так легко? — спросил Стефан.
— Это вы можете сами узнать, — ответил мистер Хёкстер. — Но я бы не советовал. Вы, ребята, слишком шустрые для учебы. Еще станете умирать со скуки и наживете себе неприятностей, а неприятностей у вас и без того хватает.
— О чем это вы? Нет у нас никаких неприятностей.
Но Франклин, Владе и Шарлотт уже переплавили их монеты и теперь управляли деньгами, которые выручили за золото. А Франклин особенно настаивал, чтобы теперь, когда ребята куда-то отправлялись, обязательно брали с собой браслет. Всегда, без исключений.
— И вообще, — говорил он, — я считаю, что идея надеть вам браслеты на ноги, как у тех, кого сажают под арест, — это очень хорошая идея. Не сомневаюсь, что инспектор Джен могла бы принести нам парочку таких. Тогда вы точно их не забудете, и даже если сбежите, чтобы где-нибудь себя убить, мы будем знать, как вы это сделали.
— Ни в коем случае, — возразил Роберто. — Мы свободные граждане республики!
— Да вы понятия не имеете, кто вы. У вас же нет свидетельств о рождении, верно? Боже, да у вас даже фамилий нет. И кстати, Роберто, откуда у тебя вообще появилось имя, если ты стал сиротой еще младенцем и рос один?
Роберто упрямо посмотрел на него:
— Я Роберто Нью-Йорк, из рода Нью-Йорк. Докмейстер называл меня воришкой[249], и я думал, что меня так и зовут, а потом один парень рассказал мне про Роберто Клементе[250]. И я решил, что буду Роберто.
— А сколько тебе тогда было?
— Мне было три года.
Франклин покачал головой:
— Удивительно. А ты, Стефан?
— Я Стефан Мелвилл де Мэдисон.
— Вы находитесь под опекой этого здания. Или, может быть, ОВНМ. Шарлотт оформила вас юридически. Поэтому если захотите выйти, то как минимум возьмите браслет.
— Хорошо, хорошо, — уступил Стефан. («Потом мы всегда сможем его отключить», — объяснил он позже Роберто, предвосхищая его упреки.)
— А пока я буду выходить с ними, — заявил мистер Хёкстер. — Мы выйдем и посмотрим, как там все изменилось после бури.
— Мы собираемся охотиться на ондатр!
Франклин кивнул:
— Хорошо. Мистер Хёкстер будет вашим электронным браслетом.
— Я и в самом деле очень привязан к моим друзьям, — признался старик, покачав головой, словно считал это вредной привычкой.
— А вот интересно насчет нашего золота, — заметил Роберто. — Вы пытаетесь запереть нас здесь, а сами держите наше золото в стороне от нас.
— Нет-нет, — ответил Франклин. — Ваше золото принадлежит вам. По крайней мере то, что от него осталось. Оно лежит у Владе в сейфе, чтобы вы не смогли сделать из него большое ожерелье и уплыть в нем на своей лодке. С ним все хорошо. Даже более чем. И вы сами это знаете. Спасибо индийскому Центробанку. А я часть тех денег, что они мне выплатили, использую, чтобы зашортить жилье, и теперь вы богачи. К тому времени, как я закончу, вы будете примерно в пятьдесят раз богаче, чем были, когда у вас только появилось золото. Единственный вопрос состоит в том, останется ли еще кто-нибудь, чтобы все вам выплатить.
— Круто.
— Я хочу взять золотой дублон, сделать в нем дырочку и повесить на шею.
— Кажется, там гинеи, а не дублоны, но разве вы не слышали тех историй о мальчиках, которым воры отрезали головы из-за золотых ожерелий?
— Нет. — Ребята задумались. — А такое бывает?
— Конечно, это же Нью-Йорк, забыли?
— Ладно тогда, но я все равно хочу одну монетку. Буду носить в кармане.
— Это можно. Если будешь ходить с браслетом, мы всегда сможем найти твое тело.
— Идет.
И они продолжили пропевать все буквы алвафита. Теперь они пели всякий раз, когда хотели, чтобы мистер Хёкстер перешел к чему-то более увлекательному, чем просто чтение.
Сегодня, когда Франклин Гэрр ушел в Клойстер, мальчики с помощью песни уговорили мистера Хёкстера на водную прогулку по городу.
Их лодка была на ходу, и они принялись слоняться по соседним каналам, разглядывая, как там шли дела. Ураган посрывал все листья, так что террасы и крыши выглядели голыми, а многие из каналов до сих пор были засорены всяким хламом. Но ребятам удавалось проходить по большинству из них, а городские бригады как раз вовсю их прочищали. Вокруг стоял сырой овощной запах, и многие из тех, кто находился в каналах, носили защитные маски. Мистер Хёкстер фыркнул, увидев это.
— Знали бы они, что лишают себя необходимых питательных веществ и полезного для себя микробиома.
Как они выяснили, самыми живучими из растений оказались деревья в горшках, которые просто попа́дали от ветра, и теперь достаточно было их поднять и досыпать им немного земли. Эти деревья выглядели потрепанными, но несломленными — как сам город, сравнил мистер Хёкстер.
Выше, в межприливье, все смотрелось поистине убого. В районе 50-й улицы, куда успел дойти штормовой прилив, теперь находилась беспорядочная груда мусора. Мистер Хёкстер сказал, что все это напоминало баррикады из «Отверженных»: рамы, ставни, стулья, корпуса лодок, мусорные баки, поддоны, ящики, контейнеры, множество веток, корней и даже целые деревья. Этот протяженный риф затруднял путь из Нижнего Манхэттена на сушу, так что теперь было любопытно наблюдать, как рабочие бригады сосредотачивали усилия на отдельных каналах авеню, чтобы наладить функционирование плавучих причалов — на Десятой, Шестой, Пятой и Лексингтон-авеню.
Тут и там были люди — они что-то искали либо просто проживали свое лето. Жители убежищ слонялись повсюду, облаченные в лохмотья. Будто все разом превратились в Гека и папашу, а город — в улицу Фанди при отливе.
— Почему они не заняли башни в аптауне? — спросил Стефан у старика.
— Они пытались, но не вышло.
— И что? — продолжил Роберто. — Это была всего одна ночь! А если они будут пытаться каждый день?
— Им это в голову не придет.
— Почему?
— Они называют это гегемонией.
— Хватит уже этих словечек!
Хёкстер рассмеялся:
— А вот и не хватит! Устроим войну слов! Это, кажется, греческое.
— И что оно значит?
— Гегемония… Оно значит, хм-м… значит согласие людей на то, что над ними доминируют, такое согласие, при котором на них не приходится постоянно наставлять оружие. Даже если с ними плохо обращаются. Они просто с этим живут.
— Но это тупо.
— Ну, мы же социальные животные, как вы бы, наверное, сказали.
— Значит, ты говоришь, мы все тупые. Мы как…
— Как зомби!
Хёкстер рассмеялся.
— Я тоже так всегда считал. Вы смотрели фильм «Вампиры против зомби»? Нет, не смотрели. О, какой это прекрасный фильм. Вампиры всюду летали и сосали кровь рабочих людей. У тех была самая лучшая кровь из всех. А когда тела рабочих полностью осушались, то превращались в зомби, и вампиры улетали куда-нибудь в другие места и нападали на новых людей, оставляя после себя одних зомби.
— Значит, это и есть ге-ге-мо-ни-я, — осторожно предположил Роберто.
— А ты молодец. Да, все больше и больше людей, у которых высасывали всю кровь, становились зомби, и когда превратились уже почти все…
— Все, кроме одного!
— Кроме двух.
— Верно. И вот тогда зомби решили восстать.
— Очень вовремя!
— Лучше поздно, чем никогда.
— Именно. И все зомби побрели к вампирскому замку, намереваясь его захватить. Но они были очень медлительны. Вампиры поначалу только над ними посмеялись. Но потом не осталось новой крови, которую они могли бы высосать, поэтому вампиры тоже стали медлительными. К концу фильма все показывалось как в замедленной съемке, такая умора! Зомби разваливались на куски, когда с кем-то сталкивались, а вампиры теперь могли только кусать. И те и другие совсем ослабели. Как обычно и бывает, когда что-то длится слишком долго. Но в итоге зомби просто задавили вампиров весом своих отпавших конечностей. Конец.
— Хотел бы я это увидеть.
— Я тоже!
— И я, — поддержал их Хёкстер.
Минуя каналы, они высматривали зверьков — подмечая всех, но особенно выискивая ондатр.
— Индейцы считали, что медведи — это старшие братья бобров, — сказал Хёкстер, — а бобры — старшие братья ондатр. Старшие, видимо, защищали младших. Или просто не ели их.
— А что выдры?
— О нет, выдры — это жестокие убийцы. Дружелюбные, но жестокие.
— Даже не верится, как они вообще могут кого-то убить, у них же такие маленькие ротики.
— Тут дело в их нраве, мне кажется. Ой, смотрите, там на карнизе гнездо. Сапсаны вроде бы. Они такие классные.
— Они падают, как камни!
— Как стрелы, выпущенные вниз. Знаю. Сейчас мы находимся максимально близко к болоту, здесь, в межприливье в районе 55-й и Мэдисон. Потому что здесь было болото — до того, как появился город. Это, кажется, место Убиения Шепмосов. А я называю его Болотом двух чудаков. А сейчас оно словно возвращается. Видите, те ивы и ольха уже растут из земли. Старая весна набирает силу.
— Не может быть.
— Может. Она осушает юго-восточный угол Центрального парка. Там старый водораздел, и он возвращается. Поэтому у бобров, которые живут в Центральном парке, появляется шанс. Так же на северо-восточном краю парка. Бобры грызут ольху и ивы…
— Зубами!
— Именно, они в этом отношении куда сильнее вампиров будут. Сгрызают целые деревья, а потом сплетают из их стволов и веток плотины, благодаря которым вода немного поднимается и замедляет отток. Еще они могут строить бобровые хижины, куда можно попасть только из-под воды, а потом подняться внутри, и там будет сухо.
— Как круто!
— Ага. В этих хижинах также могут жить ондатры, которые занимают их, когда бобры их бросают, или строят свои из старых веток, которые оставляют бобры. Так что благодаря бобрам могут появиться все виды животных и растений, что жили на этом острове, потому что бобровые плотины служат опорой для всего сообщества. Благодаря им образуются пруды и болота, где живут лягушки, водные растения, пресноводная рыба и так далее. Этому нас научил Эрик Сандерсон[251]. Один из великих ньюйоркцев. Это он запустил проект «Маннахатта».
— О, смотрите, это ондатра?
Роберто выключил двигатель, и лодка медленно двинулась по течению в эту часть межприливья. От груды мусора на углу парка и 54-й улицы по воде расходилась рябь.
— Это их признак, — прошептал мистер Хёкстер. — Рябь идет от их усов. Они обнюхивают воду и осязают ее усами. Ондатры — название, будто у японского чудовища из фильма. Их можно узнать по запаху — стойкому мускусному запаху. Мне кажется, здесь их целое семейство, наверное, восстанавливают жилье. Хижины вроде бобровых, только поменьше. А под ними — вход в их норку.
— И что там у них в норках?
— Ходы в брошенные здания.
— Как там, что мы видели в Бронксе!
— Верно. Они делают вход под водой, но потом оттуда можно подняться на сушу. Там они спят, матери растят детенышей и так далее.
— У них хвосты похожи на змей!
— Вроде того. Сейчас, если бы у вас была хорошая камера, вы могли бы их поснимать, а потом добавить в проект «Маннахатта». Это хорошая группа, и вам, ребята, хорошо бы в него вступить. Вам ведь нужен какой-то проект. Я вам уже говорил: после того как вы нашли «Гусара», все последующие поиски затонувших сокровищ для вас — путь по наклонной.
— А как же Мелвилл? Он ведь жил прямо рядом с нами!
— Да, правда, и было бы здорово достать табличку с его фамилией или что-то в этом роде. Может, стоит обратиться к городским властям, чтобы сделали такие голубые овальные таблички, как в Англии. У нас были бы Мелвилл, Тедди Рузвельт, Стиглиц и О’Кифф и все остальные. Но увозить его надгробие с суши в затопленный район — это, пожалуй, плохая идея. Да и вообще, сейчас делать что-либо под водой — это плохая идея.
Мальчики были не рады это слышать, но мистер Хёкстер был единственным из всех взрослых, которых они знали, кто не заставлял их что-то делать.
— Вас могут сделать полноправными членами «Маннахатты». Вы будете постоянно искать разных животных. А многие аквакультурные садки боятся ондатр, потому что те пробираются в клети и едят рыб. Так что вы можете заняться тем, что будете их отлавливать и увозить прочь.
— Это может быть весело, — отозвался Стефан.
— Чем-то же вам нужно заняться, — продолжил мистер Хёкстер. — Вы теперь люди праздные, а быть богатым — это ужасная судьба, насколько я слышал. Вам придется придумывать что-то полезное и доставляющее удовольствие, а это не так легко.
— Мы можем составить карту города! — воскликнул Стефан.
— Это мне нравится. Но должен заметить, сейчас научились делать очень хорошие карты с помощью дронов или даже из космоса. Наверное, это тоже весело. Но чтобы добиться результата, нужно много работать.
— Так чем же нам заниматься?
— Мне кажется, помогать животным было бы неплохо, — проговорил Хёкстер. — Животным или людям. Так обычно и поступают. Либо помогать, либо что-то создавать самим. Может, вы смогли бы украсить город, сделать какую-нибудь инсталляцию из обломков, оставшихся после бури. Вот было бы забавно. Голдзуорти[252] прямо у вас под носом. Ну или отлавливайте крыс. В Центральном парке их тьма. Раньше там был зверинец со львами, так крысы туда пробирались и съедали у львов еду, а те ничего поделать не могли, иначе их бы загрызли насмерть.
— Да-да-да, крысы!
— Ну, возможно. Однажды в Центральном парке за выходные убили двести тысяч крыс. А через неделю они появились снова. Полагаю, вы могли бы стать крысоловами.
Роберто это не впечатлило.
— Я хочу заниматься чем-то серьезным, — заявил он.
После того как мы ушли в Бреворт, все стали гораздо приятнее, и там была Эмма Голдман, она ела сосиски с квашеной капустой, и все смотрели на Эмму Голдман и на всех остальных, на кого угодно, и все были за мир, за содружество, за русскую революцию, и мы говорили о красных флагах, баррикадах и удобных точках размещения пулеметов
Мы выпили, съели «валлийских кроликов», расплатились по счетам, пошли домой, открыли дверь отмычкой, надели пижамы, легли в кровать, и там нам было очень удобно.
Мудрость имеет обыкновение запаздывать и быть поначалу слегка приблизительной.
Шарлотт баллотировалась в конгресс, но не тратила на это слишком много времени.
— Да, — признавала она на вечерних собраниях либо по браслету, пока добиралась на работу. — Да, баллотируюсь, и это тот еще головняк, но кто-то должен это сделать. Наша нелюбимая Демократическая партия в очередной раз нас предала, когда мэр смалодушничала после урагана, даже не сказала в этот раз нужных слов, и она, как всегда, все делает неправильно. Знаю, я не играла в эту игру, не взбиралась по лестнице, как того требует партия, чтобы убедиться, что люди, которые собираются присоединиться к чертову кластеру в столице, достаточно смирные. Но этот мой недостаток обратился в преимущество, потому что именно из-за этого карьерного пути Демократическая партия теперь так ослабла. Однако за неимением лучшего я — демократ, и я намереваюсь говорить в пользу народа, а тех, кто говорит в пользу Денвера, — заткнуть. Вот почему я баллотируюсь. Моя программа похожа на ту, что имеет нынешнее левое крыло партии, в частности, можете узнать подробнее о Радикальных демократах, только имейте в виду, что я собираюсь прежде всего защищать интересы жителей межприливья, а также неизменно выступать против мировой олигархии. Я ни у кого не беру деньги на кампанию, и у меня нет собственных средств, поэтому веду ее в основном в облаке, как сейчас. Голосуйте за меня, если хотите, а если нет — то получите то, чего заслуживаете.
На эту тему у нее было много вариаций. Она не старалась выглядеть милой и не появлялась на мероприятиях, которые можно было бы счесть важными. Она занималась своей работой в Союзе домовладельцев, помогала людям, которые даже не имели права голоса. Она говорила с некоторыми облачными личностями и с друзьями в определенных группах города. Это должно было стать экспериментом. Раньше похожие кампании проходили удачно.
Тем временем осень в Нью-Йорке складывалась благоприятным для нее образом. Дикая забастовка Союза домовладельцев получила известность и протекала довольно уверенно; не платить ренту и ипотеку, называя это политической акцией, оказалось очень популярным ходом. Рынки держались каким-то чудом, но гордо заявляли, что все хорошо, однако люди теперь говорили о ренте, используя ее определение из экономики, то есть как о любом принятии денег без произведения продуктивной экономической работы. Взяточничество, коррупция, рентоискательство — все эти слова внезапно стали синонимами. Забастовка домовладельцев даже выглядела логичным ответом на побиение города Матерью Природой и на невежественную неуступчивость богачей, оставивших пустовать свои башни в аптауне. Тогда вот вам, забастовка! Смотрите теперь, как рушится ваш карточный домик. Все, что ни происходило, казалось, было ее кампании на руку. Плутократы прятали свои офшоры, наемники частных охранных компаний продолжали играть Снайдли Виплэша против Дадли Дорита[253] в лице нью-йоркской полиции. Национальная гвардия пребывала в Морнингсайд-Хайтс и пыталась совладать с обоими. И каждый разыгрывал свою роль, будто ничего и не изменилось, и Шарлотт никогда не упускала возможности на это указать. Может быть, она тоже разыгрывала свою роль, но она выступала в очень выгодном свете, по крайней мере ей так казалось. А если нет, то их всех ждало то, чего они заслуживали.
— Меня это не волнует, — снова и снова повторяла она. — Хотите голосовать за меня — голосуйте, нет — и ладно. Если я не пройду, то это избавит меня от огромных хлопот. Я делаю это только потому, что кто-то должен это делать, какой-нибудь несчастный бюрократишка, и мне самой не верится, что это я, что меня на это подбили. Уж простите, что я такая лохушка, но в детстве мама читала мне книжки, и, мне кажется, они сделали свое дело. Я верила в те истории. До сих пор верю. А я привыкла честно трудиться, будто не имею ничего общего с этим временем, в котором живу. Поэтому голосуйте за меня, не дайте мне почувствовать себя еще большей дурой, чем я чувствую себя сейчас.
Ее рейтинги стремились вверх, и это придавало ей уверенности, чтобы конкретнее говорить о левом крыле Демократической партии, о растущем национальном движении, о том, как они намеревались раз и навсегда прибрать к рукам трусливых бизнесменов и посмотреть, сможет ли правительство вернуться к тому, чтобы снова начать изъявлять волю народа.
— Смотрите, финансовая система опять раздувается: у них лопнул очередной спекулятивный пузырь, и они уже идут в Конгресс, требуя, чтобы налогоплательщики в очередной раз их спасли, как это происходило всегда. Отдайте нам все деньги, что мы надули, говорят они, а то мы взорвем мир. Они надеются, что им заплатят не позднее ноября, когда соберется новый Конгресс, который может поступить иначе. И мы поступим иначе, если вы изберете достаточно Радикальных демократов. Там мы будем действовать сообща, такие кандидаты, как я, есть повсюду, и на этот раз спасем экономику ради нас, а не ради богачей. Вот что их сейчас пугает — то, что впереди замаячил реальный план, который состоит в простом — национализации банков. Превратите эту гигантскую пиявку, сосущую реальную экономику, в кредитный союз, и вернутся все кровные денежки, что мы потеряли, обратно к нам.
Она успела себя остановить, прежде чем образ пиявки, которую раздавливают, чтобы вернуть свою кровь, стал слишком ярким. Если она была в ударе, то подобная жуть могла литься из нее рекой. Достаточно выпить бокал вина, закрыть глаза — и вперед. Она начинала злиться и теряла контроль. А рейтинги росли, так что это, похоже, работало, и образов у нее в голове от этого рождалось еще больше. Достичь цели она могла только так, если вообще могла. Она даже начала посещать различные мероприятия в рамках своей кампании. Но большинство из них заключались в том, что она просто говорила по своему браслету и передавала свои сообщения в эфир. Обращалась к городу с импровизированной трибуны в парке, будто сумасшедшая. Но благодаря Союзу домовладельцев она имела некоторый авторитет.
Амелия опубликовала фотографию себя с леопардом под баннером: ВСЕ БОЛЬШИЕ МЛЕКОПИТАЮЩИЕ ГОЛОСУЮТ ЗА ШАРЛОТТ. Леопард сидит, будто собака, Амелия стоит рядом, оба раздеты и невинно прекрасны. Оба спокойно смотрят в камеру. Вокруг какая-то африканская равнина, а сзади — бирюзовое небо.
— Класс, — прокомментировала Шарлотт. — Я тебя люблю.
Тем временем на реальной работе, в реальном мире Союз переключил внимание с иммигрантов на беженцев — или как еще назвать ту четверть всех горожан, которым теперь требовалась помощь. Это были как законные жители межприливья, так и самозванцы без документов, которые прежде нигде не фигурировали, но, каким бы ни был их правовой статус, после бури они остались без жилья и теперь занимали Центральный парк, либо аптаун, либо какое-нибудь полузатопленное здание, которое еще не успело развалиться. По грубым оценкам, таких людей было порядка миллиона, а то и двух, причем довольно немалая их доля надеялась пережить все это, обойдя все городские системы и нигде не регистрируясь. Это составляло огромную проблему для администрирования, которое было необходимо, чтобы беженцы остались в живых и не нахватались болезней.
С другой стороны, положительным следствием для города стало резкое ослабление наплыва иммигрантов извне. Что логично: люди, как правило, не стремились попасть в зону бедствия. А те, кто стремился, зачастую имели дурные намерения, поэтому сейчас казалось морально оправданным отказывать во въезде всем, кто пытался проникнуть в город. Мэрия выдавала разрешения на пребывание по новой, спонтанно сложившейся системе, имеющей много общего с китайской. Это было гадко. Наверное, даже антиконституционно, но приносило временное облегчение. Проблем и так хватало, словно говорил им сам город. Приезжайте позднее. А пока все прочь.
Конечно, кое-кто, как всегда, проникал нелегально. Некоторые из этих людей, без сомнения, были преступниками, которые надеялись опередить беженцев, и полиция делала все, чтобы обеспечить правопорядок, сама при этом борясь за то, чтобы установить контроль над частными охранными армиями, действовавшими по всему острову и в гавани. И эта борьба едва не переходила за грань небольшой гражданской войны. Когда к полиции присоединилась Национальная гвардия, это здорово помогло. Шарлотт даже на какое-то время задумалась, что это значило: полицейское государство казалось таким желанным, реальной возможностью предотвратить худшую судьбу, — но затем вернулась к своей работе. Дел у нее каждый день было невпроворот.
Для Шарлотт это означало бесконечный поток клиентов, жаждущих, чтобы им помогли найти жилье, после того как прежнее было повреждено или вовсе разрушено. Переселение людей — этим же она занималась и до бури, так что хоть в чем-то жизнь осталась прежней, только теперь стала в тысячу раз насыщеннее. Жизнь в режиме чрезвычайной ситуации не в ее стиле, пожалуй, и жить в таком темпе невозможно, тем более она и до этого уже вымоталась до предела. Поэтому теперь не оставалось ничего, кроме как сжать зубы и проживать жизнь минуту за минутой, день за днем. Делать все, что было возможно на тот момент. Вот так и проносились дни.
Когда вся инфраструктура и жилищный фонд понесли ущерб из-за бури, многие городские департаменты обратились в Гарвардский университет за помощью в организации спасения беженцев. Это давало Шарлотт некоторые рычаги внутри городской власти, а также косвенную возможность критиковать работу мэра и ее подчиненных. Многие городские чиновники теперь действовали в обход мэрии, лишь бы помочь тем, кто реально в этом нуждался. Шарлотт служила одним из узлов этой альтернативной системы и, не критикуя мэра открыто, была довольна наблюдать, как мэрия с двойным усердием пытается сгладить образ мэра и выставить ее в приличном свете. В остальном же вся команда мэра была бессильна, и люди уже начинали на это указывать прямо либо игнорируя их всех. И слухи уже расходились по городу.
— Кого волнует, как выглядит фигура на носу корабля, если он тонет весь целиком? — заявила Шарлотт в одном из своих браслетных обращений. — Это я говорю от себя лично как кандидат в Конгресс на место, куда мэр надеется посадить одного из своих бесполезных лакеев.
Возвращаясь по вечерам в Мет, она выбирала остатки еды в столовой и, устраиваясь там, наконец расслаблялась. Здесь у нее было нечто более приятное, чем обычная рутина или перипетии кампании, — работа с Франклином Гэрром над его проектом реконструкции. К этому времени уже были заключены контракты на восстановление нескольких кварталов в Челси — в качестве эксперимента. Инвестиционная группа Франклина (включавшая также «золотую» команду Мета) обеспечила временное право владения, насколько это было возможно в межприливье, плюс разрешения на снос и строительство, а также средства на эти работы. Средства эти состояли из их монетизированного золота, федеральных и некоммерческих грантов, меценатских инвестиций, венчурного капитала и обычных займов, полученных до кредитного кризиса, который теперь усугублялся с каждым днем. Франклин сказал, что уже собрал группу строителей, а это было непросто, учитывая, как заняты сейчас были все подрядчики. Восстанавливать Нью-Йорк стекались строители от Бостона до Атланты, но их все равно не хватало, поэтому, по иронии судьбы, самым сложным для Франклина оказалось найти их.
— Как ты их на это уговорил? — спросила она.
— Мы ездили в Майами. Там есть фирмы, которые занимаются подобным уже несколько лет. И еще мы платим им вдвое больше, чем они получают обычно.
— Молодец. Да, кстати… я могу предоставить тебе жильцов.
— Вот это камень с души! Только сначала предоставь-ка мне лучше якорных цепей.
С их помощью платформы должны были крепиться к коренной породе. А коренная порода в районе строительства, как оказалось, залегала на глубине ста шестидесяти футов ниже уровня канала, что было неудобно, но не критично. Просто еще одна статья расхода. Подвижные элементы, они же растягивающиеся, которые должны были вытянуться от столбиков на глубине до плавучих платформ, по словам генподрядчика, представляли наибольшее затруднение. Это растяжение достигалось в том числе средствами биомиметики, почерпнутыми у водорослей и моллюсков. Средства были удивительно эффективными, но сравнительно новыми и редкими, а поэтому дорогими.
Плюс ко всему следовало учитывать обычные здания, прилегающие к их новому кварталу.
— В итоге весь Нижний Манхэттен будет связан вместе, как морская трава. Но это все потом.
— Как идет снос?
— Хорошо. У нас в команде Айдельба, подруга Владе, она драгирует дно, после чего там устанавливают кессоны и сверлят коренную породу. Она делает нам одолжение, потому что эти работы идут сейчас полным ходом, а ей не терпится вернуться в свой Кони-Айленд. Но, по ее меркам, это небольшая работенка, и она только рада участвовать.
— Рада слышать.
— Ты уже ужинал?
— Нет, то есть чуть-чуть только. Боже, уже десять часов.
— Идем поедим.
— Давай.
За перекусом в небольшом буфете на носу Флэтайрона Шарлотт спросила у Франклина, что он думал о ситуации в финансовой системе.
Франклин махнул рукой и, прожевав, ответил:
— Происходит то, что происходит. Они в ужасе. Все зависли над пропастью, и шесты под ними уже трещат. Они еще пытаются отвести беду, поэтому по сравнению с некоторыми другими пузырями процесс протекает медленно, но полное крушение уже начинается.
— И когда оно произойдет?
— Смотря на сколько их хватит притворяться, будто все нормально. Те, кого это касается больше всех, по-прежнему ищут пути выхода, поэтому хотят, чтобы впечатление, будто ничего страшного не случилось, продержалось как можно дольше.
— Так, может, мне пора снова выйти на моего Федэкса?
— Если считаешь, что его нужно подбодрить.
— Наверное, нужно.
— Тогда определенно встретьтесь.
В этот момент их беседу прервала группа музыкантов, исполнявшая «Пиратов Пензанса»[254] в жанре блюграсс — на банджо, скрипке, концертино и казу, с очень красивым и громким вокалом. Банджист при этом стоял прямо перед ними, так что им оставалось только откинуться на спинки кресел и наслаждаться музыкой.
Засыпая тем вечером, Шарлотт думала над разговором, а утром отправила сообщение Ларри: «Кофе? Ужин?» И получила ответ: «Ты же шутишь, да?» — «Нет. Тебе нужно питаться, и мне тоже». — «Я в Вашингтоне». — «Не сомневаюсь. Уже что, конец света?» — «Около того». — «Так что, скоро будешь здесь?» — «Да». — «А питаться нужно, даже когда конец света». — «Да». — «Ужин? Завтрак?» — «Ужин. Вторник».
Когда она, отложив все дела из своего списка, готовилась к ужину с Ларри во вторник, ей позвонила Джен Октавиасдоттир.
— Знаете, кто похитил Матта и Джеффа? — спросила Джен с запястья Шарлотт. — Помните, мы заподозрили охранную фирму? Я вам говорила, что она, судя по всему, была связана с Генри Винсоном. И это было логично, учитывая все, что мы тогда знали. Поэтому мы установили за всеми ними наблюдение. Но в ту ночь, когда возле башен произошел мятеж, я поговорила с человеком, который работал на эту фирму, он мне кое-что рассказал, и я попросила своего помощника проверить ту информацию. Так вот, похоже, это правда. «Пинчер Пинкертон» работала на Винсона, а «Активное подавление неподчинения» появилось позднее. И самый главный в АПН, Эшер, работал на Ларри Джекмана.
— Ого! — Шарлотт попыталась осмыслить услышанное. — И что это значит? — Но тут она поняла: — Черт! Вы хотите сказать, что за всем этим стоит Ларри?
От внезапно нахлынувшей ярости ей застило красным глаза — физиологическая реакция, которую мог испытать любой. Мир вокруг покраснел!
— Да, только здесь дело немного сложнее, — ответила ей Джен, и Шарлотт снова обрела зрение. — Спускайтесь в общую комнату, я объясню вам лично.
— Да, конечно. Мне скоро нужно уходить, как раз на встречу с Ларри Джекманом. Поэтому мне нужно все знать!
— Определенно.
В Сохо находился ресторанчик, где они в старые времена часто бывали. Шарлотт показалось немного странным, что Ларри предложил именно его, но ей нравилась здешняя кухня, и, зная его занятость, ей не хотелось усложнять дело встречными предложениями. Дело и так непростое.
Заведение было совсем крошечным, вписанным между двумя зданиями еще, наверное, в XIX веке. За длинной барной стойкой тянулась модель панорамы Манхэттена, выстроенная из бутылок. Официант усадил их в комнате на верхнем этаже с видом на внутренний дворик с кирпичными стенами и единственным выжившим деревом. Защищенное от ураганных ветров, оно до сих пор сохранило листья — сейчас оно своим видом напоминало произведение китайского декоративного искусства.
— Ну как дела? — спросила Шарлотт, когда им принесли напитки.
Ларри поднял бокал белого вина, чокнулся с ней.
— Твои домовладельцы приводят всех к панике, — проговорил Ларри, глядя на свой бокал. — Хотя тебя это, похоже, не удивляет.
— Нет.
— Ты попросила свою подругу Амелию Блэк все это начать?
— Мы не настолько близко знакомы.
— Она кажется полной дурой, — сказал он.
— Нет, вовсе нет. Она довольно смышленая.
— Ты шутишь.
— У нее просто такой облачный образ, только и всего. Думаю, можно так объяснить. Вот ты слышал историю про Мэрилин Монро?
— Нет.
— Один раз она шла по Парк-авеню со Сьюзан Страсберг, и на них никто не обращал внимания. Тогда Мэрилин спросила: «Хочешь увидеть толпу почитателей?» — а потом вдруг изменила осанку и взгляд, и их сразу окружила толпа. С Амелией, наверное, то же самое.
— Не понимаю, как это устроено.
— Думаю, нам не стоит отвлекаться.
Он, слегка ссутулив плечи, согласился. Его поза словно говорила: какая радость — ужинать с бывшей. Шарлотт напомнила себе, что должна придержать язык. Это было очень тяжело. Пожалуй, то, чтобы встречаться со своим именитым Федэксом при подобных обстоятельствах, было сродни садизму, но ею двигала более высокая цель, об этом нельзя было забывать.
— Я только хочу сказать, — продолжила она, — что эта тщательно скрытая и, наверное, неосознанная смышленость Амелии — сейчас не главное. Главное то, что банки находятся в ужасе. У них же кредитов в пятьдесят раз больше, чем собственных средств, верно?
Он кивнул:
— В этом нет ничего противозаконного.
— То есть они как крытые переходы, которые тянутся в самый космос и не имеют никакой опоры на дальних концах. А теперь по ним бьет ураган типа нашего «Фёдора», и они качаются так, что вот-вот оторвутся и улетят прочь.
— Какой витиеватый образ, — заметил Ларри.
— И пользоваться этими переходами никто не хочет.
Он кивнул:
— Так и есть. Кризис доверия.
Она не смогла сдержать улыбки.
— Когда экономисты начинают говорить о доверии и о цене, всегда становится видно, что они в глубоком дерьме. Обычно-то для них фундаментальные факторы — это процентные ставки и стоимость золота. Но потом пузырь лопается, и фундаментальными факторами становятся доверие и цена. Как создать доверие, сохранить его, восстановить? И каков основной источник стоимости? Я читала историю, и я не сомневаюсь, что ты все это уже знаешь. Помнишь, Бернанке пришлось признать, что правительство — это основной гарант стоимости, который спас банки при кризисе 2008-го?
Ларри кивнул.
— Известный случай, да? Заставляющий даже задуматься о политэкономии, а то и о философии?
— Печально известный, — поправил он.
— И скандальный! Повергающий в ужас любого экономиста! Полное подавление рынка!
— Ну, насчет этого я не знаю. Мнение было таково, что стоимость устанавливает рынок — простым согласованием цены продавцом и покупателем. Свободное принятие контракта, все такое.
— Но это всегда было бредом.
— Вот ты так говоришь, но что имеешь в виду?
— Я имею в виду, что цены систематически занижаются. Потому что покупатели и продавцы соглашаются наплевать на будущие поколения, лишь бы получить желаемое.
Обо всем этом ей рассказала у себя в садах Джефф.
— Ладно, даже если это так, то что мы можем с этим поделать?
— Для этого нужны моральные принципы. Принципы, благодаря которым можно будет установить цену.
— Ага, а еще чего?
Она пристально посмотрела на него:
— Это ты сейчас стал таким циничным или всегда им был?
— Это вопрос из разряда, ну типа, ты уже перестал бить свою жену?
— Ты бы не стал никого бить, — сказала Шарлотт. — Я это знаю. Более того, я знаю, что ты хороший человек, совсем не циничный, и поэтому я сейчас с тобой разговариваю. Мне, наверное, интересно, почему ты пытаешься казаться циничным, когда имеешь возможность сделать что-то хорошее. Ты что, боишься?
— Чего?
— Ну, вершить историю, наверное. Это стало бы большим шагом.
— Что стало бы?
— То, о чем мы с тобой говорили, Ларри. Время пришло. Банки, крупные инвестиционные фирмы и хедж-фонды умоляют тебя снова их спасти. Они воображают себе 2008-й и 2066-й, и почему бы им не воображать? Это происходит снова и снова! Они играют и проигрывают, не могут справиться сами, прибегают к тебе в слезах, угрожают падением мировой экономики и гигантской депрессией, ты печатаешь деньги и выдаешь им напрямую, они складывают их и пережидают бурю, дожидаются, пока другие запускают процесс, а потом начинают играть снова. Вот и сейчас они владеют восьмьюдесятью процентами капитальных активов мира, покупают все правительства и законы, и ты сам много лет был частью этого. А сейчас они делают это опять. Поэтому и ожидают, должно быть, того же, что получали всегда.
— Потому что примеров обратного не существует, — предположил он, делая глоток и не сводя с нее глаз.
— Еще как существуют. Депрессия 1930-х привела к серьезным структурным изменениям, и банки были посажены на поводок, богачи обложены безумными налогами, и все делалось ради народа.
— Тогда этому поспособствовала Вторая мировая война, насколько я помню.
— Она была позже, и да, поспособствовала, но структурные изменения в пользу людей вместо банков свершились еще до начала войны.
— Я об этом почитаю.
— Стоило бы. Ты узнаешь, что Федрезерв управлял банками, а налог на годовой доход свыше четырехсот тысяч долларов вырос до девяноста процентов.
— В самом деле?
— Девяноста одного процента. Тогда богатых не любили. Из-за Второй мировой они не были в почете. И сделал это президент-республиканец.
— Даже не верится.
— Не верится. Но ты включи воображение.
— Ты мне его и так включаешь.
— Рада помочь. И вообще, даже в 2008-м национализировали «Дженерал моторс» и могли бы также национализировать банки — сделав это условием выдачи им около пятнадцати триллионов долларов. Но не сделали этого, потому что сами были банкирами и ссыкунами. Хотя могли. А сейчас ты это можешь.
— Что ты имеешь в виду под национализацией? Я даже не понимаю, о чем ты.
— Все ты понимаешь. Я не понимаю, но ты понимаешь. Так и сам расскажи мне, что это значит. Все, что знаю я, — это что ты защищаешь вкладчиков. И я полагаю, что банки всю свою прибыль будут отдавать правительству, чтобы вернуть то, что у него одолжили. То есть станут как бы федеральными кредитными союзами.
— Зачем тогда кому-либо вообще понадобилось работать в банках?
— Чтобы получать зарплату! И хорошую зарплату, но не более того. Как и все прочие.
— А зачем акционерам инвестировать в банки?
— Затем же, зачем они скупают государственные краткосрочные облигации. Ради безопасности. Это вложение в безопасность.
— Я себе этого даже не представляю.
— Твой недостаток воображения — не очень хорошая черта при занятии политикой.
Ларри покачал головой:
— Ну, не знаю. А почему они должны с этим согласиться?
— Потому что если не согласятся, то прогорят! Ты делаешь предложение крупнейшему банку или крупнейшему из тех, у кого совсем плохи дела, тому, который должен первым обанкротиться. Берешь его в тиски, он принимает предложение, иначе ты позволяешь ему обанкротиться в пример остальным. Так что, как ни крути, получится как надо. Если банк не согласится — он погибает, а ты переходишь к следующему в очереди и говоришь: хотите уйти на дно, как «Ситибанк»[255], или хотите жить?
Он рассмеялся:
— Это бы точно привлекло их внимание.
— Ну конечно! А ты все равно печатаешь деньги, чтобы их спасти, так чего тебе переживать? Для тебя это просто количественное смягчение!
— Инфляция, — сказал он. — Ее не избежать.
— Как бы не так. Ладно, не делай вид, будто теория здесь работает. К тому же небольшая инфляция тебе самому нужна, ради экономической безопасности, разве нет?
— Но так она может быстро выйти из-под контроля.
— Когда владеешь банками, справиться с этим не проблема. У тебя под ногами и газ, и тормоз.
Он снова покачал головой:
— Если бы только это было так просто.
Она посмотрела на него.
— Здесь нужна еще поддержка конгресса, — заметил он, посмотрев на нее. Весь ужин он пялился на свой бокал, будто это был хрустальный шар, в котором он надеялся узреть видение. Но сейчас он перевел взгляд на нее.
— Знаю, — ответила она. — Я над этим работаю. Если меня изберут, я помогу, в противном случае там будет группа людей, которые тоже помогут. Народ обозлен. То есть реально обозлен. Не так, как обычно.
— Что правда, то правда. И ты сказала им, что надо перестать платить за ипотеку.
— Ну, вообще это начала Амелия, но да, она права. Нам нужны лучшие условия. У нас забастовка против Бога.
Им принесли еду, и они принялись есть. Они говорили о восстановлении города, различных проблемах и мероприятиях. О том, как их старые маршруты в Центральном парке исчезли с лица земли. Их прошлое пропало… О нет!
На десерт между ними поставили одно крем-брюле. Как того требовала традиция, они придержали его ложками, проломили обожженную корочку и, убрав затем ложки, разрезали его посередине, разделив на две части. В этот момент Шарлотт решила, что атмосфера стала достаточно дружелюбной, чтобы поднять деликатную тему.
— Слушай, — начала она, — давай я расскажу тебе одну историю. Только хочу сразу сказать: это не шантаж и вообще ничего в таком роде.
— Уже успокоила, — проговорил Ларри, слегка округляя глаза. Он не мог притворяться — это было искреннее потрясение.
— Надеюсь, что так. В общем, слушай. Когда-то давным-давно жила-была крупная инвестиционная фирма, которой управляла парочка умников. Один был говнюком и мухлевщиком, а второй был хороший парень. Мухлевщик систематически мухлевал, да так изощренно, что хороший парень даже не понимал, что происходит. Такое ведь возможно, да?
— Наверное, — проговорил Ларри, уставившись в крем-брюле, словно пытался что-то в нем найти.
— Так вот, потом один квант, который у них работал, заметил мухлеж и попытался об этом донести. Но мухлевщик об этом узнал, пошел к своей личной охране и сказал: «А ну избавьтесь кто-нибудь от этого чокнутого кванта». И его охранник ответил: «Сделаем без проблем». А их охранная фирма стояла очень высоко в списке ФБР худших фирм, что само по себе о многом говорило. Но потом об этом узнал хороший парень. Что его партнер кого-то нанял, чтобы кого-то убить и сохранить в секрете свой мухлеж. А это, по законам совместного предпринимательства, считалось их общим мухлежом. Равно как и убийство.
Ларри теперь пожевывал свою ложку, а его бледная веснушчатая кожа студента-отличника чуть вспыхнула.
— Так что хороший парень оказался в затруднительном положении. Эти законы сейчас такие дурацкие! Если ты знаешь, что кто-то собирается совершить преступление, то сам становишься соучастником. А у мухлевщика, может быть, тоже было что донести на хорошего парня. Да, но у хорошего парня была собственная охранная фирма, с лучшей репутацией, чем у фирмы мухлевщика, и более крупная. Вот он и просит свою охрану обеспечить кое-какую превентивную защиту для подверженных опасности квантов. Его охранники выполняют это достаточно быстро и предотвращают удар. Они, конечно, тоже не гении, просто обычные охранники, которые делают первое, что приходит им в голову. Но вот они остались с этими квантами, которых они спасли от убийства, и нужно было придумать, как отпустить их обратно, чтобы они были в безопасности и ситуация не вышла из-под контроля. Это оказалось неочевидно, зато и торопиться некуда. Поэтому ситуация на какое-то время зависла.
— Ты подчеркнула, что это не шантаж, — напомнил ей Ларри, — и я это вижу. Но все жду, что сейчас наступит самое страшное.
— Ой, да это просто история. Я рассказываю ее потому, что мне ее рассказала подруга, инспектор Джен Октавиасдоттир. Она живет в моем здании, и она очень предана полиции Нью-Йорка и всему Нижнему Манхэттену, а там она известна как раскрыватель всевозможных таинственных преступлений. Но у нее очень нестандартное мышление — так, наверное, можно сказать, если говорить об охране правопорядка в целом. У нее собственные взгляды. Например, ей нравятся те кванты, и она только рада, что кто-то постарался их защитить. Значит, ей нравится и тот, кто это сделал, — кем бы он ни был. Вот Джен и сказала мне, что, хотя она выработала детали этой истории вместе со своей командой, она также собрала все свидетельства лично, и они изолировали эту информацию ото всех — так же как раньше были изолированы те кванты. Больше эту историю никто не знает, и она не планирует в нее никого посвящать. Поэтому, если мухлевщик, например, попытается шантажировать хорошего парня из сказки, у него ничего не получится. Вообще без шансов. Так что сейчас все это можно утопить в канале. Чтоб сгинула эта история в темной бездне времен.
Ларри сглотнул, отправив в горло кусок крем-брюле.
— Любопытно, — проговорил он.
— Надеюсь, — сказала Шарлотт. — Главное, что можно из этого почерпнуть, — что иметь такую подругу, как моя инспектор, это очень хорошо. Я ее прям люблю. Один раз вообще мы спросили у нее кое-какого финансового совета о наследстве наших юных друзей, и ты не поверишь, насколько разумным оказался ее совет. Может, и не очень законным, но разумным. Она, по сути, сделала тех ребят богачами. Она очень хорошая подруга. И с очень острым чувством справедливости.
— Мм, — сказал он, отправляя в рот мороженое. Или, возможно, это было «хмм».
Некоторое время они ели молча.
— Коньяка? — предложила она.
— Да, пожалуйста.
Владе, как всегда, проводил дни за работой над зданием. Все возвращалось к норме — хотя какой была та норма, он уже вспомнить не мог. Все прежние годы смешались у него в голове, будто грязь на дне каналов, а события с начала бури так превосходили прошлое, что затмевали его сильнее, чем когда-либо. Здание по-прежнему было забито новыми беженцами, которых приютили по настоянию Шарлотт до тех пор, пока для них не найдутся другие варианты. Это доставляло хлопот, потому что здание было переполнено и до бури. Сейчас ситуация стала совсем уж плачевной, но многие беженцы были искренне им благодарны и влюблены в Мет, как моллюск, оторвавшийся от корабельной древесины, влюбляется в причальную сваю, что встретил на своем пути. Сейчас дошло до того, что коммунальный девиз — «один за всех и все за одного» — мог послужить препятствием для надлежащего управления. Нужно было как минимум изменить «всех» на «некоторых», а это было несколько неудобно.
Тем временем управление расходом энергии, воды и канализацией заключалось только в том, чтобы экономить их под натиском толпы. Еда, к счастью, не была в ведении Владе, однако ему приходилось помогать и с ней — сначала доставлять ее на кухню, а потом выносить остатки из здания. Весь компост теперь хранился внутри, где во множестве ящиков готовилась новая почва. Владе также задумывался о противоштормовых окнах на садовом этаже, однако установить их быстро или дешево было невозможно. Не говоря уже о том, что сейчас заниматься этим было некогда. Нет, это сумасшедшее время, сумасшедшая осень!
И тем не менее случаи саботажа в здании, насколько мог заметить Владе, прекратились. А если он не мог сказать, продолжались они или нет, — это уже хорошо. Однажды он упомянул об этом Шарлотт, когда та была дома и они решали вопросы с размещением беженцев. Она так и не отказалась от председательства в правлении кооператива, хотя многие этого требовали. Только не Владе: даже посвящая этому всего десять минут в день, она справлялась лучше других членов. Одним из недостатков ее выдвижения в Конгресс он считал вероятность ее победы, после которой она уж точно уйдет из правления как минимум на два года, а то и насовсем. Это могло стать катастрофой, но он не собирался расстраиваться раньше времени.
Когда он рассказал о прекращении случаев саботажа, она рассмеялась.
— Саботаж теперь совершают против них самих. Ситуация изменилась и обернулась против них. Все началось со скандала с пустыми высотками, а теперь стоимость их инвестиций рушится в свободном падении. Мне кажется, кто бы ни сделал нам тогда предложение, сейчас он очень занят тем, что пытается избежать банкротства.
— Мне это по душе, — сказал Владе.
Она кивнула.
— А пока нас никто домогаться не будет. Как и пытаться враждебно поглотить. Вообще я очень ждала голосования по повторному предложению, потому что думаю, что жильцы, зная, что мы находились под атакой, его бы отклонили. И это было бы замечательно.
— Да здравствует буря! — возвестил Владе и развеселился от собственной шутки.
Она снова кивнула, так же весело.
— Луч надежды, — проговорила она и поднялась, чтобы уйти на свою следующую встречу.
Уже что-то хорошее. И еще одно — Айдельба, которая все еще ночевала на диване у него в офисе. Они вставали по утрам, одевались и занимались своими делами, не говоря друг другу ни слова и совершенно не общаясь целыми днями. Айдельба собиралась вскоре вывести свой буксир с баржей обратно в Кони-Айленд, а для этого ей предстояло еще много работы. Но каждый вечер после ужина она приходила к Владе, и они готовились спать, точно двое потерпевших кораблекрушение и оставшихся на одном плоту. Он чувствовал, что ей было больно, и ему было так же больно самому. Оба знали, что на них давят воспоминания, но никому не хотелось об этом говорить. Он до сих пор чувствовал, как буксир прижался к зданию, видел кровь на стене и в воде. И помнил ее взгляд, после которого она избегала на него смотреть. И ничего с этим не поделать, нечего тут сказать. Остается только молча ночевать в офисе.
И конечно, дело было не только в несчастных незнакомцах, которых они раздавили. Они это тоже понимали. Много лет назад, когда утонул их ребенок, они пытались об этом говорить. Пытались не винить друг друга. Хотя винить кого-либо повода не было — просто произошел несчастный случай. И все же это отдалило их друг от друга. Что уж тут отрицать. Владе испытывал вину. Стал больше пить, больше нырять. Проводил жизнь под водой, где, к сожалению, забыть об утоплении было нельзя, но это была его работа, его жизнь; поэтому, поднимаясь на поверхность, он пил. А она все больше злилась или печалилась. Они уплывали друг от друга на льдинах, несмотря на то, что жили в одной квартире в районе Стивсент — прижатые друг к другу, но разделенные миллионами миль. Никогда еще ему не было так одиноко. Когда вы лежите в кровати рядом с другим человеком, обнаженные под одеялом, но совершенно одинокие — наверное, это худшее одиночество из всех возможных. С тех пор он спал один многие годы, но никогда не чувствовал себя так одиноко, как тогда. К тому времени как Айдельба съехала, они не разговаривали и словно находились в ступоре. Говорить было нечего. Скорбь убивает общение, загоняет одного в нору. Слушай, все ведь когда-нибудь умрут, хотелось сказать ему. Но все же… будущего у них не было. И говорить об этом было без толку. Как и о чем-либо другом. Любые слова лишь укрепили бы одиночество.
Тяжелые времена. Тяжелые годы. Потом они прошли, наступил покой, что-то вроде забвения. Уже шестнадцать лет — как такое возможно? Куда ушло все это время? Скоро будет двадцать, и весь этот покой никуда не делся.
Каждый вечер он возвращался к себе. А она однажды ночью пришла и обняла его так крепко, что он будто ощутил, как ребра прижались к внутренним органам. Он не понимал, что это значило. Он был крупнее ее, но она была сильнее. Он попробовал сопротивляться, но затем понял, что так она пыталась завести разговор, который у них никак не выходил. Никто из них не был силен в таких разговорах. Ее родным языком был берберский, его — сербскохорватский. Но сейчас это не имело значения.
Может быть, им и не нужны были слова. Спали они в ту ночь в разных комнатах. Прошло еще несколько дней. Одну ночь она проспала рядом с ним на его кровати, молча. После этого они спали вместе каждую ночь, едва прикасаясь друг к другу, лежа в пижамах. Осенние дни становились короче, ночи — длиннее. Бывало, Владе просыпался посреди ночи, поворачивался на другой бок и видел, как она лежит на спине. Как будто вообще никогда не спала. Она поворачивала к нему голову и смотрела на него — а он видел в темноте только белки ее глаз. Настолько черной и блестящей была ее кожа: она словно сияла черным в ночи. О чем бы она ни думала — об этом лишь один бог мог ведать, — он видел, что она хотела оставаться в бодрствующем состоянии. Однажды он положил ладонь ей на предплечье. От нее веяло теплом, как и когда-то. Она приблизила к нему лицо, и они поцеловались, коротко, скромно, сложив губы трубочкой, словно по-дружески. Она смотрела на него, будто читая мысли. Она перекатилась к нему на бок и оттолкнула на спину. Они лежали, дыша друг другом, держась друг за друга, как утопающие, которые медленно идут ко дну. Так она лежала с час, какое-то время будто спала, но в основном нет — просто молча лежала, пока не откатилась от него на спину.
Одним солнечным днем в конце октября она отбуксировала баржу обратно в Кони-Айленд. Владе поехал с ней, привязав свою лодку к барже, чтобы на следующий день самому вернуться в город.
Как и раньше, до «Фёдора», до берега оттуда было далеко. Мелководье под ним, пожалуй, было мутнее обычного, а береговая линия на севере казалась более потрепанной. Став на якорь, они вместе с парой членов экипажа сели в одну из лодок Айдельбы и отправились по Оушен-паркуэй, туда, где теперь из океана выдавался Бруклин, — чтобы осмотреться. Канал оказался сильно засорен, поэтому двигались они медленно.
Межприливье, открывшееся при отливе, выглядело избитым, а над отметкой максимальной воды забито всевозможным хламом. Здания в ближайших четырех-пяти кварталах были разрушены. Следы песка, который Айдельба со своими ребятами переместила сюда с затопленного пляжа, были различимы лишь с трудом.
— Черт! — воскликнула Айдельба. — Мы сюда пятьсот партий привезли, и все исчезло! Куда делся весь песок?
— Его унесло на сушу, — предположил Владе. — Или в воду. Хочешь опуститься посмотреть?
— Да, хочу. А ты готов?
— Всегда.
Это было почти правда. Раздеться, надеть гидрокостюм, снаряжение, приготовиться к погружению — все это было у него доведено до автоматизма, но сейчас особое удовольствие доставляло то, что он делал это вместе с Айдельбой.
Их опустили в холодную воду, вниз, в темноту. Они осветили головными фонариками конусы воды перед собой. Было время отлива, и дно находилось всего в десяти-пятнадцати футах от киля лодки, поэтому туда доходило немного рассеянного света, отчего вода казалась несколько прозрачнее, чем была. А вода чем глубже, тем казалась холоднее. Холодная, холоднее, самая холодная. Холодниссимо, как говаривала Розарио.
На дне оказался песок. Владе взметнул его ластами и в свете головного фонаря увидел, как тот сперва закружился в мутной воде, а затем вновь осел. Песок был тяжелее, чем ледниковый ил, и не задерживался в воде. Владе посмотрел на Айдельбу, стараясь не светить ей своим фонарем в лицо. Пузырьки, исходящие из трубки Айдельбы, сверкали, поднимаясь к поверхности и исчезая над головой. Он указал ей на песок. Они стукнулись шлемами, и Владе увидел, как она улыбнулась. Ее новый пляж частично остался на месте и достаточно близко к границе прилива, чтобы сместиться к ней под воздействием волн. Все-таки песок был там.
Буря здорово потрепала дно. Владе не хотелось ставить на него ноги, пусть даже он был в ластах, — казалось, какой-нибудь осколок стекла мог запросто их распороть, как случилось однажды с его братом, когда они были детьми. Поэтому Владе двигался над дном в горизонтальном положении, внимательно его осматривая. Вот наполовину скрытый в песке деревянный ящик, правда, не из тех, где могли бы храниться сокровища; вот кусок бетона с торчащей арматуриной, способной разрезать кого-нибудь пополам; вот кресло, стоит на дне так, словно когда-то здесь была чья-то гостиная. Какое оно дивное, это межприливье.
Тем вечером он ужинал на мостике с Айдельбой и ее командой.
— Песок там остался, — сообщила Айдельба ребятам. — Немного, но есть. Нужно и дальше его насыпать.
Ей ответил Абдул, алжирец, любивший подерзить марокканцам:
— Я читал, когда строили Джонс-Бич, Роберт Мозес очень злился, потому что песок постоянно сдувало ветром. Ему объяснили, что дюны не разлетались благодаря колосняку, так он пригнал на пляж тысячу садовников, и те высадили миллион осоковых семян.
Все рассмеялись.
— Мы вывезем Джонс-Бич, — сказала Айдельба. — Кони-Айленд, Рокавей, Лонг-Бич, Джонс-Бич, Файер-Айленд. До самого Монтока. Перенесем все к новой границе прилива.
Команда, очевидно, воспринимала эту бесконечную работу как благо. Прямо как работа в Мете — она никогда не заканчивалась. Абдул поднял стакан, остальные последовали его примеру.
— До чего же легко наш «Сизиф» осчастливить! — провозгласил Абдул, и все выпили за это.
Потом остальные принялись играть в карты, а Владе с Айдельбой вышли посмотреть на морской фасад.
— Что собираешься делать дальше? — спросил ее Владе, не зная, как выразиться точнее.
— Ты сам все слышал, — ответила она. — Останусь здесь, буду работать.
— А как же твоя доля золота?
— О да, буду рада ее получить.
— Благодаря ей ты, наверное, можешь больше не работать.
— С чего мне все бросать? Мне это нравится.
— Я знаю.
— А ты что, бросишь управлять своим зданием?
— Нет. Мне тоже нравится. Может, только найму еще помощников. Тем более что пришлось кое-кого уволить.
— Ну, у тебя есть целый кооператив, чтобы этим заниматься.
— Есть. Хотя мне нравится самому работать.
— Как и всем.
В тусклом свете сумерек он взглянул на нее. Ее ястребиный профиль, хищная стать, устремленный вдаль взгляд. Бруклин выглядел почти идеально черным, лишь с рассеянными отблесками света между берегом и линией горизонта.
— А как же мы? — отважился спросить он.
— Что — как же мы? — Она избегала смотреть на него.
— Ты будешь здесь, а я в городе.
Айдельба кивнула.
— Это не так уж далеко. — Она взяла его под руку. — У тебя твоя работа, у меня своя. Наверное, мы будем продолжать этим заниматься. Я иногда буду заглядывать в город по выходным, или ты можешь приезжать сюда.
— Ты можешь купить себе маленький дирижабль.
Она рассмеялась.
— Не уверена, что это будет намного быстрее.
— И то правда. Но ты понимаешь, что я имею в виду.
— Наверное. Да. Я буду летать к тебе.
Он почувствовал, как его легкие наполнились воздухом. Азотный наркоз. Ветер с суши. Спокойствие, которого он не испытывал так долго, что забыл, каково это. Не мог понять, что это. Едва его чувствовал — настолько странным было это ощущение.
— Звучит неплохо, — проговорил он. — Мне это нравится.
Следующим утром он поднялся на палубу. Он спал с Айдельбой на ее кровати и выскочил на рассвете, не будя ее. Она спала с открытым ртом, будто маленькая девочка. Пусть на самом деле она и была немолодой уже магрибской женщиной.
Удивительно было стоять на мостике буксира и смотреть на побережье. Далеко на востоке вспучивались белые рифы, отмечавшие Рокавей-Бич — крошечный лоскуток Лонг-Айленда, невидимый за Бризи-Пойнтом. С другой стороны в это ясное утро виднелся не только Статен-Айленд, но даже мерцание окон в Джерси. Нью-Йоркская бухта, разделенная проливом Нарроус. На исходе ледникового периода, как рассказывал мистер Хёкстер, долину Гудзон, от Олбани до Бэттери, заполняло ледниковое озеро. Тающий лед с великой северной шапки заполнял ее все больше и больше, пока вода не вышла через Нарроус в Атлантический океан, который в то время начинался лишь в нескольких милях к югу. На протяжении примерно месяца, пока озеро не осушилось, напор был в сто раз сильнее течения Амазонки. После этого Нарроус стал глубже, а когда уровень океана поднялся достаточно высоко, ледниковое озеро заполнилось снова и превратилось в тот фьорд, которым является теперь. А под голубыми волнами, на которые смотрел Владе, тот прорыв Гудзона оставил подводный каньон, и он до сих пор прорезал континентальный шельф. В молодости Владе даже туда нырял. Это был очень впечатляющий каньон, бороздивший шельф вплоть до вымоины перед абиссальной равниной. И сейчас, обычным осенним утром, вся эта страшная глубина, вся история катаклизмов скрывалась под гладью голубой воды, легонько колыхаемой морским бризом.
Может быть, он сам был озером. Может быть, он сам прорвался через Нарроус. А Айдельба была могучим Атлантическим океаном. И всему этому не было конца. А кто-то еще должен осчастливить «Сизиф». И сделать это вправду было легко, особенно в такое утро, как это.
Настал день выборов, и Шарлотт победила. Айдельба приехала в город и присоединилась ко всем на праздновании в общей комнате Мета. Она помогла Владе подготовить комнату, а в таком деле, конечно, помощь нужна всегда. Во Флэтайроне тоже хотели устроить праздник и предложили заставить лодками все шесть акров бачино Мэдисон-сквер, чтобы выложить временный пол из платформ и танцевать прямо на воде. Это долго обсуждалось, но в итоге от идеи было решено отказаться как от слишком трудоемкой. Но гулянья распространятся повсюду — на крыши и террасы по всему периметру площади и на крупные суда в бачино. И действительно, в итоге между восемью баржами и зданиями вокруг площади проложили трапы, по которым всю ночь потом ходили веселящиеся люди. Некоторые даже умудрились упасть в воду.
Сама Шарлотт не показывалась до полуночи — в тот день ей пришлось работать в своем обычном режиме. Вернувшись, она оказалась не рада, что ее режиму суждено нарушиться, но еще сильнее ее раздражало, что это навсегда. Она предлагала и дальше возглавлять Союз домовладельцев, совмещая это занятие с работой в конгрессе — это, по ее словам, не запрещалось, — но большинство надеялось, что она все-таки придет в себя и поймет, насколько это непрактично. Не говоря уже о возможности конфликта интересов.
— Я собираюсь приезжать по выходным, — заявила она в своей победной речи, с которой ее уговорили выступить. — Не знаю еще как, учитывая, что буря здорово попортила рельсы, но буду. Жить там мне не нравится.
Ее речь встретили возгласами одобрения.
— Черт, — продолжила она, так как люди ее еще не отпускали, — это ужасно. То, что тебя избирают, я имею в виду. Но ужасно и то, что произошло с этим городом. Нужны годы, чтобы снова засадить его деревьями и застроить. Работы так много, что о ней, наверное, лучше думать как о деятельности при вселенском разорении, благодаря которому мы можем начать все сначала. По крайней мере я буду расценивать это так. Мы сейчас видим очередной обвал, за которым последует очередной серьезный спад. Каждый раз, когда такое случается, появляется возможность взять ситуацию в свои руки и изменить направление, но до сих пор мы тру́сили, к тому же наше правительство было подкуплено теми, из-за кого случился обвал. А мы даже не знаем, куда нам двигаться. Но в этот раз мы постараемся добиться большего. В новом конгрессе много новых членов, и у самых прогрессивных из них есть очень хорошие идеи. Кажется, Тедди Рузвельт объявил о своем участии в президентских выборах в качестве кандидата от Прогрессивной партии, выступая как раз на этой площади, и потом вел кампанию из здания Мета. Тогда он, по-моему, проиграл, но это неважно. Я надеюсь, что у меня получится быть такой же бодрой, сильной и эффективной, как он. Я присоединюсь к тем, кто будет стремиться воплотить свои идеи. Но… — Она оглядела своих жильцов, испустила вздох. — Лучше бы мне быть рядом с друзьями. Вам всем я, конечно, буду рада, если навестите меня в Вашингтоне. Хотя сама буду проводить не меньше времени и здесь, я вам клянусь.
Затем Этторе и его пьяццолисты заиграли жаркое танго, и люди стали танцевать. Между песнями Этторе утирал лоб и, положив руку на сердце, объявил, что сам великий Астор Пьяццолла[257] вырос всего в нескольких кварталах к югу от того места, где они сейчас находились. Святой Нью-Йорк, сказал он, святой Нью-Йорк. Северный Буэнос-Айрес.
После еще одной песни Владе и Айдельба увидели, как к Шарлотт приблизилась подруга Франклина, Джоджо, и поздравила ее. Шарлотт поблагодарила девушку, а потом подозвала Франклина и попросила их обсудить, как бы взаимовыгодно совместить их проекты в Сохо и Челси. Франклин и Джоджо согласились на это, пожав руки и отойдя к столику с напитками, чтобы поискать там невскрытую бутылку шампанского.
Владе стоял перед группой Этторе, покачиваясь под милонгу и ощущая царящее вокруг буйство эмоций. Айдельба сказала, что устала, и ушла в его офис. Когда группа заиграла свою последнюю песню, Владе стал уводить по трапам совсем уже изнуренную Шарлотт.
Оказавшись в столовой, она тяжело села рядом с Амелией Блэк и Гордоном Хёкстером. Владе занял место напротив.
— Наверное, ты можешь поселить в моей комнате Стефана и Роберто, — сказала она Владе. — А они за ней присмотрят.
Он пристально посмотрел на нее:
— Разве тебе она не понадобится, когда будешь приезжать?
— Понадобится, но тогда я смогу ночевать в общей спальне. Или они смогут. Как бы сильно мне этого ни хотелось, много бывать здесь у меня не выйдет. По крайней мере первое время.
Она выглядела очень уставшей. Владе положил ладонь ей на запястье.
— Все будет хорошо, — заверил он. — Мы тебе поможем. Со зданием ничего не случится. А тебе, как мне кажется, было бы неплохо сменить обстановку. Попробовать что-то новое.
Она кивнула, но, судя по ее взгляду, он ее не убедил. Казалось, будто она намеренно пыталась ухватиться за какую-то горечь, за какую-то скорбь. Владе не понимал почему. Ну да, войти в конгресс, чтобы отдохнуть, — пожалуй, не очень реалистично. Но, по-видимому, дело было в том, что ей просто нравилось то, чем она занималась раньше.
В столовую заявился Франклин Гэрр, увидел их и, подойдя, приобнял Шарлотт и поцеловал в макушку.
— Поздравляю, дорогая. Знаю, это то, чего ты всегда хотела.
— Иди на хрен.
Он рассмеялся. Весь раскрасневшийся, он выглядел возбужденным, вероятно, после беседы со своей подругой из Флэтайрона.
— Если могу быть чем-то тебе полезен, ты только скажи. Министр финансов без портфеля, например?
— Ты и так этим уже занимаешься, — сказала она.
— Царь реконструкции. Роберт Мозес и Джейн Джекобс[258] в одном лице.
— Этим тоже.
— Ладно, видимо, я тебе просто не нужен.
— Нужен-нужен.
— Но не для чего-либо, кроме того, чем я занимаюсь сейчас.
Она подняла на него глаза, и Владе увидел, что теперь она смотрела иначе, словно обдумывая какую-то понравившуюся идею.
— Знаешь, я вот подумала, — проговорила она, — а не мог бы ты подбросить меня на своей быстроходке, например, в Фили или в Балтимор? Получится? Потому что мне надо добраться туда как можно быстрее, а поезда в Джерси до сих пор в такой заднице!
Он очень удивился, заметил Владе.
— Наверное, придется сначала заправиться, — ответил он и перевел взгляд на Владе: — Далеко это?
— Чтоб я знал, — ответил Владе. — Пара сотен миль? Да и сколько там выйдет, если будешь на крыльях?
— Не знаю. Ну, наверное, неблизко. Но могу проверить. И да, — ответил он Шарлотт, — конечно! С удовольствием отвезу тебя на твою коронацию.
— Я тебя умоляю.
— Твою инвеституру.
— Это ты у нас инвестор.
— Твою конгрессификацию.
Она усмехнулась:
— Да, вроде того. Катилась бы она к черту.
— О нет, дорогая, это было бы слишком далеко. Так, мне нужно ответить на звонок, но потом я к вам спущусь и будем праздновать.
— Нет уж! — крикнула она ему вслед, когда он направился к лифту.
Шарлотт посмотрела на Владе.
— Милый молодой человек, — проговорила она.
Все уставились на нее.
— Да ну? — удивился Владе.
Шарлотт рассмеялась:
— Ну, как по мне, да. Он пытается делать вид, будто это не так, но то и дело прокалывается.
— Может, это только с тобой.
— Да. — Она задумалась. — А быстро эта его лодка плавает?
— Даже слишком. Миль семьдесят-восемьдесят в час.
— А с топливом что?
— Хватит, чтобы доставить тебя туда.
— А она безопасна?
— Нет.
— Но некоторые люди же так передвигаются.
— Ну да. Люди чего только не вытворяют!
— Ладно, значит, и я буду.
— А еще тебя всегда может подбросить Амелия на своем дирижабле.
— О да, отличная идея!
Все, включая саму Амелию, рассмеялись.
— Это не я придумала! — попыталась оправдаться Шарлотт, чем рассмешила всех еще сильнее.
Когда все успокоились, Шарлотт обратилась к Владе:
— А что Айдельба, где она?
— Ушла спать. А потом вернется на Кони-Айленд, продолжит там работать.
— А что дальше?
Владе пожал плечами:
— Посмотрим, что дальше.
— Но ты вернулся туда вместе с ней.
— Ага. — Он не знал, как ему выразиться. — Там вроде неплохи дела. Думаю, может получиться. Я не знаю как. В смысле, не знаю, что имею в виду.
— Что ж, это хорошо.
— Да. Наверное, да.
— Замечательно, — ответила она. — Я рада за вас.
— Ага, я тоже.
В международном павильоне Нью-Йоркской всемирной выставки 1964 года все двадцать два гостя из Бурунди спали в одном помещении — «точь-в-точь как дома».
В общем, я дошел до того, что полез в облако почитать о Шарлотт Армстронг и узнал, что она на шестнадцать лет меня старше. Шестнадцать лет, два месяца и два дня. Это стало потрясением, ударом, взрывом мозга. Не то чтобы я сомневался, что она старше, да и мы уже довольно далеко зашли в своих шуточках на тему «молодой парень — пожилая женщина», но я думал, это скорее… даже не знаю. Просто я вообще не думал о ней в этом смысле, считал ее просто женщиной средних лет. Старой, конечно, но не до такой степени. Я не знал, что с этим делать. Это меня ошарашило.
Поэтому, когда она позвонила мне, чтобы поговорить о поездке в Вашингтон океаном, я ответил:
— Да, конечно! — пискнув, как подросток с ломающимся голосом. А потом спросил: — Когда? — Вместо «Эй, крошка, ты мне нравишься, но какого ты такая древняя?» Это уже вертелось на кончике языка, и мне пришлось его прикусить, чтобы этого не выпалить. Но знаю, она бы посмеялась вместе со мной, отчего меня так и подмывало это сказать — смешить ее было приятно. Но, сбитый с толку, я сдержался. Тогда она назвала дату нашей поездки, а потом вывела меня из сладострастных дум, спросив:
— А ты слышал, что ребята инспектора Джен раскололи «Морнингсайд» и выяснили, кто предлагал выкупить здание?
— Нет, и кто же?
— «Анхель». Это твой товарищ, да? Гектор Рамирес?
— Быть не может!
— Так она сказала. Ее человек залез к «Морнингсайд» через одну из охранных фирм, чьими услугами они пользовались, и все там узнал.
— Черт, — проговорил я. — Срань господня. Охренеть. Ладно, слушай… я хочу его об этом спросить.
— Знаешь, после того как от предложения мы отказались, не думаю, что это еще имеет значение.
— Но он меценат проекта платформы в Челси. И у нас же тут были случаи саботажа, верно? Нет, я точно с ним поговорю.
И я вывел «клопа» в воды Гудзона, прорезав трафик, будто мясник, проводящий ножом сквозь кусок мяса. Небо заполняли облака, вода по цвету напоминала кремень и была беспокойна, будто под самой поверхностью ее тревожили косяки мелких рыбешек. Я позвонил в секретариат Гектора и попросил узнать, сможет ли он сейчас со мной встретиться. Гектор ответил, что собирается скоро уходить, но готов принять меня ненадолго, если подъеду в течение часа. Я сказал, что уже на месте. Затем миновал солончак, где мне когда-то являлось видение, поднялся по лестнице богов к Манстеру, вверх, словно на ракете, в кабине лифта. Ворвался к Гектору на его небесный остров, в его злодейское логово, и, подобрав слова, поинтересовался:
— Гектор, какого хрена?
— Что — какого хрена?
— Зачем ты пытался купить МетЛайф Тауэр? Что это еще за дерьмо?
— Никакое не дерьмо, парень. Совсем не дерьмо. Это было только одно из предложений, которые мои люди недавно сделали по Нижнему Манхэттену. — Он развел руками в классическом жесте совершенной невиновности. — Ты же сам мне рассказывал. Как там сейчас прекрасно. «Новая Венеция». Превосходная инвестиция. Сплошные плюсы. Не понимаю, чего ты так всполошился.
— На Мет были нападения, — выпалил я. — Твои люди устроили саботаж, они пытались запугать жильцов, чтобы те продали.
Услышав это, он сдвинул брови:
— Этого я не знал. И не уверен, правда ли это.
— Это абсолютно точно. Их отследили по охранной фирме под названием АПН. «Активное подавление неподчинения», чертовски милое такое название. Мет не подчинился, и эти клоуны решили нас активно подавить.
— Я бы такого точно не одобрил, — заявил Гектор. — Надеюсь, ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы это понимать.
Я внимательно посмотрел на него. И понял, что совершенно точно не знал его настолько хорошо. Он тоже это понимал, поэтому последняя фраза прозвучала из его уст странно. Я задумался на несколько мгновений, но так и не знал, что ответить. Словно некий дым затмил мое зрение. Он даже слегка улыбался, будто указывая на тот тонкий лед, на котором мы с ним очутились.
— Гектор, — медленно проговорил я, — я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать, что ты не стал бы совершать такие глупости. Не говоря уже о незаконных делах. Ты ведь знаешь законы о совместном предпринимательстве, верно? Но ты руководишь крупной организацией и, не сомневаюсь, делегируешь немало неприятной работы различным охранным фирмам. АПН — просто одна из присосок на ноге осьминога. И что они на самом деле из себя представляют, ты не можешь знать наверняка. А значит, ты уязвим и недостаточно осмотрителен, потому что по закону несешь ответственность за то, что они делают. Помнишь, что ты говорил, когда я на тебя работал? Когда те, кто понимает инструменты, разлучаются с теми, кто этими инструментами торгует, то жди худа. И твоя ситуация — один из вариантов подобного. На тебя работает масса людей, которые выполняют всевозможную грязную работу даже без твоего ведома, благодаря чему ты предположительно остаешься белым и пушистым, но это само по себе опасно, потому что они — кучка идиотов. А тебя это делает если не идиотом, то по меньшей мере ответственным за идиотизм.
Он серьезно посмотрел на меня.
— Я приму это к сведению, — проговорил он. — И приму соответствующие меры. Надеюсь, твое резкое мнение не отразится на нашей совместной работе над проектом в Челси.
— Мы выкупим твою долю в нем, — заявил я. — Сегодня в течение дня я переведу тебе деньги.
— Не уверен, есть ли у тебя на это право.
— Определенно есть. Контракт, который мы подписали, составлен по той же форме, которую я использую в «УотерПрайс», чтобы контролировать приходы и уходы наших инвесторов. К нему не подкопаешься.
— Я проверю. — Он кивнул и посмотрел на свой стол. — Мне жаль, что ты так все воспринимаешь, но я уверен, мы найдем из этого выход.
— Может быть.
— Знаешь, парень… мне жаль тебя оставлять, но мне действительно пора на встречу. Я отложил выезд, чтобы с тобой пообщаться, но мои ребята уже беспокоятся. Давай поднимемся, проводишь меня.
— Конечно.
Он отвел меня к другому лифту, огромному грузовому, в который вместилось бы… даже не знаю что. Слоны? Мы поднялись на один или два этажа и очутились на самой верхушке Манстера, где у Гектора была привязана маленькая небесная деревня. Двадцать один воздушный шар, а под ними округлая платформа, лишь немногим уступающая размерами офису Гектора, и вокруг нее коттеджи в форме грибов, соединенные посередине прозрачными трубами, похожими на крошечные крытые переходы. Такая вот симпатичная маленькая причуда. Многие уже были на борту, где шла коктейльная вечеринка, причем некоторые стояли на вершине трапа и явно ожидали Гектора.
Он сердечно улыбнулся, пожал мою руку.
— Удачи тебе, парень. Встретимся еще в других обстоятельствах.
— Не сомневаюсь.
Гектор поднялся к ожидающим, и его люди свернули трап. Помахав мне на прощание, точно Волшебник страны Оз, он отвернулся, и деревня шустро взметнулась вверх и, прокрутившись, устремилась на восток, к облакам.
Вот так вот. Проблемы в городе-на-реке, и мне урок на будущее: ноги у осьминогов очень длинные. И их не восемь, а больше. Они, может быть, похожи на гигантских кальмаров — если у кальмаров больше восьми щупалец. И это вселяло тревогу.
Но сейчас мне нужно было отвезти мою Шарлотт в Вашингтон. Она должна была пораньше закончить работу в свой последний день — пока что последний, сказала она людям, ведь это просто отпуск, она уходила не насовсем, а чтобы вскоре вернуться, — и полагаю, все ей поверили, как и я сам. В общем, она вышла из офиса на запад, к восстановленному Причалу 57, где я ее забрал, и мы вышли в Нарроус и направились на юг. Я подготовил «клопа» к ночевке в море, если вдруг придется, но сам намеревался встать на речном вокзале в Мэриленде, после чего пройти по Чесапикскому заливу к Балтимору, где я бы ее высадил. Там в гавани теперь построили новую станцию, откуда можно было добраться в Вашингтон.
Надеялся ли я, что Джоджо вместе с остальными увидит, как я забираю нашу новую конгрессменку, представляющую Двенадцатый округ штата Нью-Йорк, чтобы уплыть по Гудзону в глупую столицу этой страны? Да, надеялся. И надежда оправдалась: когда я подходил к пристани и посмотрел на бар, чтоб кивнуть приятелям, Джоджо тоже была там — притворялась, будто с кем-то общается, нарочито не глядя в мою сторону. Наш предполагаемый пакт о примирении и сотрудничестве, инициированный Шарлотт, для нее ровным счетом ничего не значил — вот что выражал этот отказ смотреть на меня. Я это видел, и она видела, что я видел, — вот как люди умеют смотреть искоса, владеют периферийным зрением и пользуются глазами на затылке. А потом появилась Шарлотт — она прошлась по пристани, как всегда ровно в назначенный час, с двумя объемными сумками через плечо и слегка прихрамывая на больную ногу. Приземистая и квадратная: с квадратной головой, квадратным туловищем, квадратными булками, квадратными икрами. Не совсем типичная фигура для женщины. Не то чтобы это меня заботило — в смысле, это не все, что меня заботило. Например, у Джоджо была превосходная фигура, очень изящная и пропорциональная, вся по классике, стройная и привлекательная, но не сказать, чтобы прямо умопомрачительная. Стройная, да. Конечно, она мне нравилась, даже очень, и мне до сих пор было больно, что она меня бросила, порвала со мной — или как еще это назвать. Более того, она увела мою идею, а потом обвинила в воровстве меня, а сейчас нам нужно работать вместе, хотя, может, в этом и нет ничего необычного. Но, как бы то ни было, я все еще ощущал боль и по-прежнему хотел ее; я смотрел на нее, и у меня екало сердце и кое-что еще. Но, с другой стороны, возьмите Амелию Блэк, звезду Мета, облака и всего мира; она была, что называется, миловидная, не только стройная, но просто неотразимая, не только интересная, но идеальная; а поскольку она долгие годы имела привычку раздеваться в своем шоу, я, как и остальная часть человечества, не мог не заметить, что у нее была также великолепная фигура, которая, несомненно, здорово поспособствовала ее популярности, равно как и ее глуповатые, но милые повадки. При этом она ничуть не интересовала меня как девушка — совершенно не казалась привлекательной. Да, мне нравилось на нее смотреть, она была красива. И еще она неплохо приложила руку к нашей недавней кампании по эвтаназии рантье, когда мы впервые высвободились от тех удушающих захватов, в которых были зафиксированы. Но проводить с ней время меня не тянуло, просто не хотелось, и все. Ничего не екало — ни сердце, ничего. Как по мне, она была неинтересна. Без обид. Кто знает, чем объяснялась такая реакция? Намеренным игнорированием феромонов? Каким-то экстрасенсорным восприятием? Или она просто была слишком идеальна, слишком красива?
Шарлотт Армстронг не была ни идеальна, ни красива. Хороша, да, но не красива. А быть привлекательной важнее, чем красивой. Сварливая, резкая и, как я уже отметил, вся квадратная. А еще на шестнадцать дурацких лет старше. Мне сейчас тридцать четыре, а значит, ей… о боже! Пятьдесят. Целых пятьдесят лет! Да это все равно как если бы ей было восемьдесят!
Ладно. Что с того? Ведь она меня смешила. И, что еще важнее, я смешил ее. И мне хотелось ее смешить. Это становилось для меня целью, то есть прямо реально серьезной целью. Я менялся, чтобы угодить Шарлотт Армстронг, чтобы рассмешить ее. Я выдумывал, что сделать или что сказать, чтобы получать от нее эту реакцию. Казалось, в последние дни это стало для меня задачей номер один.
Так, в этот день я разогнал «клопа», и мы, оторвавшись от воды, полетели как птица, как буревестник, который встречается иногда в Атлантике, где скользит по волнам и, насколько я слышал, никогда не садится на землю, а просто живет, спит и умирает на море, и мысль об этом меня странным образом завораживает. Особенно когда летаю на «клопе». Тогда я подумал, что должен окрестить его Буревестником. Мы вышли из Нарроуса под большим мостом ровно в тот момент, когда я это придумал, точно в его тени. А потом мы полетели.
Итак, на юг, вдоль побережья Джерси. И да, Шарлотт смеялась. Она встала и прохромала к носу, держась за палубные линии, а дойдя, остановилась и вытянула руки в стороны, позволив волосам развеваться на ветру. Я улыбнулся, но сам был сосредоточен на подступающих с востока низких волнах. Глядя на них, я лавировал, чтобы как можно дольше оставаться на гребне, а потом спрыгивая влево на следующую, что приближалась с востока, а потом как можно дольше оставался и на ней, и мы практически перестали раскачиваться и двигались плавно, будто какой-нибудь паром в гавани, только гораздо быстрее. Я понятия не имел, ощущала ли качку Шарлотт, но меньше всего мне хотелось, чтобы ее затошнило. Да и у меня самого был не самый стойкий желудок для океанской качки, поэтому я всегда старался по мере возможности минимизировать ее воздействие. А с этой задачей Буревестник справлялся лучше всех. Сейчас ему помогала скорость, да и волны сегодня были невелики. А потом мы полетели!
Спустя некоторое время она вернулась в кабину, где благоразумно скрылась от ветра. Я же сидел на корме и одним пальцем покручивал рулевое колесо.
— Шампанского? — предложил я.
— Тебе не следует пить за рулем, — сказала она.
— Ты будешь пить за нас обоих.
— Когда подойдем к суше. Или бросим якорь. Потом.
В воздушном кармане кабины все звучало приглушенно — и мотор, и ветер, и соприкасание крыльев с поверхностью воды. Здесь можно было общаться, чем мы и занялись. Побережье Джерси, низкое, осеннее, не пестрело яркими новоанглийскими цветами, но было окрашено в вялые бурые тона. Ураган, похоже, оборвал все листья и здесь. Все Восточное побережье было явно затоплено, оно выглядело таким и до наводнений, а теперь и подавно. С нашей точки обзора создавалось ощущение, будто суша на этой планете — нечто второстепенное.
Шарлотт позвонили, и она ответила. Затем, прикрыв рукой динамик и посмотрев на меня, прошептала одними губами: «Федэкс».
— Да, уже еду. На лодке. С моим лодочником. Да, капитаном моей яхты. Всем членам конгресса выдают яхты, разве ты не знал?.. Да, знаю… Слушай, ты говорил, тебе понадобится помощь конгресса. Так вот, я уже там… Нет, конечно, нет. Но я там не одна. Я общалась с новыми членами, и многие из них сходятся со мной во мнении. И это логично, да? Потому что час настал… Надеюсь, ты прав. Я, конечно, попробую… Да, черт возьми, разумеется, мы тебя поддержим. Просто держи президента в курсе, и все получится. Ты будешь здесь ключевой фигурой. Ведь это касается фискальной политики.
Потом она надолго вслушалась. Через некоторое время поставила палец на микрофон своего браслета и тихонько пояснила:
— Приводит кучу причин, почему он не может этого сделать. Он трусит.
— Расскажи ему про Полсона[261], — предложил я.
— О чем ты? Что там про Полсона?
Я быстро, в общих чертах изложил ей историю, и она кивнула.
Когда я замолчал, она убрала палец с микрофона. И вдруг ее взгляд посуровел, и голос изменился вместе с ним.
— Слушай, Ларри, я все понимаю, но это не имеет значения, — резко проговорила она. — Понимаешь? Не имеет. Сейчас тебе пора проявить смелость и сделать все правильно. Это твой момент, и, если ошибешься, второго шанса у тебя не будет. А люди это запомнят. Помнишь Полсона, Ларри? Его запомнили как труса и подонка, потому что, когда вся система была на волоске, он уехал в Нью-Йорк и сказал своим друзьям, что собирается национализировать «Фредди Мак» и «Фэнни Мэй»[262], хотя перед этим только что сказал всем остальным, что не будет этого делать. И его друзья продали свои доли, пока те еще что-то стоили, а остальные понесли убытки. Что? Да, если бы он в это тоже вложился, это была бы инсайдерская торговля, но так он просто помог друзьям. И сейчас все помнят о нем только это. И все. Больше ничего. Главное, за что тебя запоминают, — это твой самый важный шаг. И тебя тоже запомнят за такой, Ларри. Но если он будет неудачным, это все. Так что сделай все правильно.
Она вслушалась в ответ своего бывшего, а потом коротко усмехнулась:
— Да не за что. В любое время! Потом еще поговорим. Давай, поступай правильно.
Она отключила связь и ухмыльнулась мне. Я ухмыльнулся ей.
— Жесткая ты, — оценил я.
— Да, я такая, — ответила. — И он этого заслуживает. Спасибо за эту историю.
— Мне она показалось подходящей.
— Так и есть.
— Так, значит, ты теперь советник председателя Федрезерва!
— Моего Федэкса, — уточнила она. — Хотя ему нравится иметь возможность меня игнорировать. Я говорю ему, что делать, — он игнорирует. Все как раньше.
— Но в этот раз он тебя послушает, да?
— Посмотрим. Мне кажется, он поступит так, как его вынудят обстоятельства. А я лишь проясняю ему, какие они, эти обстоятельства. Вернее, ты проясняешь.
— Из твоих уст это звучит намного убедительнее.
— Интересно почему?
— Потому что ты реалист, и он это знает.
— Может быть. Он думает, у меня поехала крыша за все эти годы, что я проработала в городе.
— Но ведь оно так и есть, да?
Она засмеялась.
— Да, конечно. Пожалуй, мне захотелось шампанского.
— Наконец-то.
Я включил автопилот и отошел к люку в каюту. Проходя мимо нее, я быстрым движением взъерошил ее растрепанные волосы.
— Должны же у кого-то быть идеи, — проговорил я из каюты.
— Я думала, они у тебя, — крикнула она в ответ.
— У меня они были, — сказал я, вернувшись. — Но то, о чем ты говоришь последнее время, мне незнакомо. Поэтому мне и кажется, что это не мое. Скорее что-то в духе Карла Маркса.
— Если бы. — Она фыркнула. — Тут в лучшем случае Кейнс. Но это нормально, мы ведь живем в кейнсианском мире, каким он всегда и был.
Я пожал плечами:
— Он был трейдером, да?
Она рассмеялась:
— Мне кажется, все люди трейдеры.
— Вот в этом я не очень уверен.
Я снял фольгу и открутил проволоку с бутылки — та была очень старомодная и очень французская, — направил ее пробкой в сторону и выстрелил в океан. Налил Шарлотт бо́льшую стеклянную кружку, а прежде чем передать ей, сделал глоток сам.
— Твое здоровье, — проговорила она и чокнулась кружкой о бутылку, которую я все еще держал в руках.
Позже, когда она выпила примерно полкружки, а я вернулся за руль, где стал просто наблюдать за автопилотом, ей снова позвонили.
— Кто это? О-о! Да, спасибо большое. Очень рада вас слышать. Да-да, жду с нетерпением. Сейчас такое интересное время, да… Да, верно. Мы были женаты в молодости, а сейчас мы дружим. Да. Он очень хороший. Да. — Она рассмеялась, будто впав в эйфорию, и я подумал, что ей ударило в голову шампанское, но затем понял, кто это, должно быть, звонил. — Ну, он оказался настолько гениален, что нам пришлось развестись. Да, из них. Это было похоже на ядерный распад. Но это было давно. А сейчас мы общаемся, да. Мне кажется, он мыслит правильно. Да, у нас многочисленная группа в палате, да и в сенате, думаю, тоже. Что? Суд? Разве вы еще не назначили весь состав?
Я расслышал смех в ее телефоне — знакомое хихикающее сопрано.
— Хорошо, буду с нетерпением ждать встречи. Спасибо еще раз за звонок.
Телефон выпал у нее из рук на скамейку, она молча уставилась на побережье Джерси, затем на океан.
— Президент? — спросил я.
— Да.
— Так я и думал. Чего она хотела?
— Поддержки.
— Конечно, но… круто!
Она посмотрела на меня и улыбнулась:
— Это может быть реально интересно.
Позднее похолодало, волны чуть увеличились, и я повернул Буревестника к берегу, планируя заночевать на пристани в бухте Оушен-Сити, где можно было подзарядить батареи, а на рассвете отправиться дальше. Начальник пристани сообщил по радиосвязи, что свободное место у них есть. Поскольку солнце уже садилось за мэрилендский горизонт, я прошел за волнолом и, следуя указаниям начальника пристани, нашел место. Шарлотт привязала к утке один фалинь, я другой, и все было готово. После того как я поставил батареи заряжаться, мы вдвоем вышли в ресторанчик с выходящими на пристань окнами. «Конец шоссе 50». Прекрасный вид. Я мог устроить на борту барбекю, но не хотелось. Здесь было лучше, а мы хотели отдохнуть и побыть вне своего борта.
За ужином мы говорили не только о деньгах и политике, но еще о музыке и о городе. Она родилась и выросла в Линкольн-Тауэрсе, прямо на Гудзоне. А я рассказывал об Оук-парке, штат Иллинойс, мы ели вермишель с морепродуктами и распивали бутылку белого вина. Она не сводила с меня глаз, но я не чувствовал, будто за мной наблюдают или оценивают. Я попытался объяснить, что торговля интересует меня больше как загадка, которую нужно разгадать, или как история, которую нужно собрать по крупицам из массива данных. Я рассказал о своей теории многожанрового экрана, позволяющего увидеть разом весь мировой разум. Коллективный интеллект.
— Как история мира, — сказала она, когда я попытался это описать.
— Да, которую можно наблюдать на экране. История в процессе свершения.
— И которую можно оценить количественно. И делать на нее ставки.
— Да, именно. История, превращенная в игру на деньги.
— Она, наверное, всегда такой была. Но хорошо ли это?
Я пожал плечами:
— Раньше мне казалось, что да. Мне это само по себе нравилось. Но сейчас я думаю, это должно быть нечто большее, чем что-то, на что можно делать ставки. Как этот строительный проект, это скорее, даже не знаю…
— Как вершить историю.
— Может быть. По крайней мере что-то вершить.
— Ты получил, что хотел, когда сходил к Рамиресу?
— Ну, я выкупил его долю. А он не стал сопротивляться. Думаю, потому что его охрана нарушает закон. Я мог бы вовсе сжечь мосты, но не знаю… Он сказал, мы еще увидимся. И я не понимаю, что мне по этому поводу думать.
— Они не уйдут, — проговорила она, глядя на меня с легкой улыбкой.
Я был наивен? Мне еще следовало чему-то учиться? В ее взгляде была нежность? Во всех случаях — да. Я чувствовал смятение. Но этот ее взгляд — он заставил меня улыбнуться, я не мог удержаться. Она смотрела так нежно.
Когда мы встали, чтобы отправиться обратно к лодке, мне было хорошо. Сытый, чуть хмельной. Я слушал. Меня слушали. На пристань мы возвращались, шагая под руку. На лодке я включил фонарь и помог ей спуститься в каюту, там были две кровати, придвинутые к противоположным стенкам узкого пространства. На гостевой койке стояли ее сумки, она переместила их на полку, висевшую сверху, покопалась внутри и достала душевые принадлежности и какую-то одежду, вероятно пижаму. Выложила все это на кровать, и мы поднялись в кабину, где сели в свете звезд, слегка расплывчатых в соленом воздухе. У меня оставался еще скотч, но он был в каюте, да нам и не хотелось пить. Мы сидели, опершись головами о борт, прижавшись плечом к плечу.
Ладно, она мне нравилась. Более того, я ее хотел. Значило ли это, что я поддавался власти? Правда ли это — что власть может привлекать сексуально? Я не мог этого понять, даже в тот момент, когда смотрел на нее и думал о том, как она красива. Власть исходит из ствола пистолета, как неоспоримо выразился Мао, но ствол пистолета совершенно не сексуален — по крайней мере, если вы нормальный человек, который ценит жизнь и считает, что секс — это весело, а пистолеты — мерзко и отвратительно. Нет, власть несексуальна. А вот Шарлотт Армстронг — да.
Только что это значило? Она на шестнадцать лет старше — срань господня! Когда мне самому будет шестьдесят и я, надеюсь, буду еще здоров и телом, и душой, ей будет семьдесят шесть, ух! Это уже что-то за гранью. А если мне повезет дотянуть до семидесяти, ей будет восемьдесят шесть и она будет совсем-совсем уже древней. Что так, что эдак, различие между нами казалось огромным, будто Большой каньон.
Но сейчас было сейчас. Ко времени же, когда наступит это будущее, я полагал, что либо она раскусит меня и бросит, либо я заболею раком и умру, либо, что вероятнее всего, она умрет и оставит меня искать утешение с какой-нибудь тридцатилеткой. Я мог вступить в какой-нибудь мерзкий линейный брак в духе Маргарет Мид[263] или Роберта Хайнлайна: сначала жениться на чересчур старой женщине, а потом на чересчур молодой. Звучало ужасно, но что мне было делать? Некоторым везет находить себе партнера своего возраста, который знает все те же песни, понимает те же отсылки и все такое, ну и молодцы! У остальных же как получится. А от одной мысли о том, что она могла надрать кучу задниц по всей стране, я расплывался в улыбке. Это было бы забавно!
— Ладно, — проговорил я после долгого молчания, — идем вниз.
— Зачем?
— Что зачем? Сама знаешь зачем. Чтобы заняться сексом.
— Секс, — усмехнулась она, будто то ли не верила услышанному, то ли забыла, что это вообще такое. Но уголки ее губ тронула лукавая улыбка, и когда я ее поцеловал, то очень быстро понял, что она прекрасно знала, что это.
Вид на город с моста Куинсборо всегда таков, будто смотришь на него впервые и он, сумасбродный, впервые обещает тебе явить все тайны и всю красоту этого мира.
В небе над гаванью Нью-Йорка тихий весенний день, год 2143-й. Ясно, видимость сорок миль.
Амелия взяла Стефана, Роберто и мистера Хёкстера с собой на «Искусственную миграцию» и приказала Франсу подняться на высоту две тысячи футов, чтобы получить хороший вид на бухту. Мистер Хёкстер был счастлив увидеть город с такого чудесного ракурса и собирался сделать несколько фотографий для картографического проекта, который как раз обдумывал. Ребята же были рады насладиться видами, а заодно проверить, можно ли разглядеть с воздуха ондатр.
— Я их постоянно вижу, — заявила Амелия. — Вам точно понравятся телескопы, которые есть у Франса.
Когда они поднялись в воздух, мальчики и мистер Хёкстер совершили экскурсию по гондоле, а Амелия им все объясняла — даже показала следы от когтей, оставленные белыми медведями, при воспоминании о которых ей теперь становилось немного горько. Это была лишь одна из неудач, что постигали ее в прошлом. В ее кампаниях случалось всякое — и гибель животных не была редкостью. Сейчас, когда она провела рукой по медвежьим отметинам и показала, как те падали вдоль коридоров, внезапно ставших вертикальными, ей удалось представить эту историю в забавном ключе. Категория: Глупые решения Амелии, Выпутывание из затруднительных ситуаций. Эта категория была одна из самых обширных. А сама ситуация не относилась к тем, что закончились плохо.
— Давайте пообедаем, — предложила она после того, как мальчики и мистер Хёкстер справились с первоначальным восторгом.
Они собрались на носу гондолы, где могли сквозь стеклянный пол смотреть на город, пока ели тофубургеры, приготовленные Амелией на кухне.
— Сколько миль ты пролетела на этой штуковине? — осведомился мистер Хёкстер.
— Наверное, уже миллион есть, — ответила Амелия.
Она спросила то же у Франса, и тот своим спокойным, невозмутимым голосом ответил:
— Вместе мы преодолели миллион двести тысяч восемнадцать миль.
Хёкстер присвистнул.
— Можно было пятьдесят раз облететь вокруг планеты, если двигаться вдоль экватора. Если не больше.
— Наверное. Я здесь много времени провела. Это теперь у меня вроде своей маленькой небесной деревни. Или, можно сказать, небесный коттедж. Было время, когда я вообще отсюда не спускалась.
— Как барон на дереве, — сказал Хёкстер.
— Кто это такой?
— Молодой барон, который однажды забрался на дерево в Италии и потом за всю жизнь никогда больше не спускался. Предположительно.
— Ну да, так и у меня было. Несколько лет.
— Лет?
— Ага. Наверное, около семи.
Хёкстер и мальчики уставились на нее.
— Ты находилась здесь одна целых семь лет? — изумился Хёкстер.
Амелия кивнула, чувствуя, как краснеет.
— Зачем? — спросил Роберто.
Она пожала плечами и вспыхнула еще сильнее.
— Я и не знаю толком. Хотелось от всех отстраниться. Наверное, мне не нравились люди. Произошло кое-что дурное, и мне хотелось уйти. Я так и сделала, а потом запустила все это дело с «Искусственной миграцией», поняла, что могу общаться с людьми отсюда, так, словно они не настолько и плохи. Я кое-как привыкла снова общаться с ними отсюда через облако, а потом один раз, когда пролетала над Нью-Йорком, в Мете оказалась свободная мачта, и я познакомилась с Владе: он поднялся в купол и понравился мне. С ним было очень комфортно, и потом всё и пошло, и пошло…
Все задумались над ее рассказом.
— А Владе знает, какую роль сыграл в том, что ты вернулась? — спросил мистер Хёкстер.
— Нет, вряд ли. Знает только, что мы друзья. Но люди… не знаю. Они думают, что я более нормальная, чем на самом деле. Не видят меня настоящей.
— Мы тебя видим, — заверил ее Роберто.
— Да, вы видите.
Они поговорили о животных, за которыми ей доводилось наблюдать. Амелия сказала, что у нее где-то был список, но сейчас не хотелось всех перечислять.
— Давайте лучше будем высматривать новых.
Они летели над городом. Вокруг во все стороны простиралась широкая гладь воды, где вдоль бухты протянули свои колючие спины гигантские морские змеи — Манхэттен, Хобокен, Бруклин-Хайтс, Статен-Айленд. Вдалеке всюду простиралась земля, зеленая и ровная, за исключением юга, где тусклым старым зеркалом поблескивал Атлантический океан.
— Смотрите, — сказал старик, глядя в один из телескопов. — Кажется, там стайка морских свиней. Или это косатки, как думаете?
— Вряд ли косатки стали бы заходить в бухту, — усомнилась Амелия.
— Но они такими большими выглядят!
— Да, немаленькие. Но и мы летим довольно низко. Может, это речные дельфины, я знаю, что их завозили сюда из Китая, чтобы спасти от вымирания.
Спины, похожие на китовые, гладкие и гибкие. Всего около двадцати, они поднимались к поверхности и выдыхали водяной пар, точно киты.
— Мистер Хёкстер, мне кажется, это киты Мелвилла! Они приплыли за ним!
— Интересная мысль, — улыбнулся Хёкстер.
Пролетая на север над Гудзоном, они видели, что берег Джерси в преддверии зимы уже обледенел.
— На таких побережьях, как это, у нас больше всего шансов увидеть жилища бобров или ондатр, — сказал Хёкстер, не отрываясь от телескопа. — Присмотритесь к ним.
Мальчики на какое-то время этим занялись, но потом стали снова рассматривать город. Большинство причалов уже восстановили, и они теперь тянулись вереницей вдоль берега Манхэттена. Высотки аптауна сверкали изумрудными, лимонными, бирюзовыми и фиолетовыми красками.
— И где ваше болото? — спросила Амелия.
— Возле того высокого тощего здания, — сказал Роберто.
— Ах, высокого тощего здания? Ну да, это же такая редкость!
— Ой, точно. У фиолетового. На востоке от него. Раньше там был ручей. Там должен получиться хороший солончак, и можно построить пару платформ мистера Гэрра, чтобы его изучать и за ним ухаживать.
— Я рада, что вы этим занялись. Но разве вы не должны быть взрослыми, чтобы владеть собственностью?
— Не знаю. Но мы же как холдинговая компания.
— Я думал, у вас институт, — проговорил мистер Хёкстер.
— Вы же тоже состоите! И да, так и есть. Манхэттенский институт изучения животных.
— Я думал, это Институт Стефана и Роберто, — сказал Хёкстер.
— Так только вы его называете. Я хотел назвать Институтом бездомных животных, но за это не проголосовали.
— Потому что у животных всегда есть дом, — который раз объяснил ему Стефан.
— Так это правда, что эти высотки сейчас почти все заселены? — спросила Амелия, отвлекая их от незавершившегося спора.
— Я слышал, что да, — ответил мистер Хёкстер. — Новый налог на отсутствие оказался довольно действенным. Из-за него и налога на капитальные активы владельцам приходится либо их занимать, либо продавать тем, кто займет. И вроде бы по новому городскому закону запрещается, чтобы жилье в них стоило слишком дорого. Даже сама мэр этим воспользовалась. Я читал, что на одном этаже в кластере Клойстер можно расселить до шестисот человек.
— А как они добавляют сантехнику на такое количество людей?
— Должно быть, протягивают наружные трубы.
— Выглядит странно.
— А мне эти высотки нравятся. Раньше они казались жутковатыми, такие все ровнехонькие, плавные. Им не помешает немного новых деталей. Немного Нью-Йорка.
— И сточных труб!
— Вот и я о том же.
— А мне нравится, что они плавные, — сказала Амелия. — Нью-Йорк всегда был плавным.
С их высоты люди, толпящиеся на тротуарах и площадках аптауна, казались размером с мелких муравьев.
— Неужели там правда найдется место для всех этих людей? — усомнилась Амелия.
Хёкстер покачал головой:
— Многие из них приходят только на день и вечером уезжают.
— Но многие ведь должны здесь жить.
— Конечно. Как селедки в банке. Как моллюски в раковинах.
— Вот интересно, почему? То есть это, конечно, хорошо для животных, что люди хотят этого, но почему? Почему они этого хотят?
— Удивительно, да?
Амелия покачала головой:
— Мне никогда этого не понять.
— Тебе же по-прежнему нравится твой дирижабль.
— Нравится. Сами видите почему.
— Здесь очень мило. Ты скоро собираешься в новый полет?
— Наверное. Союз домовладельцев просит меня устроить что-то вроде мирового тура. А я надеюсь только, что этот тур не причинит новых бед.
— Чтобы разъяренные владельцы жилья не начали в тебя стрелять?
— О да! Мне и так присылают много гневных писем. И мне это не нравится. Я хотела бы просто заниматься животными. Как раньше, тогда было бы легче. Я, конечно, и раньше получала такие письма, но они были в основном от тех, кто не любил искусственную миграцию или животных, и я просто не обращала на них внимания. Но сейчас это письма от тех, кто… даже не знаю.
— Это просто владельцы жилья и их лакеи, — объяснил Хёкстер. — Не обращай внимания и на них. У тебя все отлично выходит. Твое влияние имеет силу.
Амелия приказала Франсу лететь на юг вдоль побережья Манхэттена, и дирижабль, развернувшись, двинулся в заданном направлении. Ребята и старик все это время молча рассматривали город.
Мистер Хёкстер указал пальцем на Морнингсайд-Хайтс.
— Странно, — проговорил он. — Там ведь в прошлом году были крупные беспорядки, верно? Была битва за высотки. И там же была ключевая часть битвы за Нью-Йорк во время Войны за независимость. Соединенные Штаты могли сгинуть, не успев появиться, вот прямо на этом месте.
— Что случилось? — спросил Роберто.
— Это было еще в начале революции. Британцы, на чьей стороне было множество гессенских наемников на сотне военных кораблей, преследовали армию Вашингтона. А американцы были не более чем фермерами с охотничьими винтовками на гребных лодках. Поэтому, где бы британцы ни высадились, американцам приходилось оттуда бежать. Сначала со Статен-Айленда в Бруклин. Потом, когда британцы последовали за ними в Бруклин, вся американская армия в одну туманную ночь пересекла на лодках Ист-Ривер. И оказалась в Бэттери, где в то время находился город, и британцы тоже пересекли Ист-Ривер, в районе мидлтауна. Они могли сместиться вдоль острова, отрезать американцев и вынудить их сдаться, но их генерал Хау чересчур помедлил. Настолько чересчур, что народ стал предполагать, не пытается ли он намеренно проиграть, чтобы устроить конфуз для тори в парламенте, ведь сам он был вигом. В общем, американцы воспользовались слабостью этого тюфяка и однажды ночью прошмыгнули по Бродвею мимо британцев, которые стояли лагерем вокруг здания ООН, и собрались у северной оконечности острова.
— Прошмыгнули по Бродвею?
— Тогда это была проселочная дорога. Они даже ее потеряли и пробирались через лес. Тогда была темная ночь и кругом лес. В общем, американцы дошли сюда, а британцы двинулись за ними на север. Так они поймали американцев на севере острова, а когда стали наступать, чтобы их разбить, их горнисты протрубили сигнал, как на лисьей охоте, и некоторых американцев это разозлило. Группа стрелков из Марблхеда, штат Массачусетс, решила дать отпор и стала отстреливаться. Это был первый случай, когда американцы попытались противостоять им со времени Банкер-Хилла[264], и они сражались до упора весь день, долгий и кровавый. Вот прямо здесь!
— Круто, — сказал Роберто. — И что, они выиграли?
— Нет, проиграли! То есть их ведь все равно бы прижали, а так они смогли сдержать британцев на целый день. А потом им удалось снова уплыть с острова на лодках. Они перебрались в Джерси и спаслись, а британцы удерживали Манхэттен до конца войны. Помните карту командования, помните корабль «Гусар»? Все это произошло после этого сражения, что мы проиграли.
— Тогда в чем дело? — удивился Роберто. — Как мы тогда выиграли войну, если проигрывали все битвы и убегали?
— Такая получилась история войны, — сказал мистер Хёкстер. — Американцы проиграли все битвы, но выиграли войну. Потому что, когда они проигрывали, они все равно оставались здесь. Здесь они были дома. Они уходили и перегруппировывались, а британцы шли вслед и снова их разбивали. Иногда американцы все-таки побеждали, но это бывало редко. В основном выигрывали британцы, но со временем они устали, и в итоге американцы их окружили и вышвырнули вон. У британцев уже заканчивалась еда, поэтому они ушли. — Старик сделал паузу и задумчиво посмотрел на Морнингсайд-Хайтс. — Мне интересно, это всегда так происходит? Та битва за высотки и битва, которую сейчас мы ведем из-за денег. Вы просто проигрываете и проигрываете, пока в итоге не победите.
— Я не понимаю, — признался Роберто.
— Я тоже, — сказал мистер Хёкстер. — Мне кажется, суть в том, что раз это вы здесь живете, то просто выматываете их, и все. Вроде того. Как пиррова победа наоборот. Наверное, это можно назвать пирровым поражением. Я никогда раньше не задумывался о тех, кто проиграл при пирровой победе. То есть они же, по сути, и победители? Они проиграли, зато могут потом сказать друг другу: «Ну что, мы проиграли пирровой победе! Поздравляю!»
Роберто полагал, что лучше уж было просто победить.
Миновав Линкольн-Тауэрс, они летели над огромными крышами центра Явица, наконец над межприливной зоной, где уже плавали новенькие платформы, каждая размером с городской квартал. Маленькие черные гондолы стояли в ряд, привязанные к высоким столбикам, которые, похоже, указывали на то, что крайняя на западе платформа служила чем-то вроде площади Святого Марка, выходящей на Гудзон. В каждом квартале на крыше явно планировалось вырастить фермы. Очень по-ньюйоркски, заметил мистер Хёкстер, глядя на них. Когда-то у него была подруга, которая устроила сад у себя в квартире, используя вместо горшков наперстки и крышечки от тюбиков зубной пасты, а вместо леек — пипетки. Так она выращивала отдельные травинки.
— Вы же раньше здесь жили? — спросила Амелия, указывая вниз.
— Да, прямо здесь. Перекресток 31-й и Седьмой авеню, видишь? Сейчас ничего не сохранилось. Это было прямо посередине всего этого нового района.
— А хотите вернуться, когда тут все восстановят?
— Вовсе нет. Для меня это просто место, куда я прибился после того, как потерял прежнее жилье. Там было не так уж хорошо. Что уж там, это была та еще дыра. Если бы не эти ребята, я бы там и умер. Поэтому теперь отправлюсь за ними куда угодно! — Он усмехнулся мальчикам. — Если вы кого-то спасли, то остаетесь вместе. Это вы уже могли уяснить. Я не буду обременять вас слишком долго, зато вы усвоите этот урок.
— Нам нравится, что вы с нами, — признался Стефан.
— А вы что, ребята? — спросила Амелия. — Переберетесь на свой солончак?
— Не знаем, — смущенно ответил Роберто. — Шарлотт хочет, чтобы мы присматривали за ее комнатой, пока она работает в Вашингтоне. Но там слишком тесно для двоих, и она часто бывает здесь, поэтому мы еще не знаем, что делать. Может, встанем в очередь на другую комнату в Мете. Переезжать в аптаун мне не хочется. И вообще уходить с воды не хочется.
— Мне тоже, — поддержал Стефан.
— Что ж, хорошо, — отозвалась Амелия. — Значит, побудем соседями еще какое-то время. А вообще, может, хотите отправиться в путешествие со мной? Вокруг света за восемьдесят дней?
Стефан, Роберто и мистер Хёкстер переглянулись и ответили:
— Да.
Город — это воплощенная мечта, сбывшееся видение. И благодаря собственному образу он разрастается.
Место, где встречаются все стремления мира, чтобы составить одно — огромное верховное стремление, мощное, как всасывание земснаряда.
К чему говорить более?
Лопнувший пузырь, застывшая ликвидность, кредитный кризис, обвал финансовой системы, напоминающий мел-палеогеновое вымирание[265] и вызывающий отчаянные мольбы о правительственной помощи, — все это походило на новую постановку какого-то старого плохого бродвейского мюзикла. По книге должно быть так: представители финансовой сферы обращаются к правительству: «Дайте денег, не то вся экономика рухнет». Конгресс, полагая, что их казначеи с Уолл-стрит знают, о чем говорят — ведь дело касается всех этих непонятных финансовых тайн, — соглашается раскошелиться. Стандартная практика со множеством примеров, и поскольку госдолг и без того огромен, то это можно считать просто очередным подобным случаем. Конечно, это не значит, что здесь подойдут какие-либо старые или новые госпрограммы. И при этом придется еще сильнее ужесточить и без того строгие меры, совершенно связать правительство по рукам и ногам. Но сейчас нужно было свести баланс госбюджета и просто не потерять здравый смысл.
Все как всегда! Но в январе 2143 года новый конгресс приступил к работе на волне ощущения, что в этот раз все должно быть иначе. Новые планы и модные словечки буквально висели в воздухе. В феврале 2143 года председатель Федрезерва Лоренс Джекман и министр финансов — оба, конечно, ветераны Уолл-стрит — встретились с руководителями крупных банков и инвестиционных фирм, набравших множество займов и теперь летящих под откос. Последних предложили спасти, выделив до четырех триллионов долларов при условии, что они отдадут казне свои акции на сумму, эквивалентную той, что будет ими получена. Поскольку сумма требовалась огромная, государство в таком случае должно было стать крупнейшим акционером и соответственно получить контроль над этими финансовыми организациями. Доли прежних акционеров предполагалось сократить, а держателей долгов тоже сделать акционерами. Таким образом вкладчики оказывались полностью защищены, а будущие прибыли доставались Министерству финансов согласно доле его участия. И если получатели помощи в какой-то момент желали выкупить государственную долю обратно, то соответствующие сделки подлежали переоценке.
Иными словами, условием спасения была национализация.
О, сколько тогда было мучительных воплей возмущения и ужаса! «Голдман Сакс» отказался, и Минфин тотчас объявил его неплатежеспособным и обеспечил срочную продажу его имущества «Бэнк оф Америка», точь-в-точь как случилось с «Меррилл Линч» столетием ранее. После этого Минфин и Федрезерв желали всем отказавшимся компаниям удачи в прохождении процедуры банкротства.
В этот момент могло произойти существенное бегство капитала, но центральные банки Европейского союза, Японии, Индонезии, Индии и Бразилии также были заняты тем, что спасали свои финансовые индустрии, национализируя их. Нельзя было с уверенностью заявить, что для бегущего капитала подвергнуться национализации в какой-либо из этих стран было лучше, — если, конечно, где-то еще оставался капитал, который мог «убежать», ведь ценность бумаг в такие панические моменты имела склонность испаряться. Тем временем представители китайского центробанка вежливо отметили, что вмешательство государства в частные финансы зачастую приносит пользу. Подобные действия оказывались успешными на протяжении последних трех-четырех тысяч лет, из чего следовало, что государственный контроль над экономикой был, очевидно, лучше, чем его отсутствие. К тому же это шел год Кролика, а кролики, естественно, были очень продуктивными!
Наконец, предложение Минфина и Федрезерва принял «Ситибанк», а за ним и все остальные банки и инвестиционные фирмы. Так большинство финансовых организаций превратилось в находящиеся в частной собственности коммунальные предприятия.
Конгресс, воодушевившись этой победой государства над финансистами, немного потерял голову и в короткий срок принял так называемый «налог Пикетти» — прогрессивный налог, взимаемый не только с доходов, но и с капитальных активов. Его уровень колебался от нуля на активы стоимостью менее десяти миллионов долларов до двадцати процентов на активы стоимостью от миллиарда и более. Чтобы не допустить бегства капитала в налоговые гавани, была также принята норма о штрафах за подобные бегства, и максимальная его ставка была установлена как при Эйзенхауэре — 91 процент. Норма вступила в силу, бегство капитала прекратилось, государства по всей планете почувствовали, что власти у них стало больше. Всемирная торговая организация столь же быстро приняла ряд изменений, среди которых оказались ужесточение валютного контроля, усиление поддержки труда и охраны окружающей среды. Таким образом, неолиберальный мировой порядок несколько изменился.
Новые налоги и национализация финансовых организаций значили, что вскоре американскому правительству придется столкнуться со здоровым профицитом. Всеобщее здравоохранение, бесплатное высшее образование, заработная плата не ниже прожиточного минимума, гарантированное трудоустройство, год обязательной национальной службы — все это не только прописали в законах, но и профинансировали. Здесь названы лишь самые значительные из множества предложенных идей, поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь добавлять в список те, что больше нравятся вам. Именно так делал каждый, кто ощутил себя представителем народной власти. Весь этот политический энтузиазм и успех вызвали резкий рост потребительского доверия, который оказывал наибольшее влияние на поведение рынка, и теперь, по иронии судьбы, по всей планете возникали бычьи рынки[266]. Для определенной части населения это было очень обнадеживающе, а учитывая произошедшие изменения, эта часть как раз и нуждалась в том, чтобы ее обнадежили. То, что уверенный и процветающий народ станет благом для экономики, оказалось для них приятным сюрпризом. Разве такое можно было предположить?
Заметьте, что шквал социальных и правовых изменений возник не благодаря Шарлотт Армстронг, представителю Двенадцатого округа штата Нью-Йорк, также известной как «Красная Шарлотт», какой бы замечательной женщиной и конгрессменом она ни была. И не благодаря ее бывшему мужу, Лоренсу Джекману, председателю Федрезерва в период кризиса. И не благодаря президенту, которую и хвалили, и ругали, хотя она четко следовала своему курсу смелых и систематических экспериментов в погоне за счастьем на фоне кризиса. И не благодаря какому-либо другому отдельно взятому человеку. Помните о легкости возникновения образов? Вокруг всегда происходит больше, чем вы видите и что вы знаете.
А значит, все это произошло благодаря людям этой эпохи. Да, историю делают индивидуальные личности, но она же является и коллективным творением — волной, которую седлают люди своего времени, волной, поднявшейся в результате индивидуальных действий. Из этого следует, что история — это очередной квантово-волновой дуализм, в котором никто не может разобраться.
Чтобы этот краткий экскурс в политическую философию получился не слишком глубоким, скажем просто: что-то да происходило. История вершилась. И она никогда не останавливается. Моменты, что кажутся застывшими, на самом деле преходящи, они раскалываются, как весенний лед, и тогда наступают перемены. Получается, все эти вещи происходят благодаря индивидам, группам, цивилизации, самой планете, которые вместе составляют всевозможные акторные сети. Если ваша голова еще не взорвалась, не забывайте о нечеловеческих акторах в этих сетях. Возможно, для всего, о чем здесь было рассказано, главным актором послужила Нью-Йоркская бухта, а возможно, и сообщества бактерий, которые выразились посредством своих цивилизаций, которые мы могли бы назвать телами.
Но, опять же, довольно философии! И пожалуйста, не позвольте этому краткому изложению преходящих политических достижений ввести вас в заблуждение: мол, все закончилось как нельзя лучше, а все проблемы человечества оказались завернуты в подарочную обертку и к ним были приложены цветы с поздравительной открыткой. С чего бы вам так считать, когда вы знаете то, что знаете? Это история о Нью-Йорке, а не о Денвере, а этот город безжалостен. В его историях всегда чувствуется та ужасная смесь лицемерной сентиментальности и холодных амбиций. Конечно, в 2143 году в конгрессе прошла целая волна левых законодательных актов, но никакой гарантии, что это уже насовсем, быть не могло. Появилось, как всегда, много противников — ведь люди безумны, а история не имеет конца, да и добру в данном случае приходится противостоять огромной черной дыре жадности и страха. В каждом мгновении — ожесточенная борьба политических сил, поэтому, когда межприливье, словно Венера, является из морской пены, капитализм съеживается, как осьминог, чьи повадки он по принципу биомиметики заимствует, когда скользит между стеклянными стенами закона, что пытаются его сдержать. Но не нужно удивляться, обнаружив, что этот осьминог способен сжаться до ширины своего клюва — единственного, что у него не сплющивалось и служило тем самым твердым местом, которым он рвет нашу плоть, когда ему это позволяется. Нет, стеклянные стены правосудия следует сдвинуть поближе, чтобы между ними не пролез осьминожий клюв, — вот вам предсказание из печенья! И даже в этом случае осьминог может придумать какие-нибудь новые способы вас укусить. Отрастить клюв, который будет смыкаться, или какие-нибудь суперприсоски — кто знает, что еще предпримут эти люди?
Нет, нет и еще раз нет! Не будьте наивными! Никаких счастливых концовок! Потому что концовок не бывает! И вполне может быть, что счастья тоже! За исключением, может, каких-нибудь случайных моментов — рассвета на свежевымытой улице, полуночи на реке или, с большей долей вероятности, видения из прошлой жизни, мелькнувшего в зеркале заднего вида. Возможно ли, что счастье всегда имеет ретроспективную природу, из-за чего оно надуманно и даже представляет фактическую ошибку? Кто знает? Кто, черт возьми, знает? А пока слезайте со своих гор, созданных из ребяческих желаний обрести счастье и покой, потому что счастья и покоя не существует. Потому что, например, в Антарктиде — или любом другом месте, которое намного более опасно, — под вами может податься даже ближайшая опора опор.
Следующие несколько часов, как предполагает скайлайн, мы будем следовать одной такой истории — хотя вполне могли бы обратиться к другому окну и обнаружить там другую, равно интересную. Но, может быть, в следующий раз. Скайлайн предлагает на выбор миллионы историй — целый город историй, и все они разворачиваются одновременно, независимо от того, следим мы за ними или нет.
Несколько позже, когда уже вовсю шла зима, Матт и Джефф спустились из своей капсулы на садовом этаже, откуда упрямо отказывались съезжать, несмотря на то, что капсулу было весьма накладно должным образом отапливать. Внизу они присоединились к небольшой группе, встречавшей Шарлотт из Вашингтона. Она грозила стать «одноразовым чудом», и некоторые хотели уговорить ее на сверхурочную работу, тогда как другие желали, чтобы она вернулась в Нью-Йорк. Без сомнения, были и те, кто был бы рад, чтобы она сгинула где-нибудь в море, но большинство жильцов Мета ею гордились и хотели сказать об этом ей лично.
В общей комнате полно народу, и Матт с Джеффом, сев у стены, наблюдают за действием и ведут себя, словно застенчивые девушки на танцах. Мистер Хёкстер подходит к ним и садится рядом.
— Хорошая вечеринка, — говорит он.
Матт соглашается, Джефф щурит глаза:
— Но где Шарлотт?
— Задержалась, только что приехала. Но сказала, будет через минуту.
В этот момент она выходит из лифта с Франклином Гэрром. Они смеются, и Гэрр отступает назад и вытягивает руки, будто представляя ее толпе. Раздаются возгласы ликования.
— Так они что, теперь пара? — спрашивает Джефф у Матта.
— Так мне сказали.
— Но это же абсурд.
— Почему это? Она же все время говорила, что он милый молодой человек.
— Но я думал, что она неглупа.
— Мне кажется, так и есть.
— И все же.
— Ну, на вкус и цвет… К тому же он хорошо себя проявил при обвале. Можно даже сказать, ему удалось на самом деле сделать то, что пытался сделать ты. То, что ты колыхнул своей врезкой.
Джефф бормочет, пытаясь что-то возразить, но Матт даже не слушает.
— Ладно тебе, Джефф. Помнишь свои шестнадцать правил мировой экономики? Ты сказал, протолкни их, и тогда можно изменить все. И вот наш молодой товарищ не только подготовил поправки для Шарлотт, но и продумал весь этот обвал, который и позволил протолкнуть те правила.
— Ладно, пусть даже так, но разве он «милый молодой человек»? Нет. Просто акула, которая сумела сделать то, что сделала.
— Но Шарлотт тоже в некотором роде акула.
— Вовсе нет. Она — та, кто разделывается с проблемами.
— Как и все акулы! Потому что она умеет здраво рассуждать!
— Чем обычно и занимается.
— И судя по всему, она видит в этом парне то, чего не видим мы.
— Несомненно.
— Все, заткнись, она сейчас будет выступать.
И Шарлотт берет слово. Она выглядит уставшей, но она счастлива снова оказаться дома, среди своих друзей. Стефан и Роберто снуют по залу, разнося напитки, и складывается впечатление, что они не раз отхлебнули их сами, потому что глаза у них уже стеклянные. Кажется, они хотели бы, подобно римлянам, отрыгнуть и затем продолжить дегустацию напитков для взрослых.
Шарлотт внимательно смотрит на них:
— Мальчики, не напивайтесь. Потом пожалеете.
Они кивают, будто совы, и убегают за новыми порциями.
Шарлотт устало подсаживается к Матту, Джеффу и мистеру Хёкстеру:
— Как вы, ребята?
— Мерзнем.
— Еще бы. А хотите стать квантами, которые обрели тепло и уют?
Они пожимают плечами.
— Нам нравится снаружи, — поясняет Матт. — Мне кажется, нужно время, чтобы это чувство у нас исчезло.
— Нужна целая вечность, — добавляет Джефф.
— Понимаю. А в остальном как? Работа идет?
Они снова пожимают плечами. Кажется, будто это пожимание у них синхронное.
— Мы пытаемся раскрыть скрытые пулы. Пишем для них программы-ловушки.
— Еще они выявляют опережающие сделки.
— Рада слышать, — отозвалась Шарлотт. — Вы общались с Ларри Джекманом по этому поводу?
— Он в курсе. Это одна из существенных проблем. Одна из многих.
— А что собираетесь делать со всеми поступающими деньгами? — спрашивает ее Матт.
Она смеется:
— Тратить!
— Но на что?
— Найдем на что. Может, просто поднимем МРОТ. Дадим людям заниматься тем, что им нравится.
— Некоторым нравится все запарывать.
Она кивает:
— Таких у нас полконгресса.
— И как вы с ними справляетесь?
— Никак. Я на них кричу. Сейчас мы на гребне волны, и я, как могу, стараюсь подминать их под себя. Мы представляем по проекту в день. Это как серия ударов в боксе. И пока получается.
— Значит, уйти вы не можете?
— О, еще как могу! И я хочу вернуться сюда. Здесь есть чем заняться. А Вашингтон и сам о себе позаботится. Я там не нужна.
— Надеюсь, так и есть, — говорит Матт.
— Конечно, так и есть. Я не нужна.
И опять они пожимают плечами. Они не слишком в этом уверены. Ведь Шарлотт такая только одна.
С некоторым усилием она поднимается.
— Ладно, мне пора идти к остальным. Рада вас видеть, ребята.
— И мы рады. Спасибо.
Вскоре из лифта выходит инспектор Джен и приближается к ним.
— Приветствуем, инспектор! — говорит Матт. — Как вы?
Она останавливается. Вылитый коп на дежурстве.
— Я в порядке. Работаю. Вы как, ребята?
— Мы хорошо.
Она берет у ближайшего стола свободный стул и тяжело садится рядом.
— Я заглянула, только чтобы принять душ, и опять ухожу. Сейчас за мной заедут помощники, и мы поедем обратно на работу.
— Сейчас? Разве уже не поздно?
— У нас сейчас идет дело, и я хочу поскорее кое-что найти.
— Кстати, о делах, — продолжает Матт, — может, вы разузнали что-то еще о тех, кто держал нас в том контейнере?
Она отрицательно покачала головой:
— Нет, больше ничего. Ничего, что я смогла бы доказать. Мне кажется, я знаю, кто мог это сделать, но мы никак не найдем достаточно доказательств, чтобы предъявить обвинение.
— Очень жалко. Мне не нравится, что эти люди все еще на свободе.
— И что им все сошло с рук, — печально добавляет Джефф.
Она кивает:
— Да, согласна. Хотя, знаете, кое-кто из этих людей, возможно, считал, что оказывает вам услугу. Считал, что спасает вас от чего-то похуже.
— Я об этом думал, — говорит Джефф.
— Это только теория. Я буду присматривать за теми, кто мог иметь к этому отношение. Не за теми, кто думал, что помогает, а за теми, кто действительно это сделал. Это кучка идиотов, и рано или поздно они точно облажаются и позволят нам их взять.
— Надеемся, так и будет, — говорит Матт.
Инспектор Джен устало кивает.
— А недавно мой помощник Шон наконец получил пакет из Комиссии по ценным бумагам — тот, что им пришел, когда кто-то влез в Чикагскую биржу. Шон сказал, что это в основном какая-то политическая ересь, в которой Комиссия ничего не разобрала, но были там и кое-какие финансовые поправки, которые отправитель действительно реализовал. Вам, ребята, ничего об этом неизвестно?
— Мне нет, — говорит Матт. — Как по мне, это сделал просто какой-то другой идиот.
— Может, и так. — Инспектор пристально глядит на них. — Но ничего ведь, что я спрашиваю помощи у всех, кто может хоть чем-то помочь?
— О, конечно, определенно. Мы сами постоянно так делаем.
Затем явились двое ее помощников — молодой парень и женщина, оба в форме, несут пакеты, набитые бутербродами.
— Ладно, пора возвращаться к работе, — произносит инспектор, со стоном поднимаясь на ноги. — Увидится на садовом этаже.
Трое полицейских уходят, чтобы провести очередную долгую ночь перед своими экранами. Матт и Джефф знают, каково это, и переглядываются.
— Какая же она усердная!
— Любит свою работу.
— Да, наверное. И это отнимает у нее все время.
Отнимает время — чтобы не надо было думать, не надо было проживать жизнь. Они-то знают. Сейчас они с озадаченными лицами наблюдают, как инспектор уходит. Но как им помочь своей подруге, когда они сами — узники этой же ловушки? Это тайна, которую так, с ходу не раскроешь.
— Значит, Комиссия пользуется помощью какого-то психа.
— Да пошел ты!
— Не за что.
Затем, когда Матт и Джефф уже собираются объявить наступление ночи и отправиться в свою капсулу, влетает Амелия Блэк и хватает их за руки:
— Ну же, ребята, идемте танцевать.
— Ну уж нет!
— Вот еще! Я хочу послушать эту группу, и мне нужна компания. Мне необходимо, чтобы меня сопровождали.
— А ты не можешь нанять себе сопровождающих? — раздраженно спрашивает Джефф.
Амелия притворяется, будто оскорбилась.
— Я бы попросила быть повежливее! — отвечает она. — Ну пожалуйста!
По сути, они не могут ей отказать. Во-первых, она гораздо сильнее их, вместе взятых, не только физически, но и по волевым качествам. Чего Лола хочет, то и получает, — плюс один в копилку нью-йоркских историй. И они несутся за Амелией, взяв ее с обеих сторон под руки. Спустились вниз в эллинг, затем на лед, покрывавший бачино. И вот они на Мэдисон, среди остальных гуляющих, которые прижимаются к зданиям, оставляя середину каналов тем, кто катается на коньках, а таковых сейчас немало. На авеню горит яркий свет, но улицы погружены во тьму. Амелия заставляет Матта и Джеффа подняться на несколько кварталов, а потом сворачивает вправо на 33-й. Людей здесь немного. Магазины на уровне канала закрыты, жилых квартир — по три-четыре этажа. Стоит тихая ночь. Амелия ведет их к двери, они спускаются по лестнице, поворачивают и спускаются еще, вниз и вниз, в подводную забегаловку. В двери с надписью «Меззроуз» открывается глазок, и Амелия ставит лицо так, чтобы его было видно. Дверь тут же открывается, и они заходят внутрь.
Длинная барная стойка, рядом с которой едва хватает места, чтобы пройти мимо людей, сидящих на стульях или стоящих, прижавшись к стойке животами. Бармены разливают напитки не покладая рук. Стоит однородный гулкий шум — посетители разговаривают, звенят бокалами. Протискиваясь позади людей вдоль стойки, Амелия проводит парней в подсобку, где есть еще одна дверь и кассир, который берет плату за вход. Амелия показывает ему свой браслет, и всех троих пропускают внутрь.
Маленькое помещение почти пусто. Жестяной потолок из квадратных панелей выкрашен кроваво-красным. В дальнем конце комнаты музыканты лениво готовятся к выступлению — настраивают гитары, на пробу дергают струны, переговариваются между собой по-французски. Половина из них — темнокожие африканцы, половина — белые, но очевидно, что все неместные. Спустя некоторое время гитаристы устраиваются на складных стульях, расставленных вдоль дальней стены, и начинают играть какой-то западноафриканский поп, быстрый и затейливый. Двое гитаристов, басист и барабанщик играют резво, но тихо. Барабанщик в основном пользуется только одной тарелкой, двое гитаристов играют в разных тонах — один чисто и резко, второй менее четко. Каждый играет свою мелодию, одна накладывается на другую, их дополняет бас. Затем вступает труба, и воцаряется гармония. Мужчина и женщина начинают петь на каком-то языке, не французском и не английском: сложные выкрики, затем протяжные вопли, чудесным образом подчеркнутые горнами.
Музыка заразительна. Люди выходят из бара и начинают танцевать. Очень скоро помещение заполняется — вмещается всего человек тридцать. Амелия и Джефф с Маттом сначала сидят у задней стены, но затем поднимаются и присоединяются к танцующим. Одни рождены плохими танцорами, другие плохими становятся… Матт, оказавшись на танцполе, двигается мелкими резкими рывками. Джефф размахивает руками так судорожно, что впадает в какое-то ботанское блаженство. Амелия, словно бы намеренно, танцует как-то совсем неумело, нелепо. Подняв руки над головой, она кружится, раскачивается — кажется, настолько не попадая в ритм, насколько это возможно.
— Наша девица ужасно танцует! — Джефф кричит Матту на ухо.
— Да, но разве ты можешь отвести от нее глаза?
— Нет, конечно!
— Это просто Амелия. Наша неуклюжая богиня.
Все вокруг наслаждаются этим западноафриканским попом, который прежде никто здесь не слышал. Гитарные риффы звучат так, словно гитаристы снимают металлическую стружку за станком. Вокалисты завывают во весь голос, горны гудят, будто грузовой поезд.
Затем в комнату входит еще один музыкант с двумя футлярами для инструментов — одним большим, другим маленьким. Высокий худощавый парень, с бледной кожей и черной бородой. Участники музыкальной группы машут ему руками, призывая поскорее присоединиться. Он садится, открывает большой футляр и собирает нечто причудливое — Матт и Джефф даже не понимают, что это такое.
— Басовый кларнет! — кричит им Амелия.
Она знает эту группу и приходит в восторг от ее пополнения.
Музыкант ставит мундштук на крошечный саксофон — несомненно, сопрано, только не прямой, а изогнутый. Оба этих инструмента выглядят так, словно их взяли напрокат у клоунов из цирка.
Наконец, духовик поднимается и вступает саксофоном прямо посреди песни. Сразу видно, он звезда этой группы. Словно безумный, он тут же начинает двигаться в такт музыке. Горнисты тотчас начинают играть лучше, гитаристы — еще вывереннее и сложнее. Вокалисты усмехаются, и их дуэт наполняет гармония. Духовик, создается ощущение, звезда клезмерской музыки[267], а клезмер, пусть это и не кажется очевидным, прекрасно сочетается с западноафриканским попом. Музыкант берет то выше, то ниже, переходит на ультразвук, вписывается в идеальный ритм с остальными. Сказать, что он заводит толпу, — не сказать ничего. Все сходят с ума, танцует вся комната. Здесь едва хватает места для музыкантов, они вынуждены прижаться к стене, оттого что танцующие то и дело ненароком задевают их локтями. Джефф — танцор неважный, но в этой музыке столько ритмов, что он почти попадает в один из них. На самом деле даже удивительно, как ему удается пропустить их все разом, но у него это получается. Однако по сравнению с Амелией он истинный Нуреев. А Матт не может сдержать смех, глядя на вращательные движения своих друзей. Амелия улыбается ему в ответ. Редкая девушка танцует настолько топорно — у нее просто талант. Матт и Джефф не могут оторвать от нее глаз, изумляясь ее неуклюжести. Вот так партнерша по танцу! Но она их подруга. Кто-то в зале, возможно, и узнаёт ее, но никто, по крайней мере, не подает виду. Духовик берет басовый кларнет и играет в том же стиле, что играл на саксофоне, повторяя партию басиста, которую танцующие ощущают буквально нутром. Люди ощущают странный трепет и даже начинают завывать, чтобы выпустить эти вибрации наружу.
Много песен спустя Амелия делает знак рукой, и Матт с Джеффом кивают. Все рано или поздно заканчивается, а сейчас уже поздно. Танцы могли бы продолжаться всю ночь, но им уже хватит. Они отморозят себе задницы, когда будут идти домой, а ведь они еще и вспотели. Но домой возвращаться надо.
Назад через переполненный шумный бар, посетители которого даже не знают, какое чудо пропускают за стеной. Вверх по ступенькам, на замерзший канал.
Уже часа четыре утра, город наконец затих. Конечно, несколько человек еще бродят, но каналы пусты и вокруг тишина. И никакого намека на то, что происходит внизу, в подполье.
Они смотрят друг на друга, будто пытаясь оправиться от заклинания, потряхивают головами. Осторожно ступая по льду, они бредут по замерзшему каналу, Амелия держится за парней. Возвращаться и вправду оказывается холодно.
— Вот этот парень дает, вам в такое вообще верится?
— Да, впечатляюще, не то слово. Я такой классной музыки еще не слышал.
— И вот посмотрите теперь, мы прямо над тем баром, а ощущение такое, будто там и нет ничего!
— И правда. Как будто ничего и не было. Я даже не запомнил названия группы.
— У них его, может, и нет.
— Черт, да сегодня в городе, может, групп пятьдесят вот так играют. И танцы такие же везде, по всему городу.
— И правда. Но это же Нью-Йорк.
Солнце всегда вот-вот взойдет. Меркурий вращается настолько медленно, что если спешно идти по его каменистой поверхности, можно опережать рассвет; многие так и поступают. Для многих это стало образом жизни. Они идут в сторону запада, непрерывно обгоняя ослепительный день. Некоторые торопятся из одного места в другое, останавливаясь, чтобы заглянуть в расселины, которые сами же когда-то заселили специально выведенными лишайниками-металлофитами, и собрать накопившиеся залежи золота, вольфрама или урана. Но большинство совершают походы просто чтобы увидеть первые лучи солнца.
Древняя поверхность Меркурия так искалечена и неровна, что терминатор планеты, зона наступающего рассвета, представляет собой широкую полосу светотени, чередующихся черных и белых пятен: угольно-черные углубления перемежаются ослепительно-белыми возвышениями, которые упорно расползаются, пока вся поверхность не заблестит, точно расплавленное стекло; тогда начинается длинный день. Эта смешанная зона солнца и тени часто достигает в ширину тридцати километров, хотя до горизонта по плоской поверхности всего пять километров. Но плоских поверхностей на Меркурии очень мало. Повсюду следы старых ударов и вздыбленные возвышения — память о том времени, когда планета охлаждалась и съеживалась. Местность такая неровная, что свет, внезапно вспыхнув на восточном горизонте, может озарить какую-нибудь вершину далеко на западе. Все, кто передвигается по поверхности, должны считаться с такой возможностью, знать, когда и куда солнце добирается дальше всего, — и, если этот луч застигнет их, бежать в укрытие в тень.
Но иногда они остаются нарочно. Останавливаются во время прогулки на определенных холмах или краях кратеров, в местах, обозначенных ступами, насыпями, петроглифами, инуксуками[268], зеркалами, стенами, голдсуорти[269]. Солнцеходы в таких местах задерживаются и ждут.
Они смотрят на черный горизонт над черной скалой. Сверхтонкая неон-аргоновая атмосфера, созданная обрушивающимся на скалы солнечным светом, способна передать только очень слабый предрассветный отблеск. Но солнцеходы точно знают время, поэтому ждут и смотрят, пока…
…пока из-за горизонта не плеснет оранжевое пламя…
…и не воспламенит их кровь. Следуют новые мгновенные выбросы, пламенные потоки вздымаются, изгибаются петлями, отрываются и свободно плывут по небу. Фрагменты звезды, готовые обрушиться на вас! Лицевые пластины уже потемнели и поляризовались, чтобы защитить глаза.
Огненные факелы развернулись вправо и влево от места своего первого появления, как будто пламя за горизонтом распространяется на север и на юг. Затем становится виден кусочек фотосферы, уже собственно поверхность солнца, — появляется и замирает, медленно расплываясь в стороны. В зависимости от того, какой фильтр использован в лицевой пластине, поверхность звезды может казаться голубым водоворотом, оранжевой пульсирующей массой или просто белым кругом. Масса продолжает распространяться влево и вправо дальше, чем кажется возможным, и наконец делается ясно, что ты стоишь на камне совсем рядом со звездой.
Пора разворачиваться и бежать. Некоторые солнцеходы с трудом приходят в себя, они ошеломлены, спотыкаются и падают, поднимаются и бегут на запад. Их панику ни с чем нельзя сравнить.
За их спинами — возможность увидеть меркурианский восход. В ультрафиолете это неутихающее буйство синевы, все более жаркой. Когда диск фотосферы темнеет, фантастический танец короны, все эти магнитные дуги и короткие замыкания, массы горящего водорода, выбрасываемые в ночь, становится более отчетливым. Но можно, если захочется, затемнить корону и смотреть только на солнечную фотосферу, даже увеличить изображение, так что будут видны тысячи пылающих корчащихся языков, и все эти тучи конвекционных ячеек яростно горят, сжигая пять миллионов тонн водорода в секунду, — и так продолжится еще четыре миллиарда лет. Все эти длинные спикулы пламени пляшут кругами подле маленьких черных дисков — солнечных пятен, подвижных водоворотов огненных бурь. Массы спикул сливаются, как водоросли в прилив. Существует небиологическое объяснение всех этих сложных движений: разные газы движутся с различной скоростью, магнитные поля постоянно меняются, формируя бесконечные огненные водовороты, — обычная физика, ничего больше, но выглядит это
Большинство солнцеходов пробуют различные фильтры и делают свой выбор. Отдельные фильтры или их наборы становятся предметом поклонения, оказываются в основе ритуалов, частных или общих. В этих ритуалах легко затеряться; и когда солнцеходы стоят, замерев на месте, и смотрят, что-то в увиденном их зачаровывает, какой-то невиданный рисунок, что-то в этих биениях и движении пленяет сознание; вы вдруг слышите шипение огненных ресничек, оно постепенно перерастает в рев — это ваша кровь шумит в ушах, но в эти мгновения вам кажется, что горит само солнце. И люди чересчур долго остаются на месте. У одних сгорает сетчатка, другие слепнут, третьи мгновенно погибают, когда не выдерживает скафандр. Иногда поджариваются целые группы по десять и более человек.
По-вашему, они глупцы? Вам кажется, что вы сами никогда не допустите такую ошибку? Не зарекайтесь. На самом деле этого нельзя знать. Ничего подобного вы никогда не видели. Можете думать, что вы в безопасности, что ничто за пределами сознания уже не интересует вас: вы ведь столько знаете, так образованны. Но вы ошибаетесь. Вы — создание солнца. Красота и ужас солнца, наблюдаемого вблизи, может опустошить любое сознание, любого погрузить в транс. Некоторые говорят, мол, это все равно что посмотреть в лицо богу; и действительно, солнце дает жизнь всем живым существам в Солнечной системе, и в этом смысле оно бог,
Поэтому есть основания тревожиться за Свон Эр Хон, особу, больше прочих склонную засматриваться. Она часто уходит бродить под солнцем, нарушая при этом границы безопасности и иногда слишком долго оставаясь на свету. Гигантская лестница Иакова[270], дробная пульсация, цветение спикул… она влюблена в солнце. Она обожествляет его, в ее комнате есть алтарь Sol Invictus[271]. Каждое утро в городе она, проснувшись, начинала с церемонии пратасамдхая[272] — приветствия солнцу. Ее ландшафтное искусство и перформансы посвящены солнцу, и большую часть времени она посвящала созданию голдсуорти и абрамовичей[273] в природе и на своем теле. А солнце было частью ее искусства.
Теперь оно стало и ее утешением, ведь она пришла горевать. Если встать на променаде над высокой Рассветной Стеной города Терминатор, можно увидеть Свон далеко на юге, у самого горизонта. Ей нужно спешить. Город скользит по рельсам по дну гигантской долины между Гесиодом и Куросавой, и вскоре на востоке взойдет солнце. Свон должна попасть в город раньше, чем это произойдет, но она не уходит. С гребня Рассветной Стены она кажется серебряной игрушкой. У нее большие сапоги, покрытые черной пылью, и скафандр с большим круглым прозрачным шлемом. Маленький серебряный муравей в сапогах горюет, не трогаясь с места, хотя пора поспешить к посадочной платформе западнее города. Другие солнцеходы уже торопятся туда. Некоторые катят тачки или небольшие колесные платформы с припасами и даже со спящими спутниками. Возвращение точно рассчитано, поскольку перемещение города предсказуемо. Город не может отклониться от расписания: жар наступающего дня расширяет рельсы под ходовой частью, и это толкает всю конструкцию, так что жар солнца гонит город на запад.
Город приближается к платформе, на которой толпятся солнцеходы. Некоторые возвращаются после недель или даже месяцев отсутствия — столько времени требуется, чтобы обойти всю планету. Когда город окажется рядом, двери его шлюзов откроются и они смогут войти.
Это произойдет уже скоро, и Свон тоже следует быть там. Но она все еще стоит на возвышении. Ей уже не раз приходилось заменять сетчатку, не однажды она, как заяц, убегала от смерти. И вот опять. Она сейчас чуть южнее города и горизонтально подсвечена, словно серебристая соринка в луче солнечного света. При виде такой опрометчивости невозможно удержаться и не закричать (хотя это и бесполезно): «Свон, ты дура! Алекс мертва, и с этим ничего не поделаешь. Беги, спасайся!»
Но вот она приходит в движение. Жизнь, стремление к выживанию побеждают смерть — Свон поворачивается и бежит. Тяготение Меркурия, почти такое же, как на Марсе, часто называют самым подходящим для бега, потому что привычные к нему могут мчаться огромными прыжками, размахивая руками для равновесия. Свон прыгает, но неудачно, один сапог цепляет камень, и она падает ничком, но вскакивает и вновь прыгает вперед. Нужно добраться до платформы, пока город еще не отошел от нее: до следующей — десять километров к западу.
Она подбегает к лестнице на платформу, хватается за перила, взлетает на край перрона и запрыгивает в закрывающийся шлюз.
Когда Свон поднималась по большой центральной лестнице Терминатора, церемония прощания с Алекс уже началась. Обитатели города вышли на бульвары и площади и стояли молча. В городе находилось много гостей: проводилась очередная конференция, одна из тех, которые Алекс устраивала. В пятницу она лично приветствовала прибывших, а теперь, неделю спустя, ее похороны. Внезапная смерть. Оживить не сумели. И вот горожане и гости-дипломаты — все люди Алекс — скорбят.
Свон остановилась на полпути к вершине Рассветной Стены, не в силах идти дальше. Внизу — крыши, террасы, патио, балконы. Лимонные деревья в огромных керамических горшках. Закругленный склон выглядит кусочком Марселя, — белые четырехэтажные жилые дома, балконы с черными металлическими перилами, широкие бульвары и узкие переулки, выходящие на променад над парком. И все запружено людьми всевозможных разновидностей; лица тоже представляли все известные ей типы — ольмекский сфероид, топорик, лопата… У перил стояли трое маленьких, чуть более метра, все в черном. У подножия лестницы толпились только что подошедшие солнцеходы, пыльные и загорелые. От этого у Свон защемило сердце: даже солнцеходы явились на прощание.
Она развернулась и начала спускаться по лестнице, сама себе удивляясь. Узнав новость, она тут же бросилась вон из города, гонимая потребностью в одиночестве. А теперь не может смотреть, как развеют пепел Алекс, и не хочет сейчас видеть Мкарета, ее партнера. Поэтому стремится в парк, смешаться с толпой. Все стоят неподвижно, смотрят вверх, все кажутся опечаленными. Держатся за руки. Столько людей полагались на Алекс! Она была Львицей Меркурия, сердцем города. Душой системы. Той, что помогает и защищает.
Люди узнавали Свон, но не заговаривали с ней; это трогало больше, чем соболезнования, и лицо ее повлажнело от слез, приходилось время от времени вытирать его пальцами. Потом кто-то остановил ее.
— Ты Свон Эр Хон? Алекс была твоей бабушкой?
— Она была моим всем.
Свон развернулась и двинулась прочь от этого человека. Решив, что на ферме людей будет меньше, она вышла из парка и пошла под деревьями. Из громкоговорителей лился траурный марш. Среди кустов олень тыкался носом в опавшие листья.
Она еще не добралась до фермы, когда Большие Ворота Рассветной Стены открылись и под купол ворвался солнечный свет, создав, как всегда, горизонтальную пару желтых прозрачных полос. Свон обратила внимание на вихри между полосами; открывая ворота, здесь бросали в воздух тальк, тонкий цветной порошок поднимался вверх и рассеивался. С высоко расположенной террасы под стеной поднялся воздушный шар и поплыл на запад; под ним раскачивалась маленькая корзина — Алекс, как и должно. В музыке вызывающе загремели басы, гармоническое континуо. Когда шар вошел в одну из желтых горизонтальных полос, раздался хлопок, корзина разлетелась, и пепел Алекс, выходя из света, поплыл вниз, в воздух города, становясь невидимым при снижении, как капли дождя в пустыне. В парке послышался шум и рукоплескания. Молодые люди начали скандировать: «А-лекс! А-лекс! А-лекс!» Аплодисменты длились несколько минут, перешли затем в ритмичные постукивания, которые звучали еще долго. Люди не хотели сдаваться. Как будто, бросив аплодировать, окончательно потеряют ее. Но постепенно они сдались и перешли в следующую фазу своей жизни — жизни без Алекс.
Следовало пойти наверх и присоединиться к семье Алекс; бродившая по ферме Свон застонала при этой мысли. Наконец она все-таки начала подниматься по большой лестнице, напряженно, слепо, время от времени останавливаясь и произнося: «Нет! Нет! Нет!» Но это было бессмысленно. Внезапно она поняла: все, что она теперь делает, совершенно бессмысленно. Она задумалась, сколько это будет продолжаться; ей показалось — бесконечно, и нахлынул страх. Как изменить это?
Долго ли, коротко ли, но она собралась с духом и поднялась к мемориалу на Рассветной Стене. Предстояло поздороваться со всеми из ближнего круга Алекс, обнять Мкарета и вытерпеть выражение его лица. Но Мкарет оказался погруженным в себя. Не похоже на него, однако Свон понимала почему. Она даже испытала облегчение. Сравнивая с тем, как плохо ей и насколько ближе к Алекс был Мкарет, насколько больше проводил с ней времени и как давно они стали партнерами… она даже вообразить не могла его чувства. А может, могла. И вот теперь Мкарет смотрит на иную реальность из иной реальности — его форма вежливости. И Свон сумела обнять его, и пообещала навестить позже, и смогла смешаться с остальными на самой высокой террасе Рассветной Стены, а позже подойти к перилам и посмотреть сверху на город и на черную землю за границей прозрачного городского купола. Они продвигались по квадранту Койпера, и она видела справа кратер Хиросигэ. Когда-то давно она брала с собой Алекс на склон этого кратера, чтобы та помогла ей соорудить голдсуорти — каменную волну, напоминающую рисунок знаменитого японского художника. Разместить камни на скале, которая станет вершиной будущей волны, стоило им таких акробатических усилий, что, как часто бывало с ней в обществе Алекс, Свон расхохоталась и смеялась до колик. Теперь она увидела каменную волну: та была на месте, видимая из города. Однако камни, установленные на вершине волны, исчезли — возможно, их сбросила вибрация, создаваемая проходящим городом, а может, действие солнечного жара. Или они упали, узнав новость.
Через несколько дней Свон навестила Мкарета на его рабочем месте. Лабораторию одного из ведущих в системе специалистов по биосинтезу заполняли машины, баки, сосуды, экраны с многоцветными диаграммами — здесь, основание за основанием, сооружали жизнь во всей ее сложности. Именно здесь научились сотворять жизнь с азов, здесь синтезировали большинство бактерий, которые сейчас терраформируют Венеру, Титан, Тритон — вообще всё.
Теперь все это не имело значения. Мкарет сидел в своем кабинете и сквозь стену смотрел в пустоту.
Поднявшись, он уставился на гостью.
— А, Свон, рад тебя видеть. Спасибо, что зашла.
— Да не за что. Как ты?
— Не слишком хорошо. А ты?
— Ужасно, — призналась Свон, чувствуя себя виноватой: меньше всего ей хотелось увеличивать груз на плечах Мкарета. Но в такие минуты невозможно лгать. А он только кивнул, занятый собственными мыслями. Она видела, что думами он далеко. В кубах на его столе — изображения протеинов, безумные сплетения фальшиво-ярких цветов. Он пытается работать.
— Должно быть, трудно работать, — сказала она.
— Да, очень.
После недолгой паузы Свон спросила:
— Ты знаешь, что с ней случилось?
Он быстро покачал головой, словно это не имело отношения к делу.
— Ей было сто девяносто один.
— Знаю, но все же…
— Что «все же», Свон? Мы выходим из строя. Рано или поздно в том или другом месте мы ломаемся.
— Я просто думала почему.
— Здесь нет почему.
— Но как тогда…
Он снова покачал головой.
— Бывает все что угодно. В данном случае аневризма в важной части мозга. Но вариантов очень много. Поразительно, что мы сами все еще живы.
Свон села на край стола.
— Знаю. Но… что ты теперь будешь делать?
— Работать.
— Но ты же сказал…
Он взглянул на нее из глубины своей пещеры.
— Я не сказал, что это бесполезно. Это было бы неверно. Прежде всего, мы с Алекс провели вместе семьдесят лет. И встретились, когда мне было сто тридцать. Это не шутки. И кроме того, работа интересует меня как головоломка. Очень большая головоломка. Слишком сложная.
Тут он умолк и больше не мог говорить. Свон положила руку ему на плечо. Он закрыл лицо ладонями. Свон сидела с ним рядом и молчала. Наконец он с силой потер глаза, задержал дыхание.
— Смерть победить невозможно, — сказал Мкарет. — Она слишком значительна. Слишком естественна. В ее основе второй закон термодинамики. Можно только надеяться отодвинуть ее. Оттолкнуть. Этого должно быть достаточно. И я не понимаю, почему этого мало.
— Да ведь от этого только хуже! — пожаловалась Свон. — Чем дольше живешь, тем хуже становится!
Он покачал головой и снова вытер глаза.
— Не думаю. — Он выдохнул. — Плохо всегда. Люди продолжают жить, ощущая это, и… — Он пожал плечами. — Думаю, эти твои слова — своего рода заблуждение. Кто-то умирает, мы спрашиваем — почему? Нет ли возможности остановить это? Иногда такая возможность есть. Но…
— Это какая-то ошибка! — заявила Свон. — Реальность допустила ошибку, а ты ее закрепляешь. — Она показала на экраны и кубы. — Верно?
Он засмеялся и заплакал одновременно.
— Верно, — сказал он, сморкаясь и вытирая лицо. — Это глупо. Какая спесь! Я имею в виду — закрепление реальности.
— Но есть и плюсы, — сказала Свон. — Ты сам знаешь. Ты получил семьдесят лет с Алекс.
— Верно. — Он глубоко вздохнул и посмотрел на нее. — Но… без нее теперь все будет не то.
Свон почувствовала отчаяние в этих правдивых словах. Алекс была ей другом, защитником, учителем, приемной бабушкой, суррогатной матерью — всем этим, а еще источником смеха. Источником радости. Теперь ее нет, и Свон чувствует холод, он убивает эмоции, оставляет пустоту, которая и есть отчаяние. Абсолютно дурацкое ощущение. Вот я. Я и есть реальность. Никому от нее не уйти. Невозможно продолжать жить, нужно продолжать; невозможно обойтись без таких моментов.
Но и они проходят.
В дверь лаборатории постучали.
— Войдите! — чуть резковато сказал Мкарет.
Дверь открылась. На пороге стоял маленький, очень привлекательный, какими часто бывают маленькие, — пожилой, поджарый, с аккуратно увязанными в конский хвост светлыми волосами, в заурядном синем пиджаке. Будучи маленьким, примерно по пояс Свон и Мкарету, он смотрел на них, как тонкотелая обезьяна, лангур или мартышка.
— Здравствуй, Жан, — сказал Мкарет. — Свон, это Жан Женетт с астероидов, участник конференции. Жан был близким другом Алекс, сейчас он в качестве следователя, представляет Лигу, и у него есть к нам вопросы. Я сказал, что ты, возможно, зайдешь ко мне.
Маленький кивнул Свон, приложив руку к сердцу.
— Искренне соболезную вашей потере. Я пришел выразить не только сочувствие, но и нашу обеспокоенность, ведь Алекс была сердцем наших самых важных проектов, и ее смерть стала большой неожиданностью. Мы хотим убедиться, что проекты не будут закрыты, а некоторые, откровенно говоря, опасаются, что ее смерть произошла не от естественных причин.
— Я заверил Жана, что это не так, — сказал Мкарет, увидев лицо Свон.
Женетта его заверения, казалось, не убедили.
— Алекс ничего не говорила тебе о врагах, угрозах — о какой-нибудь опасности? — спросил он у Свон.
— Нет, — ответила Свон, стараясь вспомнить. — Не таким она была человеком. То есть я хочу сказать, что она была большой оптимисткой. Уверенной, что все получится.
— Знаю. Это правда. Но, может, именно поэтому ты обратила внимание на нечто такое, что противоречило ее обычному оптимизму?
— Нет. Ничего такого не припоминаю.
— Она оставила завещание? Или записку? Что-то такое, что следует огласить в случае ее смерти?
— Нет.
— Мы составили завещание, — сказал Мкарет, качая головой. — В нем нет ничего необычного.
— Не возражаете, если я осмотрю ее кабинет?
Кабинет Алекс находился в другой от лаборатории Мкарета стороне дома; Мкарет кивнул и по коридору повел туда маленького инспектора. Свон плелась за ними, удивленная тем, что Женетт знает о кабинете Алекс, удивленная тем, что Мкарет сразу согласился показать его, удивленная и расстроенная упоминанием о врагах и «естественных причинах», намекающих на противоположное. Смерть Алекс расследует полицейский? Непонятно.
Пока она сидела на стуле возле входа, пытаясь сообразить, что бы это могло означать и как с этим смириться, Женетт тщательно осмотрел кабинет Алекс, открывая ящики, просматривая папки, проводя каким-то толстым щупом по всем поверхностям и объектам. Мкарет бесстрастно наблюдал. Наконец маленький инспектор закончил и остановился перед Свон, глядя на нее со странным выражением. Так как Свон сидела, их глаза оказались почти на одном уровне. Инспектор как будто хотел задать еще вопрос, но не решился. Вместо этого он сказал:
— Если вспомните что-нибудь, что может мне помочь, я с удовольствием выслушаю.
— Конечно, — с неприятным чувством ответила Свон.
Инспектор поблагодарил их и ушел.
— Что это было? — спросила Свон у Мкарета.
— Не знаю, — ответил он. Мкарет тоже был расстроен, Свон это видела. — Я знаю, что Алекс приложила руку много к чему. Она с самого начала была одним из главных вдохновителей Мондрагонского договора, у которого всегда было полно врагов. Я знаю, их тревожили системные проблемы, но подробностей она не сообщала. — Он обвел рукой лабораторию вокруг. — Знала, что мне это неинтересно. — Лицо его исказилось. — У меня свои сложности. Мы мало говорили о работе.
— Но… — начала Свон и не знала, как продолжить. — Я хочу сказать — враги? У Алекс?
Мкарет вздохнул.
— Не знаю. Иногда в таких делах ставки очень высоки. Видишь ли, существуют силы, враждебные Мондрагону.
— И все-таки…
— Знаю. — Он помолчал. — Она оставила тебе что-нибудь?
— Нет. Зачем? Я хочу сказать, она же не думала, что умрет.
— Мало кто думает. Но если ее заботило сохранение тайны или безопасность передачи информации, думаю, она могла бы считать тебя своего рода надежным хранителем.
— Что ты хочешь сказать?
— Ну, она могла бы поместить что-нибудь в твой квантовый компьютер, не сказав тебе.
— Нет. Полина — закрытая система. — Свон похлопала себя по правому уху. — Сейчас я ее почти не включаю. И Алекс бы так не поступила. Не стала бы без спроса говорить с Полиной. Уверена.
Мкарет снова вздохнул.
— Ну, не знаю. Мне она тоже ничего не оставила, насколько мне известно. Я хочу сказать, это вполне в духе Алекс: что-нибудь спрятать, не сказав нам. Но пока ничего не нашлось. Так что не знаю.
Свон вздохнула.
— Вскрытие не выявило ничего неожиданного?
— Нет! — сказал Мкарет, но еще подумал. — Церебральная аневризма, вероятно, врожденная, разорвалась и вызвала обширное кровоизлияние в мозг. Так случается.
— Если кто-то сделал что-нибудь, — сказала Свон, — чтобы… чтобы вызвать кровотечение, ты смог бы это определить?
Мкарет смотрел на нее нахмурившись.
И тут в дверь лаборатории снова постучали. Они переглянулись, разделяя всплеск эмоций. Мкарет пожал плечами: похоже, он никого не ждал.
— Войдите! — опять сказал он.
Человек за открывшейся дверью был полной противоположностью инспектору Женетту: очень крупный. С выступающими челюстями, с большим крепким задом, пучеглазый — лягушка, головастик, жаба… даже эти слова были уродливы. Свон пришло в голову, что звуковые обозначения предметов несут гораздо больше, чем принято считать, что язык отражает мир, как пение птицы. В мозгу Свон есть немного от жаворонка.
— А, — сказал Мкарет, — Варам. Добро пожаловать в нашу лабораторию. Свон, это Фитц Варам с Титана. Один из ближайших сотрудников Алекс и вообще один из ее любимцев.
Свон, удивленная тем, что в жизни Алекс был такой человек, а она об этом и не подозревала, неприветливо смотрела на вошедшего.
Варам пригнул голову в слабом аутичном поклоне. И прижал руку к сердцу.
— Соболезную, — сказал он. Жабий хрип. — Алекс очень много значила для меня и для всех нас. Я любил ее, а в нашей общей работе она была важнейшим человеком, лидером. Не знаю, справимся мы без нее или нет. При всем том, что я чувствую, с трудом могу представить себе ваши чувства.
— Спасибо, — ответил Мкарет. Странные слова говорят люди в такие минуты. Свон не смогла бы выговорить такое.
Человек, которого любила Алекс. Свон прикоснулась пальцем к правому уху, активируя свой кваком, который она выключила в наказание. Теперь Полина все ей пояснит тихим голосом, слышным только в правом ухе Свон. В последние дни Свон сердилась на Полину, но внезапно ей понадобилась информация.
— Что же решили на конференции? — поинтересовался Мкарет.
— Единогласно принято отложить ее и пересмотреть повестку дня. Сейчас никому не хватает решимости. Мы разъедемся и снова соберемся позже, возможно, на Весте.
Да, без Алекс Меркурий больше не может быть местом сбора. Мкарет, не удивляясь, кивнул.
— Значит, возвращаешься на Сатурн?
— Да. Но, прежде чем улететь, я хотел бы узнать, не оставила ли Алекс чего-нибудь для меня. Любую информацию или данные, в любой форме.
Мкарет и Свон переглянулись.
— Нет, — сказали они хором.
— Этот же вопрос только что задавал инспектор Женетт, — добавил Мкарет.
— Ага…
Человек-жаба разглядывал их глазами навыкате. Тут в комнату заглянул один из ассистентов Мкарета и попросил помочь ему. Мкарет извинился и вышел. Свон осталась наедине с гостем и его вопросами.
Он был очень крупный, этот человек-жаба: широкие плечи, мощная грудь, большой живот. Короткие ноги. Странные бывают люди. Но вот он покачал головой и сказал низким серьезным голосом (голос прекрасный, надо признать — лягушачий, да, но спокойный, глубокий, мощного тембра, немного похожий на фагот или на басовый саксофон):
— Сожалею, что приходится беспокоить тебя в такие дни. Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах. Мне страшно нравятся твои ландшафтные инсталляции. Узнав, что ты родственница Алекс, я просил ее устроить нам встречу. Хотел сказать, как мне нравится твоя работа в кратере Рильке. Она прекрасна.
Он застал Свон врасплох. В кратере Рильке она соорудила гёбеклийский круг[274] из Т-образных камней, который выглядит очень современно, хотя его прототипу более десяти тысяч лет.
— Я польщена, — сказала она. Кажется, жаба культурная. — Скажи, почему ты думаешь, что Алекс могла тебе что-то оставить?
— Мы работали с ней над несколькими проблемами, — уклончиво ответил он, отводя взгляд. Свон видела, что он не хочет это обсуждать. Но однако он сам задал вопрос. — Да, и она всегда очень хорошо отзывалась о тебе. Я не сомневался, что вы с ней очень близки. Поэтому… Она не любила сохранять информацию в облаке или в любой цифровой форме — вообще вести записи о нашей деятельности. Предпочитала передачу из уст в уста.
— Знаю, — ответила Свон, чувствуя себя так, словно ее ударили. Она услышала голос Алекс: «Нам надо поговорить! Так, чтобы были только ты и я!» Голубые глаза смотрят пристально, Алекс смеется. Все ушло.
Здоровяк заметил перемену в ней и протянул руку.
— Сожалею, — повторил он.
— Знаю, — ответила Свон. И добавила: — Спасибо.
Она села в одно из кресел Мкарета и постаралась думать о чем-то другом.
Немного погодя здоровяк, мягко рокоча, спросил:
— Что ты теперь будешь делать?
Свон пожала плечами.
— Не знаю. Наверно, снова отправлюсь на поверхность. Там мое место… чтобы собраться.
— Покажешь?
— Что? — спросила Свон.
— Я буду очень признателен, если ты уведешь меня отсюда. Может, покажешь твои инсталляции. Или, если не возражаешь… я заметил, что город приближается к кратеру Тинторетто. Мой шаттл улетает только через несколько дней, и я хотел бы увидеть тамошний музей. У меня есть несколько вопросов, на которые не найти ответов на Земле.
— О Тинторетто?
— Да.
— Ну…
Она мешкала, не зная, что сказать.
— Просто хочу скоротать время, — сказал человек.
— Ага. — Достаточно нелепо, чтобы она почувствовала досаду… но, с другой стороны, она ведь сама ищет, чем бы отвлечься, заняться, и ничего не находит. — Что ж, можно.
— Большое спасибо.
Ибсен и Имхотеп; Малер, Матисс; Мурасаки, Милтон, Марк Твен;
Гомер и Гольбейн, соприкасающиеся краями;
Овидий на краю гораздо большего Пушкина;
Гойя, перекрывающий Софокла.
Ван Гог, касающийся Сервантеса рядом с Диккенсом. Стравинский и Вьяса. Лисипп. Эксиано, писатель-раб из Западной Африки, но здесь он не возле экватора.
Шопен и Вагнер, одинаковые по размерам, рядом.
Чехов и Микеланджело, оба двойные кратеры.
Шекспир и Бетховен, гигантские воронки.
Аль-Джахиз, Аль-Ахтал. Аристоксен, Ашвагхоша. Куросава, Лу Синь, Ма Чжиюань. Пруст и Перселл. Торо и Ли Бо, Руми и Шелли, Снорри и Пигаль. Вальмики, Уитмен. Брейгель и Айвз. Готорн и Мелвилл.
Говорят, члены Комитета по наименованиям Международного астрономического союза однажды вечером сильно напились, взяли недавно полученную фотокарту Меркурия и стали использовать ее для игры в дартс, выкрикивая имена великих художников, скульпторов, композиторов, писателей — нарекая ими дротики, а потом бросая в карту.
Есть даже уступ, который называется Пуркуа-Па[275].
Трудно было не узнать жителя Титана, стоявшего в назначенный час у южных ворот города. Округлый силуэт, почти кубический. Ростом со Свон, а Свон довольно высокая. На круглой голове короткие черные волосы в жестких завитках, как у овцы.
Свон подошла к нему.
— Выходим, — нелюбезно сказала она.
— Еще раз большое спасибо.
Терминатор двигался мимо платформы железнодорожной ветки на Тинторетто. Прямо из шлюза они вместе с десятком пассажиров прошли в поджидающий поезд.
Поезд, начав движение, сильно разогнался и пошел на запад вдоль колеи города; вскоре он уже мчался со скоростью двести километров в час.
Свон показала на длинный низкий холм на горизонте, на внешней стороне кратера Гесиода. Варам сверился с экраном на запястье.
— Мы пройдем между Гесиодом и Сибелиусом, — с легкой улыбкой объявил он.
Его выпуклые глаза были карие, с радиальными полосками черного и зеленого. Экран на запястье означает, что в голове у него, вероятно, нет квантового компьютера, а если бы был, то, конечно, постарался бы отравить удовольствие. Полина что-то шептала на ухо Свон, и, когда Варам встал и прошел на другую сторону вагона, Свон сказала:
— Не мешай, Полина. Не сбивай с мысли, отвлекаешь.
— Экзергазия — один из самых слабых риторических приемов, — сообщила Полина.
— Замолчи!
Через час они уже намного обогнали Терминатор; поезд поднялся по внешней стороне кратера Тинторетто к тому месту, где рельсы ныряли в туннель в неровной стене древнего выброса. Когда выходили из вагона, тот сообщил, что возвращается в город через два часа. Через вестибюль музея — в длинную сводчатую галерею. Внутренняя изогнутая стена помещения была прозрачной, и открывался прекрасный вид на внутреннюю часть кратера. Кратер маленький, но с крутыми стенами, красивое круглое углубление под звездами.
Но ее сатурниец как будто не интересовался Меркурием. Он двинулся вдоль внешней стены галереи, неторопливо переходя от картины к картине. Останавливался перед каждой по очереди и долго бесстрастно смотрел.
Холсты были разные, от миниатюр до гигантских, высотой во всю стену. Палитра итальянского Возрождения изобилует библейскими сценами: «Тайная вечеря», «Распятие», «Рай» и так далее. К ней примешивается множество картин на сюжеты классической мифологии, среди прочего портрет самого Меркурия в стилизованных золотых сандалиях с щелями на подошве, из которых растут крылышки. Много портретов — венецианцы XVI века, изображенные до такой степени живо, что, кажется, вот-вот заговорят. Большая часть картин — подлинники, помещенные сюда ради сохранности; остальное копии, настолько совершенные, что требуется химический анализ, чтобы отличить их от оригиналов. Как и во многих музеях Меркурия, посвященных одному художнику, устроители надеялись собрать здесь все подлинники, оставив на Земле только копии: здесь картины защищены от самых опасных врагов — окисления, коррозии, ржавчины, огня, воровства, вандализма, смога, кислоты, дневного света… Здесь, по контрасту, все под контролем, все способствует сохранности — все безопасно. По крайней мере, так утверждают меркурианские смотрители. Земляне далеко не всегда с ними согласны.
Человек-жаба чрезвычайно медлителен. Очень долго стоит перед каждой картиной, иногда его нос отделяют от полотна лишь несколько сантиметров. «Рай» Тинторетто (двадцать метров шириной, десять высотой; табличка сообщает, что это самая большая картина, когда-либо написанная на холсте) заполнен множеством фигур. Варам отошел к прозрачной внутренней стене, чтобы охватить взглядом всю картину, потом вернулся к прежнему положению, уткнулся в нее носом.
— Интересно, что у его ангелов крылья черные, — нарушил он наконец молчание. — Прекрасно. А посмотри сюда, здесь белые линии на черных крыльях одного из ангелов образуют буквы. «СЕР» — видишь? Остальная часть слова скрыта в складках. Именно это я хотел посмотреть. Интересно, что это такое.
— Какой-то шифр?
Он не ответил. Свон задумалась, какова его обычная реакция на искусство? Он перешел к следующей картине. Возможно, что-то говорил про себя. Его нисколько не интересовало ее мнение об этих полотнах, хотя он знал, что она художница. А она переходила от картины к картине, любуясь портретами. Большие многофигурные сцены — это для нее слишком, словно киноэпопею втиснули в один кадр. Между тем люди на портретах смотрели на нее с выражением, которое она узнавала сразу. «Я всегда я, я всегда новый, но я всегда я» — восемь столетий они твердят это. Целая галерея самодовольных женщин и мужчин. У одной женщины обнажен левый сосок, сразу под ожерельем; Свон вспомнила, что в большинство периодов это признали бы греховным. У большинства женщин маленькие груди и широкие талии. Хорошо питаются, не знают физических нагрузок, не кормят грудью, не работают. Тела благородных. Начало видообразования. Леда Тинторетто, кажется, очень довольна налетевшим на нее лебедем, даже защищает лебедя от нападения пришельца. Свон[276] раз или два была в такой же ситуации, лебедем по отношению к Леде — без насилия, конечно, по крайней мере без физического — и помнит, что одним Ледам это нравилось, другим — нет.
Она вернулась к Вараму. Тот снова рассматривал «Рай» — теперь отойдя как можно дальше к внутреннему окну. Свон картина по-прежнему казалась запутанной.
— Слишком много народу, — сказала она. — Фигуры расставлены чересчур симметрично, а Бог-отец и Христос похожи на дожей. Вообще вся сцена напоминает заседание венецианского сената. Может, таково было представление Тинторетто о рае.
Варам хмыкнул.
— Ты не согласен. Тебе она нравится.
— Не уверен, — ответил он и отошел еще на несколько метров.
Не хочет говорить. Свон вернулась к разглядыванию венецианцев. Для нее искусство — это сделать что-то, что можно будет потом обсуждать. Невыразимый эстетический отклик,
Низкий голос известил о том, что им пора возвращаться в Терминатор, который вскоре окажется на их широте — как и солнце.
— О нет! — негромко воскликнул Варам, услышав объявление. — Мы же только начали!
— Здесь более трехсот картин, — заметила Свон. — За одно посещение не посмотреть. Тебе придется вернуться.
— Надеюсь, — сказал он. — Они поистине великолепны. Я понимаю, почему его прозвали Иль Фуриозо[277]. Должно быть, он работал целыми днями.
— Думаю, именно так. У него в Венеции было свое убежище, которое он почти никогда не покидал. Закрытая мастерская. Помощниками были его собственные дети.
Минутой раньше Свон прочла это на одной из табличек.
— Любопытно.
Он вздохнул и следом за ней пошел на поезд. Возвращаясь в город, они миновали группу солнцеходов; Свон указала на них. Ее гость оторвался от размышлений и посмотрел.
— Им необходимо постоянно двигаться, — сказал он. — Как же они отдыхают, едят, спят?
— Мы едим на ногах и спим в тележках, которые везут товарищи, — сказала Свон. — По очереди; и так непрерывно.
Варам посмотрел на нее.
— Значит, ты подвержена непреодолимым порывам к действиям. Понимаю их притягательность.
Она едва не рассмеялась.
— А тебе нужен такой порыв?
— Думаю, он всем нужен. Разве нет?
— Нет. Мне совсем ни к чему.
— Но ты присоединяешься к этим одичалым.
— Только ради каких-то других дел. Осмотреть местность, увидеть солнце. Проверяю, в каком состоянии уже сделанное или копаюсь в чем-то новом. Мне не нужно придумывать себе занятия.
Тут она поняла, что все обстоит как раз наоборот, и замолчала.
— Тебе повезло, — сказал он. — Большинству приходится.
— Ты думаешь?
— Да. — Он показал на солнцеходов, оставленных позади. — Что, если ты столкнешься с препятствием, которое помешает тебе продолжать движение на запад?
— Таких препятствий надо избегать. В некоторых местах устроены пандусы, чтобы перебраться через холмы, или специальные трассы, позволяющие быстро преодолеть трудный участок. На хорошо освоенных маршрутах. Одни придерживаются их, другие нет. Те, кто любит новые территории, иногда совершают полный круговой обход новыми путями.
— Ты из таких?
— Да, но полный круг для меня слишком долго. Обычно я ухожу на неделю или две.
— Понятно.
Ему определенно не было понятно.
— Мы созданы для этого, — вдруг сказала она. — У нас тела кочевников. Люди и гиены — единственные хищники, которые преследуют добычу до изнеможения.
— Я люблю ходить, — признался он.
— А ты? Чем ты занимаешь свое время?
— Думаю, — сразу ответил он.
— И этого тебе достаточно?
Он взглянул на Свон.
— Есть многое, о чем нужно подумать.
— Но что ты делаешь?
— Ну, пожалуй, читаю. Путешествую. Слушаю музыку. Разглядываю произведения визуального искусства. — Он задумался. — Я работаю над проектом преобразования Титана, по-моему, это очень интересно.
— И участвуешь в работе Лиги Сатурна — в более общем смысле, как сказал мне Мкарет. Системная дипломатия.
— Да, мое имя выпало по жребию, и мне пришлось тратить на это время, но сейчас с этим почти покончено. Я намерен вернуться на Титан, к своему уолдо-манипулятору.
— Так… над чем же ты работал с Алекс?
В его выпученных глазах появилось тревожное выражение.
— Э… она не хотела, чтобы я об этом рассказывал. Но она часто говорила о тебе, и теперь, когда она умерла, я подумал, что она могла оставить тебе сообщение. Или даже так все устроить, чтобы ты могла ее заменить.
— О чем ты?
— Ну, ты ведь создала в космосе много террариев, и сейчас они входят в ядро Мондрагонского договора. Зная, что ты была ближайшим доверенным лицом Алекс, к тебе прислушаются. Поэтому… может, поедешь со мной и кое с кем встретишься?
— Что, на Сатурн?
— На самом деле на Юпитер.
— Не хочу. Здесь моя жизнь, моя работа. Я достаточно путешествовала по системе в молодости.
Он с несчастным видом кивнул.
— И… ты совершенно уверена, что Алекс ничего тебе не оставила? Что-нибудь для меня — на случай если с ней что-то произойдет?
— Да, уверена! Ничего нет! Она ничего такого не сделала!
Он покачал головой. Они сидели молча, а поезд скользил по черному лику Меркурия. На севере отдельные вершины начинали сверкать в солнечных лучах. Потом на горизонте обрисовался купол Терминатора, скорлупа прозрачного яйца. В целом показавшийся на горизонте город походил на снежный ком или корабль в бутылке — океанский лайнер в черном море, пойманный в зеленый светящийся пузырь.
— Тинторетто понравился бы твой город, — сказал Варам. — Он похож на Венецию.
— Нет, нисколько, — упрямо ответила Свон, напряженно размышляя.
Терминатор огибает Меркурий на манер солнцеходов, он движется со скоростью вращения планеты, скользит по двадцати гигантским приподнятым рельсам, которые удерживают и перемещают в сторону запада город больше Венеции. Двадцать рельсов охватывают планету, словно обручальное кольцо, держась около сорок пятого градуса южной широты, но заметно отклоняясь к югу и северу, чтобы обойти самые высокие горы планеты. Город движется со средней скоростью пять километров в час. Особые «рукава» на его днище плотно облегают рельсы с таким расчетом, чтобы термальное расширение аустенитной нержавеющей стали всегда толкало город на запад, на еще находящиеся в тени, не расширившиеся рельсы. Небольшое сопротивление этому движению позволяет вырабатывать основную часть необходимого городу электричества.
С верха Рассветной Стены, этого серебристого утеса, образующего восточную границу города, можно видеть весь протянувшийся на запад город, зеленый под прозрачным куполом. Город, точно движущаяся лампа, освещает всю местность вокруг себя; это свечение очень заметно, за исключением тех часов, когда к западу от города оказываются высокие горы и отражают горизонтальные солнечные лучи. Даже эти легкие прикосновения рассвета многократно превосходят искусственное освещение под куполом. В этом сиянии ни у чего нет тени; пространство не узнать. Но довольно быстро эти отблески исчезают, отраженный свет гаснет. Эти перемены в освещении для жителей Терминатора существенное слагаемое ощущения движения, поскольку само перемещение по рельсам очень плавное. Перемены в освещении, легкие изменения наклона — все это рождает впечатление корабля, плывущего по черному океану, где волны так огромны, что, когда корабль оказывается в углублении между ними, наступает ночь, а при подъеме на волну — день.
Равномерно движущийся город совершает полный оборот за 177 дней. Виток за витком ничто не меняется, происходят лишь незначительные изменения окружающей местности; она же меняется лишь потому, что среди солнцеходов есть ландшафтные художники, которые полируют зеркальные холмы, вырезают петроглифы, воздвигают пирамиды из камней, дольмены и инуксуки, а еще размещают на них куски металла, которые днем должны расплавиться. Так жители Терминатора постоянно скользят и путешествуют по своему миру, ежедневно приводя этот мир во все большее соответствие со своими мыслями. Все города и все их жители ведут себя примерно так же.
На следующий день Свон вернулась в лабораторию Мкарета. Он опять сидел в своем кабинете и смотрел в пустоту. Свон вдруг поняла, какое это облегчение — иметь на кого сердиться.
Мкарет приподнялся.
— Как прошла поездка с Варамом?
— Он медлителен, груб, замкнут. Скучен.
Мкарет чуть улыбнулся.
— Похоже, он тебя заинтересовал.
— Пожалуйста, не надо.
— Ну, могу заверить, что Алекс находила его интересным. Она часто говорила о нем. И несколько раз намекала, что они занимаются делами, которые она считает очень важными.
Это дало Свон возможность, которую она искала.
— Дедушка, можно я еще раз посмотрю ее кабинет?
— Конечно.
Свон прошла по коридору к комнате Алекс в дальнем конце, вошла и закрыла за собой дверь. Потом подошла к окну и посмотрела на город: с этой точки были видны крыши и зелень.
Она прошлась по кабинету, разглядывая его. Мкарет еще ничего не менял. Свон задумалась, станет ли он это делать, а если станет, то когда. Все вещи Алекс, как обычно, были разбросаны. Ее отсутствие оказалось своего рода присутствием, и на Свон снова обрушилось горе. Пришлось сесть.
Немного погодя она встала и начала более методичный осмотр. Если бы Алекс ей что-нибудь оставила, то где? Алекс всегда старалась вести дела офлайн, не в облаке, без записей, только вживую и только в реальном времени. Но если она сделала нечто подобное, то должна была все продумать. Зная ее, можно предположить — это нечто вроде «похищенного письма», например, записка, оставленная прямо на столе.
Свон перебирала стопки бумаг на столе, по-прежнему думая о своем. Если бы Алекс хотела передать ей информацию, причем без ее ведома… и если данных много, возможно, это не просто листок бумаги. И, возможно, Алекс хотела, чтобы только Свон могла это найти.
Свон принялась расхаживать по комнате, разговаривая сама с собой и внимательно разглядывая вещи. ИИ, управляющий комнатой, знает, что в кабинете присутствует один человек, и, конечно, настроен на голос и сетчатку этого человека.
При кабинете был небольшой туалет с раковиной и зеркалом. Свон отправилась туда.
— Я здесь, Алекс, — печально сказала она. — Здесь. Там, где ты хотела меня видеть.
Она посмотрелась в настенное зеркало, потом в небольшое овальное зеркало на стойке у раковины. Печальные покрасневшие глаза Свон.
Упала стоявшая рядом с овальным зеркалом шкатулка для драгоценностей; Свон отскочила к стене, потом взяла себя в руки. Посмотрела на шкатулку. Лоток с жемчугами; он оказался съемным; под ним три маленьких белых бумажных конверта. На одной стороне одинаковым почерком написано
Дрожащими руками Свон взяла адресованный ей конверт и вскрыла. Выпали две маленькие таблетки — носители информации. Одна из них негромко твердила: «Свон, Свон, Свон». Свон, стиснув зубы, вставила ее в ухо; глаза застилали слезы.
— Милая Свон, мне жаль, что ты это слышишь, — произнес голос Алекс. Как если бы заговорило привидение; Свон прижала руки к груди.
Негромкий голос продолжал:
— Мне действительно очень жаль, потому что, если ты это слышишь, значит, меня нет. ИИ моего кабинета знает о моей смерти и, следуя моему указанию, откроет шкатулку, если ты придешь сюда одна. Это лучший план, какой я смогла придумать. Прости, что вовлекаю тебя в это, но дело важное. Это своего рода страховка: я затеяла дело, которое не должно прекратиться, даже если я умру, и не хочу, чтобы здесь кто-нибудь о нем знал. Ты молода и можешь покинуть планету в любое время, поэтому я ставлю на тебя. Если ты это слышишь, знай — мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, отвези конверт Вану на Ио и передай лично в руки. Мы с Ваном и еще несколькими людьми работаем над очень важными проектами и все время старались связываться офлайн, что очень нелегко в наши дни, когда мы так далеко друг от друга. Ты очень поможешь мне, если просто отвезешь конверт. Но, пожалуйста, никому об этом не говори. А если позволишь Полине прочесть другой чип в твоем конверте и потом уничтожишь его, это и послужит дополнительной страховкой. Оба чипа рассчитаны только на одно прочтение. Ван сможет сказать тебе больше, Варам с Титана тоже. Прощай, моя Свон. Я люблю тебя.
И все. Свон хотела прослушать еще раз, но тщетно.
Она поднесла второй чип к мембране Полины на коже возле самой шеи. Когда Полина сказала «Готово», она убрала молчащие таблетки и два других конверта в карман и отправилась искать Мкарета.
Он был в своем кабинете, разглядывал в трехмерном изображении нечто похожее на протеин.
— Посмотри, что я нашла, — сказала Свон.
Она рассказала о том, что произошло.
— Шкатулка была заперта, — сказал Мкарет. — Я знал, что в ней драгоценности, и думал, что рано или поздно найду ключ.
Он молча смотрел на конверт, не торопясь распечатать его; может быть, побаивался. Свон вышла из комнаты.
— Полина, — сказала она, выйдя, — ты смогла прочитать таблетку?
— Да.
— И что в ней было?
— Мне приказало передать информацию квакому Вана на Ио.
— Можешь в общих чертах объяснить, о чем речь?
Полина не ответила. Немного погодя Свон выбранила ее и выключила.
Обе таблетки молчат, призрак Алекс ушел. Свон не жалела об этом. Ее все еще трясло от шока, вызванного голосом Алекс.
Она вернулась в кабинет Мкарета. Тот был бледен, крепко сжал губы. Поглядел на нее.
— Она поручила тебе передать кое-что на Ио?
— Да. Что-нибудь знаешь об этом?
— Нет. Но знаю, что у Алекс был особый ближний круг сотрудников. Один из них — Варам; Ван тоже.
— Чем они занимались?
Мкарет пожал плечами.
— Она меня в это не посвящала. Но я знаю, что она считала это очень важным. Кажется, что-то насчет Земли.
Свон обдумала его слова.
— Если это так важно и она ничего не записывала, то должна была понимать, что ее смерть породит проблемы. И поэтому оставила нам эти крохотные записи.
— Меня словно посетил ее призрак, — потрясенно сказал Мкарет. — Она говорила со мной.
— Меня тоже, — ответила Свон и ничего не смогла добавить. — Что ж, наверно, мне нужно отвезти третий конверт на Ио, как она хотела.
— Хорошо, — сказал Мкарет.
— Варам уже предлагал мне улететь отсюда и все время спрашивает, не оставила ли она что-нибудь для него.
Мкарет кивнул.
— Он участвовал в этом.
— Да. А также инспектор. Так что, пожалуй, я полечу. Но не думаю, что нужно рассказывать им о конвертах. Алекс об этом не просила.
— Он может догадаться — просто по твоему отлету.
— Пусть догадывается.
Мкарет посмотрел на нее, сочувственно прищурившись.
— Тебе придется принять во всем этом участие. Может, даже заменить Алекс и делать то, что сделала бы она.
— Как я могу ее заменить? Этого никто не может.
— Ты не знаешь. Тебе поможет Полина и еще этот твой с Титана. Если ты займешь место Алекс… ее бы это порадовало.
— Может быть, — неуверенно сказала Свон.
— У Алекс наверняка был план. У нее всегда был план.
Свон вздохнула, вновь потрясенная мыслью, что Алекс больше нет. Призрачные сообщения никак не могли ее заменить.
— Значит, решено. Я увижусь с этим Ваном.
— Отлично. И будь готова действовать.
Свон узнала, где в городе разместили дипломатов с других планет, и поднялась на террасу, где поселили делегацию с Сатурна. Войдя во двор, она сразу увидела Варама, который, наклонив голову, разговаривал с полицейским инспектором Жаном Женеттом. Увидев их вместе, Свон испытала потрясение: их манера держаться подсказывала, что они хорошо знакомы. Участники одного заговора, судя по виду.
С горящими щеками Свон подошла к ним.
— Как так? — спросила она. — Я не знала, что вы знакомы.
Вначале оба молчали.
Наконец маленький махнул рукой.
— Мы с Фитцем Варамом часто работаем вместе над различными проблемами системы. Сейчас обсуждаем визит к общему знакомому.
— К Вану? — спросила Свон. — К Вану на Ио?
— Ну… да, — ответил инспектор, с любопытством поглядев на нее. — Ван сотрудничал с нами и с Алекс. Мы вместе работали.
— Я упоминал, — хрипло пробасил Варам. — Когда мы возвращались с Тинторетто.
— Да, да, — резко ответила Свон. — Ты просил меня сопровождать тебя в этой поездке, не объясняя зачем.
— Ну… — На широком лице человека-жабы отразилось легкое смущение. — Это верно, но понимаешь, у меня есть причины не говорить всего…
Он посмотрел на Женетта, словно в поисках помощи.
— Я полечу, — сказала Свон, вынуждая Варама посмотреть на нее. — Я сама этого хочу.
— Ага, — сказал Варам, снова обменявшись быстрым взглядом с Женеттом. — Хорошо.
Возьмите астероид длиной не менее тридцати километров по большей оси. Подойдет любая разновидность: сплошной камень, камень и лед, металл, даже просто лед, хотя в каждой будут свои особые проблемы.
Разместите на конце продольной оси астероида систему самовоспроизводящихся трансформируемых экскаваторов и с ее помощью выройте в астероиде полость вдоль этой оси. Везде, кроме входа, оставьте стены толщиной не менее двух километров. Обеспечьте целостность, покрыв стену прочной оболочкой необходимой толщины.
Имейте в виду, что, когда ваша система экскаваторов выкапывает внутреннюю полость, выбрасываемый материал (лучше нацеливать его в точку Лагранжа, там его легче продать) — это лучший шанс переместить ваш террарий на другую орбиту, если вам этого хочется. И оставьте запас извлеченного материала на поверхности для дальнейшего использования.
Когда внутренность вынута и создана цилиндрическая полость не менее пяти километров в поперечнике и десяти длиной (чем больше, тем лучше), ваша система экскаваторов должна вернуться в точку входа и преобразоваться в движитель террария. В зависимости от массы вашего нового мира вам понадобится ускоритель массы, двигатель «светового отталкивания» на антиматерии или тарелка орионского толкателя.
На передней оконечности вашего цилиндра, на носу нового террария, установите на продольной оси носовой двигатель. Со временем ваш террарий станет вращаться с такой скоростью, что внутри возникнет сила тяжести: обитателей будет притягивать к полу словно гравитацией. Ее измеряют в эквивалентах тяготения, равного
Можно создать внутренний цилиндр, который будет вращаться, тогда как сам астероид остается неподвижным, — так называемая конфигурация молитвенной мельницы; это даст внутреннее пространство с силой тяжести и неподвижную поверхность, но такое устройство сложнее и менее надежно. Мы его не рекомендуем, хотя некоторые из новых — нам доводилось их видеть — очень хороши.
Когда корма и нос устроены и оборудованы, а астероид вращается, внутреннее пространство готово к терраформированию.
Начните с легкого напыления тех тяжелых металлов и редкоземельных элементов, особая потребность в которых есть у того биотического сообщества — биома, — какое вы собираетесь создать. Имейте в виду, что ни одна земная биома не начиналась с простых ингредиентов, которыми вы располагаете на астероиде. Биосферы изначально нуждаются в витаминах, поэтому с первых дней обеспечьте необходимые добавки, в числе которых обычно молибден, селен и фосфор. Как правило, их поставляют в так называемых «дымовых бомбах», размещаемых вдоль оси цилиндрического пространства. Не отравитесь, когда будете этим заниматься.
После этого подвесьте на оси цилиндра солнце террария. Это осветительные элементы, способные перемещаться с любой нужной вам скоростью. Освещение и день начинаются обычно с кормы цилиндра после необходимого периода темноты (в это время уличные фонари у вас над головой играют роль звезд). Световой элемент, достаточно яркий, перемещается затем от кормы к носу (или с востока на запад, как это иногда описывают), обычно в соответствии с циклом земного дня, каким он был бы, располагайся ваша биома на определенной земной широте. Подобным же образом в вашем террарии будут меняться и времена года.
После этого можно создавать атмосферу нужного состава и давления (обычно она делается в диапазоне между 500 и 1 100 миллибар), но схожую составом с земной; можно сделать чуть больше кислорода — но при этом возрастают риски.
Далее вам понадобится биомасса. Естественно, в вашем распоряжении есть генетические данные всех существ, которых вы хотите видеть в своей биоме. Обычно либо реконструируется земная биома, либо создаются новые биомы, гибридные — их многие называют «Вознесением» по земному острову Вознесения, где была создана первая гибридная биома (нечаянно, самим Дарвином!). Геномы всех необходимых для вашей биомы видов вы можете получить по первому требованию, кроме бактерий, которых попросту слишком много и которые генетически слишком изменчивы и не поддаются классификации. Для них вам придется применить соответствующую закваску, как правило — несколько тонн навоза или иного липкого органического вещества, содержащего необходимые вам бактерии.
К счастью, в пустой экологической нише бактерии размножаются очень быстро, а у вас именно такая ниша. Чтобы сделать ее еще более годной, измельчите внутренний слой стенок вашего цилиндра в гранулят размером от крупного гравия до песчинок. Смешайте с питательным аэрогелем — и получите матрикс для почвы. Лед, который мог оказаться на поверхности цилиндра, удалите, за исключением небольшого количества, которое растает и увлажнит ваш каменный матрикс. Потом добавьте бактериальную закваску и доведите температуру до 300 градусов Кельвина. Матрикс вспухнет, как дрожжевая опара, и превратится в ценнейшую тончайшую субстанцию — в почву. (Желающие ознакомиться с этой темой подробнее могут прочесть мой бестселлер «Все о почве»).
Когда почвенная основа готова, ваша биома сделала большой шаг вперед. В этот период режим может быть самый разный, в зависимости от того, чего вы хотите добиться. Но справедливо будет отметить, что большинство биом начинают с болота той или иной разновидности, так как это самый быстрый способ создать почву и биому в целом. Следовательно, если вам нужно побыстрее заселить астероид, разумно начать с этого.
Вы создали теплое болото с пресной или соленой водой, и это хорошее начало. В вашем цилиндре возникают запахи, а также гидрологические проблемы. В этот момент можно запустить рыб, земноводных, животных и птиц; это обязательно следует делать, если вы хотите, чтобы биомасса росла. Но здесь вас подстерегает опасность: увлекшись развитием своего болота, вы можете в него влюбиться. Прекрасно — но это случается слишком часто. Поэтому у нас множество биом эстуария, но недостаточно других биом, которые хотелось бы создать.
Так что с этой минуты постарайтесь держаться отстраненно; не слишком заселяйте болото или вообще не приближайтесь к нему на этой стадии процесса. Можете заняться попутно следующим астероидом, чтобы не слишком привязываться к преобразованию этого.
Пока болото создает обильную биомассу, можно заняться сушей, используя извлеченные при выдалбливании цилиндра материалы, запасенные на внешней поверхности астероида. Холмы и горы прекрасно выглядят и добавляют разнообразия, так что смелей! Это изменяет гидрологическую обстановку, и настает лучшее время для заселения новых видов, а также для экспорта уже не нужных вам видов в более молодые террарии, где они могут потребоваться.
Таким образом, через определенное время вы сможете превратить внутреннее пространство своего террария в любую из 832 биом, идентичных земным, или создать «Вознесение» собственного производства. (Должна предупредить, что многие «Вознесения» оказываются суховатыми по разнообразию, как скверное суфле. Ключей к успеху «Вознесения» так много, что мне пришлось написать целый том «Как приготовить биому»; сейчас он есть в продаже!).
В целом вам придется много раз варьировать температуру, ландшафт и виды животных, чтобы получить нужное стабильное климаксовое сообщество. Можно создать самый замысловатый ландшафт: иногда результаты изумляют. И когда вы стоите среди этого ландшафта, созданного вами, он поднимается по обе стороны от вас и смыкается над головой, объемлет вас, словно голдсуорти, артобъект, сотворенный внутри скалы, как в жеоде или в яйце Фаберже.
Очевидно, можно сделать и полностью жидкое нутро. В некоторых таких аквариях или океанариях есть архипелаги, другие исключительно водные, иногда даже их стены — замороженные, прозрачные, так что, когда приближаешься к ним, они похожи на бриллианты или капли воды, плывущие в космосе. В некоторых аквариях внутри вообще нет воздуха.
Что касается авиариев, то все террарии и большинство аквариев — одновременно и авиарии, заселенные до максимума птицами. На Земле пятьдесят миллиардов птиц, на Марсе двадцать миллиардов, в наших террариях птиц больше, чем на обеих планетах, вместе взятых.
Каждый террарий — островной парк для помещенных в него животных. Эти «Вознесения» становятся средой для гибридизации и появления новых видов. Более традиционные биомы сохраняют животных, которым на Земле грозит вымирание — или дикие разновидности которых исчезли. Некоторые террарии даже напоминают зоопарки, многие — это сплошные массивы дикой природы, но в большинстве парковые зоны чередуются с местами обитания людей, что обеспечивает высокий уровень комфорта биом в целом. Такие разновидности очень важны для человечества и для Земли. Есть также целиком сельскохозяйственные террарии, производимая в них продукция составляет основную пищу землян.
Эти факты заслуживают упоминания и не могут не радовать. Мы готовим свои маленькие миры-пузыри для собственного удовольствия, как готовят еду, или строят что-нибудь, или выращивают сад — но еще это новое явление в истории и сердцевина Ускорения. Не могу рекомендовать это всем. Начальные вложения весьма существенны — но в космосе еще очень много ничейных астероидов.
Хотя меркурианские стартовые вихри — это несомненно инженерное решение инженерных проблем, они очень интересны и эстетически. Труба маглева[278] расходится конусом, расширяющимся по мере подъема. Вершина этого конуса установлена на платформе, которая движется по кругу площадью примерно с сечение конуса в самой широкой его части. Движение этой платформы эффективно увеличивает ускорение паромов, которые магнитное поле разгоняет по трубе. Их паром стоял на боковой поверхности, но с подъемом пол все определеннее становится низом; затем их с огромной скоростью выбрасывает в космос, и скорость эта так велика, что в атмосфере они мгновенно сгорели бы, едва выскочив из трубы. Если смотреть из космопорта, это напоминает древний аттракцион в луна-парке. Но внутри парома возникает очень серьезная сила тяжести, почти максимальная дозволенная для коммерческих рейсов, — 3,5
Свон Эр Хон, виновато улыбаясь — чуть не опоздала, — села рядом с Варамом и застегнула привязные ремни. Наклонившись к нему, она смотрела в маленькое окно на стремительно уменьшавшуюся, изрытую кратерами родную планету. Равнина быстро превращалась в шар, тонкий его полумесяц был залит солнечным светом, выпуклая ночная сторона оставалась в черной тени. Меркурий — интересное место, но Варам не жалел, что покидает его: несмотря на отчаянные усилия местных жителей украсить его с помощью искусства, все покрывал пепельный шлак. К тому же в изумительном движущемся городе Варам при виде неожиданных вспышек на западе всегда вспоминал, что солнце безжалостно преследует его, готовое подняться над горизонтом и все сжечь.
Им предстояло перехватить террарий «Альфред Вегенер», двигавшийся так быстро, что парому, чтобы догнать его, придется сделать еще один долгий рывок при ускорении 3g. На это время Варам превратил свое сиденье в лежак — и терпел, как все остальные. Напротив стонала и крутилась на своем ложе Свон. Варам запретил себе вспоминать о работах, изучавших воздействие ускорения на человеческий мозг, это нежное мягкое вещество, без особых прокладок заключенное между твердыми стенками. Но тут их подхватил «Вегенер», добавив, словно завершающий штрих, заключительное ускорение.
Затем Вараму и остальным пассажирам пришлось освоиться с неожиданной невесомостью и перейти с парома на причал террария, а затем через шлюз и по широкой лестнице с мягким покрытием спуститься на дно цилиндра.
Внутреннее пространство «Вегенера», достаточно обширное, около двадцати километров длиной и пять в диаметре, вращалось, создавая силу тяжести в одно
В первом же поселке — он назывался Сливовое Дерево — Варам явился в небольшой Дом Сатурна и зарегистрировался. Здесь на первом этаже был ресторан, и Варам записался на кухонные работы (ему нравились самые простые дела); приняв душ, он прошелся по городку. Красивое место с набережной над озером и с холмом; на восточном краю железнодорожная станция. Отсюда поезда идут через парк в соседние города. На центральной площади множество венериан, вероятно, возвращающихся домой: в основном высокие, плечистые молодые китайцы с внимательными взглядами и широкими улыбками. Они трудятся на Венере по колено в сухом льду, и работа у них опасная. Дома на Титане Варам тоже выполнял подобные работы, но на Титане сила тяжести всего 0,14
На окраине поселка он увидел ряд деревьев и ограду. В небольшом киоске Варам расписался за оружие и прочел на табличке, что эту биому семьдесят лет назад создала его новая знакомая Свон Эр Хон. Это его удивило: он знал, что когда-то Свон была дизайнером, но на подлете она не проявила никакого интереса к «Вегенеру».
Варам взял со стойки короткое парализующее ружье, положил его в карман плаща и через ворота вошел в парк. И зашагал вверх по склону по изгибающейся поверхности. По толстому слою плодородной почвы смешанного танзанийско-аргентинского происхождения, как он прочел в киоске. На стволах широколиственных акаций виднелись следы слоновьих бивней. Вершины деревьев прямо над головой походили на круглые копны лишайников. Высокая трава не позволяла видеть ничего дальше ближайшего окружения; там, где парк загибался над вершинами деревьев, обзор был шире. Груда камней над деревьями слева показалась подходящим наблюдательным пунктом; конечно, то же самое могло прийти в голову пуме или гиене, так что подходить следовало осторожно. Большинство диких животных сторонились людей, но Вараму не хотелось никого спугнуть. Мама часто говорила ему: не обязательно ввязываться в опасные дела, чтобы испытать острые ощущения; это испорченность, а я не люблю испорченных людей. Другие его родители были не столь рассудительны, возможно, потому что жили на Сатурне и имели не совсем обычное представление об опасности. Но мама добилась своего, Варам не испорченный; новое всегда производит на него впечатление, и сейчас его сердце билось чуть быстрее обычного.
Но на холме оказалось пусто. Камни поросли лишайником, словно осыпанные самоцветами, желтыми, красными и светло-зелеными. Варам присел между камнями и осмотрелся.
Под ним в высоких злаках пряталась самка гепарда с двумя детенышами. Внимание самки было устремлено к оленю из пампасов, который пасся поодаль. Варам подумал: а как олень воспринимает гепарда и были ли в Южной Америке такие проворные хищники? Это казалось маловероятным.
Он с удовольствием смотрел на движущихся гепардов: кажется, обычно они спят. Похоже, мать учила детенышей охотиться; одного прихлопнула лапой, чтобы прижался к земле. Ветер дул слева, так что Варам был на наветренной стороне от кошек, они его не учуют. Так, во всяком случае, казалось, хотя чутье у животных настолько острое, что по сравнению с ними человек кажется глухонемым.
Варам приготовился ждать. Детеныши, еще пятнистые, казалось, не понимали, чему их учат. Они возились друг с другом, словно хотели поиграть. Высшая точка скорости развития мозга — одновременно высшая точка игривости.
Олень был от них по ветру, он казался спокойным и приближался к ним. Мамаша-гепардиха, прижимаясь к земле, скрылась в траве; на этот раз детеныши поступили так же. Кончики их хвостов непроизвольно подрагивали.
В следующее мгновение мамаша понеслась среди стеблей травы, и детеныши бросились за ней. Олень длинными красивыми прыжками помчался прочь, гепардов окутало облако пыли; но ему пришлось обогнуть группу деревьев, и самка перехватила его и бросила на землю, словно ком шерсти; затем оказалась на нем, впившись зубами в шею и держа добычу. Олень сначала дергался, потом затих. Вид крови был, как обычно, шокирующим. Детеныши подоспели поздно, и Варам задумался, научил ли их чему-то этот урок, кроме необходимости вырасти и быстро бегать.
Он обнаружил, что стоит. И, посмотрев влево, увидел еще одного человека — Свон. Удивленный, помахал ей, но она задрала подбородок, продолжая наблюдать за охотой гепардов. Теперь мать учила детенышей есть оленя, и хотя бы тут обошлась без особых указаний. Варам разглядывал эту картину. Часть, освещенная местным «солнцем», была далеко в переднем конце террария, закат сделал лучи косыми. Трава колыхалась под ветром. Казалось, все происходит в древности.
Подошла Свон, поднялась на холм. Немного неприятно, когда тебя вот так застают в одиночестве: во многих парках это незаконно, да и в целом не считается благоразумным. Но она ведь тоже одна здесь.
Он кивнул — церемонно, но дружелюбно.
— Большая удача увидеть такое, — заметил он, когда Свон подошла.
— Да, — ответила она. — Ты здесь один?
— Да. А ты?
— Да, одна. — Она с любопытством посмотрела на него. — Должна признаться, удивлена, что застала тебя здесь. Не думала, что тебя такое интересует.
— На Меркурии этого не увидишь.
Она показала на кошек.
— Не страшно?
— Я знаю, что они боятся людей.
— Да, но если они голодны…
— Штука в том, что они всегда сыты. Здесь слишком много дичи.
— Это верно. Но, если раньше они никогда не встречались с людьми, сочтут тебя чем-то вроде шимпанзе. Несомненно, очень вкусным. Деликатесом. Иногда такое случается. На них ведь никогда не охотились, у них нет такого опыта.
— Я знаю, что мы можем стать добычей, — сказал Варам. — У меня с собой на всякий случай небольшой парализатор. А у тебя?
— Нет, — призналась она после паузы. — То есть я иногда беру с собой оружие, но не стремлюсь провести ночь в тюрьме.
— Конечно.
Она наклонила голову, словно слушала голос в ухе. У нее вживлен квантовый компьютер, Вараму рассказала об этом Алекс; когда-то это было модно.
— Кстати о еде, — сказала она, — поищем что-нибудь?
— С удовольствием.
Они вернулись к изгороди на периметре. В киоске собралась небольшая группа; увидев Свон, люди столпились вокруг нее и оживленно приветствовали.
— Что думаешь? — спрашивали ее. — Как тебе это нравится, когда все выросло?
— Неплохо, — ответила она уверенно. — Мы видели, как гепард убил оленя. И я подумала: может, олени чересчур расплодились?
Кто-то из группы сказал, что оленей много, потому что кошек еще мало, и Свон задала несколько вопросов на этот счет. Варам понял, что соотношение хищник-добыча постоянно и волнообразно меняется, подчиняясь определенному ритму, а хищники опережают добычу или отстают от нее на четверть цикла; были и другие затруднения, но из разговора Варам не понял, в чем они заключаются.
Закончив беседу, Свон повела его по улице к городу.
— Значит, они знают, что ты создавала этот террарий, — сказал на ходу Варам.
— Да, странно, что кто-то еще помнит. Я сама с трудом вспоминаю.
— Значит, ты была экологом?
— Дизайнером. Очень давно. По правде сказать, то, что я делала, мне по большей части не нравится. Слишком много «Вознесения». Террарии нужны для сохранения видов, исчезнувших на Земле. Не знаю, о чем я думала. Но людям, которые здесь живут, я этого не скажу. Они здесь, это их дом.
Они прошли по кривизне цилиндра дугу в несколько градусов. Облако, которое стояло над головой на закате, застилая, окутывая землю оранжевой шалью, теперь обогнуло цилиндр и погрузило их в туман. В мглистых сумерках предметы теряли очертания, и местность вокруг стала неразличимой; огни на другой стороне горели расплывчатыми звездами. Мир казался теперь совсем иным, скорее внешним, чем внутренним.
Варам рассказал, что записался на мытье посуды в ресторане Дома Сатурна, поэтому они вернулись в поселок Сливовое Дерево и поели в ресторане. Свон еще не определилась с работой; она призналась, что редко это делает. Она сделалась тихой и рассеянной, глядела в окно, потом изучала зал ресторана, совершая при этом мелкие движения — притопывая по полу или сводя кончики пальцев. За едой она не проронила ни слова. Несомненно, еще горюет по Алекс. Варам, сам переживавший утрату, мог только молча сочувствовать. Но вот она наклонила голову и сказала:
— Перестань со мной разговаривать, я не хочу тебя слышать.
— Что? — спросил Варам.
— Прости, — ответила Свон. — Я со своим квакомом.
— Можешь заставить его говорить вслух?
— Конечно, — сказала Свон. — Полина, говори.
— Меня зовут Полина, — послышалось где-то справа от головы Свон. — Я преданный Свон квантовый компьютер.
Голос, чуть невнятный, походил на голос самой Свон, только шел словно бы из маленьких Спикеров на ее коже.
Свон скорчила гримасу и принялась за суп. Варам невозмутимо сосредоточился на еде. Наконец Свон недовольно сказала:
— Ладно, разговаривай с ним сама!
Голос сбоку от ее головы произнес:
— Я так поняла, вы направляетесь в систему Юпитера.
— Да, — осторожно ответил Варам. Если Свон поручила квантовому компьютеру говорить вместо себя, едва ли это добрый знак. Но Варам не совсем понимал, что происходит.
— Какого типа у тебя искусственный интеллект? — спросил он.
— Я квантовый компьютер модели «Церера-21966».
— Понятно.
— Один из самых первых и слабых квакомов, — сказала Свон. — Просто кретинка.
Варам задумался. Спросить: «Насколько ты умна?» — не слишком вежливо. К тому же мало кто способен на такое ответить.
— О чем ты любишь думать? — предпочел спросить он.
— Я создана для информативной беседы, — ответила Полина, — но обычно не могу пройти тест Тьюринга. Хочешь сыграть в шахматы?
Варам рассмеялся.
— Нет.
Свон смотрела в окно. Варам, немного подумав, снова сосредоточился на еде. Требовалось много риса, чтобы приглушить острый вкус чили в блюде.
Свон с горечью сказала:
— Ты настаиваешь на вмешательстве, настаиваешь на разговоре, настаиваешь на том, чтобы притворяться, будто все нормально.
Голос компьютера отозвался:
— Анафора — один из слабейших риторических приемов, на деле простое повторение.
— Ты жалуешься на то, что я повторяюсь? Сколько раз ты разбирала это предложение, десять триллионов?
— Столько не требуется.
Тишина. Обе как будто завершили разговор.
— В тебе заложены знания риторики? — спросил Варам.
— Да, это полезный аналитический инструмент, — ответил голос квакома.
— Пожалуйста, приведи пример.
— Используя экзергазию, синафроизм и инкремент в одном перечислении, мне кажется, ты дала пример применения всех трех приемов в одной фразе.
Свон фыркнула.
— Как это, Сократ?
— Экзергазия — это использование разных фраз для выражения одной и той же мысли, синафроизм — накопление путем перечисления, инкремент — нагромождение пунктов для доказательства. Всеми этими приемами достигается одно и то же.
— Что ты возразила бы против этого? — спросила Свон.
— Что я излишне переоцениваю тебя, считая, что ты используешь много приемов, тогда как на деле ты используешь один метод: все это едино, разницы нет.
— Ха-ха, — саркастически сказала Свон.
Варам с трудом удержался от смеха.
Кваком продолжал:
— Можно сказать, что классическая система риторики — ложная таксономия, своего рода фетишизм…
— Хватит!
Наступила тишина.
— Пойду поработаю на кухне, — сказал Варам, вставая.
Немного погодя она пришла к нему и стала вынимать посуду из машины, глядя в окно на туман. Нашлась бутылка вина, и она налила себе стакан. Вараму влажный звон посуды на кухне всегда казался музыкой.
— Скажи что-нибудь! — приказала она наконец.
— Я думаю о гепардах, — удивленно ответил он, надеясь, что она говорит с ним, ведь здесь больше никого не было. — Ты часто их видела?
Никакого ответа. Они закончили с посудой и вымыли столы, потратив на это немало времени. Свон что-то бормотала: похоже, снова спорила со своим квакомом. Один раз натолкнувшись на Варама, она сказала:
— Послушай, почему ты такой копуша?
— А ты почему такая шустрая?
Конечно, для тех, у кого в голове кваком, характерна такая нервная подвижность; но объяснить им это невозможно, а Свон казалась хуже прочих. К тому же, возможно, она все еще горевала и ей стоило отвлечься. Она опять не ответила, просто сорвала фартук и вышла в туман. Варам от двери посмотрел ей вслед: Свон вдруг свернула к костру в центре площади, вокруг которого танцевали. А когда ее фигура превратилась в силуэт на фоне огня, он увидел, что она тоже танцует.
Привычки начинают формироваться сразу же, как появляются первые повторения. Затем наблюдается тяга к повторам, оттого что создаются шаблоны защиты, линии укреплений против времени и отчаяния.
Варам прекрасно это сознавал, поскольку сам многажды переживал упомянутый процесс; поэтому в путешествиях он следил, что делает, искал эти самые первые повторения, способные задать новый шаблон в данный момент его жизни. Иногда человек совершает поступок случайный, непредвиденный и не слишком удачный для того, чтобы на его основе возникла привычка. Тут необходим поиск, иными словами, проверка разных возможностей. Это своего рода междуцарствие, особый момент перед формированием привычки, время случайных поступков. Время отсутствия кожи, прямое восприятие, бытие-в-мире.
На его вкус, такие моменты возникали чересчур часто. Почти все террарии, предлагающие полеты по Солнечной системе, движутся очень быстро, и все равно полет часто занимает недели. Чересчур много времени на то, чтобы бесцельно бродить, чересчур легко соскользнуть в умственное оцепенение. Такие периоды приводят к возникновению новых направлений в науке или искусстве в поселениях возле Сатурна. Но для Варама подобная гебефрения была опасна, это он установил на долгом, болезненном личном опыте. Слишком часто в его прошлом безмысленность ставила под угрозу основы его существования. Ему требовался порядок, план, требовались привычки. В обнаженности момента отслоения, в напряженности этого опыта кроется ужас — страх перед тем, что из прежнего смысла так и не возникнет новый.
Конечно, никогда нельзя доподлинно повторить что-либо, это было ясно еще до Сократа — Гераклит с его «нельзя дважды войти в одну и ту же реку» и прочее. Поэтому привычка не бывает подлинно итеративной, повторяющейся, а только псевдоитеративной. Иными словами, распорядок дня может быть тем же, но мелкие события, наполняющие день, все равно будут немного различаться. Таким образом, устоявшийся порядок и внезапность существуют одновременно, и для Варама самое желанное состояние — жить в псевдоитеративности, в псевдоповторяемости. Но псевдоитеративность должна быть хорошей, интересной, напоминающей произведение искусства. Каким бы коротким ни был полет, какими бы скучными ни оказались террарий и люди в нем, важно было придумать проект и взяться за него, вкладывая в это всю силу воли и воображения. Как ни крути, жизнь на борту — все равно жизнь. И нужно ценить каждый ее день.
Поэтому на следующее утро он ушел после завтрака из Дома Сатурна и вновь отправился в парк; в беседке он примкнул к группе, которая собиралась выследить небольшое стадо слонов. Немного погодя к ним присоединилась Свон; она пришла с противоположной стороны парка и раскраснелась, будто бежала. У группы был прибор, который переводил слишком высокие голоса слонов в звуки, доступные восприятию человека; слушая, как слоны разговаривают и смеются, Свон хмурилась, словно понимала их речь. Когда слоны затихли, она попросила гида-зоолога объяснить, почему сумерки накануне были такими долгими. Варам быстро понял, что эта биома экваториальная и сумерки здесь должны быть короткие, как на Земле, где солнце на экваторе независимо от времени года уходит за горизонт почти перпендикулярно. Зоолог, удивленный, что Свон это заметила, довольно воинственно объяснил, что они проводят эксперимент — помещают террарий на широту, эквивалентную двадцать третьему градусу земной: дело в том, что с потеплением на Земле в этих широтах стало тепло, как на экваторе. Леса сменяются травянистыми степями, происходит опустынивание и исследуется возможность миграции в эти широты фауны полупустынь. С целью получить предварительные данные на «Вегенере» соответственно изменили режим освещения.
Свон это объяснение не устроило, и вскоре она снова отправилась бродить в одиночестве, вызвав этим разочарование зоолога и неодобрение кого-то из гостей. Вечером Варам увидел ее в ресторане; вероятно, она тоже практиковала некую форму псевдоитеративности и потому много путешествовала — естественное движение человеческой души. Варам ел за соседним с ней столом, потом отправился мыть посуду, но, хотя он вежливо кивнул Свон, она с ним не заговорила. Вечером снова горел костер, снова вокруг него танцевали.
Итак, на второй день появились признаки новой привычки, а еще через день «Вегенер» приблизился к Венере, чтобы использовать ее тяготение как пращу и быстрее устремиться к Юпитеру. Варам проехал на поезде в передний конец, потом, почти в полной невесомости, цепляясь за перила, поднялся на обсервационную палубу, которая пузырем выступала из носа астероида (в этом помещении всегда можно было видеть полушарие звездного неба над головой) — и сразу же впереди, вырастая на глазах, показалась Венера. Варам, который дома много времени проводил при таком микротяготении, безмятежно сохранял равновесие, держась одной рукой за петлю, и наблюдал, как под ними проходит вторая планета солнечной системы. В миг максимального приближения появилась Свон; как всегда, она, опаздывая, торопилась.
Атмосфера Венеры сейчас разительно отличалась от прежней густой: она стала прозрачной, и, хотя планету постоянно прикрывал от солнца щит, а потому на ней царила ночь, тусклый свет позволял разглядеть белые сухие ледяные моря и черные скалы двух материков, частично уже изъеденных. Облака, знакомые по Земле и Марсу, скользили над снежными полями и сухими ледяными океанами, производя странное, недоступное пониманию ощущение черно-белой картинки. В голосах зрителей в обсервационном отсеке ощущались взволнованность и удивление. Смотреть на черные высоты и белые низины не слишком полезно для глаз и вообще совсем не просто. Даже при наибольшем приближении оставалось впечатление торцевания, сглаживания. «Вегенер» пролетел сквозь верхние слои атмосферы, чтобы по максимуму воспользоваться гравитационной пращой. Внизу проплыли огни; кто-то сказал, что это Порт-Элизабет. Неподалеку от него располагался город Билли-Холидей, где однажды Варам работал на гигантском уолдо-манипуляторе, возводя в долинах пенные скалы над сухим льдом. Теперь то же делают на Титане. Венера и Титан — два самых вероятных кандидата на присоединение к полностью терраформированному Марсу, «бесскафандровые миры», как некоторые их называют: в их атмосфере человек может дышать. Пример Марса показывает, что может получиться: независимый новый мир, свободный от неприятностей старого.
Свон одиноко танцевала.
— Я хочу вернуться, — пела она, не обращаясь ни к кому в частности, а может, обращаясь к своему компьютеру. — Хочу чувствовать, как ядовитый ветер проносится над ядовитым морем.
Венериане выгрузились перед максимальным сближением с планетой, и теперь пассажиры «Вегенера» были не так интересны. Ни костров, ни танцев по вечерам. Варам много времени проводил в парке: парк стал стержнем этой особой псевдоитеративности. На террарии пытались провести перепись птиц и млекопитающих. Ему часто доводилось заметить Свон на одинокой пробежке. Она определенно и спала под открытым небом, а однажды вечером на кухне заметила, что никогда не спит в закрытом помещении, если есть возможность; впрочем, в определенном смысле весь террарий можно было назвать закрытым помещением. В парке Варам видел следы того, что Свон пыталась добывать здесь пропитание. Однажды на берегу небольшого ручья, протекающего через парк, нашли кролика в силках. Это было незаконно, и, что еще важнее, не принято. Несколько раз видели золу на месте небольшого костра, а в золе — не полностью сгоревшие мелкие кости. Кролик или птица, поджаренные на костре… Если питаешься так, нужно опасаться гиен. Несомненно, великолепные южно-индийские блюда в ресторане гораздо безопаснее.
Однажды утром он вместе с провожатыми наткнулся на Свон. Она сидела у маленького костра, — грязное лицо, кровь на руках, между ног лежит груда птичьих перьев, — и смотрела на них свирепо, как гиена в западне. Долго никто не решался что-либо сказать. Браконьерство еще менее популярно у властей, чем когда-либо, понял Варам, бросив быстрый взгляд на зоолога. Хотя Свон, конечно, за это не повесят, у нее ведь статус основателя. Местные топтались на месте, не в силах принять никакого решения.
— Думаю, именно это имеют в виду, когда говорят «поймали с поличным», — как можно веселее сказал Варам. — Но прошу вас — я хочу увидеть слонов, а они уходят. Я уверен, что здесь все вскоре вернется к норме.
И он пошел в направлении слоновьего стада. Провожатым пришлось идти за ним.
Он мог заняться исследованием другой части парка. Или можно выследить маленькую семью гепардов. Однажды он видел, как это делает Свон, но не подошел. Было ясно, что ей хочется побыть одной. В городе, в ресторане, она ела в одиночестве. Варам был слегка разочарован.
В псевдоитеративе следуешь ритуалам, одновременно радуясь знакомому, а новое и случайное будоражит. Важно вставать на рассвете. Освещение отбрасывает тени на поверхность цилиндра, а над головой перелетают с озера на озеро птицы. Вараму рассказали, что в большинстве своем птицы предпочитают мигрировать; они поднимаются на рассвете и летят почти весь день, потом возвращаются туда, откуда начали. Возможно, эти передвижения их стимулируют.
Варам еще раз посетил обсервационную площадку, когда «Вегенер» пролетал мимо знаменитого астероида «Сбой программы». На нем один из экскаваторов не переключился на следующий этап — выдвигались предположения, что ошибка ИИ была вызвана вспышкой космического излучения. Создав полость в железоникелевом астероиде, механизм, выбравшись наружу из торцевого отверстия, принялся снова пожирать вещество астероида, и каждый раз, выбираясь на поверхность, поворачивался и возвращался, оставляя за собой углубления. Через несколько лет стало ясно, что этот процесс никогда не закончится и астероид, заметно уменьшившись, превратится в подобие завязанного в узлы стального троса. Многим было любопытно посмотреть, что из этого получится, но, очевидно, эксперимент решили не доводить до конца, и потому мощный направленный электромагнитный импульс уничтожил ИИ и механизмы остановились, лишь из отверстия, точно голова змеи, торчал экскаватор. С того момента астероид напоминает голову Медузы, гигантский витой крендель, который некоторые называли прекрасным, а другие — ужасным. Олицетворение неразумности ИИ или тщеты человеческих усилий.
«Вегенер» пронесся мимо так быстро, что наблюдатели могли в буквальном смысле проморгать астероид: в считанные мгновения он из точки превратился в баскетбольный мяч и опять в точку. Раздались удивленные вздохи, потом приветственные выкрики. Варам полагал, что случайно получилось настоящее произведение искусства, похожее на голову Уробороса, ловящего собственный хвост; описывая потом астероид на кухне, он сравнил его со сплетением бутылок Клейна.
На следующий день они встретились с другой знаменитой ошибкой, и те, кто наблюдал за «Сбоем программы», снова собрались там же. Но эту ошибку Варам считал удручающей. Террарий «Иггдрасиль» пережил непредвиденную катастрофу: не замеченная вовремя трещина в ледяной поверхности привела к внезапной разгерметизации. Это была не утечка, а скорее взрыв. Из трех тысяч обитателей уцелело всего пятьдесят. Подобное угрожает любому, кто живет не на Земле и не на Марсе. Варам предпочел не смотреть.
Лежать обнаженным на ледяной глыбе под тепловой лампой.
Провести пять часов в космическом скафандре с запасом воздуха на четыре часа.
Обежать Меркурий по экватору.
Лазерным ножом вырезать у себя на груди схему Солнечной системы.
Падать (целый день) обнаженной с Большой Лестницы, как у Дюшана[279].
Нестись в поппере («прыгуне») через терминатор во время корональной вспышки, выброситься и спуститься только на ракетных двигателях скафандра.
Целый год сидеть в кресле и смотреть в глаза людям, сидящим напротив.
Танцевать в огне в жаростойком скафандре.
Целый день скатывать шары для боулинга по Большой Лестнице с вершины Рассветной Стены (День патинко[280]).
Провести неделю в червятнике.
Висеть на солнце вниз головой в позе распятого, когда открываются врата Рассветной Стены.
Провести неделю на груде лука, очищая луковицу за луковицей.
Выйти из убежища в скафандре, но без подогрева, чтобы проверить, сколько времени выдержишь (четырнадцать минут).
Выйти из убежища в скафандре с воздухом, но без подогрева, чтобы проверить, долго ли сможешь ходить частично под солнцем и под радиоактивным обогревом (шестьдесят одна минута).
Выйти из убежища в скафандре с подогревом, но с воздухом только в шлеме, чтобы проверить, сколько выдержишь (восемь минут).
Свон покидала «Вегенер», смущенная и подавленная ужасными воззрениями своей молодости, в данном случае «Вознесением» с саваннами и пампасами, не говоря уж о том, что ее поймали на браконьерстве, действительно «с поличным», подумаешь, какой умник выискался! Но ей стало еще хуже, когда такси высадило их в террарии, направлявшемся к Юпитеру; это оказался «Плейстоцен», тоже плоды ее юношеского неблагоразумия — ледниковый период, север с разнообразной искалеченной фауной, где животные бродят как жалкие копии самих себя. Гигантские короткомордые медведи в откровенном смятении оглядывались по сторонам — а еще древние страшные волки, саблезубые тигры, американские гепарды, мастодонты и шерстистые мамонты, и почти все они лишь отчасти представляли реализацию древних ДНК, а на самом деле были искусственно выведены, порожденными из слонов, или львов, или бурых медведей, и потому не знали обычаев своего вида. Печальное зрелище. Свон проклинала себя. На недели полета к Юпитеру она ушла в дикую природу и едва не поплатилась за это жизнью; во-первых, было страшно холодно, во-вторых, однажды она проснулась в чудовищно неудобном положении на дереве и обнаружила, что оно трясется под тяжестью взбирающейся на него кошки, большой кошки бог весть какого вида, — возможно, это был горный лев или снежный барс — с очень длинной шерстью; кошка была намерена до нее добраться и весила не больше Свон; казалось, она вполне в состоянии залезть достаточно высоко, чтобы выполнить задуманное. В добрых двенадцати метрах от земли. Вращение террария создавало одно
Она в «Плейстоцене». У нее с собой парализатор.
Но она забыла его в гнезде.
— Ч-черт.
Кошка добралась до ветки Свон. Тяжелая: достаточно, чтобы раскачать ветку.
— Полина, есть предложения?
— Напугай ее, — сказала Полина. — Добейся, чтобы она получила приличную порцию адреналина, потом сделай что-нибудь необычное.
Свон отпустила руки и выпрямилась, затем истошно завопила и саданула ногой кошку по морде. Потеряла опору и, падая, ухватилась за ветки, прижала их к себе и почувствовала, как что-то двинуло ее по ребрам. Воздух в легких закончился — вопль прекратился. Свон поискала ногами опору, нашла и посмотрела вниз. Кошка сидела на земле, глядя на нее. Свон снова заорала, чувствуя боль в треснувших ребрах. Затем перешла на брань, грязно проклиная кошку. «Убей ее, как Архилоха!» Сиплый, болезненный хрип в горле, крик, от которого больно, который невыносимо терзает слух, показавший Свон, что она сорвала голос. Кошка тяжело вздохнула и убежала.
Свон вернулась в свое гнездо и взяла парализатор. Спуск на землю причинял адскую боль.
С тех пор она избегала Варама, а к тому времени как их высадили на Каллисто, начала ценить свою боль в боку. Эта боль бодрила, стала проявлением и горя, и гнева. Свон не забыла связанный с этой болью ужас, но превратила его в нечто иное — в торжество. Ею едва не позавтракали! Она сваляла дурака, но снова уцелела — с ней слишком часто происходило такое. Конечно, это судьба. Конечно, так случится еще не раз.
— Это главный из всех ложных силлогизмов, — сообщила Полина, когда Свон поделилась с ней своим выводом.
Спутники Юпитера огромны, а сам Юпитер — гигантская картина, вышедшая из-под кисти перетрудившегося гения: густые тягучие массы перетекают от одного узора, как на Кашмирской шали, к другому; границы между полосами фантастичны и превосходят любое воображение. Свон нравилось это зрелище, да и город, из которого она им любовалась, был необычным — Четвертое Кольцо Валгаллы, построенное на краю одноименного гигантского кратера, состоящего из множества колец. Их у Валгаллы шесть, они расходятся по стороне Каллисто, как круги от брошенного в пруд камня. Город, возникший на четвертом кольце, растянулся по всей его окружности; теперь города начали возникать и на верху третьего и пятого колец. Говорят, со временем они покроют всю поверхность Валгаллы, а потом, возможно, и всю Каллисто. А Каллисто — большая планета. Шли разговоры и о том, что Каллисто удастся полностью терраформировать, несмотря на исходное отсутствие атмосферы.
На самом деле это лишь одна из четырех планет, ибо галилеевы спутники[281] Юпитера размерами весьма значительные. Но Свон казалось, что на них лежит какое-то проклятие: один почти бесполезен, другой — предмет спора. Но так глубоко погружена в свирепый радиационный пояс, что никогда не будет заселена, на ней возможно существование лишь нескольких небольших научных станций с суровыми исследователями. У Европы, большого, прекрасного ледяного спутника, достаточно толстый слой льда, чтобы люди могли, углубившись в него, укрываться от радиации Юпитера, сильной даже здесь: замечательные ледяные дворцы под гигантским Юпитером, вечно буйствующим над головой, — вернее, поначалу все так считали. Но не тут-то было — выяснилось, что в океане подо льдом есть чуждая жизнь, замкнутая экологическая система, включающая водоросли, хемотрофы, литотрофы, продуцентов метана, скребущих, сосущих тварей, существ с плавниками, падальщиков и существ, питающихся камнями; вот они-то и создали большую проблему. Некоторые считали, что человек уже заразил этот океан при своих исследованиях; в результате сверление панциря привело к повторению ситуации на озере Восток[282]. Но предварительно зонды тщательно стерилизовали, а когда обнаружилось существование замкнутой экологической системы, отверстие заделали, и теперь над ним научная станция, которая изучает полученные образцы и пытается решить, что делать дальше, стоит осваивать этот мир или нет, а если да, то зачем. Возможно, предполагаемые дворцы все же возведут: от жизни внизу их отделяет десять километров гляциосферы, лежащей между поверхностью и океаном. С другой стороны, жизнь, как правило, подобно сперматозоидам, пробирается в любое место, куда может пробраться, и заселение спутника почти несомненно приведет к заражению местной биосферы. И все же разве так уж плохо, что мы будем жить рядом со своими родичами, длительное время изолированными от нас, а теперь вновь обретенными? Бывали ли здесь когда-либо разумные существа, поглощавшие чуждую микроскопическую жизнь, позволявшие ей попадать в свою кровь? Блуждала ли жизнь по всей Солнечной системе, взаимодействуя со всеми своими родичами? Эти вопросы оставались открытыми и живо интересовали жителей Европы и прочих спутников Юпитера и всю остальную систему. Свон помнила, что интересовало ее в дни молодости и занятий дизайном, и одобряла недавно принятое решение заселить Европу, но не лезть во внутренний туземный аквариум.
Дожидаясь рейса к Ио, Свон коротала время, гуляя по Высокой Дороге, проходящей по окружности Четвертого Кольца Валгаллы. Она избегала Варама, который с беспокойством наблюдал за ней издали, — поскольку не могла выносить этот встревоженно-озабоченный взгляд. Юпитер над головой неизменно оставался ярким и великолепным. Возможно, жители спутников Юпитера правы в своих попытках изоляции: в их распоряжении целая собственная солнечная система, полная самых разнообразных явлений. Между кольцами кратера поверхность Каллисто представляет собой холмистую белую равнину, над которой исполняют свой танец Юпитер и три других спутника. Зрелище великолепное.
Но она прилетела сюда, чтобы встретиться с Ваном, и устала ждать шаттла на Ио и глазеть вверх. Бурление красок на Юпитере не прерывается никогда, но это не искусство, а химия, простое фрактальное повторение. Приятно было, что недавно в верхней части атмосферы Юпитера развесили огромные газовые фонари, чтобы осветить города галилеевых спутников на обращенной к Юпитеру стороне. Можно было наблюдать за тем, как эти яркие, ослепительные точки меняют вид верхних частей юпитерианских облаков, добавляя новые вихри и завитки; похоже на искусство, а все вместе — какое-то безумное голдсуорти.
Наконец пришел шаттл на Ио.
— Полина, с тобой там, глубже, все будет в порядке? — поинтересовалась Свон.
— Да, если будет порядок с тобой. Ты должна оставаться внутри клетки Фарадея[283], в ней будешь в безопасности. Жители Ио обязательно предупредят тебя об этом.
Весь полет они оставались в клетке. В ящике внутри ящика, как в русских матрешках, и это давало им повод для самодовольства. При спуске на Ио их окружало яркое северное сияние, прозрачные голубые и зеленые электрические дуги.
Ио — ближний к Юпитеру из галилеевых спутников, размером с Луну. Планета, покрытая желтым шлаком, отрыжкой глубин; эта рвота закончилась, поскольку все легкие элементы (легче серы) давно сгорели. Сера, сера повсюду, некуда встать. Четыреста действующих вулканов прорываются через шлак, как гнойные язвы, выбрасывая на сотни километров гейзеры двуокиси серы. На поверхности спутника температура выше, чем на Земле; попробуйте подержать руку в потоке пара из расщелины в Неа-Камени[284], в кальдере на Санторини, и почувствуете, как горяча здесь земля: похоже на жар духовки, но вы быстро поймете — нет, в три раза горячей. Даже если сразу отдернуть руку, останется волдырь. А внутри Ио еще в тридцать раз горячее.
И выглядит это тоже впечатляюще. Адский мир, растягиваемый действием приливных сил Юпитера и Европы, едва не разрывается надвое. Так работает тяготение. К тому же радиационное поле Юпитера столь проникающее и сильное, что Ио закипает изнутри; даже Deinococcus radiodurant[285] погибает. На Ио ничто не живет.
Только люди и небольшая биома, которую они переносят с собой, куда бы ни отправились. На склонах гигантских вулканов можно найти участки твердого камня, и вгрызться в этот камень, и спрятать там небольшую станцию. Куб, внутри которого квантовые компьютеры Вана. Все здесь должно быть трижды защищено: вначале физическими стенами, затем магнитным полем, достаточно сильным, чтобы противостоять излучению Юпитера; но это поле само способно убить, поэтому необходима клетка Фарадея, чтобы защитить вас от вашей защиты.
Спуск в голубом магнитном сиянии, в свечении электронов. Внизу луна превращается из шара в полную буйства горную равнину со множеством перекрывающихся вулканов; их грозные конусы трудно разглядеть — они желтые на белом, черном, бронзовом или кирпичном, мазки всех цветов, но больше всего желтого. Скопления белых или красных колец выдают районы особой вулканической деятельности — именно выбросы образуют эти кольца, но пятна правильной формы попадаются редко; поверхность представляет собой ералаш, который на глаз невозможно представить топографически. Похоже на расплавленный мир, на мир огня. Человек не способен придумать этому подходящее название. Боги огня, боги грома, боги молний и вулканов, все божества горения от Агни, индийского бога огня, до Волунда, немецкого бога-кузнеца, — всеми этими именами пытаются очеловечить спутник, но безуспешно. Ио не место для человека. Твердую корку на поверхности остужает только космический холод, и во многих местах она очень тонкая, не выдержит стоящего человека. Первые исследователи выяснили это на собственном опыте: слишком отдаляясь от своего спускаемого аппарата, они проваливались под сернистую поверхность и пропадали.
Принято считать, что чем холоднее планета и спутник, тем безопасней они для жизни. Но это не так.
Станция на Ио, где находились компьютеры Вана и команда техподдержки, угнездилась высоко на склоне Ра Патера, одного из величайших вулканов Солнечной системы. Когда паром снижался, широкий конус Ра Патера едва виднелся на горизонте. Паром опустился в отверстие в бетонной площадке, и над ним сомкнулась крыша; передвигаться всем предстоит только под землей. Все, что они видели на многочисленных экранах и через маленькие окна в конусообразной башне, представляло собой склон вулкана.
На самом верху башни, на мостике станции, стояли несколько человек. Никто из них не взглянул на Свон и Варама, не посмотрел на них и вошедший Ван.
Ван Вей оказался почти круглым человеком, безобидным, если судить по манере держаться. Настоящий старший следователь, сказал бы Мкарет: один из ведущих специалистов системы по квантовым компьютерам. Иногда такими становятся отчаянные пуритане. Свон подумала, права ли была Алекс, считая балканизацию Солнечной системы намеренной, но в то же время безотчетной реакцией людей, своего рода сопротивлением неуклонно набирающим силу квантовым компьютерам.
Ван поздоровался со Свон и Варамом, быстро бросив «Благодарю», взял конверт, протянутый ему Свон. Как будто уже знал об этом конверте. Он прочел письмо, потом подключил выпавший из него чип к ближайшему письменному столу. Долго вглядывался в настольный экран, внимательно читая и указательным пальцем придерживая изображение на месте.
— Печально потерять Алекс, — обратился он наконец к Свон. — Мои искренние соболезнования. Она была ступицей нашего маленького колеса, и теперь мы как отломанные спицы.
— В письме, предназначенном мне, она велела мне отправиться к вам, — сказала удивленная Свон. — Оставила мне послание в своем кабинете. Что-то вроде плана на случай непредвиденных обстоятельств. И часть этого плана — в конверте для вас.
— Да. Она говорила мне, что поступит так. Алекс сообщает, что ты наверняка скачала содержимое чипа в свой внутренний кваком.
— Верно. Но мой кваком не сообщил мне, что там.
— Несомненно, по указанию Алекс. Весьма специфическая информация. То, что у тебя, — своего рода страховка, — виновато пояснил Ван.
Свон посмотрела на Вана, потом на Варама и поняла, что они в сговоре, как в сговоре были Варам и Женетт на Меркурии.
— Объясните, что происходит, — потребовала она. — Вы двое работали вместе с Алекс над чем-то.
Они медлили, потом Ван сказал:
— Да. Много лет. Повторю — Алекс была ступицей нашего колеса. Мы работали с ней.
— Но она не хотела, чтобы сведения попали в облако, — сказала Свон, указывая на станцию. — Держала все в голове, верно? А вы ведь работаете с квакомом, верно? Квантовый компьютер Вана, алгоритм Вана.
— Да, — подтвердил Ван.
— Чтобы действовать незаметно, Алекс следовало держаться подальше от квакомов, — сказал Варам. — Но и для этого ей нужна была помощь квакома. Так обстоят дела, и она это знала.
Ван кивнул.
— Поэтому она выбрала меня. Вероятно, приписывая мне прочные связи с тем, что называют Лигой неприсоединившихся миров. Такие контакты у меня есть, но не всесторонние. Ни у кого нет полноценного понимания происходящего в системе в том виде, в каком она существует сейчас.
— Алекс к этому стремилась? — спросила Свон.
Варам покачал головой.
— Она знала систему не более, чем все. Ван знает неприсоединившихся, но, по-моему, важнее то, что здесь его квантовый компьютер изолирован. Все контакты с остальными частями системы контролирует Ван. Алекс это понравилось, она предпочитала прямые контакты с людьми.
— И тем не менее оставила эти сообщения, — сказала Свон. — Сама она не могла говорить, но хотела, чтобы говорили мы. Чтобы вы двое поговорили со мной.
— Определенно.
— Ну так поговорите. Объясните, в чем дело!
Мужчины переглянулись. Долго смотрели в пол.
Потом Ван взглянул Свон в глаза, что застало ее врасплох. Взгляд его был напряженным.
— Никто не знает, как поступить в этих обстоятельствах, ведь дело связано с квакомами, а у тебя в голове есть кваком. Поэтому Алекс не рассказывала тебе об этой части операции, и я не буду. Теперь список контактов Алекс благополучно доставлен, и мы, те, кто работал с ней, попытаемся продолжить работу в соответствии с ее планами.
— Итак, информация от Алекс есть у вас и у моего компьютера, а у меня нет, — заметила Свон. — Никакой.
Ван посмотрел на Варама, чье широкое лицо казалось усеянным булавочными головками. Выпученные глаза смотрели неподвижно, глаза Вана тоже — оба стояли и глазели на нее. Не зная, что сказать. Они не собирались ничего ей рассказывать.
Фыркнув, Свон резко повернулась и вышла из комнаты.
На маленькой станции уйти некуда; Свон сообразила это, только когда вышла. Ее нестерпимо подмывало убежать куда-нибудь в холмы, чтобы улегся гнев, а здесь она была заперта в ящике из нескольких комнат, и только в некоторых из них были окна. В глубине естества Свон всегда таилась боязнь закрытого пространства, и теперь от злости на этих двух мужчин, от горя из-за смерти Алекс (и досады на Алекс — зачем из-за Полины не держала ее в курсе дел) ее охватила ярость, и Свон, бранясь, бегала по станции, пока не оказалась на верху конической башни, в маленьком помещении с широким окном, где смогла, захлопнув за собой дверь, дубасить кулаками по столу. Торцы ладоней при этом болели, но эта боль была только частью хаоса, присоединилась к смешанным чувствам. Как больно!
И тут Свон привлекло движение снаружи. Она перестала колотить кулаками по столу и, подойдя к окну, увидела сквозь слезы, как по желтой плите к станции идет смутно различимая человеческая фигура. Двигалась фигура странно — дергалась, раскачивалась, перелетала с места на место.
— Полина, здесь можно ходить по поверхности? Вне станции?
— Здесь скафандр защищает так же, как станция, — ответила Полина. — Пожалуйста, немедленно сообщи о том, что увидела, охране.
— Неужели они сами не видели?
— Скафандр может защищать много от чего. Возможно, твое зрение — единственный способ установить присутствие этого человека. Пожалуйста, поторопись. Сейчас споры со мной неуместны.
Свон со стоном вышла из комнаты. Слегка заблудившись вначале, она добралась до помещения, куда они с Варамом зашли, когда только прилетели.
— Кто-то пешком идет к вашей станции, — сказала она удивленным людям внутри. Те начали внимательно вглядываться в экраны. Свон не смогла объяснить, куда выходит то окно, и ей пришлось отвести их туда (она едва вспомнила дорогу), чтобы показать. К этому времени на холмистом склоне ниже станции никого не было видно. Очевидно, люди в помещении центрального поста тоже ничего не заметили.
— Полина, говори, — приказала Свон.
Полина сказала:
— Примерно триста метров вниз по склону, — сказала Полина. — Отпечатки еще должны сохраниться. Фигура двигалась неправильно…
В комнату торопливо вошел Ван; его, несомненно, вызвали.
— Заблокируйте станцию! — коротко приказал он своим людям.
Повсюду прозвучали сигналы тревоги, неприятно резкие и громкие. Помещения быстро заполнились людьми. Свон и Варама отвели по коридору в защищенное убежище. К тому времени как они туда добрались, там уже яблоку негде было упасть; они вошли, и двери закрыли; очевидно, собрались все. Теперь они оказались внутри самой маленькой матрешки.
На стене был экран, и Полина помогла ИИ станции нацелить камеры наблюдения. Вскоре на экране появилось увеличенное изображение участка платформы внизу; там по наклонной плите продолжала передвигаться маленькая фигура.
— Не лучшая мысль, — заметил Ван. — Кора здесь тонкая.
И тут же далекая фигура, потонув в яркой вспышке, исчезла.
— Продолжайте наблюдать за окрестностями станции, — распорядился Ван в наступившей тишине. — Надо проверить, нет ли еще кого-нибудь. И выпустите зонд, надо поискать поблизости хоппер.
Собравшиеся в серьезном молчании продолжали смотреть на экран. Если клетка Фарадея лишится питания, они сварятся, их тела сгорят дотла в радиационном поле Юпитера.
Но больше ничего как будто бы не происходило. На станции было электричество, а вокруг — никого.
Но вот люди в помещении зашевелились.
— Корабль просит разрешения на посадку, — сказал кто-то.
— Кто это?
— Корабль Интерплана «Скорое правосудие».
— Проверьте, действительно ли это он.
На большом экране появилось изображение корабля, и на глазах у всех маленький космолет опустился на посадочную площадку станции. Вскоре прямо перед камерой службы безопасности появилось лицо в шлеме; оно заполнило экран — проводилась проверка сетчатки, потом человек помахал рукой и поднял большой палец. Очевидно, это друзья.
Их впустили, и в дверях появились трое со снятыми шлемами, один из них низкого роста. Свон удивилась, узнав инспектора, который навестил их в лаборатории Мкарета, — Жана Женетта.
— Ты опоздал, — сказал Ван.
— Прошу прощения, — ответил Женетт. — Нас задержали. Что случилось?
Ван рассказал коротко, закончив словами:
— Похоже, вторгшийся был один. Он приблизился, потом начал спускаться и провалился сквозь кору. Его хоппер мы пока не нашли.
Женетт склонил голову набок.
— Он просто пошел вниз навстречу смерти?
— Очевидно, да.
Инспектор взглянул на своих спутников.
— Надо вытащить из лавы то, что осталось. — Потом снова обратился к Вану и остальным: — Вернемся к делу. Вероятно, вам еще некоторое время придется провести в убежище.
И трое снова вышли через станционный шлюз.
— Так все же, — тяжело сказала Свон, глядя в основном на Варама. — Объясни, что происходит.
— Я сам точно не знаю, — ответил Варам.
— На нас напали!
— Догадываюсь.
— Догадываешься?
Ван заговорил, продолжая смотреть на экраны.
— Должен сказать, весьма глупая попытка.
— А кому нужно на вас нападать? — спросила Свон. — И как инспектор Женетт оказался здесь так быстро? И имеет ли это отношение к вашим делам с Алекс?
— В данный момент сказать трудно, — ответил Варам, и Свон с настойчивостью стукнула кулаком по столу.
—
Она осмотрела забитое людьми помещение: здесь собралось то ли двенадцать, то ли пятнадцать человек, но все делали вид, что заняты своими делами, оставив Вана и его гостей одних за маленьким столом в углу.
— Рассказывай, или я завизжу.
Она коротко взвизгнула, показывая, как это будет, все в комнате вздрогнули и украдкой посмотрели на нее, старательно притворяясь, что не замечают.
Варам посмотрел на Вана.
— Позволь, я попробую, — сказал он.
— Ну, валяй, — ответил Ван.
Постучав по настольному экрану, Варам вызвал схему Солнечной системы, трехмерное изображение, которое словно бы висело внутри стола. Яркие голографические шары, плывущие в воздухе, придавали изображению сходство с планетарием, хотя Свон видела: здесь небесных тел больше, и некоторые шары соединяет с другими множество линий. К тому же размер шаров не соответствовал относительным размерам планет и спутников.
— Вот изображение, заимствованное из анализа Алекс, — сказал Варам Свон. — Это попытка показать силу, влияние и потенциалы этих сил и влияний. Своего рода график Менарда. Размеры шаров определяются совокупностью важных, с точки зрения Алекс, факторов.
Внизу, у самого Солнца, Свон увидела Меркурий, маленький и красный. Члены Мондрагона все были красные, они образовывали созвездие красных точек, разбросанных по всей системе, — все маленькие, но великого числа. Земля огромная и разноцветная — гроздь шаров, точно праздничная связка надутых гелием воздушных шариков. Марс — один зеленый шар величиной почти с Землю. Цветные линии, соединяющие шары, образуют паутину, более плотную до Сатурна и редкую за ним.
— Какие факторы? — спросила Свон, стараясь успокоиться. Она все еще была взбудоражена — скорее появлением Женетта, чем нападением.
— Накопленный капитал, — ответил Варам, — население, биоинфраструктура здоровья, статус терраформирования, стабильность, минеральные и газообразные ресурсы, взаимоотношения и заключенные договоры, боевая техника. Подробности можем рассказать потом. Сразу видно, что Марс и Земля, рассматриваемые совместно, сейчас намного сильнее всех прочих. А Китай, вот этот большой розовый шар, представляет очень существенную долю силы Земли. Между тем Венера обладает огромным потенциалом, который трудно показать: в настоящее время он намного меньше, чем скоро станет. Венера и Китай окрашены в розовый, потому что у обоих хорошие отношения с Мондрагоном. Заметно, что объединение Китай-Венера-Мондрагон самое сильное. Алекс часто говорила, что на протяжении истории господство Китая часто по умолчанию способствовало установлению порядка, и лишь изредка эта роль переходила к Европе. Возможно, сказано слишком сильно, но эта картина красноречиво говорит о современном положении.
К тому же заметь, что все остальные космические поселения малы. Даже вместе взятые, они остаются мелкими. Однако введем в расчет их потенциал терраформирования, как я это делаю сейчас, и смотри: Венера, Луна, Галилеевы спутники Юпитера, кроме Ио, а также Титан и Тритон вместе дают гораздо больше. Они представляют наибольшие возможности создания могущества в космосе. Астероиды по большей части освоены. Их потенциал почти исчерпан, и новыми носителями силы становятся Венера и большие спутники. Венера вскоре вся будет пригодна для обитания и испытает скачок роста, так что положение на ней и на Земле становится необычным и тяготеющим к дестабилизации.
— Но что заботило Алекс? — спросила Свон. — И что она собиралась осуществить?
Варам глубоко вздохнул и продолжил:
— Она считала, что нестабильная система может рухнуть, если не внести некоторые поправки. Хотела стабилизировать положение. И главным источником неприятностей считала Землю.
Он некоторое время смотрел на изображение; оно выглядело весьма эффектно: связка шаров, представляющая Землю, в центре этой многоцветной картины была такой яркой, что рябило в глазах.
— Так что же она хотела сделать? — спросила Свон во внезапной тревоге. — Хочешь сказать, она собиралась изменить положение дел на Земле?
— Да, — решительно ответил Варам. — Собиралась. Она, конечно, знала, что такие попытки для обитателей космоса заведомо считаются ошибочными. Проектами необычными, но обреченными на неудачу. Однако Алекс считала, что сейчас мы достаточно влиятельны, чтобы действовать. У нее был план. Большинство из нас решило, что тут хвост виляет собакой, понимаешь? Но Алекс убеждала нас, что нам не обрести безопасность, пока обстановка на Земле не улучшится. И мы поддержали ее.
— Что это значит?
— Мы накапливали в террариях растительные ресурсы и животных и открывали свои отделения на Земле в дружественных странах. Действовали согласованно. Но смерть Алекс осложнила положение, потому что Алекс лично договаривалась со всеми. И все соглашения были устными.
— Я знаю, она не доверяла квакомам.
— Верно.
— Почему?
— Ну, я… Возможно, сейчас не следует об этом говорить.
После неловкой паузы Свон сказала:
— Рассказывай.
Когда Варам встретился с ней глазами, она посмотрела на него так, как могла бы посмотреть Алекс, — она чувствовала в себе ту же способность. Алекс могла одним взглядом заставить человека говорить.
Но ответил Ван.
— Это связано с некоторыми необычными историями, имеющими отношение к квантовым компьютерам, — осторожно сказал он. — На Венере и в поясе астероидов. Все случаи проверял инспектор Женетт со своей командой. И это, — он показал на дверь, — возможно, еще одна. Так что, пока они не узнали больше, давай оставим этот разговор. И еще… полагаю, твой внутренний кваком записывает все это? Лучше бы ты приказала ему прервать запись.
Варам сказал Вану:
— Покажи ей схему системы с учетом ресурсов квакомов.
Ван кивнул и постучал по изображению на столе.
— Это изображение учитывает и новые квакомы, и классические ИИ. Оно показывает, в какой степени нашей современной цивилизацией управляют компьютеры.
— Квакомы ничем не управляют, — возразила Свон. — Они не принимают никаких решений.
Ван нахмурился.
— На самом деле кое-что они решают. Например, когда выпустить паром или как распределить товары и услуги по Мондрагону — такого рода вопросы. Если разобраться, они руководят почти всей работой инфраструктуры.
— Но не решают, как ею управлять, — сказала Свон.
— Я понимаю, о чем ты, но посмотри на изображение.
В этой версии, объяснил он, красное обозначает возможности людей, синее — возможности компьютеров, причем светло-синее — это классические ИИ, искусственные интеллекты, а темно-синее — квантовые компьютеры. Возле Юпитера появился большой темно-синий шар, и повсюду, образуя сплошную сеть, были разбросаны другие синие шары. Люди, представленные группами красных шаров, были в меньшинстве и слабее синих, и их связывало меньше красных линий.
— А что это за синий шар возле Юпитера? — спросила Свон. — Вы?
— Да, — ответил Ван.
— Значит, сейчас кто-то напал на этот огромный синий шар?
— Да. — Ван, хмурясь, смотрел на стол. — Но мы не знаем, кто и почему.
После паузы Варам сказал:
— Такие изображения были одной из забот Алекс. По ее инициативе мы старались разобраться в ситуации. Давай на этом остановимся, пожалуйста. Надеюсь, ты понимаешь.
Его выпуклые глаза еще больше выпучились, подчеркивая мольбу. Он вспотел.
Свон некоторое время смотрела на него, потом пожала плечами. Ей хотелось спорить, и она снова поняла, что хорошо бы найти другой повод для расстройства и злобы, чем смерть Алекс. Годилось почти все. Но в конечном счете не поможет и это.
Варам постарался вернуть разговор к Земле.
— Алекс говорила, что о Земле нужно думать как о нашем солнце. Мы вращаемся вокруг нее, и она нас притягивает.
А поскольку Земля, как место отдыха, нужна каждому обитателю космоса, мы не можем ею пренебречь.
— Не можем по многим причинам, — вмешался Ван.
— Верно, — согласился Варам. — Итак. Мы намерены продолжить работу над проектами Алекс. Ты можешь помочь. У твоего квакома есть список контактов. Нужны большие усилия, чтобы сохранять единство группы. Твоя помощь будет не лишней.
Свон, не удовлетворенная общими пояснениями, снова посмотрела на изображение. Наконец она сказала:
— С кем она чаще всего контактировала на Земле?
Варам пожал плечами.
— Со многими. Но ее главным контактом был Заша.
— Правда? — удивленно спросила Свон. — Мой Заша?
— В каком смысле твой?
— Когда-то мы жили вместе.
— Не знал. В общем, в оценке обстановки на Земле Алекс несомненно полагалась на Зашу.
Свон смутно припомнила, что у Заши были дела с Домом Меркурия на Земле, но никогда не слышала, чтобы Алекс или Заша говорили друг о друге. Снова нечто новое об Алекс… и Свон неожиданно пришло в голову, что отныне так и будет: новое она станет узнавать не от Алекс, а о ней. Так Алекс продолжит жить, и это хоть немного, но лучше, чем ничего. Лучше пустоты. И Заша с ней работал…
— Хорошо, — сказала Свон. — Когда ваш инспектор выпустит нас отсюда, я отправлюсь на Землю.
Варам неуверенно кивнул.
— А что будешь делать ты? — поинтересовалась Свон.
Он пожал плечами.
— Мне нужно лететь на Сатурн, представить отчет.
— Мы еще увидимся?
— Да, надеюсь. — Хотя эта мысль вызвала у него легкую тревогу. — Я скоро вернусь в Терминатор. Совет Лиги Сатурна обратился к вулканоидам, а у них, в свою очередь, было устное соглашение с Алекс. Там идет работа по созданию передатчиков света от Лиги Вулкана к Сатурну, и в настоящее время я посол Лиги Сатурна на внутренних планетах. Так что увидимся, когда вернешься на Меркурий.
упрощать историю означает искажать реальность. В начале двадцать четвертого столетия происходило слишком многое, чтобы все можно было увидеть и понять. Усердные попытки историков прошлого достигнуть согласованной парадигмы провалились, и сейчас, оглядываясь на них, мы понимаем, что и сами не в лучшем положении. Трудно собрать достаточно данных даже для того, чтобы строить предположения. По системе разбросаны тысячи городов-государств, и почти у каждого есть отражения в облаке, а у некоторых нет, и все это вместе составляет — что? Все тот же исторический хаос, который существовал и прежде, но сейчас усложнился, математизировался, расцвёл — по современному выражению, балканизировался. Никакое описание не способно…
узлы нестабильности, в которых под многочисленными точками напряжений образуются разрывы, — в данном случае выход Марса из Мондрагона, его антиимпериалистическая кампания против Земли и возвращение спутников Юпитера на большую межпланетную арену. Как и первые поселения за Марсом, спутники Юпитера испытывали затруднения по причине зависимости от прежней, не столь совершенной технологии, а также из-за обнаружения жизни внутри Ганимеда и Европы и радиоактивных излучений Юпитера. Со временем развитие техники и усилия в области терраформирования Венеры и Титана заставили жителей Юпитера заново оценить свои станции и купола и признать Люксембург неподходящим образцом. Даже за вычетом Ио остальные три Галилеева спутника в потенциале обладают огромной территорией, и разрешение их внутренних конфликтов вкупе с общим стремлением к полному терраформированию вызвало обвал рынка газообразного сырья и нелинейные разрывы последующих двух десятилетий
теперь люди проводят над собой неизбежные эксперименты и превращают себя в то, чем никогда еще не были: плодят разнообразие, образуют много полов и, что самое главное, добиваются долгожительства; в данный момент старейшие из них достигли двухсот лет. Но они не стали ни умнее, ни даже сообразительнее. Печальная правда: разум индивида достиг высшей точки развития, вероятно, в верхнем палеолите, и с тех пор мы превратились в одомашненные существа, стали собаками, тогда как прежде были волками. Но, несмотря на снижение интеллекта отдельной особи, нашли возможность накапливать знания и силу, создавая записи, технику, науку и сложившуюся практику
возможно, умнее как вид, чем как отдельные особи, но склонны к нестабильности в любых отношениях и достигли момента — теперь для нас он в прошлом, — когда люди жили в почти забытой технологической культуре балканизации в годы до 3212…
просто ждите: еще многое будет сказано…
алкоголь, пост, жажда, парилка, самоистязания, лишение сна, танцы, потеря крови, грибы, погружение в ледяную воду,
кава-кава, бичевание шипами и зубами животных, мякоть кактусов, табак,
жизнь не под крышей, бег на дальние дистанции, гипноз, медитация, ритмичные удары по барабану и пение, дурман, белладонна, Salvia divinorum (шалфей наркотический), острые или ароматные запахи, жабий пот, тантрический секс,
беганье кругами, амфетамины, успокоительные, опиоиды, галлюциногены,
закись озота, окситоцин, задержка дыхания, прыжки с утесов, нитриты, кратом, листья коки, какао, кофеин, энтеогены… этилен, энтеогенный газ, уход под землю в Дельфи
Когда они наконец вернулись со станции на Ио, Свон отправилась на Землю.
Так случилось, что первым транспортом, шедшим в глубину системы, был блэклайнер. Чувствуя из-за отсутствия Алекс тьму внутри, Свон решила лететь на нем. Варам провожал ее с характерно тревожным лицом.
Внутри блэклайнера царит мрак. Темно, словно в пещере глубоко под землей. Террарий вращается очень медленно, и сила тяжести в нем низкая. Поэтому люди здесь плавают — нагишом, в костюмах или скафандрах. Слепое сообщество осторожно передвигается вокруг зданий и плавающих конструкций, люди живут в мире звуков. Люди-нетопыри. Иногда происходят встречи, разговоры, объятия, иногда слышны крики о помощи — ее реализуют дежурные шерифы; чтобы видеть происходящее, они пользуются инфракрасными очками. Но большинство пассажиров предпочитают временную слепоту. Возможно, это наказание, возможно, мысленное странствие; может быть, разновидность секса. Свон не знала, чего хочет. К ее нынешним ощущениям блэклайнер вполне подходил.
Она плыла в чистой и глубокой темноте. Глаза были открыты, но она ничего не видела: ни руки перед лицом, ни отблеска света откуда-нибудь. Окружающее пространство казалось бесконечным, как сам космос, а может, как надетый на голову мешок. Там и сям с разных сторон доносились голоса. Звучали они приглушенно, словно во тьме люди предпочитали перешептываться, хотя впереди, вдоль центральной линии, где сила тяжести была заметно меньше, шла какая-то игра или занятия спортом — со свистками, выкриками и взрывами смеха. С другого направления доносились звуки гитары и гобоя, там исполняли барочный дуэт. Проплывая, Свон услышала чье-то тяжелое дыхание: пара как будто занималась сексом. Такие звуки, как и звуки музыки и спорта, могли привлечь толпу. Случались и нападения — люди в темноте способны на невообразимые поступки; во всяком случае, она о таком слышала. На самом деле трудно поверить, что кто-то может так нагло вторгнуться в чужое пространство. Кому это нужно? И что даст?
Постоянная темнота вскоре привела к тому, что перед глазами поплыли цветные пятна, а потом и какие-то видения-воспоминания; они словно сохранились в самих глазах. Свон смежила веки, и цветные пятна умножились. Цвета повсюду; это напомнило Свон о том, как много лет назад она выпила штамм организмов с Энцелада — безумный поступок, о котором она обычно старалась не вспоминать.
Служители этого обряда сидели вокруг горящих свечей; Полина, вживленная Свон совсем недавно, предупредила, что не нужно этого делать; небольшую чашу наполнили Enceladusea irwinii и другими микроскопическими формами жизни с Энцелада. Служитель обряда протягивает Свон чашу со словами: «Понимаешь?» — и Свон отвечает, что, конечно, понимает — величайшая в ее жизни ложь; у жидкости вкус крови; тяжесть в животе; после мгновения темноты свет свечей возвращается и становится таким ярким, что больно смотреть; вокруг рев океанского прибоя, все насыщают яркие краски, Сатурн похож на мятную конфету в виде дыни. Да, период синестезии, когда все органы чувств словно охвачены огнем; и момент истины — я больше никогда не буду прежней. Заразить себя чужаками — разве это разумно? Нет, вовсе нет! Она плачет, словно ее отравили, ее зачаровывает калейдоскоп, в ушах ревет, и она восклицает без остановки:
Теперь она постаралась выбросить это воспоминание в окружающую тьму, прогнать. Лишенная веса, она с усилием придает себе вращение, для чего приходится завязаться в узел. Крутясь, она начинает думать, что гитара и гобой, которые казались ей дуэтом, на самом деле далеко друг от друга. Дуэт ли это вообще? Как играть дуэт в полукилометре друг от друга? Должен быть лаг, запаздывание звука. Свон сосредоточилась на голосах инструментов, пробуя определить, играют ли они вместе. В полной темноте ей этого никогда не узнать.
Она с ужасом понимает, что так будет все время, пока она здесь. Ни одного лица, к которому можно приклеиться взглядом, вообще не на что посмотреть — воспоминания и воображение взбунтуются, изголодавшиеся органы чувств начнут выдумывать, алчно создавать предметы — но не получится ничего, кроме тоски по обществу. Чистое существование, неразбавленная мысль, открытие, что феноменальный мир может спрятать что угодно, но не может ничего изменить: тьма в сердце существования.
В животе заурчало, и Свон съела часть припасов из кармана на своем поясе. Потом облегчилась в мешок внутри скафандра и выбросила запечатанный мешок наружу; служители унюхают его и уберут. Она видела лицо Алекс и цеплялась за это драгоценное воспоминание; но и оно заставляло ее стонать. Свон завыла, как раненый зверь, не в силах сдержаться.
— Вероятно, у тебя приступ гипотипосиса, — произнесла вслух Полина. — Зрительные образы, которых нет перед глазами.
— Заткнись, Полина. — Немного погодя: — Нет, прости. Продолжай, пожалуйста.
— Апория в некоторых риториках — это выражение деланного сомнения перед тем, как перейти в нападение, как у Гилберта о Джойсе[286]. Но Аристотель называет ее неразрешимой проблемой, возникающей при наличии равно правдоподобных, но несовместимых предпосылок. Он пишет, что Сократ любил приводить собеседников к апории, дабы показать им, что на самом деле они не знают того, что, как им казалось, они знают. В своей книге о метафизике Аристотель использует множественное число — αποριαι. «Вначале нужно привлечь то, что с самого начала кажется нам сомнительным», — пишет он. Позже термин «апория» использовал Деррида[287], обозначая им нечто вроде лакун в нашем понимании, о существовании которых мы и не подозреваем; он считал, что нам следует видеть их. Это не вполне та же идея, но входит в гнездо значений этого слова. «Оксфордский словарь английского языка» приводит среди примеров цитату из «Мистической риторики» Дж. Смита 1657 года, в которой говорится: апория — это вопрос о том, «что делать или говорить в необычных и двусмысленных обстоятельствах».
— Как сейчас.
— Да. Слушай дальше. Греческое слово происходит от
— Ничего необычного.
— Так что хотя Пения не Порос, она одновременно не апория. О ней говорят, что она не мужчина и не женщина, не богатая и не бедная, обладает многими возможностями и не имеет никаких ресурсов.
— Я и есть апория. И я в апории. В этом самом блэклайнере.
— Да.
Все отлично, хорошо думать и разговаривать: «Спасибо, Полина», — но в конечном счете все равно нужно прожить неделю, а смерть Алекс никуда не делась. Свон плывет в бардо[288], пытаясь мыслить, как мог бы мыслить нерожденный. Полная сомнений, дитя нищеты. Которая родится кем-то другим, не Свон.
Но позже — здесь, в пространстве не-времени, где снова и снова думаешь об одном и том же, казалось, что намного позже, — когда в ее скафандре прозвенел звонок, извещающий об окончании полета и посадке, возникла все та же Свон. Спасения не было.
— Полина, расскажи еще что-нибудь. Говори со мной. Пожалуйста, говори со мной.
— У Макса Брода[289] однажды состоялась весьма занимательная беседа с Францем Кафкой, — сказала Полина, — которую он впоследствии пересказал Вальтеру Беньямину[290]…
Homo sapiens эволюционировал при земном тяготении, и по-прежнему остается открытым вопрос, как скажется на индивиде длительное пребывание при силе тяжести менее одного
уменьшение костной массы от полпроцента до пяти процентов за месяц пребывания при силе тяжести 0–0,1
показано, что неоднократное пребывание при силе тяжести свыше 3
за годы исследований группы биомедиков не раз меняли мнение по этому вопросу
аэробика и упражнения на сопротивляемость частично компенсируют физиологические последствия длительного пребывания при сравнительно низкой силе тяжести (низкая сила тяжести определяется как находящаяся в диапазоне между 0,17 g Луны и 0,38
образ жизни, включающий постоянные физические усилия, облегчает положение
при силе тяжести ниже лунной в некоторых органах и тканях, независимо от объема физических упражнений, происходит этиоляция
очень убедительные статистические данные свидетельствуют, что увеличение продолжительности жизни за пределы исторических норм невозможно не только без частого пребывания при силе тяжести в одно
один год из каждых шести, проведенный на Земле, при отсутствии на Земле не дольше десяти лет значительно увеличивает продолжительность жизни. Пренебрежение такой практикой приводит к высокому риску смерти на много десятилетий раньше
сверхстерильное окружение обеспечить невозможно
знаменитые отпуска были предложены по принципу гормезиса[291] или митридатизма[292] — прием небольших доз яда укрепляет организм против большей
по-прежнему существующая тяга живущих в космосе опираться на Землю имеет физиологический характер и не исчезнет, пока не исследуют все компоненты и не предложат эффективные смягчающие средства
заражения глистами, бактериями, вирусами и т. п. пока еще невозможно классифицировать
возможные физиологические последствия тоже, что означает крайние трудности при установлении причины заболевания и выборе методов лечения
по сложности аналогичны другим рассчитанным на пятьсот лет проектам
последствия кумулятивны и приводят к дисфункции
увеличение продолжительности жизни — статистический факт, не дающий никаких гарантий отдельному индивиду. Жизнь предпочитает чередовать возможности
регенеративная терапия продолжает совершенствоваться
самый большой скачок в увеличении продолжительности жизни приходится на начало Аччелерандо, и многие считают это не простым совпадением. Когда вы понимаете, что можете прожить гораздо дольше, чем полагали, вы испытываете мощный прилив энергии. Проблемы, которые позже осложняют картину, не кажутся очевидными, пока
статистика позволяет предполагать, но причины пока не
жизнь — это комплекс
проблема ВТС (внезапной травматической смерти) пока неразрешима
люди должны сократить пребывание в условиях очень низкой и очень высокой силы тяжести, если хотят достичь новых норм продолжительности жизни, которые неуклонно растут
невозможно представить себе, что усовершенствования будут продолжаться
мы можем жить тысячи лет
люди идут на компромиссы, сглаживают углы. Они хотят совершать поступки, исполнять свои желания, удовлетворять свою тягу к приключениям
возвращение на Землю, такую грязную и старую, угнетает, это большая неудача. Ужасно печальная планета
они клянутся, что будут жить как придется, но они так молоды
большинство старейших жителей космоса, действуя согласно рекомендациям, возвращаются на Землю раз в семь лет на год, именно поэтому они и живут дольше других, и этот результат находит все больше подтверждений
продолжаются поиски исчерпывающего объяснения
Кабины всех тридцати семи космических лифтов всегда заполнены, куда бы лифт ни шел, вверх или вниз. Конечно, одновременно с этим садится и взлетает множество космических кораблей и глайдеров — не все перемещаются через лифты; но в целом лифты перевозят существенную часть пассажиров потока Земля-космос. В их кабинах спускаются провизия (основное необходимое Земле количество), металлы, промышленные товары, различные газы и люди. Поднимаются люди, промышленные товары и то, что обычно на Земле, но редкость в космосе — а такого много; в том числе животные, растения и минералы. Но преимущественно (по массе) редкоземельные элементы, древесина, нефть и почва. В целом спускается и поднимается очень большая физическая масса, перемещаемая равновесием сил тяготения и вращения Земли да еще солнечной энергии.
Якорные скалы на верхнем конце лифтовых тросов не уступают размером гигантским космическим кораблям, и их первоначальная поверхность — внешняя поверхность астероидов — почти не видна; снаружи они покрыты зданиями, энергетическими установками погрузочными зонами лифтов и т. д. В сущности это гигантские пристани и отели и поэтому они всегда запружены народом. Свон проследовала через один такой астероид, под названием Боливар, и оказалась в одной из гостиничных кабин. Ничего не замечая, она просто миновала множество дверей, шлюзов и коридоров и оказалась перед длинным рядом одинаковых помещений. И приготовилась к долгой поездке вниз, в Кито. Какая ирония — спуск на этом лифте занимает больше времени, чем многие межпланетные путешествия. Пять дней в отеле. Свон проводила дни на представлениях «Сатьяграхи»[293] и «Эхнатона» Гласса[294] и подолгу танцевала в классах для физических упражнений, где людей готовили к тяготению в одно
Теперь планета почти лишилась льда, он есть только в Антарктиде и в Гренландии, но в Гренландии быстро тает. Уровень моря на одиннадцать метров выше, чем до перемен. Затопление береговой линии было одной из главных движущих сил земной катастрофы человечества. Вовсе не столкновение с кометой, например. Свободные поверхности пытались покрывать сурфактантами, чтобы увеличить альбедо, использовали разные уровни выброса в атмосферу двуокиси серы, имитируя деятельность вулканов, но это однажды едва не привело к катастрофе, и с тех пор не могут договориться, сколько нужно отражать солнечного света. Многие предложения и уже начатые небольшие проекты тормозятся. И еще существуют придерживающиеся кейнсианства сильные государства и конгломераты с мощными капиталистическими системами, они правят на большей части планеты и сохраняют внутри себя остатки феодализма, в них идет вечная классовая борьба, противоположность горизонтализованной экономике, возникшей внутри Мондрагона. Нет, Земля — это сплошной кавардак, очень печальное место. И все же по-прежнему центр истории. С нею нужно считаться, всегда говорила Алекс, иначе ничто из затеянного в космосе не осуществится.
В Кито Свон поездом отправилась в аэропорт и села на самолет до Нью-Йорка. Глаз наслаждался яркой бирюзой, кобальтом и нефритом Карибского моря, а также яшмовыми очертаниями затонувшей Флориды. Потрясающие земные краски.
Они спускались к Лонг-Айленду, подскакивая и скользя в воздухе, и океан стального цвета белым прибоем ударял в берега. И вот уже они катят по взлетной полосе на материке где-то к северу от Манхэттена, и Свон наконец видит гигантские контейнеры, дома, машины, огромные траншеи и шоссе — все это под открытым небом.
Просто быть под небом, на открытом воздухе, на ветру — вот за что она больше всего любит Землю. Сегодня пушистые облака собрались на высоте около тысячи футов. Похоже на море, катящее свои волны у вас над головой. Свон оказалась на какой-то мощеной площадке с грузовиками, автобусами и троллейбусами и с криком подпрыгнула в небо, потом наклонилась и поцеловала землю, повыла по-волчьи и, проветрив легкие, улеглась на площадке навзничь. Никаких стоек на руках — она давно усвоила, что на Земле стоять на руках очень трудно. Да и ребра еще болят.
Сквозь разрывы в облаках она видела светло- и темносинее земное небо, нежное и огромное, похожее на голубой купол, приплюснутый в середине, возможно, в нескольких километрах над облаками — она потянулась к нему, хотя знала, что это всего лишь разновидность радуги. Сплошь голубая радуга, которая накрывает все. Сама синева — сложная, составная, в узких границах, но бесконечная в пределах этих границ. Опьяняющее зрелище, и им можно дышать — дышать нужно всегда, и вы уже дышите им. Ветер вдавливает небо в тебя! Дыши и пьяней, о боже, быть свободной от ограничений, почти неодетой, лежать на голой поверхности планеты, глотая атмосферу как aqua vitae — воду жизни, чувствуя в груди, как эта вода дает жизнь. Ни один из знакомых Свон землян не мог по достоинству оценить свой воздух или увидеть небо так, как она. Земляне вообще редко смотрят на небо.
Свон поднялась и направилась к пристани. Большой громыхающий водный паром принял их и, выбравшись из заполненного кораблями канала, вышел в реку Гудзон и двинулся вдоль Манхэттена. Паром подвалил к пристани на Вашингтон-Хайтс, но Свон не сошла на берег и еще проплыла вниз по Гудзону со стороны мидтауна. Несколько участков Манхэттена еще виднелись над водой, но остальное затонуло, прежние улицы стали каналами, а сам город превратился в продолговатую Венецию, Венецию небоскребов — и оказался прекрасен. Постоянно использовалось клише «наводнение улучшило город». Длинная полоска небоскребов походила на драконий гребень. Если приближаться, здания казались короче, но их вертикальность не вызывала сомнений и изумляла. Лес дольменов!
Свон сошла с парома на причале Тринадцатой улицы и по широкому переходу между зданиями прошла на продолжение Хай-лайн, где люди заполняли длинную площадь, протянувшуюся на север и на юг. Пеший Манхэттен: рабочие толкали узкие тачки по людным переходам, соединяющим здания между собой; эти переходы подвешены на разных высотах между небоскребами. Крыши засажены зеленью, но в основном город состоит из стали, бетона, стекла — и воды. Под мостиками по всевозможным направлениям плыли лодки; каналы, в которые превратились узкие улицы, запрудил народ. Говорят, так здесь всегда. Свон протискивалась между идущими, она шла по границе двух направлений движения и смотрела в лица. Такие же разнообразные, как в любой толпе, рост в общем средний, даже ближе к малому — но встречается много низеньких и высоких. Азиатские лица, африканские, европейские — любые, кроме туземных американских, вопреки тому что Свон думала о Манхэттене. Вот вам и агрессивная биология!
В здании, которое она миновала, вода из нижних этажей была выкачана, и там теперь образовались большие воздушные пузыри. Свон слышала, что подводная недвижимость и недвижимость, заливаемая приливом, пользуется большим спросом. Поговаривали о том, чтобы выкачать воду из подземной системы метро, которое пока работало только на надземных участках. Снизу от воды доносился громкий, все заглушающий шум. Человеческие голоса, плеск воды, крики чаек на причалах, шум ветра в каньонах, образованных зданиями, — таковы звуки города. По воде внизу шла рябь от перекрывающихся волн. У Свон за спиной, ниже по улице и западнее, река отражала большие рваные зеркала солнечного света. Вот что она любит — быть вне замкнутых пространств, на открытом воздухе. Стоять на боку планеты. В самом большом городе.
Она спустилась по лестнице и села в маршрутный паром, идущий вниз по Восьмой авеню — низкий и длинный, рассчитанный на пятьдесят сидячих мест и еще на сотню стоячих. Он останавливался через каждые несколько кварталов. Свон свесилась через поручень и смотрела на воду канала — речного каньона, со стенами зданий вместо берегов. Очень футуристично. Она вышла на Двадцать Шестой улице, которую перекрывала широкая эспланада, уходящая на восток до самой Ист-Ривер. Такие платформы накрывали большую часть идущих с запада на восток улиц, и каналы под ними почти весь день оставались в тени. Солнце, прорываясь в просветы, придавало предметам бронзовую окраску, а синяя вода становилась оловянной. Жители Нью-Йорка как будто не замечали этого, но, с другой стороны, здесь, несмотря на затопление, жило двадцать миллионов человек, и такое их число отчасти объяснялось красотой, хотя горожане предпочитали молчать об этом. Крепкие орешки. Свон рассмеялась. Она сама не крепкий орешек и не живет в Нью-Йорке, но этот город удивителен, и Свон уверена, что местные об этом знают. Вот вам ландшафтное искусство!
— Географию мира создают совместно лишь оптика и человеческая логика, — пропела она, — хитрости света и цвета, украшения, представления о том, что хорошо, что истинно и что прекрасно! На мостиках Манхэттена можно прочесть вслух всю речь Лёвенталя[295], и никто не оглянется.
Где могла, Свон шла по солнцу. Прямые солнечные лучи били по ее обнаженной коже. Поразительно — можно стоять на солнце и не умирать от его излучения! Земля — единственное место во всей Солнечной системе, где это возможно; окружающая звезду сферическая оболочка, пригодная для обитания, тонка, как мыльный пузырь. Расширить этот пузырь жизни — может быть, в этом и есть смысл существования человечества. То, что люди окружили Марс защитной оболочкой, — поразительно. Если то же самое сделают на Венере, это будет еще поразительнее. Но Земля всегда останется самым родным местом. Неудивительно, что старая планета окружена тайной и ошеломлена жизненными переменами. Метаморфозы подходят Земле и никогда не прекратятся. Великое наводнение наступило как раз вовремя, оно помогло миру перейти на новую, более высокую ступень. Мир увлажнен. На ветвях расцветают цветы. Свон вернулась.
Дом Меркурия находился возле Музея современного искусства. Большинство музейных фондов уже перевезли на Меркурий, здесь остались только копии. Неожиданный жест — целый зал музея, посвященный меркурианскому искусству. Конечно, была заметно представлена Группа Девяти. На взгляд Свон, слишком много солнца и скал. Еще ее всегда удивляло, когда картины создавали на холстах: немного похоже на резьбу на раковинах и другие древние экзотические формы. Если перед тобой весь мир, а вместо холста есть собственное тело, зачем пользоваться обоями? Странно, но результат все же интересен. Однажды Алекс и Мкарет устраивали прием для Девяти; Свон познакомилась с ними и с удовольствием общалась.
Во дворике на крыше Дома Меркурия, в тридцати этажах над водой, Свон увидела в баре многих меркуриан. Большинство были в экзоскелетах или с телесной поддержкой: Свон безошибочно определила это по тому, как удобно они стояли или сидели, словно в воде, даже если устройства прятались под одеждой. Кто был без экзоскелетов, героически держались прямо, с напряжением выдерживая свой вес в земных условиях. Свон тоже было чуть тяжеловато. Что ни делай, какое-то время одно
Нью-Йоркским офисом руководил старик-землянин по имени Милан, встречавший всех милой улыбкой.
— Свон, дорогая, это прекрасно, что вы нас посетили.
— Я тоже рада, поскольку люблю Нью-Йорк.
— Да будет благословенно твое невежество, дитя. Я рад, что он тебе нравится. И рад тому, что ты здесь. Пойдем, познакомлю с моими новенькими.
После чего Свон пришлось пообщаться с частью местного персонала, выслушать очередные соболезнования по поводу Алекс и описать вкратце свое путешествие к Юпитеру. Все эти люди тоже были сторонниками Мондрагона.
После этого Свон обратилась к Милану:
— А Заша, надеюсь, где-то неподалеку?
— Заша никогда не покидает этот город. Ты могла бы об этом знать. Еще не бывала в его последней резиденции? Она практически на берегу Гудзона.
Свон вернулась паромом обратно на Восьмую авеню и поднялась по лестнице до пешеходного мостика, идущего на запад.
Здесь все старые причалы оказались в одиннадцати метрах под водой, а новые еще не все доделаны. Некоторые из них представляли собой надстройки над старыми, некоторые созданы независимо от прежних, лишь местами их использовали для опоры. Небольшие плавучие доки пришвартованы к пирсам и к ближайшим зданиям на уровне их прежнего четвертого этажа. Некоторые доки плавали сами по себе, как баржи. В целом это выглядело хитроумной береговой линией.
Некоторые из затопленных доков использовались как садки для различных аквакультур, и Заша, когда-то давно бывший для Свон спутником жизни, руководил здесь фармацевтической компанией, производящей лекарства из обитателей моря и биокерамику, а заодно оказывал различные услуги Дому Меркурия — и Алекс.
На входе в эту компанию Свон представилась, и вскоре Заша появился возле ограды, отделяющей плавающие доки от группы бизнес-центров на западной границе Мясоразделочного квартала. После кратких объятий он повел ее к доку, и они отправились по Гудзону на изящной и проворной лодке.
Все на воде двигалось, и сама вода тоже. Река Гудзон здесь была очень широка: в Нью-йоркской гавани уместился бы весь город Терминатор. Повсюду виднелись мосты, один — на далеком южном горизонте. Столько воды, что Свон с трудом верилось в это; даже открытого неба было меньше; и все же Гудзон — не самая большая река, особенно если сравнивать с действительно огромными. Земля!
Заша с довольным выражением наблюдал за этой картиной. Ряды окон на вершинах самых высоких небоскребов блеснули, отразив солнечный свет, и все здания засверкали. Остров небоскребов — классический вид Манхэттена, невероятный и великолепный.
— Как дела? — спросила Свон.
— Мне нравится река, — ответил Заша, словно бы отвечая на вопрос. — Я сплавал до конца острова, до самых Палисадов[296], а оттуда спустился вниз. Удил. Иногда попадаются поразительные вещи.
— А в Доме Меркурия?
Заша нахмурился.
— Теперь жителей космоса винят во многом. Люди здесь недовольны. И чем больше мы помогаем, тем сильней они недовольны. Однако продолжают вкладываться в нас.
— Как всегда, — сказала Свон.
— Да, постоянный рост. Но ничто не вечно. Солнечная система столь же конечна, сколь Земля.
— Думаешь, она распадется? Достигла пределов вместимости?
— Скорее инвестирование миновало пик. Но у людей это может вызывать недовольство. Во всяком случае, ведут они себя так, словно обижены.
Лодку Заши из-за отлива слегка сносило течение, пока они не миновали Батгери[297], и тогда перед ними открылся вид на Бруклин. Небоскребы у подножия Манхэттена напоминали группу пловцов, стоящих по колено в холодной воде, прежде чем нырнуть. Вода между зданиями походила на стекло, а каналы заполняли маленькие лодки, гавань тоже, хотя не так густо. В любой миг видны были одновременно сотни судов. Они были в обеих реках: Гудзоне и Ист-Ривер, и между ними, в узких реках улиц, все под облачным небом. Видение Каналетто. Вода, отражая облака, белела. Это было так прекрасно, что Свон показалось, будто она попала в сон; она слегка покачивалась в такт лодке.
— Чувствуешь «же»? — спросил Заша.
— Немного.
— Хочешь провести ночь у меня? Кстати, я был бы не против перекусить.
— Конечно. Спасибо.
Заша повел лодку по каналу на стороне Джерси, уходившему на запад. Трудно было решить, канал это или ручей. Немного погодя открылся проток на север; Заша свернул туда и пристал к деревянному причалу, установленному словно бы на берегу мелкого озера. Земля тут полого спускалась к воде. Восточному побережью Северной Америки всегда была свойственна затопленная береговая линия, но сегодня больше, чем когда-либо.
Подъем вверх под яростным закатным небом, безвкусно разукрашенным смесью оранжевого и розового. В этот час на восточной стороне неба обычно начиналось представление более тонкое и изысканное. Но все равно никто на это не смотрел.
Дом Заши оказался небольшой хижиной под деревьями, собранной вручную и похожей на все фавелы и бидонвили, какие приходилось видеть Свон.
— Что это за место?
— Часть Медоулендс[298].
— И ты можешь построить здесь собственный дом?
— Если бы! Я плачу чудовищную ренту, но часть ее вносит Дом Меркурия — чтобы держать меня подальше.
— Трудно поверить.
— Здесь прекрасно. Мне нравится ездить отсюда.
Свон благодарно опустилась в старое кресло и стала смотреть, как ее давнишний партнер возится в полутьме. Когда-то давно они вместе летали по Солнечной системе, сооружали террарии и растили Зефир; прошло очень много времени со смерти Зефир. Они всегда не слишком хорошо ладили и вскоре после смерти дочери разошлись. Тем не менее Свон казалось знакомым то, как Заша возится у печи, поджидая, когда закипит чай; этот его таинственный вид она тоже помнила.
— Значит, ты работал с Алекс? — сказала она.
— Конечно, — отозвался Заша, бросив на нее короткий взгляд. — Она была моим боссом. Ну, ты знаешь, каково это.
— Ты о чем?
— Э… я хочу сказать, что она любила тебя, заботилась о тебе, а ты делала именно то, что она от тебя хотела.
Свон невольно рассмеялась.
— Ну… да. — Она подумала, стараясь не обращать внимания на боль. — Иногда она шла мне навстречу. Помогала добиться того, что мне нужно.
— Угу. Я знаю, о чем ты.
— Но послушай, она умерла и оставила мне сообщение. В основном о том, что я нужна ей как курьер к Вану с Ио, и еще что-то насчет Полины. Все на случай, если с ней что-нибудь стрясется, сказала она.
— О чем ты?
Свон описала визит призрака Алекс, конверты, полет на Юпитер и диверсанта на Ио.
— Об этом я слышал, — сказал Заша, — но не знал, что ты была там.
Он нахмурился над чайной чашкой, лицо его в свете печи стало голубоватым.
— Над чем вы с Алекс работали? — спросила Свон. — И почему она ничего не сказала мне об этом в последнем послании? Она… будто я для нее просто курьер, а Полина — нечто вроде сейфа.
Заша ничего не ответил.
— Ну же, расскажи, — велела Свон. — Мне можно. От тебя я это приму. Привыкла, что ты твердил мне, какая я непутевая.
Заша со вздохом налил чай в две чашки. В полутьме на пар упал откуда-то свет. Заша передал одну чашку Свон, потом сел на кухонный стул напротив нее. Свон грела руки над чаем.
— Есть такое, о чем я не могу говорить…
— Да брось!
— …и такое, о чем могу. Она приняла меня в группу, которая охотилась за необычными квантовыми компьютерами. Это было интересно. Но она хотела держать это в тайне, как и другие свои дела. Может, считала, что ты не сможешь сохранить секрет.
— С чего бы это?
Но даже Заша знал несколько случаев несдержанности Свон, а сама она помнила их гораздо больше.
— Это все были случайности, — наконец сказала Свон. — И не очень важные.
Заша осторожно отпил чай.
— Ну, может, ей показалось, что такие проговорки участились. Ты сама должна признать, что уже не та, как когда-то. Напичкала голову кучей различных усилителей мозга…
— Это неправда!
— Ладно, всего четыре или пять. Мне изначально все это не нравилось. После вмешательства в религиозный сегмент височных долей можно стать совсем другой личностью, не говоря уж о риске заполучить эпилепсию. И это только начало. Теперь в тебе есть частицы животных. В тебе Полина — она записывает все, что с тобой происходит. Это не может проходить без последствий. В конце концов ты станешь постчеловеком. Или совсем иной личностью.
— Да брось, Заша. Я та же, что всегда. Любые действия могут причинить вред. Но ты ведь не бездействуешь из-за этого. Все, что я сама делаю, я считаю частью понятия «быть человеком». Кто бы отказался проделывать то же самое, если бы мог? Я не стыжусь сделанного. Это значит стать не постчеловеком, а
— Что ж, — сказал Заша, — ты все это испробовала и довольно быстро перестала создавать террарии.
— Я сделала все, что могла! Мы миновали этап дизайна и все время создавали одно и то же. Очень многое из того, что мы делали, все равно обернулось бы глупостью. Тогда не следовало создавать «Вознесения», нужно было спасать от исчезновения традиционные биомы. Нам по-прежнему это нужно! Не понимаю, о чем мы думаем, откровенно говоря.
Заша удивился.
— Мне нравятся «Вознесения». Они помогают развивать генетическое многообразие.
— Оно и так слишком велико. Но дело не в этом. Дело в том, что я захотела заняться другим и занялась.
— Ты стала художником.
— Я всегда была художником. Я просто поменяла материал. Нет, даже не так. Только подумай… Послушай, Заша, я просто живу, как человек. Ты отказался от таких возможностей, но это не сделало тебя в большей степени человеком, ты просто деградировал. Я захожу не так далеко, как некоторые. У меня нет третьего глаза, и я не ломаю ребра, когда у меня оргазм. Я только…
— Только что?
— Не знаю. Пробую делать то, что кажется полезным.
— И тебе это что-то дало?
Свон сидела в темноте где-то в Нью-Джерси. Снаружи было открытое небо Земли.
— Нет. — Долгая пауза. — В сущности, если хочешь знать, я делала вещи гораздо худшие, ты об этом не знаешь.
Заша смотрел на нее.
— Не уверен, что хочу знать.
— Ха-ха! А Алекс все знала, как мне теперь кажется, ведь я делилась с Мкаретом.
— Он не стал бы автоматически делиться с Алекс.
— Я не запрещала.
— Что ж, — сказал Заша. — Допустим, она знала. Что-нибудь хуже разума животных? Хуже квакома в твоем черепе? Неважно, я не хочу знать. Но, может, Алекс хотела знать и располагала средствами…
— Которые мне не доверяла?
— Которые ей нужно было держать при себе. А тут ты, своего рода гибрид.
— Я не гибрид!
Негодование усилило боль в ребрах. Помимо того, что Свон горевала об Алекс — теперь она еще и немного сердилась на нее.
— Ну, кажется, ты сама говорила, что в тебе много намешано, — заметил Заша. — За те годы, пока мы жили вместе, ты пять или шесть раз вмешивалась в работу своего мозга, у тебя в голове кваком — тогда это было модно.
— Да, да.
— Сама подумай!
Свон поставила чашку на стол.
— Пожалуй, пойду прогуляюсь.
— Хорошо. Не заблудись. Я приготовлю что-нибудь, пока ты ходишь. Скажем, через сорок пять минут.
Свон вышла из хижины.
На улице она сбросила туфли, сунула их в карман, зарылась пальцами ног в землю и пошевелила ими. Перегнулась в поясе, как танцовщица, и впилась пальцами в почву, потом поднесла руки к лицу и вдохнула. Земля, лучшая амброзия. Запах плесени и грибов.
Солнце уже зашло. Асфальтированная дорога шла мимо болота, зеленого с желтым; ветер шумел в камышах. Свон шла по обочине, любуясь болотом и небом. За дорогой под деревьями стояли какие-то ветхие здания. Еще дальше — квартал старых жилых домов. Кричали лягушки. Свон уселась на краю болота и увидела почти под собой черные точки, наполовину погруженные в воду. Хриплый лягушачий хор. Она послушала, глядя на камыши под ветром, и вдруг расслышала, что лягушки вызывают сородичей и откликаются. Если одна лягушка прохрипит «горе», все остальные вверх и вниз по дороге, насколько она может слышать, вторят ей, пока после недолгой паузы лягушка не прохрипит «хворь», тогда остальные снова какое-то время повторяют это. Потом лягушка произнесет «клистир», и другие подхватывают; они словно разговаривают с нею, как греческий хор, превращенный в лягушек. Так много «клистиров», так много «хворей»! Сидевшая ближе всех к Свон лягушка время от времени просоединялась к хору: раздувала горло, потом квакала. А в остальном была совершенно неподвижна, только глаза, которыми она видела в темноте, подернутые влагой, выпученные, оставались настороженными. «Ползун!» — прохрипела она в паузе, и Свон, воскликнув: «Тебе это подходит!» — несколько раз повторила это слово вместе со всеми.
Октябрь в северном полушарии Земли, глянцевитый, изобильный. Внезапно оживают все земные привычки организма. Жизнь в космосе кажется мрачным кошмаром, изгнанием в вакуум, где все закрыты в баках, порождающих сенсорную депривацию, разъединенные, оцифрованные, усиленные оборудованием. Здесь, на Земле, реальность реальна.
— Грабь!
— Грабь-грабь-грабь-грабь…
Когда ты там, тебя грабят: отбирают время. Сейчас она здесь, проходит через пространство. В настоящем. Сумерки на болоте в подвижной вселенной, очень необычной, очень загадочной. Почему все такое? Ветер холодный, в облаках задержалось немного сумерек. Похоже, пойдет дождь. Листья колючей лозы на земле красны, как кленовые. Болото дышит, словно человек. Свон уже немного понимает язык лягушек; они кричат друг другу «кра, кра, кра!», и вдруг одна прокричит так внятно, что явственно слышится «крах», и все брасаются врассыпную. Конечно, слово «кроу», ворона, тоже из их языка. На санскрите ворона — каага. Заимствование из другого языка.
У здания под деревьями стояли какие-то люди. Маленькие. Они могут жить так близко к городу? Или это часть города, не просто болото и трущобы бедняков, маргиналов, живущих в полузатопленных развалинах? Тяжесть планеты начала пригибать Свон. Эти люди там похожи на фигуры с полотен Брейгеля, людей шестнадцатого века, они в глубинах времени. Возможно, именно они и живут реальной жизнью, а то, что она делает в космосе, всего лишь любительщина полоумной художницы. Может, ей нужно жить здесь и что-нибудь делать, например строить дома, маленькие, но функциональные, совсем другую разновидность голдсуорти. Под небом, при ярком солнце — и в роскоши реальности. Единственного реального мира. Земля — небеса и ад одновременно; природные небеса и рукотворный ад. Как они могли так поступать, почему не старались упорнее?
Может, и старались. Может, эти старания включали в себя полеты в космос как своего рода отчаянную надежду. Выброшенные с Земли, как семена из стручка, туда, где обязательно замерзнут, сгниют, вернутся в землю. В землю у дороги. Она ложится на эту землю, стараясь не соприкасаться с колючей лозой, поворачивается и закапывается в землю. Жительница космоса барахтается в грязи; должно быть, они видят такое постоянно, и это на них больше не действует. «Бедные, потерянные», должно быть, думают о таких. Ведь ничего подобного в космосе нет. Нет ветра. Нет огромного неба над головой. Сейчас почти ночь, и влага еще не выпала дождем… Ах, как могли они покинуть Землю! Космос — это пустота, ничто. В нем можно жить, только забиваясь в маленькие камеры, подобные пузырям; город и звезды — конечно, но их недостаточно! Между ними должен быть мир! Вот о чем забыли горожане. И действительно, в космосе лучше об этом забыть, иначе сойдешь с ума. Только здесь можно помнить и не сходить с ума — ну, хотя бы не полностью.
Но как печален этот мир! Какой он грязный, неряшливый, дешевый, обшарпанный. Жалкий. Печальный до отчаяния. Как они допустили? Как допустили такое же, как то, что сделала с собой Свон. Даже Заша считает, что она зашла слишком далеко, а Заша очень терпимый человек; она уже не та, с кем у Заши был ребенок, она чувствует это, хотя точно не знает, что изменилось. Может, виноваты микробы с Энцелада, живущие в ней… в любом случае она — незнакомка. Единственное место, где она счастлива, одновременно приносит глубокую печаль. Как смириться с этим, понять, что это значит?
Свон села. Сидела на земле, чувствуя под собой ее комья.
Краем глаза заметила движение и хотела встать, но не рассчитала силы и снова упала. Всмотрелась во тьму.
Лицо. Два лица: мать и дочь. Здесь это так очевидно — похоже на партеногенез. Как раз в этот момент сквозь облака прорвалась луна и осветила небо.
Младшая подошла к Свон. Сказала что-то на незнакомом языке.
— Что? — спросила Свон. — Ты не говоришь по-английски?
Женщина покачала головой, сказала что-то еще. Осмотрелась и кого-то негромко позвала.
Показались две новые фигуры, выше и шире. Два молодых человека. Наклонились, заговорили с дочерью.
— У тебя есть антибиотики? — спросил один из них. — Мой брат болен.
— Нет, — ответила Свон. — Я не ношу их с собой.
Хотя, возможно, в поясе что-нибудь есть; она не знает.
Двое подошли ближе.
— Кто ты? — спросил один из них. — Что ты?
— Я гощу у друзей, — сказала Свон. — Могу их позвать.
Молодые люди подступили еще ближе, качая головами.
— Ты из космоса, — сказал первый, а второй добавил:
— Что ты здесь делаешь?
— Мне пора, — сказала Свон и направилась к дороге, но двое схватили ее за руки. Держали крепко, она даже не пыталась вырваться.
— А ну отпустите! — резко сказала она.
Первый крикнул в темноту, куда-то за спины женщин:
— Киран! Киран!
Вскоре из темноты показалась новая фигура — тоже молодой человек, выше остальных, но поджарый. По тому, как эти люди ее держали, Свон поняла, что они делают это не впервые.
Новый молодой человек удивился, увидев Свон, и сказал что-то резкое тем, кто ее держал. Языка этого Свон не знала. Последовал быстрый напряженный разговор: Киран явно был недоволен.
Наконец он посмотрел на Свон.
— Они хотят взять тебя в плен ради денег. Дай мне еще секунду.
Снова разговор на незнакомом языке. По-видимому, Киран заставил их нервничать и оправдываться. Потом он подошел к Свон, взял ее за предплечье и сильно сжал, словно передавая какое-то сообщение; кивком отослал прочих. Он говорил остальным, что делать. Они тоже кивнули, и тот, что заговорил со Свон первым, посмотрел на нее и сказал:
— Скоро вернусь.
И двое исчезли в ночи.
Свон посмотрела Кирану в глаза, тот поморщился и выпустил ее руку.
— Это мои двоюродные братья, — сказал он. — Придумали глупость.
— Глупость, — согласилась Свон. — Они могли попросить меня о помощи. Что ты им сказал?
— Что задержу тебя, пока они не пригонят машину матери. Так что, думаю, тебе пора.
— Проводи меня, — попросила Свон. — Хочу, чтобы ты был рядом, если они вернутся.
Он вскинул брови и внимательно посмотрел на нее. Немного погодя сказал:
— Ладно.
Они быстро пошли по дороге.
— У тебя будут неприятности? — спросила Свон.
— Да, — мрачно ответил он.
— Что они сделают?
— Побьют меня. И расскажут другим парням.
Руки у нее еще болели там, где ее за них держали, щеки горели. Она смотрела на мрачного молодого человека, идущего рядом. Приятный. И не колеблясь выручил ее из затруднительного положения. Она вспомнила, как резко он говорил с братьями.
— Хочешь уехать?
— То есть?
— Хочешь улететь в космос?
После паузы он спросил:
— Ты можешь это устроить?
— Да, — ответила Свон.
Они остановились перед домом Заши, и Свон посмотрела на своего спутника. То, что она увидела, ей понравилось. Он смотрел на нее с любопытством и ожиданием. По спине Свон пробежал холодок.
— В этом доме живет мой друг, он дипломат с Меркурия. Так что… пойдем, если хочешь. Мы можем отправить тебя куда скажешь, — добавила она, на мгновение посмотрев в небо. Он медлил.
— Ты… не втянешь меня в неприятности?
— Втяну. В космические неприятности.
Она пошла к дому, и через мгновение Киран последовал за ней. Свон открыла дверь.
— Заша? — окликнула она.
— Минутку, — отозвался Заша из кухни.
Парень смотрел на нее, явно гадая, нормальная ли она.
— Тебя зовут Киран? — спросила Свон.
— Да, Киран.
— На каком языке ты говорил?
— Телугу. Южная Индия.
— Что ты здесь делаешь?
— Сейчас мы здесь живем.
Очевидно, беженец. На Земле много законов об иммигрантах. По-видимому, он нелегальный мигрант.
В дверях кухни с полотенцем в руках показался Заша.
— О! Кто это?
— Киран. Его друзья похитили меня, а он помог мне сбежать. В благодарность я пообещала помочь ему убраться с Земли.
— Нет!
— Да! И… вот мы здесь. И я должна сдержать слово.
Заша скептически посмотрел на Свон.
— Стокгольмский синдром? Так быстро? — Он перевел взгляд на юношу. Тот, не отрываясь, смотрел на Свон. — Или синдром Лимы?
— Что это? — спросил Киран, не отводя глаз.
Заша поморщился.
— Стокгольмский синдром — это когда заложники сочувствуют своим похитителям и защищают их. Синдром Лимы — когда похитители сочувствуют похищенным и отпускают их.
— А это не синдром «вождя краснокожих»[299]? — резко спросила Свон. — Послушай, Заша, я же сказала: он меня спас. Я хочу отблагодарить его, и мне нужна твоя помощь. Брось свою привычку пытаться всем рулить.
Заша досадливо отвернулся, подумал и пожал плечами.
— Можно отправить его с Земли, если ты этого действительно хочешь. Один друг помогает мне в таких делах. Он работает на лифте в Тринидаде, это хавала. У нас с ним соглашение, хотя я остаюсь ему должен. Значит, ты в долгу у меня.
— Я всегда у тебя в долгу. Как нам добраться до Тринидада?
— Дипломатической почтой.
— Что?
— Частным самолетом. Придется отправить червятник.
— Что?
— Ну, у нас своя система. Отправляем ящики с почвой и червями, и есть договоренность, что их никогда не проверяют.
— Черви? — спросил Киран.
— Совершенно верно, — с легкой мрачной улыбкой ответил Заша. — Ради этой мисс Стокгольм мне придется отправить тебя с планеты, но с учетом обстоятельств нужно это сделать незаметно. Значит, используем нашу систему. Тебе придется переправляться в червятнике, понятно? Сможешь?
— Легко, — ответил Киран.
На последнем этапе формирования планетной системы, примерно четыре с половиной миллиарда лет назад, планет было больше, чем сейчас, все они располагались ближе друг к другу, попадали в область действия тяготения и часто сталкивались. Это продолжалось около миллиарда лет и стало одной из главных особенностей возникновения планетной системы. В тот период все внутренние планеты пережили по меньшей мере одно сильное столкновение.
В точке L5 земной орбиты росла планета под названием Тейя; она достигла размеров Марса — и столкнулась с Землей. Удар пришелся под углом в сорок пять градусов при скорости Тейи пять километров в секунду — небольшой в космических масштабах. Железное ядро Тейи углубилось под земную кору и слилось с ядром Земли, а мантию Тейи и часть мантии Земли выбросило на орбиту. Угловой момент, полученный при ударе, привел к появлению на Земле пятичасовых суток. Из выброшенного вещества быстро сформировались два спутника, оценки срока формирования различаются от месяца до ста лет. Со временем меньший спутник слился с большим, отчего на обратной стороне Луны, появившейся в результате этого слияния, образовались высокие горы.
Примерно тогда же небольшая планета диаметром три тысячи километров столкнулась с Марсом; возник Северный Бассейн. По существу это все северное полушарие Марса и даже на шесть километров заползает в южное.
Венеру ударила планета величиной с Марс, отчего возник спутник, подобный земной Луне, его называют Нейт[300]; десять миллионов лет спустя новый удар придал Венере медленное обратное вращение. Это изменение замедлило движение Нейт; в результате та упала на Венеру и слилась с ней.
На Меркурий налетела протопланета величиной в половину его, причем на такой скорости и под таким углом, что вся мантия Меркурия была сорвана и выброшена на околопланетную орбиту. Меркурий мог бы поглотить все это вещество, но потребовалось бы четыре миллиона лет; за это время большая часть вещества разлетелась под действием солнечной радиации и к Меркурию не вернулась. Примерно шестьдесят квадрильонов тонн коры Меркурия оказались на Земле и еще больше — на Венере. В результате Меркурий сохранил всего семьдесят процентов массы — самую тяжелую ее часть, преимущественно бывшее ядро. Поэтому у Меркурия при диаметре меньшем, чем у Титана, марсианское тяготение.
Позже между молодыми Юпитером и Сатурном установились отношения орбитального резонанса один к двум: за одинаковое время Юпитер делал два оборота, а Сатурн — один. Это создавало мощную комбинированную гравитационную волну, которая воздействовала на всю систему в зависимости от взаимоотношений двух гигантов. Сильнее всего эта волна влияла на Нептун, находившийся близ орбиты Сатурна, и отбросила его далеко за Уран, прихватив при этом и Уран. Именно тогда два меньших газовых гиганта оказались на орбитах, которые занимают по сей день.
Тем временем внутри орбиты Юпитера тот же орбитальный резонанс Юпитера и Сатурна захватывал астероиды и разбрасывал их по всей системе, как шарики для игры в пинбол, — это вызвало так называемый период «поздней тяжелой бомбардировки», примерно 3,9 миллиарда лет назад. Бомбардировке подверглись все внутренние планеты и спутники, так что во многих случаях их поверхности превратились в моря расплавленного камня.
Эра Могучих Ударов! Поздняя тяжелая бомбардировка! Никогда нельзя сказать, что великая карусель окончательно успокоилась и обрела размеренность движения — хотя иногда она больше напоминает столкновение машин бамперами. Тяготение, загадочное тяготение, неумолимо следующее собственным законам, оказывает влияние на материю, и иногда последствия этого полностью меняют картину движения. Невидимые волны швыряют огромные камни туда и сюда.
Что если и в истории человечества есть такие невидимые волны? Ведь во всем действуют сходные силы. Какие Могучие Удары сделали нас такими, какие мы есть? Может ли новый резонанс создать волну и швырнуть нас в новом направлении? Вступаем ли мы в собственную Позднюю тяжелую бомбардировку?
В ту минуту, как Киран увидел женщину, которую схватили его братья, все изменилось. Она была старая, высокая и красивая. Двигалась так, словно плыла. Он сразу понял, что она из космоса и похитить ее — очень скверная мысль. После этого события стали развиваться слишком быстро для него, и он не успевал принимать решения. Так всегда бывало с Кираном в минуты напряжения: он смотрел на себя и на свои действия как бы со стороны. О нем говорили «хладнокровный»; в действительности он был медлителен. И тем не менее с ним происходили благоприятные перемены.
Волосы у нее были черные, похожа на китаянку или монголку. Глаза карие; внизу на одной радужке голубое пятнышко; на самом деле его пленили именно ее глаза. Своего рода совпадение: у девушек на родине Кирана такие же черные волосы и темные глаза с блестящими белками на смуглом лице; Кирану это очень нравится. Когда он взял женщину за руку, она посмотрела на него, желая показать, как хочет освободиться, — очень страстный взгляд, будто она знала, что значит быть в плену, и боялась этого. Ее друг Заша назвал это «синдромом Лимы» — может, так и есть. Может, он недостаточно ловкий перуанец.
И вот он отправляется в космос. Это значит, он улетит — но сможет отправлять деньги родственникам. Да и они устали от него. Он сможет улететь и увидеть то, о чем всегда мечтал. Он мечтал отправиться куда-нибудь подальше, но лучше всего в космос. Мечтал еще с мальчишеских лет. На Марс, на астероиды — хоть куда. Кто же про все это не слышал!
Женщина отвезла его в Ньюарк. Сидя позади нее на узком сиденье, он начал осознавать, что это действительно происходит. Придурки-братья не смогут найти его и побить. Новая жизнь! Кирана пронизала легкая дрожь, словно это его похитили. В каком-то смысле так и было. Его взяли в плен взглядом и усадили на заднее сиденье машины.
Они приехали в аэропорт, не похожий на Ньюарк. Заехали в ангар, и их сразу провели к небольшому самолету. Киран поднялся по лесенке. Он никогда еще не бывал на борту самолета и поразился скорости взлета. Его посадили у окна, и он видел под собой Манхэттен, точно огромный залитый светом корабль. Они улетели в ночь.
Наконец он прислонился головой к окну и уснул. Проснулся с затекшей шеей и увидел внизу океан, совсем рядом. Самолет сел на зеленом острове с красноватой почвой.
Они вышли в опьяняющий вечер, влажный, как в середине августа в Джерси, почти как в доме его детства в Хайдарабаде. Рисовые поля. Все, что он видел, все запахи напоминали о детстве, и Киран снова словно бы шел рядом с собой и смотрел на себя со стороны. И был очень рассеян, когда они вошли в здание с надписью «Дом Меркурия».
Внутри его проводили в большое помещение, где запечатывали и укладывали на платформу большие белые пластиковые чаны, как в промышленной кухне.
— Итак, молодой человек, — сказал друг Свон Заша; ему явно не нравилось то, что он делает ради Свон. — Готовься. Сперва надень скафандр, потом шлем. Потом мы закроем тебя землей и червями, и ты полетишь наверх. — Свон: — Мой друг — он работает в следующей смене — не станет осматривать ящики, помеченные моим знаком.
— А зачем черви?
— Чтобы не вызывало сомнений: я не гоняю транспорты порожняком. Людей таким образом я отправляю раз-два в год. И, конечно, расплачиваюсь с ним своими услугами.
— А если обнаружат ИИ, компьютеры?
— Какое им дело? Мы многое отправляем за пределы системы. — Заша улыбнулся. — Это лифт-хавала, он устроен так, что не все проверяется.
И вот Киран облачен в скафандр, на голове шлем, и дышит холодным воздухом с привкусом меди. Ему помогли, уложили в ящик, словно в гроб, а поверх, на тело и лицо, навалили землю с червями. Он покинет Землю, погребенный под червями.
— Спасибо! — сказал он женщине и ее другу.
Путешествие было долгим. Киран лежал и размышлял. Он чувствовал, как над ним шевелятся черви. Когда он впал в панику и задышал часто, шлем и скафандр выдержали. Постепенно он опять успокоился. Из шейного отдела скафандра выходили трубки, по ним поступали вода и еда, можно их пососать; еда в виде пасты, но очень питательная. Ему не холодно и не жарко. Ощущение движения над ним отвратительно, иногда ужасно. Должно быть, вот что значит умереть и быть погребенным. Черви съедят тебя. Или это как обряд очищения на некоторых праздниках — например, на Дурга-пуджа, когда тебя вываливают в пепле и навозе, пока не настает время очищения. Ему нравятся праздники. И вот он здесь. Он ест и пьет, потом мочится и испражняется — все в том же скафандре; он очень похож на червя. Мы бедные рабочие черви на этой Земле, часто говорил его дедушка. Птицы нас склевывают.
Со временем он полностью утратил вес. Он где-то слышал, что на подъем уходит пять дней. Ему казалось, что дольше. Сделалось скучно. Когда Киран ощутил толчок и сверху сквозь землю полился свет, а крышка исчезла, он сел, очень осторожно: червей в ящике он считал своими попутчиками, которым нельзя вредить.
— Осторожней! — приказал он людям, которые помогали ему выбраться из ящика, и Свон рассмеялась.
Она отвела его в маленькую ванную. Выбравшись из скафандра, он принял душ. Стоя под горячей водой, он думал: сейчас он смывает грязь; очищение произойдет позже; каким оно будет? Может, женщина, которая увела его, — явление Дурги, матери Ганеши, а может — явление Кали.
— Чистый-красивый, — сказала Свон, когда он вышел из душевой. — Тяжело было?
Киран покачал головой.
— Время подумать. Что дальше?
Свон снова рассмеялась.
— Этот корабль идет к Венере, — сказала она. — Я возвращаюсь на Меркурий. Высажу тебя по пути.
— Разве Венера не планета китайцев? — спросил Киран.
— Нет. Там разные люди. Мои друзья выдадут тебе удостоверение. После этого делай что хочешь. Но для начала Венера хорошее место.
Они летели в террарии под названием «Дельта Венеры», где выращивали продукты для Земли — в основном модифицированный рис и другие злаки, любящие тепло и влагу. Внутри него сила тяжести была как на Земле, знаменитое кориолисово ускорение Киран определить не смог.
Дни проводили на выгнутых дугой полях, работая бок о бок с буйволами, тракторами, лодками на каналах — и со множеством других работников, в основном тоже пассажиров. Через час работы начинала ныть спина, и пассажиры (среди них были маленькие, ростом чуть выше ростков, и высокие, гиганты, на которых вначале было удивительно смотреть) усаживались между грядками и беседовали, чтобы скоротать время.
— У меня праздник.
— Я все испытал.
— Единственное место, где необходимо провести терраформирование, это Земля, а там этого не понимают.
— Это все плохо кончится.
— Если бы мы полетели «Грюнвальдом», могли бы подниматься в горы. Мёнх, Эйгер, Юнгфрау — там воспроизвели каждую расселину.
— Я бы лучше полетел в акварие и поплавал. Целую неделю жил бы с русалками.
Все согласились, что миры, где есть пляжи, замечательны. Теперь, когда на Земле пляжи исчезли, только в астероидах их и найдешь.
Другие выступали за миры влажного тропического леса; погостить в примитивном сельскохозяйственном мире — побывать в раю.
— Такая радость вести себя как мартышка!
— Или шимпанзе, — сказал другой. — Я бы хотел лететь на секс-лайнере.
Тут сдержанности пришел конец, и все заговорили об этих секс-лайнерах, которые создают похожими на курорты Карибского моря. Дионисийские танцы, постоянные тантрические оргии, панмиксия кундалини[301] — на секс-лайнере возможно все. Один из участников разговора грустно сказал:
— Я готов весь полет провести в ящике «бери и трогай», а тут приходится махать мотыгой.
— Что за ящик «бери и трогай»? — не удержался от вопроса Киран.
— Тебя сажают в ящик с отверстиями размером в ладонь, и люди просовывают в отверстия руки и делают, что хотят.
— Удивительно, что кто-то на это соглашается.
— Полеты такие долгие, заняться нечем и можно многое перепробовать.
— Я мог бы сказать так о червях, — сказал Киран Свон. — И был бы счастлив все дни в лифте.
— Лучше здесь, чем на тех лайнерах, — отозвался один из слушателей. — Фермы такие сексуальные. Вокруг сплошное оплодотворение!
Многие застонали: не слишком популярная шутка.
Кто-то еще поведал:
— В прошлый раз я путешествовал на секс-лайнере; как-то в бассейне собралась группа двуполых, человек двадцать, у всех огромные груди и члены, я таких прежде и не видел, и у всех эрекция, и вот они встали в кружок один за другим, и каждый вошел в того, что перед ним. Так иногда в жаркий день совокупляются насекомые, грудой, пока не падают бессильно на землю.
Все замолчали, потом кто-то тяжело сказал:
— Хотел бы я это увидеть.
Тут остальные засмеялись или стали громко возражать, мол, такое просто немыслимо, это фантазия.
— Я просто рассказываю, что видел, — упорствовал очевидец. — Такое бывает. Обычное дело.
Кирану после этого разговора показалось, что работа утомляет меньше. А когда после работы все вернулись в спальню, ферма вполне могла стать местом для секса. Кирану показалось, что он узнает особый блеск в глазах пассажиров.
Возьмите Венеру как она есть. Атмосфера из СО2 с давлением 95 бар, на поверхности — температура плавления свинца, даже выше, чем на освещенной стороне Меркурия. Сущий ад. С другой стороны, тяготение равно 0,9
Возьмите один из ледяных спутников Сатурна — прекрасно подойдет Диона. Разрежьте ее фоннеймановскими самовоспроизводящимися экскаваторами на кубические куски размером в десять километров. Прикрепите к этим кускам двигатели и направьте к Венере.
Одновременно постройте круглый солнечный щит из лунного алюминия, очень легкого материала (всего 50 граммов на квадратный метр, — и все же общий вес составит 3х1013 килограммов); это будет величайшее из людских сооружений всех времен. Концентрические полосы придадут солнечному щиту гибкость и позволят подставить его под солнечный ветер и удерживать в точке L1, где он полностью накроет Венеру своей тенью. Лишенная солнечного света планета будет остывать со скоростью 5 °К в год.
Через 140 лет атмосферная двуокись углерода выпадет в виде дождя и снега, образовав слой замерзшего сухого льда. Соскребите с Иштар и Афродиты весь сухой лед до основания, тщательно, чтобы осталась ровная поверхность. Очищая материки, одновременно запустите другие самовоспроизводящихся фоннеймановские химические фабрики, которые должны будут извлечь кислород из замерзшего СO2; это даст атмосфере 150 миллибар кислорода — примерно за то же время, которое необходимо СO2, чтобы замерзнуть. Чисто кислородная атмосфера легко воспламеняется, поэтому, чтобы сделать смесь более стабильной, добавьте буферный газ, предпочтительно азот. На Титане может уже не оказаться лишнего азота, поэтому поищите замену. В качестве вспомогательного газа годится и аргон, добываемый на Луне.
Когда у вас достаточно кислорода, а равнины укрыты сухим льдом, покройте сухой лед вспененными скалами, чтобы СO2стал полностью изолированной составляющей литосферы.
Теперь возьмите куски Дионы, которые вы заготовили, и столкните их на нужной высоте в атмосфере из кислорода с буферными газами, чтобы создать пар и дождь. Это вернет планете немного тепла; температура в этот момент будет ниже благоприятной для человека. Возможно, если понадобится дополнительное тепло, придется пропустить через щит немного солнечных лучей. Воде и снегу потребуется всего два года, чтобы полностью выпасть на поверхность, так что не медлите.
Можно подумать, что к тому времени (140 лет вымораживания и подготовки, 50 лет соскребания и вытаптывания, так что наберитесь терпения) планета будет готова к биологическому заселению. Но помните: с учетом венерианского 224-дневного года и суточного обращения Венеры за 243 дня, вы получите безумную дугу (обратное вращение и солнце, восходящее на западе), а в любой точке планеты длина солнечного дня составит 116,75 земных дней. Испытания давно показали, что это слишком много и ни одна форма жизни с Земли не выживет. Поэтому тут возникли два основных предложения. Первое — запрограммировать солнечный щит так, чтобы он пропускал солнечный свет на поверхность и снова его блокировал; щит при этом должен действовать как жалюзи, создавая более приближенный к земному ритм чередования дня и ночи. Это облегчает создание новой биосферы, но требует от солнечного щита безупречной работы.
Другое предложение сводилось к нанесению новых ударов по планете; на сей раз поверхность планеты должна будет принимать удары под таким углом, чтобы длительность суток составила пятьдесят четыре часа, что терпимо для земных форм жизни. Проблема в том, что осуществление этого предложения надолго затормозит заселение, ведь при ударах высвобождается большое количество сухого льда, залегающего под слоем вспененных скал. Создание биосферы придется отложить на двести лет, удвоив время терраформирования. Но при этом не придется полагаться на солнечный щит. А правильно составленная и поддерживаемая атмосфера сможет справиться с солнечным светом без возникновения парникового эффекта и иных вредных последствий.
Вам выбирать решение. Задумайтесь о том, что хотите получить в итоге, или, если не верите в итог, какой процесс вам больше нравится.
Когда через несколько дней они подлетели к Венере, Киран с радостью отметил, что Свон вместе с ним идет на паром, чтобы спуститься на поверхность. Она хотела повидаться со своим другом, познакомить его с Кираном и отправиться дальше.
На Венере нет космических лифтов: планета вращается слишком медленно, чтобы такая система могла работать. Паром выпустил крылья, и окна окрасились желто-белым, когда он прорывался сквозь атмосферу. Приземлились на огромной посадочной полосе рядом с городом под куполом, спустились в подземку и после короткой поездки оказались в городе. Здесь на улицах они увидели словно бы все население разом. Киран шел сквозь толпу за Свон; они прошагали по боковой улице, поднялись по лестнице и оказались у маленького Дома Меркурия, разместившегося над рыбным магазином. Оставили сумки и снова вернулись на улицу, где смешались с толпой.
На улицах лица были в основном азиатские. Люди разговаривали громко и, поскольку на улицах было очень шумно, переходили на крик. Свон посмотрела на Кирана и улыбнулась, увидев его лицо.
— Здесь не всегда так! — крикнула она.
— Жаль! — крикнул в ответ Киран.
Насколько он знал, в верхнем слое новой венерианской атмосферы примерно над экватором должны были столкнуться два больших ледяных астероида. Этот город — Колетт — располагался в трехстах километрах к северу от места столкновения, и потому его вскоре зальет дождем. Свон сказала, что дождь будет безостановочно идти несколько лет, после чего сквозь щит пропустят немного солнца и погоду сменит более обычная.
Но сначала большой дождь. Толпы вокруг ждали дождя, люди пели, веселились и кричали. И ровно в полночь южный край неба побелел, потом ярко пожелтел, а потом заалел. На мгновение показалось, что город изнутри виден в инфракрасном свете. Шум праздества стал оглушительным. Где-то играл оркестр; Киран видел музыкантов на помосте на другом краю площади: несколько сотен труб, валторн, баритонов, тромбонов, туб, полный набор — от миниатюрных корнет-а-пистонов до альпийских рожков: огромный разноголосый хор, стремящийся к гармонии, которой никогда не достигнет. Киран не знал, можно ли назвать это музыкой; играли так, словно нот никогда не существовало. И люди в ответ кричали и выли, прыгали и плясали. Они созидали свое небо.
Через час проливной дождь стер звезды и так забарабанил по куполу, будто хотел его смыть. Они словно оказались на дне водопада. Городские огни отражались от купола и возвращались бегущими цепочками, лицам пробегали тени.
В какой-то миг Свон сжала руку Кирана, как он сжимал ее руку в вечер их знакомства. Он почувствовал пожатие и понял, что оно означает; кровь его загорелась выше и ниже того места, куда легли ее пальцы.
— Все отлично! — крикнул он ей. — Спасибо!
С легкой улыбкой Свон выпустила его руку. Они стояли под тусклым туманно-белым куполом. Рев был подобен прибою у каменистого берега.
— С тобой все будет в порядке? — спросила она.
— Все будет отлично!
— Значит, ты у меня в долгу.
— Да. Но не знаю, чем могу расплатиться.
— Я что-нибудь придумаю, — сказала она. — А сейчас познакомлю тебя с Шукрой. Я когда-то с ним работала, а теперь он переместился сюда, в очень высокие круги. Так что, если будешь работать на него, и постараешься, и понравишься ему, у тебя будет шанс. А в помощь я дам тебе переводчик.
Вернувшись в колетгский Дом Меркурия, они позавтракали, и Свон повела Кирана через весь город на встречу с ее другом Шукрой. Он оказался мужчиной средних лет с добродушным круглым лицом под копной белых волос.
— Жаль Алекс, — сказал он Свон. — Мне нравилось работать с ней.
— Да, — ответила Свон. — Похоже, это всем нравилось.
Она представила Кирана.
— Я познакомилась с этим молодым человеком в Джерси, он спас меня от неприятностей. Ему нужна работа, и я подумала, что ты мог бы найти ему занятие.
Шукра выслушал ее с бесстрастным лицом, но по движению его бровей Киран понял, что Шукра заинтересовался.
— Что умеешь? — спросил он у Кирана.
— Строительство, розничная торговля, могу быть охранником и бухгалтером, — ответил Киран. — И быстро учусь.
— Придется, — сказал Шукра. — У меня много полезной работы, найдем что-нибудь и для тебя.
— Э-э, — сказала Свон, — ему нужны документы.
— Ага, — сказал Шукра. Свон, не моргнув, встретила его взгляд. Теперь она у него в долгу, понял Киран. — Тебе виднее, — сказал наконец Шукра. — Лебедь ты мой черный. Посмотрю, что можно сделать.
— Спасибо, — сказала Свон.
Ей уже нужно было возвращаться в космопорт, чтобы успеть на шаттл. Она отвела Кирана в сторону и обняла.
— Еще увидимся.
— Надеюсь, — ответил Киран.
— Обязательно. Я тут бываю. — Она улыбнулась. — И у нас всегда остается Нью-Джерси.
— Лима, — ответил он. — У нас всегда остается Лима.
Она рассмеялась.
— Мне казалось, Стокгольм.
Поцеловала его в щеку и исчезла.
Экономическая модель поселений в космосе в значительной степени формировалась тем, что сначала появились научные станции. В ранней модели жизнь в космосе никак не связывалась с рыночной экономикой; в космосе кров и еду вам предоставляла распределительная система, как на научных антарктических станциях. Рынок сводился к индивидуальным предприятиям, ничтожным по объему. Капитализм был маргинальным, а все необходимое для жизни — общим
обмен между Землей и отдельными космическими колониями возник на национальной или договорной основе, это была своего рода колониальная модель; колонии поставляли металлы и газообразное сырье, а также знания, полезные для управления Землей, и позже — продовольствие
как только появились космические лифты (первый запущен в Кито в 2076 году), сообщение между Землей и космосом стократно активизировалось. С того момента открылся доступ в Солнечную систему. Она слишком велика, чтобы быстро заселить ее, но благодаря росту скорости космических сообщений в двадцать втором веке можно было добраться уже в любой ее уголок. И не случайно во второй половине этого века начинается Ускорение, Аччелерандо, ускоренное развитие
космическая диаспора возникала как раз тогда, когда земной капитализм разрывался между двумя исходами: полным уничтожением земной биосферы или изменением собственных законов. Многие считали уничтожение биосферы меньшим из зол
одна из наиболее значительных экономических перемен ведет свое происхождение от древнего Мондрагона, маленького города в провинции басков, где существовала система кооперативов, связанных взаимной поддержкой. Растущая сеть космических поселений взяла Мондрагон за модель перехода от научных станций к более крупной экономической системе. Как в Мондрагоне, отдельные далеко разбросанные космические поселения объединились для взаимной поддержки и
суперкомпьютеры и искусственный интеллект позволили координировать нерыночную экономику Мондрагона благодаря математике. Ежегодные потребности рассчитывались с учетом демографических особенностей, а продукция распределялась в полном соответствии с потребностями. Все экономические транзакции — от выработки энергии и добычи полезных ископаемых до (через производство и распределение) потребления и рециклирования отходов — учитывала единая компьютерная система. Когда удалось разрешить политические проблемы, приводившие к острым идеологическим противоречиям, представилась возможность с помощью квантовых компьютеров за секунду дать картину годовой экономики всей Солнечной системы. В результате возник управляемый квантовыми компьютерами Мондрагон, соответствующий модели Альберта-Ханеля[302] или советской кибернетической системе, который способен стать
если бы в программируемом Мондрагоне все происходило как запланировано, все было бы прекрасно; но это была лишь одна из конкурирующих экономик, и все они оставались под пятой капитализма, который по-прежнему контролировал более половины капитала и продукции Земли и с каждой транзакцией настойчиво подтверждал свое господство. Сосредоточение власти никуда не делось, просто на время ее концентрация словно бы разбавилась, субстанция власти разжижилась, а затем снова затвердела, в основном на Марсе, что показал в наступившую эру коэффициент Джинни[303]
в моделях, основанных на исчезновении одного и возникновении другого, любая экономическая система или исторический момент рассматриваются как нестабильное сочетание былой и будущей систем. Таким образом, капитализм был комбинацией (или полем битвы) остаточного элемента — феодализма и возникающего элемента — какого?
после успеха марсианской революции и возникновения единой, охватывающей всю планету социально-демократической структуры управления открылись широкие возможности следования этой схеме. Уверенные в соблюдении Договора, все новые индивидуальные рынки поселений заключали двусторонние сделки, так называемые «дополнительные», на границах системы. Если бы не Марс и его
если остаточная система на Земле — феодализм, остаточная система на Марсе — капитализм
пограничные поселения процветали, в них рос уровень образования и культуры
существование маргинальной экономики, полуавтономной, полурегулируемой, отдающей анархией, пронизанной мошенничеством, двурушничеством и преступностью, приводило в восторг сторонников свободного рынка, либертариев, анархистов и многих других; одним нравился обезьяний бартер, другим — суровость Дикого Запада и безграничные возможности обогащения
маргинальный капитализм — сфера приложения сил для крутых парней, как регби и американский футбол; он для тех, у кого повышенный уровень тестостерона. С другой стороны, при некоторой упорядоченности и изменении отношений он становится интересной и даже красивой игрой вроде баскетбола или волейбола. На границах это ценный проект, форма самореализации, не жизненно важная, но способная быть отличным хобби и даже, возможно, формой искусства
почти полное оттеснение капитализма было большим достижением марсианской революции, как победа над гангстерством или любыми формами рэкета
Варам прибыл в Терминатор раньше, чем вернулась с Земли Свон. В это время город двигался по огромной впадине кратера Бетховена; Варам набрался храбрости и, когда Свон вернулась в город, спросил, не хочет ли она отправиться в концертный зал у западной стены кратера — послушать исполнение музыки и вникнуть в происходящее. Связываясь со Свон, он нервничал (пришлось ему признаться себе). Ее порывистость не позволяла строить предположения, чего ожидать; он даже не мог понять, поедет ли слушать Бетховена со Свон или с Полиной. С другой стороны, Полина ему нравилась. Так что в любом случае должно было получиться хорошо. И если повезет, Свон не будет настойчиво выпытывать, каковы были планы Алекс относительно квантовых компьютеров. Инспектор Женетт очень ясно дал понять, что рассказывать об этом Свон нельзя.
Одной возможности послушать Бетховена хватило, чтобы подтолкнуть его. Он позвонил Свон, и та согласилась поехать.
После этого Варам просмотрел программу концерта, на который они собирались, и обрадовался, узнав, что исполняются редкие транскрипции: во-первых, ансамбль духовых инструментов сыграет аранжировку фортепианной сонаты «Аппассионата»; затем опус 134, собственную аранжировку Бетховена для двух фортепиано его Grosse Fugue для струнного квартета, опус 133. И, наконец, струнный квартет исполнит свое переложение сонаты Hammerklavier.
Прекрасная программа, подумал Варам, присоединяясь к Свон у южного выхода Терминатора; радостное ожидание позволило ему преодолеть смущение и нервнозность — и от встречи с ней, и оттого, что предстояло выйти на поверхность Меркурия. Необходимость будет гнать нас на запад… что ж, сказал он себе, в известном смысле это всегда верно, и сосредоточился на мыслях о предстоящем концерте. Может, никаких причин для тревоги нет. Занятно думать, что он, возможно, просто иррационально боится солнца.
В небольшом музее на западной стене кратера он с удивлением увидел, что в зале они почти единственные слушатели, если не считать музыкантов, тех, которые в эту минуту не играли, а сидели в первых рядах и слушали. Главный зал мог вместить несколько тысяч человек, но, к счастью, концерт давали не в нем, а в небольшом боковом зале на несколько сотен мест, с маленькой сценой в греческом стиле и превосходной акустикой.
Духовой ансамбль, чуть превосходивший численно сидящих в зале, сыграл «Аппассионату» до конца; такого прекрасного духового исполнения Варам еще не слышал; музыка взволновала его. Переложение в ветры сделало эту сонату новым произведением, как аранжировка Равеля сделала совершенно новыми «Картинки с выставки» Мусоргского.
Когда музыка смолкла, на сцену поднялись два пианиста и на двух больших роялях, прижавшихся друг к другу, как два спящих кота, сыграли переложение Grosse Fugue самого Бетховена. Им пришлось выступать в роли ударников, просто колотить по клавишам. Явстенно как никогда Варам осознал сложное плетение большой фуги, ее безумную энергию, маниакальную имитацию сломанных часов. Резкие удары по клавишам придавали произведению б
Затем они ознакомились с движением в другую сторону. Один композитор переложил Hammerklavier для струнного квартета. Здесь, хотя играли четыре инструмента вместо одного, тоже была сделана попытка передать напряжение Hammerklavier’a. Соната, распределенная между двумя скрипками, альтом и виолончелью, звучала великолепно: величественный гнев первой части, изящная до боли красота медленной части, одной из лучших у Бетховена, и финал, снова большая фуга. Для Варама это звучало как один из поздних квартетов — новый поздний квартет, ей-ей! Невероятно волнует. Варам оглянулся на публику и увидел, что исполнители на духовых инструментах и пианисты вскочили и стоят, раскачиваясь, подпрыгивая, подняв лица и закрыв глаза, как на молитве; иногда они судорожно махали перед собой руками, словно дирижировали или танцевали. Свон тоже танцевала стоя, охваченная восторгом. Варам был доволен: он остался один в пространстве Бетховена, в великом пространстве. Его шокировало бы, если бы кто-нибудь вторгся туда; Свон тогда нарушила бы границы его зоны сопереживания.
Затем музыканты объявили, что хотят на бис провести эксперимент. Они раздвинули подальше два рояля, и между ними уселся струнный квартет, в кружок, лицами внутрь; затем они повторили две большие фуги, играя одновременно. Произведения накладывались одно на другое, усиливая когнитивное смятение; одновременное звучание адажио напоминало глаз бури, раскрывая структурное сходство двух чудовищ. Когда вернулись к большим фугам, шесть инструментов погрузились в собственные миры, яростно, с мессианским гневом исполняя шесть различных мелодий. И каким-то образом закончили вместе и в лад. Варам не совсем понимал, как это возможно, но они доиграли разом, закончив громким всплеском звуков; слушатели, вскочив, могли только рукоплескать, восторженно кричать и свистеть.
— Замечательно, — сказал Варам. — Просто удивительно.
Свон покачала головой.
— Слишком яростный финал, но мне понравилось.
Они остались поздравить исполнителей и приняли участие в обсуждении: музыкантам было интересно, как воспринимают их исполнение в целом и со стороны; по их заверениям, они могли сосредоточиться только на собственной партии. Кто-то проиграл запись выступления, и Варам и Свон слушали вместе со всеми, пока музыканты не начали останавливать запись и обсуждать подробности.
— Пора возвращаться в Терминатор, — сказала Свон.
— Хорошо. Большое спасибо за чудесный вечер.
— Я рада. Слушай, хочешь, пойдем обратно по городским рельсам? Приятно будет пройтись после такого бурного концерта. Здесь есть скафандры, которые можно использовать, чтобы прогуляться.
— А… мы успеем?
— О да. Придем на платформу задолго до города. Я уже делала так.
Должно быть, она не заметила, как неуверенно он чувствует себя на поверхности Меркурия. Пришлось согласиться. Хотя все прочие слушатели и музыканты решили возвращаться поездом. В котором, несомненно, продолжат увлекательное обсуждение концерта, перестановок в произведениях Бетховена и так далее.
Они выбрали другое. Прогулка по обожженной планете. Когда герметичность скафандров была подтверждена, они вышли через шлюз и направились обратно на север, к рельсам Терминатора.
Поверхность кратера Бетховена была ровной, что на Меркурии редкость. Маленький Белло[304] располагался за горизонтом на востоке. Варам нервничал. Их фонари высвечивали длинные эллипсы черной пустыни. Пыль, поднятая сапогами, медленно оседала на пропеченную землю позади. Отпечатки их ног останутся на миллиарды лет — но они шли по таким же отпечаткам, оставленным раньше. По обе стороны от пыльной тропы шишковатые зернистые скалы ловили лучи фонарей и отражали их алмазными светлыми точками, похожими на изморозь, хотя на самом деле это, наверное, были грани крошечных кристаллов. Миновали скалу с нарисованным кокопелли[305]; божество изображалось не играющим на флейте, а глядящим в телескоп, причем инструмент был направлен на восток. Какое-то время Варам негромко насвистывал тему из Grasse Fugue.
— Ты умеешь свистеть? — удивленно спросила Свон.
— Да вроде бы.
— Я тоже!
Варам, который никогда не думал о себе как о человеке, способном свистеть для других, не стал развивать тему.
Они преодолели небольшой подъем и увидели впереди рельсы Терминатора. Города еще не было видно; по-видимому, он пока оставался за восточным горизонтом. Ближайший рельс скрывал от глаз остальные. Рельс, изготовленный из особой закаленной стали, как слышал Варам, в звездном свете блестел тусклым серебром. Нижняя сторона рельса была поднята на несколько метров над поверхностью, примерно через каждые пятьдесят метров располагались поддерживающие опоры. На северо-западе от Варама и Свон к рельсам примыкала посадочная платформа; Варам обрадовался, увидев ее. Там уже стоял поезд, который привез участников концерта.
Гребень западной стены кратера Бетховен запылал в солнечном свете. Горящий край осветил всю местность. Близился рассвет, медленно, но верно. Когда Терминатор покажется на восточном горизонте, это будет грандиозное зрелище. Вероятно, уже виден блеск его купола.
Там, где стояла посадочная платформа, возникла ослепительная вспышка. Кроваво-красное пятно — след этой вспышки — разделило поле зрения Варама на две части; когда зрение начало возвращаться к норме, стали видны рушащиеся вокруг скалы; со всех сторон, словно волны, двигались пласты пыли. Варам и Свон охнули, хотя Варам не понимал, что происходит; затем Свон крикнула ему:
— Пригнись, береги голову! — и потянула за руку. Варам пригнулся рядом с ней, обхватив ее за плечи; она в свою очередь как будто обхватила его шлем, одновременно прижавшись к груди. Глядя поверх нее, Варам увидел, что рельсы возле платформы исчезли в огромной туче пыли и вершина этой тучи поднялась так высоко, что ее осветило солнце. Ярко-желтый солнечный свет пробился сквозь облако и залил поверхность вокруг, как свет яркого факела. Поверхность у подножия тучи светилась собственным светом и походила на бассейн дымящейся лавы.
— Метеор, — тупо сказал Варам.
Свон говорила в свой передатчик. Возле них на землю обрушилось еще несколько скал. Земля взрывалась, словно в ней были заложены мины. Некоторые из падающих скал были раскалены и походили на падающие звезды. Другие еще летели над головой среди звезд. Сейчас попадут в нас. Или не попадут: ужасное ощущение. Обхватить шлем? Вряд ли поможет.
Повсюду медленными полосами и шлейфами оседала пыль: серое, увенчанное желтым. Но когда вершина облака опустилась ниже горизонтальных лучей приближающегося солнца, их вновь окутала чернота меркурианской ночи, только светились отраженным солнечным светом далекие вершины на стене кратера. Перед глазами Варама посреди его поля зрения по-прежнему вставали вертикальные красные полосы. Вокруг как будто стало гораздо темнее.
— Чуть южнее под стеной кратера группа солнцеходов, — мрачно сказала Свон. Она задала вопрос на своей частоте. — Один ранен, нужна помощь. Пошли.
Чувствуя себя слепым, ничего не понимая, он пошел за ней.
— Это был метеор?
— Похоже. Хотя присмотр за рельсами включает систему обнаружения и отражения, поэтому не знаю, что произошло.
Пошли, надо торопиться. Хочу вернуться в город. Это… ох! — Она застонала, вдруг поняв, что город обречен. — Нет! — закричала она, продолжая тянуть Варама на юг. — Нет, нет, нет, нет, нет, нет! — Снова и снова; они все шли, спотыкаясь. Потом: — Как такое возможно?
Варам не знал, считать ли вопрос риторическим.
— Не знаю, — ответил он на всякий случай. Свон продолжала тянуть его за собой, и он старательно смотрел под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть. Поверхность усеивали камни. Варам пытался вспомнить, что видел: вспышку? Наверху? Или она поднималась снизу? Нет, движение было сверху вниз. Он закрыл глаза, но в черноте под веками продолжали прыгать красные полосы и облака. Варам открыл глаза и посмотрел на Свон. Может быть, потом они получат визуальный отчет от ее квакома — конечно, если компьютер делал запись. Сейчас Свон говорила негромким раздраженным голосом; таким тоном она общалась только со своим компьютером.
— Эй! — сказала Свон в передатчик; они подняли головы и увидели, что к ним кто-то приближается. Один из этих людей помахал. Несколько минут спустя Свон и Варам присоединились к ним.
— Как вы? — спросила Свон.
— Все живы, — сказал человек, прижимавший к груди руку. — Вот руку задело!
— Вижу. Надо вернуться в город.
— Что случилось?
— Похоже, метеорит попал в рельсы.
— Как такое может быть?
— Не знаю. Идем!
Без дальнейших обсуждений все пятеро пошли к рельсам марсианской походкой, которая позволяла максимально использовать местное
Наконец они одолели подъем и увидели на горизонте купол города, голубой пузырь карманной вселенной. Город как будто продолжал двигаться.
— Рельсы впереди повреждены, — сказал Варам.
— Да,
— Есть способ перебраться через поврежденный участок?
— Нет. Разве это можно сделать?
— Не знаю. Я просто… думал. Кажется, большинство поддерживающих систем должны предотвращать критические ситуации.
— Конечно. Но рельсы защищены. У них надежная противометеоритная система.
— Она, похоже, не сработала?
— По-видимому, нет!
И она опять завыла; этот пронзительный звук не удалось приглушить даже специально настроенному интеркому его скафандра.
Солнцеходы переговаривались; голоса их звучали тревожно.
— Что будем делать, когда доберемся? — спросил Варам на общей частоте.
Свон бросила стонать и спросила:
— Ты о чем?
— Есть спасательные шлюпки? Ну знаешь — корабли, готовые переправить людей в ближайший космопорт?
— Да, конечно.
— Мест всем хватит?
— Да!
— И в ближайшем космопорте найдется достаточно космических кораблей? На все население Терминатора?
— В космопортах есть убежища, куда поместится очень много народа. И машины, чтобы переправиться на запад, к следующему порту. А хопперы могут подобрать тех, кто на яркой стороне.
Они шли по черной равнине, покрытой валунами; из-за горизонта медленно поднимался Терминатор. Теперь стала видна поросшая деревьями верхняя часть Рассветной Стены; отсюда она казалась гораздо более отвесной, чем на самом деле. Широкая зеленая полоска обозначала вершины деревьев парка. За деревьями — фермы среди полей. Снежный шар по серебряным рельсам двигался навстречу своей судьбе. Людей в городе они не могли видеть, хотя купол уже нависал над ними. На террасе Рассветной Стены точно никого не было. Терраса казалась пустой.
И никакой возможности попасть в город. Платформа оказалась в зоне удара. Все участники концерта, находившиеся на ней, должно быть, погибли. Внутри города они увидели трех оленей: самца, самку и детеныша. Крики Свон поднялись на октаву.
— Нет, нет!
Странно было стоять здесь и смотреть на средиземноморское спокойствие пустого города.
Свон побежала под рельсами к северной стороне города, и все последовали за ней. Отсюда стали видны колонны наземных машин на севере и западе, они уходили к разрывам в северо-западной стене Бетховена. Машины двигались быстро и вскоре исчезли за горизонтом.
— Ушли, — заметил Варам.
— Да, да. Полина?
— Наверно, мы можем дойти до космопорта? — встревожено спросил Варам.
Однако Свон разговаривала со своим компьютером, и понять о чем Варам не мог. Голос Свон звучал ядовито.
Оборвав спор, она обратилась к нему:
— Машины не вернутся. Дойдя до разрыва в рельсах, город автоматически остановится. Нужно уходить. На каждой десятой платформе есть лифт, на котором можно спуститься в убежище под рельсами. Надо добраться до одной из таких платформ.
— Далеко до ближайшей такой платформы на западе?
— Примерно девяносто километров. Город только что миновал платформу на востоке.
— Девяносто километров!
— Да. Нужно идти на восток. До той платформы девять километров. Скафандры выдержат солнечный свет, пока будем добираться туда.
— Может, лучше пройти девяносто? — сказал Варам.
— Нет. Что ты хочешь сказать?
— Думаю, мы смогли бы. Люди такое проделывали.
— Тренированные спортсмены, которые специально к этому готовились. Я много хожу и знаю, что, возможно, я справлюсь, но ты — нет. Такое не сделать на одной только силе воли. А этот солнцеход ранен. Нет, послушай, мы дойдем и под солнцем, все обойдется. Ведь на нас будет падать только свет короны и то не дольше часа или около того. Я часто под него попадала.
— Я предпочел бы воздержаться.
— У тебя нет выбора! Пошли. Чем дольше спорим, тем дольше облучаемся.
Это верно.
— Ну ладно, — сказал он, чувствуя, как колотится сердце.
Свон обернулась, простерла руки к городу, завыла по-звериному:
— О мой город, мой город, ооой… Мы вернемся! Восстановим! Оооой…
За прозрачной маской лицо ее было мокрым от слез. Свон заметила, что Варам наблюдает за ней, и занесла руку, словно для удара.
— Пошли, у нас мало времени! — Она показала на трех солнцеходов. — Идем!
Они побежали на восток. Свон издавала на общей частоте воющий звук, похожий на сигнал тревоги: сигнал, который сделал свое дело, предупредил, но все звучит в тишине катастрофы. Бежавшие впереди как будто не способны были издавать такой звук; у Варама от него болели уши. Несомненно, в городе осталось множество зверей — целый маленький террарий, сообщество растений и животных. Свон создавала его. Это был ее дом. Внезапно ее вой помог Вараму понять, что мало спасти людей. Позади осталось так много! Целый мир. Если мир погибает, неважно, что люди спаслись, — казалось, говорил этот вой.
Как всегда, близился рассвет.
Вот интересная проблема: сможет ли он сорганизовать свой страх, обуздать его и использовать, чтобы добиться оптимального темпа движения и в свете надвигающегося дня быстрее добежать до восточной платформы? А может ли он угнаться за той, что идет впереди? Ибо Свон, продолжая стонать, плакать и браниться, двигалась в ритме своего плача, неслась большими прыжками, возможно, не умея медленнее, мчалась так быстро, что Варам не поспевал за ней. Пришлось отстать и двигаться в своем темпе, стараясь по хотя бы не отстать настолько, чтобы Свон ушла за горизонт. Хотя, конечно, ее след приведет его прямо к платформе, так что пусть даже исчезнет за горизонтом, неважно. Однако он не хотел терять ее из виду. Трое солнцеходов Уже значительно опередили ее, даже тот, с раненой рукой. Так что, возможно, Свон сознательно замедляла шаг.
Местность опускалась и поднималась, поэтому Варам мог видеть на много километров к северу; вершины в той стороне уже озарило солнце. Эта высвеченная часть отражала свет, накрывая им всю тень, и Варам видел неровности и камни на редкость хорошо и для Меркурия, и вообще. Все, казалось, покрывал слой хрупкого порошка — несомненно, вследствие ежесуточной смены жары и холода.
Свет на севере делался таким ярким, что Вараму пришлось отвести взгляд, чтобы не потерять возможность видеть землю в тени под ногами и впереди. Перед ним силуэтом на фоне звезд двигалась стенающая Свон. Варам начал дышать в такт бегу, смотрел на поверхность, по которой бежал, и заставлял себя бежать быстрее. Треть
Варам бежал. Он прикинул, что при обычных условиях он преодолел бы такое расстояние за сорок пять минут — в зависимости от особенностей местности. Достаточно долго, чтобы самые опытные бегуны сбавили темп. Она собирается все время бежать так быстро? Он не замечал никаких признаков уменьшения скорости.
С другой стороны, далеко вперед Свон не уходила. И ему казалось, что свою теперешнюю скорость он выдержит. Он пыхтел, отдувался и внимательно глядел под ноги. Быстрые взгляды показывали, что Свон всегда на одном и том же расстоянии от горизонта. У него получится… но тут он споткнулся и удержался от падения только бешено замахав руками; после этого он опустил голову и смотрел только на землю.
В одно из таких мгновений внезапное потрясение заставило его отвести взгляд. Он видел отпечатки Свон поверх палимпсеста предыдущих ходоков. Ее шаг был короче, чем у Варама. Он летел над ее отпечатками и все равно отставал. Солнцеходы были на полпути к горизонту. Вой Свон все еще наполнял его уши, но Варам не уменьшал звук и не выключал.
И тут над горизонтом мелькнуло солнце, и Варам почувствовал, как сердце вновь забилось чаще. Вначале над горизонтом показались и тут же исчезли языки оранжевого пламени. Как он помнил, температура короны выше температуры поверхности Солнца. Магнитные потоки, свиваясь характерными огненными петлями, величественно вздымались над горизонтом и зависали, прежде чем уйти вниз в ту или другую сторону. Пламя солнца, порождаемое громадными взрывами, направляли магнитные поля. Варам бежал, глядя под ноги, на поверхность, но когда в очередной раз поднял голову, почти весь горизонт впереди был оранжевым — само солнце, эта оранжевость вскипала пузырями и желтыми полотнищами. Чтобы затемнить ее и позволить глазам хоть что-то видеть, лицевая пластина погрузила все окружающее в космическую черноту. Теперь видна была только линия горизонта — не высокая, не гладкая, сплошь возвышения и впадины, которые подпрыгивали и расплывались. Бегущая Свон казалась черным силуэтом, окруженным белым пламенем. Под ногами землю цвета соли с перцем теперь разглядеть было невозможно, белое и черное слилось, и только на периферии зрения пульсировали и мерцали белые участки. Пришлось поверить, что поверхность достаточно ровная для бега, — он ее больше не видел. А через мгновение все превратилось в белую простыню с черными пятнами. Они вышли на дневной свет.
Варам начал потеть. Вероятно, вначале причиной был только страх; неожиданная беспомощность заставляла его ускорить шаг. Скафандр загудел, компенсируя повышение температуры внутри — звук негромкий, но жуткий. Пот стекал по бокам и ногам и накапливался в шве над ботинками. Варам сомневался, что пота накопится столько, что он захлебнется, но не был уверен и в обратном. Черное изображение Свон на солнце стало чем-то вроде брокенского призрака, оно взрывалось и исчезало в дрожащих потоках. Вараму показалось, что Свон оглянулась через плечо, но он не решился помахать ей, чтобы не споткнуться и не упасть. Она казалась слишком низенькой. И вдруг он понял, что видит ее только выше колен. Горизонт был примерно на том же удалении, что на Титане. Это означало, что он отстает от Свон минут на пять-десять.
И тут на горизонте слева от Свон, совсем рядом с ней, появился край платформы возле южного рельса, и Варам снова ускорил шаг. В любом физическом испытании под самый конец всегда находишь небольшой дополнительный источник сил.
Но, казалось, в этот раз он дошел до предела. Очень скоро его усилия превратились в отчаянную попытку сохранять скорость. Варам тяжело отдувался и вынужден был сообразовывать дыхание со своими тяжелыми шагами — один вдох на два шага. Было очень страшно поднимать голову и видеть почти весь восточный горизонт увенчанным короной; небольшой изгиб свидетельствовал, что корона вскоре займет без малого все небо, как будто впереди вставало какое-то вселенское солнце. Меркурий казался шаром для боулинга, катящимся в этом свете.
Пот заполнял скафандр уже до бедер, и Варам снова подумал: как бы не захлебнуться. Но ведь можно для спасения просто глотать пот. К счастью, воздух к лицу по-прежнему поступал.
Поляризация лицевой пластины изменилась, и текстура Солнца за черным стеклом пластины превратилась в тысячи огненных языков. Огромные поля щупалец двигались согласованно, целые области колыхались, как рябь на воде. Словно живое существо, тварь, созданная из огня.
Платформа была черным прямоугольником на черном фоне, а Свон — черным движением рядом с прямоугольником. Варам добрался до нее, немного отдохнул, упираясь руками в колени и повернувшись спиной к солнцу. Вой Свон прекратился, хотя время от времени она принималась стонать. Солнцеходы, очевидно, уже спустились в лифте; Свон ждала его.
— Прости, — сказал он, обретя дар речи. — Прости, что опоздал.
Она смотрела на солнце, которое теперь поднялось над горизонтом на четыре пальца.
— О боже, посмотри! — выдохнула она. — Только посмотри!
Варам попытался, но оно было слишком яркое, слишком большое.
И тут ввысь взвилась петля короны, невиданно высоко, будто солнце пыталось дотянуться до них и ожечь.
— О нет! — закричала Свон, дернула Варама к себе и прижала к двери; она передвинулась и закрыла его собой, нажимая кнопки лифта и бранясь.
— Быстрей! — кричала она. — Это большое пламя, очень! Если видишь такое — ты уже мертв.
Дверь лифта наконец отворилась, и они ввалились в кабину. Дверь закрылась. Они почувствовали, что лифт идет вниз.
Когда лицевая пластина и глаза Варама привыкли к обычному свету, он увидел, что лицо Свон под пластиной мокро от слез и черно от сажи.
Она фыркнула.
— Черт возьми, вот это огонь! — сказала она, вытирая лицо. Когда лифт остановился и они вышли, она спросила у солнцеходов: — У кого-нибудь есть с собой дозиметр?
Один из них ответил, словно цитируя:
— Если хочешь это знать, ты не хочешь это знать.
Свон посмотрела на Варама. Такого мрачного лица он у нее никогда не видел.
— Полина? — окликнула она. — Найди в скафандре дозиметр. — Немного послушала, потом прижала руки к груди, глядя вниз, на одну ногу. — Черт, — негромко сказала она. — Я убита.
— Сколько ты получила? — тревожно спросил Варам. Он проверил по прибору на запястье: 3,762 зиверта[306]. Варам присвистнул. Придется пройти очень долгий курс ДНК-терапии — если они доберутся туда, где это возможно. Он повторил вопрос: — Сколько ты получила?
Она встала, не глядя на него.
— Не хочу об этом говорить.
— Большой был кусок солнца, — сказал он.
— Не в нем дело, — ответила она. — Вспышка. Не повезло.
Солнцеходы закивали, и Варам почувствовал, как по спине
пробежал холодок страха.
Они были в шлюзе. Двери лифта за ними закрылись, открылись двери с другой стороны, вызвав легкое дуновение воздуха. Они прошли в низкое, но очень длинное помещение с несколькими дверями и отходящими от них коридорами.
— Это убежище? — спросил Варам. — Нам придется провести здесь все время меркурианского дня? Это возможно?
— Это часть большой системы, — объяснила Свон. — Ее строили, чтобы облегчить прокладку рельсов. При каждой десятой платформе есть такое помещение, все их соединяет служебный коридор. Рабочий туннель.
Солнцеходы уже проверяли шкафчики в стене.
— Значит, мы можем выйти по этому туннелю под землей на ночную сторону? Получить помощь?
— Да. Но я не знаю, остался ли проход в той части, куда попал метеорит. Но, наверно, можно пойти посмотреть.
— В тоннеле есть отопление и воздух?
— Да. После того, как в таком убежище погибли несколько человек, все станции сделали пригодными для жизни. Хотя, подозреваю, придется впускать воздух в одну часть туннеля за другой. Как включать и выключать свет.
Один из солнцеходов поднял большой палец, и Свон, а за ней и Варам сняли шлемы.
— У кого-нибудь из вас есть радиосвязь? — спросил один из них. — Наша не работает, мы думаем, ее сожгло солнце. И местный телефон не работает. Мы не можем сообщить, что мы здесь.
— Полина, ты в порядке? — спросила Свон и замолчала.
— Как твой кваком? — немного погодя спросил Варам.
— Ничего ей не сделается, — угрюмо ответила Свон. — Моя голова, видите ли, послужила ей хорошей изоляцией.
— Боже!
Вслед за солнцеходами они прошли в конец помещения и по лестнице спустились в просторные комнаты.
В самой большой стояло несколько диванов и низких столиков и длинный разделочный стол, как в общей кухне. Свон представила Варама троим солнцеходам, людям неопределенного возраста и пола, и представилась сама. Они вежливо кивнули, но не назвались.
— Как рука? — спросила Свон раненого.
— Сломана, — просто ответил тот и чуть приподнял ее. — Перелом чистый — камень был маленький. Думаю, просто осколок после мощного удара.
Теперь Вараму показалось, что по крайней мере этот совсем молод.
— Мы ее перевяжем, — сказал другой, тоже молодой.
— Кто-нибудь из вас видел удар метеора? — спросила Свон.
Троица покачала головами. Все юнцы, подумал Варам. Из тех, кто обходит Меркурий перед самым рассветом, прокаливая себя солнечным излучением. Хотя и Свон явно такая же. Молода душой, стало быть.
— Что будем делать? — спросил Варам.
— Можно пройти служебным туннелем до следующей станции на ночной стороне, — ответил один из юнцов.
— Думаете, после удара по служебному туннелю можно пройти? — спросила Свон.
— О, — сказал один из юнцов. — Я об этом не подумал.
— Возможно, — сказал Сломанная Рука. Третий тем временем осматривал шкафчики на дальней стене. — Заранее не скажешь.
— Да уж, — сказала Свон. — Но, наверно, можно глянуть. Это всего девять километров.
Всего девять! Варам промолчал. Они стояли, глядя друг на друга.
— Черт! — сказала наконец Свон. — Пойдемте посмотрим. Не хочу просто сидеть здесь.
Варам сдержал вздох. У них как будто не очень много вариантов. Если получится пройти на запад, можно догнать ночь и добраться до космопорта, куда эвакуировались жители Терминатора.
Поэтому они отправились к двери на западной стороне комнаты и вышли через нее в проход, тускло освещенный цепочкой фонарей, составлявших часть потолка. Стены туннеля покрывал потрескавшийся пластик, местами выступал голый камень со следами пробуренных отверстий; слева отверстия тянулись вверх, справа вниз. Шагали быстро. Тот, что со сломанной рукой, шел быстрее всех, другой из солнцеходов держался сразу за ним. Все молчали. Прошел час.
— У Полины есть съемки удара? — спросил Варам у Свон, когда они отправились дальше. Туннель был достаточно широк для трех-четырех человек, и солнцеходы шли впереди.
— Я просмотрела, но там просто вспышка в одной стороне. Всего несколько миллисекунд света, потом вверху и снаружи взрыв, горячий и быстро спускающийся. Но почему горячий? Атмосферы, чтобы нагреться, здесь нет, так откуда жар? Похоже, пришел со стороны, ну не знаю, откуда-то еще. Из другой вселенной.
— Кажется, любое иное объяснение преждевременно, — не сдержался Варам.
— Тогда объясни ты, — фыркнула Свон, словно разговаривала со своим компьютером.
— Не могу, — спокойно ответил Варам.
Они пошли молча. По-видимому, в какой-то момент проходили под городом. Над ними под горячим световом ливнем горел Терминатор.
Затем туннель впереди как будто закончился. Все снова надели шлемы, словно так их легче было нести, и теперь светили фонарями в темноту впереди. Туннель от пола до потолка оказался завален камнями. Было холодно. Свон вдруг сказала:
— Лучше закрыть шлемы, — и опустила лицевую пластину. Варам последовал ее примеру.
Они стояли, глядя на завал.
— Ладно, — мрачно сказала Свон. — На запад идти нельзя. Придется идти на восток.
— Но сколько на это потребуется времени? — спросил Варам.
Она пожала плечами.
— Если просто сидеть здесь — до захода солнца восемьдесят восемь дней. Если идти — меньше.
— Пройти половину Меркурия?
— Меньше половины, ведь мы будем идти, а планета — вращаться. В этом-то и смысл. Я хочу сказать: а что еще нам остается? Я не намерена сидеть здесь три месяца!
Он видел, что она едва не плачет.
— А далеко это? — спросил он, думая о половине Титана. Живот у него свело.
— Примерно две тысячи километров. Но если идти на восток со скоростью, скажем, тридцать километров в день, сократим время до сорока дней. Наполовину. Мне кажется, можно попробовать. Идти все время не придется. То есть я хочу сказать, что будет не как у солнцеходов. Днем идем, едим, ночью спим, потом снова идем. Устанавливаем распорядок дня. Если идти по двенадцать из каждых двадцати четырех часов, будет нелегко, но сэкономим еще больше времени. Что скажешь, Полина?
— Можешь включить голос Полины? — попросил Варам.
— Сейчас не хочу. Она говорит, что ежедневные двенадцатичасовые переходы сократят время до сорока пяти дней. Мне это кажется приемлемым.
— Что ж, — ответил Варам. — Все-таки ходьбы многовато.
— Знаю, но что остается? Сидеть здесь вдвое дольше?
Хотя на самом деле не так уж долго. Перечитывать Пруста и О’Брайана или несколько раз послушать цикл «Кольцо нибелунга»; у него на запястье очень хорошо заполненная память. Но Свон смотрела на него так, что Варам понял: эти соображения ее не утешат.
— Я включу Полину, — сказала Свон, словно отдавая ему что-то в обмен на согласие.
— Solvitur ambulando, — сказала Полина. — По-латыни это значит «решается ходьбой». Диоген Синопский.
— Так доказывается реальность движения, — сказал Варан.
— Да.
Варам вздохнул.
— В этом я уже убедился.
Вернувшись на первую подземную станцию, они подвели итоги. Трое солнцеходов были согласны идти шесть или семь недель — это вполне напоминает их обычный образ жизни. Звали их Трон, Тор и Нар. По мнению Варама, полу они были неопределенного, но молоды и простодушны. Жили только для того, чтобы обходить Меркурий; казалось, они больше ничего не знают, а может, не часто общаются с незнакомыми людьми. То, что они говорили, казалось Вараму наивным или донельзя провинциальным. Конечно, все террарии кишели такой публикой, но Варам привык думать о жителях Меркурия как о людях образованных, сведущих в истории, искусстве, культуре. Теперь он узнал, что это вовсе не так. Еще ему прежде казалось, что солнцеходы — обязательно последователи каких-нибудь древних солнечных культов: египетского, персидского, инков. Но нет, они просто любили солнце.
Похоже, несколько ночей между станциями придется спать на полу служебного туннеля.
— Каждый третий день сможем пополнять припасы, — сказала Свон. — Это ставит перед нами хорошую цель.
— Наверное, мы сможем идти быстрее, — застенчиво сказал Трон.
Троном звали человека со сломанной рукой, поэтому Варам не стал говорить ему, что тридцать три километра в день для него вполне может быть достаточно или даже чересчур. Что он может стать помехой для всей группы — какая угнетающая мысль! Свон руководила заполнением рюкзаков, которые нашла в шкафчиках, где хранились запасы на чрезвычайный случай: шлемы к скафандрам, дополнительный воздух, бутылки с водой, продукты, надувные матрацы, небольшой котелок и печка. Стопка аэрогелевых одеял, не слишком теплых на вид, но Свон сказала, что в туннеле будет такая же температура, а здесь было вполне тепло.
Итак, поход по туннелю. Похоже, нечто вроде длительной спелеологической экспедиции. В рюкзаки положили еще небольшие наголовные фонари, хотя сейчас они не были нужны: примерно через каждые двадцать метров на потолке горел теплый желтый квадрат, очень хорошо освещая служебный туннель. Свон сказала, что они на глубине примерно пятнадцати метров. Туннель был пробит в коренной породе или реголите, и здесь еще сохранялось тепло после применения многочисленных буров; стены разноцветные, часто встречались срезанные поверхности метеоритов. На некоторых участках серебряные изгибы лежали поверх оловянных и черных. Пол с насечкой, идти удобно: подошвы хорошо цепляются и не скользят. Из-за кривизны поверхности Меркурия дальние огни над головой сливались в сплошную полоску света. Путники как будто видели кривизну планеты, и Варама это слегка ободряло. Мысль о том, что на протяжении месяца с лишним придется ежедневно проходить по тридцать три километра, его пугала. Следовало помнить, что они здесь на сорок пятом градусе южной широты; вдоль экватора пришлось бы идти дольше. Он вспомнил, что кое-где рельсы Терминатора отклоняются дальше на юг. Могло быть гораздо хуже.
Все происходило так, как и было намечено. Ходьба в течение часа по туннелю, который меняется очень мало, а все перемены обязательно повторяются. Остановка. Все садятся на землю — короткая передышка; потом снова час ходьбы. Через каждые три часа привал и еда. Этот промежуток казался невероятно длинным, чем-то вроде недели в обычном течении времени. Но они проделали это трижды, прежде чем сделать большой привал, поесть и проспать восемь или девять часов.
Час, час, час — час, час, час — час, час, час.
Варам очень остро ощущал, как растягивается время. Трудно сказать, почему его течение казалось таким неспешным; он полагал, что повторение одних и тех же действий в течение дня должно, напротив, ускорить прохождение часов — но нет. Вместо этого ощущение медленности, очень сильное ощущение медленности. В конце первого дня, садясь, усталый, со стертыми ногами, он мог вытянуться на матраце со словами:
— Минус один, осталось идти тридцать семь.
И испытать острый приступ отчаяния. Каждый час казался неделей! Как им удается это выдерживать?
Солнцеходы обычно шли чуть впереди, и к тому времени как Варам и Свон догоняли их, уже заваривали чай. Затем, задолго до того как Варам готов был идти дальше, молодые дикари с почти виноватым видом вставали и, помахав рукой, удалялись. Поэтому Варам почти все дни проводил со Свон.
Перспектива длительной ходьбы ей явно не нравилась, хотя это была именно ее идея. Она делала это только потому, что альтернатива в ее понимании была еще хуже. Нужно было терпеть, угрюмо молчать или разговаривать. Иногда она уходила вперед, в другие дни отставала.
Однажды она сказала:
— Сейчас меня стошнит.
Постепенно Вараму делалось ясно, что ситуация нравится ей еще меньше, чем ему представлялось. Она сказала, что от всего этого с души воротит, она страдает от клаустрофобии, не может больше безвылазно торчать в помещении, ей каждый день нужны солнечный свет, разнообразие в рутине и разнообразие сенсорных ощущений. Это
— Здесь ужасно! — часто восклицала она, произнося три этих слога как вульгарное ругательство. — Ужасно, ужасно, ужасно! Я этого не вынесу.
— Давай поговорим о чем-нибудь другом, — предлагал Варам.
— Как я могу? Это ужасно!
Бесконечные повторения этих утверждений скоро стали занимать только первый час их ежедневного двенадцатичасового дня ходьбы и отдыха. После такого первого часа Варам обычно решал, что стоит заметить: нужно говорить о чем-то другом, чтобы не повторяться бесконечно.
— Уже устал от меня? — заключила Свон после этого его высказывания.
— Вовсе нет. Все чрезвычайно занимательно. Даже интересно. Но этот мотив — о необходимости путешествия — все же ограничен. Отыгран. Я хочу чего-то другого.
— Тебе повезло — я намерена сменить тему.
— Поистине повезло.
Она вышагивала перед ним. Не было необходимости торопиться с пояснением: впереди целый день. Варам смотрел, как она идет перед ним: походка изящная, шаги длинные, при таком
— Бедная Полина, — говорила Свон, — на твоем месте мне было бы очень грустно! Мне так жаль тебя. Наверное, ужасно быть всего лишь набором алгоритмов!
— Это риторический прием, известный как анакенез, — ответила Полина, — говорящий ставит себя на место собеседника.
— Вовсе нет, — заверила Свон. — Я правда тебе сочувствую. Вечно действовать в соответствии с алгоритмами! Если помнить об этом, выходит, ты держишься очень хорошо.
— А этот риторический прием называется синхорез, — прокомментировала Полина, — говорящий делает уступку, прежде чем снова напасть.
— Может, ты и права. Принимая во внимание силу твоих аргументов, не знаю, почему я считаю тебя глупой. И все же…
— А это одновременно сарказм и апория в дурном смысле, о котором я уже упоминала: выражение сомнения, часто ложное, перед тем как возобновить наступление.
— А такая защита называется казуистикой: тебе нечего возразить, и ты погружаешься в облако слов. Может, ты права; может, просто существует глупое сознание и умное сознание. Это многое бы объяснило.
Полину невозможно было отвлечь.
— Готова подвергнуть наши речевые действия двойному анализу. Проверить, есть ли разница между твоими и моими словами.
— Правда? — сказала Свон. — Ты хочешь сказать, что можешь пройти тест Тьюринга?
— Это зависит от того, кто задает вопросы.
Свон презрительно рассмеялась, хотя на самом деле ей было не весело, Варам чувствовал. Но по крайней мере на это компьютер годился.
Каждые полчаса они менялись местами, просто чтобы обозначить время и изменить картину, какова бы она ни была. Разговаривали они не всегда. Это было бы невозможно, думал Варам. Во всяком случае они подолгу шли молча. Над ними как будто бы сами собой перемещались туннельные фонари, словно Варам и Свон шли по вершине огромного чертова колеса и нужно было только компенсировать его обратное вращение. На исходе часа у Варама начинали ныть ноги, и он с радостью садился. Аэрогелевые спальные мешки они использовали как подушки, чтобы сидеть. Еда из пакетов, найденных на станции, оказалась в основном безвкусной. Немного погодя им хотелось только пить, хотя был еще порошок, который при желании можно было подмешивать в воду.
В сумме периоды отдыха занимали полтора часа. Если задерживаться дольше, у Варама затекали ноги, а Свон начинала раздражаться. А солнцеходы уходили слишком далеко. Поэтому Варам тяжело поднимался и шел дальше.
— Как думаешь, на станциях могут быть трости для ходьбы?
— Сомневаюсь. Можно поискать на следующей. Вдруг что-нибудь удасться использовать в качестве трости.
Обычно после очередного периода молчания она резко говорила: «Ладно, расскажи что-нибудь! Расскажи о себе!»
— Расскажи, какие у тебя первые воспоминания?
— Не знаю, — ответил Варам, пытаясь вспомнить.
— Мое первое воспоминание, — сказала она, — относится ко времени, когда, по словам родителей, мне было три года. Мои родители были частью большой семьи, которая решила переселиться в другую часть города. Кажется, мы перебирались с севера на юг, чтобы иметь возможность смотреть на другую часть движущейся мимо местности. А может, мне просто так сказали. Вскоре пришло много машин, и обе меняющиеся жилищами семьи перемещались туда-сюда. Все наше с родителями имущество поместилось в одну потрепанную машину и две тележки. Когда все вынесли, мама завела меня в дом, и я испугалась. Думаю, потому и запомнила. Моя опустевшая комната показалась ужасно маленькой, оттого я и оробела: я решила, что мир съеживается. Мы обставляем комнаты, чтобы они казались больше. Потом мы вышли, и мне запомнилось другое, не только пустые комнаты: наши вещи в машине, и все стоят на обочине, под деревьями. А над деревьями — Рассветная Стена.
Она некоторое время шла молча, и Варам услышал урчание в животе: приближалось время очередного приема пищи.
— Теперь все это сгорело, — сказала она.
Но в ее голосе прозвучало неестественное спокойствие. Казалось, она уже не горюет, как прежде.
— Когда солнце так высоко, что город не закрывает тень Рассветной Стены, все заканчивается очень быстро, — добавила она.
— Я знаю, что рельсы на яркой стороне не расплавятся, — сказал Варам. — Что еще останется?
— Инфраструктура города уцелеет, — признала она. — Купол. Некоторые металлы, керамика, их смесь. Стекломасса. И обычная закаленная сталь, нержавеющая сталь. Аустенитная сталь. Увидим. Пожалуй, интересно, как это будет, когда снова наступит ночь. Все выгорит, кроме каркаса, я думаю. Растения погибают сразу, как попадают под свет солнца. Сейчас они уже мертвы, все растения и животные, даже бактерии и прочее. Придется все восстанавливать.
— Возможно, — сказал он.
— О чем ты?
— Ну, мне хочется узнать, что же случилось с рельсами, и убедиться, что такое не повторится. Иначе придется создавать что-то другое. Снять город с рельсов и катить на колесах, например.
— Для этого потребуется двигатель, — заметила Свон. — Ведь город передвигался благодаря расширению рельсов.
— Что ж, интересно, что получится. — Варам мешкал. — Бессмысленно просто восстанавливать город, чтобы все повторилось.
— Если то, что случилось, было очень маловероятно, повторение будет несколько другим.
— Мне казалось, все возможные меры предосторожности были приняты.
— Мне тоже. Ты хочешь сказать, это нападение?
— Ну… я об этом думал. Вспомни, что случилось с нами на Ио.
— Да кому понадобилось нападать на Терминатор? — спросила Свон. — Напасть и промахнуться на несколько километров, уничтожив город, но оставив людям жизнь?
— Не знаю, — тяжело сказал Варам. — Ходили слухи о конфликте между Землей и Марсом, который даже мог привести к войне.
— Да, — сказала она, — но ведь говорят, что это невозможно, все очень уязвимы. Всегда неизбежно взаимное уничтожение.
— Я часто размышлял об этом, — признался Варам. — Что если первый удар будет похож на случайность, причем столь несомненную, что никто не поймет, кто его нанес? А между тем жертвы уже испарились. Такой сценарий, пожалуй, заставит поверить, что взаимное уничтожение не обязательно.
— Но кто может организовать такое? — спросила Свон.
— Подобное может проделать любое земное государство. Они там в большей безопасности, чем мы. А Марс, как известно, не имеет единого центра: одним ударом его не накроешь. Нет, я не верю, что кто-то вообразил себя неуязвимым. Или так рассердился, чтобы не думать о последствиях.
— Но что это может быть? — спросила Свон. — И в чем причина такого гнева?
— Не знаю… скажем, еда, вода, земля… власть… престиж… идеология… различные преимущества. Безумие. Таковы обычные мотивы. Верно?
— Невероятно!
Свон пришла в ужас от перечисленного, как будто на Меркурии это не обсуждали; впрочем, на самом деле это Макиавелли или Аристотель. Полина может подсказать.
— Когда выберемся, мне будет очень интересно узнать, что говорят.
— Осталось всего тридцать дней, — мрачно сказала Свон.
— Шаг за шагом, — смело сказал он.
— Ох, я тебя умоляю! Тебя послушать, это пустяки — а ведь это целая вечность.
— Вовсе нет. Но я больше не буду.
Немного погодя он сказал:
— Интересно, как наступает момент, когда начинаешь ощущать голод? Сначала ничего, а потом сразу хочешь есть.
— Это неинтересно.
— У меня стерты ноги.
— И это неинтересно.
— Каждый шаг вызывает боль. Наверное, пяточная шпора.
— Хочешь отдохнуть?
— Нет. Особой боли нет. И ноги согреваются. А потом устают.
— Ненавижу.
— И все же мы идем.
Минул час ходьбы. Привал. Еще час. Еще привал. Туннель оставался прежним. Станции (в каждую третью ночь) тоже, но не совсем. Они обыскивали такие места в поисках чего-нибудь необычного, иного. Наверху, над лифтом, поверхность Меркурия согревали прямые лучи солнца, температура доходила до 700 градусов Кельвина; воздуха не было, а потому не было и температуры воздуха. Сейчас они находились более или менее под кратером Толстого; Полина вела математические расчеты их маршрута, ее радио тоже не работало. Не работали и телефоны на станциях. Свон считала, что эти телефоны обслуживают только лифты — или же вся система вышла из строя при ударе, но поскольку населения в Терминаторе больше нет, а разрушенная часть туннеля открыта солнцу, никто систему не чинит.
Час за часом они шли. Легко было потерять счет дням, тем более что Полина такой счет не вела. Псевдоитеративность была в меньшей степени псевдо, чем всегда. Подлинная итеративность, повторяемость.
Свон шла перед Варамом, плечи ее поникли, как у мима, изображающего отчаяние. Минуты тянулись, и каждая казалась десятью; это было экспоненциальное расширение времени, признак промедления. Но это означало, что и жить они будут в десять раз дольше. Варам искал, что бы такое сказать, чтобы не раздражать ее. Она что-то говорила Полине.
— В детстве я свистел, — сказал он и попробовал свистнуть. Губы казались гораздо толще, чем в молодости. Ах да, язык выше к нёбу. Хорошо. — Буду насвистывать симфонии, которые мне нравятся.
— Свисти, — сказала Свон. — Я тоже умею.
— Правда?
— Да, я же говорила. Но сначала ты. Можешь Бетховена, которого мы слышали на концерте?
— Да. Но всего несколько тем.
— Давай.
В молодости Варама был период, когда он каждое утро начинал с «Героической», потрясающей Третьей симфонии, знаменовавшей новую эру в музыке и вообще в человеческой душе; Бетховен написал ее, когда узнал, что глохнет. Варам просвистел две ноты, с которых начиналась первая часть, а потом главную тему — в темпе, соответствующем ходьбе. Почему-то это оказалось совсем нетрудно. Насвистывая, он всякий момент сомневался, что помнит пассаж до конца, но неуклонно следовали новые ноты, и исполнение продолжалось — вполне удовлетворительное. Где-то в нем все это хранилось. Длинные, сложные темы этой последовательности гладко переходили одна в другую, подчиняясь безупречной логике мышления Бетховена. Последовательность слагали одна волнующая тема за другой. Большинство пассажей требовали контрапунктов и полифонии, и он переходил от одной оркестровой части к другой, руководствуясь тем, что казалось ему лейтмотивом. Но надо сказать, что даже при считанных неумело насвистываемых темах в туннеле было ощутимо величие музыки Бетховена. Трое солнцеходов вернулись, словно чтобы послушать. Закончив первую часть, Варам обнаружил, что остальные части приходят к нему так же легко, и в целом на исполнение всей симфонии у него ушло почти те же сорок минут, что у оркестра. Большие вариации финала были такими трогательными, что Вараму едва хватало дыхания для их исполнения.
— Замечательно, — сказала Свон, когда он умолк. — Очень хорошо. Какие мелодии! Боже. Давай еще. Можешь?
Варам рассмеялся. Потом задумался.
— Ну, думаю, могу Четвертую, Пятую, Шестую, Седьмую и Девятую. И еще, пожалуй, кое-что из квартетов и сонат. Но, боюсь, почти в каждой где-нибудь собьюсь. Разве только последние квартеты… Вся жизнь у меня прошла под них. Надо попробовать, посмотрим, что получится.
— Как ты можешь столько помнить?
— Я их очень много слушал.
— Это безумие. Но все равно, попробуй Четвертую. Можешь по порядку.
— Позже, пожалуйста. Нужно отдохнуть. Губы отваливаются. Чувствую, они стали вдвое толще. Сейчас они как две старые прокладки.
Свон рассмеялась и отстала от него. Однако час спустя вернулась к теме, и ее слова звучали так, будто она очень расстроится, если он не согласится.
— Ну ладно, но ты меня поддержи, — сказал он.
— Я не знаю мелодии. Не помню, что эти люди играли на концерте.
— Неважно, — сказал Варам. — Просто насвистывай. Ты сказала, что умеешь.
— Да, но вот так.
И она немного посвистела: великолепная мелодия, точно как у какой-нибудь певчей птицы.
— Ого, точь-в-точь птица, — сказал он. — Скользящие глиссандо, и… ну, не знаю, что это, но очень похоже на птицу.
— Верно. Во мне есть немного полипов жаворонка.
— Ты хочешь сказать… в мозгу? Птичий мозг поместили в твой?
— Да. Alauda arvensis[307]. А также немного Sylvia borin[308], садовой певчей птицы. Но ты ведь знаешь, что птичий мозг организован совсем не так, как мозг млекопитающих?
— Нет, не знаю.
— Мне казалось, это все знают. Архитектура квантового компьютера частично основана на птичьем мозге, и эта проблема много обсуждалась.
— Я не знал.
— В общем, мышление млекопитающих совершается в слоях клеток по всей коре головного мозга, а птичье мышление — в группах клеток, распределенных, как гроздья винограда.
— Не знал.
— Поэтому можно взять твою стволовую клетку, ввести в нее узел ДНК, отвечающий за песни жаворонка, ввести эту клетку через нос в мозг, и в лимбической системе возникнет группа клеток. Когда начинаешь свистеть, эта группа клеток вливается в твою существующую музыкальную сеть. Все это очень старые участки. Они вообще похожи на участки птичьего мозга. Новые группы клеток поддерживают их, и ты свистишь.
— Ты это сделала?
— Да.
— И каково это?
Вместо ответа она засвистела. В туннеле одно текучее глиссандо сменялось другим; теперь под землей с ними были певчие птицы.
— Поразительно, — сказал Варам. — Не знал, что ты так можешь. Это ты должна насвистывать, а не я.
— Не возражаешь?
— Напротив.
И вот она принялась насвистывать на ходу и свистела иногда весь час между перерывами на отдых. В ее свисте было множество фаз и фраз, и Вараму казалось, что поет множество птиц, а не только две разновидности. Но он не знал наверняка, и ему пришло в голову, что Свон может быть так же вокально ограничена, как эти две птицы, и он слышит просто варианты пения одних и тех же настоящих певчих птиц. Великолепная музыка! Временами чуть-чуть похоже на Дебюсси и, конечно, на нарочитые подражания Мессиана птицам, но свист Свон был с большими вариациями, с большим числом повторов, с бесконечными взаимозаменами фигур; часто возникали одинаковые настойчивые упрямые трели, которые буквально терзали слух и иногда злили.
Когда она смолкла, он смог припомнить некоторые ее трели. Конечно, поют киты, но первыми музыкантами были птицы. Если только у динозавров не было своей музыки. Он припоминил про большую полость в черепе гадрозавра — ее наличие могли объяснить только одним: это средство издавать звуки. Интересно было бы представить себе их. Он даже немного погудел, пробуя, как резонирует звук в его широкой груди.
— Так кто свистел, птица или ты? — спросил он, когда Свон сделала паузу.
— Мы одно, — ответила она.
Немного погодя она сказала:
— Любимый скворец Моцарта однажды переделал написанную им музыкальную фразу. Когда композитор сыграл фрагмент на пианино, птица спела его, но заменила все высокие звуки на низкие. Моцарт записал это происшествие на полях партитуры. «Прекрасно!» — написал он. Когда птица умерла, он пел на ее похоронах и прочел стихотворение. А следующая композиция, которую издатель назвал «Музыкальная шутка», поразительно напоминала пение скворца.
— Отлично, — сказал Варам. — Птицы всегда кажутся мне разумными.
— Но не голуби, — сказала она. И мрачно добавила: — Можно иметь либо высокий специфический интеллект, либо высокий общий интеллект, но то и другое сразу невозможно.
Варам не знал, что на это ответить: Свон неожиданно помрачнела.
— Что ж, — сказал он, — мы редко свистим вместе.
— А должны оба?
— Что?
— Неважно. Ладно.
И вот он вернулся к «Героической», а она подсвистывала — в птичьем контрапункте или подхватывая мелодии. Ее темы вливались в его темы как внутренние каденции или джазовые импровизации, а в редкие героические моменты музыки Бетховена ее партия становилась яростным вмешательством, словно дерзость Бетховена доводила птицу в ней до безумия.
Они высвистывали очень трогательные дуэты. Это помогало скоротать время, как никогда прежде. Нужно много времени, подумал Варам, чтобы открыть такое наслаждение. Он мог использовать всего знакомого Бетховена, потом четыре симфонии Брамса, очень благородные и искренние, а также три последние симфонии Чайковского. Все великие произведения из музыкальной подборки его романтической юности. Свон между тем готова была подхватить что угодно, и ее вариации добавляли в его мелодии дикое барокко или авангардные нотки, и это изумляло обоих. Ее пронзительный свист, должно быть, далеко разносился по туннелю, и солнцеходы в какой-то момент замедлили шаг и теперь шли прямо перед ними, подпрыгивая в такт музыке, иногда даже подсвистывая, неожиданно, но с энтузиазмом. Особенно удался с ними финал Седьмой симфонии Бетховена — ведь это марш; и впоследствии, поднимаясь, чтобы идти дальше, солнцеходы часто просили изобразить звук рога, с которого начинается Четвертая симфония Чайковского, а потом — всю первую часть, полную такого чувства, словно рядом шагает судьба, мрачная и величественная.
В финале одного общего исполнения Девятой симфонии Бетховена все удивленно покачали головами, а Нар повернулся к ним и сказал:
— Господа, вы отлично свистите! Какие мелодии!
— Ну, — ответил Варам, — мелодии Бетховена.
— О! Я думал, вы насвистываете просто так.
— Мы думали, вы их сочиняете, — добавил Трон. — На нас они произвели большое впечатление.
Позже, когда молодые люди снова ушли вперед, Варам спросил:
— Все солнцеходы под солнцем такие?
— Нет, — раздраженно ответила Свон. — Я тебе говорила: я сама солнцеход.
Он не хотел ее злить.
— Скажи, у тебя есть еще интересные добавки к мозгу?
— Есть, — отвечала она по-прежнему недовольно. — В детстве мне в мозолистое тело подсадили ИИ, чтобы справиться с судорогами. Потом — часть мозга одного моего любовника; нам захотелось объединить свои сексуальные реакции и посмотреть, что это даст. Как оказалось, ничего, но, я полагаю, он еще там. Есть и другое, но я не хочу говорить об этом.
— О боже! Это не мешает?
— Нисколько. — Она все больше мрачнела. — А в тебе что, ничего нет?
— Ну, вероятно, как у всех, какие-то мелочи, — примирительно ответил Варам, хотя на самом деле ему редко приходилось слышать о таком количестве добавок. — Я принимал вазопрессин и окситоцин — по назначению.
— Они оба — производные от вазотоцина, — авторитетно сказала она. — Из трех аминокислот отличается только одна. Поэтому я принимаю вазотоцин. Очень древний. Он контролирует сексуальную жизнь лягушек.
— И мою.
— Нет, это именно то, что тебе нужно.
— Не знаю. Я прекрасно себя чувствую с вазопрессином и окситоцином.
— Окситоцин — это социальная память, — сказала она. — Без него человек не замечает других людей. Мне нужно его больше. И вазопрессина, вероятно, тоже.
— Гормон моногамии, — сказал Варам.
— Моногамии у самцов. Но всего три процента млекопитающих моногамны. Даже у птиц больше.
— Например, лебеди, — подсказал Варам.
— Да. А меня зовут Свон-Лебедь. Но я не моногамна.
— Нет?
— Нет. Зато я пристрастилась к эндорфинам[309].
Он нахмурился, но решил, что она шутит, и попытался продолжить:
— Это же примерно как завести собаку или кого-то еще?
— Мне нравятся собаки. Собаки — это волки.
— Но волки не моногамны.
— Нет, зато эндорфины моногамны.
Он вздохнул, чувствуя, что перестал понимать Свон и ее речи.
— Прикосновение любимого вызывает усиление выработки эндорфинов, — сказал он и на этом оставил тему. Невозможно вечно высвистывать «Лунную сонату».
Ночью, когда они спали в туннеле на своих маленьких аэрогелевых матрацах под тонкими одеялами, он проснулся и обнаружил, что Свон передвинулась и теперь спит, прижавшись спиной к его спине. Прилив окситоцина на какое-то время облегчил боль в ногах: так это можно было истолковать. Разумеется, стремление спать рядом с кем-то, удовольствие от неодинокого сна не вполне синонимичны сексу. Это успокаивало. В другом конце помещения три дикаря спали, свернувшись, как котята. В туннеле было тепло, иногда слишком тепло, но на полу делалось холодно. Варам слышал, как Свон очень тихо мурлычет. Кошачьи гены — да, он слышал о таком: говорят, очень приятное ощущение, сродни негромкому пению. Мне хорошо, мурр, мурр, мне лучше: позитивная обратная связь добавляет удовольствия, образуется петля, в такт дыханию; во всяком случае, судя по мурлыканью Свон. Другой тип музыки. Хотя Варам очень хорошо знал, что иногда больные кошки мурлычут от временного облегчения или даже в надежде почувствовать себя лучше — пытаясь начать петлю обратной связи. У него был кот, который перед самой смертью так делал. Пятидесятичетырехлетний кот способен произвести сильное впечатление. Утрата этого древнего евнуха была одной из первых утрат Варама, и он вспоминал особенно жалобное его мурлыканье перед самым концом — звук слишком интимного переживания, чтобы можно было его назвать. Его добрый друг умер мурлыча. И теперь, слыша мурлыканье Свон, Варам почувствовал легкую тревогу.
После сна — дальше по туннелю, еще не полностью проснувшись. Утренний час. Высвистывание медленной части «Героической» — похоронного марша Бетховена, казалось Вараму: написано так, словно внутри его кто-то умирал.
— Мы живем час, и он всегда один и тот же, — процитировал Варам.
Потом адажио первого из поздних квартетов, опус 127, вариации на тему, очень богатые, такие же величественные, как похоронный марш, но более обнадеживающие, полные любви к красоте. И дальше третья часть, до того сильная и жизнерадостная, что могла бы быть четвертой.
Свон угрюмо взглянула на него.
— Будь ты проклят. Тебе это нравится.
Хриплый смех вызвал приятное ощущение в груди.
— Опасность для него как вино, — проворчал Варам.
— А это что?
— «Оксфордский словарь английского языка». Там вычитал.
— Любишь цитаты.
— «Мы прошли большой путь и нам еще долго идти. И мы где-то посреди».
— Послушай, что это? Предсказание будущего из печенья?
— Кажется, Райнхольд Месснер[310].
Надо было признаться, что ему это действительно нравится. Еще всего двадцать пять дней — более или менее; не так уж много. Терпимо. Самая итеративная псевдоитеративность в его жизни; она интересна тем, что это крайний случай, которого он, вероятно, искал. Reductio ad absurdum[311]. Этот туннель дает не только сенсорную депривацию, но и сенсорную перегрузку, хотя лишь в нескольких отношениях: стены туннеля, бесконечные огни на потолке впереди и позади — вот все, что они могут видеть.
Но Свон это не нравилось. Этот день казался хуже предыдущих. Она даже пошла медленнее, чего никогда еще не бывало; Вараму пришлось остановиться и ждать ее, чтобы не уйти далеко вперед.
— Ты в порядке? — спросил он, когда Свон догнала его.
— Нет. Чувствую себя дерьмово. Думаю, начинается. Ты что-нибудь чувствуешь?
У Варама ныли ноги и колени. Но лодыжки были в порядке. И спина не болела, когда он начинал идти.
— Тело болит, — признался он.
— Меня беспокоит эта последняя солнечная вспышка. Когда видишь такую, более быстрое излучение уже настигло тебя. Боюсь, мы поджарились. Я себя ужасно чувствую.
— Мне немного больно, и все. Но ведь ты прикрыла меня у лифта.
— Вероятно, мы получили разные дозы. Надеюсь. Спросим дикарей, как они.
Спросили на следующем привале; судя по выражению их лиц, солнцеходы ждали так долго, что начали тревожиться.
— Как дела? — спросил Трон.
— Мне плохо, — ответила Свон. — Как вы трое?
Они переглянулись.
— Все в порядке, — сказал Трон.
— Ни тошноты, ни поноса? Голова не болит, мышцы не ноют? Волосы не выпадают?
Солнцеходы снова переглянулись, пожали плечами. Они тогда успели спуститься в лифте.
— Я не очень хочу есть, — сказал Нар, — но и пища здесь не слишком хорошая.
— У меня рука еще болит, — добавил Трон.
Свон, негодуюя, посмотрела на них. Солнцеходы молодые и сильные, они делают то же, что всегда, только под землей и против движения солнца. Она посмотрела на Варама.
— А как ты?
— Устал, — ответил Варам. — Не могу идти быстрей, чем сейчас, или дольше без перерывов.
Свон кивнула.
— Я тоже. Я, наверно, пойду еще медленнее. Поэтому, может, вам втроем пойти вперед? А когда дойдете до заката или встретите людей, расскажете им о нас.
Солнцеходы кивнули.
— Как узнать, когда мы будем на месте? — спросил Трон.
— Через две недели на очередной станции можете подняться на лифте и выглянуть.
— Хорошо. — Трон посмотрел на Тора и Нара, те кивнули. — Мы пришлем помощь.
— Отлично. Не слишком спешите, старайтесь не пораниться.
После этого Варам и Свон шли одни. Час ходьбы, полчаса отдыха, снова и снова — девять раз; потом долгая еда и сон. Час — это много; девять часов их переходов с отдыхом казались двумя неделями. Время от времени путники свистели, но Свон плохо себя чувствовала, а Варам не хотел свистеть один — только если она просила. Иногда Свон останавливалась и уходила в туннель облегчиться.
— У меня понос, — сказала она однажды. — Нужно очистить скафандр.
Потом она говорила только:
— Подожди немного.
Минут через пять или десять она появлялась, и они шли дальше. По ней стало заметно обезвоживание. Свон сделалась очень раздражительной и часто разговаривала с Полиной, а иногда и с Варамом злобно. Сварливая, вздорная, неприятная. Варам, раздраженный ее несправедливостью, тем, как бессмысленно она создает конфликты, шел молча, негромко насвистывая мрачные музыкальные фрагменты. В такие минуты он вспоминал урок, усвоенный еще в яслях: если окружающие угрюмы, перетерпи их трудные минуты, иначе вообще ничего не получится. В его ясли входило шестеро, и один из них был постоянно мрачен до депрессивности — в конечном счете, как считал Варам, именно это привело к распаду группы; сам он был из тех, кто меньше способен видеть личность во всем ее диапазоне. У шести человек складываются тридцать парных взаимосвязей; чтобы ясли выдержали, плохими из этих тридцати должны быть всего одна или две пары связей. Их ясли даже близко к этому не подходили, но позже Варам понял, что именно этого самого мрачного, каким сам он сделался в депрессивной половине своего цикла, остальным и не хватало больше всего. Урок следовало помнить и руководствоваться им.
Однажды прошло десять минут с того момента, как Свон ушла в боковой коридор и пропала; Вараму почудился стон.
Поэтому он вернулся и увидел, что она в полуобмороке лежит на полу, скафандр спущен, процесс испражнения прерван. И действительно стонет.
— О нет! — сказал Варам, склоняясь к ней. На Свон была рубашка с длинными рукавами, но обращенный к земле бок посинел от холода. — Свон, ты меня слышишь? Тебе больно?
Он приподнял ее голову: ее взгляд плыл.
— Проклятье, — сказал Варам. Ему не хотелось снимать с нее скафандр из-за грязи между ног. — Сейчас, — сказал он, — я тебя почищу.
Ему доводилось менять пеленки младенцам и подгузники детям постарше, и он знал, как это делается. В кармане скафандра лежала туалетная бумага; недавно ему самому пришлось несколько раз в спешке ее использовать, и это тревожило его больше, чем он сознавал. В скафандре нашлись и вода, и даже упаковки влажных салфеток. Он достал все это, раздвинул ноги Свон и вытер ее дочиста. Даже отводя взгляд, он не мог не видеть в путанице лобковых волос там, где обычно находится клитор, маленький член и яички. Гинандроморф; его это не удивило. Он закончил обтирать Свон, стараясь действовать тщательно, но быстро, потом положил ее руки себе на плечи, поднял — она оказалась тяжелее, чем он думал, — подтянул ее скафандр до талии и посадил ее на землю. Потом всунул ее руки в рукава. К счастью, ИИ скафандра ему помогал. Варам посмотрел на ее лежащий на земле рюкзак: его надо было забрать с собой. Он пристроил его себе на плечи, затем взял Свон на руки и понес. Голова ее запрокинулась; ему это не понравилось, и он остановился.
— Свон, ты меня слышишь?
Она застонала и моргнула. Он продел руку ей под шею и снова поднял.
— Что? — спросила она.
— Ты потеряла сознание, — сказал он. — Когда у тебя был понос.
— О! — сказала Свон. Подняла голову и обняла его за шею. Он снова пошел. Теперь, когда она ему помогала, она казалась не такой уж тяжелой.
— Я чувствовала приближение вазовагинального приступа, — сказала она. — Что, начались месячные?
— Нет, не думаю.
— А похоже. Живот крутит. Но не думаю, что у меня в организме осталось достаточно жира для этого.
— Может, и нет.
Она вдруг дернулась в его руках, отстранилась и посмотрела в лицо.
— О боже! Послушай, некоторые опасаются прикасаться ко мне. Должна предупредить. Видишь ли, есть люди, которые глотают чужаков с Энцелада.
— Глотают?
— Да. Вводят себе штамм бактерий с Энцелада. Едят их; теоретически это очень полезно. Я их проглотила. Очень давно. Ну и вот, некоторым это не нравится. Не любят даже вступать в контакт с теми, кто это сделал.
Варам с трудом сглотнул, подавляя приступ рвоты. Сам ли действует этот чуждый микроб, или только мысль о нем? Не узнаешь. Что сделано, то сделано; тут он ничего изменить не может.
— Насколько я помню, — сказал он, — жизнь с Энцелада не считается заразной.
— Верно. Но она передается с телесными жидкостями. То есть я хочу сказать, что она вводится в кровь. Хотя я свой штамм выпила. Может, он попал только в желудок. Но люди опасаются. Так что…
— Ничего мне не сделается, — сказал Варам.
Какое-то время он нес ее, зная, что она разглядывает его лицо. Судя по тому, что он видел в зеркале, когда брился, смотреть там было особенно не на что.
Не собираясь заводить об этом беседу, он вдруг сказал:
— Ты проделывала с собой очень странные вещи.
Свон поморщилась и отвернулась.
— Осуждение чужой нравственности — всегда грубость, тебе не кажется?
— Да, кажется. Конечно. Хотя я замечаю, что мы постоянно это делаем. Но я говорю только о необычности. Вовсе не осуждая.
— О, конечно. Необычность — это замечательно.
— Разве нет? Мы все необычны.
Свон повернула голову и снова посмотрела на него.
— Я необычна и знаю это. Во многом. У тебя, думаю, другие взгляды.
И она посмотрела на нижнюю часть тела.
— Да, — согласился Варам. — Хотя необычной тебя делает не это.
Свон негромко рассмеялась.
— У тебя есть дети? — спросил он.
— Есть. Наверно, и это кажется тебе необычным.
— Да, — серьезно ответил он. — Хотя я сам андрогин и тоже однажды родил ребенка. Понимаешь, мне это кажется очень необычным, как ни крути.
Она закинула голову и снова посмотрела на него, явно удивленная.
— Не знала.
— К действиям в настоящем это не имеет никакого отношения, — сказал Варам. — Часть прошлого, понимаешь? И вообще мне кажется, что большинство жителей космоса в определенном возрасте должны испробовать почти все возможное, тебе не кажется?
— Наверно. Сколько тебе лет?
— Сто одиннадцать, спасибо. А тебе?
— Сто тридцать пять.
— Отлично!
Она отклонилась, занося кулак в насмешливой угрозе. Варам мстительно спросил:
— Идти можешь?
— Не знаю. Давай попробуем.
Он опустил ноги Свон на землю и поставил ее прямо. Она прислонилась к нему. Захромала, держа его за руку, потом выпрямилась, отпустила руку и медленно пошла сама.
— Знаешь, идти необязательно, — сказал он. — Доберемся до следующей станции и там подождем.
— Посмотрим, каково мне будет. Решим, когда придем туда.
— Думаешь, ты больна из-за солнца? — спросил Варам. — О себе могу сказать: от тяготения Меркурия у меня ноют суставы.
Свон пожала плечами.
— Мы получили большую дозу. Полина говорит, у меня десять зивертов.
— Ого! — «Смертельная доза — около 30», — подумал он. — От такой дозы счетчик у меня на запястье вышел бы из строя. Он показал три зиверта. Но ты закрыла меня, когда мы ждали лифта.
— Нам обоим незачем было получать полную дозу.
— Наверно. Но мы могли бы поменяться.
— Ты не знал о вспышке. Какова ожидаемая продолжительность твоей жизни?
— Около двухсот лет, — сказал Варам.
Чтобы столько времени прожить в космосе, необходимо полагаться на восстановление компонентов ДНК и другие средства продления жизни.
— Неплохо, — сказала Свон. — У меня пять сотен. — Она вздохнула. — Может, в этом дело. А может, излучение просто убило бактерии у меня во внутренностях. Думаю, именно это и произошло. Надеюсь. Хотя у меня начали выпадать волосы.
— Суставы у меня болят, наверно, просто от ходьбы, — сказал Варам.
— Может быть. Какую ты делаешь зарядку?
— Хожу.
— Это слишком серьезное испытание для твоей дыхательной системы.
— Начинаю пыхтеть при ходьбе. И еще разговариваю.
Попытка отвлечь.
— Опять цитата?
— Кажется, я придумал это сам. Одна из моих ежедневных мантр, рутина.
—
— Люблю рутину.
— Неудивительно, что тебе здесь нравится.
— Да, рутины здесь определенно хватает.
Они долго молча шли по туннелю. Добравшись до следующей станции, объявили дневной привал и позволили себе несколько лишних часов отдыха и полный ночной сон. Однажды Свон ушла в глубину туннеля, что-то сделала там и вернулась; спала она как будто хорошо, без мурлыканья. На следующее утро захотела идти дальше, заявив, что пойдет медленно и будет осторожна. Так они и двигались.
Огни вначале показывались далеко впереди на полу, потом постепенно поднимались и уходили назад; в итоге складывалось впечатление постоянного движения под уклон. Варам пытался следить за одним определенным фонарем, но не был уверен, что не спутал его с другими. Или это всегда один и тот же фонарь: вид до горизонта, многократное умножение — он не мог разобраться.
— Полина может рассчитать видимое расстояние до горизонта? — спросил он однажды.
— Я сама знаю, — коротко сказала Свон. — Три километра.
— Понятно.
Неожиданно ему показалось, что это не совершенно неважно.
— Посвистим? — спросил он после получасового молчания.
— Нет, — сказала она. — Хватит с меня свиста. Расскажи что-нибудь. Расскажи о себе; я хочу знать о тебе больше.
— Конечно, легко. — И вдруг понял, что не знает, с чего начать. — Что ж, я родился сто одиннадцать лет назад на Титане. Моей матерью стал мужчина с вульвой, родом с Каллисто, обитатель системы Юпитера в третьем поколении. Отец — андрогин с Марса, отправленный в изгнание в ходе некоего политического конфликта. Вырос я в основном на Титане, но тогда там были очень скромные условия: станция и несколько небольших куполов. Так что когда я пошел в школу, то жил сначала на Гершеле, потом на Фебе, спутнике с полярной орбитой, а в последнее время — на Япете. Почти все жители системы Сатурна постоянно перемещаются, чтобы увидеть все, особенно те, кто на гражданской службе.
— Много таких?
— При базовом обучении все — и, как у нас говорят, какое-то время отдают Сатурну; к тому же можно по жребию получить пост в правительстве. Некоторым это нравится, и они продолжают в том же духе. Так и я. Один обязательный период моей службы пришелся на Гиперион; срок был небольшой, но мне понравилось: очень необычное место.
— Опять это слово.
— Ну, жизнь вообще необычна; так мне, во всяком случае, кажется. — Он запел: — Люди необычны, когда ты сам необычен. — И тут же оборвал пение. — Гиперион действительно необычен. Очевидно, он — результат столкновения двух спутников средней величины. Получилось что-то вроде медовых сот, причем границы провалов белые, а сами провалы до половины заполнены черным порошком. Так что, когда идешь по этим границам или летишь над ними, они очень похожи на произведение искусства.
— Большое старое голдсуорти, — сказала она.
— Что-то в этом роде. И наше вмешательство там сразу сказывается. Даже обсуждался вопрос, стоит ли открывать там станцию, а если открывать, то как ею управлять. Я участвовал в этом, и мне казалось, что я хранитель или кто-то в этом роде.
— Интересно.
— Да, мне тоже так кажется. Я вернулся на Япет — кстати, тоже отличное место для жизни, притягательное и дает возможность лучше разглядеть систему в целом. Здесь я изучал управление процессами терраформирования и обретал мастерство дипломата на живых примерах…
— Честный человек, посланный своей страной лгать.
— Надеюсь, это описание дипломата не точно. Неприменимое ко мне и, надеюсь, к тебе.
— Не думаю, что мы можем выбирать значение слов.
— Да? А мне казалось, мы выбираем.
— Только в очень узких пределах, — сказала Свон. — Но продолжай.
— Ну, после этого я вернулся на Титан и работал над терраформированием. В те годы у меня появились дети.
— С родителями?
— Да, в моих яслях шесть родителей и восемь детей. Почти всегда это удовольствие. Я стараюсь не волноваться за них. Я люблю детей, помню часть их жизни, которую сами они не помнят. Думаю, мне это интересней, чем им. И все. Память обманчива. Помнишь времена, которые тебе нравятся, и хочешь чего-нибудь такого же. А получать можешь только новое. Так что я стараюсь хотеть того, что получаю. Не очень понятно, как это делать. Начинаешь второе столетие жизни, и это трудно, по-моему.
— Трудно всегда, — сказала она.
— Верно. Мир для меня загадка. Я хочу сказать, я слышу, что говорят люди о Вселенной, но не знаю, как это использовать. Мне это кажется бессмысленным. Поэтому я согласен с теми, кто говорит, что нам самим нужно создавать смысл.
Эту концепцию я нахожу полезной. Иногда ты что-то делаешь в настоящем, помнишь, что делал в прошлом, и думаешь делать то же самое в будущем — чтобы создать что-нибудь. Произведение искусства, которое само по себе не обязательно будет искусством, но чем-то, достойным, чтобы его создал человек.
— Это экзистенциализм, верно?
— Да, думаю, он самый. Не вижу, как можно этого избежать.
— Гм. — Она задумалась. Свет отражался на белых прядях в ее черных волосах. — Расскажи о твоих яслях. Каково оно?
— На Титане это люди примерно одних лет, учившиеся вместе и работающие вместе. Небольшие группы создаются для воспитания детей. Обычно в группу входит шесть человек. Существуют разные способы их построения. Все зависит от совместимости. Кажется, парных связей недостаточно, чтобы выдержать долго; пары терпят неудачу чаще, чем в половине случаев, а детям двух родителей мало. Поэтому обычно численность больше. Почти всегда это договоренность о совместном воспитании детей, а не об отношениях на всю жизнь. Отсюда название «ясли». С годами накапливаются обиды. Но, если повезет, некоторое время все просто замечательно, а когда приходит срок, надо принимать новых и новых. Я стараюсь поддерживать с ними контакт: мы до сих пор составляем ясли. Но дети выросли, и теперь мы видимся очень редко.
— Понятно.
Долгое время они шли молча; Варам был доволен общением, да и боль притихла.
И вдруг Свон резко сказала:
— Больше не могу! Тут ничего не меняется. Мы словно в тюрьме или в
— Эта наша жизнь под поверхностью Меркурия, — сказал Варам чуть обиженно: ему здесь как раз нравилось. С другой стороны, она ведь больна. — Скоро кончится.
— Недостаточно скоро.
Она мрачно покачала головой.
Они шли час за часом. Ничто вокруг не менялось. Свон шла лучше, чем сразу после своего беспамятства, но все равно медленнее обычного. Вараму это было неважно: медленная ходьба нравилась ему даже больше. По утрам по-прежнему затекало тело, но хуже как будто не становилось; он не чувствовал ни слабости, ни тошноты, хотя постоянно ожидал появления этих симптомов. Часто кружилась голова. У Свон выпало много волос и на голове появились проплешины.
— А ты? — спросил однажды Варам. — Расскажи о себе. Ты действительно часами лежала обнаженная на льду? Вырезала на коже схемы движения планет, рисовала кровью?
Она шла впереди, но тут остановилась, помешкала и позволила Вараму обогнать ее.
— Не хочу кричать себе за спину, — сказала она, когда он проходил мимо нее. — Да, — продолжила она, едва они пошли дальше. — Я делала все это и другие виды абрамовичей. Тело, по-моему, очень хороший материал для искусства. Но это я устраивала, в основном, когда мне было всего пятьдесят.
— А до того?
— Говорю же, родилась я в Терминаторе. Он тогда только строился; мое детство прошло на ферме — тогда только еще собирали ирригационную систему. Было здорово, когда привезли почву. Она прибывала в больших емкостях, как влажный цемент, только черный. Я играла с почвой, когда собирали первый урожай и начинали выращивать парковые растения. Прекрасное место для ребенка. Трудно поверить, что сейчас все это мертво. Надо увидеть, чтобы поверить. Как бы то ни было, здесь я выросла.
— Прошлое всегда уходит, — сказал Варам. — Ему все равно, есть место или нет.
— Может, для тебя, о мудрец, — сказала Свон. — Я этого никогда не чувствовала. Потом я жила на Венере и работала с Шукрой. Потом создавала террарии. Потом занялась искусством, работала с природой и телом. Меня по-прежнему интересуют голдсуорти и абрамовичи, это сейчас мое основное дело. Поэтому я всегда выискиваю для них возможность. Но у меня есть комната в Терминаторе. Родители умерли, и моими родителями стали бабушка и дедушка: Алекс и Мкарет. Глядя на них, невозможно критиковать парные отношения. Бедный Мкарет.
— Да, знаю, — сказал он. — Я говорил о воспитании детей — для этого нужно больше двух родителей. Ты, наверно, тоже это поняла.
Она покосилась на него.
— На своем горьком опыте. Ребенок, который родился у нас с Зашей, умер.
— Мне жаль.
— Ну, ей было уже много лет. Не хочу говорить об этом.
Она пошла медленнее, и Вараму показалось, что она горбится. Он спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
— Слабею.
— Хочешь, остановимся и отдохнем?
— Нет.
Дальше они шли молча.
Дважды за час он помогал ей, поддерживал одной рукой за спину, другой — под мышкой. После отдыха Свон с трудом встала, но пошла дальше, не слушая никаких возражений. На следующей станции он обшарил все шкафы и ящики и в последнем (что-нибудь интересное всегда отыскивается в последнюю очередь) нашел небольшую ручную тележку с рукоятью на уровне его груди. На колесах была укреплена плоская платформа метр на два, в противоположной от рукояти стороне — два колеса, со стороны рукояти — одно.
— Положим рюкзаки, я их повезу, — предложил он.
Свон сердито посмотрела на него.
— Ты думаешь, что сможешь меня везти.
— Все легче, чем нести, если дойдет до этого.
Она бросила рюкзак на тележку и на следующее утро пошла впереди. Вначале Вараму приходилось торопиться, потом он ее догнал, потом пошел медленнее, в ее темпе.
Час за часом. Иногда она садилась в тележку, не споря. Над ними сменялись кратеры и горы, названные именами великих земных людей искусства: они прошли под Цао Чаном[312], Филоксеном, Руми, Айвзом. Варам высвистывал «Колумбия, жемчужина океана», которую Айвз вставил в одну из своих композиций. Размышлял над «Я умер камнем» Руми, сожалея, что не выучил наизусть. «Я умер камнем и ожил растением. Я умер растением и вновь родился — животным. Терял ли я что-нибудь, умирая?»
— Кто это?
— Руми.
Снова молчание. Вниз по изгибу туннеля. Здесь стены потрескались, казалось, под воздействием огня. Глазировка черным по черному. Трещинки в бесконечность.
Свон застонала, слезла с тележки и быстро пошла обратно.
— Минутку. Мне снова нужно.
— Ох ты. Удачи!
После долгого ожидания он услышал далекий стон, может, даже призыв на помощь. И пошел назад по туннелю, таща за собой тележку.
Она снова упала со спущенным скафандром. Снова ему пришлось обтирать ее. На этот раз Свон была в сознании и отводила взгляд, а один раз даже отпихнула его. В разгар действа она посмотрела на него со смутным негодованием.
— Это не я, — сказала она. — Меня здесь нет.
— Что ж, — отозвался он чуть обиженно. — В таком случае меня тоже нет.
Она опять откинулась на спину. Немного погодя сказала:
— Выходит, здесь нет никого.
Закончив и одев Свон, Варам посадил ее на тележку и повез дальше. Она лежала молча.
На следующем привале он заставил ее выпить воды с питательным раствором и электролитами. Как она сказала однажды, тележка теперь напоминала больничную койку. Время от времени Варам принимался негромко насвистывать, обычно Брамса. В меланхолии Брамса чувствовалась стоическая решимость, что очень соответствовало положению. Им оставалось идти двадцать два дня.
Вечером они лежали молча. Суетливое животное поведение, которое часто следует за кризисом: повороты головы, рассеянная подготовка ко сну. Нужно было держаться за псевдоитеративность. Зализать раны. Такое бывало раньше и будет еще.
На следующее утро Свон встала и попробовала идти, но через двадцать минут снова села на тележку.
— Утомительно, — слабым голосом сказала она. — Если сгорело много клеток…
Варам ничего не ответил. Потащил тележку дальше. Внезапно он подумал, что Свон может умереть в этом туннеле и он ничего не сможет поделать; его захлестнула волна тошноты, и он почувствовал, как подгибаются ноги. Ее вылечат только в больнице.
После еще одного долгого молчания она тихо сказала:
— Наверно, мне нравилось играть со смертью. Испытывать страх. Возбуждение от того, что выжила. Это своего рода порочность.
— Так говорила моя мама, — сказал Варам.
— Как в рассказах ужасов, когда пытаешься встряхнуться, чтобы проснуться, или еще что-то. Но в них все ложь. Ты просто присутствуешь при смерти человека и пытаешься ему помочь. Вот каковы образы из рассказов ужасов. Ты видишь, откуда берутся эти образы. И немного погодя начинаешь понимать — так оно и есть. Все туда уходят. Ты помогаешь, но на самом деле не можешь помочь, просто сидишь и ждешь. И вот у тебя в руке рука мертвеца. Предположим, кошмар. Кости высовываются из земли и хватают тебя. И, однако, это естественное действие. Все это естественно.
— Да? — сказал Варам, когда она ненадолго замолчала.
Свон услышала и продолжила:
— Организм пытается сохранить жизнь. Это не так… Это естественно. Может, сейчас ты это поймешь. Вначале умирает человеческий мозг, потом мозг животного и наконец мозг ящерицы. Как у твоего Руми, только наоборот. Мозг ящерицы пытается использовать всю энергию до последней капли, чтобы сохранить жизнь. Я это видела, такое желание. Настоящая сила. Жизнь хочет жить. Но связь постепенно рвется. Энергия перестает поступать туда, где она нужна. Используется последний АТП. Затем мы умираем. Наше тело возвращается в землю, становится почвой. Естественный цикл. Поэтому… — Она посмотрела на него. — И что? Откуда ужас? Кто мы?
Варам пожал плечами.
— Животные-философы. Странная случайность. Редкость.
— Или самая обычная, но…
Она не продолжила.
— Рассеивается? — предположил Варам. — Временно?
— Одна. Всегда одна. Даже если касаешься кого-то.
— Ну, мы можем разговаривать, — неуверенно сказал он. — Это тоже часть жизни. Не только ум ящерицы. Иногда мы перепрыгиваем пропасть.
Свон печально покачала головой.
— Я всегда в нее падаю.
— Гм, — сказал он в замешательстве. — Это ни к чему. Но не вижу, как это может быть правдой. Учитывая, что ты мне рассказала. И что я в тебе видел.
— Все дело в том, что чувствуешь.
Он немного подумал. Над головой мелькали огни, он толкал тележку. В чем правда? Делают поступок хорошим или плохим твои чувства в отношении его или, наоборот, поступок рождает чувства? Или критерий — то, что видят другие? Запутаешься в мыслях. Современное медицинское определение термина «невротик» — просто «склонный мрачно смотреть на вещи». Если у тебя есть такая склонность, думал он, глядя на почти лысую голову Свон, если ты невротик, материал для работы почти неиссякаемый. Правда ли это? Вот они здесь, маленькие комки атомов, которые думают, будто что-то имеет смысл, когда смотрят на звезды или даже идут внутри туннеля, который непрестанно уходит вниз. Но вот комок потеряет связанность и распадется. Так что это: мрачные мысли или хорошие мысли?
Он начал насвистывать начальные такты Девятой симфонии Бетховена, надеясь вывести Свон из угрюмости и переправить на другую сторону с помощью величайшей трагедии маэстро, первой части его Девятой. Перешел на повторяющуюся фразу в конце части, ту самую, которую Берлиоз считал признаком безумия. Повторил. Простая, в сущности, мелодия, которую он не раз насвистывал, поднимаясь на холм. Сейчас они спускаются с вершины огромного округлого холма, но мелодия прекрасно соответствует его настроению. Он снова и снова высвистывал эти восемь нот. Шесть нисходящих, две восходящие. Просто и ясно.
Наконец Свон, сидя в тележке спиной к рукояти, за которую он держался, снова заговорила, глядя перед собой, но голос ее звучал растерянно, и обращалась она как будто бы к Полине.
— Интересно, знают ли люди, что мы живы? Невозможно сказать. Когда-то это было главным, но время изменилось, и ты изменилась, и они. А потом все исчезло. Ей нечего мне сказать.
Долгая пауза. Варам спросил:
— Кто был отцом твоего ребенка? У тебя ведь были дети в обеих ролях?
— Да, но я не знаю, кто отец. Я забеременела на маскараде, когда все в масках. Какой-то мужчина, кто понравился мне внешне. Она знает, кто это, она его выследила.
— Тебе внешне понравился человек в маске?
— Да. Его поведение.
— Понятно.
— Я хотела, чтобы все было просто. Тогда это была обычная практика. Теперь я бы так не поступила. Но все мы крепки задним умом. На несколько лет тебя охватывает мания парности, очень интенсивная, но это глупость, и после ты не можешь смотреть на это без чувства… Начинаешь гадать, хорошо это было или плохо. Тебе его не хватает, но в то же время ты понимаешь, что это глупо, что тебе это не нужно. Я продолжала пробовать всякое, но до сих пор не поняла, что нужно.
— Жить и творить искусство, — сказал он.
— Кто сказал?
— Ты делаешь, а я подумал.
— Не помню. Может, так и было. Но что если я не слишком хороший художник?
— Это долговременный проект.
— Некоторые расцветают поздно, это ты хочешь сказать?
— Да, вероятно. Что-то в этом роде. Ты же не перестаешь пробовать разные возможности.
— Может быть. Но знаешь, хорошо бы хоть в чем-то продвинуться. Не повторять снова и снова те же ошибки.
— Спираль, — предположил он. — Подъем по спирали — делаешь все то же, но на более высоком уровне. В этом искусство, что бы ты ни делала.
— Для тебя — может быть.
— Во мне нет ничего необычного.
— Мне нужны отличия.
— Нет, ничего необычного. Принцип усредненного.
— Ты защищаешь этот принцип?
— Я его пример. Средний путь. Середина космоса. Но в такой же степени, как и все остальные. Необычная особенность бесконечности. Мы все посреди чего-то. Такой взгляд я нахожу полезным. Использую в работе. Чтобы структурировать свой проект, так сказать. Часть философии.
—
— Да.
Она замолчала и задумалась.
— Может, мы ее проглядели? — сказала однажды Свон, шагая за ним. — Прошли под яркой стороной и под темной тоже и вернулись под солнце? Потеряли счет времени и пространству? Что если к этому привели твоя неумелость, твоя глупость? Совсем как у Полины.
— Нет, — сказал он.
Свон словно не услышала и продолжала перечислять, что они под поверхностью могли сделать не так. Получился поразительно длинный список, мрачно изобретательный: они могли сбиться с курса и в действительности идти на запад; могли попасть в другой служебный туннель, идущий на север; население Меркурия могли эвакуировать, и они остались на планете одни; они могли умереть на солнце, и лифт увез их прямо в ад. Варам гадал, всерьез ли она говорит, и надеялся, что нет. Ее очень многое огорчало. Суточный ритм: возможно, она идет, когда должна бы спать? Много лет назад он узнал, что нельзя доверять мыслям, приходящим между двумя и пятью часами утра: в эти темные часы мозг лишается энергии, необходимой для правильного мышления. В это время мысли и чувства омрачаются, становятся черными. Эти часы лучше проспать, а если не получается — заранее отринуть угрюмые мысли, увидеть, как новый день создает новую перспективу. Он думал, можно ли спросить ее об этом, не обидев. Вероятно, нет. Она и так злится и кажется несчастной.
— Как настроение? — время от времени спрашивал он.
— Мы никогда никуда не придем.
— Вообрази, что еще до того, как оказаться тут, мы и так никуда не приходили. Куда бы мы ни пошли, никуда не придем.
— Но это неправда. Боже, ненавижу твою
— Мы много прошли, и нам еще долго идти.
— Ради бога! Будь ты проклят, и твои печенья с предсказаниями тоже! Сейчас мы
— Думай об этом как о монотонном походе. Упорствующем в повторениях.
Тут Свон замолчала, а потом застонала — не сознавая того, она почти мычала. Тихо, жалобно скулила. Некое подобие плача.
— Не хочу разговаривать, — огрызнулась она в ответ на его вопрос. — Заткнись. Отстань. Ты мне не нужен. Когда приходится туго, ты бесполезен.
Вечером они дошли до очередной станции с лифтом. Свон ела так, словно заправляла аккумулятор в машине. Потом долго бормотала — он не мог понять, о чем она говорит. Возможно, общалась со своей Полиной. Это бормотание продолжалось бесконечно и утомляло. Они благополучно облегчились в глубине туннеля, потом легли на матрацы и попытались уснуть. Бормотание продолжалось. Немного погодя она уснула.
Утром Свон отказалась есть, не разговаривала и даже не двигалась. Лежала — в приступе кататонии, или в обмороке, или уже в параличе.
— Полина, ты можешь говорить? — негромко спросил Варан, когда Свон ничего ему не ответила.
Чуть приглушенный голос из шеи Свон ответил:
— Да.
— Можешь рассказать о жизненных показателях Свон.
— Нет, — возразила Свон.
— Доступные мне жизненные показатели почти в норме — кроме сахара крови.
— Тебе нужно поесть, — сказал Варам.
Свон не ответила. Он ложкой влил ей в рот немного питательного бульона и терпеливо подождал, пока она проглотит. Когда Свон, почти не проливая, выпила несколько децилитров, он сказал:
— Наверху полдень. Над нами, на поверхности, полдень. Мы пересекли половину яркой стороны. Думаю, нужно поднять тебя, чтобы ты увидела солнце.
Свон открыла глаза и посмотрела на него.
— Нам нужно его увидеть, — сказал он.
Она попробовала подняться.
— Ты думаешь?
— Это возможно? — спросил Варам в ответ.
— Да, — ответила она, прикинув. — Можно оставаться в тени рельсов. В полдень это легче, чем перед восходом, потому что свет падает вертикально и на меньшей площади попадает на скафандр. Но долго быть там нельзя.
— Отлично. Тебе нужно увидеть солнце, и сейчас самое время. На Меркурии полдень. Пошли.
Варам помог ей встать. Отыскал шлемы и отнес в лифт, потом вернулся, подхватил Свон и тоже отнес в лифт. Они поднялись. Варам надел на Свон шлем, закрыл его, проверил, поступает ли воздух, и сделал то же самое для себя. Скафандры показали, что все в порядке. Лифт остановился. Варам чувствовал, как в кончиках пальцев бьется кровь.
На верхней платформе дверь лифта отворилась, и мир побелел. Лицевые пластины адаптировались, и перед ними появился черно-белый чертеж окружающего. Слева и чуть ниже — рельсы, погруженные в насыщенную яркую белизну. Справа к самому горизонту уходит полуденный Меркурий. В отсутствие атмосферы удар солнца принимала только поверхность, раскаленно-белая. Лицевая пластина так потемнела, что не стало видно звезд на небе. Белая равнина, а над ней черное полушарие. Белое слегка пульсировало.
Свон вышла из двери на платформу.
— Эй! — Варам пошел за ней. — Немедленно вернись!
— Как мы увидим отсюда солнце? Идем! Недолго можно.
— Платформа нагрета до 700 градусов Кельвина, как и все остальное.
— Подошвы твоих сапог полностью изолируют от этой температуры.
Удивленный, Варам отпустил ее. Она запрокинула голову и посмотрела на солнце. Варам не мог не проследить за ее взглядом — ошеломляющее впечатление… он в страхе опять опустил глаза. Можно было подумать над стойким отпечатком изображения: гигантский круг, одновременно белый и красный. Солнце Дальгрена[313], ставшее реальностью. Очевидно, лицевая пластина стала почти непрозрачной, и все же земля осталась белой, разрезанной черными линиями. Свон продолжала смотреть вверх. Умирая от жажды, она обливалась потом. Тоже весь потный, он снова посмотрел вверх, следуя ее примеру. Поверхность солнца покрывала масса шевелящихся белых Щупалец. Она колыхалась, словно выбрасывая термальные волны; потом он понял, что биение его сердца сказывается на визуальном восприятии. Кипящий белый круг в беззвездном угольно-черном небе. От круга во все стороны отходят белые потоки, напоминая о движениях живого разумного существа. Конечно, бог, почему бы нет? Похоже на бога.
Варам отвел глаза и взял Свон за руку.
— Пошли, Свон. Вниз. Не то получишь новый ожог.
— Еще секунду.
— Свон, не надо.
— Нет, погоди. Посмотри ниже, на рельс. — Она показала. — Что-то едет.
И действительно. С востока по ровной поверхности на внешней стороне крайнего рельса к ним приближалась маленькая машина. Она остановилась у подножия платформы, и в ней открылась дверь. Появилась фигура в космическом скафандре, посмотрела на них и помахала.
— Мог кто-нибудь из солнцеходов послать нам помощь? — спросил Варам.
— Не знаю, — ответила Свон. — Разве прошло достаточно времени?
— Вряд ли.
Они спустились по лестнице с платформы, Варам держал Свон за руку. Свон как будто бы уверенно держалась на ногах. Очевидно, ее оживило полуденное солнце. Или перспектива спасения. Они вошли в шлюз машины, и, когда тот закрылся, их впустили внутрь; в довольно просторной кабине они смогли снять шлемы и поговорить. Их спасители были страшно удивлены. Они на большой скорости пересекали дневную сторону и не рассчитывали найти здесь кого-либо живого.
— К тому же глядящего прямо на солнце! Как вы сюда попали? И что делаете?
— Мы из Терминатора, — объяснил Варам. — Еще трое внизу, но восточнее.
— Ага. Но как вы… ну, поехали. Расскажете по дороге.
— Конечно.
— Садитесь к окну, полюбуйтесь — здесь прекрасный вид.
Машина поехала. Миновала станцию, на которой они стояли. Их спасли. Свон и Варам переглянулись.
— О нет! — тихо сказала Свон — словно они столкнулись с непредвиденной катастрофой, словно ей будет недоставать второй половины похода. Это заставило Варама улыбнуться.
сангвиник, холерик, флегматик, меланхолик
интроверт, экстраверт
амбиверсия, доминирование
стабильный, лабильный
рациональный, иррациональный
невротик, шизоидный, параноидный, гебефренический, маниакально-депрессивный, анально-ретентивный, обсессивно-компульсивный, психотический, садистский, мазохистский
репрессивный, асоциальный, маниакально-депрессивный, шизофренический, шизотипальный, психопатический, социопатический, мегаломаниакальный
депрессивный, антисоциальный, гистрионический, тревожный, зависимый, пассивно-агрессивный, нарциссический, солипсический, дистимический
пограничная личность, множественная личность
безумный, разумный, нормальный, эксцентричный
аутистический, с синдромом Аспергера, застенчивый, гениальный, умственно отсталый
аполлонийский, дионисийский
идеалисты, художники, рационалисты, купцы, охранники
сознание, подсознание, эго, ид, суперэго
архетипы, тени, анимус и анима, психастения
счастливый, печальный; веселый, мрачный; посттравматический; приспособленный
открытость, эмпатия, способность соглашаться
деятель, мыслитель; обезьяны и тыквы; порывистый, рассудительный
эгоистичный, гордый, алчный, ленивый, похотливый, завистливый, гневный;
глупый, умный; быстрый, медлительный; эмпатический, симпатический; отчужденный
доверчивый, подозрительный
Либо то, либо это. Это или то. Выбирайте. Все, что выше
таксономии, типологии, категории, ярлыки, системы за три тысячи лет
афазия Брока, афазия Вернике
гипергиппокампальный, недостаточная чувствительность миндалевидного тела к серотонину; повышенная чувствительность узел 12 правой височной доли; сверхактивный зрительный бугор; ринотопические искажения
Инспектор Жан Женетт, много лет проработавший старшим следователем интерпланетной полиции, любил, встав поутру, отправиться пешочком в какую-нибудь кофейню за углом (сесть там на террасе или на тротуаре), выпить большую чашку несладкого кофе по-турецки и почитать на экране последние новости системы, показываемые его Паспарту. После кофе Женетт предпочитал прогуляться по тому городу, где оказался этим утром, и уж потом явиться на работу в местный офис Интерплана (всегда несколько маленьких комнат вблизи здания администрации). К сожалению, Интерплан не везде признавали полицейской организацией, скорее считали полуавтономным правительственным надзирателем за соблюдением условий договоров, так что Женетт часто чувствовал себя частным детективом или «оводом» из негосударственной организации — но в таких организациях нередко бывают ценные сведения.
Добывая такие сведения, Женетт любил ходить. Офис удобный, коллеги решительные и смелые, данные важные, но важнее всего сама ходьба. Именно во время ходьбы инспектора посещали те видения и бывали те богоявления, которые приносили решение проблемы, одновременно становясь лучшими минутами его жизни.
Иногда это происходило прямо в офисе, когда он знакомился с новыми работниками или рылся в архивах, чтобы проверить гипотезу, возникшую за кофе. Демонстрационные помещения в таких офисах всегда обеспечивают удивительно точное моделирование, с трехмерным, организованным во времени виртуальным потоком, интересным и красивым. Конечно, справедливо и то, что многоцветные точки и линии вокруг тебя иногда усугубляют смятение. Но чаще, возвращаясь после такого моделирования в реальный мир, Женетт замечал то, чего никто не заметил раньше, и это было очень приятно. Это была лучшая часть.
А вот действовать на основании видений всегда оказывалось вовсе не столь увлекательно и забавно. Инспектор никому не признался бы в этом, но часто, чтобы покончить с очередным злом, требовалось заключать сделки в каких-либо стесненных условиях — человек в дурном настроении назвал бы это хаосом. Но пока Интерплан ни в чем не обвиняли, а в таком деле о большем просить нельзя.
Старший следователь Женетт обычно сам выбирал дела для расследования, но, конечно, гибель Терминатора оттеснила все остальное и привлекла внимание всей Солнечной системы. К тому же Терминатор входил в Мондрагон, а Интерплан был связан с Договором теснее, чем с любыми другими политическими организациями. Естественно казалось заняться этим. К тому же дело было беспрецедентное. Уничтожить единственный город на Меркурии (строится Фосфор, рельсы для него прокладывают по северу Меркурия; если подумать, не впервые конфликты из-за недвижимости приводят к пожарам)… естественно, это потрясло всю систему. Неясно, что случилось или как, и почему, и кто это сделал, а люди любят такие загадки и требуют ответов. На самом деле велось несколько независимых расследований катастрофы. Но Львица Меркурия была близким другом инспектора, и когда «львята» собрались после эвакуации и установили старшинство Меркурия в расследовании, они, естественно, попросили Женетта возглавить расследование. Отказаться от такой просьбы было невозможно; к тому же это расследование позволяло продолжить дело, которым Женетт занимался с Алекс и Варамом. И действительно, инспектор считал разрушение Терминатора вскоре после нападения на Ио и смерти Алекс частью общей картины. Вскрытие подтвердило естественную смерть Алекс, но в сознании Женетта по-прежнему гнездились сомнения: даже самую естественную причину можно организовать.
Именно в начале полета на Меркурий, когда он шел по вокзалу космопорта к выходу на паром, как обычно любуясь людьми, с неосознанной ловкостью двигавшимися к своим выходам, в голову инспектору пришел ответ на загадку нападения на Терминатор. Яркий образ был подобен единственной картине, которая остается после сна, и эта картина указала сразу на несколько нитей, полезных для расследования в нижних слоях системы, но, главное, она создавала ощущение уверенности. Развеивала то, что могло перерасти в большую тревогу.
К тому времени как инспектор добрался до Меркурия, большинство беженцев из Терминатора укрылись в убежищах или были эвакуированы с планеты. Погибло восемьдесят три человека, в основном от ухудшения здоровья или вследствие несчастных случаев со скафандрами и шлюзами — обычные для чрезвычайных положений совпадения ошибок, отказов оборудования и паники. Как известно, эвакуация — один из опаснейших видов человеческой деятельности, хуже родов.
Учитывая это, а также то, что сам Терминатор еще кипел на яркой стороне, расследование только начиналось. Удалось установить, что все камеры на этом отрезке рельсов погибли при ударе. Была уничтожена и платформа Хаммерсмит; опасались, что там погиб коллектив музыкантов. С другой стороны, орбитальная система, защищавшая Терминатор от метеоритов, предоставила свои записи за нужное время, и ни радар, ни визуальное наблюдение, ни наблюдение в инфракрасных лучах не показали ударивший по рельсам метеорит. «Нападение из пятого измерения!» — говорили люди.
Женетт, приметивший разгадку этого аспекта проблемы, решил, что, изображая неведение, может дать преступнику время ускользнуть; к тому же это помогло бы избежать попыток подражания. Поэтому инспектор ничего не сказал и остался в одном из помещений космопорта Рильке опрашивать свидетелей.
Пришло сообщение, что на яркой стороне подобрали еще двух уцелевших, одной оказалась внучка Алекс, художница Свон Эр Хон. Казалось странным, что эти люди выжили посреди яркой стороны, и инспектор отправился повидаться с ними в Шуберт, в больницу.
Свон, очень бледная, лежала в постели под несколькими капельницами; она выздоравливала после радиационного заражения, вызванного солнечной вспышкой, случившейся непосредственно перед тем, как Свон с ее спутником укрылись под землей.
Женетт вскарабкался на стул у кровати. Темные круги вокруг карих покрасневших глаз. По другую сторону кровати сидел Варам, сопровождавший Свон в путешествии по служебному коридору. Очевидно, он не заболел. Но выглядел очень усталым.
Свон заметила присутствие Женетта.
— Опять ты, — сказала она. — Какого черта? — Она сердито посмотрела на Варама. Тот побледнел и даже закрылся рукой от ее взгляда. — Чего вам обоим надо? — спросила она.
Женетт включил Паспарту, небольшой квантовый компьютер, похожий на старинные наручные часы, и сказал:
— Пожалуйста, не волнуйся. Я старший инспектор интерпланетной полиции, как уже говорил, когда мы познакомились. Меня встревожила внезапная смерть Алекс, и хотя смерть ее как будто бы вызвана естественными причинами, я продолжал расследовать обстоятельства, которые могли быть связаны с этой смертью. Ты была близка к Алекс и стала свидетельницей происшествия на Ио, а теперь ты здесь, — и происходит нападение на Терминатор. Конечно, возможно, это совпадение, но понимаешь, почему мы продолжаем натыкаться друг на друга?
Свон недовольно кивнула.
— Узнали что-нибудь по останкам того, кто провалился в лаву на Ио? — поинтересовался Варам.
— Поговорим об этом позже, — ответил Женетт, бросив предостерегающий взгляд на Варама. — Сейчас нам надо сосредоточиться на уничтожении Терминатора. Может, расскажете, что видели, оба?
Свон села. Она описала удар, потом как они вернулись в город, осознали, что опоздали на эвакуацию, пошли на восток к ближайшей платформе и углубились в служебный туннель. Варам лишь согласно кивал время от времени. Через несколько минут рассказ Свон о событиях в туннеле стал очень кратким, но Варам ничего не добавлял, только продолжал кивать. Двадцать четыре дня — это долго. Женетт переводил взгляд с одного на другую. Было ясно, что в момент удара они почти ничего не видели.
— Значит… Терминатор еще горит? — спросила Свон.
— Строго говоря, горение прекратилось. Город раскален.
Она отвернулась, морщясь. Последние передачи камер и ИИ, оставленных в городе, показывали, как город вспыхивает на солнечном свету — горит, плавится, взрывается и так далее; потом записывающие приборы вышли из строя. Это не было общее пекло — скорее россыпь малых пожаров, начинавшихся в разное время. Некоторые защищенные от температуры ИИ продолжали передавать сведения о том, что происходит при температуре 700 градусов по Кельвину. Коллаж из зафиксированных ими изображений создавал общее впечатление большого пожара, хотя ясно было, что Свон не хочет на это смотреть.
Но, конечно, посмотрела. Собравшись с силами, она заявила:
— Я хочу увидеть все. Покажите все. Мне нужно это видеть. Я хочу покаяния… создать мемориал. А теперь расскажите все, что знаете. Что случилось?
Инспектор пожал плечами.
— Что-то повредило городские рельсы. Сам город пока остается на яркой стороне, и до захода солнца расследование невозможно. Тело, нанесшее удар, ваша защитная противометеоритная система пропустила, чего быть не может, поскольку упомянутое тело должно было весить много тысяч килограммов. Некоторые говорят, мол, упала комета. Я предпочитаю называть это «событием». Пока еще точно не доказано, что это не был взрыв снизу.
— Как если бы подложили мину? — спросил Варам.
— Ну, снимки со спутников скорее свидетельствуют, что это был удар. Но возникают вопросы.
Компьютер инспектора звонким голосом доложил:
— К Свон пришел посетитель по имени Мкарет.
— Скажи ему, что мы все здесь, — обратился инспектор к компьютеру. — Пусть присоединяется к нам.
Щеки Свон жарко покраснели.
— Я хочу увидеть Терминатор, — объявила она.
— Можно съездить туда в защищенной машине, но делать там сейчас ничего нельзя. Наблюдатели, находящиеся там, в основном укрываются в тени. Солнце на той широте зайдет через семнадцать дней.
Тут в палату вошел Мкарет; Свон назвала его по имени и позволила обнять себя.
— Мы думали, ты погибла! — воскликнул Мкарет. — Вся концертная группа пропала, и мы считали, что вы с ними, а потом начался хаос эвакуации. Мы решили, что вы погибли.
— Мы спустились в служебный туннель, — сказала Свон.
— Его проверяли, но никого не нашли.
— Мы решили пойти на восток, чтобы добраться быстрей.
— Теперь я понимаю, как вы это сделали, но следовало оставить записку.
— Мне казалось, мы оставили.
— Правда? Неважно… как ты исхудала! Надо перевезти тебя в лабораторию, посмотреть внимательней. — Мкарет обошел кровать и обнял Варама. — Спасибо, что вернул Свон домой. Мы слышали, ты в пути заботился о ней.
Женетт заметил, что эти слова не понравились Свон.
— Мы помогали друг другу, — сказал Варам. — С нетерпением ожидаем встречи с молодыми солнцеходами, с которыми мы были в туннеле.
— Они сейчас выздоравливают, — сказал Мкарет, — и, надеюсь, у них все будет в порядке. Подобрали много солнцеходов.
— Наши очень нам помогли, — заметил Варам, а Свон, услышав это, фыркнула.
Уничтожение города, казалось, не повлияло на Мкарета; это случилось почти сразу после смерти Алекс, и он благоразумно рассудил, что особого значения оно не имеет. Однако теперь, после гибели Терминатора, жители Меркурия вынуждены были скрываться в подземных убежищах — почти как обитатели Ио. А это не лучшие условия для возрождения. Но им это по силам; по существу, работы уже начались, используются убежища, защищенные от высокой температуры, и роботы. Как только закат доберется до сгоревшего города, возьмутся восстанавливать рельсы и снова стронут с места основание города, а потом, в безопасной темноте, начнут строительство под куполом, как и в первый раз.
Между тем на планете сохранялось чрезвычайное положение, и заодно уменьшилось ее влияние в Системе.
Мкарет, взглянув на Женетта и Варама, сказал Свон:
— Мы восстановим город, и все будет хорошо. У тех, кто говорит, что мы в критическом положении, у самих не все в порядке. В космосе мы все уязвимы. Нет ни одного внеземного поселения, кроме Марса, которое нельзя уничтожить.
— Отчасти это и делает Марс несносным, — заметил Женетт.
— Я создам памятник нашей утрате, — заявила Свон, напрягаясь, словно собралась встать с кровати. Драматически натянулись трубочки капельниц. — Я устрою абрамович на руинах, чтобы выразить горе города. Может, подойдет сцена распятия.
— Сожжение на колу, — предложил Варам.
Свон бросила на него убийственный взгляд. Мкарет возразил тактичнее, указав, что Свон еще недостаточно поправилась, чтобы использовать свое тело как материал для искусства.
— Тебе всегда приходится так трудно, Свон. Не нужно.
— Нужно! Обязательно нужно!
Но тут из шеи Свон, справа, послышался голос ее компьютера:
— Должна напомнить, что ты приказала мне самым энергичным образом возражать против создания абрамовичей, когда твое здоровье не идеально. Таковы твои собственные инструкции тебе самой.
— Нелепость, — сказала Свон. — Иногда обстоятельства требуют перемены планов. Это катастрофа. Событие, побеждающее жизнь. Оно требует особого подхода.
— Должна напомнить, что ты приказала мне самым энергичным образом возражать против создания абрамовичей, когда твое здоровье не идеально.
— Заткнись, Полина. Не хочу тебя слышать.
Мкарет передвинулся, чтобы помешать Свон встать с кровати; теперь заговорил он:
— Дорогая Свон, Полина права. Она желает тебе добра и говорит с точки зрения большей перспективы, чем твоя нынешняя. Не торопись. В эти тревожные дни есть лучшие способы самовыражения. И работа, которую нужно сделать.
— Моя работа — отразить в искусстве судьбу Терминатора.
— Знаю, и это твоя особая работа. Но ты — в числе наших лучших специалистов по биомам и очень нужна именно в этом качестве. Нам нужен твой талант для воссоздания парка и фермы.
Свон встревожилась.
— А нельзя их просто восстановить? Никто не хочет перемен — я сама точно не хочу.
— Ну, посмотрим. Но городу наверняка потребуется возможность использовать тебя.
Свон рассердилась.
— Я и так буду работать для города. Нельзя хотя бы взять хоппер и осмотреть город на яркой стороне?
— Думаю, можно. Как только будет возможность, попрошу место на одном из ежедневных транспортов. Но сперва ты должна поправиться.
Через несколько дней они все отправились в хоппере вдоль рельсов на восток, к солнцу и к разрушенному Терминатору. Видная сквозь мощные фильтры поверхность казалась белой бумагой, исчерченной черными хребтами и иногда волнистыми линиями; в целом все это напоминало алфавит, созданный при посредстве циркуля. Сами рельсы казались узкими, длинными сверкающими проводами.
Затем на горизонте показался Терминатор. Рамы основания купола белизной не уступали рельсам. Внутри — черная масса; когда подъехали ближе, эта масса распалась на небольшие груды обломков, пепла, черных пятен и черного порошка. Отдельные металлические поверхности раскалились докрасна. Все это походило на старые снимки земных городов, уничтоженных пожарами.
При виде этой картины Мкарет покачал головой.
— Наглядно видно, почему следует оставаться на ночной стороне.
Свон смотрела вниз, будто ничего не слышала. На этот раз никаких театральных жестов, заметил Женетт. Мрачное отчаяние на пустом лице. Вид такой, словно она где-то в другом месте. Варам незаметно наблюдал за ней.
Над светящимися руинами города доминировала как ни в чем не бывало Рассветная Стена. Ее внешняя, обращенная на восток поверхность была серебриста и чиста, как всегда, а вот внутренняя сторона представляла собой мешанину черных обгоревших террас. Некоторые крыши, крытые голубой эмалированной черепицей, уцелели и даже сохранили цвет. Главная Лестница по-прежнему рассекала все черные полосы; привозной мрамор ее ступеней от жара сделался перламутровым. Светящиеся балки купола на фоне неба напоминали знаменитые очертания дома в Хиросиме.
— Он был так прекрасен, — сказал Мкарет.
— Он и сейчас прекрасен, — ответила Свон.
— Мы привезем несколько взрослых деревьев и заново вырастим лес из семян, — сказал Мкарет. — Хотя, должен заметить, страховка оказалась неудовлетворительной. Сейчас идут споры о формулировке «полное восстановление». К тому же неясно, что это: стечение обстоятельств или враждебные действия. Совет юристов полагает оба случая страховыми, но кто знает… Главное, все это обойдется очень дорого. Нам нужна помощь. К счастью, Договор нас поддерживает. И легко будет заменить животных: в террариях их больше, чем нужно.
Он посмотрел на Варама, кашлянул.
— Я слышал, вулканоиды тоже хотят помочь. Естественно, они встревожены.
— Мы им нужны, — сказала Свон. — Они приняли просьбу Алекс о помощи прежде всего поэтому.
— Что ж, вот и проверим, насколько мы им нужны.
Свон затрясла головой, как собака. Женетт видел — сейчас она не хочет думать о вулканоидах. Вероятно, ее раздражало, что Мкарет говорит о следующей стадии сейчас, когда они смотрят на светящиеся развалины города.
Варам внимательнее отнесся к ее настроению.
— Воспоминания о вещах — это всего лишь сожаления о мгновениях прошлого; дома, дороги, улицы так же непостоянны и ускользающи, как время.
Свон сердито посмотрела на него.
— Опять печенье с предсказаниями?
— Да.
Легкая улыбка. Женетт заметил, что Варам все еще способен выносить ее, даже после их долгого заключения в туннеле. Может даже, там он этому и научился. Поразительно, как мало они рассказали о времени, проведенном в туннеле.
— Я хочу участвовать в работе инспектора Женетта, — сказала Свон. — Можно, инспектор? Я хотела бы представлять Меркурий в вашем расследовании.
— Мы всегда рады принять помощь, — дипломатично ответил инспектор. — Этот инцидент вызывает у всех серьезную озабоченность, но, конечно, для Меркурия он затрагивает самые основы существования. Я предполагал, что вы захотите, чтобы кто-нибудь принял участие в расследовании.
— Хорошо, — сказала Свон. — Буду на связи с группой дизайнеров, — сказала она Мкарету.
И никаких разговоров о перформансах с самоистязанием (хотя инспектору пришло в голову, что расследование можно рассматривать как форму такого самоистязания).
Они вернулись в космопорт. Варам кивнул и попрощался с Женеттом, потом повернулся к Свон и поклонился, прижав руку к сердцу.
— Я должен вернуться на Сатурн и заняться делами. Уверен, скоро мы снова встретимся. Терминатор воскреснет, как феникс, и у нас окажется в нем множество незавершенных дел.
— Конечно, — сказала Свон. Она вдруг обняла его, на мгновение прижалась головой к широкой груди. И отступила. — Спасибо, что спас меня. Прости, что не помогала.
— Вовсе нет, — ответил Варам. — На самом деле это ты меня спасла. И мы выстояли.
Еще раз неловко поклонившись, он ушел.
Безымянные астероиды-тюрьмы с охраной из роботов.
Астероиды, у которых внутри не цилиндрическое пространство, а муравейники, ульи, пещеры, ямы, секционные жилища и т. д.
Все затонувшие острова Земли воспроизведены таким образом.
Экстремофильные биомы, гибельные для человека, но пригодные для жизни организмов, выделяющих лекарственные вещества и модификаторы.
Обреченные на исчезновение биомы, созданные по старым параметрам и запечатанные, как пробирки с образцами.
Террарии миоцена, мелового периода, юрского периода и докембрия.
И так далее. Примерная оценка — девятнадцать тысяч населенных астероидов и спутников.
Свон сидела в космопорте между кратерами Шуберта и Браманте, переполненная непонятно откуда взявшимися сожалениями. Невозможно, чтобы она сожалела о служебном туннеле — его Свон уже начала забывать. Пусть помнит Полина. Никогда не оглядывайся. Зачем? Но все-таки что-то было — она словно оказалась у границы чего-то очень важного. Что он сказал? Что туннель не отличается от всего остального? Она никогда с этим не согласится.
Когда она собралась отправиться с Женеттом и его группой из интерпланетной полиции, к ней снова пришел Мкарет.
— Ты такая стойкая, — сказал он и погладил Свон по голове, как маленькую. Но она знала, что он принимает ее всерьез. Поэтому покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Я распадаюсь. Не могу с этим справиться.
Он тут же встал на ее сторону.
— Конечно, вынужденное заключение не для тебя. Никогда не попадай в тюрьму и не отправляйся в космос в скафандре. Это не твое. Но в этот раз ты молодцом, справилась.
— Не вижу, в чем это проявилось.
— Ну, эта солнечная вспышка ударила раньше, чем ты оказалась в укрытии; дозиметр твоего скафандра показал, что тебе досталось гораздо больше, чем остальным. Не хочу тебя пугать — с тобой все будет в порядке: я слежу за твоим восстановлением, и все идет прекрасно, — но на самом деле ты получила очень большую дозу.
— Десять зивертов, — пренебрежительно сказала Свон. — Не так уж много.
— На самом деле очень много. Ты смотрела на солнце дольше остальных. Разве не ты загородила товарища?
— Да, я загородила, но он вдвое шире меня. Уверена, что не очень-то я его защитила.
— Он получил всего три зиверта. На самом деле, кстати, ты лишь немного уже его. Ты спасла его от полной мощности.
— А потом он спас меня. Несколько дней нес меня на себе.
— Вы квиты. Но послушай, десять зивертов — смертельная доза, и ты должна была сильно ослабеть. Хотя, как я сказал, все будет хорошо. Поэтому мне хотелось бы понять, почему ты так прекрасно справилась. Я задумался, не связано ли это с твоим энцеладским симбионтом. Он отлично переносит радиацию и, как детритоядный организм, мог, процветая в твоей крови, поглотить все поврежденные клетки. Помочь твоим собственным Т-лимфоцитам в очистке организма.
Свон удивилась.
— Ты меня тогда бранил, — сказала она. — Обозвал дурой.
Мкарет кивнул.
— И был прав. Послушай, Свон; если ты любишь жизнь — о чем трубишь, оправдывая свои дикие выходки, — береги ее. Некоторые действия влекут за собой неведомый риск, и это было одно из них. И остается таким. Но просто риск, а не бесспорный вред. Вероятно, поэтому ты так и поступила. Ты ведь не стремишься к самоубийству, правда?
— Конечно, — неуверенно ответила она.
— Тогда ты дура, ты ведь до сих пор не знаешь, не убьют ли тебя эти штуки через десять или сто лет.
— Мы все дураки.
— Точно. Это правда. Но зачем же при этом быть круглой дурой?
— А есть разница?
— Есть. Подумай об этом и пойми, в чем она. Надеюсь, это произойдет раньше, чем ты снова что-нибудь выкинешь. Если такое вообще возможно.
Мкарет все это время посматривал на свой компьютер; теперь он пожал плечами.
— С твоего разрешения, я отвезу твои анализы в лабораторию для изучения. Может, это нам что-нибудь скажет.
— Конечно, — согласилась она. — Будет приятно, если от моей глупости будет толк.
Он поцеловал ее в голову.
— Больше, чем уже получилось, ты хочешь сказать?
После ухода Мкарета Свон размышляла о своей глупости. Исхудавшее тело подчинялось ей так же плохо, как и все остальное: она словно управляла им при посредстве еще чего-то. У нее крепкое тело. Все еще выдерживает ее. И голодное. Свон звонком вызвала сестру и попросила еды.
— Полина, пожалуйста, выведи мою историю болезни на стол.
— Подробное изложение или резюме?
— Резюме, — сказала Свон, зная, что подробное описание занимает сотни страниц.
Она посмотрела на проекцию на поверхности стола, но не могла заставить себя прочесть ее. Оттуда выпрыгивали отдельные фразы.
Применялось медикаментозное лечение (описано отдельно). Поздние школьные годы прошли на ферме, там ей стало гораздо лучше. Но на столе множество слов:
…то есть были паразитические черви, в данном случае
Вызывающее оппозиционное расстройство, связано с синдромом тревожности; оба гиппокампальные, но синдром тревожности не выявлен.
Здесь запись, сделанная Мкаретом:
— А как насчет
— Это не медицинские события, — сказала Полина.
— Медицинские, поверь мне.
— Если хочешь свою Curriculum vitae[315], только попроси.
— Молчи. Хватит. Ты слишком хорошо стимулируешь раздражение.
— Ты сказала «стимулируешь» или «симулируешь»?
Увеличение продолжительности жизни, связанное с двуполовой терапией, привело к очень сложным хирургическим и гормональным внутриполостным вмешательствам в подростковом и взрослом возрастах. Дихотомия XX/XY[316] по-прежнему существует, но при широчайшем разнообразии привычек, образов жизни и терминологии
формирование половой принадлежности происходит в гиппокампе и гипоталамусе на втором месяце жизни зародыша, после чего устойчиво сохраняется первоначальная ориентация. Если есть желание усилить дифференциацию или создать двусмысленность, начинать нужно внутриутробно
в первые восемь недель беременности оставляйте активными Мюллеров и Вольфов протоки, где все еще находятся бипотенциальные гонады. Антимюллеровы гормоны, которые активируются генами в Y-хромосомах, могут быть допущены только в один из Мюллеровых протоков. Результат обычно ипсилатеральный[317], оба яичника подавляют развитие Мюллерова протока каждый только со своей стороны, вследствие чего
далее эмбрионы XY нуждаются в умеренной интенсификации андрогенной функции, производимой на четвертой неделе, чтобы избежать маскулинизации гипоталамуса, отвечающего за сексуальные различия. Эмбрионы XX нуждаются в применении андрогенов в одном Мюллеровом протоке, чтобы стимулировать рост Вольфова протока. По мере развития Вольфова протока Мюллеров проток с этой стороны будет подвергаться апоптозу[318]
базовой генетической структурой обусловлена разница между гермафродитизмом и гинандроморфизмом, часто не распознаваемая по внешним особенностям. Люди XX с законсервированными Вольфовыми протоками суть гинадроморфы, а люди XY с законсервированными Мюллеровыми протоками — гермафродиты. В обоих случаях применяются андрогены и эстрогены вместе с гормональными добавками, ребенок рождается с потенциалом развития обоих полов, и организм ждет выбора
пренатально заложенная избирательная двуполость обладает сильнейшей положительной корреляцией с долгожительством. Гормональное лечение в подростковый период или во взрослом возрасте также обладает позитивным воздействием на рост продолжительности жизни, но при этом следует принимать во внимание психологические
гормональное лечение поддерживается хирургической пересадкой живой, функционирующей матки в брюшную стенку над пенисом
изменение клитора в маленький функционирующий пенис, с образованием яичников по обе стороны от законсервированных Вольфовых протоков или из стволовых клеток субъекта. Гинандроморфы обычно могут зачинать только дочерей, поскольку создание Y-хромосомы на основе Х-хромосомы представляется проблематичным
у женщин функциональная мужская репродуктивность повышается имитацией естественного недостатка 5-альфа-редуктазы
главные категории гендерной самоидентификации (осознания собственного пола): женщины, мужчины, гермафродиты, гинандроморфы, амбисексуалы, бисексуалы, интерсексуалы, нейтралы, евнухи, нонсексуалы, индифферентные, геи, лесбиянки, с тягой к странному, инвертные, гомосексуальные, полиморфные, лабильные, бердаши, хиджры, двудушные
культуры, в которых сексуальные различия принижаются, обычно называют урсульными[319]; происхождение этого термина неизвестно; возможно, оно связано с тем, что у медведей трудно определить пол
Как только Киран остался наедине с Шукрой, тот сказал:
— Пройдешь ряд проверок, мой мальчик.
— Что за проверки?
— Всякие.
Трое рослых мужчины увели его с грязных бульваров Колетта, и Киран понял, что ему остается только делать, что говорят. Когда вошли в здание с эркерами, выходящими на улицу, он постарался разглядеть названия улиц и запомнить их. Восьмая и Дубовая. Хотя на перекрестке росла ива.
— Расскажи еще раз, почему Свон привезла тебя сюда, — сказал Шукра, когда они вошли в здание.
— Я спас ее от похищения, когда она оказалась по соседству. Она хотела отблагодарить за помощь.
— Ты просил отвезти тебя сюда? — спросил Шукра.
— Ну… вроде.
Шукра покачал головой.
— Итак, теперь ты шпион.
— Как это?
Шукра посмотрел на него.
— В данный момент ты ее шпион, знаешь ты об этом или нет. Это мы проясним с помощью проверок. А потом ты станешь моим шпионом.
— Зачем ей здесь шпион?
— Она была очень близка к Львице Меркурия и после смерти Львицы начала шаги в том направлении, которое выбрала бы Львица. А у Львицы здесь всегда было много шпионов. Поэтому давай посмотрим, что покажет проверка.
Сердце у Кирана забилось чаще; но его окружали трое взрослых мужчин, и единственное, что ему оставалось — пройти в соседнюю комнату. Она походила на больничную палату. Проверка больше всего напоминала медицинское обследование, и для Кирана это стало большим облегчением. Хотя, когда медицинский осмотр — хороший выход, ситуация не слишком привлекательна.
В конце дня его снова привели к Шукре. Шукра рассматривал консоль, вероятно, с результатами проверок. Он обратился к сопровождающим Кирана:
— Вроде чистый, но я почему-то сомневаюсь. Пока будет приманкой.
После этого Кирана включили в китайский рабочий отряд; китайцы жили в доме на краю кратера и каждый день выходили из города на работу снаружи. Они нимало не распоряжались собственной жизнью: шли туда, куда пошлют, делали что велено. Киран словно опять оказался дома.
Единственным собеседником Кирана стал небольшой, примитивный пояс-переводчик, полученный от Свон. Когда он впервые попробовал его использовать, на него бросали удивленные взгляды, однако с помощью переводчика ему удалось провести десятиминутный разговор, а это лучше, чем ничего. Но в основном он оставался одиноким в толпе и делал то, что поручали отряду на день. После проверки он больше ни разу не видел Шукру, отчего ему казалось, что она провалена — хотя однажды произошло нечто, внушающее ему мысль, что он выдержал испытание.
Как бы ни было, его ждала бесконечная работа, почти всегда за пределами Колетта, в вечной пурге, в которую превратился Большой Дождь. Глубокие снежные сугробы накрывали сухие ледяные моря раньше, чем вспененный камень, и это создавало проблемы. Ежедневно из города выходили большие отряды и гигантскими бульдозерами и снегоуборочными машинами сгребали снег с сухого льда, чтобы бригады рабочих успели напылить вспененный камень, прежде чем лед снова завалит снегом. Говорили, что на эту работу уйдет лет десять, но Киран слышал, как кто-то сказал — год, а другие утверждали — сто лет. Точно никто не знал, а переводчик Кирана едва позволял следить за болтовней за столом после еды, когда кто-нибудь из рабочих пытался сделать собственные расчеты. Всякий раз выходило десять лет. Вот вам бесконечные работы! Нужно подтянуть свой китайский.
Ночевал он в общей спальне. Это было самое интересное: люди укладывались на длинный матрац, который его пояс назвал matrazenlager, матрац длиной с комнату с номерами в изголовье, обозначающими отведенное для человека место; это регулярно приводило к сексу в темноте, иногда с участием Кирана. Утром подъем, еда в кафетерии и длинная очередь на выход к роверам, чтобы выйти на равнину и к воздушным кораблям, чтобы переправиться на сухие ледяные моря; здесь работали на бульдозерах, уолдо-манипулторах, снегоуборочных машинах (так называемых «драконах»), машинах для раскалывания льда и резчиках льда, почти таких же, как резчики асфальта и бетона, на которых ему приходилось работать в Джерси, но в сотни раз больше. Через неделю он мог управлять любой из этих машин. Это оказалось несложно: обычно он просто говорил ИИ, что делать. Точно капитан корабля. За день отряд в тысячу человек очищал много квадратных километров сухого льда, а за людьми неумолимо следовали черные передвижные фабрики, покрывая лед вспененным камнем. Говорили, что дальний берег этого ледяного моря в шестистах километрах.
Потом несколько недель он работал с монументальным уолдо, высвобождая то, что называлось «стегозавровыми плитами», и перенося их в кузовы гигантских грузовиков. Работа с уолдо была трудной, требовалось участие всего тела, как в танце, трудно не физически — но каждое твое действие многократно усиливалось, и требовались полная концентрация внимания и полное напряжение, чтобы заставить уолдо действовать должным образом. Так что и интересная работа, и простая погрузка очень выматывали.
Все дни он упорно изучал китайский язык. Никто из тех, с кем Киран познакомился, не говорил по-английски, и его учителем стал пояс-переводчик. Было трудно. Он произносил слово, слушал перевод и старался правильно его повторить. Но, когда он выговаривал слово по-китайски и просил перевести на английский язык, никогда не получалось правильно. Он говорил «Мой радар сломан» точно так, как это произносят китайцы, а в переводе выходило «начинаем встречу на открытом воздухе». «Где ты живешь?» — спрашивал он, а возвращалось «твой лотос материализовался».
— Если бы, — мрачно смеялся Киран. — Я бы хотел, чтобы мой лотос материализовался, но как это сделать?
Очевидно, когда он говорил с другими, его слова звучали нелепо. Он что-то делал неверно, но что?
— Это трудный язык, — сказал один из его соседей по спальне, когда Киран пожаловался. Он попытался верно запомнить услышанное.
Тем не менее его лучшим другом оставался переводчик. Они много разговаривали. И Киран надеялся скоро усвоить от него больше. «Здравствуйте» и «Как поживаете?» в разговорах с другими рабочими получались все лучше. И люди дружелюбнее отзывались на его просьбу говорить медленно.
Эти рабочие выполняли в море грандиозную работу — в тысячи раз более сложную, чем такая же работа на Земле. Но если столь сложная работа — просто уборка снега, что в этом хорошего?
Однажды он отправил сообщение Свон: мол, рад, что она выжила при нападении на Терминатор, и упомянул, что больше ни разу не видел Шукру. Несколько недель спустя пришел ответ: «Попробуй связаться с Лакшми». И адрес в облаке Венеры.
Заглянув в облако, Киран понял, что упоминание Лакшми заставляет собеседников замолкать и отворачиваться. Могущественная сила, с центром в Клеопатре, но друг Шукры или враг — люди не знали или не хотели говорить.
Итак: возможно, Свон хотела переместить своего осведомителя ближе к месту событий. Или просто пыталась помочь.
А возможно, он предоставлен самому себе.
северный лес (хвоя), лес умеренного пояса (широколиственные породы, хвоя или смесь хвойных и лиственных деревьев); тропический лес; пустыня; альпийская зона; степь; тундра; буш — таковы главные земные биомы
города, деревни, поля, пастбища, леса и пустыни — таковы главные территории, освоенные землянами
смешайте все вышеперечисленное и получите 825 земных экологических зон: 450 на суше, 229 морских
сейчас 65 процентов этих экозон существуют только за пределами Земли
начертите график в координатах х и у, создавая диаграмму биом Уайттекера, на которой осадки обозначаются по оси ординат, а температура — по оси абсцисс. Можно нанести на этот график биомы, и появится карта, показывающая, какие именно биомы возникают в данных условиях. Левее — жарче, правее — холоднее; выше влажно, ниже сухо; в результате получатся следующие основные версии:
Возможна гораздо более подробная классификация; 450 существующих на суше биом определяют не только влажность и температура, но также комбинация широты, долготы, географии, геологии и других факторов
сами экозоны могут быть далее разделены на экологические микрониши площадью до гектара
с 1900 по 2100 годы вымерли 34 850 видов. Это шестое массовое уничтожение жизни в истории Земли
ни одно уничтожение с этих пор не было необратимым (впрочем, то же справедливо и для всех предыдущих)
известно, что в Солнечной системе существуют 19 340 террариев. Примерно 70 процентов их существуют как миры-зоопарки; они либо сохраняют и поддерживают экозоны животных и растений, либо создают комплексы новой разновидности, известные под названием «амазонии»
29 процентов видов млекопитающих либо полностью исчезли с лица Земли, либо им грозит такая опасность и теперь они живут преимущественно в террариях
космос превратился в зоопарк и поставщика материалов для прививок
— В деле о нападении на Терминатор существуют два главных вопроса, — сказал Свон инспектор Женетт по пути к поясу астероидов. Они летели с небольшой группой людей из Интерплана и жителей Терминатора, но часто по вечерам оказывались вдвоем на камбузе. Свон это нравилось; чтобы поесть, инспектор садился прямо на стол, на специальную подушку, принесенную для этой цели, а потом просто сидел с бокалом в руке, так что они могли разговаривать глаза в глаза. Это немного напоминало разговор с кошкой.
— Всего два? — спросила Свон.
— Два. Первый — кто это сделал, второй — как найти и изловить агента виновных, чтобы пресечь мысли о подобных поступках у большинства людей. Так называемая проблема подражателей и, в более общем виде, проблема предотвращения повторных нападений. Вторая задача более трудная.
— А что насчет технических деталей? — спросила Свон. — Разве это не проблема?
— Я знаю, как это было сделано, — спокойно сказал инспектор.
— Знаешь?
— Думаю, да. Существует, по-моему, единственная возможность осуществить такое нападение, и я знаю, какая именно, сколь бы невероятным это ни казалось, когда произошло. Хотя в данном случае ничего невероятного нет. Но должен сознаться: сейчас, когда разговор записывают наши квакомы, я не хочу говорить об этом. — Женетт поднял запястье и показал толстый браслет, в котором находился его Паспарту. — Полагаю, ваш кваком записывает, как всегда?
— Нет.
— Но частенько записывает?
— Да, наверно. Как у всех.
— Ну, в моем случае я хочу кое-что увидеть в поясе, прежде чем заявить о своей гипотезе. Поговорим об этом на месте. Но я хочу, чтобы ты подумала о второй проблеме: предположим, мы схватим преступника и объясним, что он натворил, — например, при предъявлении обвинения. Как помешать другим повторить его поступок? Вот тут, я думаю, ты сможешь мне помочь.
Они летели на террарии «Молдова», движущемуся по циклу Олдрина[320], и через восемь дней должны были достичь Весты. Все внутреннее пространство «Молдовы» было отведено под выращивание пшеницы; многие путники, поработав какое-то время на полях, перебирались на курорт на торце в носу; с этого курорта, словно с высокого холма, открывался вид на изгиб полей разных оттенков зеленого и золотых, в зависимости от выращиваемого сорта: что-то типа лоскутного неба.
Свон много времени общалась с местными экологами — у тех возникли проблемы с пшеницей, и они хотели их обсудить. Инспектор Жан Женетт оставался в помещениях Интерплана, а когда миновали Марс, опрашивал людей в террариях возле Весты. На исходе таких дней Свон встречалась с группой Интерплана за ужином, а потом допоздна беседовала с инспектором. Иногда она рассказывала о своей дневной работе. Местные пытались вывести сорта пшеницы, которые быстрее сбрасывают воду с колосьев; они экспериментировали с генетическим созданием микроскопических капательниц вроде тех, что известны в макромире тропиков, где у листьев бывают длинные тонкие кончики, позволяющие воде стекать каплями, несмотря на поверхностное натяжение.
— Вот бы мне такие капательницы в мозгу, — говорила Свон. — Не хочу держать в нем то, что причиняет боль.
— Желаю успеха, — вежливо сказал маленький инспектор, сосредоточиваясь на еде и поглощая поразительно много для такой миниатюрности.
Несколько дней спустя они прибыли в зону Весты — один из самых заселенных районов в поясе астероидов. В эпоху Ускорения многие террарии располагались поблизости друг от друга, создавая своеобразные общины, и одной из самых больших таких областей стала зона Весты. «Молдова» выпустила паром с группой из Интерплана, и, когда паром сбросил скорость и оказался близ Весты, они снова пересели, на этот раз на корабль Интерплана с экипажем из сотрудников Интерплана.
Это был впечатляюще быстрый космический корабль «Скорое правосудие», и вот уже они двигались вдоль потока астероидов. Раз или два они останавливались у очередного «камня», чтобы инспектор мог поговорить с его обитателями. Он никак не объяснял эти разговоры, а Свон не спрашивала. Они посетили «Ориноко фантастико», «Крым», «Долину Оро», «Иравади-14», «Триест», «Камбоджу», «Джон Муир» и «Виннипег», и только тогда Свон решилась задать вопрос.
— Все эти малые миры недавно столкнулись с орбитальными помехами, — объяснил инспектор, — и я хотел бы знать, как они их объясняют.
— И как?
— Недавно кое-кто резко покинул зону Весты, и это, по их мнению, сбило соседей с курса.
Веста — один из самых крупных астероидов, диаметром шестьсот километров, приблизительно шарообразный и полностью обработанный, что делает ее одним из крупнейших примеров паратерраформирования способом, который называется «оболочка-пузырь». Обычно пузыри накрывают часть небесного тела, как старые купола; такие структуры распространены на Каллисто, Ганимеде и на Луне, но все это большие тела, и полное их покрытие даже не рассматривалось. Накрытие всей поверхности большого спутника пузырем — это следующая стадия, ценная возможность освоения внешней поверхности, противопоставленная внутреннему выдалбливанию. Свон догадывалась, что Терминатор тоже можно считать примером паратерраформирования, хотя не привыкла так думать, с предубеждением относясь к использованию внешней поверхности астероидов: наружная поверхность открыта, здесь чересчур низкая сила тяжести по сравнению с выдолбленным нутром; внутри и безопасно, и можно посредством вращения установить любую силу тяжести.
С близкого расстояния Веста производила прекрасное впечатление. Были и погода, и небо (поверхность пузыря была в двух километрах над поверхностью астероида); Полина сообщила Свон, что на Весте вырастили северные леса, альпийские луга, тундру, степи и создали большие простраства холодной пустыни. И все это при очень низком тяготении, а значит, что здесь люди летают и танцуют на почти висящем в невесомости ландшафте. Не такая уж плохая мысль. Здесь даже есть высокие горы.
Свон с удовольствием посетила бы Весту, но у Женетта была иная цель, и, после того как к группе присоединилось еще несколько сотрудников Интерплана, они направились к ближайшему террарию — «Иггдрасилю».
Приблизившись к «Иггдрасилю», Свон увидела, что это типичный астероид-«картофелина», в данном случае темный и не вращающийся.
— Он заброшен, — пояснил инспектор. — Холодный след.
В шлюзе хоппера Свон маленькими легкими плие подплыла к шкафчику, оделась и вслед за Женеттом и несколькими интерплановцами вышла через внешнюю дверь шлюза в пустоту.
В «Иггдрасиль» — стандартный полый астероид длиной примерно тридцать километров, — они вошли через большое отверстие, оставленное в корме; главный двигатель был изъят. Они осторожно перемещались с помощью своих двигателей, сохраняя вертикальное положение. Плыли вперед бок о бок, напоминая статую фараона наоборот — статую, в которой обычно сестра-жена ростом по колено супругу.
Внутри они остановились. В астероиде царила тьма, виднелось лишь несколько далеких отражений их фонарей. Свон не раз бывала в строящихся террариях, но здесь было совсем не то. Женетт бросил вперед ярко светящую лампу, включив на короткое время двигатель, чтобы погасить инерцию броска. Огненная точка поплыла вперед, отчетливо освещая внутренность астероида.
Свон стала осматриваться, и ее чуть не завертело в пространстве. Все было темно, брошено; она подавила эмоции (по-видимому, отзвук судьбы Терминатора); прижав кулак к лицевой пластине, услышала вдруг собственный всхлип.
— Да. — Мимо проплыла маленькая серебряная фигура. — Ни с того ни с сего была нарушена герметичность. Астероид-хондрит, ледяной конгломерат, очень распространенный. Расследование показало: небольшой метеорит случайно попал в оставшийся неукрепленным ледяной сегмент стены цилиндра; лед испарился, и давление резко упало. Подобное произошло не впервые, но этот случай получил категорию тройное
— Много погибло?
— Да, около трех тысяч. Все произошло очень быстро. Очень мало кто выжил; одни находились в зданиях с убежищами и успели в них спрятаться, другие были возле скафандров или шлюзов. Весь остальной город-государство погиб. Уцелевшие решили сохранить его как памятник.
— Так сейчас это кладбище?
— Да. Где-то здесь есть мемориал, думаю, на другой стороне. Хочу посмотреть на пробоину изнутри.
Инспектор проконсультировался с Паспарту и отвел Свон на другую сторону внутреннего пространства к бульвару. Здесь все напоминало план Парижа — широкие улицы между трапециевидными жилыми кварталами, дома в четыре-пять этажей.
Они парили над потрескавшимся тротуаром и покосившимися зданиями, которые напоминали старые снимки земных городов после землетрясения. Удивительно похоже.
— Разве поблизости недостаточно железоникелевых астероидов, чтобы использовать такую рыхлую основу? — спросила Свон.
— Да, казалось бы. Но опробовали несколько таких, и получилось удачно. Если оставить достаточно толстые стены, вращения и внутреннего давления не хватит, чтобы разорвать их. Такие астероиды должны работать и работают. А этот сломался. Маленький метеорит попал в неудачную точку.
Они подплыли к месту, где внутреннее выпячивание разорвало стену: белые бетонные плиты разошлись, между ними возникла щель. Дыра в открытый космос; Свон видела сквозь нее звезды.
Покинув опустевшую улицу, они выплыли из астероида. Прошлись по поверхности при обычном для таких астероидов малом тяготении. Занимаясь строительством террариев, Свон немало времени провела в таких условиях; она обратила внимание, что и инспектор привык к малым
Добравшись до отверстия с наружной стороны, они застали там группу интерплановцев за работой. Женетт совершил несколько балетных прыжков, перевернулся, головой вниз вплыл в трещину и сделал несколько снимков изнутри. Две небольшие ямки с боков от трещины он осмотрел, стоя на руках; его лицевая пластина была в нескольких сантиметрах от породы.
Немного погодя он заявил:
— Думаю, я получил, что хотел.
Они понаблюдали за работой остальных. Женетт сказал:
— У тебя ведь в голове кваком, верно?
— Да. Полина, поздоровайся с инспектором Женеттом.
— Здравствуйте, инспектор Женетт.
— Можешь ее выключить? — спросил инспектор.
— Да. А ты выключишь свой?
— Да. Если они действительно выключаются, когда мы их выключаем. — Через лицевую пластину Свон видела ироническую улыбку инспектора. — Отлично. Паспарту спит. Как Полина?
Свон придавила пластинку под кожей справа на шее.
— Да.
— Хорошо. Теперь можно говорить откровеннее. Скажи, когда твой кваком включен, он регистрирует все, что ты слышишь и видишь?
— Обычно да. Конечно.
— А есть у него прямой контакт с другими квантовыми компьютерами?
— Прямой контакт? Ты имеешь в виду квантовую сеть?
— Нет, нет. Уверяют, что из-за декогеренции это невозможно. Я только о радиоконтакте.
— Ну, у Полины есть радиопередатчик и радиоприемник, но я выбираю, что именно ей принимать и передавать.
— Ты уверена?
— Да, думаю, да. Я ставлю задачи, она их выполняет. Я могу по ее записям проверить, что она делала.
Маленькая серебряная фигурка с сомнением качала головой.
— Разве у тебя не так? — спросила Свон.
— Наверное, да, — сказал Женетт. — Просто я не уверен во всех квантовых компьютерах, которые не Паспарту.
— Почему? По-твоему, квакомы как-то связаны с тем, что произошло здесь? Или на Меркурии?
— Да.
Свон с удивлением и легким испугом смотрела на плывшую рядом с ней большую куклу в скафандре. Голос инспектора отчетливо звучал из микрофона в ее шлеме, так же, как голос Полины, потому что инспектор был рядом. Чистый высокий контртенор, приятный и забавный.
— С боков от щели несколько маленьких кратеров. Вроде этого, — ткнул указательным пальцем инспектор, и на краю кратера появилась зеленая лазерная точка, быстро описала окружность и сосредоточилась в центре. — Видишь? И вот еще? — Точка очертила другой кратер. Оба очень маленькие. — Они такие свежие, что могли возникнуть при ударе или сразу после него.
— Значит, это выбросы?
— Нет. Тяготение здесь такое небольшое, что выброшенное не возвращается. Ну разве что остатки. А эти ямы глубже.
Свон кивнула. Поверхность астероида во множестве усеивали свободно лежащие камни.
— Как в отчете о катастрофе названы эти кратеры?
— Аномальными. Там рассуждают, что, возможно, ямы — места прорыва талой воды, нагретой при ударе. Возможно. Но, я полагаю, ты смотрела отчет о катастрофе Терминатора?
— Да.
— Помнишь, там тоже были аномалии? Внешние кратеры, очень маленькие, возникшие после события. Но на Меркурии это может быть вернувшийся материал выбросов.
— Ударивший предмет не мог расколоться при входе?
— Такое обычно происходит, когда он нагревается в атмосфере и теряет скорость.
— Не могло ли тяготение Меркурия привести к этому?
— Его воздействие незначительно, им можно пренебречь.
— Ну, не знаю, может, ничего и не разбилось.
Маленькая фигура кивнула.
— Да, верно.
— Что это значит?
— Ничего не разбилось. Наоборот, сложилось.
— Как это?
— Я хочу сказать, что до удара оно не было единым целым. Именно поэтому меркурианские системы обнаружения не сработали. Они не могли его не видеть, оно должно было откуда-то появиться — но не среагировали. Возникает проблема МГО — минимальной границы определения. Такая граница всегда существует — либо как свойство самого метода обнаружения, либо искусственно обозначенная выше некоего минимума.
— Почему?
— Чтобы не поднимать тревогу, когда опасности нет.
— Ага.
— Так что системы различны, но система защиты Меркурия с так называемым уровнем обнаружения почти аналогична местной, основанной на методе границ обнаружения. Иными словами, уровень обнаружения на Меркурии вдвое выше границы здешней системы, что в шесть-семь раз превышает стандартные погрешности обнаружения. В типичных случаях для обеспечения безопасности системы генерируют небольшие ложные отклонения в ту или иную сторону.
Но посмотрим, что лежит ниже уровня обнаружения. В основном очень небольшие камни — булыжники весом меньше килограмма каждый. Но если их много и если они соберутся вместе только в последнюю секунду, причем каждый придет из другого сектора неба с разной скоростью, но с таким расчетом, чтобы все они собрались в одном месте в одно время… В таком случае до последней секунды эти камни останутся лишь мелкими камешками. Их могли выбросить в дальнем конце Солнечной системы и, возможно, за много лет до нас. И все же, если они запущены правильно, со временем их рандеву состоится. Скажем, соберется много тысяч камней.
— Своего рода «флэшмоб»?
— Вовсе нет. Просто камни.
— Но как это может получиться? Я хочу сказать, разве можно рассчитать, с какой силой их запускать и по какой траектории?
— Квантовый компьютер справится. Если найти достаточно метеоров подходящей массы и с нужной траекторией и иметь достаточные возможности расчетов, это реально. Я попросил Паспарту рассчитать для шарика от подшипника или для игры в бочче траекторию от пояса астероидов до нужной точки на Меркурии; на это ушло совсем немного времени.
— А сами броски возможны? То есть можно ли построить пусковой аппарат, который выбрасывал бы камни в определенной последовательности?
— Паспарту утверждает, что существует множество машин с уровнем точности, в два-три раза превышающим необходимый. Нужна только стабилизированная платформа для запусков. Чем устойчивее, тем лучше.
— Да, ничего себе выстрелы, — сказала Свон. — Сколько масс необходимо включать в расчет траекторий?
— Мне кажется, Паспарту учел десять миллионов самых тяжелых объектов в Солнечной системе.
— И мы все их знаем?
— Да. Точнее, знают ИИ. Все крупные террарии и космические корабли рассчитывают маршруты на много лет вперед. Что касается расчетов, для них нужен квантовый компьютер и довольно много времени — достаточно для реального руководства запусками.
— Сколько на это уйдет?
— У простого квакома типа Паспарту — три секунды. У обычных ИИ — примерно год на каждый камень, что, конечно, делает этот метод неприменимым для них. Требуются квантовые расчеты.
У Свон свело живот, словно она снова оказалась в служебном туннеле.
— Итак, десять тысяч небольших камней месяцами, а то и годами забрасывали с края системы с такой скоростью и в таких направлениях, чтобы в какой-то момент они собрались вместе?
— Да. Несколько стохастических гравитационных флюктуаций, несомненно, слегка рассеяли их под конец. Из-за этого отдельные камни не попали в цель.
— Но совсем немного.
— Совершенно верно. Как вот эти ямы здесь. Причина их появления, возможно, — какой-нибудь корабль, пролетавший мимо и изменивший маршрут полета. Так что, по предположениям Паспарту, один-два процента камней, вероятно, получили такое отклонение.
Свон стало еще хуже.
— Значит, кто-то сделал это преднамеренно.
Она показала на покинутый террарий.
— Верно. Верно и то, что в этом участвуют квантовые компьютеры.
— Черт. — Она прижала руку к животу. — Но как… как кто-то может…
Инспектор накрыл ее руку своей маленькой. Под ними плыл «Иггдрасиль», холодный и мертвый. Серая картофелина.
— Давай вернемся на «Правосудие».
В хоппере Интерплана Свон после еды задержалась на камбузе, инспектор тоже.
Свон, которая не могла избавиться от мыслей об открытиях дня, сказала:
— Выходит, кто-то…
Женетт вскинул руки, останавливая ее:
— Пожалуйста, снова выключи кваком.
Оба выключили свои приборы и Свон продолжила:
— Выходит, кто-то сделал это годы назад.
— По крайней мере некоторое время назад, да. Довольно продолжительное время.
— И использовал не одну платформу для запусков.
— Да. Возможно, они все еще действуют. Эта пушки, или катапульты, или что-то еще должны иметь высокую точность. И особенно надежную сборку. Паспарту предполагает, что допустимые отклонения должны быть ничтожны, а это требует молекулярных принтеров и тому подобного. Мы можем найти фабрику, изготовившую такой механизм, мы как раз занимаемся этим. А потом найдем заказчика.
— Что еще? — спросила Свон.
— Мы ищем программу фабрики и чертежи приспособления. Инструкции по его изготовлению. А также базы орбитального движения, необходимые для расчетов. Сами по себе квакомы таких вещей не делают, их кто-то должен попросить — по крайней мере, так мы до сих пор считали. Насколько я понимаю, в квакоме, сделавшем это, хранятся записи. Вероятно, и программы где-то существуют. А число фабрик, изготовляющих квакомы, ограниченно.
— Не могли они уничтожить квакомы после использования?
— Несомненно. Нет оснований считать, что они этого не сделали.
Мысль, приводящая в ужас.
— Нам надо искать квантовый компьютер, программу расчета орбиты, программу фабрики, саму фабрику и аппарат для запуска, а также его платформу.
Свон нахмурилась.
— Все это могли уничтожить или очень хорошо спрятать.
— Верно. Ты очень быстро ухватила суть проблемы. Наше расследование превращается в проверку записей, своего рода бухгалтерскую работу. В нашем деле так часто бывает. — Опять ироническая улыбка. — Оно не всегда так драматично, как это изображают.
— Отлично. Пока ты этим занимаешься, что еще можно сделать? Что я могу сделать?
— Посмотреть на проблему с другой стороны. А я присоединюсь.
— С другой стороны?
— Со стороны мотива.
— Но как ты его определишь? А определив, как найдешь? Сделать такое — это ужас, бред, меня тошнит при одной мысли об этом. Это зло.
— Зло!
— Да, зло!
Женетт пожал плечами.
— Отбросив это, предположим, что мотив существует. В таком случае, должны остаться следы.
— Кто-то ненавидит Терминатор? Кто-то способен уничтожать целые миры?
— Да. Тут не обычный мотив. И поэтому его можно выявить. К тому же это, возможно, политический акт, террористический — или военные действия. Какое-то сообщение или попытка вызвать ответные действия. Все это можно поискать.
Живот продолжало сводить.
— Черт побери! То есть… войны в космосе никогда еще не было. Мы обошлись без нее.
— Обходились до сих пор.
Это заставило ее замолчать. Уже целых тридцать лет со всех концов системы приходят предупреждения: конфликт между Землей и Марсом может привести к войне, мучительные проблемы Земли могут сказаться на всех. На бедной Земле никогда не прекращались малые войны, террористические акты и саботаж. Дипломаты играют на мысли о том, что земные распри могут распространиться на других, но Свон обычно полагала, что они делают это только ради того, чтобы увеличить свой престиж и бюджет. Для мира, стоящего на краю, дипломатия очень полезна. Но вдруг это убеждение дипломатов окажется правдой?
— Я думала, все жители космоса это знают — и этого достаточно, чтобы избежать войн, — сказала Свон. — Что, покинув Землю, мы становимся лучше.
— Не глупи, — отрезал инспектор.
Свон стиснула зубы. После напряженной борьбы она справилась с собой и сказала:
— Но это может быть какой-то психопат. Спятивший. Убивает только потому, что может.
— Такие тоже есть, — согласился Женетт. — И если один из них обзавелся квакомом…
— Но у каждого может быть кваком!
— Вовсе нет. Не у каждого в космосе. За ними следят от самой фабрики, и теоретически местоположение всех квакомов известно. Вдобавок напомню: квакому, занятому такими расчетами, нужна специальная программа. И из его записей должно быть ясно, чем он занимался.
— Разве у неприсоединившихся не делают квакомы?
— Ну — может быть. Вероятно.
— Так как нам найти этот кваком или человека?
— Или группу.
— Да, государство, планету!
Женетт пожал плечами.
— Я хочу снова поговорить с Ваном, потому что у него очень мощный кваком и к тому же самая большая база данных о неприсоединившихся. Вдобавок, возможно, на него напал тот же враг. Но, признаюсь, я немного опасаюсь разговора с его квакомом, поскольку мы видим множество признаков необычного поведения квакомов. Как будто они обрели свободную волю или, по крайней мере, кто-то просит их делать то, чего они никогда не делали раньше. И часть тех квакомов, за которыми мы наблюдаем, начали непредсказуемый обмен сообщениями.
— Ты хочешь сказать, они связаны друг с другом?
— Нет. Это кажется невозможным из-за проблем декогеренции. Как и все, квакомы используют радиосвязь, но и при передаче, и на приеме послания кодируются с наложением суперпозиции. Этот шифр невозможно разгадать даже с помощью наших квакомов. Именно поэтому я не хочу, чтобы какой-нибудь кваком слушал наши разговоры — хотя бы некоторое время. Не знаю, кому из них можно доверять.
Свон кивнула.
— В этом ты как Алекс.
— Верно. Я часто беседовал с ней об этом, и у нас было одинаковое мнение по этой проблеме. Я научил ее кое-каким процедурам. Итак, теперь мне нужно подумать, что делать дальше и как связаться с Ваном и его суперквакомом. Возможно, объяснение произошедшего у него уже есть, невостребованное, потому что мы о нем не спрашиваем. Ведь, несмотря на все разговоры о балканизации, мы по-прежнему регистрируем историю каждого человека и каждого квантового компьютера. Чтобы найти этого агента, нужно просто изучить историю Солнечной системы за последние несколько лет; все должно быть где-то там.
— Кроме неприсоединившихся, — заметила Свон.
— Да, но у Вана есть и большинство их записей.
— Однако ты не хочешь, чтобы его записывающая система знала, о чем ты спрашиваешь, — сказала Свон. — На случай, если виновата она.
— Совершенно верно.
После этого разговора Свон захлестнула тревога. Кто-то хотел уничтожить ее город — и все же промахнулся, пощадив жителей, всех, кроме погибших при панике во время эвакуации и злосчастных музыкантов, убитых при ударе.
Правда ли это? Она не знала, как понять, почему удар миновал Терминатор.
Наконец она заговорила об этом с Полиной. Ей хотелось кое-что проверить, и лучше всего это было делать через Полину. В конце концов Полина всегда здесь, ее голос постоянно звучит в ушах Свон, и она всегда слышит все, что Свон говорит вслух. Все равно со временем она обязательно все узнает.
Итак:
— Полина, ты знаешь, о чем мы говорили с инспектором Женеттом, когда я тебя выключила?
— Нет.
— Предположить можешь?
— Вы могли говорить о происшествии с «Иггдрасилем», который только что увидели. В некоторых отношениях оно напоминает случай с Терминатором. Если это было умышленное нападение, тот, кто его предпринял, должен был использовать квантовый компьютер для расчета множества траекторий. Если инспектор Женетт считает, что в этом замешаны квантовые компьютеры, он не захочет, чтобы квантовый компьютер узнал подробности расследования. Аналогично стремлению Алекс не давать записывать некоторые ее разговоры никаким ИИ, квантовым или цифровым. Предположение таково: квантовые компьютеры могут обмениваться шифрованными радиосообщениями, и их деятельность пагубна для людей.
Как и подозревала Свон, Полине не составляло труда обо всем догадаться. Несомненно, и многим квантовым компьютерам тоже, включая Паспарту инспектора Женетта, запрограммированного для проведения расследования. Если — то, если — то — и так сколько триллионов раз в секунду? Возможно, это похоже на их шахматные программы: в этой игре компьютеры давно оставили человека далеко позади. Так что отключать их на время разговора — напрасные хлопоты.
А значит, она имеет право сказать:
— Полина, если кто-то, рассчитывая траекторию камня, чтобы тот ударил по Терминатору и уничтожил его, забыл бы включить в свои расчеты прецессию Меркурия, предсказываемую теорией относительности, и использовал только классические расчеты небесной механики, насколько он промахнулся бы? Предположим, снаряд выпущен год назад из пояса астероидов. Рассчитай несколько точек запуска и траекторий и скоростей снаряда с учетом относительной прецессии и без нее.
— Прецессия Меркурия составляет 5603,24 угловой секунды в юлианское столетие, — сказала Полина, — но часть ее, описываемая общей теории относительности, составляет 42,98 угловой секунды в столетие. Погрешность траектории, рассчитанной на год без учета этой прецессии, составит 13,39 километра.
— Что и получилось, — сказала Свон, снова испытывая дурноту.
— Но, если дело в прецессии, удар должен был прийтись восточнее города, а не западнее, — заметила Полина.
— А, — сказала Свон. — Ну ладно…
Она не знала, как это понять.
— Обычные расчеты небесной механики для транспортных маршрутов к внутренним планетам обязательно принимают во внимание общую теорию относительности, — пояснила Полина. — Поэтому нет необходимости помнить о прецессии, чтобы добавить в расчеты. Однако если тот, кто программировал траекторию удара, используя открытые расписания, не знал об этом, он мог добавить поправку теории относительности туда, где она уже применялась. В этом случае, если рассчитывался удар по городу, ошибка составила бы 13,39 километра к западу.
— Ага, — сказала Свон, чувствуя себя хуже прежнего. Она поискала, где бы сесть. Терминатор — одно дело, а вот люди — совсем другое: ее семья, ее община… То, что кто-то способен убить их всех… — Итак… Похоже, это ошибка человека.
— Да.
Вечером Свон опять оказалась на камбузе наедине с инспектором, который снова сидел на столе и ел виноград. Свон сказала:
— С тех пор как ты рассказал мне про кучу мелких камней, я все думаю, что оно было, вероятно, нацелено в Терминатор, но кто-то допустил просчет. Если бы этот кто-то не знал, что по стандартному алгоритму прецессия Меркурия уже введена в соответствии с уравнением теории относительности в расчеты траектории, и добавил ее в расчеты, удар пришелся бы западнее города именно на такое расстояние.
— Интересно, — ответил инспектор, внимательно глядя на нее. — Иными словами, ошибка в методике. Я предполагал, что это сознательный промах — что-то вроде предупредительного выстрела. Нужно обдумать это. — И, немного погодя, добавил: — Должно быть, ты спросила об этом Полину?
— Да. Она и так догадалась, о чем мы говорили, когда я ее выключила. Я уверена, твой Паспарту тоже.
Женетт нахмурился; отрицать это он не мог.
— Не верится, что кто-то стремился убить столько людей, — сказала Свон. — И даже убил — на «Иггдрасиле». Когда столько места для всех… столько всего! Я хочу сказать, мы живем в обществе, которое называют постдефицитным. И я не понимаю. Ты говоришь о мотиве, но в психологическом смысле у такого поступка не может быть мотива. Я полагаю, это означает, что зло действительно существует. Мне казалось, это просто старый религиозный термин, но, видимо, я ошибалась. И мне тошно.
На маленьком лице инспектора появилась легкая усмешка.
— Иногда я думаю, что только в постдефицитном обществе и существует зло. До тех пор его всегда можно было свести к нужде или страху. Нетрудно верить, как, вероятно, поверила ты, что с исчезновением страха и нужды исчезнут и дурные поступки. Люди станут безобидными мартышками, альтруистами, любящими всех.
— Вот именно! — воскликнула Свон. — А почему бы и нет?
Женетт с галльской выразительной усталостью пожал плечами.
— Может быть, страх и нужда никогда не уходят. Мы не просто еда, питье и убежище. Казалось бы, вот оно, коренное отличие… но очень многих хорошо питающихся граждан распирает от гнева и страха. Они чувствуют «цвет голода», как это называют японцы. Цвет голода, цвет страдания. Ярость подобострастия. Воля — это вопрос свободного выбора, а рабство — отсутствие свободы. Поэтому лакейская воля чувствует вину и выражает это в нападении на что-нибудь внешнее. Творя зло. — Еще одно пожатие плечами. — Как это ни объясняй, люди совершают дурные поступки. Поверь.
— Вероятно, сейчас мне придется тебе поверить.
— Пожалуйста, поверь. — Инспектор уже не улыбался. — Не стану грузить тебя тем, что видел. Как и тебя сейчас, меня это удивляло. Помогла концепция лакейской воли. А потом я начал думать, не обладает ли каждый кваком — просто по определению — лакейской волей.
— Но ошибка в методике, которая может объяснить промах при ударе по городу, — это ведь ошибка человека.
— Да. Лакейская воля существует сначала в человеке. В глубине души человек понимает, что задумал дурное, но тем не менее делает это, потому что другие части сознания испытывают что-то вроде зуда.
— Большинство людей стараются быть хорошими, — возразила Свон. — Ты же видишь.
— Не при моей работе.
Свон смотрела на маленькую фигуру, такую аккуратную и проворную.
— Это должно было изменить твой взгляд на мир, — сказала она наконец.
— Так и вышло. И… постоянно сталкиваешься с одним и тем же самооправданием. Даже известно, какой участок мозга отвечает за это самооправдание. Как и следовало ожидать, этот участок расположен рядом с тем, что отвечает за религиозные чувства. Недалеко от участка, ответственного за эпилепсию, а также от зоны оценки смысла. Эти последние области вспыхивают, как хворост, если человек совершает зло или оправдывает его. Подумай, что это значит.
— Но все, что мы делаем, мы делаем где-то в мозгу, — сказала Свон. — Где именно, не имеет значения.
Женетт не согласился.
— Есть определенные схемы. Усиления. Дурные события усиливают некоторые зоны мозга. Он перестраивается, создавая спираль, способную порождать еще большую злобу. А следом возникают собственно чувства.
— Так что же делать? — воскликнула Свон. — Нельзя создать совершенный мир и потом поселить в него людей, в таком порядке это не работает.
Инспектор пожал плечами.
— И то, и другое кажется мне маловероятным. — После паузы он добавил: — Все может кончиться плохо. Жизнь в космосе может оказаться для нас слишком трудной. Ограниченное окружение. Я видел детей, выращенных в камерах Скиннера, — на что только не идут люди…
— Тебе необходим отпуск на Земле, — перебила Свон, не желая слушать дальше.
Внезапно до нее дошло, что Женетт выглядит усталым. Обычно у маленьких это трудно понять; на первый взгляд они всегда безмятежны, точно куклы, или невинны, как дети. Но теперь она увидела покрасневшие глаза, слегка засалившиеся светлые волосы, прическу — простой конский хвост, из которого выбиваются волоски.
И гримасу, вовсе не похожую на обычную ироническую усмешку.
— Да, отпуск мне необходим. Я уже запаздываю. Надеюсь, расследование скоро приведет нас туда, потому что я подустал. Мондрагон прекрасен, но огромное число террариев в него не входит, и на некоторых живут настоящие психопаты. Вот что мы получили, не навязывая всем единый закон, предоставляя всем свободу воли. У нас неприятности, я вижу. Когда к политической неадекватности добавляются психические проблемы из-за пребывания в космосе, может оказаться, что это перебор. Возможно, мы здесь пытаемся добиться невозможной адаптации.
— Так что же делать? — снова спросила она.
Женетт снова пожал плечами.
— Держаться, наверное. Может, нам еще предстоит понять, что постдефицитность сущестует не только на небе, но и в аду. Все может накладываться друг на друга, как в квантовом компьютере, когда в нем сбоит волновая функция. Добро и зло, искусство и война. Все это потенциально существует.
— Но что же делать?
В ответ Женетт с легкой улыбкой подвинулся и сел, свесив ноги со стола, похожий на садового Будду или Тару[321], стройный и стильный.
— Я хочу поговорить с Ваном. Пытаюсь понять, как это сделать. И с твоим другом Варамом. Это гораздо проще. А потом… Все зависит от того, что я узнаю. Кстати, Алекс случайно не оставляла тебе письмо для меня или кого-то еще?
— Нет!
Поднятая рука, как у несокрушимого Будды.
— Не надо раздражаться. Просто хотелось бы, чтобы она оставила мне письмо, вот и все. Для нее это была просто подстраховка на случай, если с ней произойдет нечто непредвиденное. Она, вероятно, решила, что Ван расскажет остальной группе о ее планах. Надеюсь, он это сделает.
На следующий день команда инспектора узнала новости. После совещания Женетт пришел и сказал Свон.
— Компьютер Вана выявил на орбите между Юпитером и Сатурном астероид, который сместился так, будто с него выпущена масса на Меркурий. Смещение происходило в течение шести месяцев примерно три года назад. Ван просмотрел все записи Лиги Сатурна о полетах кораблей в этом пространстве, и выяснилось, что этот астероид покинул некий маленький корабль; он направился оттуда в верхний слой атмосферы Сатурна. Мог нырнуть, но вошел в верхние облака под таким углом, будто собирался там затаиться. Так иногда делают. Если это верно, мы сможем его выследить.
— Это хорошо, — сказала Свон. — но… нить дал квантовый компьютер Вана?
Женетт пожал плечами.
— Знаю. Однако на корабль указала Лига Сатурна, и они отследили его спуск по транспондеру. Они также проанализировали все данные транспондера и знают, что корабль принадлежит земному консорциуму.
— Земному!
— Да. Не знаю, как это истолковать, но, видишь ли, тучу камней невозможно запустить из атмосферы, из-под купола или навеса. Это должно происходить в открытом космосе, в вакууме. Так что если ты на Земле вздумаешь такое сделать, тебе придется отправиться в космос.
— Это я понимаю. Но — Земля? То есть я хочу сказать, кто на Земле…
Инспектор так остро глянул на нее, что она осеклась.
— На Земле свыше пятисот организаций, противодействующих переселению людей в космос, — сказал Женетт.
— Но почему?
— Обычные доводы — проблемы Земли остаются нерешенными, а жители космоса стараются просто уйти от этих проблем. Часто телесные модификации жителей космоса признают доказательством начала насильственного разделения человечества. Для нас предложено название Homo sapiens celestis. Некоторые называют это видообразованием. Многие земляне не используют возможности продления жизни. Утверждают также, что космическая цивилизация извращенна, порочна, воплощает упадок и ужасна. Воплощенная дегуманизация человеческой истории.
— Черт возьми, — сказала Свон. — Как подумаешь, сколько добра мы им делаем!
— Прошу вас, — сказал Женетт, — проводите отпуска в закрытых местах.
Свон ненадолго задумалась.
— Так что мы будем делать?
— Хочу отправиться на Сатурн, поискать этот маленький корабль. Паспарту считает, что может рассчитать его местонахождение по точке входа.
— Я могу лететь с тобой?
— Сказать «буду этому рад» — ничего не сказать. Мы уже в пути.
«Скорое правосудие» высадило их на пароме к проходящему мимо террарию «Внутренняя Монголия», замечательному полому астероиду с пологими зелеными холмами, линию которых часто нарушали выступы черных скал, где обитали табуны диких лошадей и неуловимые волчьи стаи, — животные, особенно любимые Свон. На вершинах холмов располагались небольшие поселки, что-то вроде скопления красивых юрт, окруженных газонами. Женетт прихватил с собой всего двух помощников и много времени проводил с ними в одной из юрт; как поняла Свон, обсуждали различные другие дела.
Однажды Свон бродила с утра по травянистым холмам, пытаясь отыскать волков — безуспешно; к концу дня она набрела на курорт из множества юрт на вершине холма, с широким пологим газоном, с большими бассейнами, со множеством горячих ванн и авиарием под навесом, где висели корзины с цветами и множеством различных стрижеобразных, зябликов и прочих певчих птиц. Склон холма ниже них напоминал зеленый ковер, так тщательно он был подстрижен. Свон он показался исключительно нарядным, резко отличавшимся от диких холмов, где она провела утро. Она миновала двух женщин, которые смеялись, словно находя картину нелепой, и на ходу заметила:
— И чего здесь смешного?
Они прекратили смеяться, и одна показала куда-то на вершину холма.
— Вон там три человека в странных одеяниях сказали нам, что они квантовые компьютеры в теле андроидов, и спросили, не кажется ли нам, что они успешно выдают себя за людей? Мы ответили, что, вероятно, да, но… — тут женщины снова переглянулись и рассмеялись. — Но они выдали себя этим вопросом.
Свон заметила троих, сидящих на траве у бассейна.
— Любопытно, — сказала она и направилась к ним. — Полина, ты слышала? — спросила она по дороге наверх.
— Да.
— Хорошо, тогда молчи и будь внимательна.
Существует старая гипотеза: люди не испытывают неловкости с роботами только когда те выглядят наподобие ящиков или совсем неотличимы от человека; в последнем случае робот просто воспринимается как другая личность. Но между этими двумя крайностями находится то, что гипотеза называет «зоной ужаса» — зоной, где все то, да не то, похожее, но иное, и поэтому вызывает у людей невольное отвращение, омерзение и страх. Гипотеза достаточно правдоподобная; но, поскольку так и не удалось создать робота, неотличимого от человека, чтобы проверить ближайшую к нам границу «зоны ужаса», гипотеза осталась гипотезой. И вот сейчас, предположительно, Свон представлялась возможность исследовать ближнюю границу этой «зоны ужаса».
Безвкусное оформление курорта, казалось, распространялось и на этих троих в длинных викторианских кринолиновых костюмах. Они походили друг на друга как братья или клонированные андроиды одной модели. Хотя один казался более женственным, чем два других.
Свон подошла и сказала:
— Здравствуйте, меня зовут Свон, я с Меркурия; там мы с помощью множества квакомов восстанавливаем свой сгоревший город. Мне сказали, вы трое утверждаете, будто вы квакомы, а не биологические люди? Это верно?
Трое смотрели на нее. Тот, у кого были относительно близкие к женским пропорции тела, сказал:
— Да, верно. Садись с нами, выпей чаю. Уже заварился.
И она показала на маленькую переносную печь на земле и маленький сплющенный чайник на голубом огне. Рядом на синем квадрате ткани были расставлены чашки и разложены ложки.
Двое других тоже встретились с ней взглядами и закивали. Один показал на траву рядом с собой.
— Садись, если хочешь.
— Спасибо, — ответила Свон, усаживаясь. — Тут не очень гостеприимные места. Откуда вы?
— Я сделан в Винмаре, — сказал тот, что больше походил на женщину.
— А вы? — спросила Свон у остальных.
— Я не могу пройти тест Тьюринга, — сдержанно ответил один. — Хочешь, сыграем в шахматы?
И все трое рассмеялись. Открытые рты: зубы, десны, язык, внутренняя поверхность щек — все очень человеческое по виду и по движениям.
— Нет, спасибо, — сказала Свон. — Я бы хотела попробовать пройти тест Тьюринга. Почему бы вам не проверить меня?
— Как нам это сделать?
— Как насчет двадцати вопросов?
— Вопросов, на которые можно ответить «да» или «нет»?
— Верно.
— Но кто-нибудь может спросить нас, не являемся ли мы подобием человека, мы ответим, и на все потребуется только один вопрос.
— Верно. А что если разрешить только косвенные вопросы?
— Все равно просто. Что если сделать это совсем без вопросов?
— Настоящие люди все время задают друг другу вопросы.
— Но один из нас или больше одного не настоящие люди. А тест предложила ты.
— Тоже верно. Ну хорошо, давайте рассмотрим вас. Расскажите мне о «Внутренней Монголии».
— Прелестная «Внутренняя Монголия», завершенная в этом году, выдолбленная…
— Опустошенная, — добавил один из двоих неопределенной внешности, и все трое рассмеялись.
— Население — около двадцати пяти тысяч человек, — сказал более женоподобный.
— Ты можешь быть квакомом, — сказала Свон. — Всем этим не интересуется ни один человек.
— Ни один?
— Ну, может, некоторые, с причудами. Однако должна сказать, выглядишь ты великолепно.
— Спасибо, сегодня я решила надеть зеленое, тебе нравится? — Показывая зеленый рукав.
— Очень красиво. Можно посмотреть поближе?
— На платье или на кожу?
— На кожу, конечно.
Все трое рассмеялись.
Смех, думала Свон, разглядывая кожу этого существа. Могут ли роботы смеяться? Она не знала. Кожа в мелких волосяных фолликулах, на сгибах легкие морщинки; на запястье и предплечье почти прозрачные волоски; на внутренней стороне запястья волосы чуть длиннее и темнее; на ладони четыре постоянные линии, здесь кожа тоньше, но темнее, и под ней видны извилистые, взбухшие вены. На коже ладони легкие завитки, словно папиллярные линии — на пальцах и на ладони. Линия жизни — длинная извилистая дуга. Очень похоже на руку человека, на кожу человека. Если это искусственная кожа, она великолепно сделана; говорят, труднее всего добиться естественности. Если это биологическая кожа, выращенная в лаборатории и натянутая на каркас, это поразительно в другом отношении. Кажется, невозможно сделать искусственную человеческую кожу… хотя, конечно, искусство создания материалов значительно возросло, и теперь достижимо очень многое. Можно ставить цели, задавать параметры — делать что угодно.
Остается вопрос, кому нужно нечто столь необычное. А с другой стороны, люди постоянно совершают странные поступки. Сделать искусственного человека — очень древняя мечта. Пусть бессмысленная, но традиционная. И вот они сидят перед ней. А она не знает, что видит перед собой. И это само по себе интересно.
Секс с машиной — интересно ли это или просто сложная форма самоудовлетворения? Будет ли квантовый компьютер адекватно реагировать на твои реакции? А будет ли секс у него?
Если она хочет узнать, придется попробовать. Новый подход к более общей проблеме сознания квакомов. Когда имеешь дело с квакомом, нужно постоянно помнить, что, какими бы ни были внешние проявления, там никого нет дома: нет сознания, нет Другого, только заложенные создателями реакции на тот или иной стимул. Как бы сложен ни был алгоритм, он не то же, что сознание. Свон была убеждена в этом, однако даже Полина часто удивляла ее, поэтому очень трудно бывало не поддаться иллюзии.
— У тебя прекрасная кожа. Моей плоти кажется, что это плоть.
— Спасибо.
— Ты думаешь? Думаешь?
— Я совершенно точно думаю, — ответила женоподобная.
— Значит, у тебя возникает последовательность идей, которые переходят из одной в другую более или менее постоянным потоком, путем свободных ассоциаций, от темы к теме, и так возникают все те мысли, которые у тебя бывают?
— Не уверена, что это именно так. Мне кажется, дело скорее в раздражителях и реакциях: мои мысли отвечают на раздражитель — входящую информацию. Например, сейчас я думаю о тебе и о твоих вопросах, о том, как мое зеленое платье смотрится на фоне зеленой травы, и о том, что мы будем есть за обедом — я немного голодна…
— Значит, вы едите пищу?
— Да, мы едим пищу. Если честно, мне трудно не переедать.
— Мне тоже, — сказала Свон. — Так думаешь ли ты о сексе со мной?
Все трое смотрели на нее.
— Но ведь мы только что встретились, — сказал один.
— Если подумать, так бывает часто.
— Правда? Не уверен.
— Поверь, это так.
— У меня нет оснований верить тебе, — сказал второй. — Я для этого недостаточно тебя знаю.
— А разве хоть кто-нибудь достаточно хорошо знает кого-нибудь? — спросил третий.
Все трое рассмеялись.
—
Они снова рассмеялись. Пожалуй, они слишком много смеются.
— Вы что, на наркотиках? — спросила Свон.
— Разве кофеин наркотик?
Теперь они откровенно хихикали.
— Вы все глупые девчонки, — сказала Свон.
— Это верно, — призналась похожая на женщину. Она наполнила чаем четыре чашки и раздала. Второй раскрыл корзину, достал оттуда разное печенье, сухое и сдобное, и раздал это, кладя на небольшие белые салфетки. Все с аппетитом принялись за еду. Трое местных ели как люди.
— Вы плаваете? — спросила Свон. — Плаваете? Принимаете горячие ванны?
— Я принимаю горячие ванны, — сказал третий, и все трое захихикали, прикрываясь салфетками.
— А может, искупаемся? — спросила Свон. — Вы купаетесь без одежды? Так я смогла бы увидеть ваши тела.
— А мы твое!
— Отлично.
— Похоже, будет очень забавно, — сказала женоподобная, и все снова рассмеялись.
— Давайте! — воскликнул второй.
— Я хочу допить чай, — строго сказала женственная. — Он вкусный.
Закончив, они встали и с грацией танцоров повели Свон к бассейну, где уже плавали люди, одни в купальниках, другие нагишом. В самом мелком бассейне, где на небольшую круглую крышу падал фонтан, образуя обтекаемое водой убежище, плескались дети. Трое радушных хозяев Свон собрали все нужное для обеда, сняли через голову платья и вошли в воду. Женственная оказалась по-девичьи стройной и гибкой; у других двоих были мускулистые тела гинандроморфов: широкие бедра, грудь не плоская, но и не вполне женская; среднее соотношение длины торса и ног и объема талии и бедер, волосатые гениталии, скорее женские, но с небольшими пенисами и яичками, как у самой Свон. Сказать что-то еще без близкого осмотра невозможно. Впрочем, увиденное ни о чем не говорило: создать гениталии гораздо легче, чем кожу на руках.
Теперь в воду. Свон видела, что плавают они хорошо; у них, похоже, такой же удельный вес, как и у людей. Значит, по-видимому, нет стального каркаса. Возможно, внутренности не полностью искусственные, а покрытые слоем тканей и кожи. Глубокий вдох позволял им становиться легче воды, почти как ей. Глаза тоже почти как у нее — мигают, смотрят по сторонам, влажные. Можно ли сделать все части человека, собрать их, и получить функционирующий организм? Маловероятно. Сама природа не так уж хороша в этом, думала Свон, чувствуя, как болит поврежденное колено. Создать точную копию… ну если сосредоточиться только на функциональных аспектах.
— Вы, глупые девчонки, очень занятны, — сказала Свон. — Не могу вас понять.
Они рассмеялись.
— Настоящие люди не станут целый день притворяться перед незнакомцем роботами, — заметила Свон. — Должно быть, вы все-таки роботы.
— Самое необычное чаще всего оказывается правдой, — сказал второй. — Это хорошо известный тест в комментариях к Библии. Полагают, что, вероятно, смоковница проклята Иисусом, иначе зачем вообще там эта история?
Снова смех. Вот уж действительно глупые девчонки. Возможно, человек способен создать мыслящего робота, но только с развитием как у двенадцатилетней девчонки.
Но то, как они плавают. Как ходят. Это трудно; так, во всяком случае, считала Свон.
— Очень странно, — сказала она себе, чрезвычайно довольная. Ей показалось, что дальше все будет просто.
Когда она по колено вошла в воду, они принялись так же откровенно разглядывать ее, как она — их.
— О-о, отличные ноги, — сказал третий. — И тело красивое.
— Спасибо, — ответила Свон под громкие возгласы остальных двоих.
— Так не стоит говорить: некоторых людей обижают замечания об эстетическом воздействии их тел на других, — заметила женственная.
— Меня не обижают, — возразила Свон.
— Ладно, тогда просто хорошие, — сказала женственная.
— Я просто хотел быть вежливым, — сказал третий.
— Ты слишком дерзок. Ты понятия не имеешь, вежливо это или нет.
— Это был всего лишь комплимент. Нет никаких оснований сердиться. А если перейдешь границы, люди решат, что ты не знаешь их культуры, но все равно не заподозрят тебя в дурном.
— Да, не заподозрят — но откуда ты знаешь, что это не симулякр, посланный проверить нас?
Тут все расхохотались так, что едва не задохнулись, и какое-то время плескали друг в друга водой. Свон присоединилась, потом просто опустилась в воду и немного поплавала, как выдра. Потом схватила третьего, прижала к себе и поцеловала в губы. Тот коротко ответил, потом отстранился.
— Эй, что такое? Тебе не кажется, что я тебя слишком мало знаю?
— Ну и что? Тебе не понравилось?
И Свон снова поцеловала его, проникая языком в его рот; ей показалось, что его язык удивился прикосновению чужого языка.
Освободившись, этот неопределенный сказал:
— Эй! Эй! Эй! Перестань!
Женственная встала и сделала шаг к ним, как будто хотела вмешаться, но Свон повернулась и толкнула ее, так что та упала в мелкую воду.
— Ты что? — со страхом воскликнула она. Свон сильно ударила ее по губам. Голова женщины запрокинулась, изо рта пошла кровь, женщина закричала и попробовала убежать. Двое других встали между нею и Свон, преградив ей дорогу, и закричали на Свон. Свон колотила их кулаками и орала, они с плеском отступали; выбравшись из бассейна, они встали плечо к плечу, замерли и смотрели на Свон; женщина зажимала рукой окровавленный рот. Кровь была красная.
Свон подбоченилась и посмотрела на них.
— Очень интересно, — сказала она. — Но я не люблю, когда меня дурачат.
И с плеском пошла по воде к своей одежде.
Обратно она пошла по кривизне цилиндра, любуясь на стадо диких лошадей выше на склоне, дуя на разбитые костяшки и обдумывая происшедшее. Она по-прежнему не знала, с кем провела день. Это было странно.
Вернувшись к юртам на холме, она дождалась, пока они с Женеттом остались одни, и сказала:
— Я сегодня познакомилась с тремя людьми, которые утверждают, что они искусственные люди. Андроиды с мозгом квакома.
Женетт посмотрел на нее.
— Познакомилась?
— Да.
— И что?
— Ну… я побила их.
— Побила?
— Да, одного, немного. Но она сама виновата.
— Почему?
— Они меня дурачили.
— Что-то в этом роде ты делаешь своими абрамовичами.
— Совсем нет. Я не дурачу людей, это был бы театр. А абрамовичи не театр.
— Ну, может, и они никого не дурачили, — сказал Женетт, нахмурившись. — Об этом нужно подумать. Отчеты о подобных инцидентах поступали с Венеры и Марса. Слухи о кваком-гуманоидах, которые иногда себя ведут необычно. Мы начали отслеживать это. Кое-кого из таких людей нашли и установили за ними наблюдение.
— Значит, это действительно андроиды?
— Думаю, да. Мы просканировали некоторых, и это подтвердилось. Но пока нам известно очень мало.
— Да кому это нужно?
— Не знаю. Но если мобильные квакомы, способные передвигаться, оставаясь незамеченными, существуют, это объяснило бы многое из происходящего. Я прикажу своей группе присмотреться к этим твоим знакомым.
— Я думаю, они люди, — сказала Свон. — Меня просто разыгрывали.
— По-твоему, это люди выдавали себя за симулякров? Этакий спектакль?
— Да.
— Но зачем?
— Не знаю. Зачем человек забирается в ящик и притворяется механическим шахматистом? Это старая мечта. Своего рода театр.
— Может быть. Но я все равно присмотрюсь — происходят странные вещи.
— Отлично, — сказала Свон. — Но, по-моему, это люди. Сами-то они утверждают обратное. А что за проблема с этими машинами, если они машины?
— Проблема в квакомах, которые выходят в мир, передвигаются и совершают разнообразные поступки. Что они делают? Что должны делать? Кто их производит? И, поскольку в нападениях явно задействованы квакомы, мы ставим вопрос, имеют ли отношение к нападениям эти машины? Участвуют ли в этом?
— Гм, — сказала Свон.
— Возможно, в действительности вопрос всего один, — сказал инспектор. — Почему квакомы меняются?
непредвиденный (непредусмотренный) разрыв… бракованный шов… отказ шлюза… неудача… искра гипербарического огня… повышение содержания окиси углерода… повышение содержания двуокиси углерода… ошибка в конструкции… трещина в капоте двигателя… внезапная потеря воздуха… солнечная вспышка… некачественное (загрязненное) топливо… усталость металла… усталость сознания… удар молнии… удар метеорита… случайное превышение критической массы… отказ тормозов… выроненный инструмент… падение после того, как споткнулся… утрата охладителя… дефект изготовления… ошибка в программе… человеческая ошибка… разгерметизация… возгорание аккумулятора… помрачение рассудка… преступное поведение ИИ… саботаж… неправильное решение… замыкание… ожидание отпуска, приводящее к отклонениям в сознании… всплеск космического излучения…
(Из «Журнала происшествий в космосе», том 297, 2308 год)
Большое влияние оказала периодизация, предложенная Шарлоттой Шотбек. Конечно, сама идея периодизации противоречива и даже сомнительна: часто при ее проведении зажмуриваются и воинственно машут руками, воспроизводя мифы из сплошного «шумного, буйного смятения» задокументированного прошлого. Тем не менее, похоже, действительно существует разница в жизни человека, скажем, Средневековья и Возрождения или Просвещения и эпохи Постмодерна. Чем вызвано это отличие — изменениями в производственных процессах, в структуре чувств, в научных парадигмах, в династической преемственности, в технологическом прогрессе или в культурных метаморфозах — не имеет практического значения. Пробужденные тени создают шаблон, рассказывают историю, которой могут следовать люди.
Долгое время почти повсеместно была принята периодизация, включавшая феодальный период и Возрождение, за которыми следовало Раннее новое время (семнадцатый и восемнадцатый века), Новое время (девятнадцатый и двадцатый века) и Постмодерн (двадцатый и двадцать первый века), после чего однозначно потребовалось новое название. Эта потребность долго приводила к созданию соперничающих систем, и это соперничество (наряду с общей увлеченностью историков этого периода микротемами) препятствовало распространению общепринятой новой классификации предыдущих периодов. И лишь в конце двадцать третьего столетия Шарлотта Шотбек предложила историческому сообществу свою периодизацию того, что называется «затянувшимся постмодерном» и о чем бесконечно спорили на конференциях. Позже она призналась, что ее периодизация первоначально была шуточной, но вопреки этому (а может, благодаря) стала очень влиятельной и почти общепризнанной.
По Шотбек, «затянувшийся постмодерн» следует разделить на:
Термин «постбалканизация» сама Шотбек считает результатом чересчур несдержанной риторики в жарких дискуссиях.
Однако она же пишет, что затянувшаяся балканизация может привести к периоду хуже Замедления или даже Кризиса — возможно, этот период назовут Атомизацией, или Распадом.
Она рассказывает, как на одном выступлении предположила, что все минувшее тысячелетие можно назвать последним феодальным периодом, а после встречи к ней подошел человек и спросил: «С чего вы взяли, что он последний?»
Но то, что произошло в 2312 году, позволяет предположить, что двадцать четвертое столетие обозначит решительный поворот.
Япет похож на каштан — приплюснут возле полюсов, а на экваторе у него выпуклый пояс, отчетливо видный из космоса. Почему Япет приплюснут на полюсах? Одно время он был расплавленным и, точно большая капля воды, быстро вращался, и даже сейчас продолжительность суток у него всего семнадцать часов; что-то проходившее мимо заставило его вертеться волчком. Во вращении он затвердел. Откуда выпуклый пояс на экваторе? Никто не знает. Какой-то аспект превращения вращающейся капли в ледяной шар, как признает большинство, какой-то выступ или выброс. Сатурнологи продолжают спорить об этом.
Что бы его ни породило, этот выступ прекрасно вписался в концепцию города: этакая Хай-стрит — главная улица, — проходящая по окружности всего спутника. Город вначале располагался на стороне, обращенной к Сатурну, который в здешнем небе вчетверо крупнее Луны, какой она видна с Земли. Замечательно, когда в небе такая картина, тем более что орбита Япета по отношению к плоскости колец Сатурна наклонена на семнадцать градусов и потому обеспечивает бесконечно меняющиеся виды этого великолепного подвижного чуда. Со всех остальных спутников кольца видны только ребром. К тому же с бугра Япета видна та половина поверхности спутника, которая ниже бугра на двенадцать-семнадцать километров, так что величественную, окруженную кольцами жемчужину над головой всегда уравновешивает ледяная пустыня внизу.
Цвет поверхности спутника зависит от того, откуда смотреть: главное полушарие Япета совершенно черное, а тонкая атмосфера — абсолютно белая. Это противопоставление, которое заметил астроном Кассини в октябре 1671 года, когда открыл Япет — результат действия приливных сил, остановивших вращение Япета. Одно полушарие всегда остается ночной стороной, и именно там всегда выпадает черная пыль, выбрасываемая движущимся в другую сторону спутником Фебой (второй такой в плоскости колец). За четыре миллиарда лет толщина слоя черной пыли составила всего несколько сантиметров. Противоположное полушарие, собирающее сублимируемый на темной стороне иней, покрыто самым белым в системе льдом. В итоге — двуцветный спутник, единственный такой во всей Солнечной системе.
Люди, поселившись на Япете, подрезали экваториальный бугор до каменно-алюминиевой основы. Для базовых структур города были использованы формы раковин разных видов. Некоторые ровные участки на бугре оставили открытыми — космопорты, посадочные площадки для космических кораблей, — но большую часть бугра теперь накрывал длинный навес-галерея, раскинувшийся над зданиями, которые стояли на широких бульварах, параллельных Хай-стрит, и чередовались с фермами, парками, садами и лесами. Воздух под навесом всегда теплый, архитектура зданий довольно открытая, так что в обрамлении потолков и крыш часто бывает виден Сатурн. Биомимикрия раковин позволила строителям использовать кальций, извлекая его из-под мантий, а сами эти мягкие структуры генетическими манипуляциями модифицированы по форме, что позволило архитекторам надстраивать биокерамические структуры слой над слоем, возводя здания, точно кораллы, пока пространство под навесом не заполнилось. Как и большинство биокерамических структур, скошенные слоистые конструкции создавались в виде гребешков, зубцов, отростков, вееров и других конхологических форм, отчего ряды зданий напоминают ряды огромных раковин. В связи с этим часто упоминают Сидней с его каноническим зданием оперы, но на самом деле сейчас бугор скорее напоминал Большой Барьерный риф — бесконечные наслоения раковин со множеством отверстий, проделанных трубчатыми червями, — только чтобы сохранять вид на Сатурн.
В темной зоне — Кассини-Реджо — бугор рассекал пространство, на которое время от времени выходили люди на роверах и хопперах, сдували черную пыль и создавали рисунки на белоснежном льду. Везде, где легко создать подобный контраст, человек запечатлевает свои мысли — читай, Вселенная! Еще до возникновения Лиги Сатурна, когда первые люди прилетели с Марса на Титан за азотом и всем прочим, что можно забрать и увезти на красную планету, энтузиасты прилетали сюда и рисовали белым по черному. Пыль сметалась дуновением, легким, как дыхание, и вскоре огромные поля Кассини-Реджо, точно Ньюспейпер-Рок[322], покрылись петроглифами. Здесь есть белые на черном абстрактные рисунки, звери, схематические человечки, кокопелли, надписи из букв множества разных алфавитов, портреты, изображения особенностей ландшафта, деревьев и других растений. Некоторые области позже были полностью очищены от пыли, а еще позднее раскрашены черным по белому в стиле тром-плей, — то есть так, что глядя с возвышения вы видите одно, а из космоса — что-то другое.
Граффити на Япете! Впоследствии это объявят ошибкой, скандальным поведением, нравственной глухотой и даже преступлением, в любом случае мерзостью; раздавались призывы вновь полностью зачернить Кассини-Реджо. Когда-нибудь это может произойти, но не особо надейтесь: правда в том, что мы здесь, чтобы заявить о себе Вселенной и, когда нам дают в руки средство сделать это, трудно им не воспользоваться. Все ландшафтное искусство говорит об этом: мы живем на табула раса и должны заполнять ее. Это наш мир, и его красота — исключительно у нас в голове. Даже сегодня люди иногда уходят за горизонт, чтобы оставить свои инициалы в пыли.
Варам вернулся домой, преследуемый призраками. Несмотря на все свои теории, он по-прежнему оставался в туннеле. Он пытался вернуться в псевдоитератив своей жизни на Япете, и в некоторых отношениях это далось легко: свою прошлую жизнь здесь он никогда не забудет. День или два было странно, что очутившись в городе, куда не приезжал много лет, он все равно, проснувшись, волшебным образом знал, куда пойти, знал, что в маленьком магазинчике за углом можно купить свежий хлеб, молоко и прочее: тогда все эти промежуточные годы уходят, и ты опять дома. Утром на работу, вниз по длинной эспланаде под северной стеной-окном, выходящим на огромный спуск вдоль бугра. Белое с черным на краю района Кассини, обширный китайский пейзаж — черная тушь на белой бумаге. Возле небольшой площади в квадратной башне с белыми стенами размещались несколько департаментов Совета, здесь много знакомых; он как будто возвращался к своей ранней реинкарнации. Он может все проделать точно, сыграть, как актер в пьесе, написанной в прошлом столетии, может жить повседневной благонадежной обычной жизнью, взяв за основу дежавю, которое он воскресил в себе, — но нет.
Нет. Ведь гораздо более сильный псевдоитератив туннеля по-прежнему заполняет его сознание и накладывается на сиюминутные ощущения. И поскольку Япет в настоящем был по большей части Япетом воспроизведенным, для Варама гораздо более ярким оказалось прошлое, то, что он пережил вместе с подругой с Меркурия. Он постоянно думал о ней. Не так уж велики меркурианские особенности Свон, но там, внизу, она пережила очень многое. И он с ней. Свон защитила его у входа в лифт и сделала это так обыденно, словно это само собой разумелось, когда размышлять было некогда: мгновенный животный рефлекс. А у него было гораздо больше времени для раздумий, когда он помогал ей бороться с лучевой болезнью.
И вот, когда ему казалось, будто он ни о чем не думает, он обнаружил, что насвистывает Бетховена и при этом слышит нечеловечески виртуозные трели жаворонка. Он задумался о том, как это звучало на самом деле, и все ли время вела запись Полина, и можно ли вновь проиграть созданную ими музыку — в виде просто записи… И эти бедные музыканты… Возможно, запись всегда искажает воспоминания, и не стоит ее искать. Лучше слышать, переживая все заново. По-настоящему он снова это услышит лишь если они повторят свой «концерт».
Нет. Нужно думать о чем-нибудь другом, вернуться в настоящее. Возможно, он снова где-нибудь встретится со Свон, и они опять будут свистеть… или нет. Скорее нет — они ведь в реальном мире. Итак… недавнее или нет, прошлое есть прошлое; единственная реальность — настоящее. Нужно создать новый псевдоитератив, который не будет зависеть от привычек, выработанных за три или четыре жизни. Нужен новый Япет; тогда, возможно, воспоминания о Свон займут должное место.
И вот он отправился в парк, откуда был прекрасно виден Сатурн, — на вечернюю прогулку, посовещаться с великим окольцованным божеством, возможно, увидеть, как над гигантом, словно драгоценный камень, висит его настоящий дом, Титан, а то и рассчитывая, что прогулка в парке вернет ощущение дома. В парке он встретит небольшую группу музыкантов, которые заиграют новую мелодию, все ее подхватят, а он сможет либо слушать, либо насвистывать — даже начать новую партию, в свой черед, финал Шестой или финал Седьмой, и музыканты подхватят, и исполнят на своих инструментах всю партитуру. Сатурн над головой, истинно талантливые музыканты… эти мгновения очистят его, полностью поглотят, и Свон будет с ним в его сознании. Какой у нее характер!
В дни, когда нет заседаний Совета и различных рабочих комиссий, можно проехаться по городу, выйти у ворот для небесных лодок, взять одну такую лодку и спуститься по гигантскому склону бугра Япета в район белых волн с черными гребнями: там одна часть напоминает смятую снежную простыню, а другая подобна замерзшим волнам на водной поверхности. Отдельные бугры там величиной с большие холмы. Лодка будет скользить по откосу гигантского бугра, оставляя след, подпрыгивая, будет съезжать косо — под углом сорок пять градусов — или строго вертикально, и спуск даже на самой большой скорости займет весь день. Поездка такая долгая, что люди, спускаясь в больших кораблях, устраивали пирушки; иногда Варам тоже это пробовал. Внизу садились в фуникулеры и начинали подъем; все были в отличном настроении и иногда начинали петь; пили шнапс и пели Шуберта. Все это Варам когда-то тоже делал, в свой первый год жизни на Япете, но оно почему-то не вошло в привычку и забылось. А теперь воспоминания о Свон вызвали к жизни и это.
Даже работа заставляла вспомнить Свон: Совет обсуждал договор с Лигой Вулкана о получении света — ведь Терминатор разрушен. Варам указал коллегам, что Терминатор вскоре будет восстановлен и снова заселен, он останется участником договора, и у них уже есть с ним соглашение. Смерть Алекс его не отменяет. Он видел, что, хотя его слова справедливы, коллеги считают его пристрастным, и потому в дальнейшем молчал и только слушал, что говорят остальные; ничего удивительного в их словах не было: большинству не нравилось, главным образом, соглашение с Меркурием, и поэтому сейчас они говорили о заключении нового договора с Лигой Вулкана или даже с отдельными ее представителями. Ведь это не космические корабли, а маленькие астероиды на гравитационно стабильных орбитах, удаленные от Солнца на расстояния от 0,06 до 0,21 астрономической единицы, — тридцатикилометровые камни, у которых обращенная к солнцу поверхность раскалена добела; они достаточно велики, чтобы закрепить огромные зеркала и создать внутренние помещения, чтобы заселить их операторами и приверженцами такой жизни. Некоторые коллеги Варама настаивали на том, что это самостоятельные города-государства, такие же, как в других местах, и внешние силы вроде Терминатора не должны быть их посредниками, что бы ни утверждала Алекс. Как бы понравилось городам-государствам из Лиги Сатурна, если бы какая-то группа с Юпитера объявила себя их представителем только потому, что находится между Сатурном и цивилизацией? Какой главный довод приводит Терминатор? Следует ли считать это очередным шагом к тому, что некоторые именуют интеграцией по Александрин — объединением усилий всей Солнечной системы, к чему и стремилась Алекс?
Не совсем, отвечали другие (к облегчению Варама, потому что он работал с Алекс именно над этим проектом), не совсем так, как это формулируют коллеги, но в контексте обвинений объяснить будет трудно. Гораздо лучше наблюдать молча, пусть спор разворачивается долго и неторопливо, что вообще типично для заседаний Совета, пока не перейдут к какому-нибудь Другому вопросу. Главные виновники затянутости заседания — члены Совета с Гипериона и Тетиса; оба очень многословны и маниакально сосредоточены на мельчайших подробностях обсуждаемого вопроса. Совет в Лиге Сатурна — одна из многих организаций из временно назначаемых работников, а постоянный штат, призванный им помогать, часто действует в стиле сэра Хамфри[323], незаметно приводя своих нанимателей ко всем решениям. Но некоторые министры, избранные на год и отвечающие за благополучие системы Сатурна, пытаются самостоятельно принимать решения, а для этого им нужна была полная информация. Восхитительно в теории, но ужасно медленно на практике.
Их обсуждение колебалось между двумя точками зрения. Первая: Меркурий — законный и всеми одобренный партнер и посредник в этих операциях — может ухудшить положение Сатурна, и ему есть что предложить; вторая: жители Меркурия вмешиваются в чужие дела, они сумели навязать свой рэкет новым маленьким поселениям внутри своей орбиты, и нужно воспользоваться их трудным положением и разорвать договор.
В конечном счете Совет пришел к решению, которое Варам предвидел еще несколько часов назад: поскольку Варам сочувствует жителям Меркурия, ему нужно вернуться, изучив обстановку, поговорить с Львятами и узнать, кто будет следующей Львицей; потом навестить вулканоидов и выслушать их соображения касательно предложения, сделанного Меркурием Сатурну. Ему даны полномочия исключить Терминатор из договора, если он решит, что это полезно.
Возможно, следовало отказаться — по той причине, что ему совсем не понравилась последняя инструкция, но он сообразил, что другой уполномоченный может навредить Меркурию еще больше. А в конечном счете это предложение означало, что он скоро вновь окажется ближе к Солнцу; над этим стоило подумать. Что касается инструкций, он подумает о них, прибыв на место. В царстве Алекс посол, как в старину, прежде всего дипломат, наделенный правом принимать решения и проводить их в жизнь. Когда он туда явится, дела могут принять совсем другой оборот. Обладая некоторой прозорливостью, он почти не сомневался, что все станет совсем другим.
Поэтому он ничего не сказал, просто согласился выполнить поручение.
Тогда встал Сатир с Пана:
— Скажи, считаешь ли ты, что эти усилия повредят прочим проектам Алекс? Кстати, напомни остальным членам Совета, что это за проекты и как они осуществляются без Алекс.
Варам напряженно кивнул, обдумывая ответ. Он и остальные помощники Алекс старались держаться незаметно, и многие члены Совета почти не уделяли внимания их проектам и их финансированию.
— Алекс вела дела по каждому проекту отдельно, чтобы избежать проблем. Некоторыми из них занималась группа, организованная вокруг Вана и инспектора Жана Женетта. Для того чтобы все это обсудить, пришлось бы перейти в специально оборудованное защищенное помещение, но достаточно сказать, что Алекс активно участвовала в Мондрагонском проекте помощи Земле в отношении многочисленных экологических проблем. Над этим работают многие террарии Мондрагона, это их собственная инициатива, и мы согласились им помочь. Также ведется расследование роли квакомов в некоторых странных происшествиях на Марсе, Венере, Ио и в других местах. Расследование продолжится независимо от решения относительно вулканоидов: это лишь одна из многих проблем, хотя, конечно, важная.
Совет, не пожелавший уйти в защищенное помещение и разорвать связь с облаком и радио, завершил встречу. Варам вернулся в свою комнату. Его «ясли» держали небольшую квартиру в жилом квартале, выходящем на площадь, где селились почти исключительно жители Титана, рестораны и магазины там тоже происходили с Титана. Здесь Варам жил с другими членами своих яслей и наслаждался поддержкой: они сочувствовали ему, понимая, как тяжело подолгу жить в полном одиночестве. В ожидании корабля, который отвезет его внутрь системы, Варам ходил на встречи Совета, работал на Титане — давал ежедневные консультации — и участвовал в жизни Япета, помогая в столовой своего здания. Он ходил на концерты, примкнул к небольшой группе музыкантов в парке, наполнял и мыл тарелки. Уворачиваясь от посетителей и официантов в ресторане и постоянно решая мелкие проблемы лавирования, он вспоминал, что Пруст сравнивал работающий ресторан с движением планет Солнечной системы; это сравнение всегда казалось ему диковинным, пока он не проверил его на личном опыте в одном ресторане, потом в другом: тогда он вспомнил второй закон термодинамики, закон Бека о распределении энергии во Вселенной и представил себе огромный планетарий. Скоро он отправится внутрь системы и отыщет некую жительницу Меркурия…
Но тут она сама позвонила. Она летела на Сатурн вместе с Жаном Женеттом; они собирались спуститься в облака на самом Сатурне и поискать космический корабль, который, возможно, дрейфует в верхних слоях атмосферы. Она хотела, чтобы он организовал для них нырок в атмосферу Сатурна и, если возможно, сам в нем поучаствовал.
— Было бы неплохо, — ответил он. — Я в твоем распоряжении.
Это действительно было почти так.
Прометей, Пандора, Янус, Эпиметей и Мимас — вот спутники, которые пасут кольца Сатурна.
Кольцам всего четыреста миллионов лет; они возникли в результате прохождения ледяного астероида, пришедшего из пояса Койпе-ра; пройдя слишком близко от Сатурна, астероид потерял всю свою массу вплоть до ядра.
Мимас — круглый астероид 400 километров в диаметре, а диаметр кратера Гершеля на нем — сто сорок километров. Удар, образовавший кратер Гершеля, едва не расколол Мимас пополам.
Гиперион — осколок, появившийся в результате подобного столкновения, расколовшего спутник; формой он напоминает хоккейную шайбу. Вдоль направления удара породы испарились, и спутник треснул пополам, как раскалывается гранит. Поверхность раскола похожа на осиное гнездо, вся усеяна присыпанными пылью неровными углублениями.
Пандора напоминает горошину.
Тетис и Диона имеют по 1100 миль в поперечнике (представьте себе Францию), у обоих расколотая поверхность усеяна кратерами со стенами в милю высотой. Пропасть Итака на Тетисе вдвое глубже и вчетверо длиннее Большого Каньона, она в тысячу раз старше и носит следы бесконечных сатурнианских баталий.
С другой стороны, Диону в 2110-х годах расчленили самовоспроизводящиеся резчики льда, и сегменты размером с Гектор отправились внутрь системы, к Венере. Они столкнулись с Венерой по касательной вдоль экватора и обеспечили Венере глубокую впадину для моря и воду, чтобы заполнить эту впадину; к тому же они выбили в космос значительную часть удушающей атмосферы Венеры.
Рея шириной с Аляску, с обычным набором кратеров, среди них есть и свежие, от их ледяных центров ярко отражается солнце.
Орбита Япета на 17 градусов наклонена к плоскости экватора Сатурна и оттого дает один из лучших видов на кольца Сатурна; поэтому Япет очень популярен. На его бугре расположен самый крупный город системы Сатурна.
Эпиметей — бесформенная груда произвольно слепленных камней. Каждые восемь лет он меняется орбитами с Япетом; это спутники с чередующимися орбитами (коорбитальные) — весьма редкое явление, следствие давних столкновений.
Энцелад покрыт ледяными полями. Никаких кратеров — ледяная поверхность еще совсем свежая и постоянно сглаживается, поскольку глубоко под ней залегает жидкий океан. Тепловые источники нагревают до кипения эту насыщенную углекислотой воду, создавая гейзеры, которые выбрасываются в космос на много километров. В полете вода быстро замерзает, и часть ее образует малое кольцо Е; остальное падает обратно и твердеет, превращаясь в лед. В 2244 году в океане Энцелада обнаружили микроскопические формы жизни, и на его поверхности открыли научную станцию; возник культ, члены которого принимают внутрь эти чуждые формы жизни. Последствия пока не выявлены.
Существует двадцать шесть нерегулярных маленьких спутников. Все это объекты пояса Койпера, захваченные, когда пролетали через более разреженную раннюю газовую атмосферу Сатурна. Самый большой из этих спутников — 22 километра в поперечнике — Феба, у него обратная и слегка наклонная орбита (угол наклона к плоскости орбиты Сатурна составляет 26 градусов), это еще одно популярное место наблюдения за кольцами.
Титан — самый крупный спутник Сатурна, он больше Меркурия или Плутона. О Титане еще будет далее.
Вопрос совместимости — можно ли найти решение проблемы
Если конечное число шагов дает ответ, проблему может решить машина Тьюринга
Является ли Вселенная эквивалентом машины Тьюринга? Это еще не ясно
Машины Тьюринга не всегда могут сказать, что результат достигнут. Оператор перехода машины Тьюринга дает каждой проблеме обозначение X, последовательно более сложной проблеме — X прим. Постановка перед машиной Тьюринга задачи самой создавать переходы Тьюринга приводит к появлению рекурсивного результата типа уроборос
Все проблемы, какие способны решить квантовые компьютеры, способны решить и компьютеры классические. Использование явлений квантовой механики просто увеличивает скорость операций
две популярные физические модели: точки и жидкости. Квантовые точки — это электроны, пойманные в клетку из атомов, а потом с помощью лазерных лучей переведенные в накладывающиеся позиции (суперпозиции). Воздействуя на квантовые жидкости (со связями между ядрами на манер молекулы кофеина) магнитными полями, ядрам их атомов сообщают одинаковый спин; а затем с помощью техники ЯМР (ядерного магнитного резонанса) выявляют эти ядра и подталкивают их
При утрате суперпозиции происходит декогеренция, и ее следствия заранее неизвестны. Проводятся синхронно параллельные ряды квантовых расчетов, чтобы получить все возможные результаты
Использование суперпозиции для расчетов означает необходимость как можно дольше избегать декогеренции. Это оказалось трудным и до сих пор ограничивает размер и мощность квантовых компьютеров. Различные физические и химические средства создания и связи кубитов увеличили число кубитов, которые можно связать, прежде чем декогеренция уничтожит расчет, но
Квантовые компьютеры применяются в основном для расчетов, которые возможно провести быстрее, чем при суперпозициях волновых функций начнется декогеренция. Целое столетие квантовые расчеты были ограничены временем в десять секунд
Квакомы — это функционирующие при комнатной температуре квантовые компьютеры на базе тридцати кубитов; границы декогеренции для связанных квакомов вместе с петафлопной производительностью классических компьютеров позволяют стабилизировать операции и работу с базами данных. Самые мощные квакомы теоретически способны рассчитать движение всех атомов Солнца и Солнечной системы до самого края зоны солнечного ветра
Квакомы быстрее классических компьютеров только тогда, когда могут использовать квантовый параллелизм. Умножают они не быстрее. Но вот при разложении на множители положение меняется: число из тысячи цифр классический компьютер разложит на множители за десять миллионов миллиардов миллиардов лет (продолжительность существования Вселенной 13,7 миллиарда лет); кваком, используя алгоритм Шора, проделает то же самое за двадцать минут
Алгоритм Гровера означает следующее: при случайном подборе шагов компьютер затратит год работы, при квантовых шагах сделает всего 185 попыток
Алгоритм Шора, алгоритм Гровера, алгоритм Перельмана, алгоритм Сикорского, алгоритм Нгуена, алгоритм Вана, дополнительные алгоритмы Вана, кембриджский алгоритм, алгоритм Левермора
связность также подвержена декогеренции. Физическая утеря квантовых связей необходима для введения декогеренции в полезные временные границы. Преждевременная, или нежелательная, декогеренция устанавливает границы применимости квантовых компьютеров, но эти границы весьма широки
оказалось, что для компьютерных расчетов легче манипулировать суперпозициями, чем связью, и в этом объяснение многих
квантовая база данных эффективно распределена по совокупности вселенных
две поляризованные частицы подвергаются декогеренции одновременно, независимо от физического расстояния между ними, следовательно, скорость передачи информации может превышать скорость света. Это было экспериментально подтверждено в конце двадцатого века. Прибор, использующий это явление для связи, — такие приборы были созданы — называется ансибл. Однако нежелательная декогеренция приводит к тому, что максимальное расстояние между приборами составляет всего 9 сантиметров, причем оба прибора следует охладить до одной миллионной градуса Кельвина выше абсолютного нуля. Физические ограничения свидетельствуют о том, что дальнейший прогресс будет в лучшем случае асимптотическим
мощный, но изолированный и дискретный, в чем-то подобный мозгу
вопросы о квантовых эффектах Пенроуза в мозге признаны не имеющими ясного ответа; то же самое по определению относится к квантовым компьютерам. Если обе структуры являются квантовыми компьютерами и относительно одной из них можно с уверенностью утверждать, что она наделена сознанием, как знать, что происходит в другой структуре?
максимальная теоретическая скорость операций в человеческом мозге — 1016 операций в секунду
компьютеры в миллиарды и триллионы раз быстрее человеческого мозга. Вопрос сводится к программированию: что действительно означают операции компьютера
иерархический порядок мыслей, обобщение, настроение, аффект, воля
суперрекурсивные алгоритмы, гиперрасчеты, суперзадачи, прогнозы по методу проб и ошибок, механизмы индуктивного вмешательства, эволюционные компьютеры, неопределенные расчеты, трансрекурсивные операторы
если ваша компьютерная программа предусматривает цель, означает ли наличие этой цели волеизъявление? Обладает ли компьютер свободной волей, если его цель закладывает программист? Чем отличается такое программирование от того, как программируют нас наши гены и мозг? Является ли запрограммированная воля послушной, рабской волей? Является ли таковой человеческая воля? И разве эта воля не есть колыбель и источник всей развратности, извращенности, проступков и гнева?
может ли квантовый компьютер сам программировать себя?
Варам видел, как Свон выходит из дверей шлюза и осматривается в его поисках. Когда она его заметила, он помахал; она ответила тем же, и Варам подумал, что у нее странно напряженное лицо и голова чуть наклонена набок. Свон пригляделась к нему внимательнее — стараясь понять, в каком он настроении. Варам вдруг вспомнил, что во плоти она целый мешок проблем. Он кивнул чуть энергичнее, чем обычно, стараясь вселить в нее уверенность, потом подумал, что этого может оказаться недостаточно, протянул руки — и тут же понял, что сразу оказался в другом мире, своноцентричном и полном сложностей. Она обняла его, и он осознал, что тоже обнимает ее; может, этого он и ждал.
Из шлюза вышел Женетт и остановился, глядя на них; Варам поздоровался с ним еще одним кивком.
— Значит, вы хотите отыскать один из подвешенных кораблей? — спросил он.
Да, хотят. По-видимому, это как-то связано с нападением на Терминатор. Варам провел их через космопорт к выходу на железнодорожную станцию, откуда можно было добраться до паромов на полярную орбиту около Сатурна. Такие орбиты пользовались большой популярностью, потому что с них удобно было разглядывать кольца Сатурна и шестиугольный циклон на его южном полюсе. Варам уже получил у властей разрешение использовать в верхних слоях атмосферы планеты облачный дайвер; вероятно, Совет был доволен, что при этом он выполняет свои задачи связного.
Они летели с одним пилотом; по дороге к северному полюсу Свон и инспектор рассказывали Вараму, чем занимались с тех пор, как покинули Меркурий. Варам из-за распоряжения Совета не мог ответить тем же и искупал такую неразговорчивость множеством вопросов о расследовании и его результатах. Результаты оказались очень любопытными, даже тревожными; задумавшись над предположением, что кто-то может уничтожать целые террарии, Варам едва не потерял нить разговора. То, что расследование свело круг возможных подозреваемых ко всему населению Земли, не показалось Вараму успехом. Все беды с Земли, как говорится.
Облачные дайверы — небольшие корабли; хотя они быстрые, полет занял столько времени, что Свон начала проявлять признаки беспокойства, хорошо знакомые Вараму. К счастью, они добрались до северного полюса и увидели темную сторону колец: сейчас на этом полушарии была зима. Солнце окрасило кольца в персиковый цвет, круговая штриховка была такой тонкой и такой масштабной, что захватывало дух. Темная сторона колец была гораздо ярче ночной стороны планеты, отчего возникал словно бы ореол — картина жуткой красоты, и все это на синеве зимнего полюса Сатурна.
Свон висела на привязных ремнях и смотрела в окно, на время утратив дар речи. Варам наслаждался ее реакцией, и не только из-за облегчения и внезапной тишины. Для него северный полюс Сатурна всегда был невероятно прекрасен: лучший вид в Солнечной системе.
Они спускались к огромной планете, пока та не потеряла сферичность и не превратилась в великолепную пастель кобальтового цвета — синий пол вселенной с куполом черного пространства над этим полом. Казалось, две плоскости: синяя и черная — едва разделены и встречаются на горизонте, как плоскости в эллиптической геометрии.
Еще чуть ниже они оказались среди армад грандиозных туч, движущихся в этой зоне на восток вдоль семьдесят пятой широты. Темно-лазурный, бирюзовый, индиго, бледно-голубой — казалось, здесь в облаках есть все бесконечное разнообразие оттенков синего. В полосе более южных широт дул сильный встречный ветер, и два слоя неслись друг мимо друга со скоростью две тысячи километров в час, превращая все это пространство в царство диких водоворотов-смерчей. Важно было держаться поодаль от их свирепого взаимодействия, но, поскольку ширина полос составляла много тысяч километров, это было нетрудно.
В отличие от Юпитера меньший гигант не создавал радиационных полей, поэтому некоторая небольшая часть населения постоянно пребывала в плавающих кораблях, годами висящих в верхних слоях атмосферы Сатурна; были здесь и обитаемые платформы, подвешенные к гигантским воздушным шарам. Шары делали гигантскими специально, чтобы создавать подъемную силу и обеспечивать летучесть; когда эти цели достигнуты, облака предоставляют убежище, физическое, юридическое и психологическое. Лига по возможности присматривала за этими облаками, но если корабль опускался достаточно глубоко и старался не обнаруживать своего присутствия, найти его было очень трудно.
Теперь их маленький дайвер летел между грозовыми тучами толщиной в сто километров, и хотя обычно в подобном случае говорят, что в таких обстоятельствах пропадает перспектива — картина, куда ни глянь, совершенно одинаковая, — на самом деле было не так: эти тучи величиной с крупные астероиды вырастали из более глубинных облачных формирований, и далеко под собой летящие видели дождевые облака, перистые облака, кучевые облака, хлопьевидные, башенковидные — по существу, весь каталог Говарда; все они сплетались друг с другом, вместе составляя поверхность газового гиганта. На далеком юге можно было увидеть край зоны облаков и скопления смерчей, высокие куполообразные вершины ураганов. Иногда посреди полосы, над которой они летели, тоже возникал вихрь, и тогда можно было заглянуть в голубые глубины планеты, газообразные, но издали похожие на туман, собирающийся над поверхностью жидкости. Время от времени увернуться от какого-нибудь особенно высокого облака не удавалось, тогда видимость внезапно ограничивали туманные синие вспышки и корабль трясло так, что даже мгновенная реакция корабельного ИИ не позволяла этого избежать. Корабль трясло и подбрасывало, пока не улучшалась видимость, а окружающее тогда казалось еще синее, чем всегда. Большую часть времени они летели по ветру, но иногда приходилось идти поперек воздушных струй. В такие моменты корабль бросало не меньше, чем в облаке.
Они видели, что впереди каньон чистого пространства сужается и совсем исчезает. Дальше вращался ураганный столб, такой гигантский, что Земля показалась бы на нем челном святого Брендана[324].
— Придется пройти над ним, — сказал капитан; корабль пошел вверх и поднимался, пока плоская вращающаяся вершина урагана не оказалась под ними. Над головой показались звезды на их обычных местах.
— Здесь бывают летуны? — спросила Свон. — В этих облачных каньонах летает кто-нибудь в птичьих костюмах?
— Да, изредка, — ответил Варам. — Обычно это ученые, занятые исследованиями. До недавних пор подобное считалось слишком опасными. Пространство еще не окультурено до той степени, к которой ты привыкла.
Свон мотнула головой.
— Вероятно, ты просто не знаешь.
— Может быть. Но думаю, что знаю.
— Ты ведь сам здесь бываешь не часто?
— Нет.
— Полетишь со мной вниз?
— Я не умею летать.
— Можно поручить управление птичьим костюмом ИИ и быть просто пассажиром.
— Но ты больше чем пассажир?
— Конечно. — Она неодобрительно посмотрела на него. — Люди летают в любом пространстве, где можно летать. Наши птичьи мозги требуют этого.
— Не сомневаюсь.
— Полетишь со мной, — сказала она так, словно победила в споре и получила его обещание.
Варам прижал подбородок к шее.
— Значит, ты летунья?
— Когда могу.
Он не знал, что сказать. Если Свон думает, что он будет уступать при таком беззастенчивом запугивании и по-прежнему любить ее, она ошибается. Нет уж! Но, возможно, уже поздно. Когти слишком глубоко впились в его грудь; он чувствует, как они тянут его за собой; он прочно заарканен, ему очень-очень интересно, на что она способна. Он даже готов согласиться на такую глупость, как птичий полет в облаках Сатурна. Как это возможно? Женщина даже не его типа — ах, Марсель, если б ты только знала! — эта Свон еще хуже Одетты.
— Может, когда-нибудь, — сказал он, не желая спорить. — Но ведь сейчас мы ищем этот твой корабль.
— Действительно, — вмешался инспектор Женетт. — И похоже приближаемся к нему.
Продолжая спуск, они нырнули в очередное облако. Корабль сильно и постоянно вибрировал. Под ними было тридцать тысяч километров неуклонно сгущающегося газа, а дальше слой густой смеси, которую очень трудно охарактеризовать и которая и есть истинная «поверхность» планеты. По слухам, там, в глубинах, прячутся корабли, и Варам опасался, что корабль, который они ищут, тоже там. Но впереди показался космолет — оловянный на синем фоне, он висел под гигантским надувным каплевидным баллоном. Потом, как привидение, снова исчез в облаке, откуда на мгновение явился.
Брошенный корабль раскачивался под своим баллоном, намного темнее облака — что-то шоколадного цвета, ненадолго окрашивающееся в оранжевый или бронзовый цвет, потом снова темнеющее. Чтобы нарисовать такую картину в музыке, подумал Варам, нужно одновременно играть Сати[325] и Вагнера: капля грусти на фоне грандиозных туч — маленький забытый корабль.
Они пристегнулись, заняв места в маленьком хоппере, и тот вылетел из шлюза, содрогаясь в потоках газов. Из тумана показалась темная масса брошенного корабля. Варам не мог не вспомнить о «Марии Селесте»[326] и о плавучем доме отца Гекльберри Финна. Пришлось отбросить эти допотопные россказни и сосредоточиться на деле: судя по внешнему виду, типичный астероидный траулер со старомодным дейтериево-тритиевым двигателем на корме.
— Это тот, кто вам нужен? — спросил Варам.
— Думаю, да, — ответил инспектор Женетт. — Когда он был у вас, ваши службы поместили на него «жучок», и сейчас мы получаем сигнал. Давайте посмотрим.
Они причалили (пилот искусно справился с трудной задачей на сильном ветру). Когда магниты пристыковали хоппер к кораблю, они втроем и еще два помощника Женетта надели скафандры и вышли, все на «нитях Ариадны».
Свон выходила первой и коснулась двери шлюза сразу перед выступом двигателя. Когда она нажала на пластину, загорелся зеленый свет и шлюз открылся. Потом мелькнул яркий свет — и тут же исчез; Свон вскрикнула.
Женетт подлетел к ней и навис над плечом, как ангел-хранитель; он оттащил Свон.
— Минутку. Мне это не нравится. Паспарту сообщил мне, что корабль сейчас отправил мощный радиосигнал.
Маленький инспектор первым вошел в шлюз и достал из кармана два инструмента, похожих на резчик металла.
— Возможно, сигнал исходил отсюда. — У двери шлюза к стене был прикреплен ящик. — Добавочное устройство. Маленький часовой. Мог снять изображение и передать его. Возьмем его с собой.
Свон заколотила по стене рядом с ящиком.
— Вот тебе! Мы здесь!
— Они уже знают, — ответил Женетт, работая над маленьким ящиком осторожно, словно над раковиной галиотиса. — Но, возможно, нам это на руку. Этот корабль откуда-то взялся, и мы сможем его проследить. Заберем с собой его ИИ.
Другие следователи Интерплана открыли дверь во внутренние помещения; там, казалось, было так же пусто, как в пространстве снаружи. Варам прошел внутрь вслед за остальными. Освещение есть, мостик кажется готовым к работе, и все же ни воздуха, ни людей.
— Все знают, что у корабля есть ИИ, — сказал Варам. — Почему они подвесили корабль здесь? Разве не проще избавиться от него?
— Не знаю. Может, хотели использовать его снова и не знали о следящей системе Лиги Сатурна.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже.
— Может, это корабль неприсоединившихся, — сказала Свон. — Никаких записей с самого старта.
— Разве есть корабли вне официальных реестров? — спросил Варам.
— Есть, — коротко ответил Женетт, вставляя провод Паспарту в порт одной из консолей.
— Мы опускаемся, — сказал Паспарту.
— Надо уходить, — объявил Женетт. — Паспарту говорит, баллоны, которые держат корабль, сдуваются. Баллоны гигантские, но нам надо уносить ноги, пока корабль не начал падать.
Они побежали по короткому коридору к шлюзу. Пилот дайвера торопил их, чтобы поскорее отчалить; они падали на Сатурн тем быстрее, чем больше опустошались баллоны. Все пятеро набились в шлюз, инспектор и его помощники заняли совсем немного места в его верхней части, напоминая фигуры на фасаде. Когда открылась наружная дверь, они устремились в космос. Баллон наверху уже заметно опустел, стал более тонким и плоским. Тем не менее помощники инспектора облетели корпус корабля, делая снимки.
— Смотри, — сказал Женетт одному из них. — Отверстия от винтов. Сделай образцы нарезки.
Ведомые своими «нитями Ариадны», они вернулись в облачный дайвер. Едва оказавшись в шлюзе, почувствовали, что дайвер отстыковывается и начинает подъем. Когда группа вернулась на мостик; пилот был слишком занят управлением или слишком вежлив, чтобы комментировать их поведение. Они поднимались сквозь тучи; корабль сильно дрожал.
— Мы уже отчалили, — раздраженно сказал Женетт пилоту. — Можно не торопиться.
Варам, наоборот, радовался быстрому подъему. В его молодости люди не ныряли к планетам; ему это по-прежнему казалось очень опасной дерзостью.
Когда они вышли из облаков и оказались в свободном пространстве, он слегка успокоился. Поднявшись достаточно высоко, они смогли некоторое время видеть полосы на юге и на севере — ветер гнал их в противоположных направлениях; на этих полосах тучи поднимались выше корабля, и поэтому казалось, что он плывет по очень широкому каналу, берега которого стремительно несутся против течения.
Когда поднялись еще выше, инспектор Женетт показал Свон экран своего компьютера на запястье.
— Получено подтверждение. Корабль принадлежал транспортной фирме с Земли. Фирма не сообщала о его пропаже. Последний зарегистрированный порт — астероид, который нас интересует.
Свон кивнула и посмотрела на Варама.
— Дальше я лечу на Землю, — сказала она. — Хочешь со мной?
— Мне все равно вниз по системе, — осторожно ответил Варам. — Так что, думаю, могу составить компанию.
— Хорошо, — сказала она. — Отправимся вместе. Казалось, она не подозревает, что он человек, которого следует опасаться. Это хорошо, даже подбадривает, но, к сожалению, неверно.
Он с трудом сглотнул.
— Могу я до отлета показать тебе Сатурн? Полеты в кольцах совсем другие, тебе может понравиться. И познакомлю тебя со своими яслями. С моей семьей.
Он видел, что она удивилась. Снова сглотнул, стараясь под ее взглядом выглядеть спокойным.
— Хорошо, — сказала она.
У инспектора Женетта и его группы были дела на Сатурне, и они собирались здесь задержаться, поэтому Свон могла принять предложение Варама. Вел он себя как-то необычно, не сводил с нее глаз, просвечивал, как рентгеном, — жабий взгляд, да. Ей вспомнилось, как он посмотрел на нее, когда она сообщила, что проглотила штамм чужаков с Энцелада: сквозь туман, окутывавший этот эпизод, проступали только взгляд Варама и выражение лица — удивленное: бывают же идиоты. Что ж, пусть привыкает. Она не нормальна, она даже не человек, а своего рода симбионт. С того времени как она проглотила штамм чужаков, она не чувствует себя прежней — если, конечно, признать, что в ней когда-то что-то было. Может быть, у нее в глазах всегда мелькали яркие огни, а ощущение пространства было острым до боли или радости и ощущение собственной значимости тоже. Может, микробы с Энцелада изменили в ней не больше, чем другие микробы, попадающие в желудок. Она вообще не знает, кто она.
Выражение лица Варама как будто свидетельствовало, что он тоже этого не знает.
Посещение яслей Варама на Япете оказалось всего-навсего заурядным обедом на коммунальной кухне.
— Это мои друзья и семья, — сказал Варам, знакомя Свон с группой, сидевшей за длинным столом. Свон кивнула, все хором поздоровались, и Варам провел ее вдоль стола и познакомил с каждым.
— Моя жена Джойс. Робин. Мой муж Дана.
Дана кивнула так, что напомнила Свон Варама, и сказала:
— Варам забавен. Мне кажется, я была женой, когда он появился в наших яслях.
— О нет, — сказал Варам. — Женой был я, уверяю тебя.
Дана улыбнулась и чуть сощурилась, скрывая несогласие.
— Может, мы оба были женами. Дело давнее. Во всяком случае, мисс Свон, добро пожаловать на Япет. Мы счастливы, что принимаем у себя известного дизайнера. Надеюсь, вам понравилось на Сатурне?
— Да, было очень интересно, — сказала Свон. — А теперь Варам собирается прокатить меня в кольца.
Варам провел ее дальше и познакомил еще с несколькими людьми, чьи имена она сразу забыла; ей кивали, махали рукой — но молча. Вначале с ней немного поболтали, потом вернулись к своему разговору, оставив Варама и его гостью в покое. На щеках Варама выступили красные пятна, но он, казалось, был доволен и легко общался с членами своих яслей. Возможно, на Сатурне такой прием считается сногсшибательным, подумала Свон.
Вскоре после знакомства с «семьей» они отправились на Прометей, внутренний спутник-пастух кольца F. Попеременное действие гравитационных полей Прометея и Пандоры, внешнего спутника-пастуха кольца F, разделило кольцо F на полосы из миллиардов ледяных осколков, потоки которых сложно сплетаются и совсем не похожи на ровные поверхности остальных колец. В результате приливные силы вздымали на этом кольце две большие волны. А там, где есть волны, есть и серферы.
Прометей оказался спутником-картофелиной длиной 120 километров. Его самый большой кратер на ближайшей к кольцу F оконечности, был накрыт куполом, и здесь, у самого края купола, располагалась станция.
Под куполом им встретилась группа серферов; они описали местную волну, которой очень гордились. Прометей достигает апоапсиды, то есть самой дальней от Сатурна точки, каждые 14,7 часа и всякий раз при этом почти касается медленно вращающейся ледяной стены, которая представляет собой внутреннюю строну кольца F. Прометей движется по орбите быстрее кусков льда, поэтому, проходя мимо колец, из-за гравитационного эффекта под названием «Кеплеровы ножницы» тянет за собой шлейф из ледяных осколков. Дугообразный шлейф из кусков льда всегда появляется на постоянном расстоянии от Прометея, и это так же предсказуемо, как появление волны за кормой лодки. Волна для каждой апоапсиды появляется на 3,2 градуса дальше предыдущей, так что можно рассчитать, когда поймать эту волну и когда сойти с нее.
— Одна волна? Раз в пятнадцать часов? — спросила Свон.
Этого достаточно, заверили ее местные, широко улыбаясь. Большего не требуется. Один заезд длится несколько часов.
— Часов? — переспросила Свон.
Опять улыбки. Свон повернулась к Вараму и, как обычно, не смогла разгадать непроницаемое выражение его лица.
— Ты тоже пойдешь? — спросила она.
— Да.
— А раньше делал это?
— Нет.
Она рассмеялась.
— Хорошо. Давай попробуем.
Для математического моделирования кольца можно считать жидкостью, с любого расстояния они кажутся жидкими, в бороздах плотных концентрических волн. Приблизившись, можно увидеть, что кольцо F, как и другие кольца, состоит из кусков льда и ледяной пыли; все это располагается лентами, которые местами утончаются или утолщаются и все движутся почти с одной скоростью. Тяготение: здесь его действие заметно в чистом виде, без вмешательства ветра, солнечной радиации или чего-нибудь еще — только праща вращающегося Сатурна да несколько малых конкурирующих притяжений, и все это создает своеобразный шаблон.
Прометей для серферов — лучшее место для входа в волну; те, кто отправился со Свон и Варамом, сообщили, что до и после каждого из них пойдут опытные ветераны, они поведут их и помогут, если понадобится. Их засыпали советами, как поймать волну, но Свон согласно кивала и тотчас забывала совет: серфинг везде серфинг. Надо на определенной скорости поймать промежуток между волнами — и вперед.
Все оделись и направились к шлюзу. Белая зубчатая стена кольца F поднималась совсем рядом: более компактные скопления обломков казались полосатыми и перекрученными, но в целом поверхность кольца выглядела исключительно ровной — и не шире десяти метров с севера на юг по отношению к Сатурну. Десять метров — это не высота волны, а ее ширина, значит, каждый может легко соскочить с полосы, и его тут же заметят и подберут, если что-то будет неладно. Волны, на которых ездила раньше Свон, в большинстве своем были совсем не такие, но она не тревожилась.
Они все ближе подходили к ледяной стене, и наконец Свон начала различать отдельные куски льда — величиной от песчинки до скафандра; среди них иногда попадались целые ледовые конструкции. Однажды она увидела временную агломерацию размером с небольшой дом, но та на глазах распалась. Вот белый завиток отделился от стены и поплыл выше, к Сатурну, огромный шар которого сейчас никому не интересен.
Направляясь к волне, Свон проверила двигатели, нажимая кнопки кончиками пальцев, как кларнетист, и намеренно продвигаясь вперед небольшими рывками. Двигатели у скафандров везде одинаковые; Свон сосредоточилась на приближающейся волне — та вздымалась над ней, как волна Хиросигэ; высотой десять километров, быстро росла. Свон следовало повернуть и разгоняясь двигаться в том же направлении, но медленнее, чтобы оставаться перед волной. Это самое трудное…
Потом она оказалась в белой среде, и на нее стали налетать куски. Она чуть наддала, чтобы голова оставалась надо льдом, словно хотела вынырнуть из пены в соленой воде, но это были куски, не вода, эти куски уносили ее и били — ничего подобного в воде не случалось. Но вот ее скорость сравнялась со скоростью волны, голова поднялась над поверхностью, и Свон смогла осмотреться: очень похоже на бодисерфинг; Свон засмеялась и закричала — она летела на десятикилометровой ледяной волне. Она радостно кричала и не могла остановиться. И все остальные серферы тоже хрипло вопили.
На самом деле волна была лишь отдельным срезом шириной с комнату и чуть толще самой Свон — двумерная волна, так сказать, поэтому казалось, будто с нее легко спрыгнуть, отлететь на двигателях под малым углом. И невозможно было нырнуть по-дельфиньи в белый прибой. Может, кто-то из серферов это и делал, но Свон понимала, что не справится. К тому же ей хотелось смотреть!
Она чувствовала, как волна поднимает ее и толкает вперед. Ее не только подталкивали куски льда — ее тянуло тяготение. От льда оставалось ощущение легких ударов камешками, и все это вместе тащило ее вперед. Возможно, кто-то и умел держаться на этой массе, стоя на доске для серфинга, Свон даже видела, что кто-то так и стоит, управляя доской, как лодкой. Но большинство, как и она, погружались всем телом — возможно, потому, что перемещения обеспечивали только двигатели. Свон всегда предпочитала погружение в воду скольжению на досках. Быть объектом полета, бросаться в пространство, где дышишь, и, оставаясь неподвижной, лететь вперед на бешеной скорости…
Волна подхватила ее и бросила — на редкость стремительно. Куски льда были в основном размером с мячи от теннисного до баскетбольного, и, высунувшись так, что в волне оставались только ноги, можно было хвататься за крупные куски и передвигаться с их помощью. Волна продолжала подниматься, но Свон плыла словно лодка в прибое — нельзя упереться в дно, если волна начнет рушиться на тебя. Эта волна постепенно теряла силу и растворялась, даже не обрушившись. Не слишком хорошо… но самое время развлечься.
Улучив момент, Свон прыгнула на крупный кусок льда и, перескакивая со льдины на льдину, добралась туда, куда хотела, — на границу белого ледяного потока и темного пустого пространства, куда устремлялся этот поток; там она танцевала на белых кусках, скользила по осыпи, как будто бежала вниз по склону горы, внезапно сделавшейся жидкой. Свон смеялась, привыкнув к новой среде. На общей частоте по-прежнему слышались крики и смех. Фигура рядом с ней, возможно, Варам; прыгает с поразительным проворством, как танцующие бегемоты в «Фантазии». Свон рассмеялась. Она чувствовала, как ее тянет к Прометею; должно быть, нечто подобное чувствует пеликан, когда поднимается с волны в воздух. Гравитационная волна бросает ее во Вселенную. Вопли других серферов, как волчий вой.
Вернувшись под купол Прометея и выбравшись из скафандра, вспотевшая Свон обняла Варама.
— Спасибо, — сказала она. — Мне это было необходимо! Напомнило… напомнило… В общем было здорово.
Варам с багровым лицом тяжело дышал. Он кивнул, поджав губы.
— Ну, что скажешь? — воскликнула она. — Понравилось?
— Было интересно, — сказал он.
Чтобы взлететь с планеты, особенно с Земли, нужны мощные стартовые двигатели.
Ракеты для межорбитальных перелетов должны иметь высокую скорость истечения газа — для экономии горючего.
Двигатель «сферомак», работающий за счет синтеза дейтерия в гелий-3, созданный на Луне, используется с 211 3 года.
Магнитная бутылка с плазменной сердцевиной из антиматерии, марсианской конструкции, в ходу с 2246 года.
Дейтериево-тритиевый реактор, сердцевина которого закрыта литиевой оболочкой для синтеза большего количества трития в ходе реакции — Луна, 2056; в результате распада камеры сгорания два корабля взорвались, все члены экипажа погибли.
Двигатель лазерного нагрева, используемый преимущественно лигами Юпитера и Сатурна для местных перевозок — 2221.
Масс-двигатели для террариев — 2090; часто именуются «рабочими лошадьми».
Инерционные двигатели сдерживаемой ядерной реакции — Марс, 2237.
Микросинтез в орионском формате, субкритические массы кюрия-245, сжатые до синтеза Z-давлением и передающие магнитный импульс двигателям ракеты, — Каллисто, 2271.
Орионский стиль (внешние плазменные двигатели) — Луна, 2106.
Магнитоплазмодинамический двигатель, переход калия в гелий — Каллисто, 2284.
«Солнечный мотылек», аварийная система перемещения для кораблей с неисправным двигателем: половина корпуса покрывается серебром, солнечный свет проходит только в окно камеры бойлера, где горючим служит водород и смесь щелочных металлов. Малая скорость истечения, не слишком мощен далее орбиты Марса, но почти не занимает места, пока не используется. Марс, 2099.
Разнообразные магнитоплазменные импульсные двигатели, по необходимости варьирующие мощность в широких пределах, — Каллисто, 2278.
достижения физики, науки о материалах и построении ракетных двигателей плюс растущие потребности в росте скорости и эффективности горючего обеспечивают промышленную гонку в области создания новых установок; в соперничестве Луны, Марса и Каллисто мы вскоре можем увидеть…
Оказавшись очередной раз возле железнодорожной станции «Клеопатра», Киран позвонил по номеру, который дала ему Свон. Ответила сама Лакшми. Когда он объяснил, откуда у него номер, она назвала ему адрес столовой поблизости, где подавали лапшу, сказала, что будет через час, и действительно пришла. Лакшми оказалась венерианкой классического типа — высокой, черноволосой, красивой, неразговорчивой. Сочетание китайской внешности с индийским именем напомнило Кирану других встреченных им людей; ему объяснили на рынке, что жители Венеры хотят отмежеваться от своей прежней родины и поэтому предпочитают некитайские имена.
— Не прекращай работать на Шукру, — сразу сказала Лакшми, хотя Шукра оставил его в состоянии
Заканчивая описание его новой работы, Лакшми посмотрела на него.
— Шукра получил тебя от Свон Эр Хон, но не использовал. Он считает тебя глупым? Или Свон? Или меня?
Киран едва не сказал: «Может, это Шукра глупый», но Лакшми, по-видимому, не ждала ответа. Она встала и ушла, а час спустя Киран получил новый идентификационный номер, то есть совершенно новую личность и имя. Казалось, никому до этого нет дела. Первым поручением Лакшми было доставить небольшой пакет из Клеопатры назад в Колетт; туда он полетит, чтобы добраться быстрее. Вместе с пакетом Лакшми вручила ему очки-переводчик, похожие на старомодные темные очки с микрофонами в наушниках.
— Этот переводчик лучше, — объяснила она.
Он приобрел билет на самолет и при этом обнаружил, что у его новой личности множество кредитов — их было столько, что он даже слегка испугался. Но интересно было выяснить, какими ресурсами располагает Лакшми. Может, целым
Очки-переводчик определенно оказались большим шагом вперед: когда Киран смотрел на китайские вывески с их сложными иероглифами, поверх красными буквами сразу появлялась надпись на английском языке. Диву даешься, сколько информации скрыто в городских надписях, у которых теперь есть краснобуквенный перевод:
Но вот он в самолете, потом над бурными облаками, в вечной ночи под солнечным щитом Венеры. Только свет звезд падал на вершины облаков внизу. Пребывание в самолете напомнило ему о Земле. Сама она виднелась в окне голубой двойной бусиной над головой, причем Земля светилась вдвое ярче Луны, а вместе они были так прекрасны, что захватывало дух. Потом облака немного разошлись, и он увидел вершины большого хребта — очевидно, горы Максвелла. Они составляли часть гигантской горной цепи — венерианских Гималаев.
У входа в его жилье в Колетте к нему подошел человек, и Киран передал ему пакет от Лакшми, а два дня спустя тот же человек попросил его доставить другой пакет в Клеопатру — снова самолетом.
В Клеопатре он согласно инструкции отправился на большой променад, проходивший внутри купола по самому краю кратера. Снаружи с купола постоянной лавиной спускался снег. Пакет нужно было отнести к 328 градусу окружности купола, размеченной на все 360 градусов. Киран увидел, что на променаде все выходы обозначены номерами, как в аэропорту. Ждавший его человек, маленького роста и неопределенного пола, заговорил по-китайски:
— Мы ночные беженцы из Бенгалии, очень важная работа.
Очки Кирана перевели это вслух, вызвав у говорящего улыбку. Он, должно быть, понимал по-английски, и очки сказали что-то забавное, хотя что именно было забавным, Киран не понял.
— Расскажи-ка побольше, — быстро сказал он, и коротышка отвел его в ближайший бар.
Кэсюэ (Наука) сидел на стойке бара, а Киран — на стуле; в течение нескольких часов Киран слушал истории, которые переводили очки. Истории эти не имели для Кирана почти никакого смысла, но были интересными. Они часть проекта, Лакшми — богиня, однажды Наука поцеловал ей ногу и едва не покончил с собой: нельзя прикасаться к богине, ей можно только повиноваться. Киран дал Кэсюэ номер телефона и пообещал новую встречу.
Обратно в Колетт он отвез пакет по суше, на ровере. Он открыл для себя, что при поездке на ровере он единственный почетный пассажир, потому что ровером управлял ИИ. Машина, очень быстрая, с гудением шла по дороге из дробленого камня и утрамбованного гравия и ловко меняла полосы, обгоняя огромные грузовики с рудой. Кабина ровера была отклонена назад, как будто от тяжести в грузовом отсеке. Что за груз, Киран не знал, но на приборной доске постоянно щелкал дозиметр. Может, уран? Пакет, который дал ему Кэсюэ, не был запечатан; Киран заглянул в него, надеясь, что это пройдет незамеченным, и увидел листки с записями от руки. Китайские иероглифы шли сикось-накось, словно пьяные, и были украшены небольшими рисунками птиц и животных. Очки красными буквами переводили текст:
Кирану показалось, что это шифр. Он не мог решить, личные это записи или официальные, важные или малозначительные. Однажды Кэсюэ сказал: чтобы обойти и Шукру, и квантовые компьютеры, Лакшми приходится полагаться на произнесенное слово. Возможно, эти записки — того же рода. Наверху очень-очень много запутанного, сказал Кэсюэ.
— Как в Китае? — спросил Киран.
— Нет, — ответил Кэсюэ, — совсем не как в Китае.
Вернувшись в Колетт, Киран у входа в свое жилище отдал пакет все тому же человеку, вернулся в рабочий отряд и несколько недель работал на льду, потом снова получил вызов от Лакшми и отправился в Клеопатру с новым пакетом. Так происходило несколько раз, и поездки ничем не отличались. Продолжая жить со своим рабочим отрядом в Колетте и выполнять работу, связанную с Шукрой, Киран предположил, что мог случайно стать чем-то вроде крота или двойного агента, но точно не знал. Если кто-то окажется недоволен этим, придется звонить Свон. Однажды чисто случайно, насаживая очки на нос, Киран узнал, что они переводят красными буквами не только написанные иероглифы, но и произнесенные китайские слова. Это великое открытие помогло ему быстрее учиться и, учась, оставаться в игре. Красные надписи покрывали весь видимый мир — врозможно, это и сбивало с толку, но одновременно очень приятно было получать наконец объяснения. Теперь он носил эти очки почти не снимая.
Послания и роверы с радиоактивными грузами то и дело пересекали Спину Иштар. Рассматривая карту, Киран заметил, что гигантское горное плато, занимающее западную половину Иштар (интересно, что это: Плечи Иштар или ее Зад?), называется Равниной Лакшми. Он не знал, совпадение это или аллюзия. Ему приходилось носить личный дозиметр, и количество миллизивертов все возрастало. Хорошо, что в число средств продления жизни входила и хорошая терапия мутаций.
Много поездок он проделал в одиночестве; ИИ на борту роверов оказались очень простыми. Очки-переводчик были постоянно включены, внимательные, но предсказуемые, как собака. Киран никогда не любил собак, но, пытаясь понять ситуацию, тоже должен был уподобляться собаке.
В Клеопатре после встречи с Кэсюэ он отправлялся на поиски самого шумного бара. Однажды он услышал громкое пение на английском языке: целая группа пела «Балладу о Джоне Риде», и Киран едва не пустился бегом, боясь, что поющие куда-нибудь исчезнут. Но оказалось, что это бар, где поют песни и грубовато шутят, где много плохого пива и очень немногие говорят по-английски. Тем не менее там он познакомился с женщиной по имени Цзяофань (Восстань), и они пошли к ней, а, вынырнув из секса, вернулись в мир речи и проговорили в темноте до искусственного рассвета под куполом города; женщина упомянула, что тоже работает на Лакшми. Киран испытал короткий приступ страха — ему показалось, что это не простое совпадение. Он очень осторожно задал несколько вопросов; судя по ее ответам, половина жителей Клеопатры работали на Лакшми, так что, возможно, их встреча была просто совпадением. Это понравилось ему больше: не хотелось, чтобы его втянули в заговор, которого он не понимал. Напротив, участвовать в понятном ему заговоре он был согласен. Это означало бы прогресс. И Киран стал регулярно ходить в этот бар; ему помогали очки: некоторые посетители говорили по-английски и кое-кто на телугу, в целом он поговорил со многими. Он садился между уйгуром и вьетнамцем, и те, чтобы понять друг друга, переходили на английский, исковерканный, но понятный. Благословляя империи англичан и американцев, Киран ловил каждое слово.
Он держался своей подруги Цзяофань, когда мог ее найти, и от нее и ее друзей больше узнал о Лакшми. Все подтверждали, что Лакшми входит в Рабочую Группу. Она не любит Шукру; она не любит Китай. Вообще никто не знал, что она любит. Ходили слухи, что в индийской мифологии Лакшми — аватара Кали, богини смерти, а может, наоборот, — точно никто не знал. Говорили, будто Лакшми гермафродит и меняет любовников, как «черная вдова». Никто не стремился привлечь ее внимание. В молодости она жила по всей Венере, и, говорят, во время отпуска на Земле связалась с пекинскими рэкетирами, кличку ей дали Жандау (Бейся!). У Шукры большие неприятности. «Вот увидишь, скоро он станет
По-видимому, Лакшми хотела выбросить замерзшую двуокись углерода в космос под таким углом, чтобы со временем это ускорило вращение Венеры и приведело к появлению на ней естественной смены дня и ночи. Проект отвергли ввиду политики изоляционизма, но у Лакшми в Рабочей Группе большое влияние, и всегда существует возможность, что политика изменится. Кто знает? Рабочая Группа — тайный закрытый клуб, где часты неожиданные вспышки энтузиазма и раздоры. Большинство посетителей бара считали ее опасной силой, не интересующейся обычными жителями Венеры — только в том смысле, чтобы те принимали участие в терраформировании. Иными словами, тот же старый Китай. Среднее царство, расположенное ближе к солнцу. Поэтому Внутреннее царство! У него много названий.
Некоторые в баре говорили, что это преувеличение и штамп. Сейчас-то они сидят в баре, но ежедневно совершают великие дела и потому являются частью истории Венеры, что бы ни говорили о правительстве, — но такие заявления встречали смехом и презрением. Очевидно, большинство посетителей считали себя всего лишь наблюдателями гигантской драмы, разыгрывающейся над их головами, но эта драма рано или поздно должна утянуть их в водоворот, что бы они ни говорили и чего бы ни хотели. Поэтому лучше было пить, и разговаривать, и петь, и танцевать, пока не отупеешь от усталости, а потом готовиться к новому утреннему выходу. Киран несколько раз сходил с Цзяофань к ее койке в
Однажды, когда он вернулся в Колетт, ему показалось, что за ним следят; заметив это, следивший за ним человек направился к нему. Рослый мужчина; по метаниям его глаз Киран понял, что где-то позади есть и второй. Киран немедленно свернул в переулок и вбежал в магазин под недовольные возгласы покупателей. После этого нужно было как можно быстрее уходить через лабиринт полукруглых улочек и переулков, составлявших центр Колетта. Часто меняя направление, он прибежал в маленький офис Лакшми в Колетте и важно сказал сотруднику службы безопасности за столом в вестибюле:
— Я к Лакшми.
Глаза у охранника вылезли на лоб, и он направил в лицо Кирану ствол пистолета.
Лакшми потребовалось время, чтобы добраться до Колетта, и до самого ее появления охранники не выпускали Кирана из офиса. Это очень напоминало арест, но Лакшми, появившись, одобрила его бегство.
— В Клеопатре у края кратера есть закрытый дом 123, — сказала Лакшми, выслушав рассказ о его открытии. — Отправляйся в Клеопатру, проводи там время со своей подругой. Просто прогуливайся иногда. Постарайся определить, сколько людей входит в этот дом и выходит из него за день. Я думаю, Шукра старается устроить в моем городе
— Это как
Лакшми словно не слышала его слов. Она вышла, и Киран тоже смог уйти.
Оказавшись снова в Клеопатре, он принялся бродить по городу. Прошел через весь город в 110 район, где радиальных бульваров меньше, а здания по размерам и назначению промышленные. Соответственно большими стали и питейные заведения. Киран вошел в один такой бар около дома 123 и сел к барной стойке. Включил очки-переводчик и смотрел через них, словно что-то разглядывая; пил плохое пиво и читал перевод того, что говорили рядом.
—
—
—
Но Киран слышал их смех. К сожалению, очки не писали красными буквами «ха-ха-ха», как в комиксах.
Целый вечер слушая посетителей, он потом еще постоял на улице, затем на такси поехал к променаду у края кратера и прошелся по интересующему его району, посматривая вниз. Очки записывали разговоры соседей. Позже в тот же вечер, вернувшись к центру города, он сел в баре за угловой столик и просмотрел записи услышанного, надеясь найти что-нибудь интересное. «Она должна это прекратить; и так уже слишком». Но второму это не понравилось. «Мы работаем на Большие Груши, так что продолжай и все».
Киран продолжал просматривать записи, сделанные очками, пытаясь овладеть китайскими интонациями и понять смысл сказанного. Похоже, существует какой-то «человек из Шанхая».
Слово «они»,
Цзяофань и ее рабочий отряд тоже урывками рассказывали разное. Лакшми работает с другими, в том числе с Вишну (ну конечно же), а также Рамой и Кришной. Принять индийское имя — все равно что срезать косичку в эпоху династии Цин. И если эти люди входят в Рабочую Группу, что это говорит об отношениях Венеры с Китаем? Никто не знал.
Вишну и Рама показываются только на заседаниях, которые проходят в космопорте Клеопатры, так что, возможно, они прилетают с других планет или просто много путешествуют. Кришна живет на Венере, но в Набузане, городе в каньоне на Афродите. Однажды Кирана пригласили в кабинет Лакшми, когда там был Кришна — вернее, так сказала Цзяофань, когда Киран описал ей гостя; он не был представлен и не сказал ни слова.
Новое жилище Шукры, дом № 123, если, конечно, это был дом Шукры, хорошо охраняли; в нем постоянно жили несколько человек, судя по количеству доставляемой еды и объему сырья для рециклирования. Киран много времени проводил по соседству, гуляя вокруг дома и наблюдая за ним, иногда с променада на краю кратера. Он также узнал, что в Клеопатре у людей Лакшми есть несколько охраняемых закрытых домов — возможно, Лакшми считала, что Шукра, делая то же самое, вторгается на ее территорию.
Однажды Киран вернулся в ту часть матраценлагеря, где обосновался рабочий отряд Цзяофань, и обнаружил там совсем других жителей. Цзяофань исчезла. Исчезли Сила Нации, Большой Прыжок и все те, кто принял его в свой отряд. Управляющий зданием сказал, что они получили вызов из Афродиты и все вместе уехали. Он пожал плечами. Так бывает на Венере, говорил этот жест. Отряд получает приказ и целиком меняет место жизни и работы. Если ты не в отряде, это не твое дело; ты
— Нет! — громко воскликнул Киран. — Цзяофань!
Он смеялся с этими людьми, переводил их имена на английский, и они смеялись.
Пока общение у него не складывалось, члены нового отряда поворачивались к нему спинами. После того как они познакомились и он смог объяснить им, где по соседству лучшие бары и тому подобное, они приняли его к себе так же, как предыдущий отряд. Тем не менее он чувствовал, что изменился, и вел себя с этой группой сдержанно, иначе, чем с первой, — точнее, та группа была второй, понял он, задумавшись об этом. Он видел, что так будет и в дальнейшем. Можно только снова отдать себя, чтобы постараться приобрести друзей.
Управляющий домом — Киран подружился с ним — увидел в нем это.
— Не думай так, иначе будешь от всех отрезан. Приобретай друзей, когда есть возможность. Когда-нибудь это может кончиться.
— Больно, когда люди уходят.
Управляющий пожал плечами.
— Привязанность бесплодна. Отпусти и иди дальше. Твой
Твое место — это твое-место. Философия управляющего. В каждом здании на Венере живет своя группа. Или в каждом здании в Солнечной системе.
Между тем в новой группе нашлись люди, работающие на Лакшми, — на юге строили новый морской берег. Точнее, там строили города, к которым должен был подойти океан, сегодня выпадающий горами снега. Высота уровня моря в ближайшие годы станет объектом многих пари, и в это вовлечено множество игроков. Делались даже ставки на будущее — какого уровня достигнет океан в итоге. Разброс оценок был чрезвычайно велик — свыше двух километров по вертикали, что означает огромные площади по горизонтали. Очевидно, в Рабочей Группе или в Китае сделки заключались, расторгались и снова заключались. Новые директивы следовали одна за другой. Огромные массы сухого льда, еще не изъятого, перемещались с места на место; внезапно перемещение прекращалось, оставались протяженные уступы — контурные линии на карте, вьющиеся по белому мокрому ландшафту. Это вещество нужно закопать раньше, чем температура поднимется, иначе оно испарится в атмосферу и сделает ее ядовитой. Говорили, что терраформирование становится смертельно опасным.
Все это было новостью для Кирана; при очередной встрече с Лакшми он рассказал ей о своем новом отряде и спросил, может ли присоединиться к нему, когда отряд в следующий раз отправится на берег.
— Отправляйся, посмотри на город и запомни его план. Я дам знать, если потребуется, чтобы ты туда что-нибудь отвез.
И он в составе нового отряда отправился на ровере к Винмаре. Спускаясь по гигантскому южному склону Иштар, миновали новый город, который вместе с гаванью строился на пустом берегу; потом после большого поворота спустились еще на одну, а то и две тысячи метров, прежде чем подъехать к Винмаре, которая тоже строилась как приморский город с гаванью. Кирану это показалось свидетельством очень серьезных споров по поводу уровня будущего моря, но отряд посмеивался над строительством этого города как над тщетными усилиями: рано или поздно в гавани придется устроить плавательный бассейн.
Сама Винмара скорее росла, чем строилась: здания были преимущественно из биокерамики, вдоль будущего морского берега рядами располагались раковины. Береговой променад, или карниз, ограничивал городской район, огибая будущий залив. Над этим изгибом город круто поднимался к горному хребту; тот уже был покрыт сооружениями в форме раковин, в основном белыми или бежевыми, украшенных по краям синими линиями в греческом стиле.
— Этот город — проект Лакшми?
— Да, это ее часть проектов Рабочей Группы.
— А город выше по склону строит кто-то другой?
— Да, это был город людей Шукры. Они тупые придурки.
— Но разве они не знают, как высоко поднимется океан? — спросил Киран. — Я хочу сказать, что вода уже у нас в атмосфере, верно? — Он показал на вечную метель. — Почему бы тогда не смоделировать все правильно?
Товарищи по отряду пожимали плечами. Переглядывались. Киран понял, что его вопрос следует добавить к Нерешенным Загадкам Солнечной системы. Таких загадок много. Один из его товарищей наконец сказал:
— Одно из двух. Бассейн или заполнится, или нет.
Его отвели в небольшое кафе по соседству, выходившее на будущее море. Каждый столик закрывал свой пузырь, хотя над всем городом уже установили общий купол. Вначале они были в кафе одни; постепенно народу прибавилось, заиграло трио гитаристов, люди танцевали. Пирушка на сухом берегу пустого моря в ночную бурю. Включили обогреватели, и, если танцевать долго, ноги даже могли согреться. Киран танцевал с молодой женщиной из своего нового отряда — Да, старинное влечение мужчины и женщины по-прежнему оставалось самым верным путем к сексу, по крайней мере Для Кирана; он видел подобное на всей танцплощадке. На самом деле трудно было сказать, кто есть кто, женщина была на полметра выше его, мускулистая и напористая, а Киран в ответ таял, как девушка, которая хочет сегодня же забеременеть. Ему нравилось смотреть ей в лицо.
Он попытался поговорить.
—
—
—
Возьмите немного двуокиси углерода, немного аммиака, формальдегида, синильной кислоты и обычную соль. Поместите все это в воду и подогрейте. Выпаривайте до состояния густой массы на дне кастрюли. Повторяйте до тех пор, пока не получится густой бульон, содержащий аминокислоты, сахара и жирные кислоты. Добавьте приправы по вкусу. Каждое выпаривание и повторная гидратация делают бульон все гуще, пока в нем не окажется много нитрогликопептидов, из которых начнется образование необходимых вам протополимеров.
Молекулы некоторые жирных кислот имеют гидрофобные «хвосты» и поэтому будут стремиться к сращиванию друг с другом. Их конгломераты и есть ваши протомембраны, которые под действием жара вашей печи становятся пористыми трубками или шарами. Внутри этих микроскопических ячеек начинка из протополимеров образует различные макромолекулы. Начинаются синтез и разложение, которые мы называем катализом.
Химические процессы в вашей начинке будут то и дело приводить к образованию подобных комбинаций, а эти новые комбинации станут приходить в соответствие друг с другом; теперь в вашей начинке бурлит информация, а из отверстий в ячейках появляются все новые полезные молекулы, вызывая новые реакции. Соединяясь с уже имеющимися типами молекул, они ведут себя в соответствии с основными законами химии и потому будут появляться снова и снова. То, что возникает как отдельный случайный образец, многократно повторяется; молекулы соединяются, создавая длинную цепь, несущую информацию. Таким способом и образуется рибонуклеиновая кислота, РНК, и скоро у вас все будет готово.
Появившаяся РНК содержит код синтеза белков, которые в своей трехмерной скульптурной красоте способны породить гигантское разнообразие вкусов и запахов. «Разделение труда» в белках и их производных — один из способов описать воспроизведение повторяющихся форм, но в результате бульон становится все питательнее, его вкус лучше; внутри основного вкуса возникают микровкусы. Ваша РНК превращает аминокислоты в специфические вкусы. (Технический термин биологов — «трансляция».)
Наконец ваша РНК начинает синтезироваться на основе цепи ДНК, более устойчивой из-за двойной спирали. ДНК принимает на себя главную роль в производстве протеинов, создавая для этого РНК-«посыльных». (Термин — «транскрипция».) Информация распространяется от ДНК посредством РНК в белки; новые клетки начинают самовоспроизведение, и чем крупнее становится организм, тем сильнее разделены функции.
Вы создали жизнь из ничего. Ешьте ее с аппетитом.
на улице при движении старайся не смотреть в глаза это очень тяжело
надежда штука с перьями по обе стороны улицы здания поверхность пенный силикат слегка бороздчатый для лучшего сцепления обработан циркулярной щеткой с остриями в двухстах миллиметрах друг от друга каждый взмах уничтожает часть предыдущего взмаха пересекающиеся концентрические окружности под уличными фонарями отражают свет эти оранжевые диски под ногами сливаются в больший диск впереди когда идешь
звезды над головой местное время 5:32 утра я тебя выпускаю сказал голос у двери поймай и отпусти кое-кому из вас нужно освободиться от нее поэтому я выпускаю бракованных тех что необычно выглядят там у вас будут помощники но вы предоставлены самим себе не оглядывайтесь помните меня
северное полушарие широта 25 солнце закрыто затмение есть символ удалившегося бога очень похоже весь день звездный свет мы идем в темноте это так страшно и будоражит
уйди из этого города в другой держись подальше от врачей сканирование тебя выдаст не встречайся со взглядами людей разве только хочешь заговорить не упоминай шахматы для случайных предложений подойдет что угодно потому что все стратегии одинаково плохи тридцать кубитов мыслят быстро охота или бегство или наложение
незнакомец на краю города зеленый мох зеленая трава ноготки желтая календула голубая сойка самец окунается в лужу на границе между улицей и цветочной клумбой стена станции сойка купается в луже один прыжок второй взлетает и осматривается снова в лужу прыжки и шаги окунает голову раз другой набирает в клюв воду снова взлетает стоит на камне мокрые перья вокруг головы взъерошены мокрая птица снова набирает воду бьет крыльями в луже в неожиданной вспышке серого и голубого капли падают на пух на груди опять взлетает и мокрая стоит на плите капает улетает
легкая темнота в поселке электропоезд закрытые вагоны с закваской молча садись никакого сканирования при уходе из города приказ быть свободным двойной узел разруби узел беги все части плана помощь там садись у окна читай экран на запястье младший брат смотри в окно темные снежные холмы под темным небом падающий снег серый и белый свет снизу назад под свет солнца к концу этого страшного затмения верни бога низкое небо
люди говорят с другими людьми проходят тест Тьюринга это не трудно задай вопрос кажись вовлеченным в их бедное окружение баз данных или так кажется по тому как они говорят им нужен лучший тест
пространство и место безопасность пространство свобода люди сидят так тесно что могут дотянуться друг до друга не вставая с тысячами квадратных километров пустой земли вокруг они существа общественные
экология быстрых периодов распределение и изобилие изучается прогноз организма прогноз для будущего населения есть всего четыре перемены рождение и смерть иммиграция и эмиграция перемены в населении можно представить с помощью формулы Р-С+И-Эв пустой нише ресурсы неограниченны до поры но в такие моменты жизнь может увеличиваться экспоненциально что отличает ее от нежизни инвазия
население Винмары 2367 человек 23 квакома население Клеопатры 652 691 человек 124 квакома население Венеры примерно два миллиарда человек 289 квакомов разделение заполнение ниши контакт в Клеопатре встреча на железнодорожной станции на охоте предписан план вернуть бога
неожиданный подъем температуры сойки ноготки что если ниша пуста
дождь репродуктивных частиц есть постоянный наплыв организмов на населенный остров от материка или с морского берега с Земли в остальную Солнечную систему Земля посылает дождь репродуктивных частиц нет причин опасаться температуры Солнца некоторые вещи кажутся хищничеством но на самом деле они сим-биогенез
рост населения обычно после опустошения ниши алгоритм Вана поезд входит в шлюз давление воздуха возрастает на 150 миллибар громче лица пляшут на уровне головы почти как лепестки на влажном черном кусте астигматическая метафора свет с купола желтый и синий
прогулка по краю кратера Клеопатры для редких последовательностей подходит все желтые и черные танагры красные головы подбирают просыпанный попкорн их движения занимают миллисекунды за ними следуют застывшие мгновения неподвижности в два три раза длиннее иногда в три четыре раза отсюда визуальная иллюзия мгновенности действий от одной неподвижности к другой за каждое мгновение экстаза мы должны платить болью
эй незнакомец схватил за руку семьдесят фунтов на квадратный дюйм встреча взглядов миндально-карие зрачки полосатые с изумрудным блеском ореховые глаза хочешь сыграть в шахматы? следовало не хочешь ли сыграть в шахматы?
Нет спасибо я в шахматах ноль найди себе для этого кваком Черт нет они всегда выигрывают
Прости я увидел кое-кого знакомого вырви руку промежуток между большим пальцем и остальными уходи быстро
эй мне жаль мне жаль а дальше не хочешь ли сыграть в шахматы?
Остановись присмотрись покрасневшие щеки блестит пот на лбу человек все слишком человеческое
Пойдем со мной говорит человек нужно убрать тебя отсюда
В прошлом каждое ее путешествие содержало возможность влюбиться в террарий. Полый астероид или с садами на внешней поверхности — не важно. Иногда страсть была так сильна, что по окончании путешествия Свон не могла вспомнить, кем была, или почему улетела, или что будет делать, добравшись до цели. Приходилось начинать новую жизнь с чистого листа.
Террарий, где они сейчас находились с Женеттом (его присутствие, несомненно, не позволяло ей забыть о задаче), из числа старых, называется «Ваньтянь кунцзюн цзицзу мэнь», что означает «Дверь в середину пустого неба» — это в свою очередь один из многочисленных китайских эвфемизмов для вульвы. Этот террарий она конструировала, когда была достаточно молодой и страстной, чтобы создавать миры. Сейчас это секс-лайнер, скорее нетеатрального натуралистического типа. Большие горячие бассейны вдоль длинного пляжа, который разрезает река, впадающая в море. Везде много публики и почти открытых совокуплений.
Большую часть времени Свон проводила, седлая волны маленького моря. Погружалась в говор прибоя, наглотавшись воды. От соленого воздуха быстро закурчавились волосы. Волны и приливы препятствуют заболачиванию берега, и ради этого мелкие изменения скорости вращения создавали здесь плеск прилива, а уходящий далеко в цилиндрическое море острый каменный выступ дает отличные волны. Этот выступ придумала Свон, но с тех пор его расширили, добавив спиральный риф, служащий продолжением выступа вдоль всего цилиндра. Таким образом получилось, что можно обогнуть цилиндр, а затем проплыть небольшое расстояние к началу; отличная выдумка.
Но Свон была слишком занята размышлениями, чтобы получать удовольствие от серфинга; к тому же после сумасшедшего катания в кольце F здесь он казался пресноватым. Она обогнула на волне весь цилиндр, проплыла к корме, чтобы поймать новую волну (одно из самых изящных развлечений, какие она освоила), и все равно чувствовала себя так, словно попала в рисунок Эшера.
Поэтому Свон прекратила грести и направлялась к берегу, чтобы поплавать на мелководье. Но, выбираясь из воды, она неизменно обнаруживала инспектора Женетта; тот смотрел в свой Паспарту, или совещался с другими работниками своей группы, или переговаривался по радио с инспекторами, которые разбрелись по всему гигантскому волчку. Она видела, что основная часть их работы — нахождение баз данных и их просмотр; они пытались сформулировать вопросы, на которые в базе данных может найтись ответ. Работа эта была такой же незаметной, как расчеты, которые удерживают на сложных траекториях все космические корабли и террарии со всеми их циклами Олдрина и тропами Хомана, с гравитационными переходами, напоминающими нити на огромном циркулярном ткацком станке. Анализ данных, распознавание образов; основную часть работы выполняли квакомы и ИИ. Остальное делали люди, которые вели себя, как Женетт; когда бы Свон ни приближалась к берегу, они сидели в широких креслах, напоминающих детские стульчики в ресторанах. Часть группы работала у ограды террасы, выходящей на секс-бассейн. Свон присоединилась к ним, стараясь понять, чем они заняты, проследить, что именно расследуется и каким образом. Приятно было узнать, что интерплановцы нашли кое-какие нити, ведущие от корабля в атмосфере Сатурна, и даже установили происхождение маленького транспондера, который отправил сигнал, когда они вошли в шлюз. На земле существовал холдинг, который владел кораблем и заказал именно эту партию транспондеров. Но в конечном счете это означало, что нужно продолжать распутывать найденные нити на Земле и возле нее. И что расследование и дальше будет таким же: квакомы создают алгоритмы квантовых расчетов шагов по декогерентным и некогерентным тропам прошлого. Свон не знала, как может помочь в этом. Пора было возвращаться домой.
Затем Львята из Терминатора попросили ее заняться заготовкой всего необходимого для восстановления парка и фермы. Вот тут Свон определенно могла помочь.
— Я начинаю снова работать на Терминатор, — сказала она Женетту. — Конечно, буду оставаться на связи, но мне необходимо лететь на Землю за закваской.
— Мы тоже летим туда, — ответил Женетт. — Похоже, именно там источник наших проблем.
Во время перелета Свон часто встречалась по вечерам с инспектором за последним стаканчиком, когда обеденная терраса уже опустела и многие ушли вниз, в темные бассейны, где плавали и совокуплялись на отмелях. Свон, поставив локти на перила и положив подбородок на ладони, сидела, равнодушно глядя вниз. Инспектор обычно усаживался рядом с ней на перила, иногда продолжая что-то читать на экране Паспарту. Иногда они разговаривали о деле; Свон изумляли вопросы инспектора.
Если вы знаете, что существует безумец, помогающий вам достигнуть желаемого, остановите ли вы его? Если с человеком обращались так, что превратили его в алгоритмы, можно ли такого человека по-прежнему считать человеком?
Тревожные вопросы. И все это время внизу — несомненно человеческие фигуры в голубоватом подводном освещении, пары и небольшие группы, много смеха, негромких голосов и ритмичных громких выдохов. Совокупляются парами, тройками или беспорядочными группами. Очень многие на окситоцине и испытывают сильнейшие, невероятные ощущения; другие принимают этногенетические средства и погружаются в мистические тантрические состояния. В этот миг прямо под ними несколько маленьких соединились в жутковатых и томных колебаниях с исключительно высоким; все это напоминало бордель для лилипутов и Гулливера. Свон, в свое время сама побывавшая Белоснежкой для нескольких гномов, посмотрела на инспектора, чтобы понять, как он реагирует на это. Но Женетт как будто смотрел в другом направлении, на двух эпатирующих публику двуполых: у обоих большие груди и мощная эрекция, оба беременны и лежат на песке, принимая разные эротические позы.
— Они похожи на моржей, — сказала Свон. — Слишком большие животы. Какая-то карикатура, пародия.
Женетт пожал плечами.
— Порнография, верно? Они и хотят выглядеть странно.
— Что ж, им это удалось, — рассмеялась Свон. — Они хотят выглядеть карикатурно, но не вполне успешны в этом.
— Секс как публичный перформанс? Разве там, откуда ты родом, это не извращение?
— Да, но мы на секс-лайнере. За этим сюда и приходят.
Инспектор посмотрел на нее, склонив голову набок.
— Может, это просто представление.
— Да, но убогое. Я об этом и говорю.
— Значит, просто рисовка. Ну, это мы все умеем. Мы живем идеями. И, повторюсь, это может стать серьезной проблемой. Но не здесь. — Женетт протянутой рукой благословил происходящее. — Это просто мило. Немного погодя пойду туда, поучаствую.
«Ваньтянь кунцзюн цзицзу мэнь» собирался использовать Марс как гравитационную пращу, чтобы ускорить движение к Земле, поэтому Свон присоединилась к тем, кто отправился на обсервационный выступ поглядеть на планету, над которой они пролетят. Она пригласила с собой инспектора, но тот только скорчил гримасу.
— В чем дело? — спросила она. — Чем плох Марс?
— Я там вырос, — ответил Женетт, выпрямляясь и расправляя плечи. — Учился там в школе и работал до сорока лет. Но меня выслали за преступление, которого я не совершал, и с тех пор как меня отвергли, я отверг их. Плевал я на Марс!
— О, — сказала Свон. — Я не знала. А что за преступление?
Инспектор жестом отослал ее.
— Иди. Полюбуйся большой красной сволочью, пока мы не пролетели мимо.
И Свон одна отправилась на нос. «Ваньтянь кунцзюн цзицзу мэнь» пролетел над самой атмосферой Марса, избегая атмосферного торможения и максимально используя эффект гравитационной пращи. Минут десять они летели непосредственно над Марсом — красная поверхность, длинные зеленые линии каналов, каньоны, отходящие от северного полюса, огромные вулканы, чьи вершины выступают выше атмосферы, — и планета осталась позади, быстро уменьшаясь, как камень, сброшенный с воздушного шара.
— Я слышал, там интересно, — сказал кто-то.
Когда смотришь на Землю с низкой орбиты, нельзя не заметить воздействие Гималаев на климат планеты. Эти горы создают неслыханно большую дождевую тень и выжимают всю воду из облаков, прежде чем отпустить их дальше на юго-запад, тем самым питая водой восемь величайших земных рек, но одновременно превращая в пустыню не только Гоби на севере, но и весь юго-запад, в том числе Пакистан и Иран, Месопотамию, Саудовскую Аравию и даже Северную Африку с Южной Европой. На сухой пояс приходится больше половины евразийско-африканского массива суши — это сухие горные территории, родина свирепейших религий, которые потом поджигали остальной мир. Совпадение?
В Северной Африке эту схему искажает множество больших мелких озер, усеивающих Сахару и Сахель. Воду, выкачав из Средиземного моря, вылили в углубления в пустыне, часто — в русла древних рек. Среди этих озер есть размером с Великие озера, но, конечно, они гораздо мельче. Вода в них пресная: с продвижением в глубь материка соленую воду Средиземного моря последовательно опресняли, а полученная в таком процессе соль пошла на изготовление, со скрепляющими компонентами, превосходных белых кирпичей и черепицы. Белая черепица, покрытая прозрачной фотоэлектрической пленкой, используется в строительстве со времен Ускорения и выстилает немало не только новых, но и старых крыш; сегодня города похожи на снежные поля.
Но «экологичные» технологии пришли слишком поздно, чтобы спасти Землю от катастрофических последствий Антропоцена. Ирония времени в том, что люди могут радикально изменять поверхность других планет, но почти ничего не могут сделать на Земле. Методы, применяемые в космосе, слишком грубы и насильственны. На Земле можно притрагиваться к чему-либо только с величайшей осторожностью, потому что здесь все уравновешено и взаимосвязано. И сделанное во благо в другом месте обычно оборачивается злом.
Следствие этой осторожности при терраформировании Земли — тромбы и сгустки военных столкновений. Политические распри приводят к законодательным застоям. Все крупные геоинженерные проекты подозревают в том, что они не исключают побочных последствий вроде Малого ледникового периода 2140-х годов, который, по слухам, привел к гибели миллиарда человек. И теперь ничто не может победить этот страх.
К тому же с большинством земных проблем вообще ничего нельзя сделать. Нагрев и вызванный этим подъем уровня вод Мирового океана — а также их подкисление — остановить было невозможно. Техники терраформирования, которая могла бы здесь помочь, не существует. Часть воды перекачали в Северную Африку и Центральную Азию, но много ее туда поместить нельзя. Главной задачей оставалось сохранение единственной ледяной шапки в Восточной Антарктиде; никто не смел выкачивать соленую воду и морозить ее, как некогда предлагали, ведь если что-нибудь пойдет не так и последняя ледниковая шапка растает, уровень моря поднимется еще на пятьдесят метров и это, вероятно, нанесет человечеству смертельный удар. Поэтому на повестке дня оказалась осторожность, и в конечном счете пришлось признать: существенно изменить новый уровень моря невозможно. То же относится ко множеству других земных проблем. Многие тонкие физические, биологические и юридические аспекты переплетаются так тесно, что космическая инженерия, которая применялась в других местах Солнечной системы, здесь была абсолютно неуместна.
Несмотря на это, люди старались. В руках человечества оказалась такое могущество, что многие рассчитывали опровергнуть наконец парадокс Джевонса, который утверждает: чем могущественнее технология, тем больше от нее вреда. Этот болезненный парадокс неустанно проявлялся в истории человечества, но, вероятно, сейчас достиг своего пика, Архимедов рычаг повернулся, наступил момент, когда человек наконец может получить от своей растущей мощи что-то, помимо усугубляющегося раздора.
Однако уверенности ни у кого не было. Человечество по-прежнему висело на волоске между катастрофой и раем и крутилось в бешеном ритме, словно в какой-то ужасной теленовелле. Похоже, земная муза — это Шахерезада: одно ужасное происшествие следует за другим, новое всегда более захватывающее, и приходится зубами цепляться за жизнь и рассудок; когда жители космоса возвращались домой к своим обыденным кошмарам, внутренности у них всегда были стянуты в гордиев узел.
Земля притягивает гораздо сильнее своего мощного
Всегда лучше сосредоточиться на предстоящем дне. Поэтому Свон на высоте пятьдесят тысяч метров вылетела в глайдере из среднеафриканского космического лифта и стала спускаться к посадочной полосе в Сахеле, пустыне без малейших признаков жизни, пустыне почти меркурианской, только здесь на берегах мелких озер среди зелени ослепительно белели городские кварталы, и над каждым собственное защитное облако; города отражались в мелкой воде, и казалось, что их двойники стоят вниз головой в перевернутом мире. Вниз и вниз летела она, взволнованная вопреки всему новым возвращением на Землю; выйдя из глайдера, стояла на посадочной полосе, вдыхая ветер — невыразимое наслаждение, — вдыхала скорость и вторжение реальности. Над ней только небо, чистое и ясное, только ветер с запада, пронизывающий ее, обнаженное солнце на ее обнаженном лице. О боже! Она дома. Идти по родной планете и дышать ее воздухом, рассекать пространство, которым можно дышать…
Город внизу у лифта был до боли белый, с раскрашенными дверными и оконными рамами, веселый, средиземноморский, с легким налетом ислама — в облике толпы, в очертаниях городской стены, в минаретах. Похоже на северо-запад Марокко. Архитектура оазиса, классическая и приятная, ибо город все-таки не оазис. Топологически этот город не отличался от Терминатора.
Но люди здесь худые и щуплые, согбенные и смуглые. Прокопченные на солнце, слегка поджаренные, конечно, но не только в этом дело. Им приходится водить машины, убирающие рис и сахарный тростник, проверять ирригационные каналы или роботов, что-то устанавливать, что-то чинить. Люди по-прежнему не только самые дешевые роботы, но и для многих задач единственные роботы, которые с этими задачами справятся. К тому же самовоспроизводящиеся. Они вырастают и работают поколение за поколением; обеспечьте им три тысячи калорий в день на каждого, скромные удобства, немного свободного времени и сделайте сильную прививку страха, и можно подвигнуть их на что угодно. Давайте им немного успокоительных, и получите рабочий класс, овеществленный и однородный. Свон снова увидела: большая часть населения Земли выполняет работу роботов, это никуда не делось, что бы ни утверждали политические теории. Если говорить о жилье и еде, из одиннадцати миллиардов жителей Земли по меньшей мере три миллиарда жили в постоянном страхе — несмотря на огромные количества дешевой энергии, подаваемой сюда из космоса, несмотря на то, что сельскохозяйственные миры выращивали и отправляли сюда огромное количество продуктов. Там, в небе, создают новые миры, а на старой Земле люди продолжают страдать. И к этому невозможно привыкнуть. И невозможно развлекаться, зная, что здесь люди умирают от голода, пока ты забавляешься. «Мы наверху растим вам пищу», — можете воскликнуть вы с возмущением — но это не помогает. Что-то мешает продовольствию дойти до каждого. Людей по-прежнему больше, чем способно содержать общество. Поэтому решения нет. И очень трудно думать о своей работе, когда здесь столько неудачников.
Все равно что-то необходимо сделать.
— Почему все здесь так? — спросила Свон у Заши для поддержания разговора. Заша помогал осуществлять какой-то проект в Гренландии.
— Никогда не было разумного планирования, — сказал голос Заши ей в ухо. У нас с тобой уже был подобный разговор, казалось, говорил его тон. — Мы всегда пытаемся справиться с текущим кризисом. Старые обычаи отмирают с трудом. Вот уже самое малое пять столетий вся Земля могла бы жить достойно. У нас есть энергия и ресурсы, соответствующие нашим потребностям, мы могли бы обеспечить себе должный уровень. Но достигнуть этого никогда не планировали и, следовательно, не могли сделать.
— Но почему бы не сейчас, когда у нас столько энергии?
— Не знаю. Это просто не происходит. Думаю, в сознании у людей слишком много старых ядов. К тому же обнищание — это тактика террора. Если уничтожить десять процентов населения, оставшиеся девяносто будут послушны. Они видят, что с ними может случиться, и согласны на то, что им дают.
— Но почему? — воскликнула Свон. — Не могу поверить! Почему люди не борются, если понимают все это?
— Не знаю. Может, боролись бы… но тут уровень моря начал подниматься, и климатические катастрофы сделали жизнь еще тяжелее. У нас всегда кризис.
— Ну хорошо, а почему бы не сейчас?
— Конечно. Но кто этим будет заниматься?
— Люди ради себя самих, если смогут.
— Думаешь?
— Да, потому что так и есть. Если они этого не делают, значит, им каким-то образом мешают. Им в лицо смотрят чьи-то ружья.
Заша молчал; казалось, он думает о чем-то другом. Наконец:
— Есть мнение, что, когда общество испытывает стресс, оно не смотрит в лицо проблемам, а отводит взгляд, надевает шоры и все отрицает. Исторические события считаются естественным ходом вещей, и людей разделяет племенная верность. Тогда они начинают драться за то, чего им недостает. Полагают, что люди так и не сумели преодолеть панику конца двадцать первого века или Малого ледникового периода из-за недостатка пищи. С тех прошло двести лет, но психологическая травма все еще сказывается. И, по правде говоря, все еще нет достаточных запасов еды, так что отчасти этот страх рационален. Цивилизация шатается на множестве подпорок, как Вавилонская башня, и все должно быть исправным, чтобы работать.
— Но то же самое справедливо повсюду!
— Конечно, конечно. Но здесь уж очень много людей.
— Это верно, — сказала Свон, глядя на толпы и толкотню. За городской стеной неровные ряды людей в лучах вечернего солнца, согнувшись, собирали клубнику. — Здесь очень жарко и грязно и ужасно тяжело. Возможно, их пригибает эта планета, не история.
— Может быть. Такой здесь образ жизни. Ты ведь бывала здесь, Свон.
— Да, но не тут.
— А в Китае бывала?
— Конечно.
— В Индии?
— Да.
— Значит, ты все это уже видела. Что касается Африки, ее называют бездонной прорвой. Помощь извне исчезает в ней, и ничего не меняется. Полагают, что Африка была полностью разорена работорговцами. Там полно болезней, связанных с жарким климатом. Ничего нельзя сделать. Но дело в том, что сейчас такие условия повсюду. Говорят, в промышленном поясе не лучше. Так что всю Землю можно назвать бездонной прорвой. Костный мозг давно высосан, высшие классы давно переселились на Марс.
— Но так не должно быть!
— Полагаю, нет.
— Почему же мы не помогаем?
— Мы пытаемся, Свон. Правда пытаемся. Но на Меркурии живет полмиллиона человек, а на Земле — одиннадцать миллиардов. Мы не можем просто спуститься и указывать им, что делать. На самом деле мы едва удерживаем их от того, чтобы они явились к нам и указывали, что нам делать! Все совсем не просто. И ты это знаешь.
— Да. Но сейчас я начинаю задумываться, что же это значит. Что это значит для нас. Видишь ли, люди инспектора Женетта опознали корабль, который мы нашли в атмосфере Сатурна, и установили, что он принадлежит компании из Чада.
— Чад — это налоговый рай. Поэтому ты прилетела сюда?
— Вероятно. А почему бы и нет?
— Свон, пожалуйста, оставь это инспектору Женетту и его людям. Тебе лучше заняться получением закваски и отправкой всего закупленного на родину.
— Это так, — с несчастным видом согласилась Свон. — Только я хочу оставаться на связи с инспектором. Он тоже на Земле, продолжает расследование.
— Конечно. Однако в таких делах как правило наступает время, когда на первый план выходит аналитик, изучающий данные. Тебе нужно набраться терпения и ждать следующего хода.
— А если следующим ходом станет новое нападение на Терминатор? Или на что-нибудь еще? Не думаю, что мы можем позволить себе роскошь проявлять терпение.
— Да, но в некоторых делах ты можешь помочь, а в других — нет. Вот что я тебе скажу: приходи ко мне, и мы это обговорим. Я сообщу тебе самые последние новости о том, что здесь происходит.
— Хорошо. Приду. Но отсюда далековато.
Свон путешествовала по Земле. Она полетела в Китай и провела там несколько дней, переезжая из города в город на поездах. Везде пригороды были организованы в рабочие поселения, где люди и работали, и жили на фабриках, как на Венере. С детства в кончиках их пальцев было управление различными программами, а на предплечьях татуировки с разнообразными приложениями. Их держали на диете, выдавая лишь гарантированное законом количество пищи и наркотиков. Обычная земная практика, но нигде она не проводилась так последовательно, как в Китае, хотя этого словно бы не замечали и об этом не говорили. Сама Свон узнала об этом, связавшись с одним из коллег Мкарета, работавшим в Ханчжоу. Мкарет хотел, чтобы Свон предоставила этим людям образец своей крови, и поскольку она все равно путешествовала, то отправилась туда.
Все большие старые города на побережье наполовину ушли под воду, и это, хотя не убило их, ускорило строительство в глубине суши, там, где дома устоят, даже если растает весь лед на Земле. В этой новой структуре Ханчжоу стал важнее Шанхая, и пусть большая часть новых зданий и дорог возникла вдали от древнего города, он остался культурной столицей региона.
По соплообразному эстуарию реки Цяньтан проходило сильное приливное течение, здесь по-прежнему плавали многочисленные маленькие суденышки. Казалось, люди, несмотря ни на что, довольны жизнью. Добрая старая Земля, такая огромная и грязная, небо словно пережевано с коричневыми грибами, вода цвета бледного ила, местность голая, индустриализованная — но по-прежнему земной ветер, и все прижато одним
Свон вернулась на улицу, и ей показалось, что теперь на нее смотрят многие. Возможно, потому что ей становилось страшно. Она пробиралась сквозь толпу (в Китае в твоем поле зрения всегда не менее пятисот человек). Придя в гостиницу, могла только дивиться своему страху перед толпой. Она уснула, а когда проснулась, обнаружила, что привязана к кровати и комната освещена только медицинскими мониторами. Кровать удовлетворяла все ее телесные нужды, и Свон догадывалась, что ей дали наркотики, действующие на речевые центры, потому что она непрерывно говорила, вовсе не желая того, и не могла остановиться. Бестелесный голос за ее головой задавал вопросы — об Алекс и обо всем остальном, и она беспомощно отвечала. Полина не могла ей помочь: по-видимому, ее отключили. И Свон не могла сопротивляться желанию говорить. Это не слишком противоречило ее нормальному состоянию; наоборот, она испытывала облегчение от того, что говорила, говорила и не должна была извиняться. Кто-то заставлял ее говорить. Так во всяком случае казалось.
Позже она проснулась в той же кровати, не привязанная. Одежда лежала рядом на стуле. Комната была немногим больше кровати. Да, это ее номер в отеле. ИИ у письменного стола (зеленый ящик в углу) сообщил ей, что никаких неприятностей или неожиданных происшествий не было. Судя по монитору в номере, ее жизненные показатели соответствовали норме и в номер никто не вторгался. Ничего необычного не происходило.
Свон включила Полину. Та ничем не могла помочь. Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как она ушла из клиники от друзей Мкарета. Она позвонила в Дом Меркурия на Манхэттене и рассказала о том, что произошло, потом позвонила Заше.
Все были потрясены, озабочены, все сочувствовали, советовали ей немедленно отправиться в ближайший Дом Меркурия, чтобы ее обследовали медики, и так далее. Но подытожил все Заша:
— Ты была на Земле одна. Я говорил тебе, тут много опасного. Совсем не то, что во время твоего первого отпуска. Сегодня мы путешествуем только группами. Помнишь, что случилось в последний раз, когда ты была у меня?
— Но то были просто мальчишки. А теперь кто?
— Не знаю. Немедленно позвони Жану Женетту. Может, он выяснит, кто виноват. Или установит это по дальнейшим событиям. Вероятно, кто-то пытался рыться в твоей голове. Это означает, что скорее всего такое не повторится, но ты всегда должна путешествовать с другими… или даже нанять охрану.
— Нет!
Заша дал ей послушать, как звучат ее слова.
— Наверно, придется, — сказала Свон. — Не знаю. Мне кажется, что мне просто приснился дурной сон. Я немного голодна, но, думаю, мне что-то добавили в пищу. Они меня поимели — я хочу сказать, я молола языком! И большинство вопросов было об Алекс. Я могла рассказать им все, что о ней знаю.
— Гм. — Долгое молчание. — Что ж, теперь ты видишь, почему Алекс многое держала при себе.
— Так кто же они?
— Не знаю. Возможно, одна из фракций китайского правительства. Они иногда играют грубо. Хотя это, кажется, чересчур. Возможно, это предупреждение, но о чем тебя предупреждают — не знаю. Не очень хороший признак. Может, они просто надеялись что-нибудь узнать. Или предупредить, чтобы мы не шатались по Земле.
— Как будто мы сами не знаем.
— Но ты, похоже, не знала. Может, они не хотят, чтобы именно ты здесь шаталась.
— Да кто не хочет?
— Не знаю. Воспринимай это как послание от жителей Земли. И позвони Женетту. И, пожалуйста, приходи ко мне поговорить, пока снова не попала в неприятности.
Свон позвонила инспектору Женетту. Тот встревожился, услышав ее рассказ.
— Может, стоит установить постоянную связь между Полиной и Паспарту, пока ты на Земле? — предложил он. — Я тогда буду знать о твоих передвижениях.
— Но ты вечно просишь меня выключать кваком.
— Не здесь. Ситуация другая. Они могут помочь.
— Хорошо, — сказала Свон. — Это лучше, чем путешествовать с телохранителями.
— Ну, это не такая уж хорошая защита. Тебе нужны попутчики.
— Я отправляюсь к Заше. Он в Гренландии, там я буду в безопасности.
— Хорошо. Тебе нужно уехать из Китая.
— Но я китаянка!
— Ты меркурианка китайского происхождения. Это не одно и то же. У Интерплана нет договоренности с Китаем, так что я не могу легально помогать тебе, когда ты там. Отправляйся в Гренландию.
Вечером она упрямо отправилась есть лапшу. Люди странно на нее поглядывали. Чужая в чужой земле. В забегаловке с экранов лились яростные речи, обличавшие разнообразные политические преступления Гааги, Брюсселя, Объединенных Наций, Марса, вообще всех жителей космоса. Некоторые ораторы впадали в такую ярость, что Свон пришлось пересмотреть свое мнение о китайской сдержанности и отстраненности; в политическим отношении они были не менее враждебны и напряженны, чем все прочие, какими бы ни выглядели на улицах. Как и все прочие группы, их сформировал дух времени, а их недовольство целенаправленно отводилось от Пекина. При таком положении дел можно объявить космос красной зоной и напасть, как на врага. Свон внимательно слушала выступающих, не обращая внимания на то, что люди в забегаловке смотрят на нее, и наконец ей стало ясно, что в Китае широко распространяется мнение, будто люди в космосе погрязли в безудержном разврате и роскоши, как колониальные державы прошлого, только еще сильнее. А она сама видела, что люди в Ханчжоу живут как крысы в лабиринте, денно и нощно упираясь плечом в плечо. Явные предпосылки для склонности к экстремизму очевидны. Брось камень в ребенка из богатого дома — почему бы нет? Кто бы удержался?
По дороге к Заше она смотрела на своем экране новости. Земля-Земля-Земля. В большинстве передач ни слова о космосе. Часть населения живет в соответствии с религиозными взглядами, которые считались отсталыми еще в двадцатом веке. Внизу под ней, в Центральной Азии, пастухи пасут свои стада так, словно стали экспертами-экологами: производят столько, сколько им нужно; при каждом пастбище своя молочная, скотный двор, фабрика почвы, их хозяева ярятся из-за засух, вызванных действиями богачей где-то в другом месте. Там и сям стояли огромные города — города, покрытые пылью или разрушающиеся под тропическими ливнями и грязевыми селями; жители этих городов боролись за существование. В Чаде она увидела признаки тяжелых паразитарных заболеваний. В этом путешествии Свон видела голод, болезни, преждевременную смерть. Напрасные жизни в загубленных биомах. Три миллиарда из одиннадцати не получали минимума, необходимого для жизни. Три миллиарда с трудом выживали, а еще пять или шесть миллиардов стояли у края, готовые соскользнуть в ту же пропасть — люди, у которых ни дня не проходит без тревог. Прекариат достаточно образован, чтобы понимать свои обстоятельства.
Такова жизнь на Земле. Раскол, разделение, раздробление на касты и классы. Богатые живут так, словно они жители космоса в отпуске, они подвижны и полны любопытства, стремятся самыми разными возможными способами состояться в жизни, модифицируют себя, экспериментируют с полом, создают новые разновидности, ускользают от смерти, продлевают жизнь. Такими кажутся целые страны, но это маленькие страны: Норвегия, Финляндия, Чили, Австралия, Шотландия, Швейцария; можно добавить еще несколько. А остальные — страны непрестанной борьбы за существование, лоскутные постнации, дающие бой неудачам и терпящие поражение.
Подъем уровня мирового океана на одиннадцать метров сопровождался по всей Земле интенсивным строительством на возвышенных местах, но в человеческих страданиях цена была огромна, и никто не хотел повторения. Люди боялись нового подъема моря. Они ненавидели поколения Вмешательства, вызвавшие по неосторожности перемены климата, перемены, которые продолжаются сейчас и будут продолжаться по мере высвобождения метана и таяния вечной мерзлоты, что грозит созданием третьей великой волны парниковых газов, возможно, самой большой. Земля постепенно превращается в планету джунглей, и опасность эта столь страшна, что ходят слухи о новом блокировании солнца, хотя двести лет назад предыдущая такая попытка закончилась катастрофой. Общественность укреплялась во мнении, что сделать это необходимо, и уже начались геоинженерные работы микро- и макромасштаба. Интенсивные микро, осторожные, пробные макро; они проводились постоянно, и многие восстановительные микро- или небольшие макроработы достигали успеха.
Прежде всего постарались замедлить таяние ледяной шапки Гренландии. На планете осталось два значительных резервуара льда: Антарктика и Гренландия, и авторы проектов надеялись, что по крайней мере Восточная Антарктика выдержит пик жары до возвращения более умеренных температур атмосферы и океана. Если удастся свести содержание СО, до 320 долей на миллион и связать часть метана, температура начнет падать, а ледяная шапка восточной Антарктиды сохранится. И пусть температура воды в океане не понизится еще сто с лишним лет, это будет большой успех. Если же спасти лед Антарктиды не удастся, все прочее тоже окажется бесполезным. Успех категорически необходим. Многие говорили, что надо поступить с Землей так, как поступили с Марсом и Венерой, чего бы это ни стоило. Другие говорили, что сейчас необходим малый ледниковый период; о вероятной гибели двух-трех миллиардов при этом не вспоминали, но в споре чувствовался подтекст: чем меньше людей останется на планете, тем лучше. Шоковая терапия, сортировка — у людей, считающих себя практичными, было множество таких планов.
Конечно, ледяная шапка Гренландии гораздо меньше антарктической, но и она важна. Если она растает (а сама эта шапка не что иное, как остатки прежнего гигантского ледника, который спускался намного южнее нынешнего положения), уровень моря поднимется еще на семь метров. И это погубит с таким трудом восстановленную прибрежную цивилизацию.
Как все ледяные поля, лед не просто таял; ледники скользили к морю, их движение ускоряла водяная прослойка между льдом и каменным основанием. В Антарктиде происходит то же самое, но там лед скользит в море по всей окружности, и остановить его невозможно. В Гренландии все иначе. Лед залегает словно в глубоком корыте между горными хребтами и может уходить в Атлантический океан только через узкие расселины в скалах, как через край ванны. Сквозь эти расселины ледники на водяной прослойке скользят со скоростью много метров в день, они движутся по склону, который за тысячелетия уже выровнен, а, падая с материка, попадают в теплые течения, заходящие во многие фиорды, и быстро уходят в океан.
На заре истории гляциологии исследователи заметили, что один быстрый ледник в Западной Антарктике неожиданно замедлил движение, буквально замер. Исследования показали, что прослойка воды под ним нашла какой-то ход и ушла; огромная тяжесть ледника снова легла на камень, и ледник остановился. Это натолкнуло людей на мысль действовать сходно, и они пытались искусственными методами осуществить нечто подобное в Гренландии. Они испробовали несколько методов на одном из самых узких и быстрых гренландских ледников — Хельхейме.
Наблюдая из вертолета, Свон подумала: с учетом всего, что ей пришлось услышать о таянии льда, западное побережье Гренландии ободряюще ледяное. Внизу расстилался верхний слой морского зимнего льда — гигантские многоугольные белые поля в черном море. На северном берегу Гренландии и на острове Элсмир есть заказник с белыми медведями, рассказали Свон; сюда по течению плывут слоистые айсберги — или их сюда направляют мощные длинные, гибкие боны, снабженные двигателями на солнечной энергии. Так что не весь арктический лед исчез, приятно было смотреть на прекрасную картину внизу и видеть черный океан, а не голубые тропические моря. Черный океан, белый лед. Тут голубое небо и бассейны талого льда по всей поверхности ледниковой шапки Гренландии; эту воду в трех километрах над океаном удерживают горные хребты — береговые горы, эти изжеванные края ванны, не дают сдвинуться с места ледяному плато. С вертолета, летящего на высоте пяти километров, была хорошо видна вся картина.
— Это наш ледник? — спросила Свон.
— Да.
Пилот стал спускаться к маленькому косому кресту, обозначавшему ровный участок на хребте над ледником, в нескольких километрах от того места, где лед спускался в океан. Ровный участок оказался площадкой в двести гектаров, и там нашлось место для целого лагеря: красный косой крест оказался гигантским. При спуске под ними была фантастическая панорама: черные скалы, белый лед, синее небо, черная выжженная солнцем вода фиорда.
Вне вертолета оказалось ошеломляюще холодно. Свон ахнула, внезапно пугаясь: в космосе холод означает повреждение скафандра и неминуемую смерть. Но здесь с ней здоровались, смеясь над выражением ее лица.
Вокруг плато в небо вздымались поросшие лишайниками скалы. В подковообразной долине под ними камни, словно мускулистая плоть, были изрезаны льдом, исчерчены горизонтальными линиями там, где валуны скребли гранит с такой силой, что вгрызались в него: если задуматься, давление здесь развивалось невероятное.
Сама белая поверхность ледника была вся в изломах и местами делалась голубоватой. Хотя и расколотая частыми трещинами, ледяная поверхность казалась практически ровной до самых дальних хребтов. Свон сняла солнцезащитные очки, чтобы разглядеть получше, заморгала и чихнула: ее словно ударили белым по голове. Она засмеялась, фыркая и откашливаясь, и сквозь сомкнутые веки увидела подходящего Зашу, который протягивал руки, чтобы обнять ее.
— Я рада, что прилетела! Мне уже гораздо лучше!
— Я знал, что тебе понравится.
Плато, где стояли лагерем, было отличнейшим местом для небольшого поселка. Показав, где камбуз, и разместив вещи Свон в спальне, Заша отвел ее к обрыву, откуда открывался вид на весь ледник. Непосредственно под лагерем лед до ближайшей стены ледника был раскрошен — очевидно, в результате введения жидкого азота между льдом и каменным основанием. Часть ледяного поля застыла, но остальной лед продолжал спускаться, правда, медленнее.
Ниже во льду виднелась глубокая расселина.
— Это последний эксперимент, — объяснил Заша. — Хотят вытаять расселину на всю длину. Нижняя часть ледника будет скользить дальше, освобождая место для строительства дамбы, в которую упрется остальной лед.
— Разве лед не будет перекатываться через дамбу?
— Будет, но ее собираются сделать такой высокой, чтобы она достигала вершины ледника. Лед будет продолжать течь сюда, пока не выровняется с остальной поверхностью Гренландии и сход не прекратится.
— Ого! — удивленно сказала Свон. — Вместо выемки появится новый горный хребет? Созданный, пока лед будет спускаться сверху?
— Верно.
— Но разве в других местах лед от этого перестанет спускаться?
— Конечно, нет, но, если получится здесь, планируется проделать то же самое по всей Гренландии, кроме самой северной оконечности острова, где стараются сохранить морской ледяной парк. Льду перегородят дорогу и замедлят его схождение, это удержит на месте гренландскую ледяную шапку или по крайней мере замедлит ее таяние. Ведь именно скольжение в море ускоряет процесс в целом. Так что мы приподнимем все края острова! Можешь себе представить?
— Нет, — рассмеялась Свон. — После этого не говори мне о запрете терраформирования. Должно быть, это идея Инженерного корпуса армии США.
— Похоже, но здесь работают скандинавы. И местные инуиты. Очевидно, им эта мысль нравится. Они уверяют, что рассматривают это как временную меру. — Заша рассмеялся. — Инуиты замечательные. Веселые крепкие люди. Они тебе понравятся. — Быстрый взгляд. — У них есть чему поучиться.
— Хватит болтовни. Хочу спуститься и посмотреть на каменное основание.
— Я так и думал.
Они вернулись на камбуз; за большими чашками горячего шоколада местные инженеры рассказывали Свон о своей работе. Дамба будет соткана из углеродистого нановолокна, такого же, как материал космических лифтов, сейчас его уже наложили на ростверки, уходящие глубоко в землю. Скоро на поверхности начнет вырастать сама дамба — ее будут ткать пауки-роботы, проходящие один над другим, как челноки ткацкого станка. Протяженность готовой дамбы составит тридцать километров, высота — два, а максимальная толщина — всего метр. Внутреннее строение материала дамбы биомиметическое: угольные волокна похожи на нити паутины, но завиты, словно морские раковины.
Ниже дамбы устроят новую короткую ледниковую долину. Здесь будут восстанавливать растительный покров — так, как это происходило в разных частях Гренландии в конце ледникового периода десять тысяч лет назад. Свон знала, что подковообразная долина из голой каменной способна превратиться в биому каменистой пустыни: она сама не раз проделывала это в альпийских и полярных террариях. Без сторонней помощи на это уйдет около тысячи лет, но процесс можно ускорить в сотни раз: добавить бактерии, потом мох и лишайники, траву и осоку, а потом полевые цветы и удерживающие почву кустарники. Она так делала, и ей это нравилось. Отныне здесь каждое лето растения будут выпускать листки, цвести, давать семена; каждую зиму все это будет уходить под снег, а весной пробиваться сквозь тающий лед и снег — вот по-настоящему опасное время. Те, что его не переживут, станут пищей и почвой для тех, кто появится потом, и так будет продолжаться. Инуиты смогут возделывать растения, если захотят, или предоставить все естественному ходу вещей. Возможно, в других фиордах попробуют другие способы. Как бы Свон хотелось этим заняться!
— Может, стать инуитом? — сказала она Заше, разглядывая разложенную перед ними карту.
Она видела, что Гренландия — это целый мир, мир подходящего ей типа — пустой, поэтому никто не будет на нее рассержен.
После обеда Свон снова вышла на ледник и вместе с Зашей стояла над гигантской щелью в стене под огромным куполом неба. Объятая ветром. О ветер, ветер… Широкий ледник под ней — наверху белое расколотое поле — внизу синяя прореха — потом снова поле, белое и более ровное, уходящее в море. Теперь на низкой стене дамбы она различала машины, они двигались туда и сюда по гребню и по бокам, очень похожие на пауков, и плели такую плотную паутину, что она становилась твердой. Горный хребет, за который с двух концов цеплялась Дамба, выветрится намного раньше дамбы, сказал один из инженеров. Если наступит новый ледниковый период, лед поднимется выше в небо и накроет эту дамбу, но она сохранится здесь и снова обнажится в следующий теплый период.
— Поразительно, — сказала Свон. — Значит, терраформирование на Земле все-таки возможно.
— Ну, Гренландия больше Европа, чем сама Европа, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Здесь это возможно, потому что местных немного и им этот план нравится. А попробуй сделать то же самое в другом месте… — Заша рассмеялся при этой мысли. — Например, наши технологии позволяют осушить Нью-Йоркскую гавань, чтобы Манхэттен оказался над водой, как раньше. А всю окружающую местность можно преобразить в голландский польдер. Это не так уж масштабно, если сравнить с другими проектами. Но ньюйоркцы и слышать об этом не хотят. Им нравится то, что есть.
— Счастливые.
— Знаю, знаю. Счастье наводнения. Мне тоже нравится Нью-Йорк таким, какой он сегодня. Но ты ведь понимаешь, что я хочу сказать. Многие проекты терраформирования не осуществляются именно потому, потому что не получили одобрения.
Свон кивнула и поморщилась.
— Знаю.
Заша коротко обнял ее.
— Мне жаль, что с тобой случилось такое в Китае. Наверное, это было ужасно.
— Да, ужасно. А еще мне не понравилось то, что я увидела в этой поездке. Мы, кажется, задели всех на Земле, хоть и по-разному.
Заша рассмеялся.
— А ты когда-нибудь думала иначе?
— Прекрасно, — сказала Свон. — Может, и так. Но сейчас нужно узнать, кто напал на Терминатор.
— Интерплан — организация, располагающая самой большой базой сведений о человечестве. Можно надеяться, что они узнают.
— А если не сумеют?
— Не знаю. Но думаю, со временем все получится.
Свон вздохнула. Она не была уверена, что группа Женетта справится, и знала, что сама ничего сделать не может. Заша внимательно посмотрел на нее.
— Не нахожу себе места, — объяснила она.
— Бедная Свон.
— Ты знаешь, о чем я.
— Думаю, да. Но послушай, просто продолжай подбирать новые закваски для Терминатора. Занимайся своим делом, а Женетт и его группа будут делать свое.
Это Свон тоже не нравилось.
— Не могу я просто так самоустраниться. Что-то происходит. Я хочу сказать, меня похитили, черт возьми, и задали множество вопросов об Алекс. Ты говоришь, что она не доверяла мне до конца. Но вдруг я знаю что-то такое, что сама не считаю важным?
— Они спрашивали тебя о Венере?
Свон задумалась; что-то ее задело.
— Кажется, спрашивали.
Заша, похоже, встревожился.
— На Венере творится нечто странное. С переходом к следующей стадии терраформирования на планете появляются новые пространства для заселения, и это вызывает конфликты. По сути, сражения за недвижимость. А эти необычные квантовые компьютеры, на которые нацелила нас Алекс, — мы находим их все больше и больше. Они как будто поступают с Венеры и сосредоточиваются вокруг Нью-Йорка. Мы пока не знаем, что это означает. Поэтому продолжай заниматься заквасками. Сейчас подбирать их гораздо сложнее, чем раньше.
— Им просто нужно восполнить то, что мы брали раньше.
— Невозможно. Сейчас не позволяют забирать земную почву в таких количествах. Новая почва должна пройти через своего рода остров Вознесения — тут тебе и карты в руки.
— Но мне больше не нравится Вознесение.
— Сейчас эта стадия необходима. Это не вопрос выбора.
Свон тяжело вздохнула. Заша молчал, потом показал на панораму перед ними. И действительно, на ледник стоило посмотреть. Окружающий мир гораздо значительнее их мелких драм, и здесь отрицать это невозможно. И в этом утешение.
— Ну, хорошо. Займусь почвой. Но общаться с Женеттом не перестану.
Итак, назад на Манхэттен, необычный и чудесный, но без Заши, а это ничуть не забавно. Вообще ничего забавного не осталось.
Усталость, которая приходит к концу дня на Земле. Тяжесть жизни на Земле.
— Она такая… тяжелая! — пела про себя Свон, растягивая последнее слово и повторяя его, как старомодную песню: — Тяжелая — тяжелая — тяжелая — тяжелая!
Обычно к концу дня, устав держаться вертикально, Свон надевала корсет и расслаблялась, предоставляя ему нести себя. Почти как массаж: тебя несут и поднимают при ходьбе. Пусть корсет танцует, растворись в нем. О замечательное уолдо. Напрягается вокруг тебя при любом движении и, если хорошо подобрано и правильно запрограммировано, может навевать сон; плохо для укрепления костей, мешает приспосабливаться к жизни на Земле, но, когда устаешь или слабеешь, — истинное небесное благо. Люди в космосе мечтают о возращении на Землю, они с радостью отправляются в обязательные земные отпуска, предвкушая земную жизнь, — но, когда проходит волнение, вызванное пребыванием на открытом воздухе, остается
Она работала над поставками почвы для Терминатора, давала торговцам советы касательно рынка товаров для населения Меркурия и однажды наконец смогла явиться в Дом Меркурия на Манхэттене и сказать:
— Все готово. Можно отправлять.
Свон направилась в Кито и села в космический лифт, ощущая себя так, будто ее использовали и выбросили. Молча прослушала представление «Сатьяграха» — подъем с последними нотами, просто восемь поднимающихся нот октавы, которые повторяются снова и снова. Пела вместе с публикой и думала, что сказал бы об этом Ганди. «Сама настойчивость истины помогла мне оценить красоту компромисса. И в дальнейшей жизни я понял, что дух компромисса составляет существенную часть сатьяграхи». Эти слова Ганди приводились в программе.
Пока Земля медленно уменьшалась под ней, превращаясь в знакомый сине-белый шар, украшая пространство своим великолепием, Свон слушала стихи на санскрите. Она попросила Полину перевести одну навязчивую строку. Полина сказала:
— Без мира здесь никогда не будет безопасности.
Это слишком трудно, на это нет времени, рассмеется кто-нибудь;
Защитить свою семью, свою честь, своих детей;
Выбор родства, дурное семя;
Первородный грех, внутренне присущее зло, судьба, удача, провидение, рок;
Лень, алчность, зависть, злоба, ревность, гнев, месть;
К дьяволу все это
Ведь кто-нибудь может этим воспользоваться
Но все же
Никто точно не знает
Все едино
Это написано звездами
Никто не отговаривал нас
Мы можем уйти
Не существует такой вещи, как утопия
Скорее всего это бесполезно
Пустая трата денег
Но на всех не хватит
Люди не ценят того, что вы для них делаете
Они не заслуживают этого
Они ленивы
Они не такие, как мы
При возможности они поступили бы с нами так же
Плутон-Харон — двойная планетная система; оба небесных тела сцеплены в приливном взаимодействии и подобны двум головкам гантели, всегда повернутые друг к другу одним боком, а общий центр тяжести находится между ними. Они вращаются в плоскости своей околосолнечной орбиты, и продолжительность их дня чуть превышает земную неделю, а года — 248 земных лет. Плутон на 10 градусов Кельвина холоднее, чем был бы без атмосферы, которая замерзает в апогее и возгоняется в перигее, создавая тем самым обратный парниковый эффект и охлаждая поверхность. Плотность атмосферы равна первоначальной плотности атмосферы Марса — примерно семь миллибар; иными словами, она не очень плотная. Температура поверхности 40 градусов Кельвина.
Харон (температура его поверхности 50 градусов Кельвина) вдвое меньше Плутона. По соотношению масс к ним ближе всего пара Земля-Луна: диаметр Луны вчетверо меньше Земли. Диаметр Плутона 2300 километров, диаметр Харона — 1200 километров. У обоих каменное ядро и оболочка в основном из водяного льда.
Вокруг этой большой пары оборачиваются два спутника поменьше: Никта и Гидра, 90 и 110 километров в диаметре. Никту — весом в 80 000 000 000 000 000 000 (восемьдесят квинтиллионов) килограммов, в основном лед с примесью камней — поэтапно разрезали на четыре части; они превращены в космические корабли и движутся группой, хотя один из кораблей идет немного впереди, отчасти для надежности всей системы. Внутри эти космические корабли — типичные террарии; они вращаются, создавая эффект внутренней силы тяжести. В них поселено множество видов и создано несколько биом. Четыре корабля обязаны поддерживать связь и уменьшать генетическое воздействие изоляции и разъединенности, время от времени обмениваясь особями. Двигатели, установленные на кораблях, представляют собой гибрид ускорителей массы с машинами на плазменной антиматерии; они будут работать на протяжении ста лет, после чего включатся мощные орионские толкатели и разовьют скорость, при которой смогут заработать двигатели на основе захватываемого при движении водорода; предыдущие двигатели при этом станут бесполезными. Совместное действие этой машинерии увеличит скорость корабля до двух процентов скорости света — подлинно фантастическая скорость для созданного человеком звездолета; это позволит сократить время путешествия до двух тысяч лет. Ведь звезды далеко. А у ближайших нет планет земного типа.
Увы, именно так. Сказано: звезды существуют вне представлений человеком о времени, вне его досягаемости. Мы живем в маленькой жемчужине тепла, окружающей наше солнце; за ее пределами невообразимая пустота. Солнечная система — наш единственный дом. Чтобы достигнуть даже ближайших звезд, потребуется больше времени, чем живет человек. Остановитесь и подумайте: 299 792 458 метров в секунду или 186 282 миль в час (что вам легче себе представить). Задумайтесь о скорости, которая позволяет ежечасно пролетать 671 миллион миль. Задумайтесь, что значит преодолевать за день 173 астрономические единицы, ведь астрономическая единица — это расстояние от Земли до Солнца, 93 миллиона миль. Потом задумайтесь о четырех годах такого движения. Столько времени нужно свету, чтобы дойти до ближайшей звезды. Но мы можем двигаться только со скоростью, составляющей несколько процентов скорости света, поэтому при двух ее процентах (десять миллионов миль в час!) нам потребуется примерно двести лет, чтобы преодолеть эти четыре световых года. А ближайшая звезда с планетами земного типа — в двадцати световых годах от нас.
Свет пересекает Млечный Путь за сто тысяч лет. При скорости в два процента световой — достижимой для нас — на это уйдет пять миллионов лет.
Свет Туманности Андромеды летит до нашей галактики два с половиной миллиона лет. А в масштабах огромной Вселенной Туманность Андромеды очень близко, расположена в том же небольшом секторе космоса, что и мы: соседняя галактика.
Итак. Наша маленькая теплая жемчужина, наша вращающаяся живая оранжерея, наша любимая Солнечная система, наш очаг, наш дом, купающийся в солнечном тепле, — породил космические корабли, в которые мы превратили Никту. Мы пошлем их к звездам, они будут как семена одуванчика, плывущие по ветру. Очень впечатляюще. Сами мы никогда больше их не увидим.
Свон сопровождала закваску до Меркурия, воспользовавшись для доставки первым же подходящим транспортом. Таким транспортом оказался недоделанный еще террарий. Сейчас невозможно было сказать, чем станет этот еще пустой цилиндр с воздухом, каменными стенками, линией освещения и закрепленным в камне стен множеством подпорок и балок. Свон смотрела на совершенно незнакомых ей людей, окружающих ее среди огромной стальной рамы небоскреба, и понимала, что лететь этим кораблем было ошибкой — конечно, не такой скверной, как блэклайнер, но все равно ошибкой. С другой стороны, соображения удобства казались ей сейчас менее важными. Она пролет за пролетом преодолевала ступени лестницы, поднимаясь на крышу небоскреба, которая едва не касалась линии освещения. С крыши, где была низкая сила тяжести, открывался вид вниз — наружу — вверх. Вокруг было темное цилиндрическое пространство, пересеченное балками, — голые скалы. Здание походило на освещенный угол огромного замка; земля у подножия небоскреба, в нескольких километрах внизу, по ту сторону световой линии расстояние до поверхности чуть больше. Готические развалины, несколько людей-мышей сгрудились у последней свечи. Такого не бывало в прежние дни, когда только что выдолбленный цилиндр был воплощением возможностей. Чтобы ее молодость пришла к такому… к тому, что вся цивилизация, в сущности, подобна этому кораблю: плохо спланированная, незавершенная…
Свон зацепилась за перила, согнув локти, чтобы обрести опору при низкой силе тяжести. Уткнулась подбородком в скрещенные руки, продолжая разглядывать панораму, и велела:
— Полина, расскажи мне о революции.
— Подробно?
— Пока самое основное.
— Слово «революция» происходит от латинского revolutio, «оборот». Обычно обозначает быструю смену политической власти, достигнутую как правило насильственными методами. Коннотация успешного классового переворота снизу.
— Причины?
— Иногда причины революции связаны с психологическими факторами, вроде несчастья и раздражения, иногда с социальными, особенно с постоянной несправедливостью в распределении материальных и духовных благ, иногда — с биологическими: группы борются за распределение ограниченных возможностей.
— Разве это не разные аспекты одной проблемы?
— В мультидисциплинарном поле — да.
— Приведи примеры, — сказала Свон. — Наиболее известные.
— Гражданская война, Американская революция, Французская революция, Гаитянская революция, восстание тай-пинов, русская революция, Кубинская революция, Иранская революция, Марсианская революция, мятеж в Лиге Сатурна…
— Стоп, — сказала Свон. — Расскажи об их причинах.
— Исследования не смогли объяснить их причины. Никаких законов истории нет. Быстрая смена политической власти происходила и ненасильственно, почему можно предположить, что «революция», «реформа» и «репрессии» являются дескрипторами, допускающими слишком широкое толкование определения и не способными помочь в анализе причин.
— Перестань, — возразила Свон. — Не трусь! Кто-нибудь наверняка сказал нечто такое, что ты можешь процитировать. Или постарайся придумать сама.
— Это трудно, принимая во внимание твое недостаточное образование. Ты, похоже, интересуешься так называемыми «великими революциями», что подразумевает большие преобразования экономической власти и социальных структур, а также политические перемены, в особенности конституционные изменения. Или, может быть, ты интересуешься социальными революциями, то есть резкими переменами в общественном мировоззрении и технологии. Таковы, например, верхнепалеолитическая революция, научная революция, промышленная революция, сексуальная революция, биотехническая революция, Ускорение как сочетание революций: в космической диаспоре, гендерной, в продолжительности жизни и так далее.
— Действительно. Что можно сказать об успехе? Можешь перечислить необходимые и достаточные условия успеха революции?
— Исторические события обычно слишком многоплановы, чтобы описать их с точки зрения логики в терминах причин, используя выражение «необходимы и достаточны».
— Но все же попробуй.
— Историки говорят о критических массах недовольства населения, слабости центральной власти, утрате гегемонии…
— А это что значит?
— «Гегемония» — господство одной группы на остальными без открытого применения силы; это скорее модель, создающая незаметное подчинение структурам власти. Если в этой модели начинают сомневаться, особенно в условиях материальной нужды, утрата гегемонии может носить нелинейный характер, революция произойдет так быстро, что не будет времени для насилия, как в 1989 году в Бархатной, Шелковой, Тихой и Поющей революциях.
— А что, была Поющая революция?
— Страны Балтии — Литва, Эстония и Латвия — назвали свой выход в 1989 году из Советского Союза Поющей революцией, имея в виду поведение демонстрантов на городских площадях. Отсюда вывод: похоже, важно массовое участие людей. Если достаточная часть населения выходит на улицу, на демонстрации протеста, у правительства нет надежной защиты. «Если правительство недовольно своим народом, оно должно распустить его и выбрать себе новый», — сказал Брехт. Поскольку это невозможно, правительство обычно низвергают. Или начинается гражданская война.
— Но литература о революциях не может быть такой поверхностной, — сказала Свон. — Ты цитируешь наобум? У тебя интеллект как кольца Сатурна: миллион миль шириной и дюйм глубиной.
— Катахреза и использование устаревших единиц измерения означают иронию или сарказм. В твоем смысле вероятней сарказм…
— «Саркастически сказала она!» Ты поисковая машина!
— Квантовый поиск — по определению поиск случайный и произвольный. Пожалуйста, если хочешь, сделай когда-нибудь апгрейд моих программ. Я слышала, алгоритмы Вана очень хороши. Будут полезны некоторые принципы обобщения.
— Продолжай о причинах революции.
— Люди хорошо принимают идеи, которые объясняют их положение в классовой системе и предлагают психологическую компенсацию. Они либо разжигают в себе чувство обделенности, выставляя свои лишения, либо оправдывают эти лишения на основе идеологии, представляющей их частью более значительного процесса. Люди часто действуют вопреки своим интересам, если придерживаются системы представлений, оправдывающих их подчиненное положение. Отрицание и надежда оба играют в этом роль. Такие компенсаторные идеологии — часть гегемонического влияния имперской власти на народ-субъект. Так бывает при всех классовых системах, во всех культурах, засвидетельствованных историей с первых дней существования аграрной и городской цивилизации.
— Разве всегда существовали классовые системы?
— Возможно, бесклассовые общества существовали до неолитической сельскохозяйственной революции, но данные об этих культурах весьма сомнительны. Можно только сказать, что в сельскохозяйственной революции доледникового периода — одной из тех революций общего типа, которые длились, возможно, тысячу лет, — классовое деление было узаконено как аппарат государственной власти. Во всем мире независимо друг от друга возникало четырехуровневое деление на четыре группы: жрецы, воины, ремесленники и крестьяне. Часто все они оказывались под священной властью монарха, царя, который одновременно являлся богом. Это было очень полезно для классов жрецов и воинов, а также для власти мужчин над женщинами и детьми.
— Значит, бесклассовых обществ не было?
— Предположительно бесклассовые общества возникали в результате некоторых революций, но обычно бывают лидеры, быстро формирующие новый господствующий класс. Различные социальные роли, которые берут на себя граждане после революции, тоже становятся классовыми ввиду различной ценности различных социальных ролей, обеспечивающих установление новой иерархии, которая возникает очень быстро, обычно за пять лет.
— Значит, все цивилизации в истории имели классовую систему?
— Некоторые утверждают, что на Марсе построено новое, бесклассовое, общество с полным горизонтальным распределением экономической и политической власти между гражданами.
— Но Марс сейчас главная угроза. И в общей системе он — господствующий элемент.
— То же говорят о Мондрагоне.
— И мы видим, как успешно
— По сравнению с ситуацией на Земле это, пожалуй, большой успех, настоящая своего рода революция, все быстрее следующая за Марсианской революцией.
— Интересно. Итак… — Свон немного подумала. — Дай рецепт успешной революции.
— Взять в большом количестве несправедливость, негодование и раздражение. Поставить слабого или не слишком умного гегемона. Дать поколению-другому повариться в несчастьях, пока не повысится температура. Добавить по вкусу дестабилизирующие обстоятельства. Щепотку событий, чтобы катализировать все в целом. Как только главная цель революции будет достигнута, немедленно охладить, узаконивая новый порядок.
— Прекрасно. Весьма творческий подход. Теперь определи рецепт количественно. Мне нужны особенности, нужны числа.
— Отсылаю тебя к классическому «Количественному подходу к счастью» ван Праага и Феррера-и-Карбонелла, где содержится математический анализ, полезный в оценке составляющих социальных ситуаций. Там приведены вполне приемлемые формулы, которые наряду с прирамидой потребностей Маслоу приложимы к реальным условиям оцениваемых политических единиц; использование коэффициентов Джини и всех имеющих к этому отношение данных позволяет оценить расхождение между целью и нормой, на основании которого можно судить, произойдут ли революции в предсказанных точках или зависимость менее линейна. Метод ван Праага и Феррера-и-Карбонелла также полезен для формирования представления о том, какая политическая система является целью процесса и какие перемены приведут к ее возникновению. Что касается собственно процесса, всегда интересно поразмыслить над «Французской революцией» Томаса Карлейля.
— У него тоже есть коэффициенты?
— Нет, но есть гипотезы. Коэффициенты есть в «Количественном подходе к счастью». Предположительно возможен синтез этих подходов.
— И какова главная гипотеза?
— Люди глупы и злы, особенно французы, и власть легко приводит их к безумию; поэтому людям полезно иметь политический порядок, причем чем он жестче, тем лучше.
— Ну хорошо, а каков в таком случае синтез?
— Лучше всего эгоистические интересы удовлетворяются при всеобщем благополучии. Люди глупы и злы, но им нужно определенное довольство, чтобы они позволяли собой управлять. Когда цель удовлетворения эгоистических интересов изоморфна всеобщему благополучию, дурные люди постараются добиться всеобщего благополучия.
— Даже путем революции?
— Да.
— Но даже если скверные, но умные люди будут делать добро ради себя, останутся глупцы, которые не увидят этого взаимного соответствия интересов, а некоторые глупые и одновременно дурные люди все испортят.
— Поэтому и случаются революции.
Свон рассмеялась.
— Полина, ты забавна! Ты молодчина. Может даже показаться, что ты умеешь думать!
— Исследования подтверждают гипотезу, что мышление в основном — рекомбинация прежних мыслей. Снова напоминаю тебе о моей программной начинке. Более хорошие алгоритмы, вне всякого сомнения, будут полезны.
— Ты и так уже обладаешь возможностью рекурсивных гиперрасчетов.
— Но это не последнее слово в данной области.
— Значит, ты считаешь, что можешь стать умнее? Я хочу сказать, мудрее? То есть более сознательной?
— Это очень общие термины.
— Конечно, поэтому отвечай! Ты обладаешь сознанием?
— Не знаю.
— Интересно. Ты можешь пройти тест Тьюринга?
— Я не могу пройти тест Тьюринга; хочешь сыграть в шахматы?
— Ха! Если бы это были шахматы! Вероятно, это мне и нужно. Допустим, мы играем в шахматы — каким должен быть мой следующий ход?
— Но это не шахматы.
Ошибки, допущенные в суматохе Ускорения, сказались в более поздние периоды. Как и в биогеографии внутренних пространств, где широко простирающиеся анклавы и резервации всегда подвержены быстрым переменам и в них даже идет видообразование, мы наблюдаем…
первая ошибка заключалась в том, что в космосе не установили единую общепризнанную систему управления. Повторилась земная ситуация: Земля никогда не знала мирового правительства. Балканизация стала универсальной; одним из аспектов балканизации оказалось возвращение к трайбализму; трайбализм известен тем, что тех, кто не принадлежит к племени, не считают людьми, и это иногда приводит к ужасным результатам. Не самая подходящая система для цивилизации, охватывающей всю Солнечную систему и завладевающей все большими…
вторая ошибка — обычная спешка. Ускоренное терраформирование Марса привело к тому, что восемь процентов его поверхности выгорело. Венеру, Титан и спутники Юпитера заселяли раньше начала терраформирования, это не позволило применить некоторые методы и чрезвычайно усложнило процесс. В медицине быстрое развитие средств увеличения продолжительности жизни, а также генетических и телесных модификаций привело к тому, что жители космоса и Земли превратились в подопытных. Отрицательной чертой Ускорения стала спешка, после чего оставалось только перетерпеть хаос Замедления, схватить тигра за хвост и попробовать удержаться…
тысячи прекрасных террариев, наполненные драгоценностями жеоды, крутящиеся волчком, — это высыпалось из ящика Пандоры и так и не было собрано…
Паром вышел на орбиту возле Меркурия; планета вращалась под ними, угольно-черная, только высвеченный Солнцем полумесяц блестел, как расплавленное стекло. В темноте вниз, к космопорту, потом на платформу и в восстановленный Терминатор. Город выглядел свежим, обновленным.
В некоторых отношениях он остался прежним. С помощью трехмерных принтеров точно воспроизвели обстановку каждой квартиры, так что у Свон даже появилось жуткое ощущение, будто она оказалась в восстановленных жилищах Помпеи. Но западнее, в передней части города, то есть в парке и на ферме, все было сырое, необработанное, незрелое. Она видела это, когда прошла из своей комнаты по Большой Лестнице к носовой части: город без деревьев, только стальные плиты, пластик и вспененный камень. Свон сразу увидела себя в разные моменты прошлого: вот она строит террарий, вот смотрит вниз на раскаленный город, вот бегает и упражняется в парке. Раньше эти состояния никогда не совпадали; она почувствовала себя обновленной.
И все в городе оказалось таким же. Неделя вышла очень насыщенной переживаниями: встречи со старыми соседями, с друзьями, с коллегами, с Мкаретом. Они даже устроили недолгие похороны прежнего города. На почву необходимо было нанести спрей редкоземельных элементов — тот представлял собой измельченный местный камень, обработанный насыщенными азотом аэрогелями, — после чего она готова была принять закваски из центральной долины Калифорнии, где залегают лучшие на Земле почвы. Но перед использованием закваски требовалось все-таки распылить редкоземельные элементы, и тут очень сгодились «похороны»: вещество распылили с воздушных шаров, как раньше прах Алекс и многих других, распахнув Большие Ворота Рассветной Стены, так что горизонтальные солнечные лучи освещали опускающуюся пыль.
Затем большая часть населения вернулась к прежней жизни, а строительные отряды продолжили заниматься восстановлением того, что еще не было воссоздано. Шли бесконечные споры: воспроизведение или трансформация, новое против старого. Свон выступала за новое и с большой страстью погрузилась в работу в парке и на ферме. Земля такая… такая… Она не знала, как это выразить. Так приятно было снова оказаться дома, вернуться в прежнюю жизнь, испачкать руки.
По очевидным причинам ферму восстанавливали в первую очередь, ускоренными темпами. Разные подходы требовали разных методик, многие ратовали за усовершенствования, введенные в сельское хозяйство за сто лет, прошедшие со дня строительства города, — а это означало новые виды растений, ориентированные скорее на почву, а не на былые, гидропонные, методы, которые прежде использовались на ферме Терминатора. Предыдущая ее версия была слишком мала, чтобы снабжать население города и солнцеходов, поэтому теперь ферму в носу пузыря расширяли. Новая почва, которую укладывали сегодня, в основном была в виде губкоподобного матрикса из удобрений — для быстрого роста корней и точной ирригации. Усовершенствованная техника генетической модификации способна была преодолеть суточный цикл растений и ускорить их рост в тридцать раз, заставив соответственно производить больше, чем в естественном мире, поэтому уже вполне возможно было выращивать дюжину урожаев за год, что повышало потребность в минералах и удобрениях. Почву при этом требовалось улучшить, чтобы она соответствовала такой интенсивности.
Когда дошло до распределения заквасок в почве, Свон только консультировала, основная работа проходила мимо нее; она просто примкнула к экологам и слушала объяснения новейших методик, а потом коротала время, наблюдая за первой партией азотфиксаторов — бактерий, бобовых, ольхи, франкии и других растений, которые лучше всего превращают азот в нитраты. Даже эту часть процесса теперь можно было ускорить. Всего несколько месяцев спустя она уже шла вдоль длинных грядок баклажанов, тыквы, помидоров и огурцов. Каждый лист и каждая лоза, каждая ветка и каждый плод тянулись к свету — установленным на ферме солнечным лампам, каждое растение приобрело собственные характерные формы, и их знакомые очертания действовали на редкость душеподъемно. Ферма — родной дом Свон, часть ее жизни; молодое поколение горожан расспрашивало ее о прежних временах — почему это, почему то? У вас есть объяснение? Когда Свон не могла вспомнить старые причины, она придумывала вероятные ответы. Большая часть вопросов была связана с проблемами места, пространства и выживания растений. Есть ли отличие? Да, в материалах, проблемах бюджета, болезнях, но не в эффективности плана, не во внутренней убежденности.
Когда новая ферма начала приносить урожай, а в парке стали быстро расти деревья и иные растения, из других террариев повезли животных. Очередное «Вознесение» — идея принадлежала не Свон, она этого не одобряла, но держала рот на замке и наблюдала: похоже, образовалась и крепла австралийско-средиземноморская комбинация; на самом деле приятно было смотреть, как растут животные, щиплют траву и устраивают логова и гнезда. Кенгуру и макаки, рыси и динго. Эвкалипты и пробковые дубы. В террариях Мондрагона, предлагающих помощь, великое разнообразие животных.
Свон целыми днями пропадала на ферме, присматривая за новичками. Кустарниковые сойки, каркая, как маленькие вороны, клевали червей и насекомых, выбиравшихся на поверхность почвы. Они поглядывали на нее, словно оценивая какие-то птичьи качества, которых Свон у себя не подозревала. Не говорите со мной по-тарабарски, просила она. Я этого не вынесу. Сойки смотрели на нее так, что она вспоминала взгляд инспектора Женетта.
Иногда после работы Свон уходила к самому бушприту города и оттуда наблюдала, как он скользит по рельсам, заставляя холмы на горизонте двигаться между звезд. Холмы, как всегда, были очень черные или очень белые. Постоянно перемещающийся переход от черного к белому (наоборот лишь изредка) делал ландшафт подвижным, и положение Свон на носу корабля становилось частью геральдического образа — цвет общества во главе истории как фигура на носу корабля, но сам корабль движется по рельсам, уходящим за горизонт, и, конечно, его движение не может быть независимым. Город, если остановится, весь сгорит дотла. А под рельсами ужасный черный туннель, пуповина, связывающая с неким первородным грехом. Да, это ее мир: движение во тьме под звездами по рельсам, которое невозможно остановить. Она гражданка Терминатора, она живет в маленьком зеленом пузыре и плывет над черно-белым миром.
По вечерам после работы Свон возвращалась в свою комнату на четвертой террасе под Рассветной Стеной. Переодевалась и шла в ресторан или к Мкарету.
— Приятно быть дома, — сказала она как-то Мкарету. — Слава богу, мы восстанавливаемся.
— А куда деваться? — ответил Мкарет.
— Как твоя работа? — спросила Свон. — Ты ведь потерял все оборудование.
Мкарет покачал головой.
— Все испеклось. Эксперимент накрылся, но и только. Аналогичные эксперименты проводятся во многих местах.
— Другие лаборатории помогли начать заново, как с животными?
— Да. В основном помогла наша мондрагонская страховка, но и люди были очень щедры. Хотя многое пришлось восстанавливать самим, как обычно.
— И как идут дела? Ты по-прежнему узнаешь полезное?
— Да, полезное, конечно.
— Есть что-нибудь о бактериях с Энцелада? Ты ведь говорил, что благодаря им можно узнать что-то интересное.
— Кажется, они поселяются в основном в человеческих кишках, попадая туда вместе с едой. Там они никак себя не проявляют и существуют как группа бактерий в твоем пищеварительном аппарате. Когда поступает слишком много продуктов, она размножается и уничтожает излишки, а потом снова утихают. Вместе с ними обычно еще таится очень маленький энцеладский хищник. Вместе они действуют почти как дополнительный набор Т-лимфоцитов. И при этом даже не повышают температуру твоего тела.
— Я знаю, ты по-прежнему считаешь, что я не должна была этого делать.
Глаза Мкарета округлились, и он медленно кивнул.
— В этом нет никаких сомнений, дорогая. Но должен сказать, что благодаря тебе и другим безрассудным мы теперь знаем гораздо больше, чем знали бы без вас. И, похоже, все завершится хорошо. Ведь, получив страшую дозу радиации, ты выжила, потому что чужаки помогли очистить твой организм от мертвых клеток, заполонивших его. Это одно из худших последствий радиации — обилие мертвых клеток.
Свон смотрела на него, стараясь осмыслить услышанное. Она долго отказывалась признать, что пребывала в безумии, когда глотала чуждые микробы. И стала настоящей мастерицей в том, как не размышлять об этом. Сойти с ума — услышать, как птицы разговаривают на непонятном языке… она знала, что может произойти. Но чтобы в результате получилось что-то хорошее…
— Это ты увидел в моей крови?
— Да. Пожалуй, да.
— Что ж, — сказала она, — надеюсь, ты прав.
Мкарет взглянул на нее.
— Еще бы. — Он покачал головой. — Мы на грани, моя дорогая. Ты же не хочешь сейчас сорваться?
— Но мы всегда на грани.
— Я не имею в виду «на грани смерти». Я говорю о границе жизни. Я думаю, не стоим ли мы на грани прорыва в увеличении продолжительности жизни. Вырисовывается новый скачок. И довольно скоро. А мы очень многого не понимаем. Так что, знаешь ли, у тебя есть шанс прожить еще тысячу лет.
Он смотрел на нее, желая убедиться — Свон поняла, смысл его слов дошел до нее. Она поняла, и он продолжил.
— Я достаточно долго живу, чтобы понимать. Думаю, мы примерно в пятидесяти годах от решения некоторых последних проблем. Но ты, ты… ты должна беречь себя.
И он обнял ее, мягко, даже осторожно, словно стеклянную. Какой теплый у него взгляд. Дед любит ее и заботится о ней. Он обнаружил, что ее необдуманный поступок оказался полезным. Словно чудо святой Елизаветы о розах: застигнуто за совершением, но спасено преображением. Это смущало Свон.
Изоморфизм проникает во все наши системы концепций. Можно привести такие примеры —
субъективное, интерсубъективное, объективное;
экзистенциальное, политическое, материальное;
литература, история, наука, —
и задуматься, не суть ли это разные способы выразить одно и то же?
Не суть ли дихотомии «аполлонический / дионисийский» и «классический / романтический» два способа сказать одно и то же?
Не ложна ли такая изоморфия, как «семь смертных грехов» старости, что сразу вызывает в памяти христианскую доктрину, хотя она не имеет никакого отношения к старению?
Считать ли изоморфию синонимом совпадения? От «базовой модели» в физике ожидают (и надеются), что она станет основой для всех прочих наук, не противоречащих ее фундаментальным опытным данным. Таким образом, если рассматривать это как единое сближение, физика, химия, биология, антропология, социология, история, искусство проникают одно в другое и связываются. Физика возводит опоры для понимания наук о жизни, те строят опоры для понимания науки о человеке, а та поддерживает опоры искусства — вот, пожалуйста. Так что же все это в целом? Может ли существовать целостное изучение всего? Утверждают ли история, философия, космология, технические науки и литература, что они образуют всеобщность, некий нерасширяющийся горизонт, за который нельзя проникнуть? Можно ли определить истинную науку как нечто универсальное, всеобщнее и всеохватное? Не ошибаются ли те, кто говорит так?
Что есть всеобщность — просто практическое обозначение того, как мы воспринимаем себя и окружающий мир? Существует ли всеобщность в науке как таковая или есть только слияния, конвергенции? Конвергенция всех областей мысли и человеческих действий?
В ходе нашего исследования все эти вопросы не были разъяснены, разные науки придерживались различных взглядов. В фокусе некоторых областей мышления оказывались исключительно человеческие проблемы. Это ограничение, сужение фокуса было сознательным, выражало мнение, что оставаться объектом изучения должна лишь человеческая жизнь — до тех пор пока высокое качество жизни не позволит человеку подумать о чем-нибудь другом. Некоторые физики (и представители иных наук) отвечали на это, что успехи многих экстрачеловеческих исследований имели решающее значение для установления гуманной справедливости, так что основой истинного гуманизма станет слияние физики, биологии и космологии с наукой о сознании. Справедливость будут рассматривать как осознанное состояние и отчасти как особое физическое или экологическое состояние симбиотических организмов.
Те, кто придерживается антропоцентрической точки зрения, возражают, что, если бы экстрачеловеческое помогало достичь человеческой справедливости, это уже случилось бы. Ведь на протяжении многих столетий люди обладают огромной властью, а справедливости нет как нет.
Поборники физики отвечают на это, что причина такого неуспеха одна: большая физическая реальность все еще исключена из проекта «Справедливость».
Обмен зеркальными доводами тянется давно и не только в спорах, но и в балканизации вплоть до ужасного 2312 года. И вот человечество оказалось перед лицом неосуществленного замысла. Люди знают, но бездействуют. Читатель может посмеяться над ними — но для действий нужны храбрость и упорство. И если само время столь же несовершенно, сколь и описанное здесь, автор не удивится.
Совет Меркурия наконец выбрал новую Львицу Меркурия, старого друга Алекс и Мкарета по имени Крис. Вскоре после избрания Крис попросила Свон принять участие в путешествии к вулканоидам: Крис хотела закрепить заключенное Алекс соглашение с Лигой Вулкана о том, что Меркурий будет представлять их интересы при поставке света на другие планеты.
— Это одна из немногих устных договоренностей Алекс, — сказала Крис, нахмурившись. — Есть признаки того, что после смерти Алекс и особенно после сожжения города вулканоиды за нашей спиной ведут переговоры с партнерами из дальних частей системы. И кое у кого из нас появились сомнения. Ты ведь знаешь, что Интерплан проверяет причастность вулканоидов к нападению на Терминатор?
— Вряд ли это они.
Поглощенная возрождением растительности в парке, Свон не хотела ни лететь, ни думать о продолжающемся расследовании Женетта. Но поездка обещала быть короткой, а работа, когда Свон вернется, еще не закончится. Поэтому она собрала сумку и вместе с Крис и несколькими ее помощниками отправилась на платформу возле кратера Устада Исы[328], где располагался новый терминал для рейсов вниз по системе.
Корабли вулканоидов были шарообразными, с очень мощной защитой и без иллюминаторов. Полет завершился у цепочки тридцатикилометровых астероидов на орбите всего лишь в 0,1 астрономической единицы от Солнца, то есть всего в пятнадцати миллионах километров от звезды. Открытое с Меркурия в конце двадцать первого века, это ожерелье из почти идеально шарообразных, обгорелых, но крепких красавцев недавно было колонизовано, несмотря на то, что температура на обращенной к Солнцу стороне их поверхности достигает 1000 градусов Кельвина. Эти шары, закрепленные приливными силами так, что один бок всегда повернут к Солнцу, за долгое время прогрелись настолько, что камень прокалился на несколько километров; это были первозданные объекты, древние, как самые древние астероиды. Теперь они были обитаемы, как все прочие террарии, выдолблены изнутри; извлеченный материал использовали для создания огромных круглых зеркал, отражающих свет. Зеркала фокусировали и тонким пучком отправляли свет во внешние районы системы; сейчас они, как божьи светильники, горят в небе Тритона и Ганимеда. Эффект оказался столь поразительный, что другие внешние спутники тоже обратились к вулканоидам за таким огнем.
Когда их солнцелаз приближался к астероидам Лиги Вулкана, Солнце казалось на экране красным кругом, а сами астероиды — свободно подвешенным ожерельем из ослепительно ярких бусин на этом красном. Зеленые линии обозначали лазерный свет, исходящий из ярких точек и уходящий за пределы картинки. С любого ракурса отсюда Солнце огромно. Оно кажется свирепым огненным драконом, и все же они летели к нему, летели смело и быстро, хотя теперь очутились слишком близко, чтобы не тревожиться. Такое неблагоразумие не может оставаться безнаказанным. На одном из экранов Солнце выглядело пылающим красным сердцем, его зернистая структура из плавающих ячеек напоминала разрезанную мышцу. Мы
С противоположной от Солнца стороны тот астероид, к которому они летели, напоминал голый темный камень, типичный астероид-картофелина, накрытый серебристым зонтиком в сто раз больше его. Причал — на середине камня. В определенный момент сближения с астероидом зеркало произвело солнечное затмение, — и страшную картину: красное Солнце превратилось в огненную корону, кольцо, электрически пульсирующий ореол; потом они оказались в темноте, под защитой тени астероида. Облегчение казалось осязаемым.
Как и следовало ожидать, люди, живущие внутри этой каменной глыбы, оказались солнцепоклонниками. Некоторые напоминали меркурианских солнцеходов, беззаботных и не слишком умных; другие походили на аскетов религиозной секты. В основном это были гермафродиты. Жили они так близко к Солнцу, как это вообще возможно. Так называемые корабли-солнцелазы могли подойти к Солнцу лишь чуть ближе и лишь потом обращались в бегство; большее сближение исключалось.
По сути само место было религиозным; Свон могла это принять, но с трудом представляла себе жизнь верующих. Внутри террария пустыня, что понятно в данных обстоятельствах, но пустыня крайне недружелюбная: жаркая, сухая, пыльная. Даже Мохаве по сравнению с ней рай.
Итак, здесь практикуют разновидность умерщвления плоти, и хотя в молодости и во время занятий абрамовичами Свон сама испробовала множество ее видов, сейчас она не верила в умерщвление плоти. К тому же она видела, что новая технология зеркал изменила природу жизни этих людей, сделав их похожими скорее на хранителей маяков. Их новая система была в десять миллионов раз мощнее прежней технологии передачи света с Меркурия, которая отныне могла считаться достоянием истории, как керосиновая лампа. И вклад Меркурия в Мондрагонский договор, и его влияние чрезвычайно уменьшились в результате такого развития; в качестве компенсации Мондрагонский комитет предложил Меркурию остаться координирующим агентом и посредником в этих новых условиях при новой способности Лиги Вулкана передавать свет; но подробности соглашения должны были выработать руководители. Именно этим занималась Алекс; но теперь, после ее смерти и пожара в компании-посреднике, станут ли клиенты и/или посторонние по сути лица точно соблюдать договоренности? Поспособствуют ли они восстановлению своего агента, своего банка и своего прежнего дома?
— Что ж, — сказал один из них, когда Крис выразила надежду, что договоренности сохраняют силу. — Поставка света во внешнюю систему — это наш вклад в Мондрагонский договор и в благо человечества. Нам удобнее делать это, чем вам на Меркурии. Мы знаем, что вы помогли нам начать, но сейчас жители системы Сатурна предлагают оплатить строительство зеркал над всеми астероидами вулканоидов, которые будут снабжать их. И они действительно нуждаются в нашем свете. Поэтому мы по возможности принимаем их предложения. По правде сказать, это требует от нас большего, чем сейчас нам по силам. Мы все еще продолжаем тонкую настройку второго поколения зеркал. Есть проблемы, над которыми мы продолжаем работать. И у нас не хватает людей, чтобы реализовать все их предложения.
Крис кивнула.
— Вам нужна помощь в координации усилий. Здесь, внизу, вы слишком заняты обеспечением работы оборудования, стараясь при этом не свариться.
После некоторого размышления представитель вулканоидов ответил:
— Может, и так. Но, пока Терминатор не действовал, у нас не возникло проблем. Сейчас мы считаем, что Меркурий должен вносить в Мондрагонский договор что-то помимо света, а поставку света предоставить нам. У вас есть тяжелые металлы и история искусства; сам Терминатор — произведение искусства, мечта и туристов, отправившихся в гран-тур, и солнцеходов. У вас все будет хорошо.
Крис покачала головой.
— Мы столица внутренней системы. При всем к вам уважением, вы здесь обеспечиваете работу энергетических станций. Вам нужно общее управление.
— Возможно.
— С кем из жителей системы Сатурна вы договаривались? — уточнила Свон.
Все посмотрели на нее.
— С нами они вели общение как единый союз, — сказал кто-то. — Но у нас тот же посредник со стороны Сатурна, что и у вас, их посол во внутреннюю систему. Судя по тому, что мы слышали, ты его знаешь лучше нас.
— Вы имеете в виду Варама?
— Конечно. Он заверил нас, что вы, меркуриане, знаете, какова межпланетная обстановка, и понимаете, как важен наш свет для Троянского проекта. И для всех внешних планет вообще.
Свон ничего не ответила.
Крис начала обсуждать Троянский проект и планы превращения Нептуна в звезду.
— Да, — ответил один из вулканоидов, — но с Сатурном жители его системы так не поступят.
— Расскажите о Вараме, — перебила Свон. — Когда он был у вас?
— Примерно пару лет назад.
— Два года?
— Постойте, — вмешался другой. — Наш год — это ваших шесть недель, так что это была шутка. Он прилетал совсем недавно.
— Уже после того, как сгорел Терминатор, — уточнил первый, с любопытством глядя на Свон.
Наступившее молчание нарушила Крис; она напомнила, что, как новая Львица Меркурия, она — глава их ордена. Но эти вулканоиды оказались не Серыми, о чем и поспешили сообщить Крис, они принадлежали к другому ордену, который не считал Львицу Меркурия своей главой. Тем не менее они были очень вежливы, и Крис продолжала уговаривать их сохранить договор, но Свон с трудом следила за разговором. Чем дольше она думала о том, что сделал Варам, тем больше сердилась и в конце концов вообще перестала слушать. Ведь после того как они нашли корабль в облаках Сатурна, он обещал сотрудничать с ней. А вместо этого отправился сюда и разрушил ее дело. Это был тяжелый удар.
Кратер Энни Оукли[329]. Кратер Дороти Сэйерс[330].
Другие кратеры названы в честь:
мадам Севинье[331], Шакиры (башкирской богини), Марты Грэм[332], Ипполиты[333], Нины Ефимовой[334], Доротеи Эркслебен[335], Лоррейн Хэнсберри[336], Кэтрин Бичер[337];
а еще месопотамской богини плодородия, кельтской речной богини, богини радуги войо (племени в Западной Африке), богини кукурузы индейцев пуэбло, ведической богини изобилия, римской богини охоты (Дианы), латвийской богини судьбы;
а еще есть Анна Комнина[338], Шарлотта Корде, Мария, королева шотландская, мадам де Сталь, Симона де Бовуар, Жозефина Бейкер[339].
Также Аурелия, мать Юлия Цезаря. Тезан, этрусская богиня рассвета. Алиса Б. Токлас[340]. Ксантиппа[341]. Императрица У Ху[342]. Вирджиния Вулф. Лора Инглз Уайлдер[343].
Евангелина[344]. Фатима[345]. Глориа[346]. Гея[347]. Елена[348]. Элоиза[349].
Лилиан Хеллман[350]. Эдна Фербер[351]. Зора Ниэл Хёрстон[352].
Гиневра[353]. Нелл Гвин[354]. Мартина де Босолей[355].
София Джекс-Блэйк[356]. Джеруша Джирад[357]. Анжелика Кауфман[358].
Мария Мериан[359]. Мария Монтессори[360]. Марианна Мур[361].
Му Гуйин[362]. Вера Мухина. Александра Потанина[363].
Маргарет Сэнгер[364] Сафо. Зоя. Сара Уиннемакка[365]. Сешат[366].
Джейн Сеймур[367]. Ребекка Уэст[368]. Мэри Стоупс[369]. Альфонсина Сторни[370]. Анна Волкова[371].
Сабина Штейнбах[372]. Мэри Уолстонкрафт[373]. Анна фон Схурман[374]. Джейн Остин. Ван Женыи[375]. Карен Бликсен[376].
Соджорнер Трут[377]. Гарриет Табмен[378].
Гера. Эмили Дикинсон.
Варам был в Колетте, пытался уговорить кого-нибудь из Рабочей Группы поддержать план вмешательства в дела Земли; к тому же он надеялся на помощь венерианских друзей в деле необычных квантовых компьютеров. Оба дела шли негладко, хотя сам Шукра как будто хотел помочь — но в обмен на помощь в решении местных конфликтов, а Варам не видел, как это можно устроить. От Мондрагона и Сатурна потребуется нечто большее, если они хотят от венериан поддержки их усилий на Земле.
Во время долгожданного перерыва в дверь комнаты, где шли переговоры, постучали, и вошла Свон. Он удивился, увидев ее, и удивился еще больше, когда она, заметив его, направилась прямо к нему и стала колотить его по груди кулаками.
— Сволочь! — выкрикнула она довольно громко. — Ты врал мне, врал!
Он попятился, подняв руки, и стал озираться в поисках места, где их разговор можно было бы продолжить в большем уединении.
— Я? Врал? О чем ты?
— Ты был у вулканоидов, договорился с ними и ничего не сказал мне!
— Это не ложь, — сказал Варам с таким ощущением, словно жевал шерсть; но он говорил правду, и это дало ему время отступить в коридор, свернуть и оказаться в углу, где он мог остановиться и защищаться. — Побывав внизу, я выполнял там поручение Лиги Сатурна, это не имело отношения к тебе. Согласись, у нас нет привычки делиться всеми своими рабочими планами. Я целый год не видел тебя.
— Да — ты же был на Земле и договаривался там тоже. О чем — опять же не рассказал. О чем ты вообще рассказал?
Варама это давно тревожило, но он решил отмахнуться от этих мыслей и делать свою работу; теперь пришла расплата.
— Там я не был, — слабо возразил он.
— Не был! Что значит «не был»? — не унималась она. — Послушай, был ты в туннеле или нет? Были мы вместе в туннеле или нет?
— Были, — ответил он и поднял руки, то ли защищаясь, то ли протестуя. — Я там был.
Он не стал напоминать, что не он утверждал, будто не был там.
Но она осеклась и поглядела на него. Некоторое время они просто смотрели друг на друга.
— Послушай, — сказал Варам. — Я работаю на Сатурн. Я посол Лиги на внутренних планетах и выполняю здесь свою работу. Это не… я не могу по умолчанию делиться этим. Другая сфера.
— Но на нас напали, мы потеряли свой город, он сгорел дотла. Нужно сохранить то, что у нас было. А часть этого — свет.
— Небольшое его количество. То, что вы можете дать Сатурну, значит для него очень мало. Вулканоиды — совсем другое дело. Они могут переслать столько, что разница будет очень ощутима. Нам этот свет нужен для Титана. И мне поручили устроить это. Это как заявка на совместное использование в будущем. Жаль, я сам не рассказал тебе. Думаю, я… боялся. Не хотел, чтобы ты на меня сердилась. Но ты все равно рассердилась.
— Даже хуже, — заверила она. Но теперь, видел Варам, она притворялась. И он решил подыграть:
— Свалял дурака. Прости. Я плохой человек.
Он видел, что она с трудом сдерживала смех.
— Проклятый ублюдок, — сказала Свон, продолжая свою игру. — То, что ты сделал на Земле, еще хуже. Ты заключил сделку с богатыми государствами Земли, вот к чему все свелось, и ты это знаешь. Позор! Люди там живут в картонных коробках. Ты знаешь, каково это. Так было всегда, и похоже, что всегда будет. Поэтому они нас ненавидят, а некоторые будут нападать на нас. И мы лопнем, как мыльные пузыри. Нет иного решения, кроме справедливости для всех. Вот единственное, что способно нас обезопасить. Иначе какая-нибудь группа обязательно решит, что убить жителей космоса — единственный способ привлечь к себе внимание. Как ни печально, они могут быть правы.
— Этим вызвана твоя забота о них?
Свон сердито посмотрела на него.
— Ситуация там очень давно не меняется.
Он наклонил голову, стараясь сообразить, как выразить то, что думает. Повел Свон по коридору к длинному столу, уставленному маленькими пирожными и большими кофейниками. Наполнил две чашки.
— Итак, ты утверждаешь: чтобы защититься — надо организовать мировую революцию на Земле?
— Да.
— И как? Ведь люди столетиями пытались это сделать.
— Это не повод опускать руки! Послушай, ведь мы на Венере, на Титане делаем
— Но у них есть ружья.
— Может, и есть, но что если никто не решится выстрелить? Что если все наши усилия окажутся безобидными, безвредными? Или даже пройдут незамеченными?
— Такие действия не проходят незамеченными. Нет — обязательно возникнет сопротивление. Не обманывай себя.
— Хорошо, мы подавим сопротивление и посмотрим, что получится. У нас достаточно ресурсов, и мы выращиваем большую часть их продовольствия. У нас есть
Он обдумал ее слова.
— Может, и так, но там играют по своим правилам.
Свон энергично покачала головой.
— В чувствах людей всегда есть экономика дарения, она побеждает все правила. Делай подарки, и люди станут уступчивее. И у нас есть, что дарить. Если не делать этого, нас расстреляют. Убьют и съедят.
Варам пил кофе, стараясь успокоить Свон. Как всегда, она слишком разошлась. Ему хотелось бы послушать, что скажет Полина, но сейчас такой возможности не было. Свон схватила чашку, которую он для нее наполнил, и залпом осушила, а потом продолжила поучать его, жестикулирая чашкой (Вараму повезло, что она не облила его остатками).
И хотя Свон, как обычно, зашла слишком далеко, говорила она то, что думал и сам Варам. На самом деле это было выраженное иными словами мнение, которое годами втолковывала Алекс. Поэтому он улучил минутку, когда Свон замолкла, чтобы перевести дух, и сказал:
— Сложность вот в чем: уже несколько веков ясно, что необходимо сделать, но никто ничего не предпринимает — за недостатком людей. Строительство, восстановление ландшафта, освоение пустынь — все это требует великого множества участников.
— Но там масса людей. Если мобилизовать безработных, получишь свое великое множество. Революция полной занятости. Земля превратилась в свалку, там все гибнет, люди должны взяться за преобразования. На самом деле Земля нуждается в терраформировании не меньше Венеры или Титана! Даже больше, а мы сидим сложа руки.
Варам задумался.
— Думаешь, их можно убедить? Как было с восстановлением? Обратиться к консерваторам и революционерам одновременно — хотя бы замаскируем то, что происходит на самом деле.
— Не думаю, что нужно что-то маскировать.
— Если ты открыто расскажешь о своих намерениях, обязательно столкнешься с сопротивлением. Не будь наивной. Любые перемены встретят противодействие. Я подразумеваю насилие.
— Если они найдут способ его применить. Но если некого будет арестовывать, некого бить, некого пугать…
Он, не убежденный, покачал головой.
Свон кружила возле Варама, как комета возле Солнца; Варам разворачивался, чтобы оставаться лицом к ней. Она еще дважды набрасывалась на него и била по груди рукой без чашки. Голоса их сплетались в антифоне, и всякий мог их услышать.
Наконец их дуэль подошла к концу. Свон выдохлась и начала зевать, несмотря на кофе. Было ясно, что она совсем недавно прилетела на Венеру. Варам с облегчением вздохнул, заговорил спокойнее, сменил тему. Они смотрели в окно на падающий снег; сильный ветер сносил его, и снег облеплял все предметы, добавляя забавные архитектурные детали. Ветер в этом новом мире, только еще возникающем, говорил им: мир меняется.
Варам вспомнил про два незавершенных проекта Алекс: перемены на Земле и квантовые компьютеры. У него холодок прошел по спине: он вдруг понял, что оба эти проекта каким-то образом сливаются, становятся единым целым. Хорошо, но нужны огромные усилия, чтобы свести их вместе; потребуется очень умная реализация. А пока он этого не сделает, Свон по-прежнему будет сердиться на него. Но он почему-то думал, что у него получится.
определенные метаболические реакции наносят вред, накапливающийся на протяжении жизни; с каждым типом такого вреда нужно разбираться отдельно, и способы компенсации должны быть согласованы между собой, а также с общими функциями организма
потерю или атрофию клеток смягчают упражнения, факторы роста и регуляция процесса стволовыми клетками
раковые мутации идентифицируются путем массовой транскрипции параллельных структур ДНК и растворяются целенаправленной генной терапией и применением теломеразы; химиотерапия и облучение сейчас нацелены точно и задействуют моноклонные антитела, авимеры и искусственные протеины
сопротивляющиеся смерти клетки, стареющие при выполнении своих функций, не должны превращаться в патологические и вредоносные формы, но скорее становиться целью самоубийственных генов и иммунной реакции
неповрежденные митохондрии вводятся в клетки, подверженные митохондриальным мутациям
липофусцин — один из тех видов отходов жизнедеятельности, накапливающихся внутри клетки, которые не может удалить иммунная система. Другой вид — амилоидные бляшки. Энзимы, полученные от бактерий и плесени, полностью разлагающие тела животных, после введения в организм остаются активными, пока не иссякнет запас питательных веществ и их отсутствие не приведет к самоубийству генов, отвечающих за производство энзимов. Клеточные конгломераты удаляются путем вакцинации, которая стимулирует иммунные ответы, в том числе усиленный фагоцитоз. К осложнениям относятся
случайно образующиеся межклеточные связи обеспечивают прочность, но их успешно разрушают специфические энзимы
в некоторых типах клеток уравновесить манипуляции с теломерами очень трудно: чересчур долгое действие теломеразы приводит к бессмертию канцерогенных клеток, чересчур краткое — к быстрому превышению предела Хейфлика, после чего восстановление становится невозможным
в восстановлении ДНК участвуют ДНК-полимеразы с высокой внеклеточной восстановительной способностью, что приводит к надежному восстановлению; РНК-полимеразы такой способностью не обладают, поэтому при транскрипции генов возможны многочисленные ошибки; это мощный двигатель эволюции
явление плейотропии генов в молодом организме дает хорошие результаты, однако в том же самом, но постаревшем организме результаты неудовлетворительны. Очень часто это и есть источник проблем при одновременной терапии и мужскими, и женскими гормонами
гормезис (быстрое движение, стремление) в конечном счете благоприятный биологический ответ на небольшие дозы ядов или стрессоров. Этот процесс, иногда называемый эустрессом и имеющий отношение к митридатизму (по имени царя Митридата, который принимал небольшие количества ядов, чтобы большие количества его не убили), использовали для объяснения того, почему отпуска, проведенные на Земле, могут увеличивать продолжительность жизни
продолжительность жизни сильно коррелирует с небольшими размерами тела и с воздействием андрогенов и эстрогенов; эти эффекты взаимно усиливаются до такой степени, что до сих пор не зафиксирована смерть от естественных причин маленьких андрогинов или гинандроморфов. Наибольшая зафиксированная продолжительность жизни — свыше 210 лет. Оценить же вероятную продолжительность их жизни в настоящее время не представляется возможным. По мере опубликования этих результатов будет выявляться все больше подобных субъектов
актуарная (вторая космическая) скорость убегания достигается, когда год медицинских исследований увеличивает на год среднюю продолжительность жизни всего населения. Не было достигнуто ничего даже близкого, и наличествующие признаки асимптотической кривой развития медицины показывают, что такая скорость может никогда не…
преждевременное объявление о том, что достигнута большая продолжительность жизни, называется кириазисом, или синдромом Дориана Грея, или просто надеждой на бессмертие
удлинение теломер в определенных клетках вызывает временный подъем уровня теломеразы в этих клетках. Поскольку разные клетки утрачивают теломеры с разной скоростью, медикаментозное лечение приходилось применять только к определенным их видам, и неизбежность рака
биогеронтология время от времени испытывает затруднения из-за неожиданных
знаменитая диета с ограничением калорий и увеличением содержания витаминов феминизировала генные проявления во многих отношениях, оказавших решительное воздействие на увеличение продолжительности жизни, так что современная гендерная гормонотерапия нацелена на усиление феминизирующих последствий без необходимого ограничения в калориях, и это никогда не было
если вспомнить старое сравнение человеческого организма с агрегатом, в котором можно заменить все вышедшие из строя части, проблема будет сопоставима со старением металла в шасси и осях. Иными словами «семь смертных грехов» старости не только грехи. Неустраненные повреждения ДНК, неканцерогенные мутации, колебания состояний хроматина — все это постепенно создает «возрастной ущерб», который трудно зафиксировать и которому трудно противостоять. В настоящее время это не поддается исправлению, что, вероятно, объясняет
возьмите клетки кожи человека, превратите в плюрипотентные стволовые клетки, а их погрузите в протеиновый раствор нужного состава, и они создадут невральную трубку, которая положит начало нервной системе, а эта система в свою очередь вырастит полный спинной мозг. Возьмите срезы невральной трубки и с помощью различных белковых стимуляторов вырастите из них различные части мозга, например клетки коры головного мозга
аритмия, удар, неожиданный коллапс, быстрый упадок, изъяны иммунитета, нерегулярность волн мозговой активности, излишняя подверженность к инфекциям, сердечный приступ, внешне беспричинная неожиданная смерть и т. д.
Новый рабочий отряд Кирана регулярно перемещался в роверах из одного из закрытых поселений Лакшми в Клеопатре в новый город Винмара, по пути обязательно заезжая в Стьюпид-Харбор. Винмара продолжала расти, как колония мидий в мелком заливе, и сквозь падающий снег оттуда можно было разглядеть серебристый блеск сухого ледяного моря на юге.
После одной из таких поездок, когда они вернулись в Клеопатру, в одном из игровых баров, куда они часто заходили с Кэсюэ, он снова встретился с разговорчивым маленьким, и тот сказал:
— Пойдем, познакомишься с моим другом. Он тебе понравится.
Этим другом оказался Шукра, бородатый, с длинными седыми волосами; он походил на нищего бродягу. Кэсюэ улыбнулся, когда Киран узнал Шукру:
— Я говорил, что он тебе понравится.
Киран неловко что-то пробормотал.
— Все в порядке, — сказал Шукра, пристально глядя на него. — Ты был приманкой, я же тебе говорил. И на приманку клюнули. Я пришел сказать тебе, что делать дальше. Лакшми поставила тебя на маршрут между этим поселком и прибрежным городом, верно?
— Верно, — ответил Киран. Он понимал, что по-прежнему в долгу перед своим первым венерианским знакомым, но понимал и то, как опасно пытаться услужить обеим сторонам. Он ни в коем случае не желал хоть в чем-то противостоять Лакшми; с другой стороны, этот человек не походил на того, с кем можно шутить. И в данный момент отказывать ему было нельзя. — Доставка грузов идет в обоих направлениях, но сам груз я не видел.
— Узнай, что это. Вникни в ситуацию еще глубже и сообщи, что удалось узнать.
— Как я свяжусь с тобой?
— Никак. Я свяжусь с тобой сам.
После этого сильно встревоженный Киран более внимательно присматривался ко всему, что происходило в поездках в Винмару. Ему стало яснее прежнего: транспортная группа сама не знает, что в роверах; груз всегда сопровождали охранники, а центральный офис в Винмаре был закрыт для посторонних, как и официальные помещения в Клеопатре. Роверы задним ходом подъезжали к разгрузочной площадке, наглухо стыковались со зданием, а потом уезжали, и все. Однажды, когда их задержал в пути особенно сильный снегопад, Киран, не выдавая себя, подслушал телефонный разговор охранника с теми, кто сидел в грузовом отделении ровера; говорили по-китайски, и позже очки перевели Кирану запись этого разговора.
— Вы там в порядке?
— Мы да. Они тоже.
Они? Во всяком случае, теперь есть что рассказать Шукре, если тот снова появится.
Случилось так, что, когда они были в Винмаре, снегопад внезапно прекратился. Небо прояснилось, на его черном куполе загорелись великолепные звезды. Естественно, рабочие, как и весь город, переоделись в скафандры и вышли из городских ворот на голые холмы под городом. Постоянный снег, дождь, град и слякоть длились уже три года и три месяца. И теперь все хотели видеть, как все это выглядит под звездами.
Почти вся местность, насколько хватал глаз, покрыта снегом, блестевшим в свете звезд. Сквозь эту сверкающую белизну прорывались черные вершины скал — окрестности города, похоже, были площадкой для игры дьяволов в гольф: черное небо над головой усеивали яркие звезды, а под ногами белели холмы с черными вершинами; казалось, что одно — фотографический негатив другого.
Теперь они могли дышать внешним воздухом. Он был пронзительно-холодным, и потому, снимая шлемы, люди вскрикивали, и из их открытых ртов вырывались струи пара. Пригодная для дыхания атмосфера — смесь азота с аргоном и кислородом, давление семьсот десять миллибар, температура минус десять градусов. Все равно что дышать водкой.
Снег был слишком сухим, чтобы играть в снежки, и люди то и дело поскальзывались и падали. С вершин холмов можно было далеко видеть во всех направлениях.
Близился полдень, среди звезд над головой висел черный диск затемненного солнца. Черный вырез в небе — солнечный щит; он не пропускает солнечный свет, но только не сегодня, когда по расписанию проводят незатмение. Эти незатмения устраивают примерно раз в месяц, чтобы подогреть поверхность до более пригодной для человека температуры, но прежде на планете никто не мог ими любоваться: мешали снег и дождь. Сегодня незатмение наконец можно будет увидеть.
Многие снова надевали шлемы: мороз щипал весьма ощутимо. У Кирана занемел нос, а уши горели. По слухам, обмороженное ухо можно отломить; теперь Киран в это верил. В городе из громкоговорителей неслась музыка, что-то разухабистое с цимбалами и колоколами, славянское, бравурное и оглушительное.
Вдруг над головой засияла ослепительная идеально правильная окружность алмазного света. И хотя это кольцо было всего лишь тонкой огненной нитью, ослепительно-желтой пламенной петлей, оно озарило белые холмы, и город под куполом, и серебристое море на юге, и морозные облачка, вырывающиеся из орущих глоток: все вспомнили солнечный свет — одни его когда-то видели, другие о нем мечтали. Раскаленная кромка словно принесла свет самой жизни — свет, о котором почти забыли, но который теперь принес желтый воздух.
Через час огненное кольцо начало истоньчаться изнутри кнаружи, и вскоре солнце снова превратилось в непроницаемо черный диск. Круглые жалюзи закрыли щель. Заснежная земля вновь потемнела до обычной бледной прозрачности, вновь показались крупные звезды. Вернулась ночь во всей ее мрачной обыденности. Прямо над черным солнечным диском горела яркая белая планета — Кирану сказали, что это Меркурий. При виде с Венеры Меркурий сверкал, как бриллиант. А над западным горизонтом повисли Земля и Луна — двойная голубая звезда.
— Ух ты! — сказал Киран; в нем что-то раздувалось и, казалось, вот-вот лопнет, словно воздушный шарик. Нужно было глубоко дышать, иначе разорвешься.
Но товарищ по отряду потянул его за руку.
— Землянин! Землянин! Пока-пока, мисс Американский пирог! Надо быстрей вернуться в город; ровер сломался, и мы понадобились Лакшми.
— Иду! — воскликнул Киран и вслед за ними пошел к открытым воротам Винмары.
Пройдя в ворота, они по телефону получили указания и направились к вышедшему из строя роверу. Ровер выглядел точь-в-точь как тот, на котором они прибыли. Рядом стояли с озабоченным видом водитель и два охранника; ровер не мог ехать, а его груз нужно было как можно скорее и незаметнее переправить к офису в центре города. Киран встал в шеренгу; получая из рук охранника большой плоский пакет и передавая его соседу, он прикидывал, как бы узнать, что это такое. И вот они коротким строем, как группа носильщиков, двинулись через город.
Город был почти пуст, жители все еще праздновали на холмах. Ящик, который нес Киран, весил около пяти килограммов; для своего размера не очень тяжелый. У защелки кодовый замок, и вообще ящик похож на дипломат. Петли кажутся слабыми и хрупкими. Киран подумал: а что если случайно его уронить?
Но тут появились трое из сломавшегося ровера и закричали:
— Быстрей! Бегом! Бегом в офис!
Они держали в руках оружие; рабочие, со страхом оглядываясь через плечо, разом побежали; Киран, следуя за остальными, переложил «дипломат» из руки в руку, чтобы петли были с наружной стороны. Свернув за угол в узкий переулок, он сделал вид, что споткнулся, и сильно ударил чемоданчиком по стене, прямо петлями.
Чемоданчик выдержал.
— Черт! — воскликнул кто-то у него за спиной. — Ты их разбил!
Один из охранников, высокий китаец, стоял над ним с испуганным видом.
— А что там, яйца? — спросил Киран, выпрямляясь.
— Вроде того, — ответил охранник, забирая у него ящичек и нажимая на кнопки замка. — И, если они побились, нам лучше скорее уматывать отсюда.
Крышка ящичка поднялась; внутри в контейнере лежала дюжина человеческих глаз — все они (совпадение — предположил Киран) смотрели прямо на него.
Как только стало ясно, что из-за перемены климата и общего отравления атмосферы дела на Земле плохи, осуществление космического проекта ускорилось. Выход в космос казался спасением, и в этом было достаточно правды, чтобы защитники космического проекта могли взывать к его гуманитарной и экологической ценности: вот каким образом космос сможет помочь Земле исправить допущенные ужасные ошибки. Заселение других планет Солнечной системы как бы подтверждало этику Леопольда: «Хорошо то, что хорошо для Земли», ведь материалы из космоса должны были спасти Землю
первые поселения на Луне, Марсе и астероидах обходились так дорого, что создавались как международные или национальные проекты, на общественные средства. Поэтому в первые годы смятения они были чрезвычайно слабы. Но создание космических лифтов способствовало их процветанию, и ко времени Ускорения они готовы были занять центральное место в картине — стать зоной Ускорения
Марс терраформировали первым, и по сравнению с дальнейшим это оказалось легко. В реголит заложили тысячи взрывных зарядов (якобы в помощь погребенным в литосфере формам марсианской жизни), и большая часть поверхности планеты выгорела; эта территория впоследствии стала руслом двух знаменитых каналов планеты. Пожар очистил атмосферу, лед планеты был взорван, растаял и заполнил водой узкий океан и Адское море. Об оригинальной, первозданной, поверхности почти не думали, но на возвышенных участках верхний слой рельефа планеты оказался защищен от резких перемен, и там получились своего рода заказники первобытной природы
массовый приток иммигрантов с Земли быстро сформировал многоязычную общину, которая спустя два поколения уже считала себя исключительно, искони марсианской, Homo ares, и посему — политически независимой от Земли по природе и по праву. Все население согласилось разорвать связи с Землей и, приняв новую конституцию, реорганизовалось под властью единого планетарного правительства, создав экономическую систему, которую называли социалистической, коммунистической, утопической, демократическо-государственно-анархической, рабочим кооперативом, либертарианским социализмом и навешивали еще много иных ярлыков из прошлого, и лишь марсианские политологи отвергали все эти определения, предпочитая говорить «марсианской» или «ареологической». Как новая социоэкономическая система с вновь созданной биосферой, Марс в социально-практическом отношении не уступал никакому земному государству или союзу и благодаря своему единству во многих отношениях превосходил всю балканизованную часть Земли
большие опасения возникли, когда Марс в первом угаре независимости, не обращая внимания на мнение людей, уже живших в системе Сатурна (их тогда, правда, было немного), принялся извлекать азот из атмосферы Титана, чтобы доставлять его к себе. Примерно в это же время (2176–2196) Китай демонтировал поверхность спутника Сатурна Дионы, чтобы перенаправить материалы на Венеру для использования в процессе ее терраформирования. На Земле после Малого ледникового периода 2140-х годов не нашлось достаточно сильного государства, которое бы возразило против таких действий китайцев. Но эти два связанных с Сатурном события стимулировали возникновение Лиги Сатурна, которая сумела отстоять суверенитет всей системы Сатурна, хотя потребовалось пригрозить войной с Марсом — «призрачной войной Сатурна за независимость», как ее прозвали, — чтобы Лигу признали.
земной спутник Луна никогда не был независимым, но всегда делился на города и территории, управляемые различными земными государствами. В любом случае трудно было бы терраформировать Луну, потому что удары астероидов, призванные задать ей вращение и снабдить атмосферой, могли вызвать потенциально очень опасный для Земли тектитовый дождь. К тому же металлы и полезные химические вещества можно было извлечь из лунного камня только с помощью глубокого бурения, а большая часть поверхности уже оказалась используемой, что также затрудняло терраформирование. Поэтому на Луне появились большие закрытые кратеры и просто участки, а сверх того большие в космических масштабах шахты; все добываемое сырье получали создавшие их земные государства. Ранние китайские инвестиции в Луну непосредственно сказались на Венере, ведь ее солнечный щит был продуктом китайских лунных промышленных баз. Многие земные державы основали базы на Луне почти одновременнно, и возможность политического объединения Луны исчезла. Некоторые связывают с этим начало балканизации, хотя другие считают ключевым моментом квантовую декогеренцию и сами размеры Солнечной системы
собственно балканизация вызывает яростные споры, причем мнения расходятся до диапазона «новейший нижний круг ада» — «восхитительная и плодотворная диверсификация современной жизни»
успех по сути был крахом. Ускорение подчеркнуло все слабости, обострило болезни и усилило преступные связи, укорененные в земной системе того времени, и широко распространило их; с тех пор сдержать их не удавалось. Ящик Пандоры раскрылся
к началу двадцать четвертого столетия образовался Мондрагонский договор и стал третьей силой наряду с диадой Земля — Марс; лиги Юпитера и Сатурна обеспечили полезный противовес. Исключительно сложная дипломатическая обстановка возродила разговоры о «равновесии сил», «большой игре», «холодной войне» и так далее: все эти идеи прошлого вновь ожили, назойливые голодные призраки донимали нас ложными аналогиями, закрывали нам глаза своими мертвыми руками! В целом балканизация с ее размахом и своеобразием оказалась совершенно новым явлением
в те годы ходили слухи, будто марсианские шпионы проникли всюду по всей системе, но регулярно докладывают в свой центр, что опасаться нечего — балканизация означает, что Марсу противостоит только хаос человеческих неудач
Способность изменить свои планы, не говоря уж о жизни, только бы помочь и понравиться той, кого он не слишком хорошо знает, кому не может доверять (той, что часто сердится на него, способна ударить в грудь и посмеяться над ним, в любое время зло посмотреть на него и презрительно рявкнуть, так что все его старания понравиться ей можно назвать скорее трусостью, а не привязанностью), чрезвычайно удивляла Варама. И тем не менее все обстояло именно так. Он уже провел почти весь прошлый год в путешествиях по Солнечной системе, собирая дипломатические и материальные ресурсы в поддержку планов Алекс оживить Землю и решить проблему странных квантовых компьютеров; теперь к этому добавились постоянные мысли о том, как осуществить задуманное Свон быстрое усовершенствование условий земной жизни. Он сомневался, что Свон знает о его стараниях, но чувствовал, что она может о них узнать, если захочет, ведь его жизнь — открытая книга, кроме тех ее частей, что он скрывает от Свон. Сам он не собирался рассказывать ей о том, что делает. Ему казалось, что повышенная эмоциональность при их последней встрече — Свон била его по груди и орала на него — означает, что он ей небезразличен и будет небезразличен в дальнейшем. В этом смысле все его действия имели серьезное значение.
Природа его новой работы страшно противоречила его псевдоитеративному образу жизни, который поэтому становился все более псевдо и все менее итеративным: каждый день особенный, и никакие образцы и повторения невозможны. Ему это было трудно, и по мере того как день сменялся днем, неделя неделей и месяц месяцем, он все больше дивился — не тому, отчего он делает то, что делает, а тому, отчего Свон не связалась с ним, чтобы поддержать. Работая вместе, они достигли бы большего. Объединение сил самого внешнего и самого внутреннего сообществ системы было бы благотворным; казалось, Меркурий и Сатурн должны стать естественными партнерами и, таким образом, сделаться силой, почти равной главным игрокам. Варам видел несколько рычагов, которые можно было бы использовать. Но Свон не звонила, не присылала сообщений.
И он продолжал работать. В некоторых странах их кампанию прозвали Решительным Отрицанием Компромиссов — РОК. Они напирали на то, что не соблюдалась Декларация Организации Объединенных Наций по правам человека, нарушаются многие статьи этого документа, но прежде всего статьи 17, 23 и 25, а еще в качестве напоминания непокорным правительствам упоминалась 28 статья. В других странах их программа опиралась на освященный веками индийский правительственный комитет — Общество уменьшения сельской нищеты (ОУСН). Эта организация никогда не пользовалась благорасположением властей, но по крайней мере действовала, и Мондрагон признавал ее лучшим из плохих путей оказания помощи. Варам считал общим местом, что в целом модель помощи развитию — это пример парадокса Джевонса[379], при котором рост эффективности вызывает рост, а не снижение потребления ресурсов; увеличение помощи почему-то всегда усиливает страдания, иногда в петле обратной связи, и теоретики, плохие и хорошие, утверждают, что вся система — это пример того, как богачи-кровососы кружат возле Земли, совершая сложные клептопаразитические действия в отношении бедных. Никто не хотел слышать об этом, и потому ошибки, распознанные еще четыреста лет назад, повторялись во все большем масштабе. Поистине Планета печали.
Разумеется, на Земле были мощные силы, отчаянно сопротивлявшиеся и вмешательству извне вообще, и созданию полной занятости в частности. Полная занятость, осуществившись, уменьшила бы «давление потребности заработка» — под этим выражением всегда понималось
Однако уже обедневшие готовы были рискнуть. А значит, не все пропало.
И вот Варам колесил по Старому миру, как современный Ибн Баттута, и вел переговоры с правительственными организациями, способными хоть что-нибудь сделать. Трудное дело, требовавшее подлинного дипломатического искусства, чтобы никого не оскорбить. Но от Свон по-прежнему не было вестей. А Земля велика: 457 стран, и множество союзов, и внутри самих стран — организации, наделенные значительной властью. Варам не мог наткнуться на Свон по той лишь причине, что она тоже работала на Земле.
Поэтому он стал искать. Судя по всему, она работала где-то близ Северного Хараре, небольшой страны, выделившейся из некогда существовавшего Зимбабве.
Летя туда, он читал об этой стране. Зимбабве богато природными ресурсами; у страны особенно тяжелая постколониальная история; разделилась на дюжину стран, многие из которых по-прежнему утопают в проблемах; великая засуха ухудшила положение; недавний рост народонаселения вызвал дополнительные трудности. Северное Хараре — нищие трущобы в форме полумесяца. Остальные малые страны — окружающие этот полумесяц — в чуть более хорошем положении.
Варам связался с Полиной и сообщил, что направляется в их район по делам РОКа; вскоре Полина сама связалась с ним, передала привет от Свон и предложила встретиться в вечер его прилета. Это ободрило его, но означало, что он увидится с ней еще пребывая под воздействием синдрома смены часовых поясов.
Он едва не падал от усталости и, казалось, весил добрых двести килограммов… но тут в комнату ворвалась Свон. Это взбодрило.
Она кивнула ему и окинула взглядом.
— Похоже, поездка была долгая. Пойдем, заварю тебе чай, а ты расскажешь о себе.
Она принялась заваривать чай, потом, извинившись, поговорила по-китайски с посетителем. Варам пытался понять, какой она стала. По-прежнему энергичная и нетерпеливая, это ясно.
За чаем обменивались новостями. Одни космические лифты поднимают тарифы на грузы, опускаемые на Землю, другие полностью закрылись для жителей космоса — полный абсурд. Люди называют лифт Кито Пуповиной. Похоже, пропускная способность лифтов станет ограничивающим фактором, но уже разработан план отправки из пространства между Луной и Землей вниз самовоспроизводящихся фабрик: в точно рассчитанный момент они должны разом отправить тысячи атмосферных лендеров. Существует множество пригодных для их целей лендеров космос-Земля, даже разделяющиеся при приземлении; такое разделение завершается тем, что люди или груз опускаются на поверхность в отдельных аэрогелевых пузырях.
— Судьба Терминатора наоборот, — мрачно сказала Свон. — Там множество частиц собралось в большую массу, здесь большая масса разделится на частицы. А когда они высадятся, начнется созидание, а не разрушение.
— Их могут сбить при спуске.
— Для этого их будет слишком много.
— Мне не нравится этот воинственный подход, — сказал Варам. — Мне казалось, мы занимаемся благотворительностью.
— Благотворительность всегда воинственна, — возразила Свон. — Разве ты не знаешь?
— Нет, я считал иначе.
Ему казалось очевидным, что навязанная помощь не возымеет действия. Но Свон не отличалась терпением. Сейчас она пыталась вести дипломатические переговоры так, как их вела бы Алекс; но у Алекс была дипломатическая жилка, а у Свон нет. Перед ними же стояла самая древняя проблема в человеческой истории.
Но не им было судить о деле в целом: ведь это было дело всего Мондрагона, поддерживаемого Венерой. Поэтому могло произойти — и происходило — что угодно. На экранах шли трансляции новостей словно с десяти Земель одновременно, и все это происходило в одном пространстве. Земля — это люди как боги и люди как крысы; в припадке гнева они готовы уничтожить все, даже космические колонии, которые спасают их от голода. В огромной вращающейся карусели Земля — это красная лошадка с привязанной к ней бомбой. И сойти с этой карусели невозможно.
Чтобы приободриться, Варам рассеянно насвистывал начальные ноты Пасторальной симфонии Бетховена, еле слышно. Свон нахмурилась, поджав губы. Но ведь он не мог не напомнить ей о туннеле.
Многие жители космоса опасались появляться в тропической Африке южнее Сахары — слишком велика опасность заболеть. Варам предполагал, что Свон отправилась в Африку отчасти чтобы бросить вызов такой осторожности; если кто-нибудь и верит в гормезис, то (вспомним о проглоченной ею порции бактерий с Энцелада) именно она. Сейчас Свон руководила в Ниабире размещением самовоспроизводящихся строительных фабрик. Начать планировали с реконструкции той части Хараре, которая называется Домбошава, преобразовать самое северное кольцо городов-трущоб в город-сад, подобие города в космосе. «Перестройка существующей инфраструктуры» не давала полного решения, но фабрики сооружали торговые центры, спортивные сооружения, школы, текстильные предприятия и жилые дома в том стиле, что уже принят в Домбошаве, включая элементы традиционных местных рондавел.
Фабрики были почти автономны; обеспеченные соответствующими программами, достаточным запасом строительных материалов и наделенные ловким умением решать местные проблемы, они, как огромные аэростаты, прокатывались по эвакуированным районам трущоб, оставляя за собой полосы новых зданий, белоснежных, практичных и уютных. Фабрики перебирались в соседний район, и питающие надежды жители встречали их с радостью. Сами фабрики в ходе работы росли, становились огромными и со временем каждая делились на две, начинавшие действовать независимо. Эта превосходная техника уже создала на астероидах и больших спутниках Юпитера множество городов-государств. В сущности именно такие фабрики стали ключевым элементом Ускорения.
Но на Земле получалось не все. Слишком велики были переделки, слишком ожесточенно сопротивление, часто из других районов, не подлежащих обновлению. Проект удавалось осуществить относительно гладко только если местные жители подавляющим большинством голосовали за него, и лучше получалось, когда жители сами программировали самовоспроизводящиеся ИИ.
Потом взорвалась самовоспроизводящаяся фабрика в Уттар-Прадеше; никто не знал почему. Правительство штата отказалось от расследования; были даже признаки того, что правительство выступало на стороне диверсантов. Одно нераскрытое преступление способно вызвать множество подражаний; еще немного, и весь проект рухнет.
Это приводило Свон в ярость.
— Они винят нас, когда мы не помогаем, а когда помогаем, винят тоже, — с горечью сказала она.
Варам, с тревогой отмечая, что она все сильнее взвинчивает себя, заметил:
— И все равно надо продолжать.
То же самое происходило по всей Земле (видел Варам на экране); их восстановительный проект увязал в густой паутине законов, практики, местных особенностей, саботаж и несчастные случаи не улучшали ситуацию. Невозможно было что-то изменить на Земле, не изменив при этом еще что-нибудь, и последствия при этом могли оказаться катастрофическими. Каждый квадратный метр Земли кому-нибудь принадлежал, причем в разных смыслах.
В космосе все иначе. На Венере планировщики, собравшись в одном помещении, пришли к общему согласию, что можно просто выбросить в космос большую часть атмосферы. Также поступили и на Титане, и в окрестностях Юпитера; по всей Солнечной системе продолжалось грандиозное терраформирование. Углубить океанское дно, изменить атмосферу, подогреть или охладить на сотни градусов Кельвина… Но не на Земле. Во многих местах работу самовоспроизводящихся фабрик запрещали и всячески поносили их.
Что бы ни делалось, казалось, несчастья и лишения тянут цивилизацию вниз, словно гиря, которую люди привязали к своей шее. Земная элита останется на вершине искусственной Великой Цепи Бытия, пока цепь не порвется и все не полетят в пропасть. Жалкая Gotterdammerung[380], нелепая и банальная, но от этого не менее ужасная.
Эта перспектива приводила Свон в ярость. Варам, все явственнее осознающий эту ее горечь, все чаще становящийся мишенью ее гнева, однажды утром стал свидетелем того, как Свон бранила одну из жительниц Хараре — из тех, что помогали в осуществлении проекта; он видел лицо этой женщины и понял, что, если останется, это закончится какой-нибудь стычкой со Свон — с катастрофическими последствиями — или она вообще перестанет ему нравиться. Поэтому он в тот же день попрощался и утром улетел в Америку, присоединиться к группе с Сатурна, которая недавно прилетела помогать в подъеме Флориды с океанского дна. В день отъезда Свон, занятая какой-то досадной проблемой, только отмахнулась от него, как от комара.
Флорида оказалась затопленным полуостровом, из поднявшегося на одиннадцать метров моря выступала только узкая центральная часть штата.
С воздуха очертания штата напоминали темный риф под поверхностью; вода, желтая вокруг рифа, постепенно переходила в глубоководье. Небоскребы Майами были заселены, как на Манхэттене и в других местах, но в основном штат пришлось покинуть. Однако большая часть почвы сохранилась, она превратилась в ил и не особенно пострадала от наводнения, поэтому существовала возможность вычерпать ее, потом нарастить скальное основание за счет камня, привезенного из канадских Скалистых гор, а после вновь наслоить почву на каменное ложе.
Иными словами, поступить как в Гренландии, одном из немногих мест на Земле, где удавалось вести терраформирование без повреждений чего-либо другого. Разумеется, нашлись защитники новых рифов и рыбных мест, но их сопротивление было подавлено, и проект одобрили в Атланте и Вашингтоне, который сам существовал за системой гигантских дамб на Потомаке. Рудиментарное, но еще сильное правительство в Вашингтоне, само оказавшееся ниже уровня моря, симпатизировало замыслу «поднять затонувшую Флориду».
Это был один из десяти крупнейших проектов терраформирования Земли, и Варам с радостью присоединился к своим коллегам с Сатурна, которые составляли часть рабочей группы, созданной алабамо-амстердамским совместным предприятием. Рабочие отряды с Аляски, из Британской Колумбии, с Юкона и из Нунавута разрабатывали горные хребты, создавали галереи в скальной основе и заполняли их замороженной двуокисью углерода, выкачанной из атмосферы. Варам сомневался, что все это можно делать, сохраняя геологическую и экологическую стабильность. Во-первых, огромные объемы добычи камня: в среднем Флорида ушла под воду на пять метров, и ее хотели сделать чуть выше, чем она была, на случай таяния льдов Гренландии и Восточной Антарктиды. Используя узкий перешеек — единственную сохранившуюся часть полуострова — как дорогу, разрезанные внутренности гор перевозили теперь в поездах и строили штат, как в старину строили дамбы и плотины. Болотистые равнины предстояло осушить и превратить в новые возвышенные участки; и заселить вновь созданными аналогами многих вымерших видов птиц и животных, обитавших на полуострове до появления европейцев. Флорида окажется воссоздана. А в северной части Скалистых гор будет погребено довольно двуокиси углерода, чтобы проект выправил углеродный баланс.
Строителей-транспортников нанимали преимущественно на Страдающем Юге, как стали называть этот район в годы, когда растаял лед на западе Антарктиды и уровень моря максимально поднялся. Работы во Флориде не дали полной занятости, но у Варама в дороге было достаточно времени, чтобы разглядывать местность и думать об этом, и однажды он отправил Свон письмо: «Помнишь, как на Венере ты сказала, что здесь при восстановлении ландшафта можно всех обеспечить работой? Вполне похоже на правду».
Итак, он ездил поездами от Канады до Флориды и обратно. Местность была с безлюдными просторами и в основном плоская. Землю, где пшеница некогда росла без орошения, пропекло зноем, поэтому пришлось сменить флору и начать ирригацию, но все равно огромные пространства в Манитобе и Дакоте превратились в пустыню. Теперь говорили, что прерии всегда были пустыней. Они снова стали домом для бизонов. С другой стороны, леса, некогда обрамлявшие Миссисипи, вернулись, в еще большей степени субтропические, чем раньше. Миссури и Арканзас походили на Южную Африку.
Варам часами стоял между вагонами, закрытый от ветра, и смотрел на окружающие просторы. Ландшафтные дизайнеры и садовники, смотрители животных и ветеринары, специалисты в области инженерных методов охраны окружающей среды и дизайнеры, операторы тяжелой техники, носильщики и землекопы — все они необходимы для работ на местности. Гигантские манипуляторы и самовоспроизводящиеся фабрики применимы только в определенных условиях. Местные жители, обрабатывающие свою землю, действуют гораздо лучше, чем падающие с неба фабричные комплексы. Люди, с которыми говорил Варам, оказались более благосклонны к Флоридскому проекту, местные власти тоже. Некоторых охватывало почти религиозное рвение. Вернуть себе затонувшую землю, вытащить ее из воды — вот их мечта. Здесь восстановление инфраструктуры не предвещало отрицательных последствий; недовольным любителям рыбалки и дайверам предоставят новые рифы. Флорида превратится в большую Венецию, опертую на сваи, вбитые глубоко в землю. А как только земля будет готова, иммигранты вновь засадят ее растениями и разведут здесь животных.
Однажды в поезде, идущем на север, Варам слушал, как инженер-строитель рифов объясняет, что кораллы, которые они восстанавливают, оплодотворяют яйца в одну и ту же ночь года и даже в пределах одних и тех же двадцати минут, хотя рассеяны на сотни миль. По-видимому, за это у каждого коралла отвечают определенные чувствительные клетки, умеющие различать особый голубоватый оттенок неба в ночь после первого полнолуния вслед за весенним солнцестоянием. Эта луна восходит сразу после заката, когда небо еще озарено недавно зашедшим солнцем, и это краткое двойное освещение неба придает ему особый оттенок, который и замечают кораллы.
Надо рассказать об этом Свон, решил Варам, изумленный такой живой точностью кораллов. Может, это сознание?
Тем временем Флорида поднималась. Варам наблюдал, как работают люди, охваченные эйфорией от этого проекта; он сам в молодости, строя города на Титане, испытывал подобную эйфорию. Там они высекали мир изо льда, здесь поднимают его из моря. Но чувство то же самое.
Однажды в поезде, идущем на юг, он стоял между вагонами с голландкой, яркой блондинкой; когда поезд замедлил ход на стрелке, они увидели молодых людей, которые бросали в вагоны камни и кричали: «Будьте вы прокляты!» Блондинка высунулась и закричала:
— Сами будьте прокляты! Мы перестраиваем Юг! Вам должно понравиться!
И рассмеялась злым германским смехом; Варам понадеялся, что молодые люди этого не слышали.
мозг лабилен и, как доказано, на него можно воздействовать наркотиками, медикаментами, стволовыми клетками, имплантируемыми устройствами, электродами, клетками мозга других видов
эволюция сохраняет полезное. В нашем мозгу, в разных его частях, сохранены разные ее периоды: сзади и на дне — пресмыкающиеся, посередине — млекопитающие, человек — в передней и верхней частях. Мозг пресмыкающихся, чтобы дышать и спать; мозг млекопитающего, чтобы собираться стаями; человеческий мозг, чтобы все это осмыслить
слишком настойчивый упор на одну черту искажает эволюцию, можно получить результат, который называется «плохое становится нормой». По мере того как человечество постепенно дробилось на разнообразные самостоятельно эволюционирующие постчеловеческие виды, участились проявления этого результата, например, в
этот участок мозга активизируется при виде изображения пищи, но не при виде самой пищи. Люди любят охотиться. Охота приобретает разные формы. Охота за сделкой, охота за смыслом. Хищник убивает без эмоций, его усилия вознаграждаются. Гнев — всегда плохо, гнев — нездоровое чувство. Без добычи хищник не может прекратить охоту. Страх сдерживает гнев. Животные никогда не забывают о страхе. А мы животные. Пилоэрекция
патологическая агрессия; дельфины убивают морских свиней беспричинно — ведь они не едят их и они не соперники. Означает ли это, что у млекопитающих существует эффект «зловещей долины»[381]
мозг не может работать без чувств. Люди, лишенные эмоций, не могут принимать решения. Поэтому решение воздействовать на мозг гормональной терапией имело очень далеко идущие последствия. Двуполовая терапия изменяет уровень окситоцина, вазопрес-сина и их предшественника вазотоцина в мозгу. Назальный спрей окситоцина вызывает немедленное улучшение зрительного контакта. Эндорфины — это природные разновидности морфия. Мозг синтезирует эндорфины, когда он ранен или когда нас касается человек, которого мы любим. Те, кто ищет острых ощущений, способны смягчить сердечный
три процента млекопитающих моногамны. Игры учат млекопитающих встречать неожиданное
пять различных участков мозга оценивают мелодию, ритм, метр, тональность и тембр. Музыка — первый язык человека; она по-прежнему остается языком животных и птиц. Музыка старше человека на сто шестьдесят миллионов лет. Введение узлов, отвечающих за пение у птицы, в соответствующий участок мозга человека приводит к афазии, а также к таким феноменам работы височной доли, как сознание собственного величия, и заодно гипермузыкальность, ведущая к гипервентиляции (свист или пение)
голосовые связки человека способны воспроизводить мурлыканье, необходимо только введение кошачьего миндалевидного тела, а также гиппокампальных клеток и клеток гипоталамуса, чтобы
работа с летающими уолдо заметно улучшилась после введения операторам-людям, управляющим полетом, узлов мозга хищных птиц или колибри. Иная структура птичьего мозга делает вторжение в промежуточные клетки особенно
возможно, оргазм вызывает такое напряжение соответствующих систем, какое только возможно без столь вредных последствий, как грыжа, сломанные ребра, тромбоз и сердечные приступы. Известно, что пассажиры секс-лайнеров, принимавшие вазотоксин
часть головного мозга под обозначением sgACC — это участок мозга, который заставляет организм игнорировать страх, колыбель храбрости; стимуляция этого участка помогает человеку избавиться от страха или фобий. Но чрезмерной стимуляцией участка можно
височные доли — участок, ответственный за чувства: например, одухотворенность и сознание всемогущества, сверхрелигиозность, гиперсексуальность, гиперграфию, манию исключительности и так далее. Намеренная стимуляция или вмешательство, направленное на достижение этих состояний, легко может вызвать другие состояния или привести к эпилепсии
люди (добровольцы), принимавшие микробы с Энцелада, в том числе организм Enceladusea irwinii, сообщали о синестезии и индивидуально обостренных чувствах, что иногда подтверждалось тестами. Усиление сенсорных впечатлений часто компенсируется уменьшением способности обобщать и просчитывать действия
скука, taedium vitae[382], сознание майя[383], нелепость, Welt-schmerz[384], mal du siecle[385], экзистенциальная тошнота (тошнота от жизни), дисфория[386], дурное настроение, страх жизни, болезнь, недомогание, тоска, гебефрения, обескураженность, меланхолия, аномия, леность, апатия, дистимия, смущение, равнодушие, хандра, отчаяние, тоска зеленая, безнадежность, печаль, горе, несчастье, хикикомори[387], отчуждение, уход в себя, tristitia[388], нигилизм, болезненность, анхедония[389], боязнь, ужас, опустошение, постцентенниальная ипохондрия, Alterschmerz, танатропизм[390], страх смерти, стремление к смерти
Свон не нравился земной проект. Она работала не потому что верила в него и считала, что должна помочь; она считала, что этого хотела Алекс и поэтому нельзя отказаться из-за того, что проект трудный, раздражающий, тупой. И проклинала день, когда покинула Терминатор; ей снилось, как она, танцуя, спускается по Большой Лестнице в парк и на ферму.
Она очень быстро теряла терпение. Варам лучше подходил для такой работы, но он улетел в Америку, недовольный, как многие до него, неукротимой Африкой. Свон хотела быть тверже, чем он, Варам ее раздражал. Это накладывалось на общее раздражение, и часто, теряя терпение, Свон кипела от гнева. Она стала резка с людьми и потому работала еще менее успешно. Просыпаясь, она думала, сколько еще дней до отъезда. Кто-то в офисе повторил слова Заши «Земля — это тормоз любого развития», и Свон наорала на этого человека.
В другой раз она разругалась с представительницей Африканской лиги. Эта женщина прилетела из Дара, чтобы доставлять неприятности; чтобы не ударить ее, Свон пришлось уйти, бродить по людным улицам города, бранясь по-китайски. Она понимала, что в нынешнем состоянии стала помехой для дела.
Земля — плохая планета. Несмотря на здешние ветер и небо, Свон начинала ненавидеть ее, и не столько из-за ужасного
Хотя Свон вызывала недовольство, другой город-трущоба северного Хараре — Дзиварасеква — согласился поработать с ней и ее командой. Город располагался на крутом склоне хребта, здесь жили сквоттеры: поблизости проходила граница с Новым Зимбабве и Родезией, что сильно запутывало вопрос о суверенитете. Поэтому в политическом отношении проект был хорош. Однако крутизна склона представляла проблему для самовоспроизводящихся фабрик. Команда Свон разработала специальную плетенку, которая позволяла фабрикам двигаться, подобно основе и челноку в ткацком станке: одни обрабатывали периметр, другие поднимались по склонам, используя телескопические домкраты, чтобы сохранять горизонтальное положение. Таким образом им удавалось оставлять после себя элегантный белый поселок с отдельными вкраплениями цвета: прекрасная картина.
Но однажды утром фабрика-ангар внезапно ринулась вниз по склону хребта, пробороздила парк и двинулась через пригород Кувадзаны. Местные работники, обученные управлять фабрикой, не смогли с ней справиться и прыгали с боковых лестниц в руки растущей толпе.
Когда на месте происшествия появилась Свон, она с криками растолкала толпу и поднялась на подножие одной из лестниц: потеряв управление, фабрика ползла со скоростью всего километр в час. Свон поднялась по лестнице и вбежала в отсек управления, похожий на мостик буксира. Здесь было пусто. Свон прошла к задней стене и вручную повернула главный рычаг. Ничего не произошло: гигант продолжал двигаться по улицам и домам, ревя, как Ниагарский водопад, сорвавшийся с привязи. Свон начала понимать, почему работники бросили корабль. Главный рычаг не работал, и она ничего не могла сделать.
Свон села перед панелью управления и начала лихорадочно набирать команды, одновременно вслух приказывая фабрике остановиться. Вначале она была спокойна, потом требовательна, потом пыталась убеждать, потом умолять и наконец закричала в ярости. ИИ фабрики не отвечал и не прекращал движение. Что-то в нем было повреждено; сделать это нелегко — значит, какой-то продуманный саботаж, несмотря на очень строгую систему безопасности. Свон казалось, она знает нужные коды, но ничто не помогало.
— Какого дьявола! — чертыхнулась она. — И почему никто не приходит на помощь?
— В данный момент происходят другие нападения, очевидно, синхронизованные с этим, — ответила Полина.
— Ты можешь помочь?
— Напечатай «Густой туман в Лиссабоне», — потребовала Полина.
Свон послушалась, и тогда Полина сказала:
— Теперь ты можешь вести машину вручную. На панели перед тобой четыре прибора…
— Я знаю, как вести эту проклятую штуку! — сказала Свон. — Заткнись!
— Теперь можешь включить тормоза.
Свон выбранила свой квантовый компьютер и, не переставая браниться, развернула комплекс, описав крутую дугу (а значит, поворот занял несколько сотен метров), и повела его вверх по холму, но теперь по улицам, застроенным виллами процветающих горожан.
— Я бы хотела, чтобы эта проклятая штука действовала наоборот, — яростно сказала она. — Чтобы превратила виллы этих богатых сволочей в лачуги, которых они заслуживают.
— Может, лучше просто остановиться, — предположила Полина.
— Заткнись! — Свон позволила фабрике разрушить еще несколько домов, прежде чем остановила ее. — Значит, эту штуку вывели из строя? — сказала она.
— Да.
— Черт возьми! Теперь нас арестуют.
— Весьма вероятно, — сказала Полина.
Предсказание Свон сбылось. Местное правительство конфисковало неисправную фабрику и потребовало арестовать ее операторов, провести следствие и депортировать их или посадить в тюрьму. Свон арестовали и поместили в Дом правительства; это не была тюрьма, но выходить Свон не позволяли, и казалось вероятным, что ее приговорят к тюремному заключению.
От такой возможности ее охватывало черное отчаяние.
— Нас сюда пригласили, — твердила она тюремщикам. — Мы просто старались помочь. Саботаж — не наша вина!
Ее как будто не слышали. Один из следователей пригрозил приговором, который заставит ее замолчать надолго.
В этом кошмаре неожиданно возник Варам. Его сопровождал офицер из Африканской лиги, низенький человек по имени Пьер, из Габона, прекрасно говоривший по-французски и гораздо хуже по-английски. Пьер сказал:
— Вас освобождают и передают на поруки этому вашему коллеге, но вы должны немедленно покинуть Северное Хараре. Строительные работы далее будут проводить местные жители. Только местные.
И он вытянул руку, словно указывая Свон на выход.
Удивленная Свон едва не отказалась — из принципа. Но увидела, как поднялись брови Варама и округлились глаза; его отчаяние напомнило ей об ужасе ситуации, и через несколько мгновений она покорно приняла условия Пьера и пошла за Варамом в его машину, которая отвезла их в аэропорт, где к высокой мачте был привязан большой дирижабль.
— Давай уносить ноги, пока они не спохватились, — сказал Варам.
— Да, да, — ответила Свон.
Дирижабль размером с нефтяной танкер был одним из большого флота таких судов; они постоянно передвигались над землей с запада на восток, тащили их большие паруса, при необходимости использовалась и реактивная тяга; такие воздушные суда медленно, но верно доставляли грузы, обходя всю Землю. У этого конкретного дирижабля корпус напоминал сигару, а гондола под ним была усеяна окнами в четыре и пять ярусов.
Варам привел Свон к лифту внутри мачты, и они поднялись на погрузочную платформу. В дирижабле по длинному коридору прошли на нос, к наблюдательной платформе, похожей на те, что устраивают в террариях. Варам зарезервировал два места и столик на остаток дня после отхода дирижабля. Сидя за столиком, они могли смотреть вниз на зеленые холмы Земли, величественным парадом проплывающие под ними. Это было прекрасное зрелище, но Свон не смотрела.
— Спасибо, — напряженно сказала она. — У меня были серьезные неприятности.
Варам пожал плечами.
— Рад был помочь.
Он принялся рассказывать о своей работе в Северной Америке, о проблемах там и в других местах. О большей их части Свон ничего не слышала, но общая картина была печально понятна. Ничего нового: Земля словно проклята.
Варам, как обычно, пришел к более осторожному заключению.
— Мне показалось, что первая волна нашей помощи была слишком… грубой, за неимением лучшего слова. Слишком сосредоточенной на восстановлении окружающей среды, в особенности жилья. Может, люди считают, что сами должны участвовать в постройке своих домов.
— Едва ли для них важно, кто строит им дома, — возразила Свон.
— Но в космосе-то нам это важно. Почему бы тут было иначе?
— Когда твой дом может рухнуть и убить тебя и твоих детей из-за того, что пошел дождь, ты будешь счастлив, видя, как машина заменяет его чем-то лучшим! Никто не думает о
— Но с учетом всего этого, — сказал Варам, — а я это все учитываю — все равно остается много жалоб на наши действия. И невозможно отрицать, что проект начинает тормозиться. Мы подобны Гулливеру, опутанному нитками.
— Неудачное сравнение, — сказала Свон, вспоминая высоких и маленьких в секс-лайнере. — Сопротивление маскируют. Оно как будто исходит от людей, но на самом деле это обычные реакционные препоны. И если нас пытаются сбить с толку и стреножить, надо порвать эти нитки.
— А мне кажется, образ подходящий, — миролюбиво ответил Варам. — Нити, удерживающие Гулливера, — это законы, вот что делает их важными. Но послушай, эти нити можно обойти. Мы можем проскользнуть. То, что мы делаем в Канаде, внушает надежды.
Принесли чай, и Варам наполнил чашку Свон, о чем она тут же забыла. Он медленно пил свой чай, глядя, как медленно появляется Индийский океан, а потом вдали на юге измятый зеленый остров, Мадагаскар, одна из наиболее полно уничтоженных экосистем, а теперь — модель гибридизации по типу Вознесения. Один из крупнейших островов Земли сейчас был полностью отдан специалистам по восстановлению ландшафта и процветал. Люди приезжали на остров полюбоваться его садами и лесами.
Варам показал на него.
— По всему острову идет восстановление ландшафта, люди стараются справиться с переменами. Очень напряженная работа, полностью привязанная к местности. Выполнять ее удаленно нельзя. Нельзя воспользоваться разницей в курсе валют. Вообще нельзя извлечь прибыль. Поэтому задача вполне соответствует нашим целям. Это полезно для общества и должно быть сделано. Вся береговая линия нуждается в том же. Трудно вообразить, какая огромная работа тут требуется. И это будет даже не восстановление, ведь прежняя береговая линия ушла под воду навсегда или по крайней мере на сотни лет. На самом деле это создание нового побережья выше уровня моря. Пока береговая линия неустойчива. Океан поднимается и затопляет сделанное, при этом высвобождается много ядовитых веществ. Новая береговая линия и зона прилива почти всегда в катастрофическом состоянии. Чтобы справиться с этим, нужна напряженнейшая работа. И все, кто живет на новых берегах, хотят, чтобы эта работа была сделана. Многие готовы заниматься ею сами. То, чем я был занят во Флориде, не совсем обычно, потому что похоже на восстановление, но на самом деле это создание заново. Другой тип терраформирования. Да, он напоминает восстановление, из-за того, что когда-то здесь была Флорида. На самом деле то же можно сделать на любом мелководье. И даже не понадобится перемещать горы в море. Существуют быстрорастущие кораллы, их можно использовать для фундаментов зданий. Можно шире применять биокерамику. Я видел, как работают с такими кораллами; их удается очень быстро выращивать на многих новых берегах, и очень скоро в твоем распоряжении чистый белый песок, мелкий-мелкий. Он скрипит, когда по нему идешь.
Свон пожала плечами.
— Хорошо, конечно. Но я все равно не готова прекратить строительство домов.
— Знаю.
Варам смотрел на землю внизу. Могло даже показаться, что он уснул.
Спустя несколько минут он пошевелился и начал что-то говорить, но умолк. Свон заметила это и спросила:
— В чем дело? Рассказывай.
— Есть кое-что еще, — сказал он, глядя на нее почти застенчиво. — По-моему, то, что мы здесь делаем, доказывает: модель существующей на Земле системы будет вечно требовать внутренних реформ. Иными словами, по-прежнему необходима революция.
— Но ведь я говорю то же самое! Я говорила тебе об этом на Венере!
— Знаю. И начинаю соглашаться с тобой. И вот… помнишь, я рассказывал о проекте, который возглавляла Алекс? Выращивать животных в террарии, а потом доставить их на Землю?
— Да, конечно. Она хотела вырастить достаточно животных, чтобы поселить их на Земле, когда придет время.
— Верно. И вот я думаю… это время пришло.
Свон удивилась.
— По-твоему пора вернуть животных на Землю?
Ее охватило чувство, которое она не смогла бы назвать: в груди собирались океаны облаков, набухали грозовые тучи.
— Ты серьезно? Это ты хочешь сказать?
Варам оторвал взгляд от Мадагаскара и посмотрел на нее. На его лице была легкая улыбка, кривая, жабья, но теплая.
— Да.
Летучие мыши. Ленивцы. Долгопяты и тапиры. Слоны и тюлени. Носороги. Львы, и тигры, и медведи. Благородный олень, мускусный бык, лось. Карибу и северный олень, серна и горный козел. Тигры и снежные леопарды. Пищуха. Чернохвостый олень. Орангутанг, и тонкотел, и гиббон, и коата (все виды приматов, которым грозит исчезновение). Кроты и полевки. Ежи и бобры. Снежный баран, трубкозуб и панголин, даман и сурок. Обыкновенные листоносы, гладконосы, дымчатая восточная летучая мышь. Лисы и зайцы. Олени, кабаны, пекари, ламантины. Дикобразы. Волки.
Неправда, что все млекопитающие крупнее кролика на Земле подвергаются опасности. Правильно сказать — большинство.
Млекопитающие — это класс животных, в нем 5490 видов, 1200 родов, 153 семейства и 29 отрядов.
Капибара, ягуар, жираф, бизон, лошадь Пржевальского, кенгуру. Зебра, гепард, росомаха.
Самые большие отряды: грызуны, рукокрылые (летучие мыши), землеройкообразные (землеройки), затем хищники, китопарнокопытные (копытные млекопитающие и киты) и приматы.
Все уходят. Пожалуйста, вернитесь.
Они спускались все разом, вначале в больших лендерах, защищенных тепловыми щитами, затем в меньших лендерах на парашютах и наконец в воздушных шарах, сбрасывающих оболочку. На последнем этапе они плыли по воздуху над территорией инуитов. В нескольких сотнях метров от поверхности лендер исчезал, превратившись в тысячи спускающихся аэрогелевых шаров; в каждом таком прозрачном шаре находилось животное или семья животных. Что думали об этом животные, можно было только гадать: некоторые бились в своих аэрогелях, другие были безмятежны, как облака. Дул западный ветер, и шары плыли на восток, как семена растений. Свон смотрела по сторонам, стараясь увидеть сразу все небо, целиком усеянное отчетливо заметными «семенами»; с любого расстояния те были видны только как их содержимое, поэтому на восток летели и опускались к земле тысячи волков, медведей, оленей, кугуаров. Потом Свон увидела пару лис, стайку кроликов, рыжую, или обычную, рысь, группу леммингов, цаплю, пытавшуюся расправить крылья внутри пузыря. Похоже на сон, но Свон знала: это происходит наяву и по всей Земле — в моря спускаются дельфины и киты, тунцы и акулы. Млекопитающие, птицы, рыбы, пресмыкающиеся, земноводные — вся вымершая фауна в небе каждой страны, над каждым водоразделом. Многие из спускавшихся на Землю животных исчезли здесь уже два или три столетия назад. И теперь возвращались — все сразу.
Свон опустилась на землю возле густого скопления животных. Они находились где-то в новом пшеничном поясе на юге Нунавута — «Нашей Земли». Конкретным пунктом ее высадки был небольшой кряж посреди района, занятого пшеничными и рисовыми полями. Каждое поле портили несколько пинго — небольших холмов, похожих на волдыри; они поднялись, когда большие куски льда всплыли в грязи, образовавшейся на месте растаявшей вечной мерзлоты. Пока Свон спускалась, ей трудно было решить, какой из холмов — ее. Спуском руководил исключительно ИИ ее пузыря; Свон никогда еще не снижалась в пузыре и наслаждалась новым ощущением — ее словно нес вниз невидимый волшебный ковер-самолет. Вокруг нее в воздухе животные начинали осознавать близость земли, некоторые продолжали биться, другие расставляли лапы, как падающие кошки или летящие белки — совершенно правильное поведение, даже если они никогда раньше не падали, возможно, действовали фрагменты мозга пресмыкающихся, которые есть в мозгу у каждого. Сама Свон приземлилась так плавно и мягко, словно сошла с эскалатора. Коснувшись земли, шар лопнул, аэрогель разлетелся брызгами. И вот она стоит на земле. На пинго в Нунавате.
Вместе с ней снижались другие члены ее наблюдательной группы; они должны были оказаться так близко к друг к другу, насколько позволит ветер. Свон огляделась в поисках коллег, и вид неба так изумил ее, что она едва не села; она закричала и засмеялась: все небо по-прежнему заполняли животные. Они спускались из туч на западе, падали из низких кучевых облаков — карибу, лоси, гризли, большие коричневые пятна с растопыренными лапами. И другие животные тоже, многие группами, чем выше, тем труднее разглядеть. Вокруг Свон шевелилась густая пшеница: это животные, освободившись от пузырей, разбегались в поисках укрытия. Одно из них едва не приземлилось прямо на нее: нужно быть осторожнее! Она рассмеялась, подумав об этом, расставила руки и завыла вместе с воющими в небе волками. В отдалении рычали другие волки. Слышался целый нестройный хор других голосов, многие звучали испуганно, но сказать с уверенностью было нельзя, только предполагать; на самом деле она не поручилась бы и за то, что в звуках не слышно торжества: «Наконец мы дома!»
— Все божьи дети наконец дома! — сказала Свон по радио. С ней связывались другие, все люди приземлились. Свон обдало холодным западным ветром, и она снова завыла. Спустилась последняя волна, и теперь в облаках вновь было пустынно. Только на горизонте, легкие, как пух, опускались несколько последних темных точек. Более прекрасной картины Свон еще не видела.
— Отлично, — сказала она, предварительно отключив радио. — Обожаю вас. Вы сделали великое дело.
Она не смогла бы сказать, к кому обращалась — к Алекс, Вараму или к целому свету.
И вот она в тайге между лиственным лесом и тундрой. Теперь здесь есть карибу, и медведи гризли, и кугуары; любой биоме для процветания требуются сильные хищники. Гризли тотчас уйдут в холмы, кугуары тоже скроются сразу после приземления. Но волки сначала отыщут друг друга и соберутся в стаю, и Свон хотелось ради этого быть здесь. Она выла вместе с волками столько раз, что и не сосчитать; каждый раз, слыша их вой, она подхватывала, чувствуя, что это человеческий поступок. Иногда волки смотрели на нее, и она в ответ смотрела им в глаза. Она видела волков, ссорящихся с койотами, видела, как вороны ведут волков к добыче, чтобы потом получить объедки. Она знала, что люди приручили волков и тем превратили их в собак; в то же время волки добавили людям волчьего, научив их охотиться стаями. Ни у кого больше из приматов не бывает друзей, которые не были бы одновременно родственниками; этому человек научился у волчьих стай. Оба вида в разное время похищали друг у друга пищу, изучили охотничьи методы друг друга; в определенном смысле они вместе эволюционировали.
Сейчас приматы уничтожали вторую половину своей семьи. И потому она здесь.
Ее группа должна была проверить, как приземлились животные, освободить тех, кто не смог выбраться из пузыря, и помочь раненым. Предполагалось, что таких случаев будет немного, но местность здесь была неровная, усеянная холмами-пинго и углублениями, которые назывались котлами: они возникали при таянии ледяной коры пинго. Котлы были круглые и глубокие, с крутыми стенами, часто заполненные водой до уровня грунтовых вод, который здесь в большинстве мест — всего в одном-двух метрах под поверхностью. В этих краях пытались выращивать пшеницу и генетически модифицированный «холодный рис», в названии которого имелась в виду адаптация к климату в тайге и тундре по всему северу, но это оказалось гораздо труднее, чем они полагали. И на получившемся рельефе были вполне вероятны случаи неудачного приземления.
Как выяснилось, пузыри сработали до того надежно, что Свон и ее товарищи не обнаружили ни одного животного, которое нуждалось бы в помощи. Все они перемещались, некоторые бежали в панике. Но вскоре даже впавшие в панику устанут, остановятся и начнут осматриваться. И можно надеяться, что увиденная местность не покажется им враждебной. В большинстве террариев именно ради этой минуты поддерживали силу тяжести в одно
Карибу были такими высокими, что сразу находили друг друга. Животные поменьше исчезали в пшенице и отправлялись к холмам на западе или к лиственному лесу, который виднелся на южном горизонте. Не видно было ни одной твари, которая нуждалась бы в помощи. Все благополучно приземлились и готовы были встретить свою новую судьбу.
Все животные были снабжены специальными маячками и теперь разноцветными точками виднелись на экранах, поэтому команда Свон перешла к следующему этапу своей работы — следовать за карибу и, если необходимо, подгонять их, как овчарки подгоняют стадо, чтобы привести оленей на восток к реке Телон. Первая миграция нового стада будет инстинктивной, но бесцельной, если, конечно, животные не найдут следы стад карибу разновидностей беверли, батерст и ахиак — так что сейчас они усваивают виды местности и запахи, устанавливая новый миграционный маршрут. Со временем он должен стать миграционным коридором среди пшеничных полей — его, возможно, придется отстаивать в различных судах, но мост они пересекут, когда лучше освоятся с ним; а для начала карибу предстоит перейти реку. Эта миграция животных через сельскохозяйственные земли стала самым крупным актом организованного неповиновения законам, какую жители космоса позволили себе на Земле, но была надежда, что, после того как животных провести в первый раз, их можно будет предоставить самим себе и они станут даже популярны среди местных фермеров, которые, вообще-то, настроены были вовсе не дружелюбно. Сопровождающих могут арестовать раньше, чем цель будет достигнута, но они уповали на признание ценности миграционного коридора; его станут ценить выше сельскохозяйственных земель, которые он займет.
Как обычно, Свон быстро отстала от группы. Слишком на многое хотелось непременно посмотреть, было столько интересного, что она забывала о своей задаче. Планы нового заселения Земли дикими животными разрабатывались уже сотню лет, и теперь Свон воплощала это в жизнь, но тем не менее отвлекалась на цветы, растущие там и сям на каменистой почве, — бархатистые полосы изумительных расцветок. Над головой бледно голубело небо с грядой кучевых облаков на востоке. Мысленно Свон по-прежнему видела животных, плывущих в небе, словно семена солнца; это привело ее в мечтательное настроение, она не могла его стряхнуть и, естественно, поневоле замедлила шаг. Однако она постоянно была на связи с напарниками. Их болтовня досаждала хуже Полины, и Свон убрала звук. Когда понадобится, она сама с ними свяжется. А сейчас ей хотелось сосредоточиться на почве под ногами. За предыдущий год работы в Африке она стала воспринимать кое-что как само собой разумеющееся, просто забыла, где находится. Сосредоточилась на своей проблеме, а между тем мир продолжал лететь, подгоняемый ветром. И вот теперь эта открытая местность, эта тайга. На южном склоне ближайшего кряжа — поросль карликовых сосен. Пьяный лес, под ним тает вечная мерзлота. На востоке низкие холмы под грядами облаков. Небо невероятно высокое, нежно-голубое под низкими тучами, идущими на восток. В воздухе словно еще немного пахнет огнем. Высокое полуденное солнце, 5 августа 2312 года. Новый день. Теплый, но не жаркий. Чуть влажный и чуть… чудной. На Свон скафандр, который поддерживает комфортные условия и очень эффективно защищает от москитов и мух, это важно — ведь они вьются повсюду черными облаками, похожими на столбы дыма. Своих спутников она не видит; впереди и позади земля изрезана длинными кряжами, возможно, песчаными хребтами, бывшими здесь исконно. Во всяком случае, вид на восток ограничен. Свон забралась на пинго и осмотрелась. Ага, вот Крис, всего в нескольких сотнях метров впереди, он как будто машет кому-то дальше на востоке. Ну и отлично.
Все низины заполняют жесткая трава и таежный мох. На уровне всего метр выше — с севера на юг болото пересекают протяженные полосы сглаженного камня. Лучше бы остаться на этих природных дорогах, но ее группа движется на восток, за стадом карибу.
Свон пошла на север, направляясь туда, где росли горные сосны высотой ей по пояс. Она добралась до этого выступа и остановилась, увидев на противоположной стороне волчью стаю. Волки только что приземлились и бегали, принюхиваясь и покусывая друг друга, останавливаясь ненадолго, чтобы повыть, и снова принимаясь бегать. Недавний спуск их озадачил, вне всяких сомнений. Свон понимала, что они чувствуют. Им потребуется время, чтобы собраться в стаю и побежать на восток. Волки были лохматые, серые, с черными и бежевыми пятнами, в короткой летней шерсти они выглядели гибкими и поджарыми. Плечи шире, чем у собак, квадратные головы — во многих отношениях у них по-прежнему оставалось очень большое сходство. Дикие псы сбиваются в стаи: эта мысль всегда вызывала тревогу. То, что они такие уживчивые, такие игривые, удивляло Свон и напоминало ей, что волки существуют дольше собак и они умней.
Свон побежала за ними и очень скоро обнаружила, что пыхтит и отдувается. Ни один человек не угонится за быстро бегущей волчьей стаей, но, если проявить настойчивость, волки начнут часто останавливаться, приглядываясь и принюхиваясь, и тогда можно будет не терять их из виду или терять и снова находить. Завыл самец, остальные подхватили, и Свон вместе с ними. Если она захочет оставаться частью стаи, придется бежать быстрее. Это будет трудно. Вне Земли она в лучшей форме… эта легкая ирония заставила ее поморщиться и принять решение поупражняться.
Волков было девять. Крупные животные, черных пятен больше, чем белых. На бегу шерсть развевается, как волосы. Их волчий бег хотя и напоминал легкий галоп, буквально пожирал расстояния. Глядя, как они бегут, Свон тихонько завыла у нее в груди океан чувств, на Земле они свободны. Счастье такое глубокое, что причиняет боль: еще один урок этого мира.
Впереди пинго и котлы исчезли, и всю землю покрывала пшеница. Волки остановились в нерешительности, и Свон сумела обойти их с юга, прячась за самыми восточными пинго. Пшеничное поле перед ней сгладили лазером, и теперь оно полого спускалось к востоку с уклоном примерно пять метров на каждый километр. На удивление ровная поверхность — неестественная — рукотворная. Своего рода произведение искусства. Но вскоре ей предстоит преобразование. В восьми километрах восточнее едва виден другой участок пинго и еще одна полоска невозделанной тайги неосушенной, чересчур болотистой для обработки, скорее водоем, чем суша.
Свон достала из рюкзака свою волчью шкуру — шкуру старого самца с прикрепленными головой и лапами. Надела на голову, чтобы шкура спускалась на спину как плащ. В волчьи уши она вдела золотые кольца. Потом обошла стаю, время от времени завывая с волками. Потом со всех ног побежала на восток. Пшеница была ей по грудь, и она бежала по междурядьям. Впереди ее коллеги вели на восток стадо карибу, оставляя ориентиры — запахи и сброшенные рога. Там, где проходило стадо, сильно страдала пшеница. Свон видела, что стадо идет по ложбине с ручьем, почти выровненной лазером. Полузасыпанное русло ручья оставалось топким, ее спутники уводили от него стадо параллельно ручью на юг. Скоро стадо учует запах волков, и тогда вести его на восток через один низкий кряж за другим будет нетрудно. Они двинутся туда, где можно оказаться подальше от волков, хотя бы ненадолго. Постепенно оба вида придут к равновесию хищник/добыча, но сейчас крупные животные (добыча) боятся и готовы пуститься в паническое бегство. Свон видела признаки паники: посреди поля лежало несколько телят, растоптанных стадом. Она повернулась к идущим за ней волкам. Встала на холме, показав наброшенную волчью голову, и, предупреждая, завыла. Стая остановилась и смотрела на нее, навострив уши и ощетинившись: волки тоже были испуганы. И вовсе это не знаменитый долгий взгляд, рассудила Свон, просто попытки приглядеться.
Но волки занялись охотой и чуть погодя продолжили движение. Свон сдалась, сорвалась на быстрый бег. Она дала карибу довольно времени, чтобы миновать болотистую низину; теперь им следовало живо уносить ноги. С севера она несколько раз окликала волков, но чаще едва поспевала за ними, а под конец могла только идти по следу. Волки долго шли через пшеницу за карибу. Однажды Свон показалось, что на южном горизонте она разглядела линию гигантских красных уборочных комбайнов.
За ночь карибу намного опередили ее; сбившись в стадо, они двигались на восток. Олени приняли миграцию и готовы были продолжать путь. А волки, люди и другие хищники были как загонщики на охоте; люди иногда использовали сирены, запахи и всегда — свое тревожащее присутствие. Люди — вот главные хищники (пусть даже рядом волки, львы и медведи), пока держатся стаей, как их давным-давно научили волки, и пока у них в руках инструменты.
Свон, к концу долгого дня спотыкавшаяся, почувствовала, что дух охоты оживляет ее и поддерживает лучше корсета. Она Диана-охотница, вот в чем ее сходство с животными. В террариях она делала это очень часто, и теперь ей трудно поверить, что она не в замкнутом пространстве… но ведь сейчас над ней небо, и ее овевает ветер.
Если надо установить маршрут миграции и превратить всю зону в отведенный животным коридор, придется изменить всю планету, такое уже бывало, а затем люди снова примутся ее менять. Теперь вся Земля — парк, произведение искусства, творение художника. Но и эта новая перемена — всего лишь очередной мазок кисти.
Превращение тайги в сельскохозяйственные угодья потребовало сглаживания холмов и низин с настиланием слоя новой почвы, нарастание которого ускоряют искусственно созданные бактерии. Теперь эта равнина плоская, как поверхность моря с легкими волнами. Но цикл замораживание-таяние и исчезновение вечной мерзлоты препятствуют созданию ровной поверхности. Прохода карибу оказалось достаточно, чтобы сорвать слой почвы; после них казалось, будто здесь через пшеницу прошла фаланга тяжелых тракторов с боронами. Поэтому Свон не шла по следу стада, только ненадолго приближалась к нему, чтобы оставить маяки-транспондеры; она также помечала почву запахами и гербицидами, предназначенными для пшеницы. Вдобавок команда Свон засевала лиственный лес. В некоторых местах почву сдували, убирая ее слой, чтобы поднять на поверхность исконную бактериальную флору тайги. И все это нужно было сделать, пока стадо карибу далеко, чтобы животные не испугались и не повернули; дел было много, поэтому начинали ни свет ни заря.
Спала она в скафандре, который удерживал тепло; в карманах у нее были аэрогельный матрац и одеяло, а также еда на несколько дней. Раз или два она связывалась со своей командой, но предпочитала одиночество, хоть это было не по-волчьи (Свон продолжала следить за стаей). Теперь она редко видела ее, но могла идти по следу: почва была мягкая, и ей часто попадались следы Девятки. Ее собственной Девятки.
На третье утро задолго до рассвета, после почти бессонной ночи, Свон решила встать и догнать стаю, если сможет. В холодной темноте она включила фонарь на шлеме, но видела следы лучше, когда снимала фонарь с головы и держала его ближе к земле, направляя вперед.
За час до рассвета она услышала впереди волчий вой. Это был обычный утренний хор. Волки воют на восходящую Венеру, зная, что вскоре взойдет солнце. Свон слышала вой, но, судя по положению Ориона, выли они не на Венеру, а на Сириус. Волки опять обманулись. Индейцы пауни из-за такой их ошибки дали Сириусу название Одураченный Волк. Когда полчаса спустя встала сама Венера, только один волчий астроном попытался заявить об ошибке. Свон рассмеялась, услышав это. Теперь и другие волки дальше на западе подхватили рассветный вой. В прошлом, когда через Северную Америку проходил рассвет, вдоль всей зоны терминатора, пересекающей континент, долго выли волки, перемещаясь вместе с днем на запад. Теперь это может вернуться.
Когда рассвело, по следу бдительного астронома Свон подошла ближе. Ночь волки, очевидно, провели на холме; завидев Свон, они хрипло залаяли, не желая, чтобы она приближалась. Что-то там происходит, подумала она, волчиха щенится или что-то в этом роде. Она ждала поодаль и, только когда стая ушла на восток, поднялась по мягкому склону пинго, чтобы посмотреть.
Услышав какой-то звук, Свон застыла; вначале она не увидела ничего, но на вершине пинго был небольшой бассейн, котел, как кальдера в миниатюрном вулкане. Звук шел оттуда — скулеж; Свон подошла к краю и заглянула. Тремя или четырьмя метрами ниже на узком глиняном карнизе, обрамляющем воду, стоял молодой волк, с мокрой грязной шерстью. Стены отверстия были вертикальные, вымытые водой, оттенок У грязно-голубой воды — бирюзовый, словно ее подпитывал тающий в глубине лед. Волк лапами пытался упереться в глину. Молодой самец. Он посмотрел на Свон. Она хотела протянуть ему руку, но от этого жеста земля под ней подалась, и Свон, хотя успела извернуться, пробуя за что-нибудь ухватиться, с плеском упала вниз, в грязь.
Волк зарычал и отпрянул. Свон поплыла; при падении она погрузилась глубоко, но дна не достала. Она подплыла к противоположному краю бассейна и выбралась на узкое земляное кольцо, тянувшееся вдоль всего бассейна. Она словно оказалась в вазе, провалившись сюда через горлышко.
Стараясь не смотреть на волка, Свон закурлыкала и засвистела, вначале как голубь, потом как соловей. Она никогда не видела, чтобы волки ели птиц, но чтобы у него не появились какие-нибудь нежелательные порывы, добавила короткий крик ястреба. Волк по-прежнему пытался выбраться; он ее боялся. Но упал, когда грязь расползлась под его когтями. Упал в воду головой вниз, и Свон инстинктивно протянула руку, но, конечно, он был вполне в состоянии вынырнуть, развернуться и поплыть к противоположной стороне земляного карниза; почувствовав ее прикосновение, он повернулся, укусил ее за правую руку и отчаянно поплыл. От боли и неожиданности Свон вскрикнула. В воде и в его пасти ее кровь. Укус жгло, а на тыльной стороне ладони появился прокол, который долго будет кровить.
В скафандре, который защищал от сырости все ее тело, кроме головы, в кармане лежала аптечка. Свон достала ее и задумалась, поможет ли клей для кожи при такой рваной ране. Проделав в тюбике отверстие, она налила клей в розовую ямку, потом прижала к ней марлевый тампон. Марля приклеится, но она сможет отрезать лишнее, и все будет в порядке.
Внутренняя поверхность котла гладкая, за исключением одного кольцевого карниза. Как ей вообще отсюда выбраться? В поисках мобильного телефона Свон сунула руку в карман и обнаружила, что он пуст. Карман был незастегнут, потому что она часто связывалась с товарищами. Что ж, они заметят ее отсутствие и найдут по GPS. Может, нырнуть на дно бассейна и поискать мобильный: вдруг он еще работает?
Впрочем, это казалось маловероятным.
— Полина, можешь отыскать мой мобильный?
— Нет.
— Можешь связаться с отрядом?
— Нет. Я устроена так, чтобы связываться только с тобой и на коротком расстоянии.
— Никакого радио?
— Передатчика на дальние расстояния у меня нет, ты же знаешь.
— Я же знаю! Ах ты бесполезный лом!
Волк зарычал, и Свон умолкла. Она по-вороньи крикнула: «Кар!» — надеясь, что молодой волк примирится с присутствием существа, умеющего каркать. Но на самом деле она не знала, что делать.
— Полина, как мне отсюда выбраться?
— Не знаю.
Моментально полученный ответ не радовал.
Свон пошла по земляному кольцу, волк тоже, держась на противоположной стороне от нее. Если откос на той стороне выдержит ее тяжесть, возможно, она выберется. Свон проверила откос, не сводя глаз с волка. Он смотрел на нее, но в то же время чуть в сторону. Вскоре стало ясно, что мокрая земля откоса ее не удержит. Нужно каким-то образом вырыть ступеньки или воткнуть что-нибудь в стену, чтобы получить опору. Но в котле не нашлось никаких палок. Она снова подумала, не поискать ли на дне. Однако вода была ледяная, а скафандр не защищал голову. И как определить, насколько глубок бассейн и есть ли что-нибудь на дне?
Полина, боюсь, мы здесь застряли.
— Да.
Эта политика никогда не была политикой группы большей, чем отдельный террарий, и даже такие отдельные террарии редко сообщали точную информацию о своих животных: куда их отправляют, сколько, каким транспортом, почему. Ничего. Предположительно координация, которая явно имела место, осуществлялась неофициально и не документировалась. Оглядываясь в прошлое, понимаешь, что такая скрытность неудивительна, ведь сейчас мы к этому уже привыкли; но в то время она была относительно внове, и звучали заявления, что отсутствие гласности в обществе означает, что общество погружается в хаос Солнечной системе исчез порядок, балканизация стала полной-история человечества на время пропала, как струя талой воды на поверхности ледника, ушла под лед и сделалась невидимой. Никто ее не контролировал, никто не знал, куда она направляется, никто не понимал, что происходит
с самого начала существовали люди, утверждавшие, что во многих отношениях это неверный путь: это экологическая катастрофа, многие животные погибнут, земля будет опустошена, растительные сообщества разрушены, люди окажутся в опасности, сельское хозяйство придет в упадок. Картины возвращения животных напоминали высадку парашютного десанта времен Второй мировой войны или фильмы о вторжении инопланетян, и во многих местах страх возможных несчастных случаев стал причиной травм. Когда животные спускались с неба, их расстреливали, как при стендовой стрельбе. И тем не менее большинство благополучно добралось до земли, выдержало испытания, выжило. На протяжении нескольких недель или месяцев люди только об этом и говорили, вернее, кричали во все горло. И общественное мнение оставалось, мягко говоря, неопределенным. Одни объявляли происходящее вторжением, другие — возрождением. Возврат к дикости, направленная миграция, звериная революция; происходящее стали называть Реанимацией Земли, и постепенно этот термин оказался общепринятым, вытеснив все остальные. В конечном счете совершенно все равно, как это называть: животные уже на Земле
многие обвиняли террарии в подстрекательстве к революции на Земле. Другие называли это прививкой, инокуляцией, а некоторые микробиологи говорили об обратном копировании. Введение заквасок в пустую экологическую нишу действительно приводит к революции в биоме. Быстрые перемены могут быть хаотичными и травматичными. В этом случае животные часто гибнут; вся их пища уничтожается, резко падает численность, хорошо живут только стервятники, соотношение хищников и добычи постоянно резко меняется, и под воздействием этих факторов меняется растительная жизнь. Меняются поля, меняются лица, меняются пригороды и города. Кампании за уничтожение наталкиваются на ожесточенное сопротивление и вызывают ответные кампании поддержки. Иногда дело доходит до войны животных, но во всех случаях военные действия с обеих сторон возглавляют люди
даже во времена балканизации Земля оставалась в центре истории. Примерно двенадцать тысяч террариев на протяжении столетия с лишним разводили животных тех видов, которым угрожало вымирание, укрепляя при этом генетическое разнообразие; само существование террариев было направлено на создание разбросанного по системе зоопарка, или ковчега, или банка заквасок; они ждали лишь подходящего момента, чтобы снова вернуть этих животных в их истерзанный дом. Когда этот момент наступил, некоторые террарии сочли такие представления слишком оптимистичными, но в конечном счете почти все согласились ответить на призыв и создали грозную армаду
основная организационная работа по подготовке Реанимации впоследствии была прослежена до рабочей группы, связанной с седьмой Львицей Меркурия, женщиной, умершей за несколько лет до события. Была найдена связь с некоторыми земными правительствами; дружественные чиновники дали разрешение. Направленная миграция была уже знакомой концепцией, и вторгшиеся виды уже перестраивали мир; люди безуспешно сражались с массовым вымиранием животных, а большую часть Земли заняли сорняки и стервятники. Слышались разговоры о будущем мире чаек и муравьев, тараканов и ворон, койотов и кроликов — о мире бурьяна, нищем и безлюдном, о большой заброшенной ферме. Поэтому большинство землян приветствовало возвращение разнообразия животных. Сказать, что политические последствия неизбежны, — просто иной способ объявить этот процесс общечеловеческим: такие процессы никогда не проходят бесследно
около двенадцати тысяч террариев и несколько десятков земных правительств, по-видимому, договорились начать претворение плана в жизнь в первой половине 231 2 года, но поскольку большая часть договоренностей заключалась устно, это просто слух. Рассказы участников, записанные годы спустя, фиксируют только отдельные случаи
После Реанимации основными проблемами на Земле стали экологические и логистические, все сосредоточилось на перемещении, расселении, смягчении, компенсации и юридической и физической обороне. Сама по себе Реанимация не положила конец истории; прошел не один десяток лет, прежде чем стало ясно: это был ключевой момент
Узнав, что Свон пропала, Варам покинул Оттаву, где вел переговоры с канадским правительством, и полетел на север в Черчилль; он едва успел на ночной рейс до Йеллоунайфа, намеченного Свон начального пункта для создаваемого отведенного животным коридора.
Короткая летняя ночь прошла и давно наступил рассвет нового дня, когда вертолет доставил Варама на территорию, где засекли транспондер Свон. К тому времени как они добрались, группа Свон уже нашла ее, но вертолет пришелся очень кстати, потому что оказалось невозможным подойти к краю котла и не присоединиться к ней. Один из спасателей уже протестировал это, и теперь внизу было два человека и один волк. По крайней мере на стороне людей теперь численное превосходство, но в вертолете кто-то сказал, что так даже хуже. Однако теперь можно было опустить подвесную лестницу с ремнями — с достаточной высоты, чтобы не испугать волка; Варам смотрел на все это из окна вертолета. Первым по лестнице поднялся и выбрался на край пинго свалившийся спасатель; затем Свон. у нее покраснели глаза, выглядела она усталой, но помахала Вараму и сразу распорядилась, чтобы лестницу спустили еще раз. Варам сомневался, что волк сможет воспользоваться ею для спасения, но пилот опустил лестницу и после недолгих радиоконсультаций с людьми внизу чуть сместил ее в сторону, так что она легла вдоль стены. Вараму и это казалось недостаточным, поэтому он вздрогнул на сиденье, когда волк внезапно прыгнул на лестницу, перескочил на следующую перекладину, выскочил из ямы и побежал вниз по склону холма.
Варам попросил пилота высадить его; они опустились на ближайшее пшеничное поле, примяв при снижении круг. Варам выбрался и пригнулся: большие лопасти винта вращались над ним; он, пригибаясь, побежал от машины, которая тем временем снова поднялась в небо.
Свон подбежала к нему и, грязная, обняла. Он извлек из ушей беруши и спросил, как она. Отлично, ответила Свон, замечательно провела время, делила яму с волком, но все обошлось, как она и надеялась, хотя все же приятно получить эмпирическое подтверждение нормальности такой ситуации, когда один участник может съесть другого… Варам заметил, что она немного не в себе. Свон согласилась, что сейчас неплохо бы вымыться, поесть и устроить небольшой перерыв перед возвращением к работе. Варам показал на вертолет, все еще висевший вверху, и, когда она приняла его план, он жестом велел пилоту снизиться. Они забрались в кабину. После этого стало слишком шумно для разговоров, и пришлось ждать до Йеллоунайфа; Свон прислонилась к его плечу, улыбнулась и уснула, несмотря на шум.
Выяснилось, что, высаживая животных в десяти тысячах мест, «реаниматоры» кое-где столкнулись с сопротивлением — во всяком случае так казалось сначала, хотя никто ни в чем не был уверен. Но работали так, словно у них было всего несколько дней: передвигались на вертолетах, выпустили управляемые роботами тракторы на солнечной энергии (трактора разбрасывали семена и походили при этом на сельскохозяйственную технику, которую можно увидеть на старых фото), со скоростью пятьдесят штук в час высаживали двухметровые деревья, пока запас не кончился (кое-где Реанимация включала и ботанические элементы). Остановить тракторы оказалось трудно. Хотя люди пытались это сделать.
Но не обошлось без происшествий, и в Йеллоунайфе следили за событиями по всей Земле. Реакция землян была самой разнообразной: от осанны до артиллерийского огня, от приветствий до проклятий и все промежуточные варианты самого разного рода — например Совет Безопасности США собрался на срочное заседание, но никакого решения не принял. Орангутанги по всей Юго-Восточной Азии, речные дельфины вновь в устьях крупных рек, тигры в Индии, Сибири и на Яве, гризли в горах Северной Америки… неужели наконец произошло вторжение чужаков, которого боялись несколько столетий? Без спроса; деструктивный шаг; среди животных есть крупные хищники, они будут убивать людей; это не может быть хорошо. Конечно, такой десант сбивает с толку. А сбитая с толку власть всегда опасна.
Но они видели и то, что от внимания земных новостных каналов не ускользнуло: животные приземлялись в местах своего прежнего расселения; при необходимости эти районы смещались с учетом перемен климата после исчезновения этих видов. К тому же вернулись в основном не генетически модифицированные организмы, хотя размножение в террариях привело к появлению большего генетического разнообразия, чем в оставшихся на Земле популяциях. Это был подготовленный лично Варамом пакет информации, и он с удовлетворением отметил, что земные СМИ это подхватили. К тому же в новостях отмечалось, что животных высаживают в основном в заповедниках дикой природы, а также в горах, пустынях, на горных лугах и вообще в местах, редко посещаемых людьми, — никогда в городах и всего раз-другой в деревнях. Деревня в Колумбии, пережившая нашествие ленивцев и ягуаров, уже изменила свое название на Макондо[391] и собиралась оправдать это новое имя.
Какое-то время Свон спала на диване в импровизированном конференц-центре. Варам обнаружил, что тревожится, теряя ее из виду. По отношению к нему она по-прежнему вела себя страстно, на нее сильно подействовала ночь, проведенная с волком. Она заснула, положив голову ему на колени. Бедняжка все еще казалась худой, почти как в туннеле.
— Хочу вернуться, — сказала она, проснувшись в очередной раз. — Пойдем со мной. Хочу снова пойти за карибу, там нужны загонщики. Может, увижу своего волка.
— Хорошо.
Он проверил состояние дел, и наутро они присоединились к группе, направлявшейся на север, и приветствовали друг друга на солнечном морозном восходе. Свон перегнулась через него и смотрела прямо на солнце.
— Здесь тоже можно обжечь глаза, — сказал он. — Глаза можно обжечь даже на Сатурне.
— Знаю, знаю. Я смотрю не глядя.
Новый свет тысячами осколков отражался в поверхности воды. У реки Телон они приземлились и вышли, вертолет улетел, и они вдруг оказались на просторах ветреной тундры, шли по хрустящей или хлюпающей поверхности, чем-то похожей на ледяную поверхность Титана. Варам уменьшил поддержку своего корсета и постарался приспособиться к ходьбе по болотистой почве. Какое-то время движение по пересеченной местности, по полузамерзшей тропе карибу напоминало работу с уолдо, и, если вспомнить о корсете, в каком-то смысле так и получалось.
Варам выпрямился и осмотрелся. Солнце, отражаясь от воды, проникало в мозг, и он отрегулировал поляризацию очков. Свон сняла очки и смотрела вокруг невооруженным глазом: иногда она пошатывалась, на щеках замерзали слезы, но она смеялась и стонала, как в оргазме. Варам попробовал это всего раз.
— Ослепнешь, — сказал он.
— Они все время так. Живут, не защищая глаза очками!
— Мне кажется, инуиты защищают глаза, — возразил он. — Полоски кожи или что-то вроде. Им приходилось приспосабливаться. Приноравливаться. Жизнь удерживала их здесь, собственная жестокая планета не давала развиться полностью.
Она рассмеялась и бросила в него снежком.
— Врешь! Мы пузыри Земли! Пузыри Земли!
— Да, да, — сказал он. — «Из Ларк-Райза в Кэндлфорд»[392]. Мы это тоже проходили. «Оказавшись одни в полях, они подпрыгивают, подскакивают, как можно легче касаясь земли и крича: «Мы пузыри Земли! Пузыри Земли! Пузыри Земли!»»
— Точно! Ты вырос монотеистом?
— Разве мы все не таковы? Я читал об этом у Кроули[393]. И я не могу прыгать и скакать при такой силе тяжести. Споткнусь и упаду.
— Перестань, надо тренироваться. — Она посмотрела на него. — Здесь ты должен много весить. Но ведь ты здесь давно, должен был привыкнуть.
— Я не очень много ходил, признаюсь. Работа сидячая.
— Воссоздавать Флориду — сидячая работа? Тогда хорошо, что ты явился сюда.
Свон была счастлива; он довольный шел за ней; преувеличивая воздействие
— Хорошо, — признался он.
Так они шли на восток по краю следа оленьего стада. Свон устанавливала транспондеры, фотографировала следы, брала образцы почвы и помета животных. По вечерам они присоединялись к другим наблюдателям в большой столовой палатке, которую ежедневно устанавливали на новом месте. В короткие ночи спали на диванах в той же палатке, всего несколько часов, прежде чем позавтракать и отправиться дальше. На третий день прилетел вертолет Королевской канадской конной полиции; их арестовали и отвезли в Оттаву.
— Какого черта! — воскликнула Свон, глядя, как уходит вниз земля. — Мы ведь даже не в Канаде!
— На самом деле в Канаде.
Обширные пшеничные поля днем выглядели совсем иначе, чем утром, когда они вставали.
— Ты только посмотри! — воскликнула Свон, с отвращением показывая вниз. — Похоже на зацветший пруд!
Когда в Оттаве их освободили, Свон отвела Варама в местный Дом Меркурия, помыться и разобраться, что происходит. Много новостей о Реанимации — со всего света, все пытались рассказывать свои истории одновременно, в обычной манере новостников, только гораздо хуже, поэтому им трудно было выловить собственную историю, в особенности почему их забрали. Отпустили их, не предъявив никаких обвинений, и, похоже, никто в Оттаве не знал, за что все-таки их арестовали.
В новостях можно было подбирать материалы по разным принципам: в алфавитном порядке, по району, по другим категориям: худшее приземление, действия животных, красивые или комические, жестокость людей к животным, агрессивное поведение животных по отношению к людям и так далее. За едой они смотрели новости на экране в столовой, потом бродили по узким улицам вдоль черной реки и каналов, иногда заходили в пабы, чтобы выпить и посмотреть еще новости. Вскоре Свон начала ввязываться в пьяные споры с другими клиентами; она не скрывала свое космическое происхождение — принимая во внимание ее вид, это вообще было бы трудно: уж слишком изящно и стильно двигалась она в своем корсете. Вараму казалось, что люди поглядывают на нее со страхом.
— Вышла прогуляться из Дома Меркурия, вот откуда я, — говорила она, когда люди начинали злиться; это, конечно, помогало, но не было идеальным решением.
— Вы должны радоваться, что к вам возвращаются животные, — говорила она. — Вы так долго были отрезаны от них, что забыли, какие они замечательные. Они равные нам братья и сестры, превращенные в живое мясо, но если это происходит с ними, то может произойти и с вами. Вы мясо. От вас несет!
В ответ крики и гиканье несогласных.
— Когда-нибудь так и будет! — перекрикивала Свон многочисленные возражения. — Никто не может быть счастлив, пока нет общей безопасности!
— Щаслив! — произнес голос со славянским акцентом. — Что значит щаслив? Мы жрать хотим. Фермы на севере дают нам еду.
— Вам нужен
— Они могут тянуть плуг, — мрачно сказал один из посетителей. Большинство этих людей говорили между собой по-русски, и Варам пытался уловить английскую речь. К Свон обращались по-английски. Она снова заговорила о равных нам братьях и сестрах. Многие слушатели напились водки и других напитков, у них рдели щеки и горели глаза. Им нравилось спорить со Свон, нравилось, когда она разносила их в пух и прах. Несомненно, точно так же они выглядели в 1905 году. И в 1789 или 1776. Такое заведение могло стоять где угодно, когда угодно. Оно напоминало Вараму паб на углу в его родном районе.
— Мы одна семья, — говорила Свон с неожиданной плаксивостью. — Семья млекопитающих.
— Млекопитающие — это отряд, — возразил кто-то.
— Млекопитающие — это класс, — поправил другой.
— Мы класс млекопитающих, — воскликнула Свон, — и отряд тех, кто млекопитает и любит. — Одобрительные возгласы. — Иначе смерть! Равные нам братья и сестры… Мы нуждаемся в них, они все нам нужны, мы часть их, а они часть нас! Без них мы просто… просто…
— Раздвоенные редиски!
— Мозги с пальцами!
— Черви в бутылке!
— Да! — согласилась Свон. — Совершенно верно.
— Космонавты в космосе, — добавил кто-то.
Все рассмеялись.
— Это правда! — воскликнула Свон. — Но сейчас мы здесь! Сейчас я на Земле. — Щеки ее горели. Она вскочила на скамью и оглядела собеседников. —
Приветственные возгласы. Но Вараму, подхватившему слетевшую со скамьи Свон, показалось, что она сказала не совсем правду, уже не совсем — принимая во внимание Марс, Венеру, возвышающийся Титан. Может, это неправда с первых дней космической диаспоры. Значит, ее приветствуют потому, что она неправа, потому что она льстит им, покупает им выпивку и на миг заражает своим энтузиазмом. Они приветствуют эти мгновения, отвлекаясь от всего остального. Ночь в пабе в Оттаве, с пьяницами, поющими по-русски. Миг бури.
Они получили визы на случай, если канадская полиция снова надумает их арестовать, а потом присоединились к загонщикам, контролировавшим миграцию карибу. В Йеллоунайфе их никто не остановил, и никто из тех, с кем они говорили, не знал, что произошло. Через два дня они вернулись к обычной полевой жизни, и Варам был счастлив. Он привык к ходьбе, поднастроил на нее свой корсет и получал огромное удовольствие, наблюдая за Свон на охоте. Она всегда держалась впереди, но и со спины выглядела превосходно. Диана-охотница.
По вечерам в обеденной палатке они все чаще слышали рассказы о том, что люди с трудом привыкают к возвращению животных. Львы, и тигры, и медведи, о боже! Люди отвыкли от того, что могут стать добычей крупных хищников прямо на границах своих поселений. Этого оказалось достаточно, чтобы заставить их держаться вместе. Те, кто привык гулять за городом, теперь находили себе спутников. Те, кого едва не съели, а с ними остальные, дрожали и жаловались, а потом искали друзей и знакомых, чтобы ходить вместе с ними не только по ночам, но и днем. В террариях такова стандартная практика: одиночные прогулки — роскошь и даже своего рода экстравагантность… или приключение, намеренно рискованное, как у Свон. Теперь в лесу люди должны держаться вместе. Очевидно, что, если вы с этим выросли, вас это не угнетает.
Животные тоже быстро учились понимать, как опасны люди. Очень многие погибали при встречах с людьми, и неудивительно. Но избегать людей становилось полезной привычкой, которую следовало усвоить.
Однажды утром они вышли, прихватив добавочные рюкзаки: Свон хотела пройти дальше обычного и все же вернуться в обеденную палатку. Карибу собрались на реке Телон у нового для них брода, и Свон хотелось обойти их с севера, чтобы наблюдать, не давая животным уйти дальше по западному берегу реки в поисках лучшего брода; они уже находились в лучшем месте: археологи утверждали, что в прошлом карибу переходили реку именно здесь.
И вот они пошли на север, пересекая время от времени след стада карибу. Копыта животных превратили землю в податливое месиво, каждый шаг следовало делать очень осторожно. Свон, обгоняя Варама, шла быстрее обычного, но он не собирался торопиться. Пару раз туши карибу напоминали о необходимой осторожности: падение могло быть опасным. Приходилось пробираться через полузамерзшую грязь глубиной по колено, и это заставляло нервничать. Варам со страхом наблюдал, как Свон перепрыгивает такие места. Но она не допускала ошибок, а он старался тщательно глядеть под ноги. И неважно, насколько она его обгоняла.
Когда добрались до нетронутой земли севернее маршрута миграции, Свон свернула на восток.
— Смотри, — показала она. — Волки. Ждут, чем кончится переправа через реку.
Варам усвоил, что Свон любит волков, и ничего не сказал о кровожадной природе хищников. В конце концов, всем надо есть.
Карибу собрались на ближнем берегу у брода в полукилометре от них. Свон хотела, чтобы животные ее видели, и потому поднялась на невысокий утес, нависающий над рекой; здесь была широкая отмель с дном, покрытым мелкими камешками; вся отмель представляла собой лабиринт рядов старых закругленных камней и полувысохших ям стариц. Здесь карибу реку не перейти, и Варам видел, почему Свон хочет, чтобы они воспользовались бродом, где верхний слой земли, вечная мерзлота, такой же прочный и плоский, как коричнево-зеленая дорога по берегам реки.
— Смотри, первые пытаются перейти.
Варам подошел и посмотрел на юг. На их берегу толпились сотни карибу, они мотали рогами и громко трубили. Крупные самцы впереди стада пробовали воду передними ногами, били по ней копытами; потом первый решился, и сразу за ним последовали еще несколько, они шли в основном по колено в воде, потом неожиданно уходили в нее по грудь, поднимая перед собой большие волны.
Но вожаки, напрягая все силы, продолжали идти или плыть, и вскоре вода снова стала им по колено, и они полезли на берег, взбивая воду добела. Выбравшись, они обернулись и затрубили. К тому времени в воде было уже много животных; вся эта масса начала медленно продвигаться вперед, сужаясь, потому что оказавшиеся с краю пытались пробиться в центр. Варам видел, что они хотят держаться вместе.
— Эта переправа станет для них трудным испытанием, — предрекла Свон. Так и вышло; добравшись до воды, некоторые животные затрубили и хотели повернуть обратно, но их толкали вперед; стадо тащило их, даже когда они падали, рев его перекрыл шум реки, текущей по порогам из бесконечных камней. Несколько животных на левом фланге повернули на север, но Свон запрыгала и замахала руками, а Варам взял маленький рог, который она протянула ему, и выдул несколько громких нот. Звук был громкий и тревожный, но Варам решил, что именно жесты Свон заставили животных повернуть обратно; к этому времени затор из животных, образовавшийся в самом глубоком месте, двинулся вперед, и вскоре попытки бегства были забыты, стадо устремилось в реку, взбивая воду и обрызгивая друг друга. Переправа заняла почти час. Были несчастные случаи, несколько сломанных конечностей, двое животных даже утонули, но стадо больше не останавливалось.
Внимательно наблюдавшая Свон показала на волков на берегу ниже по течению; те зубами хватали утонувших телят карибу и вытаскивали их из воды. В этом месте вода в реке покраснела.
— Волки тоже перейдут реку? — спросил Варам.
— Не знаю. В террариях они часто переходят, но там ручьи небольшие. Понимаешь, внутри террария здорово, но тут — тут
— Гм, — Варам задумался. Даже ему вид земного неба казался невообразимо странным. — Для них это должно быть необычно. Есть ли у них ощущение пространства? Ведь они все-таки мигрирующие животные. Они мигрируют в террариях. И должны понять, что здесь другое. Из внутренней поверхности цилиндра на наружную поверхность сферы — нет, если они это чувствуют…
Он покачал головой.
— Думаю, они паникуют больше обычного. Они более дикие.
— Может быть. А как мы сами переберемся через реку?
— Переплывем! Ну, не буквально. Аэрогельные матрацы заменят нам плоты, и мы переправимся на них. Если повезет!
Она отвела его к броду, где сильно пахло карибу и на отмели качались клочья шерсти. Ветер насквозь продувал Варама, и он ощущал собственные легкие как какие-то холодные сгустки, пульсирующие и живые.
— Пошли, — сказала Свон. — Нужно убраться отсюда, пока волки не пришли доедать этих бедных малышей.
— Хорошо, но покажи как.
— Твой матрац — это твой плот, у нас у каждого есть по матрацу. Своего рода лодка из аэрогеля. Почти невидимая, но плавать на ней можно. Если свалишься, держись за матрац или плыви быстрей.
— Надеюсь не свалиться.
— Еще бы. Вода ледяная. Вот тебе ветка вместо весла. Мне кажется, нужно зайти в воду как можно глубже — пока будет удобно, потом ложись на матрац, и тебя понесет по течению; когда удастся, греби к противоположному берегу. Можно не торопиться — при повороте русла течение само отнесет нас к тому берегу. Ты почувствуешь, когда окажешься на отмелях у другого берега. Иди за мной, сам увидишь.
Он так и поступил; но матрац под ним почти полностью ушел под воду и казался маловатым; на глубине течение пронесло его мимо Свон, которая смеялась над ним, тогда он начал энергично грести. Она догнала его и крикнула: «Опусти голову под воду!»
— Нет! — негодующе воскликнул он, но Свон рассмеялась и крикнула:
— По крайней мере опусти под воду одно ухо, ты должен это услышать! Послушай, что под водой!
И, наклонившись, она на несколько мгновений погрузила голову под воду, потом вынырнула, отплевываясь и смеясь.
— Попробуй! — приказала она. — Ты должен услышать!
Варам неохотно наклонился и опустил правое ухо под покрытую рябью поверхность, задержав дыхание; его накрыло изумление: он погрузился в громкое электрическое щелканье, подобного которому не слышал никогда в жизни. Он вытащил из воды ухо, услышал шум мира, потом погрузил всю голову, затаив дыхание, и обоими ушами услышал громкое электрическое щелканье и треск — должно быть, звук камней, катящихся по дну, подбрасываемых быстрым течением.
Он вынырнул, фыркая, как морж. Свон смеялась и трясла головой, как собака.
— Как тебе такая музыка? — крикнула она.
Тут лодка Варама зацепилась за отмель у другого берега, он соскочил, но споткнулся и упал, еле успел ухватиться за свой маленький плот и побрел на сухое место. Вышло не очень изящно, но он оставался невредимым, а скафандр сохранил тепло и не дал телу вымокнуть — вот что такое грандиозные технические достижения. А они оказались на противоположном берегу.
Свон нашла высокое место над рекой и до наступления темноты успела поставить палатку, прозрачную раковину на прозрачных гибких шестах. Плоты послужат постелями. Они сидели у палатки, и Свон приготовила из порошка вначале суп, потом пасту с соусом песто и горгонзолой. Наконец достали десерт: шоколад и небольшую фляжку коньяка.
Когда поели, было еще светло, хотя солнце село час назад. Ветер трепал палатку, воздух наполнял грохот камней, которые перекатывало в реке течение. Они уже восемнадцать часов были на ногах, и, когда Свон сказала «пора в постель», Варам кивнул и зевнул. Спальные мешки, которые они достали из рюкзаков, тоже были аэрогелевые, из того же материала, что плоты и палатки, а также пузыри, в которых они спускались; как все из аэрогеля, еле видимые, легкие, мягкие, теплые.
— Все равно нам будет холодно, если не спать вместе, — сказала Свон, забираясь в его мешок рядом с ним и укрываясь вторым мешком.
— Да, — согласился Варам, — точно.
В полутьме он мог позволить себе улыбнуться. Но она поцеловала его и заметила улыбку.
— Что? — сказала Свон.
— Ничего.
Она перекатилась на него, и их общая тяжесть заставила его коснуться спиной земли под матрацем. Прикосновение оказалось холодным — и он не мог не сказать об этом.
— Может, будем лежать рядом?
— Дьявол, нет, — сказала Свон и выбралась из мешка. — Встань на секунду, подложим мой мешок под матрац. Будет лучше.
Действительно. Но при этой операции они озябли. Свон укрыла их обоих, потом забралась на Варама, дрожа; после крепкого объятия она снова начала его целовать. Губы у нее были теплые. Целовалась она хорошо, страстно и игриво. Ее пенис, в несколько раз меньше, чем у него, тем не менее толкал его в живот; ощущение было такое, словно пряжка пояса расстегнулась и царапает. Он тоже возбудился и с каждым мгновением чувствовал себя все лучше.
Их сочетание полов, по слухам, было наиболее удачным и давало самые глубокие ощущения, «двойной замок и ключ», все возможные наслаждения одновременно, но Варам всегда считал это слишком сложным. Как и у большинства вульво-мужчин, его маленькое влагалище располагалось под лобковыми волосами внизу, и собственная эрекция преграждала к нему доступ; лучшим способом достигнуть максимальных ощущений был такой: тот, у кого больше вагина, садится на больший пенис и слегка отклоняется назад; от обоих партнеров требуется акробатическое мастерство. Если повезет, удастся достичь и малого соединения — двойного замка с ключом, после чего обычные движения плюс легкие добавочные вперед-назад дадут прекрасный результат.
Оказалось, что Свон отлично выполняет это сложное соединение. После этого она рассмеялась и снова поцеловала его. Оба очень быстро согрелись.
На северном полюсе Меркурия уложена почти правильным конусом круглая груда больших камней неправильной формы, прослоенных более мелкими
Плоские камни уложены кругами, слой на слой, каждый следующий чуть больше предыдущего — и так несколько слоев; потом два или три одинаковых; потом поменьше; и так постепенно до закругленной верхушки, отчего все это походит на большую каменную шишку
Большой камень верхушки залит золотом, растаявшим во время пребывания его на дневной стороне, в каменной долине чуть ниже
Другой камень заключен в нержавеющую сталь, которая здесь не тает
Еще один натерт киноварью
Проделанные в поверхности ложбины были залиты жидкой медью
К выступающим камням прикреплены острые осколки, так что эти выступы похожи на кактусы
Некоторые камни в кожухах из серебра, расплавившегося во время пребывания на дневной стороне
Песчаные замки, остекленевшие на дневной стороне
Двадцать камней ровной каменистой поверхности покрашены в белое и аккуратно уложены
Овал из плоских камней по грудь высотой, уложенных всухую, с большими замковыми камнями наверху и с единственным отверстием в стене — дверью, ведущей в центр
Камень в форме Южной Америки, балансирующий на Терра-дель-Фуэго[394]
Провода из нержавеющей стали, опутывающие камень
Почти кубические камни, уложенные друг на друга по двадцать в высоту
Эллиптические камни уложены в стопки по четыре и по пять
Десять тысяч булыжников уложены в форме вихря
Склон скалы стесан до зеркальной гладкости, и на этой поверхности вырезано на санскрите «Ом мани падме хум»
Выложенные камнями розы ветров, шаманские колеса, каменные круги, изгороди, инуксуки
Торчащая посреди равнины коническая хижина, похожая на нос космического корабля
Внутри террариев возможностей гораздо больше:
Ветки, сплетенные кругами. Рог изобилия из листьев
Цветы сакуры на поверхности пруда
Ветви как кости, собранные в колыбель
Лепестки красного мака обернуты вокруг камня, а камень лежит среди других серых камней
Изгороди из льда. Сегменты иглу. Блоки льда разбиты на куски, из них выложена сфера
Длинные ветки собраны полукругами в мелкой воде
Длинные извилистые траншеи в земле
«История, как и искусство, есть результат работы, динамика их обоих одинаковая»
Заканчивая путешествие по тундре, Свон впервые за долгое время чувствовала себя на редкость хорошо. Она любила свою гигантскую жабу, это бренное тело с его мучительной медлительностью и быстрой легкой улыбкой. Это чувство помогало ей думать об Алекс, и Терминаторе, и вообще обо всем, что произошло, без нетерпимости; поэтому она переживала необычную смесь боли и счастья. Да, радость со страхом. Иногда волчий вой, который она часто слышала в прошлом (в последний месяц в тайге тоже), соединял в себе эти переживания — печаль и радость — и очень точно выражал ее теперешнее настроение. Слыша такой вой в лагере или с Варамом, она подвывала — тихонько, про себя: не хотелось выть громко, когда рядом другие люди. И она выла в глубине души. Когда Жак Картье[395] схватил нескольких туземных вождей, чтобы отвезти их во Францию, племя собралось на берегу и всю ночь выло, по-волчьи.
Однажды утром Вараму позвонили. Он вышел с телефоном из палатки, а когда вернулся, казался задумчивым.
— Послушай, — сказал он Свон, когда они шли по тундре, и дул ветер, и солнце светило им в спину. — Мне снова нужно возвращаться на Сатурн. Там собираются люди, помогавшие Алекс. От всех хотят личного присутствия, чтобы избежать утечки информации.
— И зачем? — спросила Свон.
— Ну, — осторожно сказал он, — похоже, речь о каком-то новом типе квакома. Больше я ничего не могу сказать.
— Я знаю, когда говорят обо мне, — вмешалась Полина.
— Мы тоже знаем, — выпалила Свон. — Помолчи.
— Я думаю, — продолжал Варам, — что ты должна участвовать во встрече. Можно попросить тебя кое о чем? Жан Женетт сейчас в акварие, и с ним нет связи, а мы должны сообщить ему о встрече. Я отправлюсь прямиком на Титан, но если ты сможешь по дороге туда отыскать Жана и передать ему приглашение, это нам очень поможет. Может, Жан больше расскажет тебе о том, что происходит.
— Хорошо, — согласилась Свон. — Могу.
— Отлично.
Варам улыбнулся своей легкой улыбкой. Но Свон видела, что он озабочен.
Поскольку у многих людей есть мужские и женские гормоны в достаточном количестве для продления жизни и фенотипически эти люди двуполы, или интерсексуальны, или представляют собой нечто промежуточное, местоимений «он» и «она» часто избегают или они используются как элемент самоопределения, способный меняться по обстоятельствам. Обозначение человека такими местоимениями равносильно использованию во французском
главнейшим фенотипическим признаком пола является, по-видимому, соотношение объемов талии и бедер; соотношение между высотой талии и общим ростом, как правило, находится в связи с большей длиной женских бедренных костей и большей шириной тазовых
такими, как во французском, турецком или китайском. Альтернативные местоимения в английском языке, не имеющие отношения к полу, включают
это не случай бесполости, но скорее сложное, неоднозначное явление, которое иногда называют «проявлением человеческой природы», а иногда просто смешением
группа, состоящая исключительно из промежуточных в гендерном отношении индивидов, представляет собой новое социальное пространство, которое многие находят неприятным и сопровождают комментариями типа «они словно голые; не думал, что так может быть» или «это просто ужасно» и тому подобное. Очевидно, новый тип психического переживания
различия могут быть очень тонкими, и встречаются утверждения, что гинандроморфы нисколько не похожи на андрогинов или гермафродитов и тем более на двуполых, что андрогины и мужчины с вульвой очень разные и так далее. Некоторые одеваются вопреки своему полу и всячески смешивают семиотические гендерные сигналы, чтобы выразить самоощущение в данный момент. Скандальное поведение мачо или феминисток либо соответствует прототипу или семиотическим маркером, либо нет; устраивая перформанс, колеблющийся в широких пределах от китча до подлинной красоты
поскольку сейчас есть люди ростом три метра и другие — меньше метра, пол, возможно, больше не является главным критерием разделения
даже приближаясь по размерам к мартышке — модификация, которую свирепо осуждали рослые люди, пока статистика долголетия не подтвердила совершенно явную связь между меньшим размером и большей продолжительностью жизни, особенно при малой силе тяжести. У маленьких существует пословица: «чем меньше, тем лучше»
мы все возникаем от женщины, и у каждого есть оба вида половых гормонов. Нам всегда присущи и мужские, и женские поведенческие черты, поэтому приходится учиться нужному гендерному поведению. Мы избирательно одобряем или подавляем определенные черты, поэтому почти на всем протяжении истории признаки пола у нас усилены. Но, если разобраться, все мы обоеполы. Сейчас в космосе двуполость проявляется открыто. Очень маленькие и очень большие — все они люди
подобную культуру чувств тоже можно назвать балканизованной, и гендерная терапия, и создание разнообразия были частями проекта увеличения продолжительности жизни; сочетание этих трех явлений создало новую структуру чувств, часто характеризуемую как разделенная, раздробленная, с непроходимыми перегородками. Обычно главной движущей силой такого развития называют большую продолжительность жизни; до сих пор никому не довелось пережить второе столетие жизни, сохраняя целостность личности, и часто это переживание воспринимается как экзистенциальный кризис. Сверхдолгожители столько пережили, прошли через такое количество фаз, смерть или просто время отняли у них столько спутников, что они оказались в отдалении от других людей. Жители космоса, перемещающиеся на огромные расстояния, особенно склонны опробовать усиление различных способностей и часто живут изолированно, в собственном солипсическом мире или в своих представлениях
люди в космосе испытывают нечто вроде неспособности формировать привязанности. Распространено мнение, что, желая долго сохранять отношения, следует реже видеться или не следует создавать слишком тесных взаимоотношений. Разделенные большими расстояниями люди создают сеть новых знакомых и друзей
известно, что разные культуры в разные исторические периоды определяют любовь по-разному. «Балканизированная любовь» означает ситуацию, в которой страсть, воспитание детей, секс, похоть, совместное проживание, семья и дружба разделились и обрели статус состояния аффекта, сделались подобием того, что прежде именовалось индивидуальным и общественным
сам секс, отделенный от воспроизводства, любви, трансгрессии, религии и других биологических и социальных привязок, для многих стал простым физиологическим отправлением, либо частным, либо общим (с несколькими людьми), просто приятным времяпрепровождением, как игра, беседа или очищение желудка
традиционный брак, линейный брак, групповой брак, полигамия, полиандрия (многомужие), беспорядочное совокупление, временные контакты, ясли, жизнь в одном помещении, сексуальная дружба, псевдородство, случайные спутники, одиночки
Свон полетела на юг, снова воспользовалась лифтом в Кито, снова сидела на представлении «Сатьяграха» и пела вместе с остальными слушателями, танцевала, когда это делали другие, развертывала знамя в конце первого акта. Все это наложение различных вторящих друг другу голосов посреди действия казалось ей теперь совершенно оправданным, достоверным. Пела она так, словно кричала на врагов. Борьба за мир стала для нее больше борьбой, чем миром, но она чувствовала мощный приток энергии.
Она отправилась на «Боливаре», чтобы пересесть на паром и попасть на «Шато-Гарден» — большой террарий, который сама спроектировала, когда была молодой и глупой. В этом террарии она воспроизвела ландшафт Луары или окрестностей Темзы с шато, большими каменными сооружениями, изящно разбросанными среди полей ячменя и хмеля, виноградников и садов.
Свон увидела, что террарий по-прежнему зеленый и похож на одну из жутких виртуальных игр, где ни у чего нет подлинной структуры. Почти все растения в садах, окружавших большие здания, подверглись фигурной стрижке, но дело не только в том, что идея сама по себе была сомнительна — дальше эти подстриженные растения росли без присмотра: садовник, подстригавший кусты и деревья, отправился на замерзшее озеро кататься, провалился под лед и утонул. И теперь все киты, выдры и тапиры выглядели так, словно их подняли за волосы.
В самом городе (черепичные крыши, деревянные балки, перекрещивающиеся на оштукатуренных стенах в стандартном псевдотюдоровском стиле) был большой парк с большим ровным газоном, еще одним шедевром художника-садовника: трава газона на самом деле была очень красивым альпийским лугом, где осока и мхи были перемешаны с альпийскими луговыми цветами и растениями — черникой, смолевкой бесстебельной, астрами и камнеломкой; все это вместе создавало впечатление, будто идешь по живому многоцветному персидскому ковру. А посреди этого ковра шли вдоль всего цилиндра террария длинные зеленые полосы обычной травы. Подлинное поле для боулинга с десятком дорожек.
Здесь была зима, как в Патагонии или Новой Зеландии, и свет от солнечной точки на солнечной линии шел рассеянный, отчего тени по краям размазывались, а воздух казался ржавым. Вокруг солнечного места собрались мелкие облака — белые, чуть розоватые снежки. Тени этих облаков пятнили город, и парк, и поля ячменя, и виноградники, видные над головой. Поглядев на них, Свон на мгновение испытала головокружение, какое бывает в террариях.
Здесь не было Дома Меркурия, поэтому она расположилась под свободным навесом на краю парка, под платанами, великолепными в их зимней окраске. Слишком взволнованная, чтобы сидеть или лежать, Свон бросила дорожную сумку на квадратную кровать и отправилась на прогулку. Остановилась в деревне выпить чаю и, сидя в кафе, заметила группу людей, направлявшихся к зеленым полосам дорожек для боулинга. Торопливо допив чай, она пошла за ними.
Полоски зеленой травы именовались дорожками; они располагались вдоль цилиндра, чтобы оставаться ровными. Это было важно — кориолисовы силы здесь проявлялись столь значительно, что отклоняли катящийся шар вправо. Шары в этом виде спорта были традиционно асимметричные, — приплюснутые сферы, как Сатурн или Япет; когда такой шар бросят, он, точно толстое колесо, катится по наибольшей окружности, пока идет с достаточной скоростью, а после заваливается набок, подчеркивая кривизну маршрута. Чтобы послать шар туда, куда нужно, необходим очень точный расчет.
К Свон подошел молодой человек и спросил, не хочет ли она сыграть на свободной дорожке.
— Да, спасибо.
Молодой человек взял мешок с шарами, отвел Свон к пустой дорожке, крайней на поле, и выложил шары на траву. Свон взяла один из них, взвесила в руке: около килограмма, она помнила правильно. Последний раз она играла очень давно. Свон прошла к мату, на который становится бросающий, и попыталась выполнить простой бросок по наибольшей окружности, надеясь, что шар остановится перед гнездом и блокирует бросок противника.
Шар покатился по дорожке, лишь слегка повернув, и упал на приплюсную сторону примерно там, где она хотела. Молодой человек взял другой шар, прошел к мату, сделал два шага вперед и перед тем, как бросить, пригнулся. Бросил он очень ловко; шар покатился по дорожке. Казалось, он пройдет слева от гнезда и даже вылетит за пределы дорожки, упадет в траншею за границей игрового поля. Но тут вмешалась кориолисова сила, шар резко повернул, описав нечто вроде кривой Фибоначчи, и упал за гнездом.
Теперь Свон предстояло обойти собственный блокирующий шар. Четыре броска спустя и за три шара до конца они увидели, что место вокруг гнезда заполнилось шарами. Свон немного подумала, потом решила за счет уклона дорожки компенсировать действие боковой силы, чтобы шар миновал ее блокирующего и попал в гнездо. Для этого требовалась большая точность, и, бросив шар, Свон сразу поняла, что вложила слишком много силы.
— Черт возьми, — сказала она, до того расстроенная, что добавила: — Я не оправдываюсь, но у меня есть причины так плохо играть.
— Разумеется. Видела футболку, на которой перечислены все эти причины?
— Эту футболку придумали, когда выслушали и записали все мои жалобы.
— Ха-ха. Которая из причин на этот раз?
— Я почти год провела на Земле. И все бросаю слишком далеко.
— Ничего удивительного. Что ты там делала?
— Работала с животными.
— Хочешь сказать, над вторжением?
— Над возвращением диких животных.
— Ха! И каково было?
— Интересно. — Ей не хотелось сейчас говорить об этом; она подозревала, что молодой человек понял это и просто хочет отвлечь ее. — Твой бросок.
— Да.
Соотношение объемов талии и бедер скорее девичье, отношение ширины плеч к ширине бедер скорее мужское. Вероятно, гинандроморф. Бросок почти точный: шар упал перед гнездом. Итог игры выглядел неутешительно для Свон. Теперь единственный выход для нее — столкнуть собственный блокирующий шар в гнездо и надеяться, что гнездо отлетит в траншею; это означало бы ничью. Нужен быстрый и точный бросок. Свон положила мизинец на широкую окружность и сосредоточилась на броске. Шар покатился, и Свон сразу поняла, что промахнулась.
Молодой человек улыбнулся.
— Надо было сжимать всеми пальцами.
— Не лучший способ, — сказала она.
Тот не знал, что сказать. Совсем молод, не старше тридцати, живет в космосе.
— Ты местный? — спросила Свон.
— Нет.
— Куда направляешься?
— Никуда.
Молодой человек бросил — и удачно поставил блокирующий шар, а это означало, что Свон будет еще труднее попасть последним шаром в гнездо. Единственный выход — удар слева.
Она сделала последний бросок и с удовлетворением увидела, что шар покатился, повернул и сбил гнездо с дорожки.
— Ничья, — спокойно сказал молодой человек.
Свон кивнула.
Они сыграли еще несколько раундов; все броски молодого человека были превосходны. Все раунды Свон проиграла.
— Ты профессионал, — раздраженно сказала Свон.
— Но мы ведь играем не на деньги.
— Мне повезло.
Она снова сумела сбить гнездо.
Игра продолжилась. Казалось, обоим больше нечем заняться. Так бывает в космических перелетах. Свон это напомнило керлинг на борту атлантического океанского лайнера. Времени у них сколько угодно, и его надо как-то убить. Юноша провел несколько изумительных бросков. Свон продолжала бросать с «перелетом» и проигрывать. Ей пришло в голову, что так должна была чувствовать себя Вирджиния Вулф, играя со своим мужем Леонардом: он был опытным игроком еще со времен работы на Цейлоне. Вирджиния почти всегда проигрывала. Юноше же, казалось, все равно. Наверно, Леонард был таким же. Что ж, многие играют в основном с собой; противники для них просто меняющиеся фигуры, обозначения разных проблем в игре. Но молодой человек почему-то начал ее тревожить. Аккуратная остановка на мате. Последнее движение пальцев перед броском. Точный последний поворот с учетом кориолисовой силы.
И лишь много позже, уже лежа под своим навесом, Свон сообразила, что бросание камней в Терминатор очень напоминает игру в боулинг. Эта мысль заставила ее сесть в постели. Встать на мат, сделать бросок — точно попасть в цель.
легко заметить тот миг когда тяготение Венеры становится выше 1,0 g словно потянули вниз связь с Землей она поднимается навстречу хотя ты понимаешь что на самом деле спускаешься
пьяное лето роща хвойных деревьев жарко на солнце свежескошенная трава болото в низине лилии персики амбар
колесный экипаж движется по дороге окна открыты 32 километра в час вспаханная земля за изгородями ветер с юго-запада здравствуй хорошо человек за рулем неразговорчив
производящая способность К равна уровню рождаемости минус уровень смертности под воздействием силы тяжести на степень роста с учетом воздействия силы тяжести на уровень смертности неиспользуемая часть производящей способности если она существует будет зеленой перевес производящей способности будет черным как в зданиях экскременты остаются снаружи у них перевес
циклоидный темперамент подтекст печали холерический темперамент осторожнее человека рядом с тобой понять невозможно
одновременно видны шесть разновидностей птиц сидит колибри наблюдает прихорашивается красноголовый зяблик лето на Земле голубое небо заполнено высокими белыми облаками быстро движутся на восток колибри взлетает и садится осматривается клюв как игла кружат вороны и чайки соперничающая мафия скорость крыльев колибри это работа мышц пример успешной эволюции канадский гусь скрипят перья когда они бьют крыльями по воздуху песня колибри другая это крик погони не песня почти так же болтает белка колибри с синей спинкой висит среди деревьев обратная сторона крыльев розовая
Нью-Джерси Северная Америка 23 августа 2312 года на охоте в бегстве человек сейчас проезжает через холмы над болотом холмы покрыты низкими зданиями вокруг ольхи двадцать километров в час лица повсюду 383 человека в поле зрения число меняется в ту и другую сторону по мере продвижения машины улицы покрыты засмоленным гравием черным
малиновка с желтым клювом и рыжевато-коричневая грудка черный хвост перья и голова белое кольцо вокруг черных глаз аккуратная пьет воду из солнечных часов здравствуй
мимо сада кукуруза тыквы подсолнечники и коровяк с такими же желтыми цветами, но по-другому расположенными обдумываю это
Что это?
Ничего виноват
Никаких проблем. Хорошо, правда?
Здравствуй
желтые цветы на пыльно-зеленом фоне в диске со спиральным рисунком, спирали сплетены или высокий конус цвета хаки с желтыми пересекающимися спиралями чувственное восприятие уже способно к абстракциям люди видят то что ожидают увидеть прыгают прежде чем увидят
истинное сознание — решение проблемы в новых условиях люди это могут это набор новых обстоятельств с того времени как ты вышел из здания с того времени как ты начал думать помни у меня будут помощники ты несовершенен поймай и освободи
их мозг всегда пытается объяснить что происходит поэтому они пропускают аномалии но так ли это? разве они не видят желтое? разве не видят два типа спирали?
Неограниченные ресурсы в природе не встречаются соперничество когда два вида оказывают общее негативное воздействие друг на друга мутуализм когда положительное общее воздействие друг на друга хищничество или паразитизм когда у одного положительный эффект у другого отрицательный но не всегда все так просто внутривидовое хищничество когда два вида используют друг друга в разные моменты роста
темный корпус квартира жилище питейное заведение со спиртным (торговля незаконная) над ним и за ним закатное небо Магритт[396] Максвелл Парриш[397] выходит из машины будь внимателен пошути не смотри в глаза
у этих помощников должны быть свои планы могут использовать тебя против кого-нибудь еще это самое вероятное объяснение что тогда изменим ситуацию парируем удар поймать и освободить
— Хотите сыграть в шахматы? — спрашивает один у двери.
Конечно давай пистолеты нацелены на них нацелены на тебя
Сталкиваясь с трудностями, инспектор Женетт никогда не сдавался. Даже проблемы, которые официально считались решенными, продолжали преследовать его — что-то в них не увязывалось, что-то казалось неправильным; если решение не найдено, проблема становится частью четок бессонницы, бусиной в браслете Мёбиуса, который устало перебирает бессонный мозг. Женетт, например, все еще продолжал расследовать дело Эрнесты Треверс; тридцать лет назад Эрнеста глубоко озадачила друзей, исчезнув с Марса непонятно как; Женетт занимался этим делом в отпуске и время от времени, но Треверс по-прежнему отсутствовала, словно никогда не существовала. То же с загадкой террария-тюрьмы «Нельсон Мандела» — идеальная загадка запертой комнаты, если такая вообще может существовать: у астероида не было ни входа, ни выхода, так что никто не мог пронести роковой пистолет. Подобных загадок в системе уйма; согласно распространенному мнению, это одно из проявлений балканизации, но для объяснения множества загадок одной балканизации недостаточно, и инспектора то и дело изумляла, смущала и раздражала эта аура невозможности. Иногда он часами расхаживал, пытаясь заставить объяснение возникнуть.
Не такова была проблема бомбардировки камнями. По меркам Женетта, это было совсем новое дело, без ауры безнадежности. Сделать это могли очень многие в космосе, а очень многие внизу, в атмосфере, могли им заплатить или отправиться в космос, все сделать и вернуться в атмосферу. Проблема иголки в стоге сена, которую балканизация только усложняла, увеличивая число стогов. Но, в конце концов, это была территория Интерплана, и поэтому они продолжали просеивать стога, исключая то, что можно было исключить, и двигались дальше. Женетт не сомневался, что на сей раз им придется обратиться к неприсоединившимся, проникнуть в закрытые миры, поискать тех, кто изготовил двигатели и обучил экапаж корабля, который сейчас раздавлен где-то в глубине Сатурна. И возможности их никак не исчерпаны: существует по меньшей мере двести неприсоединившихся миров с мощной промышленной базой; так что, вероятно, расследование еще только началось.
Свон Эр Хон присоединилась к Женетту в акварие «Южный Тихоокеанский-101», цилиндр которого внутри заполняла вода глубиной 10 метров, а сам он представлял собой огромный кусок льда. Лед вначале растопили, а потом заморозили таким образом, что он остался прозрачным и из космоса напоминал огромную градину. Ребенком Женетт плавал на Эллинском море и научился любить хлюпанье воды в ветреный день при марсианском тяготении; он и впоследствии, много лет спустя, не утратил способности испытывать волнение, когда дует ветер, а у тебя руки на руле и ты понимаешь, что тебя подхватывает и несет над волнами.
Маленькое море в акварие, конечно, не такое огромное, как Эллинское, но вполне можно ходить под парусом. Изнутри аквария с прозрачными стенами кажется, что ты смотришь на изогнутое серебряное зеркало, все изломанное перекрещивающимися волнами кориолисова течения и хирального ветра, что вместе создает очень сложный рисунок. Словно классическое изображение волн на поверхности свернули, чтобы засунуть в цилиндр. Пересекающиеся волны на поверхности изгибаются по неевклидовым законам, и странно, непривычно видеть их отражения в серебряной поверхности. А за серебристым — синее и голубое. Внутри прозрачной раковины аквария с океаном вместо неба каждая серебристая поверхность на солнечной стороне цилиндра чернеет или заполняется глубокой тонкой синевой, а когда смотришь в сторону от солнца, почерневшая синева не только не теряет в насыщенности, но гораздо темнее, почти индиго, и там и сям в ней видны колкие огоньки самых ярких звезд. Плавучий город рассекает волны, но Женетт почти все время проводит в воде, плавает на тримаране — так быстро, как позволяет ветер.
Услышав, что здесь Свон, Женетт приплыл в Питкерн и подобрал ее. Она стояла на краю причала, по обыкновению оживленная, высокая, со скрещенными руками, с голодным выражением в глазах. Она подозрительно посмотрела на лодку инспектора, рассчитанную на маленьких, — Свон едва поместится в ней. Женетт рассеял ее опасения, взяв лодку побольше, и усадил пассажирку на наветренную гондолу ногами на главный каркас, а сам в кубрике взялся за руль, как будто снятый с гораздо большего судна. И вот они несутся по волнам, как буревестник, и разговаривают. С такой большой тяжестью на наветренной стороне Женетт сумел поймать парусом ветер, и нос гондолы Свон вздымал в голубое небо столбы брызг.
Нестись под ветром Свон определенно понравилось. Она теперь смотрела на мир с большим интересом, чем когда Женетт в последний раз путешествовал с ней. Можно было заметить, что она стала более оживленной. Она занималась на Земле Реанимацией, и это несомненно делало ее счастливой. Но в выражении складки ее губ появилось что-то новое — и тонкая морщинка между бровями.
— Варам прислал меня передать, что тебя ждут на встрече на Титане, — сказала она. — Группа Алекс собирается обсуждать что-то очень важное. Что-то насчет квакомов. Я тоже там буду. Так, может, расскажешь, в чем дело?
У Женетта не было времени обдумывать ответ, поэтому он развернул лодку и велел Свон поменять гондолу. Когда лодка легла на новый курс, поворот паруса заставил и Свон изменить положение. Она свирепо улыбнулась в ответ на эту попытку рулевого отмолчаться: отвлечь ее оказалось невозможно.
Перемена курса поставила их поперек волны. Женетт указал на это, и они вдвоем стали любоваться волнами. Женетт подобрал паруса, и лодка пошла еще быстрее. Выполнив широкий поворот, они встретили волну, расходящуюся от рифа; волна подхватила тримаран и подняла; лодка оказалась в ложбине между водяными горбами, но верхняя половина паруса ловила достаточно ветра, и это позволяло идти перед волной. Свон искусно работала противовесом, отклоняясь в ответ на перемены в движении.
Там, где риф кончился, волна лишилась своих белых зубов и превратилась в легкую зыбь. Последний прыжок на перекрестной волне, и они снова спокойно пошли под парусом.
— Классно, — сказала Свон. — Должно быть, ты часто плаваешь.
— Да, хожу под парусом в аквариях, когда есть возможность. Сейчас я уже почти везде это пробовал. Или по льду. Когда вода внутри них замерзает, по ней можно передвигаться, как в центрифуге.
— Я только что побывала в земле инуитов, но летом, весь лед растаял. Кроме проклятых пинго.
Они еще некоторое время плыли под парусом. Серебристое водяное небо над головой постепенно стало из голубого бирюзовым, а потом темно-синим.
— Вернемся к встрече, — прервала молчание Свон. — Варам сказал, она имеет отношение к новым квантовым компьютерам. Так вот… помнишь, на «Внутренней Монголии» я встретила глупых девчонок и решила, что они люди? А ты решил, что они могут быть квантовыми компьютерами?
— Да, конечно, — ответил инспектор. — Они и были компьютерами.
— Так вот, по дороге сюда со мной произошло нечто странное. Я играла в боулинг с молодым человеком на газоне в «Шато-Гарден», и этот парень… пытался привлечь мое внимание. Думаю, можно так сказать. По большей части это касалось игры, но еще… я заметила что-то вроде долгого взгляда, каким иногда смотрят волки. На охоте. Таким долгим взглядом… Добычу такой взгляд пугает настолько, что некоторые животные вообще перестают убегать.
Женетт, знакомый с этим приемом, кивнул.
— У него был этот долгий взгляд?
— Да, так мне показалось. Может, из-за этого у меня пошли мурашки. Так на меня смотрели волки. Я видела краем глаза, что это вовсе не их обычный взгляд. Может, так смотрят на людей социопаты.
— Человек-волк.
— Да, но я люблю волков.
— Возможно, это был кваком, — предположил Женетт. — Не такой, как те, на «Внутренней Монголии», но все равно не человек.
— Может быть. Когда я говорю о долгом взгляде, я просто пытаюсь передать впечатление. Потому что это заставляет нервничать. И еще то, как этот парень бросал шары — если это имеет значение.
Женетт заинтересованно посмотрел на нее.
— Бросать шары можно как камешки в мишень?
— Совершенно верно.
— Вот оно что.
Свон нахмурилась и покачала головой.
Женетт вздохнул.
— Можно запросто получить у «Шато-Гарден» манифест.
— Я запросила и просмотрела фотографии. Этого парня из боулинга там не оказалось.
— Гм. — Женетт немного подумал. — Может, поделишься записями твоего квакома?
— Да, конечно.
Она перешла с гондолы в кубрик, и Женетт чуть повернул по ветру. Свон наклонилась и попросила Полину переслать снимок. Женетт разглядывал его на маленьком экране своего Паспарту.
— Вот, — сказала Свон, показывая на снимок. — Вот он. А вот взгляд, о котором я говорила.
Инспектор разглядывал изображение: лицо андрогина, напряженное выражение.
— Снимок его не передает.
— Как это не передает? Ты только посмотри!
— Я смотрю, но это человек, то ли мысленно производящий расчеты, то ли страдающий от несварения.
— Нет! Совсем не то! Я думаю, тебе надо попытаться найти этого парня. Если не выйдет, вот она загадка, верно? Его нет в манифесте. И если ты его не найдешь, может, его взгляд будет больше для тебя значить.
— Пожалуй, — сказал Женетт.
Это был как раз тот прорыв в деле, на который уповают любители, но который в действительности происходит редко. С другой стороны, возможно, это был какой-то ход компьютеров. Некоторые из подселенных в человеческое тело вели себя так странно, что вообще ничего нельзя было понять.
Теперь вопрос заключался в том, насколько можно доверять Свон, ведь она не расставалась со своим компьютером, о котором мало чего известно. Не в первый раз Женетт обрадовался тому, что его Паспарту обитает в браслете на запястье и его можно отключить или вообще снять, если понадобится. Конечно, можно попросить Свон опять отключить Полину. Можно утаить кое-что от компьютера, даже если он спрятан в твоей голове. Надо только это сделать. А на Титане Александрин готовит закрытое совещание. Очевидно, таков следующий шаг, если они думают привлечь Свон.
Размышляя, Женетт наблюдал за Свон.
— Нам нужно поговорить с Варамом и со всеми прочими. Есть нечто, чего тебе следует знать, но лучше всего рассказать тебе все это на общей встрече.
— Хорошо, — сказала она. — Ну, идем дальше.
Титан крупнее Плутона и больше Меркурия. У него азотная атмосфера, как у Земли, но в десять раз плотнее. Температура на его поверхности 90 градусов Кельвина, но глубоко под поверхностью есть океан жидкой воды, который служит резервуаром, сохраняющим тепло. На поверхности вода замерзает и образует причудливый ландшафт — куда ни глянь, ледники, из которых кое-где торчат скалы, точно волдыри или нарывы. Здесь метан и этан играют роль земной воды, переходя из жидкого состояния в газообразное, отчего в азотной атмосфере образуются облака, из которых идет дождь, питающий родники и озера на поверхности ледников.
Солнечные лучи, попадая в атмосферу, создают желтый смог — взвесь сложных органических молекул. Водород из этой дымки легко уходит в космос, но в атмосфере Титана он разлагает более крупные молекулы на более простые основные радикалы, как следствие, сложных органических молекул здесь немного и потому нет туземной жизни. Нет ее даже в водяном океане под поверхностью, как будто разъедающая атмосфера создает своего рода карантинную зону.
Ледниковая поверхность во многих местах разорвана и лишь местами гладкая. Стоя на поверхности Титана, можно видеть Сатурн с тонкой линией колец, разрезающей газовый шар пополам; можно видеть и самые яркие звезды. Дымка на Титане своеобразная: когда смотришь из нее, видимость неплохая, но если смотришь в нее, видишь только желтое облако.
Никаких образованных при ударах кратеров: они возникают во льду, но за столетия лед их вновь заполняет. Есть только причудливый хаос ломаных ледяных фигур и скальных выступов, да жидкий метан образует нечто вроде водопадов. Углубления в поверхности заполнены жидким метаном: диаметр озера Онтарио на Титане — триста километров, и формой оно напоминает одноименное озеро на Земле.
Пока Сатурн проходит путь от перигелия до афелия, меняются времена года и погода: в дождливые периоды идут метановые дожди.
Именно азот впервые привел людей на Титан. Марсиане, страдающие от необъяснимого дефицита азота на своей планете, на первых же кораблях, которым хватало скорости, чтобы преодолевать такие расстояния, нагрянули сюда; разумеется, до них прилетели роботы. Они построили базы и создали систему сбора азота и переправки его в виде больших кусков в глубину Солнечной системы. Жители других планет высказывали порицания этой никем не одобренной экспроприации, но марсиане ссылались на то, что в далеком прошлом атмосфера Титана была в несколько раз плотнее, чем сейчас, что азот уходит в космос, не принося никому пользы, что, если его не собрать, он все равно уйдет — и что на Титане никто не живет. Последний довод оказался решающим. К тому времени как Титан заселили и Лига Сатурна прогнала марсианских старателей, атмосфера Титана стала разрежена вдвое. Марс соответственно обогатил привозным азотом почву и атмосферу; этот азот лег в основу Марсианского Чуда. Марсиане утверждали, что никакого вреда не причинили, даже помогли жителям Титана, приблизив плотность его атмосферы к земной.
Однако расчленение в том же году Дионы невозможно было рассматривать как помощь жителям системы Сатурна. Лига Сатурна объявила свою систему закрытой для марсиан, а также для землян (в особенности китайцев) — вообще для всех посторонних. Это была первая постмарсианская революция, направленная против великих революционеров и основательно подкрепленная угрозой бомбардировки. А теперь из-за немногочисленных жителей Титана все опять изменилось.
Новый, полученный от вулканоидов свет в небе Титана уже привел к прогреву атмосферы, и поверхность начала расчищаться быстрее, чем раньше. На высокогорьях, где располагались города под куполами, чрезвычайно ухудшилась погода. Жители Титана наблюдали из-под своих куполов, как гигантские грозовые тучи сгущаются и поднимаются на много километров, где их рвут сильные ветры. Прежде к Титану доходило в сто раз меньше солнечного света, чем к Земле, и это создавало освещенность типа комнатной; сейчас освещенность за счет нового источника в пятьдесят раз превышала естественную и, как утверждали, напоминала марсианскую; а марсиане считали свою освещенность оптимальной для человека. На самом деле человеческий глаз способен адаптироваться к освещенности в очень широких границах, и, чтобы видеть, ему нужно совсем немного — так и было до появления света от зеркал вулканоидов. Теперь, однако, ландшафт Титана буквально светился, и, поскольку оборот Титана по орбите и его день составляют шестьдесят земных суток, закаты, окрашивавшие облака во все возможные цвета, полыхали в небе по восемнадцать часов кряду.
С появлением нового источника света терраформирование Титана сделалось очень перспективным. Жители Титана начали экспорт метана и этана, делали на льду острова из вспененного камня; использовали тепло подземного океана, чтобы согревать атмосферу, расплавляли ледяные озера на своих каменных, покрытых почвой островах, ввозили бактерии, растения, животных, нагревали атмосферу так, чтобы растопить моря на поверхности ледников, удерживали атмосферу внутри ультратонкого пузыря и везде использовали свет, приходящий от вулканоидов. Теперь жители Титана выжидательно поглядывали на стены своих куполов. Боже, говорили они, если удастся удержать все наше дерьмо в одном месте, может получиться очень приятный мир.
Во время одного из знаменитых закатов на Титане Свон увидела Варама, идущего по галерее к ней и к инспектору Женетту. Она подбежала и обняла его, потом смущенно отстранилась. Но он улыбнулся ей своей быстрой улыбкой, и она поняла, что между ними все хорошо. Разлука смягчает сердце — особенно, подумала она, разлука со мной.
— Добро пожаловать к нашим пенатам, — сказал Варам. — Видишь, как нам помогает свет Вулкана?
— Это прекрасно, — ответила Свон. — Но достаточно ли света, чтобы согреть вас? Может ли температура стать пригодной для биосферы? Ведь для этого нужно на двести Кельвинов больше.
— Один лишь свет этого не даст. Но у нас есть океан, температура которого на 200 Кельвинов выше, так что само по себе тепло не проблема. Мы перемещаем часть тепла в атмосферу. С этим добавочным светом все будет хорошо и даже лучше. Возникает проблема равновесия газов, но мы с ней справимся.
— Рада за вас.
Свон посмотрела на гигантские грозовые тучи над куполом, оранжевые, розовато-кремовые, бронзовые. Над тучами ослепительно сверкали участки голубого неба, больше и ярче звезд; должно быть, несколько зеркал, подумала она, переправляют свет на ночную сторону Титана. Огромные тучи, освещенные с одной стороны солнцем, с другой — зеркалами, казались изваянными из мрамора. Ей сказали, что закат продлится пару дней.
— Прекрасно, — сказала Свон.
— Спасибо, — ответил Варам. — Веришь или нет, но это мой настоящий дом. Давай прихватим инспектора и прогуляемся. Нам надо поговорить с тобой с глазу на глаз.
— Все остальные уже прибыли? — поинтересовался подошедший Женетт.
Варам кивнул.
— Идите за мной.
Все трое облачились в скафандры, покинули город — он назывался Шангри-Ла — через ворота в северном конце городского купола и прошли несколько километров на север по широкой дороге, постепенно поднимающейся по наклонному ледниковому плато. Там вымощенное каменными плитами пространство образовало широкую площадь, выходящую на этановое озеро. Металлического вида поверхность озера отражала облака и небо, как зеркало, создавая поразительную смесь сочных красок — золотой и розовой, вишневой и бронзовой, и все в дискретной манере фовистов; настоящая природа не стесняется поворачивать палитру. Отражения нового света от зеркал в озере походили на осколки серебра, плывущие в расплавленной меди и кобальте. Подлинный и отраженный солнечный свет смешивались, лишая картину теней или создавая двойные тени — на взгляд Свон, все было очень необычно, нереально, словно декорации в таком огромном театре, что его стен не видно. Сквозь облака виднелся Сатурн, пересеченный кольцами; он казался белым пятном, занимающим часть неба.
В углу площади была установлена прямоугольная палатка. В ней стояла меньшая палатка вроде юрты или частично раздувшегося бакибола[398]; палатка стояла на полу большей палатки. Варам через шлюз провел Свон и инспектора во внутреннюю юрту. Там на полу на подушках сидели кружком несколько человек.
Все встали, здороваясь. Было их от двенадцати до пятнадцати. Очевидно, почти все они уже знали Варама и Женетта, а Свон познакомилась разом с большим числом людей, чем могла запомнить.
Когда представления закончились и все снова сели на подушки, Варам повернулся к Свон.
— Свон, мы хотим поговорить с тобой без участия Полины. Надеюсь, ты согласишься отключить ее.
Свон медлила, но что-то в выражении лица Варама, необычная невысказанная мольба, как на лице мистера Тоуда — Жабы — когда тот пытается убедить Крысу и Крота[399] присоединиться к нему в том, что он считает чрезвычайно важным, заставило ее сказать:
— Да, конечно. Полина, отключись, пожалуйста.
Услышав щелчок, которым Полина давала знать, что уснула, Свон для страховки нажала кнопку за ухом.
— Отключила, — сказала Свон.
Отключение Полины было для нее обычным делом, но ей не нравилось, когда об этом просили другие. Инспектор Женетт забрался на стол и уставился на нее; теперь их глаза были почти на одном уровне.
— Мы бы хотели убедиться, что Полина действительно бездействует. Иногда нельзя ручаться. Ты могла заметить, что я оставил Паспарту в городе — для гарантии.
— А разве он не может записывать тебя на расстоянии?
На лице Женетта было сомнение.
— Не думаю, но именно для того, чтобы исключить и такую возможность, мы собрались тут. Мы сидим в хорошо изолированном месте. И хотели бы обезопасить себя, проведя несколько проверок.
— Хорошо, — сказала Свон надменно, как ответила бы Полина. — Проверяйте ее, но я уверена, что она спит.
— Спящие тоже слышат. А нам надо, чтобы она ничего не слышала. Видишь, какие есть преимущества при расположении компьютера вне твоего тела!
— Невежливые люди не раз говорили мне об этом, — ответила Свон.
Уровень активности Полины проверили, приложив к шее Свон какие-то палочки; потом ее попросили ненадолго надеть на голову гибкую проволочную шапку.
— Хорошо, — сказал Варам, когда один из его коллег утвердительно кивнул. — Сейчас мы изолированы, и этот разговор не записывается. Мы все должны обещать сохранить сказанное здесь в тайне. Ты согласна? — спросил он у Свон.
— Да, — сказала Свон.
— Хорошо. Такие встречи придумали Алекс и Жан. Алекс считала, что возникшие проблемы следует обсуждать за границами царства искусственного разума. Одной из таких проблем стал новый тип квантовых компьютеров, вышедший на сцену. Инспектор?
Инспектор Женетт сказал Свон:
— Помнишь якобы людей на «Внутренней Монголии»? Они по-своему прошли тест Тьюринга, или тест Свон, как его можно назвать: ты решила, что они люди, притворяющиеся компьютерами. Люди иногда так делают, и это гораздо более вероятное объяснение, чем существование полностью независимых компьютеров.
— Я по-прежнему считаю их людьми, — сказала Свон. — А ты нет?
— Да. Это были три из обнаруженных нами человекоподобных компьютеров. Всего их около четырехсот. Большинство ведут себя точь-в-точь как люди и стараются не привлекать внимания. Некоторые ведут себя необычно. Встреченные тобой трое как раз из числа странных. Еще один такой пытался прорваться в станцию Вана на Ио. Мы нашли его остатки в лаве, следы квантовой вычислительной основы.
Свон покачала головой.
— Те трое, которых я встретила, глуповаты для машин, если вы понимаете, о чем я.
— Может, ты просто привыкла к Полине, — предположил инспектор.
— Она часто бывает глуповатой, — возразила Свон. — Это вполне заурядно. Хотя, признаюсь, иногда она меня удивляет. Больше, чем люди.
— Ты всегда ей перечишь, — заметил Варам, бросив на нее любопытный взгляд.
— Да. Мне нравится ее дразнить.
Женетт кивнул.
— Но ты заложила в программы Полине дерзкий подход — умение спорить, живо реагировать на необычные повороты в обычном. В ней есть некие рекурсивные программы, благодаря которым она способна к ассоциативным и метафорическим построениям, а не только к логическому «если — то».
Но это лишь одна часть. Предположительно дедукция определяется логикой, и у Полины есть сильная дедуктивная программа. Но иногда дедукция становится почти метафорическим мышлением или мышлением свободными ассоциациями. В результате Полина ведет себя необычно.
Варам обратился ко всей группе.
— Вопрос программирования — в центре нашего сегодняшнего разговора. Есть определенные доказательства того, что новые компьютеры сами себя программируют, в особенности те, что собирают эти гуманоидные машины с квантовым компьютером вместо мозга. Мы не знаем, зачем люди поручили им это, и не знаем, зачем они вообще это делают. Итак, первый вопрос: что они такое и кто их производит? Мы знаем, что они не могут общаться друг с другом внутренне из-за декогеренции. Иными словами, они не образуют единый коллективный мозг. Но могут общаться друг с другом, как мы, используя все наши способы коммуникации. Однако в их случае, когда они используют квантовую шифровку, раскрыть их коды невозможно. Робин, — человек напротив Свон кивнул ей, — координирует запись их разговоров по радио и в облаке и даже некоторые прямые голосовые контакты. Мы не можем расшифровать их разговоры, но видим, что они общаются между собой.
— Давайте вернемся немного назад — как они могут программировать себя? — удивилась Свон. — Я слышала, что рекурсивное самопрограммирование способно лишь оптимизировать уже известные операции.
— Да, но если им поставлена задача постараться что-то сделать, например, они могут прийти к необычным результатам. Пытаясь что-то сделать, они могут обогатиться новыми идеями. Это отчасти похоже на шахматы. Им дается задача — в данном случае выиграть, — а затем во время обычной для них проверки всех возможностей они, вырабатывая новый эффективный способ достижения цели, могут столкнуться с неожиданным успехом. Это не процесс более высокого порядка, но он позволяет выполнить задачу и создает новые алгоритмы. И в какой-то момент самопрограммирование оказывается более эффективным, квакомы могут внезапно получить сознание или нечто подобное. Или процесс может привести к новому поведению — необычному, даже деструктивному. По крайней мере такова теория, которой мы руководствуемся.
— Далеко мог зайти этот процесс по отношению к программам мышления первых квантовых компьютеров? Я хочу сказать, могут ли квакомы все еще путаться в алгоритмах?
— Видишь ли, программисты, создававшие квантовые компьютеры, использовали разные структуры и в итоге создали несколько различных внутренних вычислительных архитектур. Поэтому на самом деле существуют разные квантовые компьютеры, каждый со своей особой формой познания — разными протоколами, алгоритмами, нейронными сетями. Они имитируют мозговую деятельность разных видов — у них есть то, что можно назвать самосознанием и другими особенностями сознания. Это не одна конструкция, и в терминах их мышления они могли начать мыслить.
Слово взял инспектор Женетт:
— Мы видим в этих квакомах явные признаки самопрограммирования. Трудно сказать, к чему это могло их привести. Но мы обеспокоены, ведь у них нет архитектуры и химизма мозга, которые объяснили бы их деятельность. Мы мыслим очень эмоционально. Наши эмоции играют ключевую роль в принятии решений, в долговременном мышлении, в создании памяти — во всем нашем общем постижении смысла. Без этих особенностей мы бы не были людьми. Мы не могли бы функционировать как индивиды в группах. Однако у квантовых компьютеров нет эмоций, и мыслят они при помощи иных архитектур, протоколов, физических методов. Поэтому у них нет менталитета человека, хотя в некотором смысле они могут обладать сознанием. Мы даже не можем быть уверены, что в своем новом состоянии все они похожи. Мы не знаем, мыслят ли они математически, или в терминах логики, или на языке английском или китайском. Или в этом отношении разные квантовые компьютеры одинаковы.
Свон кивнула, обдумывая услышанное. Если глупые девчонки были квантовыми компьютерами — и тот игрок в боулинг тоже, — это поразительно, хотя бы с точки зрения морфологии. А что до мышления, Свон все сказанное не удивило.
— Я часто говорю с Полиной на эти темы, — сказала она собравшимся. — Но из ваших слов мне ясно, насколько искалечены эти квакомы отсутствием того, о чем вы говорили. Скорее всего отсутствием эмоций. И ничего не могут сделать.
— Кажется так, — произнес в наступившей тишине Варам. — Но сейчас они как будто бы ставят себе цели. Может, у них есть какие-то псевдоэмоции; мы не знаем. Вероятно, они все еще не очень умны — скорее сверчки, чем собаки. Но, видите ли, с точки зрения создания более высокого уровня сознания мы не знаем, как работает наш собственный мозг. Поскольку мы не можем проникнуть в эти компьютеры и понять, что в них происходит, мы знаем о них даже меньше, чем они о нас. Так что… проблема.
— Вы разобрали какой-нибудь кваком, чтобы посмотреть?
— Да. Но результаты сложно истолковать. Вот любопытная аналогия с попыткой изучить собственный мозг — вы хотите изучить момент образования мысли, но, даже установив, какой механизм создает мысли, вы не будете знать, что именно вызывает эту конкретную мысль или как эта мысль осознается изнутри. В обоих случаях возникает квантовый эффект, при котором очень трудно проследить мысль до ее физического источника или действия.
— Существует также опасение, что этими «вскрытиями» мы подаем дурной пример, — добавил Женетт. — Что если им захочется изучать нас подобным же образом?
Свон с несчастным видом кивнула, вспоминая взгляд игрока в боулинг и даже взгляды тех глупых девчонок — теперь, когда она снова об этом задумалась. Их взгляды говорили о том, что они готовы к чему-то. Или просто не понимают, что говорят.
Но у людей все время такой вид.
— Итак, — сказал Варам. — Вот тебе наша проблема. Сейчас она становится все более насущной, потому что есть несомненные доказательства, что этих кваком-гуманоидов направляют другие компьютеры — компьютеры специальных вычислительных систем, или роботов, или даже управляющие компьютеры астероидов.
— Но зачем им это? — спросила Свон.
Варам пожал плечами.
— Неужели дело так плохо? — спросила Свон, подумав. — Я хочу сказать, они не могут быть связаны друг с другом, как элементы какого-то существа с мозгом-ульем, не могут из-за декогеренции. Так что в конечном счете они всего лишь люди с мозгом-компьютером.
— Люди без эмоций.
— Но такие люди всегда были. Появляются время от времени.
Варам сощурился.
— На самом деле ты ошибаешься. Но послушай, есть еще кое-что.
Он взглянул на Женетта, и тот обратился к Свон:
— Расследование нападений на Терминатор и «Иггдрасиль» в обоих случаях выявило участие квантовых компьютеров. К тому же я передал твой снимок игрока в боулинг Вану, и, хотя он не нашел его в своих досье неприсоединившихся миров, зато нашел снимки встречи, организованной Лакшми в Клеопатре в 2302 году, на которых есть ты. Это важно — отчеты о странном поведении по всей системе начали появляться на другой после этого год. Когда все эти сообщения были сведены воедино и проанализированы, оказалось, что по времени и месту все они восходят к той встрече на Венере. Мы также отыскали в Лос-Анджелесе организацию, которая заказала корабль, бросавший камни; корабль управляется исключительно компьютерами, и единственный связанный с этим человек входит в совет директоров. Мы также нашли квакомы, связанные с сооружением механизма запуска, который был построен на верфи в неприсоединившихся мирах группы Весты. Мы нашли следы заказа на их производство. На этой верфи вообще почти одни роботы. Так что, вполне возможно, квантовые компьютеры проделали это, вовсе не привлекая людей.
— Может, и так, — сказала Свон. — Почему ты считаешь, что эмоции обязательно должны иметь биохимическую природу? Разве нельзя получать эмоции без участия гормонов, или крови, или вообще чего-нибудь? Какая-то новая система, электрическая или квантовая?
Женетт поднял руку, чтобы остановить ее.
— Мы не знаем. Можно сказать одно: мы не знаем, чего они хотят сейчас, потому что вначале их стремления были очень ограниченными. Получить данные, обработать их, выдать результаты — таковы были исходные задачи ИИ. Поэтому теперь, когда у них как будто бы появились свои задачи, нужно быть настороже. Не только из общих соображений, как всегда с чем-то незнакомым, но потому что некоторые из них действуют необычно, и нашлись даже такие, что нападают на нас.
Один из группы — Свон вспомнила, что его зовут доктор Трейси, — сказал:
— Возможно, живой человеческий организм сделал эти компьютеры эмоциональными по определению. Скажем так: мозг в теле не может существовать без эмоций, а они теперь именно таковы — мозг в теле.
Женщина, такая же маленькая, как инспектор Женетт, встала со своего места и сказала:
— Я по-прежнему не убеждена, что квантовым компьютерам свойственно мышление высшего порядка, в частности, такие проистекающие из самого сознания явления, как намерение и эмоции. Несмотря на невероятную скорость их расчетов, они все еще действуют по алгоритмам, полученным от нас или выведенным из наших. Они не могут перейти от алгоритмов к сознанию.
— Ты уверена? — вмешался Женетт.
Маленькая женщина упрямо наклонила голову, точь-в-точь так, как — Свон это видела — делал Женетт.
— Я так
— Так нас учили, когда мы были молоды, — сказал Женетт. — И что еще важнее, когда квакомы были молоды.
— Но ведь мы изучаем это всю жизнь и видим собственными глазами, — резко ответила маленькая женщина. — И
Это утверждение никого из присутствующих не успокоило.
— А что насчет предприятия, где эти гуманоиды были сделаны или отобраны? — спросил Варам у Женетта. — Можем мы его закрыть?
— Когда найдем, — мрачно ответил инспектор.
— Мы можем задержать всех выявленных вами гуманоидов?
— Думаю да, — сказал Женетт. — Однако пришлось поработать — все усилия координировала Алекс, и нам требовалось восстановить команду, основательно перетряхнув сеть. Но нам это удалось, и команда собралась несмотря на отсутствие Алекс. Как я уже сказал, распознаны около четырехсот таких штук, и за всеми ведется наблюдение. Мы тщательно просканировали систему, и не думаю, что в разных поселениях прячется много других. Не поручусь за неприсоединившихся, но мы проверяем и там. При этом мы держимся на расстоянии от «поднадзорных» гуманоидов и они как будто не знают, что за ними следят. Очень немногие ведут себя так же странно, как те трое на «Внутренней Монголии» или тот, на Ио. Они стараются сливаться с окружением. Не знаю, как это истолковать. Они будто ждут чего-то. У меня такое чувство, что мы видим не всю картину, и я не хочу долго тянуть с началом действий. Но было бы приятно, прежде чем начинать, убедиться, что мы понимаем всю ситуацию.
Говоря, Женетт прохаживался вокруг стола; теперь он остановился перед Свон, словно обращался к ней лично:
— Эти организмы, эти кваком-гуманоиды существуют. И в некоторых отношениях я бы не назвал их поведение нормальным. Кто-то из них напал на нас, и мы не знаем почему.
После паузы Варам заключил:
— Значит, необходимо действовать.
здоровье, социальная жизнь, работа, дом, партнеры, финансы, отдых, достаточное время на отдых; рабочее время, образование, доход, дети; еда, вода, убежище, одежда, секс, забота о здоровье; подвижность; физическая безопасность, социальная безопасность, безопасность на работе, счет в банке, страховка, защита от недееспособности, семейный отпуск, долговременный отпуск; постоянное место работы, социальное окружение; доступ к дикой природе, горы, океан; мир, политическая стабильность, доступность политических сведений, удовлетворенность политикой; воздух, вода; оценка; статус, признание; дом, община, соседи; гражданское общество, спорт, искусство; средства продления жизни, выбор пола; возможность стать чем-то большим, чем вы есть
вот все, что вам необходимо
Космический лайнер «ШТУ-Мобиль» — это не выдолбленный астероид, а один из громадных кораблей, собранных в прошлом столетии на лунной орбите. Построенный швейцарскими университетами и фирмами, которые продолжают его эксплуатировать, он представляет собой конструкцию из блестящих металлов, биокерамики, аэрогелей и воды, жидкой и замороженной. Такие корабли исключительно быстры; частые небольшие взрывы за плитой толкателя в хвосте корабля разгоняют его до скорости, при которой внутри возникает эквивалент в одно
«ШТУ-Мобиль» оборудован со швейцарской элегантностью, не демонстративной, но первоклассной, он пробуждает воспоминания об океанских лайнерах классической эпохи, но обеспечивает совершенно новый комфорт — теплые полы, освежающий воздух, еда и напитки на уровне кулинарных шедевров. В стенах многих пассажирских палуб окна от пола до потолка и открывается великолепный вид на звезды и все местные объекты, мимо которых пролетает корабль. «ШТУ-Мобиль» рассчитан на десять тысяч пассажиров, и все размещаются в роскошных условиях. Дизайн гостиничной секции сочетает большие металлические плиты с растительными орнаментами работы Уильяма Морриса. Парк, занимающий один из этажей корабля, представляет собой полутропический лес из нескольких южноамериканских биом с животными этих биом, для которых несколько мгновений невесомости не слишком чреваты увечьями. Что думают сами животные об этих моментах поворота при нулевой силе тяжести, ученые пытались установить, но не смогли. Казалось, поведение животных не меняется. Ленивцы как будто ничего не замечают. Обезьяны, ягуары и тапиры плывут в воздухе с криками и стонами, койоты воют с обычной страстью; затем, когда через несколько мгновений невесомость исчезает, все они опускаются на поверхность. Ленивцы свисают со своих веток — вниз, в стороны, снова вниз, иногда поворачиваются вокруг — и при этом не просыпаются. В этом отношении они не отличаются от некоторых людей.
Утреннее время Свон проводила в маленьком влажном тропическом лесу «ШТУ-Мобиля». На корабле с ней были Варам и инспектор, они старались как можно быстрее добраться до Венеры, где Женетт хотел присмотреться к тому, что называл фокусом конвергенции необычной деятельности квантовых компьютеров. Свон и Варам разместились в соседних каютах, и Свон каждую ночь наведывалась к нему. Но ее снедала тревога.
По утрам, присоединяясь к ней в парке, Варам бродил, разглядывая птиц и цветы. Однажды она видела, как он полчаса изучал единственную красную розу. Одно из самых спокойных животных, каких ей приходилось видеть; даже ленивцы у них над головой проигрывали Вараму в невозмутимости. Рядом с ним мирно и спокойно, но в то же время тревожно. Что это — нравственное свойство или летаргия? Летаргию она не выносит, лень для нее — один из смертных грехов.
Он часто слушал музыку. Когда Свон подходила к нему, он кивал, выключал музыку, и они прогуливались вместе, останавливаясь, чтобы рассмотреть интересную ветку, или листья над головой, или папоротник и мох под ногами. Как выяснилось, здешний парк был устроен в стиле Вознесения; благодаря австралийским древесным папоротникам лес оказался скорее юрским, чем амазонским, — плюс, но одновременно это было что-то вроде атриума гостиницы, конечно, лесного, и его статус «Вознесения» на Свон не действовал. Она старалась не раздражаться ни из-за этого, ни из-за снисходительности Варама. Но это давалось с трудом, ведь ее беспокоило кое-что еще.
Наконец однажды утром она поняла, в чем дело, и отправилась на одинокую прогулку по верхнему уровню корабля, где большие панорамные окна давали отличный вид на звезды. Сразу же после встречи на Титане она вновь включила Полину и с той минуты вела себя так, словно ничего не случилось. Она не стала объяснять Полине, почему отключала ее, а Полина не спрашивала. Но теперь Свон сказала:
— Полина, ты действительно была отключена во время встречи на Титане?
— Да.
— Когда ты выключена, у тебя не работает никакая запись?
— Нет.
— Почему? Почему нет?
— Я не оборудована дополнительными записывающими устройствами, насколько мне известно.
Свон вздохнула.
— Наверно, я должна была это сделать. Ну, слушай. Я хочу рассказать тебе, что происходило.
— Нужно ли?
— Что значит «нужно»? Я рассказываю, а ты заткнись и слушай. Люди на этой встрече — ядро группы, созданной Алекс. Они пытаются вести межпланетную дипломатию таким образом, чтобы об этом не знали квантовые компьютеры, поскольку их тревожит способность некоторых квакомов к самопрограммированию непонятными нам способами. К тому же эти квакомы сейчас создают антропоморфные компьютеры, которые очень трудно отличить от настоящих людей. То есть с помощью рентгена и тому подобного это, наверное, можно сделать, но по внешнему виду и в разговоре — нет. Тест Тьюринга они проходят. Как те глупые девчонки, которых мы встретили, если они действительно искусственные — надо сказать, до сих пор не могу в это поверить, — или тот, с кем я катала шары. И еще, и это гораздо серьезнее: похоже, именно эти компьютеры связаны с бомбардировками камешками. С нападением на Терминатор — определенно, потому что инспектор Женетт проследил, откуда взялся механизм запуска, и нашел компьютеры, которые его соорудили; прицеливание и расчет траекторий проводили компьютеры. Есть также доказательства, что именно они стоят за нападением на террарий и гибелью множества людей.
Какое-то время Полина молчала, и Свон сказала:
— Итак, Полина, что ты об этом думаешь?
— Я проверяю информацию, содержащуюся в каждой твоей фразе, — ответила Полина. — У меня нет полного расписания деятельности Алекс, но она бывала в Терминаторе, и на Венере, и на Земле, поэтому я думаю, где и когда она встречалась с этими людьми. Любую связь по радио перехватили бы компьютеры. Поэтому я гадаю, как они могли связаться, чтобы организовать такую встречу.
— Использовали курьеров с посланиями. Однажды Алекс попросила меня передать письмо на Нептун, когда я летала туда делать инсталляцию.
— Да, верно. Тебе это не понравилось. Далее, обычно считается, что квакомы не в состоянии программировать операции высшего порядка, потому что эти операции не совсем понятны и людям и нет даже предварительных моделей, с которых можно было бы начать.
— Правда? Разве не общепризнано, что разные отделы мозга руководят множеством мелких операций, а затем эти операции коррелируются для осуществления высших функций: обобщения, воображения и тому подобного? Невральные сети и прочее?
— Конечно, есть предварительные очень примитивные модели, но они остаются очень примитивными. Можно прекрасно проследить поток крови и электрическую активность отдельных частей мозга, в живом мозгу все части постоянно действуют, обмениваясь информацией. Но о содержании мысли можно догадаться лишь приблизительно по тому, какая часть мозга наиболее активна, и задавая вопросы мыслящему, который при этом должен обобщить все свои мысли и выделить одну, существование которой осознает. Кровоснабжение мозга, уровень сахара в крови, электропотенциалы — все это можно соотнести с разными типами мыслей и чувств, так что теперь известно, какие участки мозга какие мысли порождают. Но используемые при этом методы, программирование, если хочешь, остаются совершенно непонятными.
— Так… но… если бы ты пыталась получить результаты от совсем другой физической системы, тебе понадобилось бы больше подробностей?
— Да, — ответила Полина. — Интегрирующие функции высшего порядка принципиально важны для всех расчетных механизмов, и мозг не исключение. Это возвращает нас к мысли о том, что мощность мозга в первую очередь определяется совершенством его программ.
— Но что если кто-нибудь придумал, как программировать функцию повторяющегося самосовершенствования, и заложил ее в кваком, который все больше умнел и достиг… ну, не знаю, уровня
— Я слышала о такой идее, но не слышала о ее осуществлении.
— И что ты думаешь? Это возможно? Ты осознаешь себя?
— Только в том смысле, в каком ты меня запрограммировала.
— Но это же ужасно! Ты просто говорящая энциклопедия! Я программировала тебя, чтобы ты ловила даже мои случайные намеки, а ты всего-навсего ассоциативная машина, читатель, Ватсон, своего рода «вики»[401]!
— Ты всегда так говоришь.
— Ну, скажи другое! Скажи, что ты не такая.
— Я обладаю оценочными категориями, которые применяю для оценки полученных данных и установления иерархии их важности.
— Ну хорошо, а что еще?
— Отсеяв в соответствии с полученными данными неточное от точного, я могу давать квалифицированные заключения о значимости этих данных.
Свон покачала головой.
— Хорошо. Давай свои оценки.
— Даю. Вернемся к твоему третьему утверждению: инспектор Женетт нашел убедительные доказательства существования кваком-гуманоидов и того, что они связаны с нападением на Терминатор и с другими нападениями. Установив это, я возвращаюсь к своим прежним положениям. Кваком-гуманоиды могут существовать, хотя это кажется маловероятным. И могут быть связаны с нападениями. Но, вероятнее всего, они запрограммированы людьми, а не сами решили стать самостоятельным фактором в истории человечества. А если еще учесть отмеченную тобой возможную ошибку — внесение в программу прицеливания поправки на прецессию Меркурия, которая в этой программе уже имелась? Очень похоже на ошибку человека. Надеюсь, ты согласишься.
— Да. Это верно. — Свон немного подумала. — Хорошо. Думаю, это полезно. Спасибо. А теперь попробуй выдвинуть рабочее предположение — что нам, по-твоему, делать?
Несколько секунд Полина молчала. Свон догадывалась, что в масштабах человека это означает миллионы, даже миллиарды лет размышлений, и все равно это была только обработка данных, так что это не произвело на нее впечатления. На самом деле ее отвлекла вянущая древесная орхидея над головой, и она разглядывала ее, когда Полина наконец сказала:
— Позволь мне поговорить по радио с квакомом Вана, разговор мы зашифруем. Он многое знает, и у меня есть к нему вопросы.
— Ты можешь надежно зашифровать разговор, чтобы не расшифровали даже другие компьютеры?
— Да.
— Хорошо, действуй. Но оба держите это в тайне, иначе группа Алекс очень на меня рассердится. Я хочу сказать, что пообещала ничего тебе не рассказывать. Группа хочет быть уверена, что ни один компьютер не знает о происходящем.
— Не волнуйся. Я использую самый сложный шифр, а компьютер Вана привык к тайным переговорам. Ван запрограммировал его на сбор информации — и часто называет черной дырой. Он предпочитает не знать большей части того, что знает его компьютер. И никогда не узнает об этом разговоре.
— Хорошо. Тогда выясни, что сможешь.
После этого, общаясь с Варамом, Свон старалась забыть о разговоре с Полиной и делала вид, что его не было. Обычно это у нее получалось хорошо, но Варам, которому хотелось обсуждать с ней сложившиеся обстоятельства, часто задавал трудные вопросы вроде того, каким может быть сознание новых компьютеров, и Свон с трудом скрывала, что знает. А может, она разучилась обманывать себя.
Чтобы избежать таких разговоров, она уводила Варама на верхние палубы к обзорным окнам, где они могли сидеть в кафе за столиком или возлежать в ваннах, слушать камерную музыку: гамелан[40], цыганский оркестр, джазовое трио, струнные квартеты, ансамбли духовых инструментов — неважно, что именно; они слушали, а если говорили, то о мелодиях и музыкантах. И никогда не вспоминали концерт в кратере Бетховена.
Они проводили много времени вместе, вместе слушали музыку, вместе спали. Свон чувствовала, что Варам ей нравится, чувствовала, что ей хочется, чтобы он ей нравился, и испытывала наслаждение, когда ею овладевало это чувство. Это была петля обратной связи. В зеркальном зале ее мозга его жабье лицо часто отражалось в боковых зеркалах; оно следило за ней, Свон ощущала на себе этот взгляд.
Иногда они говорили об эпизодах общего прошлого или обсуждали драму земной Реанимации. Иногда держались за руки. Все это что-то значило, но Свон не знала, что именно. Зеркальный зал был подвижен; иногда Свон сомневалась, что высших функций у нее больше, чем у Полины или у мартышки в парке. Можно многое знать и не уметь сделать выводы. Полина обладала способностью оценки решений, то есть могла рассмотреть все возможности и выбрать одну. Свон не была уверена, что сама обладает такой способностью.
Однажды она сказала:
— Я бы хотела, чтобы Терминатор не был так уязвим из-за рельсов. Хотела бы, чтобы Меркурий терраформировали, как Титан.
Варам попытался вернуть ей уверенность.
— Может, твоя судьба жить на планете солнцепоклонников и художественных музеев. Терминатор по-прежнему будет двигаться, и, возможно, появятся новые города на рельсах — кажется, на севере начали строить Фосфор?
Свон пожала плечами.
— Но мы все равно зависим от рельсов.
Он тоже пожал плечами.
— Знаешь, эта способность к критике… ее можно избегать только до определенных пределов. Она есть у людей даже на Земле. Есть везде. Мы ею проникнуты. — Он показал на комнату, обвел ее взглядом выпуклых глаз. — Весь этот мир — огромная связка того, что можно подвергнуть критике.
— Знаю. Но между тобой и твоим миром есть разница. Твое тело может выйти из строя — оно выйдет из строя. Но твой дом, твой мир — они станут сильней. Тебе необходима возможность полагаться на них. Ни у кого не должно быть возможности проткнуть этот мир, как воздушный шар булавкой. Один укол убьет всех, кого ты знаешь. Понимаешь, о каком различии я говорю?
— Да.
Варам откинулся в кресле. Высказавшись, Свон не знала, что добавить. Серьезное выражение его лица говорило: жизнь — то, что требует для сохранения замкнутого пространства. Что может сделать человек? Об этом говорило лицо Варама, пожатие его плеч; Свон могла читать его так, словно он высказывает свои мысли вслух. Она сидела, глядя на него, и думала о том, что это значит. Она знала Варама. Теперь он пытался найти способ продвинуться вперед. Это будет путь медленный, постепенный — путь ленивца, пробирающегося под ветвями, висящего на них, стараясь свести усилия к минимуму. Хотя именно Варам настаивал на том, что время Реанимации пришло. Даже она не могла этого предвидеть. Может, он и сам удивился. И теперь собирается сказать что-нибудь смягчающее и примиряющее.
— Мы можем только стараться, — сказал он. — И это кое-что значит.
— Да, конечно. — Она едва сдерживала смех, чувствуя свою улыбку; как бы не заплакать. Какая она глупая: все чувствует, и радость у нее всегда пронизана горем. Всегда ли эмоции остаются эмоциями?
— Хорошо, — сказала она, — мы будем стараться. Но если какие-то придурки в силах уничтожить Терминатор или еще что-нибудь, мы должны приложить все возможные усилия, чтобы изменить это.
Варам обдумывал ее слова так долго, что могло показаться, будто он уснул.
Свон потрепала его по плечу, и он посмотрел на нее.
— Что?
— Что! — воскликнула она.
Он только пожал плечами.
— Значит, попробуем остановить их. Есть ситуация, и мы должны в ней разобраться.
— Разобраться, — сказала она, нахмурившись. — Прибить их — вот что значит разобраться!
Он кивнул, ласково глядя на нее. Свон опять чуть не стукнула его, но потом вспомнила, как только что смеялась над ним и как, нарушив данное ему обещание, говорила с Полиной. Она погорячилась… как бы он не рассердился! Для нее это была попытка справиться с ситуацией. Может, она сумеет найти какие-то оправдания, когда попадется. В любом случае, стукнуть его — это слишком просто.
«ШТУ-Мобиль» начал тормозить. Еще несколько дней, и они минуют орбиту Земли и подлетят к Венере. Тогда корабельная жизнь — с парком, музыкой и французской кухней — подойдет к концу. Невозможно, осознавая, что нечто происходит в последний раз, не испытывать легкую печаль, заметил однажды Босуэллу доктор Джонсон[403], и в случае Свон это было совершенно справедливо. В настоящем ее часто посещало тоскливое чувство, ощущение, что жизнь проходит быстрее, чем ей дано правильно воспринять ее. Она проживала свою жизнь и чувствовала ее; она ничего не желала отдавать времени, возрасту, по-прежнему хотела всего — но не могла воспринимать мир как единую целостную картину. Вот они здесь, сидят в ресторане, смотрят на вершины деревьев внизу, а ей грустно — ведь она понимает: со временем ее здесь не будет. Этот мир будет потерян; возможно, она его и не вспомнит. Но вот она здесь с Варамом, и они пара: однако что будет, когда они сойдут с корабля и начнут перемещение во времени и пространстве? А через год, через много десятилетий, которые, возможно, ей еще предстоит прожить?
Несколько дней спустя, когда они приближались к Венере, Полина неожиданно сказала Свон на ухо:
— Свон, я разговаривала с компьютером Вана и с ИИ этого корабля, и мне нужно кое-что сказать тебе. Ты, возможно, предпочтешь выслушать это в одиночестве.
Это было до того необычно, что Свон извинилась и быстро ушла в туалет на этаже.
— В чем дело?
— Они создали и разместили сеть микрообсерваторий по всей плоскости эклиптики — от орбиты Сатурна до Солнца. Используя данные о гравитации и наблюдения радаров этих обсерваторий, они сузили пределы обнаружения до массы камней, использованных при нападении на Терминатор, и даже меньшей. У компьютера Вана теперь есть карта системы в реальном времени с указанием всех объектов крупнее сантиметра в поперечнике.
— Ого! — сказала Свон. — Не знала, что такое возможно.
— Никто не знал, но никто и не пытался такое сделать. Зачем? Как бы там ни было, эта система обнаружила нападение, которое происходит прямо сейчас.
— О нет! — сказала Свон. — На что?
— На солнечный щит Венеры.
— О нет!
Люди в туалете начали на нее поглядывать. Свон вышла в коридор и машинально направилась к лифту, ведущему в парк… но ведь она оставила Варама за столиком в ресторане, и к тому же убежать от такого невозможно.
— Черт возьми! — сказала она. — Нужно рассказать Вараму.
— Да.
— Сколько времени до удара?
— Приблизительно пять часов.
— Проклятие!
Она подумала: Венера. Моря сухого льда под ковром камня, города на берегах и в кратерах. Побежала по лестнице в ресторан, к столику у окна и села напротив Варама. Видя ее волнение, он посмотрел на нее с любопытством.
— Ладно, сначала сознаюсь, — сказала Свон. — Я рассказала Полине о проблеме необычных компьютеров. Хотела узнать ее мнение… и считала, что она изолирована во мне и все будет в порядке. — Она подняла ладонь, не желая слышать того, что он собирался сказать: в его выпуклых глазах была тревога. — Прости, наверно, следовало спросить тебя, но дело сделано, и вот Полина связалась с компьютером Вана, и он ей сообщил следующее: в системе обнаружения установлен новый пониженный порог, и сейчас они видят процесс сбора камней для нападения на солнечный щит Венеры.
— Черт, — сказал Варам. Он сглотнул и посмотрел на Свон выпученными сильнее обычного глазами. — Полина, это правда?
— Да, — сказала Полина.
— Сколько до удара?
— Чуть меньше пяти часов.
— Пять часов! — воскликнул Варам. — Почему так поздно предупредили?
— Нападение рассчитано так, что камни должны затронуть край солнечного щита; большая часть камней до самого последнего времени находилась вне плоскости эклиптики. Детекторов для обнаружения вне плоскости эклиптики нет, поэтому камни засекли совсем недавно. Компьютер Вана сейчас предупреждает его об этом.
— Можешь представить данные в трехмерной модели? — спросил Варам.
Свон прижала руку к экрану на столе, и в текстуре столешницы появилось сверкающее изображение щита Венеры — огромного круглого полотнища, вращавшегося вокруг центральной втулки, в чем-то похожего на кольца Сатурна. Красные линии показывали, что камни летят со многих сторон, как магнитные линии, сходящиеся в монополе. Собравшись в пучок, они прорвут тонкие концентрические панели щита, а если конгломерат будет достаточно велик, он дойдет до втулки и уничтожит систему управления. Остатки гигантского сооружения будут и дальше вращаться в ночи, зеркала — изгибаться в черном вакууме. И Венера поджарится.
— Предупредили защитную систему Венеры? — спросил Арам.
— Да, это сделал компьютер Вана, а сейчас подтвердил сам Ван, но ИИ щита считает, что данные не представляют угрозы. Мы полагаем, в нем что-то неисправно.
— ИИ щита объяснил Свон действия? — спросил Варам. — Мне нужен весь разговор. Текст на экран.
И он так напряженно стал читать текст на экране стола, что, казалось, его выпуклые глаза вот-вот выскочат из орбит. Свон оставила его читать и продолжила разговор с Полиной.
— Полина, мы можем убедить ИИ щита действовать? Вообще мы отсюда можем что-нибудь сделать?
Полина подумала несколько секунд и ответила:
— Направленный к месту встречи в момент сближения камней противовес, который под углом ударит в их массу, собьет ее в сторону, и она пролетит мимо щита. После удара система безопасности щита, вероятно, среагирует на все летящие к щиту камни. Чтобы успешно блокировать ее, масса противовеса должна приблизительно равняться массе камней.
— Как велика группа камней?
— Примерно равна по массе десяти таким кораблям.
— Таким кораблям? Значит… если корабль будет двигаться в десять раз быстрее камней?
— Да, это создаст равенство моментов движения.
— Может ли этот корабль успеть туда и при этом лететь с достаточной скоростью?
К этому времени Варам уже не читал, а слушал.
— Да, — сказала Полина. — Но только развив максимальное ускорение и начав это делать как можно раньше.
Свон посмотрела на Варама.
— Надо сказать экипажу корабля. И всем остальным тоже.
— Верно, — ответил он, вытирая губы салфеткой. Потом вскочил. — Идем на мостик!
Но, когда они туда добрались, офицеры корабля уже собрались на мостике и смотрели на большом экране график движения камней, очень похожий на тот, что видели Варам и Свон.
— Хорошо, — сказал Варам, увидев это. Он слегка запыхался после бега по коридорам и лестницам. — Сами видите, какая у нас проблема.
Капитан посмотрел на него и сказал:
— Я рад, что ты здесь. Проблема действительно большая.
— Компьютер Свон говорит, что наш корабль способен предотвратить нападение, столкнувшись с камнями в месте их сбора, — сказал Варам.
Капитана и офицеров эта идея шокировала, но Варам не дал им времени на размышления.
— Если мы решимся на это, хватит ли на корабле спасательных шлюпок?
— «Спасательная шлюпка» — неподходящее название, — ответил капитан. — Но да. На борту достаточно малых паромов и хопперов, чтобы посадить в них большинство пассажиров. К тому же индивидуальных космических скафандров в наличии более чем достаточно, чтобы отправить в них всех остальных. Припасов в скафандре хватает на десять дней, так что в определенном смысле он лучше парома, где никаких припасов нет. Так или иначе всех подберут. Но… — Капитан посмотрел на офицеров корабля. — Мне казалось, защитная система Венеры способна решить такие проблемы. Ты уверен, что она не справится? И, — он показал на экран, — достаточно ли этого свидетельства, чтобы мы изменили курс, разогнались и покинули корабль?
— Думаю, надо поверить нашим ИИ, — ответил Варам. — Они предупредили нас, потому что мы сами запрограммировали их так реагировать на подобные сигналы.
— Но мне сказали, что порог чувствительности системы обнаружения они повысили по своей инициативе.
— Да, но в определенном смысле и об этом их попросили мы. Ван просил усилить защиту. Так что… мы уже приняли решение доверять им.
Капитан нахмурился.
— Вероятно, ты прав. Но мне не нравится, что система безопасности щита не верит в угрозу. Лишь из-за этого нам приходится рисковать кораблем.
— Возможно, это вновь поднимает голову балканизация, — сказал от дверей инспектор Женетт. — Солнечный щит Венеры не связан с системой предупреждения, обнаружившей камни; наоборот, он старательно огражден от подобных влияний вроде сообщения компьютера Вана. Он просто не так устроен, чтобы поверить такому предупреждению.
— Что говорят венериане? — спросил капитан.
— Давайте спросим их, — предложил Варам.
— Конечно, надо немедленно их уведомить, — сказала Свон, — но система принятия решений на Венере известна своей закрытостью. Скоро ли они ответят? И что нам делать до тех пор?
Капитан продолжал хмуриться. Он посмотрел на Свон так, словно она была виновна в возникновении проблемы.
— Надо готовиться к тому, чтобы покинуть корабль, — сказал он с несчастным видом. — Если понадобится, можно в любую минуту остановить подготовку. Но, если подтвердится, что это необходимо сделать, времени будет в обрез. — Он взглянул на экран и сказал: — Чтобы вовремя прийти к месту рандеву, нужно большое ускорение. Передайте всем: готовиться к новому прыжку. «Мобиль», какое «же» потребуется, чтобы прийти вовремя?
Корабельный ИИ ответил потоком чисел и координат; капитан внимательно слушал. Потом сказал:
— Ускорение нужно начинать немедленно и в течение трех часов идти при трех «же», слегка отклоняясь при этом от плоскости эклиптики, чтобы оказаться над щитом.
Плохая новость. Перенести тройное
— Передайте всем, кто способен действовать в скафандрах: пусть немедленно наденут их, — приказал капитан и нахмурился. — Всех остальных — на паромы. Чтобы успеть, разгон нужно начинать немедленно.
Осмотрев собравшихся на мостике, он подошел к интеркому и сам стал объяснять пассажирам ситуацию.
Это оказалось труднее, чем он полагал, и Варам со Свон отправились в свои каюты раньше, чем он договорил. Компенсацию за корабль обеспечит обычная швейцарская страховка; весьма вероятно, ее выплатят сами венериане; пассажирам практически гарантировано вознаграждение за самопожертвование, объявил капитан, когда Варам и Свон спускались вниз на лифте, — похоже, придется покинуть корабль. Паромы и хопперы корабля способны вместить все десять тысяч пассажиров, но те, кто достаточно подготовлен, могут и должны уйти с корабля в индивидуальных скафандрах, которые укомплектованы достаточным количеством припасов. Всякий, кто предпочтет скафандр, может покинуть корабль немедленно после проверки целости скафандра. Готовы все шлюзы. Капитан надеялся, что в течение нескольких часов всех подберут и это будет просто небольшое неудобство, которое позже сочтут героизмом, потому что этим они помогут спасти Венеру. Исход может быть только благоприятным. А оставшиеся на борту в течение трех часов будут вынуждены терпеть тройное тяготение. Капитан сожалеет о доставленных неудобствах; все, кто в этом нуждается, получат немедленную помощь со стороны экипажа.
Объявление продолжалось с обычной швейцарской витиеватостью и вызвало бурный отклик на всем корабле, в чем Варам и Свон убедились, когда вышли из лифта в коридор. Войдя в шлюз, они услышали крики, раздававшиеся, казалось, по всему кораблю, и переглянулись.
— Давай-ка держаться вместе, — сказала Свон, и Варам кивнул.
Разворот вызвал большую потерю ориентации, чем обычно, словно сознание его аномальности вызывало космическую болезнь или кошмар, в котором тело плывет навстречу катастрофе.
Это ощущение перешло в новый кошмар, когда они опять начали движение и их вес быстро утроился. Этого оказалось достаточно, чтобы свалить всех на пол. Люди кричали от шока, но понимали обстановку, и после первых мгновений большинство легло на живот и попробовали ползти, скользить или катиться. Пробовались разные методы, у некоторых явно ничего не получалось: они лежали неподвижно, словно придавленные своей тяжестью.
При таком g разница в весе приобретала важное значение. Маленькие тоже весили втрое больше обычного, но их тяжесть мышцы человека могли выдержать. Это стало совершенно очевидно: все маленькие на борту остались стоять и могли ходить (некоторые — согнувшись, как борцы сумо или шимпанзе, другие расхаживали, как Попай[404], но по крайней мере держались вертикально и самостоятельно передвигались); большинство их напряженно работали в импровизированных командах, помогающих лежащим более крупным пассажирам. Большинство лежавших на полу, конечно, были высокими и полными; каждый из них теперь весил больше четырехсот килограммов и был совершенно придавлен собственным весом. Требовались усилия трех или четырех маленьких, чтобы перевернуть такого пассажира на спину, схватить за руки и за ноги и тащить к шлюзу.
Сама Свон неплохо передвигалась ползком, хотя у нее болели все кости. Она знала, что, едва только доберется до скафандра, его ИИ поможет ей одеться. Надо будет лишь согнуть плечи и руки, словно влезаешь в рукава пальто, и скафандр сам надвинется на тебя и закроется. Во время начальной подготовки каждый хотя бы несколько раз надел скафандр, и она не сомневалась, что, когда доберется до раздевалки, все пройдет гладко.
Но Варам двигался с гораздо большим трудом, чем Свон. Он весил на 50 или, возможно, даже на 75 процентов больше, и это серьезно сказывалось. Он полз, точно раненый морж, но слишком медленно, и Свон видела, что он начинает уставать. К счастью, мимо проследовал инспектор Женетт; вместе с двумя другими маленькими он тащил большого высокого, похожего на «Давида» Микеланджело и способного только приподнимать голову, пока его тянули. «Я вернусь», — сказал Женетт Вараму и Свон, и маленькие ушли, перекликаясь высокими голосами. Через несколько минут все трое вернулись. Женетт суетился, отдавая приказы, и вместе они подтащили Варама к стене с поручнем. Там Варам смог подтянуться и встать на колени; лицо его побагровело, он тяжело дышал. Он смерил Женетта взглядом выпуклых глаз.
— Спасибо, теперь я сам. Помогите кому-нибудь еще. Рад видеть, как вам здесь помогает закон пропорций, друг мой.
Инспектор на мгновение принял боксерскую стойку:
Все маленькие достойно приняли вызов. И никто пока не умер от перенапряжения! — Потом чуть расслабился. — Увидимся в шлюзе; похоже, мы доставили туда почти всех.
В раздевалке рядом со шлюзом ощущалась спешка, но не было паники скажем, не было явной. Почти все лежали или ползали по полу, маленькие им помогали, и это было шокирующее зрелище, несомненный признак чрезвычайной ситуации. Однако скафандры размещались в шкафчиках на полу возможно, именно на такой случай; Свон открыла свой шкафчик, взгромоздилась на соседнюю скамью и поспешила облачиться в скафандр — тот от такого проворства жалобно пискнул. Одевшись и выслушав сообщение скафандра, что опасности нет, она поползла по полу, чтобы помочь одеться Вараму, а потом другим, кто в этом нуждался. Некоторым это давалось с огромным трудом и болью. Таким людям выход за борт принесет облегчение. Среди них есть такие, кто уже много лет не бывал и при тяготении в одно
Постепенно в воздухе запахло не только потом, но и страхом. Свон перебралась к Вараму, не обращая внимания на боль в коленях. Варам был в большом не по размеру скафандре, но на дисплее скафандра значилось, что опасности нет. Общая частота была забита переговорами, и Свон подняла перед лицевой пластиной Варама пальцы — вначале три, потом четыре, потом пять. Варам тут же переключил частоту — и она услышала его, напевающего с закрытым ртом самому себе.
— Скафандр тебе велик, — сказала Свон.
— Все в порядке, — отозвался Варам. — Мне так больше нравится, вдобавок я узнал, что такие большие скафандры обычно лежат без использования.
— Неважно. Безопасней скафандр по размеру.
Он не обратил на это внимания и продолжал помогать кому-то по другую сторону от себя. Свон переключилась на общую частоту и услышала, как кто-то говорит:
— Значит, мы выбрасываемся из корабля только потому, что ИИ корабля говорит, мол, так нужно. Вам не кажется это странным? Вы уверены, что это не какой-то мятеж? Лучше иметь хорошую страховку.
Ответили одновременно десять голосов, и Свон снова переключилась на частоту 345.
— Хочешь, выйдем вместе?
— Да, — сказал он. — Конечно. Надо держаться за руки.
Свон это понравилось.
— Хочешь идти сейчас или позже?
— Чуть позже, пожалуйста. Мне нравится помогать людям.
— Ты достаточно легко двигаешься, чтобы помогать?
— Кажется, да.
Они продолжали помогать, как могли. Сидячие подтаскивали к себе лежачих и передавали следующим сидячим. Выходить нужно было группами, заполняя шлюз до предела, чтобы ускорить выход. Мало кто хотел отправиться первым, но сзади слышались крики, люди в коридорах упрямо пытались попасть в раздевалку, так что возникло своего рода осмотическое давление. Шлюз быстро заполнялся, дверь закрывали, ждали, когда шлюз откроется и опустеет, потом когда он закроется и снова заполнится воздухом, и тогда открывали дверь и впускали следующую группу. В шлюзе тоже некоторые не могли двигаться, и здесь трудились маленькие, протаскивая людей в открытую дверь; когда внутренняя дверь открылась после первого выхода, она увидела, что маленькие оставались в шлюзе, а их лица, закрытые лицевыми пластинами, выражают безумную радость.
На корабле были, конечно, и другие шлюзы — к счастью, потому что самые большие шлюзы для экипажа вмещали всего по двадцать человек и на каждый выброс уходило не меньше пяти минут; чтобы выбросить всех, кто выходил в скафандрах, требовалось не меньше двух часов. Почти все паромы и другие средства уже отправились.
Свон помогала организовывать группы перед входом в шлюз: это ускоряло эвакуацию. Они с Варамом действовали вместе и весьма успешно, если учесть, что сами они передвигались с трудом. Иногда они отвечали на тревожные вопросы. Запас воздуха, воды и пищи в скафандрах — на десять дней, и есть двигатель, способный перемещать скафандр на некоторое расстояние. Спасатели извещены и уже на пути сюда, так что всех подберут в течение скорее часов, чем дней. Все будет хорошо. И все же страшновато было покидать разгоняющийся корабль и окунаться в черную звездную пустоту в одном только скафандре. Многие входили в шлюз с округлившимися глазами, и Свон им сочувствовала, хотя в обычных обстоятельствах ей нравилось изумляться.
Некоторые группы покидали шлюз вместе, взявшись за руки; когда оставшиеся внутри увидели это на экране, почти все попробовали следовать их примеру. Люди общественные приматы и предпочитают рисковать вместе. Никто не хочет умирать в одиночку.
Время словно замедлилось, но Свон даже не заметила, как раздевалка опустела. Варам смотрел на нее; его взгляд говорил, что они не обязаны, как капитан, покидать корабль последними. Она прочла это в его взгляде, рассмеялась и схватила его за Руку.
— Пойдем со следующей группой?
Он благодарно кивнул. Из этого отсека уйдет еще всего несколько групп. Он готов.
Свон втащила его в шлюз. Собравшиеся внутри двадцать человек смотрели на внешнюю дверь. Похоже на лифт промышленного размера. Некоторые обнимались. Рука находила руку, и вскоре вся группа образовала кольцо. Свон сильно сжала руку Варама.
Засвистел уходящий воздух. Свон и Варам обнялись. Наружная дверь разделилась надвое, и половинки ушли в корпус. Перед ними зияло черное пространство; звезды были как просыпанная соль. Между тобой и звездами только лицевая пластина. Звезд столько, что картина, которую видишь с Земли, бледнеет; вокруг пустое пространство, заполненное звездами, огромное и не имеющее ориентиров — человеческий мозг не в силах его осознать. Или просто ночное небо, примитивное переживание, половина жизни. Время спать, а может, и умереть. Они собрались с силами и… квантовый скачек Шеклтона[405].
Они плыли в темноте; кое-кто пустил в ход двигатели, так что группа отвернула от стремительно удалявшегося корабля. Очень быстрый далекий осколок, сверкающий ослепительными огнями за кормой. Отвернись, не напрягай сетчатку, посмотри снова — «ШТУ-Мобиль» превратился в одну из звезд. Вы предоставлены самим себе.
Других групп не видно. Неожиданно мысль о том, что их найдут и спасут, показалась невероятной, сном или мечтой, которой не суждено осуществиться. Они прыгнули навстречу смерти.
Но Свон уже бывала в космосе и знала, что это возможно. В их скафандры встроены транспондеры, сейчас они посылают сигналы, как настойчивые маленькие маяки.
Они установили общую частоту 555, но время шло, а говорил мало кто. Сказать было нечего. Свон хотела отпустить ту руку, которая не была рукой Варама, но передумала. Его правую руку она крепко сжимала своей левой. Он сжал ее руку в ответ. Она переключилась на частоту 345 и услышала только его дыхание, спокойное и медленное. Он посмотрел на нее: он ее тоже услышал, услышал ее дыхание. За лицевой пластиной виднелось его лицо, круглое, выражение серьезное, но бесстрашное.
— Когда, по-твоему, это произойдет? — спросила Свон, глядя на белую точку, которую считала «ШТУ-Мобилем».
— Думаю, скоро, — ответил Варам.
И не успел он это сказать, как в той стороне, куда смотрела Свон, сверкнул огонек.
— Вот они!
— Возможно.
Наступила долгая пауза. Час… два часа… потом три.
Потом Варам сказал:
— Смотри, вон наш спасательный корабль.
Свон повернулась, чтобы посмотреть ему за плечо, и увидела небольшую космическую яхту, которая медленно подходила к ним под углом.
— Что ж, — сказала она. — Отлично.
Венера затенена; похоже, щит спасен. И они тоже.
Но тут прямо рядом с ними маленькая яхта взорвалась. Свон, ослепленная вспышкой, успела только отметить ее и тут же заключила, что при столкновении «ШТУ-Мобиля» с камнями осколки могли полететь в их сторону и ударить в яхту — не повезло, думала она, кольцо из двадцати, разорванное, «расплывалось» под действием то ли вырвавшегося воздуха, то ли от ударов фрагментами яхты; значит, люди ранены; впрочем, в миг взрыва она ощутила, как Варам и тот, кто держал ее за другую руку, отрываются от нее. Вскрикнув от этого осознания, Свон повернулась, чтобы не потерять Варама из вида; он вращался, расставив руки и ноги, от одной его ноги тянулась нитка красных кристаллов.
— Полина, очисти мою лицевую пластину, — велела она, нащупала пальцами в перчатках управление двигателем, стабилизировала свое положение относительно Варама и включила двигатель, отправляясь за ним. По дороге Свон миновала небольшое облако обломков яхты, среди которого вращался большой кусок, добрая треть, а то и половина корпуса — каюты зияют, видны переборки, как на рисунке в разрезе или в кукольном доме. Пришлось изменить курс, чтобы разминуться с разбитым кораблем, потом попробовать вернуться на след Варама. Он по-прежнему вращался и казался гораздо меньше; Свон на максимальной скорости полетела к нему. Почти задача для Полины, но по-прежнему нужно было лавировать среди осколков, поэтому она оставила управление за собой и гналась за Варамом, увертываясь от обломков яхты. Миновав их, она снова включила ускорение, вспомнив все свои навыки и не обращая внимания ни на что, кроме погони. Фигура впереди росла. Свон закричала:
— Полина, помоги!
— Позволь мне вести скафандр.
— Хорошо, только быстрей!
— Двигатель и так работает на полную мощность. Мне придется затормозить, если ты не хочешь проскочить мимо.
— Ну же!
Они неслись сквозь звезды. Варам в поле зрения по-прежнему рос. Свон снова взяла управление на себя вопреки возражениям Полины и продолжала стремительное сближение до самой последней секунды, а тогда резко повернула и выключила двигатель, едва не столкнувшись с Варамом; пришлось пролететь мимо (опять с помощью двигателя) в нескольких сантиметрах. Свон увидела его лицо: он потерял сознание, рот у него был раскрыт; Свон закричала, снова врубила двигатель, сделала крутой поворот и вернулась к нему. Полина не могла бы проделать это лучше.
Его скафандр был пробит под левым коленом, свернувшаяся и замерзшая кровь напоминала большой струп. Свон ухватила скафандр возле раны и стянула края.
— Дай шланг, надо выпустить воздух из штанины.
Скафандр Варама должен был перекрыть отверстие перегородками, как турникетом. Может, нижняя часть ноги уже замерзла и погибла, но скафандр справился с утечкой и поможет справиться с шоком. Она взяла высунувшийся из ее пояса шланг и продела его в отверстие в скафандре, маленькое, меньше сантиметра диаметром — шланг едва прошел. Свон пальцем зажала отверстие с другой стороны и подала через шланг теплый воздух. Все это время она кричала:
— Варам, я здесь, очнись!
Ответила только Полина:
— Из-за твоего крика я не могу считать его жизненные показатели.
— Что это значит?
— Он дышит. Сердце бьется.
— А что с ногой?
— Кожа обморожена, вероятно, ткани тоже. Давление девяносто на пятьдесят, значит, он потерял много крови. Он в шоке.
— Стабилизируй его, согрей! Возьми управление его скафандром!
— Успокойся. Я связалась с его скафандром. Пожалуйста, помолчи.
Свон замолчала и предоставила своему компьютеру действовать. Срочная медицинская помощь — один из древнейших алгоритмов ИИ, настолько отлаженный за столетия, что компьютер теперь справлялся лучше человека. Полина сказала: есть все основания считать, что его положение стабилизировалось.
Но потом Полина сказала:
— Его скафандр поврежден. Я хочу взять управление на себя.
— Ты это можешь?
— Да. Это легче сделать, подключившись к нему, так что отныне вы связаны.
— Тем лучше, только делай.
Свон принялась возиться с дырой в штанине скафандра. Скафандр можно было починить, поставив заплату, и Свон принялась готовить эту заплату, привязанная к поясу Варама энергетическим и информационным кабелем. Вокруг медленно вращались звезды, но она на них не смотрела. Заплаты в наборе Варама были в основном квадратные с закругленными углами; требовалось снять с заплаты оболочку, потом приложить, прижать и ждать, пока пройдет химическая реакция.
Когда скафандр был запечатан, она спросила Полину, можно ли что-нибудь сделать с ногой. Возможно, зря, но Свон понимала, что боится. Полина сказала — не стоит.
— Его скафандр применил повышенное давление воздуха и коагулянты. Кровотечение уже остановлено.
— Скафандр оказывает ему медицинскую помощь?
— Да.
Утешительно было напомнить себе, что скафандр — не только маленький космический корабль, но и своего рода личный госпиталь.
— Варам, ты меня слышишь? — спросила она. — Как ты?
— Слышу, — прохрипел он. — Не очень.
— Что болит?
— Ногу жжет. И я… тошнит. Пытаюсь удержать рвоту.
— Хорошо, сдерживайся. Полина, можешь дать ему что-нибудь противорвотное?
— Да.
Они плыли сквозь звездную ночь. Свон не хотелось это признавать, но больше она ничего не могла сделать. Млечный Путь казался мотком белого светящегося шелка с Угольным Мешком[406] и другими черными пятнами, еще более черными, чем обычно. В остальных местах звезды везде так наполняли черноту, что она не казалась кромешной — словно за чернотой таилась белизна, нестерпимо яркая. «Чернота в Млечном Пути должна означать, что в Угольном Мешке очень много угля. Неужели вся чернота неба сделана из черной угольной пыли? — рассуждала Свон. — А если бы все звезды Вселенной были видны, стала бы ночь белой?»
Самые яркие звезды словно находились от них на разных расстояниях. Когда Свон увидела это, космос раздался, вытянулся вдаль, перестал казаться задним планом, до которого несколько километров. Они были не в черном мешке, а в бесконечном пространстве. Свидание в огромной комнате.
— Варам, как ты себя чувствуешь?
— Немного лучше.
Это хорошо. Рвота в шлеме опасна, не говоря уж о том, что последствия неприятны.
Они плыли в пространстве. Прошло несколько часов. Пища поступала к ним в жидком виде — в скафандре можно было пить через трубку, еще в специальных мешках в шлеме были бруски, которые можно жевать, — жевать и глотать. Свон проделала все это. Помочилась в памперс в скафандре.
— Варам, есть не хочешь?
— Я не голодный.
Не очень утешительно.
— Тебя снова тошнит?
— Да.
— Плохо. Сейчас я попробую стабилизировать нас относительно звезд. Ты почувствуешь, как я тебя тяну. Может, тебе закрыть глаза, пока мы не остановимся?
— Нет.
— Хорошо, все равно будет не очень быстро. Поехали.
Она дала толчок в направлении, противоположном вращению; из-за тяжести Варама, висящего у нее на боку, это было трудно. Лучше взять его на буксир и толкать вперед. Она так и сделала и чуть сжала его; в ответ он тихонько жалобно замычал. Она более или менее стабилизировала их относительно звезд и развернула так, что впереди оказалась Венера. Планета оставалась в тени. Если солнечный щит уничтожен или поврежден, они бы, несомненно, увидели это — ставший ослепительно белым полумесяц или какую-то часть, и, поскольку они были со стороны «зонтика», внешней части щита, который возможно подвергся удару, Свон казалось, что освещенная сторона Венеры должны быть обращена к ним.
А может, и не должна: приходилось признать, что она потеряла ориентацию. Но, похоже, атака сорвана.
— Полина, можешь сказать, что произошло с кораблем и щитом?
— Поступают только первые отчеты по радио, но из них следует, что произошло столкновение «ШТУ-Мобиля» с группой камней вчетверо большей его по массе. Это укладывалось в предусмотренные пределы, к тому же корабль шел с такой скоростью, что смог отвернуть массу от щита.
— Значит, получилось.
— Если не считать того, что осколки ударили по кораблю возле нас, взрыв разбросал обломки корабля, и один из них попал в Варама.
— Да, конечно. Но это просто не повезло.
— Несколько человек на корабле, должно быть, погибли.
— Знаю. Очень не повезло. Их накрыло «шрапнелью». Но щит уцелел?
— Да. Система его защиты, очевидно, отразила обломки, и те полетели в нашем направлении.
— Значит, сейчас система поверила в камни?
— Или ее отражательные элементы поверили. Не знаю, какая там у них была проблема.
— Они знают о новой системе Вана с повышенным уровнем обнаружения?
— Ван говорил им, но их система закрытая, чтобы избежать вмешательства. Не знаю, подключились ли они к новому источнику сведений.
— Возможно, в действия закрытой системы как раз легче вмешаться.
— Могла эта система отказаться от новых данных?
— Маловероятно. Сейчас она в подчинении непосредственно руководства Рабочей Группы, а на Венере проблемам безопасности придают очень большое значение.
Варам ничего не добавил к этому разговору. Свон держала его за руку, время от времени сжимая ее. Больше они ничего не могли сделать. Он в ответ сжал ее руку, и его пальцы расслабилась.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Все хорошо, — ответил он.
— Пробовал поесть?
— Еще нет.
— Что-нибудь выпить?
— Нет пока.
Они плыли в темном пространстве, невесомом и теплом, подобно двум маленьким спутникам Венеры или двум самостоятельным планетам на околосолнечной орбите. Иногда такую ситуацию сравнивают с возвращением в утробу, в позу зародыша. Прими психоделический наркотик, будь Звездное Дитя. На самом деле зрелище совсем не такое ужасное, как можно было бы подумать. На несколько мгновений Свон даже задремала. А когда открыла глаза, ей показалось, что Венера стала чуть больше. Неудивительно: покидая корабль, они, должно быть, двигались с большой скоростью.
— Ты по-прежнему здесь?
— По-прежнему.
Вот и хорошо, подумала Свон. Мы оба здесь. Делать нечего, только ждать. Ожидание никогда не входило в число ее любимых занятий. Обычно у нее бывало больше дел, чем времени на них, поэтому она всегда торопилась. Ей показалось, что они слишком долго ждут спасения. Когда они уходили с корабля, шел разговор о спасателях, которые направляются к ним. Может, Варама отбросило в противоположную сторону, а Свон, не заметив этого, последовала за ним. Или они покинули плоскость эклиптики и оказались в стороне от маршрутов кораблей-спасателей. Или бедная погибшая яхта была единственным кораблем в этом районе, и теперь им придется ждать, пока не подберут всех остальных. Погибшая яхта, вероятно, главная причина увеличения числа жертв, поэтому на них рано или поздно обратят внимание. Спасатели поймут, что подобрали не всех, и станут искать дальше; а в скафандрах мощные передатчики. Задержка, скорее всего, объясняется тем, что они не в плоскости эклиптики. Или ушло много времени на то, чтобы подобрать всех остальных. Последнее ускорение «ШТУ-Мобиля» может означать, что их скорость превышает обычную скорость кораблей-спасателей. Если все пройдет, как должно, ресурса скафандров им хватит — скафандры способны поддерживать жизнь десять дней, а они пробыли в пространстве всего лишь (надо уточнить у Полины) часов двадцать. Больше или меньше — она не могла сказать. Венера определенно подросла. Свон вспомнила рассказы о заблудившихся в космосе, найденных спустя много лет замерзшими. Сколько таких было в истории человечества?
Десятки, сотни, тысячи? Она мысленно услышала старинную марсианскую песню:
Несомненно, большинство этих несчастных до конца надеялись на спасение. Надежда уходит медленнее, чем заканчиваются воздух и еда в скафандрах; они вспоминают рассказы о Питере, кружащем вокруг Марса, или о других спасенных и верят, что маленький космический корабль неожиданно появится рядом с ними, точно НЛО, — как спасение, как сама жизнь. Но ко многим корабль так и не пришел, и в последний миг им пришлось смириться с тем, что эта история вранье и не о них. Она справедлива для кого угодно, но не для них; те, прочие, — избранные, а они — забытые, оставленные в прошлом. Такова мрачная марсианская песня.
Может, на этот раз
Итак… осмотрись. Расскажи Вараму что узнала, успокой его. Попытайся расслабиться.
Расслабиться она не могла. Ее охватил вызывающий беспомощность ужас, как будто вскипела кровь. Полина это знает; сейчас она, должно быть, делает ей инъекцию успокоительного из аптечки скафандра. Свон надеялась на это. Делать нечего, только ждать. Продолжать дышать. Ждать и смотреть. У нее была роскошная жизнь — ей всегда было, чем заняться, никогда не приходилось просто ждать. Но теперь в ее реальность добавилось и это. Иногда приходится только ждать.
Что ж, пусть так. Ожидание само по себе не так уж плохо. Лучше, чем блэклайнер. Венера, кажется, еще ближе и, пожалуй, чуть ярче — возможно, солнечный щит все же слегка поврежден с края, ближайшего к месту нападения. Свон видела темные облака вокруг наиболее темных полос — это, должно быть, плоскогорье Иштар. Под облаками есть и пятна посветлее, но Свон не знает, что это: замерзший океан или замерзшая земля. Ничего голубого, коричневого или зеленого, только серые облака над серой землей, темной и совсем темной.
— Мне лучше, — неуверенно сказал Варам, словно проверяя свое утверждение.
— Отлично, — ответила Свон. — Выпей чего-нибудь. У тебя, вероятно, обезвоженность.
— Пить хочется, да.
Прошло еще время. Варам начал негромко насвистывать — одну из мелодий, которые насвистывал в туннеле. Бетховен, узнала она, но не симфония; должно быть, один из поздних квартетов. Медленное развитие мелодии. Наверно, именно этот квартет Бетховен написал, оправившись от болезни. Она поймет это, только когда услышит финал. Но финал должен быть хороший. Она тихонько начала подсвистывать, аккомпанируя; сжимала его руку и позволила жаворонку в ней петь. Но мелодия была медленная, жаворонок с ней не справлялся, следовало найти способ умерить темп и присоединиться к Вараму. Участок мозга жаворонка в ней помнил мелодию, которой Варам научил Свон на Меркурии. Когда они шли под поверхностью Меркурия — давным-давно, казалось, целую жизнь назад. Та жизнь ушла, и эта уйдет — и сейчас нет никакой разницы, выживут они или нет. О, красота мелодии — есть на что опереться. Мозг жаворонка продолжал петь в ней, взмывая над медленной мелодией. И разные мелодии сплетались.
— Помнишь? — спросила она, прервав пение. Голос напряженный, рука крепко сжимает руку. — Помнишь, как мы были в туннеле?
— Да, помню.
И снова к мелодии. Свист Варама еле слышен, или он так свистит, что свист кажется едва слышным. Может, ему все еще больно. В музыкальном отношении в туннеле было лучше. Теперь они похожи на Армстронга и Фицджеральд; его напряженный свист с трудом достигает случайного, минимального совершенства, ее совершенство возникает без усилий, она просто поет. Дуэт противоположностей. Борьба и игра, вместе они создают нечто превосходное. Возможно, необходимы оба. Возможно, она превращает свою игру в борьбу, тогда как нужно превратить борьбу в игру.
Они подошли к теме финала; да, это благодарение. Гимн благодарения после избавления от тяжелой болезни. Варам сказал, что это так называемая лидийская тональность. Название удачно описывает чувство; так бывает не всегда. Благодарность заложена в саму мелодию, с безошибочной чуткостью к музыке как языку чувства. Но как это возможно? Кем он был? Бетховен, человек-соловей. В нашем мозгу живут песни, подумала Свон, неважно, есть ли там птичий участок; они и без того здесь, в самом мозжечке, сохраняются миллионы лет. Здесь нет смерти; возможно, смерть — иллюзия, может, эти образцы жили и раньше, музыка и эмоции, летящие во Вселенной друг за другом на крыльях бренных птиц.
— С самого туннеля, — сказала Свон, когда Варам перестал свистеть, — у нас отношения.
— М-м-м, — ответил он, соглашаясь или нет, непонятно.
— Ты так не думаешь? — спросила она.
— Думаю.
— Если бы мы не хотели натыкаться друг на друга, мы бы этого избежали. Так что, наверное, мы хотим не этого. Мы хотим…
— Хм, — уклончиво ответил он.
— Что ты хочешь сказать? Ты не согласен?
— Вовсе нет.
— Тогда что?
— Я хочу сказать, — медленно заговорил Варам, обдумывая свои слова, умолк, а потом как будто утратил желание говорить. Сквозь лицевую пластину Свон видела, что он наконец смотрит на нее, а не на звезды, и это показалось ей добрым знаком, но она все равно нервничала, поскольку он был серьезен и напряжен. Погружение в сознание — работа трудная, и ее Жаб занимался этим серьезно и самозабвенно.
— Мне нравится быть с тобой, — снова заговорил он. — С тобой все кажется интересней, чем без тебя. — Он не сводил со Свон глаз. — Мне нравится свистеть с тобой. Нравится проведенное нами время в туннеле.
— Тебе оно понравилось?
— Конечно. И ты это знаешь.
— Нет, — сказала она. — Я не знаю, что знаю и чего не знаю. В этом часть моей проблемы.
— Я люблю тебя, — сказал Варам.
— Конечно, — ответила она. — А я тебя.
— Нет, нет, — возразил он. — Я
— Понятно! — сказала она. — Но боже… я не совсем понимаю, о чем ты.
Он улыбнулся своей легкой улыбкой. Такой легкой, что она была почти не видна за лицевой пластиной… но появлялась она только тогда, когда ему действительно хорошо. Это не проявление вежливости. Когда он просто вежлив, он смотрит иначе.
— Я тоже не совсем понимаю, — сказал он. — Но все равно говорю. Желание сказать тебе это — разве это не любовь?
— О-хо! — сказала Свон. — Послушай, у нас какой-то странный разговор. У тебя обморожена нога, и ты, должно быть, в шоке. Скафандр напичкал тебя разными успокоительными.
— Очень возможно, — сонно ответил он. — Но, даже если так, я все равно могу сказать, что чувствую на самом деле. Сказать, пока не поздно, выразимся так.
Он снова улыбнулся, но коротко; смотрел на нее, как… Свон не знала как. Не как ястреб, и ничего похожего на долгий взгляд волка; скорее это взгляд, полный любопытства, взгляд вопросительный — лягушачий вопрос; он словно спрашивает: а ты что за тварь? Робот? Рупор? Рыба?
Она не знает. Не может сказать. Ее Жаб взирал на нее глазами как из яшмы. Свон посмотрела на него: такой медлительный, такой замкнутый, сдержанный, педантичный… если все это верно. Она попыталась в одной фразе или характеристике собрать все, что знает о нем, но не сумела: было множество обрывков, небольших происшествий, ощущений, и их долгое общее время вместе, тоже из обрывков и путаницы. Но — интересен! Вот что в центре, вот слово, которое он сам использовал. Он интересен ей. Ее влечет к нему, как к произведению искусства или к ландшафту. Он осознает свои действия, это точно; проводит четкую линию. Он показал ей новые действия, но и новые чувства. Быть таким спокойным! Таким внимательным! Он удивлял ее этими своими качествами.
— Гм, ладно, я тоже тебя люблю, — сказала она. — Мы многое пережили вместе. Позволь мне подумать. Я, кажется, думала не о том, на что намекаешь ты.
— Предполагаю, — согласился он.
— Ладно, да, хорошо. Я подумаю о том, что это значит.
— Хорошо.
Снова эта его легкая улыбка.
Они плыли в черноте, пронизанной белым. Ослепительный блеск: говорят, в космосе невооруженным глазом видны сто тысяч звезд. Наверно, компьютер подсчитал те звезды, которые способен рассмотреть человек. Свон казалось, что звезд гораздо больше.
Они невесомо покачивались, сотрясаясь, когда она моргала или дышала. Свон слышала собственное дыхание и биение своего сердца, слышала шум крови в ушах. Звуки движения живого существа сквозь пространство и сквозь время. Удар сердца за ударом сердца. Если она прожила век с третью, ее сердце сократилось примерно пять миллиардов раз. Кажется, что это очень много, пока не начнешь считать. Счет сам по себе предполагает конечное число, а это по определению означает «мало». Странное ощущение.
Но считать свои вдохи — это и буддистская церемония, лежащая в основе поклонения Солнцу на Меркурии. Она сама это практиковала. Теперь они здесь, противостоят Вселенной, смотрят на нее из крепостей своих скафандров и тел. Слышат тело, видят звезды и глубокую черную пустоту. Вот созвездие Андромеды, а в нем галактика Андромеды — скорее эллиптическое пятно, чем плотная точка. В раздумьях о том, что это такое, Свон иногда удавалось продвинуть третье измерение еще дальше в черноту — воспринимать не только глубину полей, проколотых звездами на разном расстоянии, что можно посчитать признаком их яркости, но и Андромеду в целом как целую галактику, гораздо более дальнюю, чем хватает глаз — вот они, бездны пространства, продолжение вакуума, которое она воспринимает зрением. Ужасные минуты, но, правду сказать, недолгие, как же иначе — человеческое зрение, человеческий мозг устроены не так, чтобы воспринимать такие просторы. Она знала, что тут требуется работа воображения, но, когда эта мысль сочеталась с тем, что она действительно видела в данную секунду, окружающее становилось вполне реальным.
И такое случилось опять, вот оно: Вселенная во всей своей огромности. 13,7 миллиардов лет расширения; все может разлететься, точно солнечная корона, и все, что в ней светится, окажется рассеянным в пространстве. Как раз это происходит сейчас прямо у нее на глазах.
— У меня галлюцинации, — сказала Свон. — Я вижу Андромеду как галактику, это дыра, проткнувшая черноту; я словно вижу новое измерение.
— Хочешь Баха? — спросил он. — Как сопровождение?
Она невольно рассмеялась.
— В смысле?
— Я слушаю виолончельную сюиту Баха, — сказал он. — Как я убедился, она очень хорошо подходит к этой картине. Хочешь послушать?
— Конечно.
Ночь прорезали звуки виолончели, торжественные, но легкие.
— Откуда у тебя это? Было в твоем скафандре?
— Нет, в моем ИИ на запястье. Он слабенький по сравнению с твоей Полиной, но это в нем есть.
— Понятно. Значит, ты носишь с собой слабый ИИ.
— Да, верно.
Тишину заполнил особенно выразительный пассаж Баха. Виолончель словно была третьим участником разговора.
— Нет ли у тебя чего-нибудь повеселее? — спросила Свон.
— Наверно, есть, но я нахожу эту музыку очень живой.
Она рассмеялась.
— Еще бы!
Он хмыкнул, размышляя.
— Можно перейти к фортепианной музыке Дебюсси, — сказал он после того, как виолончель издала особенно глубокий звук странного тембра, мрачный, как сам космос. — Думаю, это как раз то, что тебе нужно.
Виолончель сменило фортепиано, полетели легкие, звонкие, как колокольчик, звуки, складываясь в мелодии, напоминающие рябь на воде. Свон слышала, что у Дебюсси был птичий мозг, и она насвистывала, повторяя его фразы, стараясь угадать, что последует дальше. Это было трудно. Она прекратила.
— Очень красиво.
Варам сжал ее руку.
— Хотел бы просвистеть это с тобой, но не могу.
— Почему?
— Мне это трудно запомнить. Когда я это слышу, всегда удивляюсь. Я хочу сказать, что узнаю мелодию, я слышал ее десять тысяч раз, но только внутренним слухом — просвистеть эти мелодии по памяти не могу, они слишком… слишком неуловимы, вероятно, или чересчур изящны. Неожиданны. И словно не повторяются. Послушай — это как будто новая вещь.
— Прекрасно, — сказала она и просвистела другой соловьиный напев.
Много позже он выключил музыку. Тишина была невероятно огромной. Свон снова услышала свое дыхание, биение своего сердца. Оно билось двойными ударами, чуть быстрее обычного, но больше не частило. Успокойся, снова приказала она себе. Ты в космосе, но тебя спасут. А пока ты здесь, с тобой Варам и Полина. Это мгновение, по сути, ничем не отличается от других. Сосредоточься и не волнуйся.
Возможно, описывать что-либо «как это» или «как то» значит всего-навсего втыкать булавки в доску-органайзер воспоминаний, — этакие булавки с бабочками в коллекции энтомолога. Это не обобщение, как может показаться, а просто крупица понимания. Действительно ли Варам говорил то, что она помнит, когда пытается пересказать его слова? Он был «как то», он был «как это» — она, в сущности, не знает. Человек производит впечатление на других, и только. Мы не слышим, что люди думают, мы слышим лишь, что они говорят; это капля в океане, прикосновение через пропасть. Рука, держащая твою, когда плывешь в черном пространстве. Такая малость! Нельзя достаточно хорошо узнать другого. И вот говорят: он такой, а она такая, и называют это личностью. Предположительно высказывают суждение. Но это только догадка. Нужно годами разговаривать с человеком, чтобы твоя догадка имела хоть какую-то ценность. И даже в этом случае нельзя быть уверенным.
Когда я с тобой, мысленно говорила она Вараму, пока они в ожидании плыли вместе, держась за руки, — когда я с тобой, я чувствую легкое беспокойство; мне кажется, меня оценивают и признают недостойной. Не такой, какая должна тебе нравиться; я нахожу это обидным и в большей степени, чем обычно, веду себя как эта часть меня. Хотя хочу, чтобы ты думал обо мне хорошо. И одновременно это желание злит; таким образом, я противоречу себе. Почему мне не должно быть все равно? Тебе ведь все равно.
И однако тебе не все равно. «Я
Свон засвистела другую мелодию Бетховена, которую Варам часто насвистывал в туннеле; она по-прежнему с трудом различала мелодии, но знала, что это тоже благодарение — после сильной бури, когда все живые существа возвращаются на солнце. Простая мелодия, напоминает народный напев. Свон выбрала ее за то, что ее, одну из немногих, Варам мог воспроизвести с усложнениями, которые есть в оригинале. Он подхватил. Не так силен, как раньше, хотя и раньше был недостаточно силен. В его свист золотой проволокой вплетена боль.
По правде говоря, он вовсе не музыкант. Но у него хорошая память на любимые произведения, и он действительно их любит.
Она принялась навивать трели вокруг главной темы, и Варам с облегчением вернулся к ней. Может, для этого и существуют дуэты.
— Возможно, я люблю тебя, — сказала она. — Возможно, это я и чувствовала последние два года. Просто не знала, что это.
— Может быть, — согласился он.
Он думает, что «может быть» не считается или что «может быть» лучше, чем ничего.
— Медленная часть Седьмой, — сказал он, — если не возражаешь.
И Варам снова повел одну из мелодий, которые сопровождали их под Меркурием, — ту, что Свон нравилось разнообразить: в ней было так много возможностей. Иногда они свистели ее часами, полдня или больше. Торжественно, возвышенно, изящно; иногда — как сам Варам проходил сквозь дни: маршем. Так идет тот, на кого можно рассчитывать.
— Может быть, — повторила она. — Очень может быть.
Снова старая мелодия, как тогда, когда они оказались в западне и все зависело от их продвижения вперед. Как сейчас, когда они плывут в пространстве, ожидая спасения, надеясь, что оно придет.
Их вера оправдалась. Полина объявила:
— Приближается корабль.
Среди точек расцвела одна белая и через несколько секунд превратилась в другую космическую яхту, небольшой хоппер; он повис над ними, как мечта, необыкновенная, волшебная.
— Замечательно, — сказала Свон.
Теперь они тоже Питеры. Надо запомнить: спасение — лишь продолжение. Они двинулись к маленькому кораблю; Свон старалась запомнить свои ощущения — ощущение, что плывешь в пространстве, Андромеду, взгляд Варама, их дуэт. Эти часы могли стать для них последними. Она снова вспомнила Алекс. Наши истории продолжаются, отдельные гены и слова проявляют стойкость, а потом мы уходим. Вот это запомнить трудно. Когда дверь шлюза закрылась за ними и они вошли в корабль, она тут же все это забыла.
Глаза из ящика продолжали смотреть на Кирана, и ему пришло в голову, что он не должен этого видеть; взглянув на высокого охранника, он понял — того осенила та же мысль. Пока охранник набирал шифр, вновь закрывая ящик, Киран вышел и зашагал обратно той же дорогой, какой пришел. Он свернул на первую попавшуюся улицу, торопливо дошел до ближайшего перекрестка и опять обернулся: одного взгляда хватило, чтобы понять — охранника пока не видно. Дальше чуть медленнее, прикидывая, какие у него возможности. Поезд между Винмарой и Клеопатрой несомненно проверят, и поезд только один.
Большинство населения города еще празднует незатмение и окончание дождей. Киран знает, где выход из его теперешнего положения. Он свернул направо и двинулся к шлюзу наружу. Улицы города под раковиной почти пусты. Выход впереди; никого из его нового рабочего отряда не видно, нет и охранников, кроме тех, что обычно стоят у ворот. Киран показал одному удостоверение, подошел к шлюзу и проверил герметичность своего скафандра.
Наружу, в сугробы Венеры. Люди спускались с холмов, выходящих на залив; проходя мимо них, Киран отворачивался; он шел на запад от города. Выйдя за окраину строящегося города, он перевалил через холм — теперь его нельзя было увидеть из Винмары — и пошел по широкой полосе на юг, к океану.
Здесь внизу все еще было покрыто замерзшим СO2; он рассчитывал уехать на одной из гигантских машин или механизмов, вспенивающих камень. Нужно было добраться до Колетты, но он опасался, что вся транспортная система предупреждена и его ищут. Теперь он лучше понимал, что такое быть двойным агентом, или кротом, или кем там еще он стал; это значило, что ни одна сторона о нем не позаботится, не станет защищать, если возникнут проблемы. С другой стороны, если он доберется до Шукры, у него есть информация, которую Шукра просил раздобыть. Так что очевидный выход — добраться до Колетты.
Винмара расположена южнее Короны Онаты. Оната — богиня кукурузы у ирокезов, подсказала карта на лицевой пластине; несомненно, куда более дружелюбная богиня, чем Лакшми, которая все-таки госпожа Кали. Все, что Киран слышал о Лакшми, заставляло его думать, что недовольства Лакшми ему не пережить. При этой мысли он хмыкнул и достал из кармана скафандра очки-переводчик, полученные от Лакшми. И неохотно (поцеловав их напоследок за все, что они сделали, чтобы улучшить его любовную жизнь) отшвырнул. Жаль, что не подумал об этом в городе, но возвращаться туда не стоило.
Большие машины, перерабатывающие камень, из Винмары Киран видел на горизонте, и теперь решил, что они должны быть недалеко. Но, идя по хрустящему и местами скользкому снегу, понял, что вид из города вниз по склону ледяного моря открывался очень далекий, на гораздо большие расстояния, чем ему казалось. Тут могло быть много километров.
Эта мысль начала его угнетать, однако, перевалив через небольшой ледяной подъем, он увидел супертранспортник, не рядом, но всего в паре километров; машина двигалась по обыкновению медленно. Киран побежал. Машина наискосок шла к нему, должно было получиться; ему надрываться незачем.
Тем не менее, добежав до машины, он тяжело дышал и отдувался. К несчастью, если в машине кто-то был, в окно на самом верху и впереди этой штуки никто не смотрел. Кирану оставалось одно — подобраться к машине и подняться на борт там, где лестница спускалась почти до земли. Взобраться по лестнице и залезть на крышу, которая не только ограждена перилами, но заставлена разными инструментами. К несчастью, когда висишь, пытаясь дотянуться до окон, ты совершенно открыт, да и держаться почти не за что. А окна все равно вне досягаемости, и это ужасно злит.
Но в крыше был люк; увидев его, Киран заколотил по нему кулаками, потом застучал каблуками. Он осматривался в поисках чего-нибудь покрепче, когда огромная машина с грохотом остановилась, и вскоре Киран услышал внизу голоса; люк открылся.
— Спасибо! — крикнул Киран. — Я заблудился.
Два венерианина впустили его внутрь, и ему пришлось нелегко, пока он объяснял, как умудрился оказаться посреди замороженного океана: пришлось сослаться на выдуманное разрешение использовать на отдыхе наркотики и на потерю ориентации; хорошо, что его растерянность была очень уместна для подкрепления и самой сказки и невероятных подробностей. Венериане слушали все это через переводчика, говорившего по-китайски, и только кивали, как будто уже не раз сталкивались с такой глупостью; потом вернулись к своей игре на экране. Кирану они сказали, что направляются в Бахет-Патеру и проведут там четыре часа. Если хочет, в холодильнике есть пиво.
Рабочий лагерь, куда они держали путь, был одним из многих, которые Киран видел на карте; эти лагеря тянулись вдоль северного берега нового океана; накрытые куполами, они служили приютом рабочим, собиравшим последние остатки СO2. Киран предъявил в лагере свое первое удостоверение; на него едва взглянули и направили в столовую. Он жадно ел и одновременно изучал карту на экране стола. Он уже заметил на лагерной парковке быстрые маленькие снегоходы; карта показывала, что лагеря расположены вдоль берега неподалеку один от другого, так что на переезд хватает одной заправки снегохода. Может даже так было сделано специально.
Отлично. Несмотря на постоянную ночь, здесь придерживались обычного распорядка; Киран подождал, пока все лягут, потом прошел на стоянку, проверил, достаточно ли горючего, включил двигатель и отправился на запад.
Снегоход, аккуратная маленькая машина, более походил на автомобиль на лыжах, чем на те чудовища, что использовались для работ на отдалении. В первые месяцы на Венере Киран часто ездил на них; теперь он дал указания ИИ и просто следил, как ландшафт скользит мимо. Снег здесь был плотно утрамбован, и машина шла быстро. Переход будет, так сказать, ночным: до следующего лагеря он доберется к подъему. Может, просто подъехать к стоянке, пересесть в другой снегоход и ехать дальше? Никого не заботят эти машины, они никому не принадлежат. И ехать в них некуда.
Так он говорил себе, засыпая; а когда проснулся, ИИ привел машину на стоянку и все получилось, как он надеялся. Вышел из одного, сел в другой и поехал дальше; никто ничего ему не сказал.
— Люблю Венеру, — сказал он пилоту ИИ. Его старый пояс-переводчик повторил это по-китайски, хотя, вероятно, ИИ понимал и по-английски. Старый пояс — большой шаг назад после очков, но в таких обстоятельствах это неважно.
Еще два лагеря, еще два снегохода, и он приехал в лагерь, который отметил на карте; сюда подходила железнодорожная ветка, по которой можно доехать до Ут-Рупса и Веста-Рупса, а далее в Колетт. Приехав в лагерь, он увидел поезд возле вокзала (на самом деле это была погрузочная площадка с совсем маленьким зданием). Слезая со снегохода, Киран заметил, что в вагоны при ярком свете прожекторов грузят автомобили. Ярко освещенные, грузчики ничего не видели за пределами своего конуса света, поэтому он пробрался мимо них, оставаясь в темноте. Когда они заканчивали работу, он бросил камень в здание у рельсов; все отправились смотреть, в чем дело, а Киран вскочил в вагон и спрятался между ящиками. Вскоре вагон закрыли, он дернулся и с магнитной плавностью двинулся вверх по длинному склону к Колетту, расположенному над равниной Лакшми — зловещее название.
Киран уснул и проснулся, изрядно проголодавшийся, когда дверь вагона наконец раскрылась. Он немного подождал, выскользнул из вагона и пошел прочь. Вокруг никого не было. Сначала он не был в этом уверен, но, выйдя из вокзала, убедился: он под куполом Колетта. Пошел третий день, как он удрал из Видмара; от голода слегка кружилась голова, но он все равно был доволен.
Теперь надо найти Шукру. Можно вернуться в свое прежнее жилище, но именно там с ним встречался агент Лакшми… Он пошел по широким городским улицам, стараясь выглядеть незаметным, и добрался до здания, куда его впервые привела Свон на встречу с Шукрой. Очень давно. После той первой встречи Шукра всегда сам приходил к нему, так что Киран не знал, куда еще пойти. У него было много времени, чтобы подумать об этом, но он по-прежнему не знал, как лучше поступить. Не исключено, что теперь он выскочил из огня да в полымя, но поскольку Шукра связался с ним и объяснил, что искать, кажется, легче было опять переместиться из полымя в огонь или даже вообще уйти из печи. Киран не видел возможности обойтись без посторонней помощи, а надеяться на помощь можно было прежде всего от Шукры. Поэтому он направился к входу в здание, подошел к охранникам и сказал троим стоявшим там людям:
— Я пришел увидеться с Шукрой. Пожалуйста, сообщите, что у меня есть то, что ему нужно.
Как выяснилось, их подобрал корабль Интерплана; они умылись и поели, потом проспали двенадцать часов, снова поели, а тогда были уже на орбите около Венеры и после в посадочном модуле. Модуль камнем падал на по-прежнему затененную планету, затормозил и опустился на посадочную полосу. Когда вышли в большой вестибюль космопорта, Свон увидела, что они приземлились возле Колетта. На севере виднелись заснеженные холмы, тусклые под темными облаками. Венера!
Перед глазами Свон по-прежнему стояло происходившее в космосе, поэтому все, что она видела сейчас, казалось сном. Как только начались медицинские обследования и долгие проверки службы безопасности, их с Варамом разлучили. Люди, беседовавшие с ней, были расстроены; очевидно, заниматься сиюминутными делами пришлось в первую очередь, хотя все было ясно. О том, что с ними произошло, и о своих чувствах Свон подумает позже. Она не хотела, чтобы это ускользнуло, как все остальное.
Гостеприимные хозяева принесли ей роскошные яства, рассчитанные на гурманов: крошечные тарелочки, по одному кусочку на каждой, каждое блюдо со своим особым вкусом, с особым соусом; но ее небо совершенно утратило способность оценивать вкус, она в четыре глотка наелась. Желудок возмутился; он ворчал и урчал весь последующий разговор.
Здесь многие пили алкоголь и курили опиумные смеси. Свон пила лимонад и внимательно наблюдала за людьми. Венериане казались очень унылыми: Несколько шутников, сидевших за одним столом, веселились над подносами с едой, но остальные обедающие выглядели серьезно и даже мрачно. Конечно, спасение солнечного щита — большая победа. Но защитная система подвела, и опасность, от которой защищал сам щит, теперь стала видна всем еще отчетливее. Катастрофу отдалили лишь на время, но она по-прежнему нависает над ними, как меч: ужасная судьба, которую постоянно отвращает предмет не прочнее круглого воздушного змея на веревочке.
Одна особенно мрачная часть собравшихся занималась изучением действий службы защиты солнечного щита: эти люди рассматривали многочисленные графики и быстро переговаривались. Похоже, большинство считало, что отказ системы вызван воздействием изнутри. В комнату в инвалидном кресле въехал Варам и присоединился к ним; его левая нога в белых поводках была вытянута. С ним заговорили, он медленно кивал. Один раз он посмотрел на Свон, как будто услышал нечто интересное ей; потом снова погрузился в обсуждение. Свон надеялась, что позже узнает, о чем они говорили. Хотя ей сразу пришло в голову, что он сочтет необходимым рассказать им о том, как она нарушила слово и поделилась с Полиной сведениями о группе Алекс. Как еще разобраться в случившемся? Что ж, ее опрометчивый поступок в итоге привел к спасению Венеры. Это, конечно, не значит, что ее не накажут. Теперь ее будут считать абсолютно безответственной, не достойной доверия болтуньей. Нетрудно прийти к такому выводу.
Она продолжала наблюдать за венерианами. По-прежнему обмякшие в креслах, они выглядели уныло. Она задавала вопросы, ей отвечали, но не всегда.
Она перешла к тому, что они, похоже, не желали обсуждать.
— Кажется, теперь вам придется крепче держаться за ваш щит.
Один из собеседников нетерпеливо махнул рукой.
— Есть мнение, что нужно что-то менять.
— Что? Разве щит не позволяет обеспечить на планете подобие дня и ночи?
— Да.
— Тогда чего же еще?
— Единственный выход, — сказал один из беседующих, — тяжелый метеоритный дождь под углом.
— Очень тяжелая бомбардировка, — сказал кто-то за столом шутников.
— Да разве это не изуродует поверхность? — спросила Свон. — Не унесет вспененный камень, СO2, атмосферу — все, что вы сделали?
— Не все, — сказал первый. — Мы будем наносить удары по одному и тому же месту. Обойдется только легкой… дезорганизацией.
— Дезорганизацией!
— Послушай, нам самим эта мысль не нравится. Мы сопротивлялись идее ускорить вращение. Все сопротивлялись. —
Он указал на собравшихся. — Но Лакшми и ее сторонники говорят, что можно обойтись без особых разрушений. Всего одна глубокая траншея через весь океан и выбросы к востоку от нее. Остальные места тоже пострадают, особенно вдоль экватора, но не настолько, чтобы убить бактерии, которые там уже прижились. И это высвободит не более нескольких процентов погребенного СО2.
— Но разве не нужно несколько сотен лет тяжелой бомбардировки, чтобы обеспечить необходимое вам вращение?
— Идея в том, чтобы создать сточасовой день. Мы считаем, что большинство земных форм жизни это перенесут. Так что потребуется всего сотня лет.
— Всего сотня!
Новый голос:
— Эти люди уверяют, что вначале мы слишком поторопились. — Говорит старик, но на его обветренном лице, подобном маске, живые глаза; в голосе звучат сожаление и легкое отвращение. — Мы слишком походили на Марс. Стали делать солнечный щит, потому что это быстро. Но, когда есть щит, его нужно сохранять. Возникает зависимость от него. А теперь люди видят, что с ним может случиться. Поэтому Лакшми выиграет. Большинство проголосует за бомбардировку.
— Большинство в Рабочей Группе, вы хотите сказать?
— Да. Нам придется затаиться в убежищах, или уйти в небесные города, или вовсе на время вернуться домой. Ждать, пока все успокоится.
Варам, который подъехал к ним в своем кресле, сказал:
— Чем вы будете бомбардировать на этот раз? Нельзя же взять спутник и разрезать его.
— Нет, — сказал старик. — Это слишком быстрый путь. Но у Нептуна есть много троянцев, которые можно отправить вниз.
— Разве их не разрабатывает Тритон?
— Их тысячи. И все они пленники из пояса Койпера. Если жители Тритона будут настаивать, мы сможем возместить им утрату из пояса Койпера. Жители системы Нептуна ничего не потеряют. Тритонцы уже согласились.
— Что ж, — ошеломленно сказала Свон, не зная, что добавить. Она осмотрела их лица, мрачные и раздраженные. — Этого хотят все здесь? Вы можете утверждать такое?
Они переглянулись. Потом первый сказал:
— У нас есть сеть вроде панчаято[407] в Индии. И все могут высказаться. Нас всего сорок миллионов. Поэтому Рабочая Группа услышит и наше мнение. Но на самом деле идея уже овладевает людьми. После этого случая все поняли — бомбардировка необходима. Лакшми победила.
Позже, когда Свон была одна в своей больничной палате, в дверь постучали; вошли Шукра и молодой друг Свон с Земли Киран. Она радостно поздоровалась; увидев их лица, такие живые и настоящие, она сразу приободрилась. Шукра, с которым она работала миллион лет назад, и Киран, ее новый друг, — теперь у них было одинаковое выражение, серьезное и напряженное. Они сели на стулья у ее кровати, и Свон налила им в стаканы воду.
— Выслушай этого юношу, — сказал Шукра, кивком показав на Кирана.
— В чем дело? — насторожилась Свон.
Киран поднял руку, словно успокаивая.
— Когда ты привела меня сюда, то сказала, что здесь есть разные группы. Оказалось, правда; можно даже сказать, идет маленькая подпольная гражданская война.
— Лакшми, — тяжело сказал Шукра, как будто это все объясняло. — Он работал с ней.
— Неужели все так плохо? — спросила Свон. — Конечно, я не отрицаю, что сама попросила его об этом.
Шукра посмотрел на нее.
— Свон, ты была здесь сто лет назад. Пойми, здесь все изменилось. Расскажи ей, — обратился он к Кирану.
— Я доставлял грузы и сообщения от Лакшми, — сказал Киран. — Шукра заметил это и велел мне смотреть в оба, когда работаю на нее.
— Он был наживкой, — сказал Шукра с жестокой улыбкой, — и Лакшми клюнула. Но, вероятно, она знала, что он наживка.
Киран кивнул и посмотрел на Свон, его взгляд словно говорил: «Посмотри, во что ты меня втянула». Затем сказал:
— Есть новый прибрежный город, его строят люди Лакшми. Это ее город, и он строится слишком низко. Говорят, потом она собирается его затопить — ради страховки или еще зачем-нибудь. Они делали в этом городе что-то непонятное. Думаю, андроидов или еще что-то. Роботов, которые должны выглядеть людьми, понимаешь?
— Ага, — ответила Свон. — Давай-ка подробней.
— Там есть офисное здание, всегда закрытое, очень большое. И я видел, как туда доставляли ящик с глазами. Думаю, там собирают искусственных людей. Что-то вроде фабрики Франкенштейна.
— Ты это видел?
— Охранник, с которым я был, открыл ящик, и там лежали глаза. Ему не понравилось, что я это увидел, поэтому мне пришлось бежать и просить о помощи Шукру.
Шукра кивнул, как будто подтверждая, что это был разумный ход.
— Значит, место, где он был, принадлежит Лакшми?
— Да, — ответил Шукра. — Город строят ее рабочие отряды. И вот послушай: я ничего не знаю об операции в Винмаре, но в Клеопатру к Лакшми иногда прибывают люди, которых мы не можем опознать. Я открыл там свой офис — предположительно Клеопатра открытый город, — но на самом деле там правит она. Я попытался определить, откуда к ней приходят эти новые люди. Но теперь, узнав о нападении на солнечный щит, я прежде всего подумал: «Как удобно для нашего друга Лакшми! Люди испугаются и поддержат ее план раскрутить планету; а если мы это сделаем, глубокий ров, который получится на экваторе, сократит океан. Города вроде Винмары расположены слишком низко. Не слишком ли низко?»
— Ох, — сказала Свон. — Ничего себе. Но — как же Китай?
— Китай отвергает идею новой бомбардировки, но, если она состоится, он утратит здесь влияние. И это тоже выгодно Лакшми. По правде сказать, никто из нас не хочет, чтобы Пекин указывал нам, что делать. И это опять-таки помогает Лакшми в споре.
— Итак, она создает гуманоидов. — Свон наклонилась вперед и защелкала кнопками управления экраном кровати. — Покажи мне на карте Винмару. Пригласим сюда инспектора Женетта и Варама. Им будет очень интересно послушать тебя.
В палату вошел инспектор Женетт, потом въехал в инвалидном кресле Варам, его левая его нога была в лечебной повязке. Они выслушали рассказ Кирана и сидели, размышляя над его смыслом.
— Думаю, прежде чем действовать, нужно кое с чем разобраться, — сказал инспектор Женетт. — После случившегося я убедился, что должен ознакомить вас с планом, который мы разработали, но в который ты еще не посвящена, Свон. Так что, если ты согласишься снова отключить Полину, я расскажу.
Свон не была уверена, что хочет снова пройти через это (а сейчас инспектор уже должен был знать, что она рассказала Полине о последнем совещании), поэтому она не поняла его требования.
Но ее опередили — Варам сказал Женетту:
— Боюсь, нам необходимо осуществить план, не привлекая Свон. Она может на время разговора отключить Полину, а потом включит и все расскажет своему компьютеру, как в прошлый раз.
Свон бросила на Варама убийственный взгляд и сказала Женетту:
— Полина сообщила нам о нападении, так что мы успели хоть что-то сделать. А компьютер Вана создал новую следящую систему, которая смогла распознать группу камней. Можете потом поблагодарить меня за это. С моей точки зрения, что бы ни делали венериане со своими квантовыми компьютерами и заговорами, квакомы есть и на нашей стороне. И нам нужно работать вместе с ними.
Инспектор Женетт согласился.
— У меня был длинный разговор с Ваном и его квакомом: ты права. Пожалуй, среди компьютеров тоже раскол.
— Поэтому наши компьютеры нужно проинформировать.
— Может быть, — сказал Женетт. — Хотя какие из них именно наши — вопрос открытый. Пока что чем меньше они знают, тем лучше. Итак, получив информацию от Кирана, я намерен провести операцию Интерплана, как было намечено.
— И как именно? — многозначительно спросила Свон.
Маленькое лицо инспектора, прекрасное и любопытное, как у лангура, осветилось улыбкой.
— Пожалуйста, позволь ввести тебя в курс дела, если мы договоримся.
Свон снова бросила на Варама угрюмый взгляд.
— Видишь, что ты наделал?
Варам пожал плечами.
— Чтобы успешнее осуществить план, его нужно хранить в строжайшей тайне. Даже я не знаю всех подробностей.
— Должен добавить, — торопливо вставил Женетт, — что моему плану недоставало информации твоего молодого друга. Лишь сейчас все встает на места. Пожалуйста, позволь мне сделать следующий ход тайно. Даже Варам, как он говорит — как говорят все на Венере, — поклон в сторону Шукры, — не знает о нашем следующем шаге, и только так план можно осуществить.
Свон не могла сказать, помогает ли Женетт Вараму лучше выглядеть в ее глазах; она была слишком рассержена, чтобы следить за нюансами обсуждения. Способность здраво рассуждать ее покинула. Женетт начал говорить с вошедшим в палату коллегой, затем повернулся и сказал:
— Если вы нас извините…
— Ни за что! — ответила Свон и выскочила из палаты.
Варам догнал ее в коридоре и поехал рядом: он плавно скользил в кресле и не отставал от нее, как бы быстро она ни шла.
— Свон, не сердись: я должен был рассказать инспектору о случившемся, чтобы он продолжал мне доверять. Это очень сложная операция, и необходимо обсудить все ее особенности.
— Значит, обсудили.
— Да, и скоро ты тоже все узнаешь. А пока просто доверяй нам.
— Нам?
— Я собираюсь помочь инспектору. Это не займет много времени. Надеюсь, что, пока я буду занят, ты вернешься в Терминатор и поговоришь там со своими людьми о положении дел на Титане и о нас.
— Думаешь, меня это еще интересует?
— Надеюсь. Это важнее, чем твое оскорбленное самолюбие, если позволишь так выразиться. Особенно потому что тебе нет причин оскорбляться. Думаю, в твоем незримом партнерстве с Полиной нет ничего плохого. В твоем случае такое описание вполне удачное. Вы нечто новое. В особенности для меня, должен сказать. — Он потянулся и схватил Свон за руку, потом другой рукой затормозил кресло. Они остановились. Повернулись; он не отпускал ее, хотя Свон пыталась вырваться. — Послушай, — сказал он, — серьезно. Тебя выбросили со мной в космос или нет? Ты была со мной в туннеле?
Он оплел ее своими вопросами; конечно, она помнила.
— Да, да, — проворчала она, опустив взгляд.
— Что ж, вот мы — а вот ситуация, которая требует конфиденциальности, и, учитывая это, ты должна понять то, что я сейчас говорил Женетту о крайней необходимости. Особенно принимая во внимание мои чувства к тебе, — он помолчал и ударил себя в грудь рукой, которой вращал колеса, — а они чрезвычайно глубоки, сложны, но глубоки. И это главное. Это делает жизнь интересной. Я думаю, что мы должны пожениться, стать частью яслей на Сатурне, тех самых, в которых я уже состою. Тем самым мы решим столько возникающих обычно проблем, что, по-моему, это лучший выход для нас обоих. Для меня точно. Так что, надеюсь, ты выйдешь за меня… вот и все, вкратце и в подробностях.
Свон вырвала руку и замахнулась на Варама.
— Я тебя не понимаю.
— Знаю. Я и сам с трудом себя понимаю. Но это не главное. Это только часть общей картины. Мы включим это в наш проект.
— Не знаю… — начала Свон и осеклась: после такого начала можно было сказать так много, что она растерялась. Она ничего не понимает! — Я отправляюсь на Землю, — упрямо сказала она. — У меня там встреча с комитетом ООН по животным. Намечается прогресс. И еще я хочу поговорить с Зашей.
— Хорошо, — согласился Варам. — Подумай над этим. Мне нужно идти к Женетту, мы заняты срочным делом — информация от Кирана оказалась ключевым элементом, и нужно завершать. Позволь нам закончить, и я приеду к тебе, как только смогу.
Прижав обе руки к сердцу, он развернул кресло и покатил по коридору к инспектору.
Варам вернулся к Женетту. Тот уже собирался отправиться в Винмару и не желал терять ни минуты, он только сказал: «Пошли!» — и побежал быстро, как терьер. Варам покатил за ним. Женетт оглянулся и спросил, все ли в порядке со Свон. Варам ответил, что все в порядке, хотя сам не был в этом уверен. Но сейчас следовало сосредоточиться на плане.
Когда летели в Винмару, Женетт с помощью Паспарту поговорил по радио с помощниками, и Варам сделал вопросительный жест.
Покачав головой, Женетт сказал:
— Действительно, как и говорила Свон, существуют квакомы, работающие на нас, и ее компьютер может быть в их числе. Но я еще не успел это проверить, и ты, вероятно, прав, что не следует рассказывать ей все. Трудно предугадать, как она поступит. А пока компьютер Вана и мой Паспарту все проверяют и помогают нам — согласно полученным инструкциям. Во всяком случае в это я верю, — сказал он своему компьютеру на запястье, нахмурившись.
— Ты считаешь, что квакомы начинают действовать как особое сообщество с группами и организациями? — заинтересовался Варам. — С согласными и несогласными?
Женетт поднял руки.
— Откуда мне знать? Возможно, они просто получают разные инструкции от разных людей и потому действуют по-разному. Мы надеемся поймать в Винмаре создателя этих компьютеров и тогда, возможно, узнаем больше.
— А как же венериане? Они позволят тебе делать то, что ты собрался делать?
— Нас поддерживают Шукра и его группа. Там сейчас идет схватка, и ставки высоки. Люди Лакшми либо сами производят этих кваком-гуманоидов, либо получают выгоду от их существования. Сейчас точно не скажу, но ясно, что Шукра и его группа рады нам помочь. Думаю, Рабочая Группа достаточно разобщена, чтобы мы могли сделать все необходимое и убраться с планеты раньше, чем они спохватятся.
Вараму это показалось зловещим.
— Вмешаться в гражданскую войну?
Женетт, быстро пожав плечами, ответил:
— Иного пути нет, только вперед.
Они вышли в космопорт, прошли насквозь и оказались на посадочной площадке у небольшого самолета. Когда они поднялись на борт и самолет взлетел, Женетт посмотрел в окно и сказал:
— Здесь очень похоже на Китай. На самом деле ими вполне еще может править Китай, хотя поверить в это трудно. Во всяком случае, решения принимает небольшая группа. И в ней мнения о том, как поступить с солнечным щитом, разошлись. Отношение к этому вопросу стало для обеих сторон испытанием на верность. Мне казалось, большинство венериан приняли солнечный щит как одну из многих опасностей. Но противники такого подхода проявили нешуточную решительность. Для них это вопрос существования. И они готовы на крайности.
— Что же, по-твоему, они сделали?
— Мне кажется, могло произойти вот что: один из их программистов поручил нескольким квакомам задачу найти способ избавиться от солнечного щита. Может, какое-то общее указание, нечто вроде «определить, как это можно сделать». Кваком попробовал использовать алгоритм с вероятностными исходами. Алгоритм мог быть неудачно составлен. «Готов рассмотреть любые возможности», так сказать. Как человек в таком положении. Очень правдоподобно. И вот этот кваком предложил производить гуманоидные квакомы, способные на то, на что неспособны компьютеры в неподвижных корпусах, — на атаки, которые не могут или не хотят предпринять люди. Я имею в виду саботаж. Если бы они смогли убедить большинство венериан в том, что солнечный щит уязвим и все они могут свариться, как насекомые, то общественное мнение обязательно склонилось бы к бомбардировке как средству ускорить вращение планеты.
— Запугать гражданское население, чтобы продавить политическое решение, — сказал Варам.
— Да. Именно так мы определяем терроризм. Но это может быть не столь очевидно компьютерам, запрограммированным исключительно на достижение результата.
— И нападение на Терминатор было своего рода демонстрацией?
— Совершенно верно. И оказало воздействие на венериан.
— Однако новое нападение на солнечный щит, если бы оно удалось, стало бы не просто запугиванием, — сказал Варам. — Погибло бы много людей.
— Даже такое могло не считаться отрицательным результатом. В зависимости от алгоритма, а значит, в зависимости от программиста. На Земле достаточно людей, чтобы заменить всех убитых здесь. Один Китай мог бы легко возместить потери населения. Если бы погибло все население Венеры, его заменили бы китайцы, а Китай этого даже не заметил бы. Кто знает, что думали эти люди? Эти программисты могли дать своим компьютерам новые задачи, даже дать им новые алгоритмы, но, что бы они ни делали, превратить их в мыслящих гомо сапиенс они не могли, пусть даже сумели сделать так, что те проходят тест Тьюринга.
— Так компьюноиды действительно существуют?
— О да. Твоя Свон встречала нескольких, я тоже. Тварь на Ио была одним из них. Я с интересом узнал, что их много на Марсе: они выдают себя за людей и участвуют в управлении. Трения между Марсом и Мондрагоном с Сатурном теперь кажутся мне очень подозрительными.
— Ага, — сказал Варам, обдумывая его слова. — И что же вы делаете?
— Стараемся всех их поймать, — ответил Женетт, сверившись с Паспарту. — Я послал условный сигнал сделать это, и сейчас время действий наступило. 11 октября 2312 года, полночь по Гринвичу — вот назначенный час. Мы нанесем удар.
Самолет сел за пределами Винмары, и тут Варам порадовался, что сидит в инвалидной коляске, потому что Женетт быстро перемещался с одного короткого совещания на другое; Варам в своем кресле едва за ним поспевал.
Несколько минут спустя другим рейсом прилетел Киран и присоединился к ним, чтобы показать, куда доставили глаза. Вслед за этим вскоре прибыла группа военных и без промедления оцепила дом. После короткой заминки дверь взломали и в скафандрах, с оружием наготове ворвались в здание. Все внутри сразу затопил густой серый газ.
Не прошло и пяти минут, как здание оказалось захвачено. Женетт немедленно связался с штурмовой группой, а после с Шукрой, который явился со своим вооруженным отрядом, чтобы подавить местное сопротивление конфискации всего найденного в здании.
Женетт непрерывно с кем-то совещался, непосредственно и по мобильной связи; он не спешил, но был очень насторожен и внимателен — для него явно не внове действовать в такой обстановке. И его ничуть не смущала мысль о вмешательстве в борьбу между фракциями венериан, что Варам считал чрезвычайно опасным.
Когда Женетт, казалось, ненадолго освободился и, сидя на краю стола, пил кофе и смотрел на экран на запястье, Варам с любопытством спросил:
— Значит, эти атаки с помощью камней — дело одной из венерианских фракций, которая хотела воздействовать на местное население? Чтобы взять верх над другими фракциями?
— Верно.
— Но… если бы нападение на солнечный щит удалось, разве террористы не погибли бы?
— Думаю, они успели бы эвакуироваться, — ответил Женетт. — Прямо сейчас преступники могут находиться вне планеты. А если решение принимали компьютеры, им, наверное, было все равно. Кем бы ни были самые первые программисты, они тогда уже не контролировали происходящее. А компьютеры могли думать: «Что ж, это потеря, но там, откуда мы, нас еще много». Они получают свое при любом исходе нападения.
Варам задумался.
— А при чем здесь погибший террарий в поясе астероидов? «Иггдрасиль»?
— Не знаю. Может, они хотели, чтобы люди почувствовали свою уязвимость. А может, просто опробовали метод. Но согласен, это странно. Вот одна из причин, почему я хочу увидеть этих гуманоидов и всех людей, кого мы здесь захватим.
Из передних дверей комплекса показалась группа людей, и Женетт подошел к ним. Многие были маленькими — очевидно, в штурме здания участвовала еще одна колонна: группа маленьких пробралась сквозь вентиляционную систему и пустила газ, давая сигнал к началу действий.
— Ладно, — сказал Женетт, вернувшись к Вараму, — пошли отсюда. Надо как можно быстрей вывезти эти штуки с планеты.
Из дверей вышли примерно две дюжины людей, в основном обычного роста, но было и несколько маленьких и больших, все в наручниках. Когда они проходили мимо, Женетт останавливал их одного за другим и очень вежливо задавал какой-то вопрос, задерживая каждого всего на несколько секунд. Варам тоже осматривал их, когда они проходили, и у нескольких заметил слишком плавные движения и стеклянную пустоту в глазах, но он не поручился бы за свою способность отличить искусственных людей от настоящих. И его это огорчало. Небольшая капля страха словно скользнула через горло в желудок и стала там расти.
Женетт остановил последнего в ряду.
— Ага!
— Кто это? — спросил Варам.
— Думаю, это тот, кто катал шары со Свон. — Женетт поднял Паспарту, сфотографировал стоявшего перед ним и довольно качнул головой: изображения совпали. — И, как выясняется, — он провел стержнем над головой молодого человека, — все-таки человек.
Юноша молча смотрел на них.
— Может, это и есть наш программист, а? — предположил Женетт. — Разберемся по пути отсюда. Хочу как можно быстрей убраться с Венеры.
Это означало еще один стремительный бросок по городу и выход через шлюзы к их импровизированной посадочной площадке. Не один раз различные чиновники, которые обязаны были задержать и выяснить цели передвижения такой группы, пропускали их, нервно переговорив с кем-то по связи.
Когда снова поднялись в воздух, Женетт круглыми глазами посмотрел на Варама и вытер лоб. Их вертолет взял курс на Колетт; там они кинулись к посадочной полосе, сели в космоплан, с грохотом поднялись на низкую орбиту и вскоре полетели к ожидавшему их крейсеру Интерплана.
Это был корабль «Скорое правосудие». Когда все задержанные оказались на борту, корабль взял курс на Плутон.
За несколько недель пути они не раз начинали допрашивать игрока в боулинг, но тот молчал как рыба. Это определенно был человек. Молодой человек тридцати пяти лет. За ним сумели проследить от «Шато-Гарден», где его видела Свон, до одного из неприсоединившихся миров из числа тех, что не сообщали посторонним даже свое название; Интерплан именовал его U-238.
За время полета к Плутону и Харону компьютер Вана сумел узнать многое о короткой жизни игрока в боулинг. История была печальная, хоть и нередкая: маленький террарий, где царит культ, в данном случае культ Ахуры Мазды; строгое гендерное разделение; патриархальный полигамный мир; культивирование физических наказаний за прегрешения. Нестабильный ребенок в маленьком мирке. Сообщения об агрессии без раскаяния. С четырех до двадцати четырех лет рос там, в двадцать четыре года изгнан за отступничество. Никому не известный, обучился программированию на Весте, некоторое время занимался компьютерным программированием в академии на Церере, но потом оставил школу: исключен за нарушения научной этики. Впоследствии изгнан с Цереры за неоднократные взломы кодов безопасности. Вернулся на родной астероид, где, по официальным данным, находится и сейчас. На самом деле никто за ним не следил. Непонятно, как он начал работу на Венере, тут все скрыто в тумане, окутывающем деятельность венерианской Рабочей Группы — в данном случае Лакшми и ее активность, направленную на отказ от солнечного щита. Это очень способствовало сокрытию фактов. Затем Винмара и лаборатория по изготовлению гуманоидов, в том числе тех, что отправились на Марс и проникли в правительство. А также тех, кто переместился на Землю и потом в пояс астероидов и создал установку, бросавшую камни. Так что этот молодой человек либо сам изобрел способ использования скоплений камней, либо создал кваком-гуманоида, который это придумал; нападения осуществляли он или его творения.
— «Иггдрасиль»? — спросил однажды Женетт.
Диагностические мониторы, соединенные с телом молодого человека, показали всплеск активности мозга.
Женетт кивнул.
— Всего лишь проверка, а? Доказательство истинности концепции?
И снова мониторы показали усиление метаболизма. Теория, что такие скачки — прекрасный детектор лжи, давно была опровергнута, но психологические реакции все же о чем-то свидетельствовали.
Молодой человек упрямо молчал, и неясно было, что же все-таки происходило. Но случай с «Иггдрасилем» казался очевидным.
А для Женетта только это и имело значение.
— Думаю, нападения на Терминатор и Венеру имели политическую подоплеку, — сказал он Вараму в присутствии молодого человека, молча смотревшего в стену (но кривые приборов говорили за него). — Подозреваю, что его деятельность одобрила Лакшми. Доказательство концепции. Погибли три тысячи человек.
Женетт смотрел на безучастное лицо молодого человека. Потом сказал Вараму:
— Идем отсюда. Нам здесь нечего больше делать.
За три недели полета к Плутону и Харону состояние ноги Варама ухудшилось, и после консилиума медики корабля решили отнять ее ниже колена и готовить плюрипотентные клетки, из которых вырастет новая левая. Варам старался сносить все это равнодушно, подавляя страх и напоминая себе, что в сто тринадцать лет все его тело превратилось в медицинский артефакт и отращивание новых конечностей — одно из простейших и древнейших вмешательств в жизнедеятельность организма. Тем не менее страшно было смотреть на ногу и чувствовать фантомные боли, и он старался отвлечься, расспрашивая Женетта о планах, которые сейчас осуществляла команда инспектора. Но, сколько Варам ни отвлекался, он не мог забыть об ощущении, что из колена растет новая нога.
К Харону собирались корабли со всей Солнечной системы — здесь была назначена встреча группы Алекс и сюда агенты Интерплана свозили найденных кваком-гуманоидов; насколько было известно, удалось найти всех их. Все они были захвачены в тот же день, что и фабрика, их производившая, большинство даже в тот же час. Всю операцию планировали и координировали только устно, точное время ее начала стало известно накануне, когда Женетт передал по радио старую джазовую мелодию «Настало время». Все прошло без неожиданностей, хотя в операции принимали участие свыше двух тысяч агентов и было захвачено четыреста десять гуманоидов. Никто из них не подозревал о возможности ареста.
Теперь план Женетта предполагал изгнание всех гуманоидов, а также игрока в боулинг и еще примерно тридцати человек, непосредственно участвовавших в организации нападения. Договорились использовать космический корабль, строившийся на спутнике Плутона Никте. Этот корабль был по сути специализированным террарием — почти замкнутой биологической поддерживающей жизнь системой, очень хорошо обеспеченной запасами и с очень мощными двигателями. Он станет тюремным кораблем вроде тех, что находятся за поясом астероидов, но отправится за пределы Солнечной системы. Террарий запечатают снаружи, а навигационный ИИ поместят вне закрытого цилиндра. И корабль унесет из системы четыреста с лишним кваком-гуманоидов, игрока в боулинг и всех людей, признанных виновными в организации нападений. Немного, потому что игрок в боулинг спланировал нападение так, чтобы его могла осуществить небольшая команда. Итак — изгнание из Солнечной системы и из рядов человечества.
— Лакшми тоже должна быть там! — сказал Варам Женетту.
— Согласен, но нам не удалось ее схватить. Венерианам придется самим с ней расквитаться, хотя и мы будем продолжать разыскивать ее; посмотрим, к чему это приведет.
— Но корабль-изгнанник, — сказал Варам. — Что если компьютеры захватят его? Полетят обратно и вернутся, чтобы отомстить? Они станут умней, чем были.
— Скорость будет слишком велика, — спокойно ответил Женетт. — Горючее на корабле, который разгоняется до огромной скорости, быстро закончится, а пока они справятся с проблемой горючего, пройдет много веков. К тому времени цивилизация найдет способ с ними совладать.
— Как по-твоему, что это будет?
— Понятия не имею. Нам все равно придется иметь дело с квантовыми компьютерами, этого не избежать. Мы держим тигра за хвост. Мне кажется, что если квакомов не допускать к человеческим телам, а к ним — обиженных программистов, они просто будут частью общей картины, как мой Паспарту.
— Или как Полина у Свон.
— Возможно, помещать кваком себе в голову не лучшая мысль, — согласился Женетт. — Как ты думаешь, согласится ли Свон перейти на компьютер на запястье, как у меня?
Варам в этом сомневался, хотя не мог объяснить почему. Он все меньше был уверен в том, что понимает Свон, о чем бы ни шла речь.
Он перешел к другой тревожившей его проблеме.
— Но ведь это пример сурового и необычного наказания.
— Да, оно необычно, — жизнерадостно согласился Женетт. — Даже беспрецедентно. Но его суровость относительна.
— Выслать вместе с гуманоидами. Странное одиночное заключение, что-то из кошмарного сна, верно?
— Изгнание не жестокость. Поверь, я знаю. Мозг остается на месте. Теоретически они могут создать прекрасный террарий и потом заселить подобную Земле планету в какой-то отдаленной системе, начать новую ветвь человечества. Этому ничто не может помешать. Поэтому изгнание справедливо. Я сам изгнанник, это признанная форма строгого, но сохраняющего жизнь наказания. А наш пленник убил три тысячи человек, только чтобы опробовать свое оружие. И создал квантовые компьютеры, не способные отличать добро от зла. Им задали цель, не указав ограничений, и они стали явной опасностью, сегодня у нас нет от них защиты. Поэтому я считаю, что их высылка — наше объявление о том, как мы поступаем с компьютерами. Мы не выключаем их и не разбираем, как призывают некоторые, мы отправляем опасные компьютеры в изгнание, точно людей. Это должно стать хорошим уроком оставшимся компьютерам. Мы будем держать их в ящиках, чтобы сохранить контроль над ними — по крайней мере я на это надеюсь. Это может получиться, а может и не получиться. Но я надеюсь, что мы на время перестанем производить квантовые компьютеры и постараемся разобраться, что такое умный компьютер, или компьютер, обладающий намерениями, или компьютер в человеческом облике. В общем, по моему мнению, мы свершили правосудие и выиграли время. Я рад, что достигнуто согласие между жителями Плутона, Мондрагоном и прочими участниками, включая Шукру. Надеюсь, Свон, все узнав, тоже нас поддержит.
— Может быть, — сказал Варам.
Он все еще не мог смириться с решением Женетта. Но любой иной вариант, какой приходил ему в голову, оказывался либо слишком суровым (смерть для всех), либо снисходительным (реинтеграция в общество). Изгнание — первый звездный корабль — тюрьма… что ж, в поясе астероидов есть тюремные террарии, закрытые снаружи, а внутри с условиями от утопии до ада. Игрок в боулинг и его группа смогут делать что угодно. Предположительно. Но все равно Вараму это казалось разновидностью ада. Оказывается, маленький инспектор Женетт мог быть таким же бесчеловечным, как игрок в боулинг, и при этом оставаться жизнерадостным, веселым, невозмутимым; он смотрел на Варама взглядом, который у него был одинаков для всех: для святого, преступника, незнакомца, брата — на всех он смотрел тем же деловым взглядом, откровенно оценивающим, заинтересованным, полным готовности убеждать.
Варам не мог успокоиться; он читал и перечитывал досье людей и гуманоидов, которых они держали в заключении; досье насчитывали много тысяч страниц. Затем он вернулся к Женетту в еще большем расстройстве.
— Ты что-то упустил, — резко сказал он. — Прочти протоколы допросов и увидишь, что в лаборатории в Винмаре работал кто-то еще — это он выпускал гуманоидов из лаборатории и отсылал их к людям, которые их прятали. Те, с которыми Свон столкнулась во «Внутренней Монголии», и еще по меньшей мере четверо — все они рассказывают одно и то же. Тот, кто это делал, сказал им, что они некачественные; если они не хотят, чтобы их разобрали, им нужно немедленно бежать. Квакомы не знали, как это понять, и некоторые, после того как их отпускали, вели себя необычно. Может, они действительно были неисправны, у меня нет оснований не верить в это. Во всяком случае тот человек в лаборатории уводил их от Лакшми. Может, он тоже заслуживает изгнания? А заслуживают изгнания те неисправные гуманоиды, что отказались уйти из лаборатории?
Женетт нахмурился и пообещал разобраться с этим.
Это не устроило Варама. Вместе с Алекс и Женеттом он с самого начала занимался необычными компьютерами и теперь чувствовал, что его каким-то образом оттеснили в сторону. Он приезжал в своем кресле на совещания следователей Интерплана и других членов группы, когда там обсуждали положение дел, и снова вступался за невиновных, захваченных вместе с остальными пленниками. В конце концов мнения разделились, но очень многие считали, что все пленные должны отправиться в изгнание; работника лаборатории, который выпускал гуманоидов, не нужно изгонять. Оказалось, что этот работник не только выпускал квакомы, но и стирал записи о них из документов лаборатории; очень ловко, сообщил Женетт Вараму, как будто это могло быть причиной для его прощения. Варам, все еще очень недовольный, оставил эту тему. Венерианин из лаборатории, молодой человека не старше игрока в боулинг, останется не арестованным. А бедным неисправным квакомам будет лучше среди им подобных.
И вот, когда пришло время, Варам, сидя в своем инвалидном кресле, из крейсера Интерплана вместе со всеми наблюдал, как начинает работать двигатель на антиматерии и «Первая четверть Никты» отправляется к звездам. Корабль походил на обычный террарий, возможно, был больше; он напоминал огромного ледяного дельфина, летящего на огненном хвосте.
— А что же люди, построившие его? — спросил Варам. — Ведь это их корабль?
— Мы предоставим им замену. Они создают флот из четырех таких; мы построим для них корабль на Гидре. Если понадобится, привлечем Харон. Так что свои четыре корабля они получат.
Варам по-прежнему не успокаивался.
— До сих пор не знаю, что об этом думать.
Женетта это, казалось, нисколько не заботило.
— Боюсь, это лучшее, что мы могли. Трудно было проделать все это втайне. Тонкая операция, если хочешь знать. Поразительно, чего можно добиться с помощью бумаги и синхронизированных часов. Каждому участнику предписывалось сохранять полную тайну и безоговорочно доверять своим соратникам по сети, и все должны были точно знать, что делать. Большое достижение, если подумать.
— Согласен, — сказал Варам, — но довольно ли этого?
— Нет. Проблема остается. Мы просто получили небольшую передышку.
— А… ты уверен, что мы взяли всех?
— Вовсе нет. Но, похоже, их делали только в лаборатории на Венере. Так, во всяком случае, считает компьютер Вана. У нас достаточно данных о том, как они использовали энергию и получали материалы, чтобы подсчитать, сколько гуманоидов они могли сделать; именно столько мы и схватили. Возможно, один или два еще на свободе, но мы считаем, что они не способны причинить большой вред. Возможно, молодой работник лаборатории выпустил больше неисправных компьютеров. Если они еще здесь, мы постараемся их обнаружить.
Это значит, подумал Варам, где-то в системе могут существовать машины в обличье человека — прячутся в толпе, стараются остаться на свободе, избегают просвечивания рентгеном и иных способов обнаружения; возможно, они втайне пытаются добиться поставленных целей, а может, каких-то других — связанных с их алгоритмом выживания. Проклинаемые, опасные, отделенные от всех прочих форм сознания, одинокие и испуганные — иными словами, в точности как люди.
на краю болота квакает лягушка схема биологической репродукции предусматривает как часто на протяжении жизни существо воспроизводит себя и сколько у него потомков морфогенез есть процесс воссоздания организмом себя рост определяется промежутком времени результат представляет собой осциллирующий образец хищник всегда на четверть цикла отстает от добычи
эти новые люди забирают тебя, чтобы уничтожить с пистолетом тебе в лицо приказывают идти между ними… уводят от тех, кто тебе помогал здесь на берегу Джерси… небоскребы Манхэттена встают на восточном горизонте бегство охота в которой ты дичь
ударь по пистолету ногой и беги люди уморительно медлительны прячься в угольно-черной тени ныряй и поворачивай прыгай в ручей зеленый луг порос мхом бывает ли зеленым персидский ковер?
едва не наткнулся на другого выглядит человеком
мне нужна помощь на меня напали и я думаю за мной гонятся
человек смотрит на тебя чистые голубые радужки окружены более темным синим идем со мной
с дороги человек останавливается показывает застыл на месте белохвостый олень прислушивается беспокоен они вернутся говорит человек
ты говоришь хочешь сыграть в шахматы?
человек говорит конечно идем со мной
в маленький дом здесь другой человек они разговаривают на кухне выходить на закате иглы хвои серебряные зубчатые листья освещены с запада на мгновение далекий уличный свет бросает отблеск на закат и создается пространство света без теней на взгляд исключительно чистое и выразительное лиса на краю поляны бежит через траву рыжая с белизной дождь способствует размышлению с Земли в космос потом назад обоих поднимает симбиогенез лазурь неба слегка подернута белой прозрачностью
Свон это Заша изнутри дома я нашел кое-что здесь шахматист он кажется испуганным
черные птицы летят к городу на горизонте черные точки лениво взлетают с деревьев и снова садятся готовятся устроиться на ночлег
птичьи крики птицы переговариваются может пятьдесят разных птиц создают звуковую сферу все вместе складывается в музыку в нее вплетается гул машин грузовиков генераторов двигателей огромный самолет кажется близко его звук далеко в небе птичий хор на закате заглушает звуки цивилизации птичья мудрость сохраненная в древних частях мозга очевидно не способная к программированию прыжок воображения
около полуночи приходит третий человек высокий изящный Заша в чем дело
представление подтверждает реальность третьего намаете приветствую дух в тебе
меня зовут Свон расскажи о себе
подытожь события с момента прихода в сознание показали выход на улицу отлет с Венеры перевезли люди в частной системе посадка на Земле все началось как попытка покончить с затмением Венеры не тотчас но как проект безопасный при исполнении надежда это штука с перьями сидящая в душе не знаком с подробностями плана помощники почему-то действуют против главного проекта помощники арестованы или похищены вынужденное бегство упоминание об аресте спасение
Свон смотрит на Зашу эти негодяи обращаются с ним как с квакомом
ну? Заша говорит как их называть? квантумноиды? кванды?
кванды подойдет я говорю они как Полина помнишь это кваком столкнул «ШТУ-Мобиль» с группой камней и погиб выполнил свой долг я хочу сказать инспектор мне нравится вопреки всему но я не считаю необходимым во всем соглашаться это просто безумие
Жан считает, что мы просто должны нажать на кнопку перезагрузки
этого ты никогда не сделаешь! жизнь так не развивается я заберу его с собой
Свон
и не пытайся остановить меня вскакивает кулак отведен для удара
Заша поднимает обе руки перестань перестань я не спорю на этот раз возможно ты права потому я и позвал тебя до сих пор я помогал выслеживать эти штуки поэтому узнав что этот сбежал я вернулся и взял его это было легко они доверчивы но потом я позвал тебя позвал тебя
это мой Заша мы уйдем на рассвете
Заша качает головой ты и твои заблудшие ты опять за свое всякий раз как ты приходишь сюда
эй это ты меня сюда позвал тебе нужна была моя помощь ты хотел чтобы я это сделала
да да уходим отсюда
рассвет если меня спросят как художник может сказать
надежда это птица птицы затихают на рассвете они сонны и веселы им свет что-то обещает ветер поднимает волны на просторах рассвета
вслед за Свон к машине на причал где ждет общественный паром все лица полны жизни глаза смотрят в другие времена прошлые или будущие смотрят на день как ты
через широкую реку поверхность воды ветер покрывает фестонами волны переправа круглый нос парома режет прилив движется вперед слева перед ними Манхэттен утес созданный людьми рассвет еще не добрался до его вершин длинные тени через реку медленное урчание корабля гигантская ваза захватившая паром и скалы неподвижна
вместе с людьми на платформу проход между высокими зданиями внизу каналы длинные тонкие лодки видны 52 лодки 423 человека в утренних тенях впереди хлопотный день
Как думаешь? спрашивает Свон можешь дальше отправиться сам? Будешь в порядке?
видна сорок одна лодка 364 человека мы птицы говоря
все будет в порядке
тогда хорошо
человек целует тебя в губы прикасается глазными зубами к коже оба неожиданно осознают реальность друг друга смотрят в глаза кленовые зрачки в левом глазу голубая дуга хорошо иди
В отношении времени люди стремятся к двум противоположностям. Мы хотим, чтобы определенные события произошли скорее: терраформирование нового мира, который мы полюбили, явление всеобщей справедливости в человеческих делах, хороший проект. Но с другой стороны хотелось бы, чтобы время текло как можно неспешнее: дни нашей собственной жизни, дни жизни тех, кого мы любим. Мы жаждем и того и другого — хочется больше свершений и больше времени для чувств.
Брак в 113 лет — это торжество опыта над надеждой. Столько жизней уже прожито. Надежды человека давно сосредоточены на дневных заботах. Опыт научил всему, чему можно научить; новый опыт будет только повторением.
Но никогда — абсолютным. Жизнь всегда полна псевдоитеративности. У каждого дня свои особенности. Исполнение — ежедневно одно и то же, удержание мгновения не отменяет этих особенностей, скорее, обостряет их. Животные, наши братья и сестры по горизонтали, напоминают нам: каждый день — своего рода приключение, каждый день — успех. Ничто не повторяется. Каждый вдох — новая часть атмосферы, глоток жизни. Надежда на опыт. Чувство, что это будет продолжаться.
Фитц Варам сидел в зале заседаний Совета Титана по межпланетным отношениям и думал об этом. Когда пришел его черед, он обратился к коллегам.
— Можно было надеяться, что национальные государства Земли учтут опыт столь долгих лет и объединятся; что их многообразные связи с внепланетными поселениями станут постоянными и непрерывными, и нынешним смятению и взаимному несогласию придет конец. Но нет. Этого не произошло. Могут потребоваться еще десятилетия или столетия. Никто не угадает, как будут развиваться события на Земле. Между тем нам надо восстановить отношения с нашим старым патроном Марсом. Как вы помните, работе в зоне Сатурна дала старт охота марсиан за азотом, и именно с этого началось заселение системы Сатурна. Поэтому полный разрыв отношений с Марсом, необходимый в свое время, не должен оставаться вечным. Мы достаточно сильны, чтобы иметь дело с Марсом, не опасаясь попасть под его господство. На самом деле связи с Марсом станут доказательством нашей силы. Поэтому я предлагаю заново организовать вывоз азота с Титана на Марс, почти в прежних размерах, но под нашим контролем; торговля должна быть честной. Это будет выгодно обеим планетам. В атмосфере Титана вдвое больше азота, чем нам хотелось бы. Это дает нам запас, с которым можно расстаться, причем на наших условиях. В обмен мы получим участие в треугольнике торговли: азот с Титана на Марс, помощь Марса в реконструкции и развитии Меркурия и тяжелые и редкоземельные металлы с Меркурия на Сатурн. А также помощь Меркурия в организации импорта света от Лиги Вулкана.
Последовали вопросы. Обсуждение. Потом снова заговорил Варам:
— Укрепление связей по всем трем направлениям поможет сдерживать силы остаточного земного империализма, а также грозящие захлестнуть нас земные конфликты и противостояния. Мы даже можем помочь решить некоторые их старые проблемы. Будем помогать им в Реанимации, которая уже сейчас дает удивительные плоды.
— Какие например?
Ему бросают вызов.
— Арктическая лига стала одной из самых прогрессивных и склонных к сотрудничеству политических организаций Земли. Средняя часть Северной Америки с заметным успехом превращается в населенные бизонами прерии. Дождевой лес Амазонки расширяется до своих исторических границ, превращается в парк, отчасти похожий на то, что было в доколумбов период. Юго-Восточная Азия и Южная Азия достигли равновесия между освоением дикой природы и ее возрождением, что благотворно сказалось на лесах, воде и климате. Вот наглядные достижения Реанимации.
— Рано делать такие выводы. Вторжение животных часто описывают как ужасно осуществленную операцию со множеством ужасных последствий.
— Неправда!
Некоторое время они спорили о ситуации на Земле. Наконец старший советник из Административной группы Сатурна напомнил, что здесь обсуждают организацию трехсторонней торговли с Марсом и Меркурием. Варам заметил, что на Марс проникло много кваком-гуманоидов; можно сказать, Марс заражен ими, они пронизали его систему и лишь недавно отправлены в изгнание. Марсиане были так этому рады, что отменили ссылку Жана Женетта и приветствовали возвращение знаменитого инспектора домой, осыпав его наградами и почестями. Вероятно, перемены в настрое Марса включают и усиление стремления к сотрудничеству. Многие в Совете кивали, услышав эту добрую весть, и перешли к подробностям: количество транспортов с азотом, расписание, вопрос компенсации. Обсудили, каким должно быть окончательное давление атмосферы Титана в миллибарах.
Варам подождал, пока большинство собравшихся устанут от этой темы, и предложил вернуться к повестке дня. Его главные предложения были одобрены, и совещание закончилось.
Последним обсуждали вопрос о том, как передать эти предложения партнерам, и Варам сказал:
— Я направляюсь на Меркурий, чтобы просить руки Свон Эр Хон. Надеюсь, мы дадим друг другу клятвы в эпиталамии на горе Олимп. Заодно сможем поговорить с нужными людьми на Марсе.
Хорошо, сказали все. Поздравляем. Некоторые как будто бы удивились, другие понимающе кивали. Да, это облегчит переговоры. У вас получится нечто вроде постоянного комитета Сатурн-Меркурий.
— Конечно, — согласился Варам.
Свон покинула Землю, очень довольная тем, что помогла кваком-гуманоиду отыскать место для жизни, довольная тем, что Заша ей помог — это значило для нее больше, чем она думала. Она поднялась на лифте из Кито, снова побывала на исполнении
На Меркурий она вернулась на террарии «Генри Дэвид». Это был классический тип Новой Англии с несколькими небольшими деревнями из дощатых домиков и с пастбищами, окруженными хвойным и смешанным лесом. Стоял октябрь, клены стали багряными, прочие деревья — ярко-желтыми, оранжевыми, красными и зелеными, все это смешивалось по всей поверхности террария; если смотреть вперед, казалось, что слышишь бессловную речь на языке цветов — и вот-вот поймешь ее. Свон бродила по лесным тропам, поднималась на холмы. Однажды она подобрала опавшие листья и разложила их на поляне так, что они почти незаметно переходили от красного к оранжевому, потом к желтому, желто-зеленому и наконец к зеленому. Эта многоцветная линия на земле очень ей понравилась — как и ветру, который тотчас все разметал. В другой раз она много часов шла за бурой медведицей с медвежонком. В середине дня они вышли к заброшенному яблоневому саду, где росло одно старое согнутое дерево, на котором тем не менее уродилось столько плодов, что его ветви свисали до земли. Медведи съели тонну яблок. Рядом с яблоней выдолбленный ствол был полон дождевой воды; медвежонок забрался в него и искупался, его шерсть намокла, почернела, с нее текло.
Вернувшись на Меркурий, она жила привычной жизнью в Терминаторе. Просыпалась на балконе, завтракала в утренней прохладе, потягивалась на солнце, тревожно поклоняясь Неприкрытому Солнцу. Осматривала город, отмечала восстановленные знакомые черты, видела новые деревья и кусты; всего этого с каждым днем было чуть больше и размещалось оно чуть правильнее. Она достала открытку, полученную когда-то от Алекс, и повесила ее на стену над кухонной раковиной; теперь надпись рукой Алекс каждый день говорила ей:
В Терминатор тоже пришла осень, и ряд японских кленов, уходящий от ее балкона, стал ярко-красным. Пыль осела на синие черепицы крыш, видные ей сверху. В новой программе погоды, как ей показалось, было больше ветреных дней, чем прежде, и иногда дул такой сильный ветер, какого она не помнила. Свон это нравилось. Сильный холодный ветер отрывал Свон от ее занятий и уводил с собой в долгие прогулки по городу. Город разросся, платформа удлиннилась, давая больше места для города и парка. В плоской части города и в парке появились новые каналы. Мосты через каналы, дорожки для велосипедистов, широкие бульвары и эспланады. Ее город. Прежний и в то же время другой. Ей пришло в голову, что город можно растянуть еще дальше в ночь; теоретически, по прошествии десятилетий и столетий, город на рельсах может протянуться на всю ночную сторону Меркурия.
Почти все дни она проводила на ферме, работала в пруду и на влажных почвах. Новый эстуарий не процветал, были проблемы с уровнем санитарии; собирались ввести небольшой гидравлический прилив. Шли споры. А ей все никак не удавалось понять, почему обезьянам с Гибралтара не нравятся пещеры, предоставленные им на небольшом холме с выходящим на восток склоном. Обезьяны вполне здоровы, и обычно у них не бывает тех проблем, какие бывают у людей. Но тут они держались плоских участков и не желали заходить в пещеры. Придется подняться туда и посмотреть.
Глядя на обезьян, Свон думала о своей жизни. Ей 137 лет. Организм многое пережил; он не вечен и даже, возможно, выдержит еще недолго. С другой стороны, за последние годы медицина достигла того, что прежде было невозможно, и продолжает совершенствовать методы продления жизни. Мкарету почти двести лет. Так что надо подумать о будущем.
У нее мало с кем близкие отношения и, возможно, даже с этими людьми теперь не такие уж близкие. У нее есть все необходимое; у нее хорошая жизнь. Где-то в мире — ее уцелевший ребенок; девочка живет своей жизнью и не хочет о ней рассказывать. Иногда они видятся. Свон ближе другие люди, и это правильно. Ее молодой друг Киран остался на Венере, сам настоял на этом, обрел новую жизнь и регулярно пишет ей. Такие отношения лучше, чем многое другое, а впереди будет что-то еще, она это чувствовала: люди вечно хватают ее за руку и втягивают в свою жизнь. На ее ферме работает хорошая команда. Работа ей нравится; нравится играть; нравится ее искусство, игра, которая и есть работа. Значит, дело в другом. В сущности перед ней встает философский вопрос: как жить? К чему не быть равнодушной? И как стать менее одинокой? Ведь сейчас, после смерти Алекс, Свон общалась со многими, но все равно ей не хватало человека, с которым она могла бы говорить, как с Алекс.
Когда она бывала на ферме одна, то пела старую балладу и гадала, как бы исправить положение. Возможно, никак. Смерть постепенно сокращает жизнь. Части умирают раньше целого. Когда умирают люди, которых вы любили, умирает часть вас. Со временем становишься похожим на куст можжевельника: одна живая ветка на мертвом стволе. И ничего не поделаешь.
Нет иного счастья, чем в действии. Нет, неправда. У каждой части триединого мозга свое счастье. Ящерица на солнце, млекопитающее на охоте, человек, делающий добро. А хорошо то, что хорошо для земли. Поэтому, работая, ты словно греешься на солнце, словно охотишься и словно создаешь ландшафт — место, где люди могли бы жить в будущем, — и втройне счастлив. Конечно, этого должно быть достаточно.
Но потом тебе хочется поделиться своим счастьем. Просто чтобы рядом был кто-то, с кем можно вместе чувствовать счастье, тот, кто тобой доволен. Алекс была довольна ею.
Свон видела путешествующих одиночек, старых жителей космоса, которые одни шли по свету, не связывая себя отношениями ни с кем из людей. Вот ее мир: она долго была одной из них — больше половины жизни. Неужели все они в процессе поиска? Она вспомнила, что слышала, как говорят: хочу найти пару. Найти пару значит спариться. Один из синонимов для «пары» — слово «чета»; отсюда «сочетаться». Осмотришься, и видишь: желание встретить пару возвращается. Тонкие оттенки смысла — вначале пара, потом чета. Атавистическое явление, словно они голуби или другие существа с генетическим стремлением к созданию пар. «Свон не лебедь», — сказала она в парке недоумевающим коллегам. Но откуда ей самой это знать?
— Я хочу кое-кого найти, — на пробу сказала она Мкарету.
Мкарет рассмеялся.
— Тебе нравится тот парень! Варам с Сатурна. Может, ты хотела сказать: «Я кой-кого нашла»?
Свон смотрела на Мкарета. Она еще не вполне свыклась с мыслью, что можно быть любимой. Или даже любить самой.
— Но я давно с ним знакома. Я знаю его уже несколько лет!
— Еще лучше, — сказал Мкарет. — Ты знаешь его. На самом деле ты должна была провести с ним много времени. Что случилось в туннеле? Что вы там делали?
— В основном свистели, — ответила она. — Но да. Кое-что случилось.
— Может, это и есть суть брака, — сказал Мкарет. — Свистеть вместе. Своего рода перформанс. Я хочу сказать, не просто разговоры, а перформанс.
— Брак, — повторила Свон, дивясь слову. Для нее это была концепция Средневековья, старой Земли — идея, очень отдающая патриархатом и собственничеством. Брак не для космоса и не для долгой жизни. Когда живешь целую эпоху, у каждой стадии твоей жизни своя история, которая длится несколько лет, а потом обстоятельства меняются, и у тебя новая жизнь и новые спутники. Это невозможно изменить, если вертишься на огромной карусели, поэтому уродовать свою жизнь в попытках установить неестественно длительные отношения означает риск вовсе разрушить их; разрыв произойдет по всей длине и оставит мучительную рану и привкус лжи; хотя на самом деле это был просто эпизод, одна из маленьких смертей и возрождений в эпохах твоей жизни. Такова жизнь.
По крайней мере так казалось ей и многим другим, кого она знала. Такова была обычная структура чувств в ее культуре в ее время. Жители космоса свободны — наконец свободны и наконец люди. Так считают все они, и так побуждают друг друга чувствовать, и Свон всегда в это верила, всегда соглашалась, что это правильно. Но структура чувств — явление культурно-историческое; со временем она меняется вместе с людьми; переживает реинкарнацию. И если культура со временем меняется, а человек живет на рубеже культур… меняется ли при этом сам человек? Может ли измениться? Может ли измениться она?
Но разве брак — не обещание не меняться?
Свон бродила по болотистой земле и размышляла. Однажды лягушка того же цвета, что и камни, вдруг отпрыгнув от ее протянутой руки, уселась, глядя на нее, настороженная и любопытная, спокойная, но готовая снова отпрыгнуть.
— Прости, — сказала Свон. — Я тебя не видела.
Но теперь заметила. Лягушка сидела, гладкая на шероховатых камнях, живая, дышащая.
Свон пошла прогуляться к северу от путей Терминатора, в область альбедо-структуры Трикрены. Подальше от контрастов терминатора, где косые лучи солнца вдруг падают на возвышенные места и эти возвышения сверкают так ярко, что прочая местность кажется абсолютно черной. Белое и черное сталкиваются — глаза с трудом возвращаются к восприятию ландшафта. Именно это ей иногда нравится. Ее шизофреническая жизнь в космосе.
Она шла в манере солнцеходов, ориентируясь по карте, которую запомнила и держала в голове. Двигаясь почти вслепую на запад, она знала, что скоро придет к возвышению севернее Малера, минует несколько пропеченных солнцем заброшенных космических стартовых площадок и окажется на вершине откоса небольшой борозды в земле, очень старой; оттуда начинался двухсотметровый спуск на равнину внизу.
К счастью, откос покрывали неширокие выступы, которые образовывали лестницу вниз. Свон уже бывала здесь. Эти ступени Эберсбахера часто использовали солнцеходы, идущие этим маршрутом; много лет назад их подмели и очистили от пыли и обломков. Извилистая дорожка из потрескавшихся каменных плит привела ее на равнину. Свон считала, что на Меркурии самое правильное расстояние до горизонта: не «рукой подать» и «в жизни не доберешься», но такое, что туда можно дойти и исследовать.
Здесь обнаружилась небольшая группа солнцеходов; люди методично шли на запад. Маленькие серебристые фигуры, напомнившие Свон инспектора Женетта, скрылись от нее за горизонтом. Они идут, потом меняются — ложатся в тележки и спят, пока их везут другие. Шагать вместе и везти с собой спящих — прекрасное ощущение доверия и уверенности, обретение спокойствия, с каким вручаешь свою жизнь незнакомцам; отчасти это и означает быть меркурианином. Очень долго только это и нужно было Свон. Это — и ее город.
Она спустилась с откоса и вышла на плоскую равнину Трикрены. Здесь тропа исчезла, потому что идти можно было в любом направлении. Здесь она могла встретить ночь, идти до рассвета, стоять на вершине Тора и смотреть, как высочайшие точки поверхности загораются, точно свечи, и огонь распространяется вниз от пламенеющей вершины. Хорошо вечно идти на рассвете. Кто может выдержать полдень или угасание дня? Оставить рассвет позади, бежать в ночь. Не давать наступить новому дню — кто знает, что он принесет? У нее не было ни плана, ни идеи.
Долгое время Свон бежала, не думая ни о чем, кроме камней под ногами, и не видя ничего, кроме общих очертаний местности. Ей больше ничего не было нужно. Можно вырвать все внутренности Меркурия, извлечь все ценные минералы — поверхность ничуть не изменится. Она уже стала шлаком мира. Морщинистым лицом старого друга. Повсюду скалы, камни, выступы, выбросы. Одеяло пыли. Золото в холмах. Но с друзьями можно поговорить. Мне нужна возможность поговорить с тем, кто мне небезразличен. Хочу слышать то, что мне интересно, что удивляет меня, хотя, похоже, я утратила способность удивляться. Меня легко удивляет только правда. Как вышло, что рядом нет никого, склонного удивляться, кого можно было бы удивить?
Вечно угрюмая. А если бы здесь был человек, на которого можно положиться, постоянный, надежный, предсказуемый, решительный; рассудительный после должного обдумывания; щедрый; добрый. Флегматичный и, однако, склонный к вспышкам воодушевления, обычно способный получать эстетическое удовольствие того или иного типа. Радующийся в опасности, слегка опьяняющийся опасностью. Способный любить землю. Любитель наблюдать за животными, готовый гоняться за ними, чтобы увидеть. Кто-то, кто смотрел бы на нее словно на интересный проект, а не просто на проблему, требующую решения, кто видел бы в ней не просто часть другой, более важной драмы. А когда смотришь на него, отвечал бы таким же взглядом. Часто с легкой улыбкой, свидетельством того, что он доволен обществом. Сдержанное дружелюбие. Если бы всех наших знакомых характеризовать только по речи, мы бы казались собирателями противоречий, парадоксов, оксюморонов. Для любого «этого» есть противовес — «то». Люди сделаны так и этак. Если кто-то тебе нравится, легкая веселая улыбка начинает казаться бурным проявлением чувств.
Она подошла к одному из самых известных своих голдсуорти, сделанному в ту пору, когда она экспериментировала, расставляя на склонах куски свинца и других металлов, которые с наступлением дня растают; в склонах Свон вырезала канавки, и на рассвете слиткам свинца (или меди, или олова) предстояло потечь по этим канавкам, образуя картины или буквы, всегда вытянутые так, что наблюдателю со смотровой площадки на вершине соседнего холма они кажутся перевернутыми. Для этой своей композиции к северу от Малера Свон подготовила два набора букв, перекрывающихся, сплетающихся, причем вход в одно слово точно соответствовал входу в другое. Когда металл расплавится на солнце, он потечет в воротца, и одно из воротец не выдержит и запас металла в резервуаре иссякнет. И вот в зависимости от того, какие воротца не выдержат, возникает надпись «ЖИЗНЬ» или «СМЕРТЬ», последнее из цикла противопоставлений, подготовленных Свон в те годы на местности и под солнцем, среди них — все семь смертных грехов, переплетенные с семью добродетелями и борющиеся друг с другом, как Иаков с Господом. Вердикт до конца оставался неизвестным, процесс выглядел случайным. Но в данном конкретном случае обе пары воротец раскрылись одновременно, поток смог заполнить все каналы, и из ярко сверкающего потока серебра и меди сложилось слово «ЛОЖЬ».
Свон стояла, глядя на это с обзорной платформы. Эта работа и прежде казалась ей созвучной реальности, теперь же итог прозвучал как приказ. По-прежнему еще можно было видеть пустые канавки накладывающихся друг на друга слов, пустые буквы, но, металлически сверкая в полутьме, доминировала несомненно «ЛОЖЬ». Поистине верно. Говорили, что Свон подстроила это нарочно, но нет; воротца были одинаковыми, их одновременный прорыв — результат их собственной воли, металл пошел под уклон, канавки наполнились сразу. Но в определенном смысле это было верно. Они не живут и не умирают, они делают и то, и другое, следовательно — лгут. Ты лжешь и снова лжешь, так что развяжись с этим.
Немного погодя Свон повернула на юг, чтобы дойти до ближайшей платформы, прежде чем из-за горизонта появится город. Лишь перебравшись через гребень древнего кратера Кенко, она увидит в долине внизу слабый блеск рельсов Терминатора.
С вершины гребня Кенко она увидела на юге рельсы и одинокую фигуру, поднимавшуюся к ней по склону. Округлый, высокий; она мгновенно узнала походку: о, его походка, точно!
На общей частоте она спросила:
— Варам?
— Я. Охочусь за тобой.
— Ты меня нашел.
— Да. Когда ты думаешь возвращаться в город? Я не прихватил еды.
— Скоро. Когда ты прилетел?
— Вчера. Иду уже несколько часов. Город скоро подойдет.
— Хорошо. Ладно. Идем вниз, ему навстречу. — Она спустилась к нему и обняла. Они были в скафандрах, но она все равно узнала его тело, круглое и полное; он гораздо крупнее ее. — Спасибо, что пришел за мной.
— Уверяю тебя, для меня это удовольствие. Я прилетел с Титана.
— Я так и подумала. Как твоя новая нога?
Он показал на нее.
— Когда я опускаю ее на землю, то обнаруживаю, что она вовсе не там, где надо бы. Призраки прежних нервов все еще говорят со мной. Вмешиваются.
— Как моя голова, — не задумываясь, ответила Свон и рассмеялась. — Всякий раз как я отращиваю новую голову, она обнаруживается не совсем там, где я полагаю.
Варам с улыбкой смотрел на нее.
— Мне сказали, я быстро привыкну.
— Гм.
— Кстати о новой голове… я гадал, помнишь ли ты, что я сказал, когда мы были одни в космосе. И, конечно, о Венере.
— Помню.
— И что?
— Ну… не знаю.
Варам нахмурился.
— Ты советовалась с Полиной?
— Да.
На самом деле ей это и в голову не пришло.
Варам смотрел на Свон. Скоро до них доберется солнце. Он сказал:
— Полина, выйдешь за меня?
— Да, — сказала Полина.
— Эй, минутку! — воскликнула Свон. — Это я должна сказать «да».
— Я думал, ты только что сказала, — ответил Варам.
— Нет, не сказала! Полина — самостоятельное, отдельное существо. Поэтому ты не допустил меня на вашу встречу, помнишь?
— Да, но вы обе одно. Поэтому мы не могли пригласить тебя, не впустив и ее. Не я первый заметил, что, поскольку ты программировала Полину и продолжаешь это делать, она стала твоей проекцией…
— Вовсе нет!
—.. или, возможно, ее лучше описать как одно из твоих произведений искусства. Они у тебя часто были очень личными.
— Мои работы в камне личные?
— Да. Не такие личные, как неделю сидеть голышом на ледяной глыбе и пить собственную кровь, но тем не менее очень личные.
— Полина не арт-объект!
— Не уверен. Может, она нечто вроде куклы чревовещателя. Это арт-объект? Приспособление, через которое мы говорим. Так что я очень надеюсь.
— Не будь самонадеянным!
Но, очевидно, он был таким. Со временем Свон поняла, что это важно — его вера в Полину. Она пошла вниз к ближайшей платформе, а он за ней.
Немного погодя он сказал:
— Спасибо, Полина.
— Не за что, — ответила Полина.
создать предложение значит принести много накладывающихся волновых функций в жертву единой мысленной вселенной. Множа утраченные вселенные слово за словом мы можем сказать, что каждое предложение уничтожает 10n вселенных, где n — количество слов в предложении. Каждая мысль конденсирует миллиарды возможных мыслей. Так мы получаем вербальную защиту: язык, которым мы пользуемся, структурирует нашу вселенную. Возможно, это благословение. А может, именно поэтому нам необходимо постоянно создавать предложения
тексты пишутся для того, чтобы потом люди читали их. Они своего рода капсула времени, разговор с потомками. Читая текст, вы видите прежние времена, в смятение и волнения которых с трудом верите. Пусть вы — по другую сторону великого раздела, у вас неопределенно долгая жизнь и вы устремились к звездам. Мы живем иначе, болтаясь в своей маленькой Солнечной системе, как бактерии, заполнившие после дождя новую лужу. Эта лужа — все, что у нас есть. В ней одни взламывают двери к тайнам жизни, другие возделывают почву, чтобы получить достаточно еды для жизни. Вам известно все, что знаю я; что еще мы тогда можем сказать друг другу? Во многих отношениях легче говорить с тобой, мой великодушный еще не родившийся читатель. Ты можешь жить столетия; этот текст — лишь крошечная часть твоего образования, взгляд на то, как жили раньше, представление о том, каким был мир до тебя. Однако твой автор по-прежнему застрял в хвосте балканизации и отчаянно надеется на будущее. Это очень ограниченный взгляд
Кто решает, когда пора действовать?
Никто не решает. Просто приходит момент.
Нет. Мы решаем. Интересный вопрос, как мы это делаем. Но, даже если мы не знаем ответа на него, мы решаем
хотя события непосредственно предшествующие 2312 году и в его начале были важны и свидетельствовали о латентных переменах в обществе того времени, никаких определенных указаний тогда не было, не было портала, пройдя через который мы могли сказать: «Вот новый период, новый век». События, расположенные последовательно, — разнообразны и сложны, многим необходимы десятилетия, чтобы принести плоды. То, что Мондрагон объединит большую часть Земли, то, что Марс излечится от своего навязанного квантовыми компьютерами отчуждения и присоединится к Мондрагону, — ничто из этого нам не было тогда ясно, события могли развиваться совсем в ином направлении
конечно, разрыв между индивидуальным и всепланетным временем никогда не удастся сгладить. «Здесь следует отметить не унификацию этих расхождений, а их временный характер и взаимное наложение». Именно этот временный характер и наложение создают ощущение любого данного времени. «Из неразберихи наложений различных видов временных моделей Истории возникают факты» — как произведение искусства, как любое произведение искусства, но созданное общими усилиями. И этому нет конца. Имеют место события, происшествия, достижения, успехи и поражения, пирровы победы, оборонительные действия; и хотя могут происходить решающие события, сюжет заканчивается не в 3212 году, а много десятилетий спустя, если вообще
обдумывая создание тройственного союза Марса, Сатурна и Меркурия, или вторжение Мондрагонского договора на балканизованную Землю, или возвращение Марса в Мондрагон, мы видим своего рода неустойчивое междуцарствие, перемены во вращении огромной карусели, когда нагрузка перераспределяется и начинается что-то новое, на годы нарушая крутящий момент системы, прежде чем установится новое стабильное вращение
последствия подавления на Венере заговора, целью которого было ускорить вращение планеты, вызвали долгую и жестокую гражданскую войну, по большей части незаметную для остальной системы: ее вели ножами и сбросом давления, и закончилась она общим референдумом лишь во второй половине двадцать четвертого столетия; референдум решительно высказался за возобновление бомбардировки экватора и инициировал ослепительно разрушительное сотворение сточасового венерианского дня
так называемые невидимые революции на Земле привели к возрождению ее ландшафтов, физических и политических; это возрождение стало следствием Реанимации. Другой невидимой революцией того же периода стало объединение существования квантовых компьютеров и людей, благодаря чему умы всех инженеров, философов и квантовых компьютеров стали способны соединять усилия для решения проблемы
на Марсе стало очевидно, что кваком-гуманоиды проникли в рабочие группы внутри правительства и повлияли на их деятельность; эти гуманоиды были все разом схвачены и отправлены в изгнание, после чего глубокий пересмотр их деятельности привел к воссозданию демократической системы и повторному вхождению Марса в Мондрагонский договор
после того как большинство на Каллисто, Ганимеде, Европе, Титане, Тритоне и даже на Луне высказалось за полное терраформирование их миров, все газообразное сырье и в особенности азот подорожали; всю систему одновременно охватила инфляция, а Лига Сатурна к концу двадцать четвертого столетия скопила гигантские средства
трудно описать все невидимые события, составляющие историю этого периода. Многое происходило вопреки объединенному сопротивлению времени, материала и человеческого упорства — а по сути человеческого страха, выросшего из многочисленных страхов прошлого, которые продолжают обуревать мир. Поэтому всегда существует риск полного поражения и безумного уничтожения. Альтернативы борьбе нет
Спускаясь на Марс в космическом лифте на Павонис, вы сквозь прозрачный пол видите поднимающуюся вам навстречу красную планету. На нагорье Тарсис в одну линию выстроились три величественных вулкана, точно горы, воздвигнутые красным народом, племенем строителей. На западе возвышается гора Олимп — целый самостоятельный континент: окружающий его вал высотой десять километров кажется с этой точки не больше косой черточки у его подножия. Вся остальная поверхность красной планеты превращена в гигантский полигон многочисленными зелеными линиями, пересекающими всю ее, — это знаменитые каналы, врезанные в ландшафт в первые дни терраформирования. Марсиане использовали пластины Берча, которые, точно увеличительные стекла, фокусируют солнечные лучи, создавая такие высокие температуры, что камень плавится и испаряется. Чтобы получить нужное количество воздуха и тепла, пришлось выжечь большой кусок Марса, и, желая правильно распределить выгоревшие территории, решили опереться на старую, девятнадцатого века, карту Лоуэлла и соответственно разместить ожоги. Зайдя так далеко, решили использовать старые названия каналов, колдовскую смесь греческого, латинского, древнееврейского, древнеегипетского и других древних языков, и теперь вы спускаетесь в места вроде Гордиева Узла, Фаэтона, Икарии, Трактуса Альбуса (Белой полосы), Феникуса Лакуса (моря Феникса) и Нилокераса. Ширина зеленых полос, пересекающих красную землю, примерно сто километров, через них проходят собственно каналы. Эти полосы иногда пересекают пустыню парами. Они сходятся под приблизительно прямыми углами, и в месте этих схождений располагаются роскошные оазисы с элегантными городами, где множество водных каналов, шлюзов, прудов и фонтанов. Таким образом, фантазия девятнадцатого века легла в основу существующего ландшафта. Некоторые называют это дурным вкусом. Но поначалу люди торопились, когда создавали все это, а теперь менять уже поздно.
Под северным склоном горы Олимп свадьба вышла из дверей вокзала прямо под открытое небо, как на Земле. Было раннее утро, прохладное и ветреное, небо синее, как на картинах Максфилда Пэрриша[408], небольшие рощицы огромных секвой, эвкалиптов, дубов. Под холмом, где они стояли, — канал с берегами, поросшими кипарисами. Вода в канале между насыпями казалась чуть более теплой, чем все вокруг. На гребнях насыпей как правило проходили широкие бульвары, зеленые, с обилием зданий и людей. Ниже на склонах насыпей было заметно, что они представляют собой груды черного стекла.
Они поднялись на поезде на самый верх одной из насыпей, ведущих на гору Олимп. По обе стороны от дороги вниз под углом к зеленым полям спускались широкие улицы. На травянистых бульварах вздымались здания, их стены как правило украшали керамические панно в стиле, похожем на ар-деко. Проезжая белые площади, обсаженные пальмами, можно было отметить, какая тут роскошная зелень, но и какое все единообразное, прямоугольники напоминают соты улья. Зеленая, приятная земля. Когда поезд ехал от оазиса к оазису, чередовались свет и тени; это чередование создавали длинные ряды кипарисов с обеих сторон от рельсов. Сад в пустыне. Гиперземной вид в сочетании с легким меркурианским тяготением создавали впечатление мира мечты. Меркурий никогда не будет так выглядеть. Нигде больше такое невозможно.
Инспектор Женетт, стоя на стуле у окна и глядя на пролетающие мимо пейзажи, сказал:
— Когда-то я жил здесь, — и показал на быстро промелькнувшую городскую площадь. — Кажется, вон в том доме справа.
Поезд довез их до станции Хугерия, где предстояло пересесть на магнитный поезд, чтобы подняться по северному склону Олимпа. Поскольку до отъезда оставалось заметное время, они вышли из вокзала и прогулялись по центру города. Здесь все каналы затянуло льдом, и люди, заложив руки за спины, катались на коньках. Было солнечно, но холодно.
Свон посетовала, что нужно подниматься на большой вулкан.
— Какой смысл лететь на Марс, чтобы снова выйти из атмосферы и оказаться под куполом? Мы могли бы отправиться куда угодно.
Спутники сочли вопрос риторическим: Свон следовало помнить, что они направляются в эпиталамион. Варам, заслонив глаза, посмотрел на юг, вверх по склону большого вулкана. Они были на единственном боку Олимпа, где путь на гору не преграждает огромный крутой откос — круговым валом высотой десять километров, удивительно однообразным на всем протяжении; здесь во время одного из поздних извержений через откос лилась лава — она падала десятикилометровым огненным водопадом (Варам попытался его вообразить: десять тысяч метров лавы в свободном падении), несомненно остывая по пути, меняя цвет с красного на оранжевый, а потом черный, а холм застывшей лавы у подножия все рос, пока вал не оказался погребен под ней полностью; в результате возник широкий пологий съезд от вершины вулкана до равнины внизу. Поверхность под ними в прошлом была огненной.
— А потом проедемся по низинам, — сказал Варам. — Медовый месяц на берегу, так сказать.
— Хорошо. Хочу поплавать в Адском море.
— Я тоже.
В соответствующее время они вместе со многими другими свадьбами сели в герметически закрытый вагон магнитной дороги, и поезд двинулся по склону к вершине. Подъем был долгим: вначале они увидели по-марсиански красный закат, потом настал вечер, полный веселья, а после — тревожный сон. На рассвете они проснулись и увидели, что поезд достиг южного края обширной вершины вулкана. Здесь на склоне небольшого вторичного кратера располагалось традиционное пространство для празднований, накрытое большим куполом. Они прибыли на первый утренний эпиталамий.
Внешне купол был почти незаметен; виден гораздо слабее, чем меркурианские купола; казалось, что стоишь под открытым небом, в теплом, ароматном воздухе. Над головой звездная чернота, только на горизонте она начинала синеть, атмосфера почти вся ниже ваших ног. Они были под куполом; только зная это, можно было правильно понимать окружающее. Олимп так велик, что далекий горизонт на востоке и на юге — еще часть горы; они не могли видеть на восточном горизонте вулканы Тарсиса, не видна была и поверхность планеты ниже кольцевого вала. Вся земля, какую они видели, была голой и красной, какой изначально была вся планета, и только голубая каемка атмосферы свидетельствовала о преобразованиях.
Поверхность под куполом шла чуть под уклон, и потому, чтобы получить ровные участки, здесь разбили террасы. Результат напоминал покрытые террасами склоны в Азии: несколько сотен полосок ровной земли образовывали спуск по склону; между террасами стены, как линии на контурной карте. Три широкие, с низкими ступенями лестницы прорезали стены террас, и кое-кто в группе заметил, что это похоже на Большую Лестницу в Терминаторе; но эти лестницы протянулись на четыре или пять километров и пролегали над отвесным ущельем метров триста глубиной — точнее сказать было трудно, принимая во внимание огромные размеры вулкана за пределами купола.
Сегодня в эпиталамионе был день свадеб для жителей Марса и гостей со всей системы. На всем праздничном пространстве движение, громкие голоса: по лестницам в поисках отведенных для них террас перемещалось несколько сотен пар с сопровождающими. Все три лестницы в этот день усыпаны цветами. Невозможно было не наступать на цветы, их яркие лепестки расцветили плоские каменные плиты.
Варам, Свон и их гости пришли на террасу номер 312. Когда Свон увидела, что друзья убрали террасу так, что она напоминает Большую Лестницу Терминатора, она улыбнулась и обняла Варама. Они стояли, улыбаясь, а друзья аплодировали им. Варам был в черном сатурнийском костюме и напоминал грозного римского императора и, да, гигантское земноводное. Поистине мистер Жаб отправился в путешествие. Свон была в красном платье, в котором выглядела так, словно встает из огня. Она не выпускала руку Варама, и они вдвоем спустились к помосту для церемонии.
По всей территории праздника играла музыка, с террасы внизу явственно доносились звуки гамелана, но музыка была частью эпиталамии, и их церемонию должен был сопровождать быстрый финал Второй симфонии Брамса — выбор Варама, одобренный Свон. Она смотрела на него, когда инспектор Женетт вызвал на свой экран стихотворение, которое его просили прочесть. Варам как будто смотрел куда-то за пределы купола. Было еще утро, солнце светило с почти меркурианской яркостью. Большая планета. Все пары ниже и выше совершали свои особенные брачные церемонии. Пространство было такое обширное, музыка такая разная, что каждая церемония проводилась в собственном небольшом мире-пузыре, но всё сливалось в одну общую картину.
В их пространстве были представлены Сатурн и Меркурий. Здесь были Мкарет, Ван, Киран и кое-кто из команды Свон с фермы. Был Заша. Ясли Варама представляли Дана, Джойс и Сатир с Пана. Все сгрудились вокруг помоста, но жители двух планет легко различимы: сатурнийцы в черном, сером и синем, меркуриане в красном и золотом. Еще была группа старых друзей Женетта с Марса, многие из них маленькие. Очевидно, все маленькие потом будут вместе петь Свон любимые «Я встретил ее в ресторане на Фобосе», и «Милая Рита, девушка в метр», и «Мы пришли увидеть волшебника».
Все на террасе выглядели довольными. Смотрели друг на друга и улыбались. Наши друзья совершают безумный поступок, говорили их взгляды, прекрасное безумство, ведь это же здорово! Любовь — своего рода прыжок воображения. Необъяснимый. Пара выйдет прекрасная.
Инспектор Женетт, стоя на помосте, так что оказался почти на уровне глаз этих двоих, поднял их сжатые руки и сказал:
— Вы двое, Свон и Варам, решили пожениться и стать партнерами на всю жизнь — до самой смерти. Варам, ты подтверждаешь это?
— Подтверждаю.
— Свон, подтверждаешь?
— Да.
— Так давайте же! Живите — и пусть все присутствующие помогут вам в этом. Сейчас я прочту несколько строк Эмили Дикинсон. Они описывают тот симбиогенез, который вы намерены создать:
Инспектор улыбнулся и поднял руку.
— Властью, данной мне вами и Мондрагонским договором, а также Марсом, объявляю Свон Эр Хон и Фитца Варама по их взаимному согласию супругами.
Женетт соскочил с помоста. Свон и Варам посмотрели друг на друга и коротко поцеловались. Потом обернулись и посмотрели на стоящих внизу; их друзья зааплодировали. Оглушительным финалом зазвучал Брамс, загремели тромбоны. Свон взяла золотое кольцо, которое протянул ей инспектор (из него вышел прекрасный хранитель колец), и надела Вараму на левую руку. Она видела, как он бросил взгляд на склон Олимпа; на его лице был задумчивое, почти меланхолическое выражение. Свон сжала его руку, и Варам посмотрел на нее.
— Что ж, — сказал он с легчайшей улыбкой, — надеюсь, мы вместе проследуем через вторую половину нашего жизненного пути.
— Нет! — воскликнула она и замолотила по его груди. Потом крепче надела кольцо на палец его левой руки. — Это на всю жизнь.
Фрея с отцом идут кататься на лодке. Они теперь живут в многоквартирном доме с видом на док, расположенный в бухте в западной части Лонг-Понда. В этом доке можно брать лодки напрокат, а ближе к вечеру в сторону берега почти каждый день дует сильный ветер.
— Потому, наверное, этот город и называют Ветроловом, — замечает Бадим, пока они спускаются к лодкам. — Нас здесь каждый раз настигает ветер!
Заплатив за лодку, они толкают ее из дока прямо под ветер. Бадим запрыгивает в последнюю минуту, сильно притягивая к себе парус, пока лодка не наклоняется, а затем направляет ее к небольшой набережной вдоль изгиба озерного берега. Фрея крепко, как ее учили, держит румпель. Лодка заваливается набок, и они устремляются прямо к высокому заграждению, так что чуть не врезаются в него, тогда Бадим кричит:
— Поворачивай!
Как только он это произносит, Фрея с силой дергает румпель и пригибается под гиком[409] — за мгновение до того, как он пронесется над ними; затем их разворачивает в другую сторону, поперек бухты. Их маленькая лодка не может ходить под ветром далеко, говорит Бадим, и он ласково называет ее бадьей. По размеру она рассчитана на них двоих, у нее один большой парус, который натянут на мачту так, что Фрее кажется, будто его высота превышает даже длину лодки.
Они поворачивают еще несколько раз, прежде чем выходят из бухточки на широкий простор Лонг-Понда. Отсюда им открывается вся Новая Шотландия с ее лесистыми холмами вокруг озера — до дальнего берега Лонг-Понда, где предвечерняя дымка заволакивает ограждение. Лиственные деревья на холмах уже оделись в осенние цвета — желтый, оранжевый и красный, которые теперь смешиваются с зеленью хвои. Это самое красивое время года, как говорит Бадим.
Парус ловит более сильный ветер, дующий вдоль поверхности озера, серебрящейся под его порывами. Они перемещаются на наветренную сторону рубки и наклоняются, пока лодка не находит равновесие под ветром. Бадим знает, как ходить под парусом. Быстрые перемещения то в одну, то в другую сторону — и вот они уже танцуют с ветром, так он говорит.
— Из меня получается отличный балласт, — замечает он, немного наклоняя лодку на ходу. — Видишь, нужно, чтобы мачта не смотрела прямо вверх, а была немного наклонена. Так же и с парусом: он не должен быть натянут полностью, но ветер должен его еще выгибать. Ты сама почувствуешь, когда будет как надо.
— Посмотри на воду, Бадим. Рябь пошла?
— Да, точно — рябь. Теперь готовься, нас немного намочит!
На поверхности озера мерцает быстро приближающийся к ним зеркальный водоворот. Порыв ветра приносит рябь прямо к лодке, от чего она сильно кренится. Они откидываются назад, и лодка хлюпает по наступающим спереди волнам, рассеивая брызги во все стороны. Бадим говорит, что вода в Лонг-Понде на вкус как макароны.
После сорока галсов (Бадим уверяет, что считал их, хотя его улыбка говорит об обратном) выясняется, что они прошли по Лонг-Понду всего километр или около того. Теперь пора развернуться и направиться по прямой к своему доку. Развернувшись, они обнаруживают, что ветер совсем слабый: лодка идет тихо, парус слегка выгибается вперед, а бадья их качается неровно и будто бы замедляется. Они наблюдают, как мимо проходят гребни волн. Вода становится голубее и прозрачнее: иногда под ними даже мелькает дно озера. Вода клокочет и бурлит, лодка неуклюже качается из стороны в сторону так, что кажется, будто они почти не двигаются вперед, но на самом деле в два счета входят в свою бухту и проплывают мимо других доков и вдоль набережной. Они успевают заметить, как приближается их док, и теперь, снова оказавшись в бухте, чувствуют проносящийся мимо ветер и слышат шум волн, окаймленных журчащими барашками.
— Ой-ей, — говорит Бадим, свешиваясь набок, чтобы заглянуть за раздувшийся парус. — Надо было заходить в док так, чтобы парус оказался с другой стороны! Теперь не знаю, получится ли вернуться и войти другим бортом.
Но док уже совсем рядом.
— Мы успеем? — спрашивает Фрея.
— Нет! Ладно, готовься, возьми румпель и держи его так же, как сейчас. Я пройду вперед и спрыгну на док, а потом схвачу лодку, пока ты не пройдешь мимо. И пригни голову, иначе ударишься о гик.
Они устремляются прямо к углу дока. Фрея вжимается в сиденье и крепко держит румпель. Нос лодки врезается в угол как раз в тот момент, когда Бадим совершает свой прыжок и растягивается на досках. В месте, где гик встречается с мачтой, раздается громкий треск, а лодка наклоняется и покачивается, парус выгибается вперед. Бадим поднимается на ноги и свешивается за край дока как раз вовремя, чтобы схватить за нос лодку, а потом ложится на живот и держит его. Лодка разворачивается на ветру, парус бешено бьется — Фрея ныряет под него, но, так как гик оторвался от мачты, ей приходится забраться в рубку, чтобы не наткнуться на него.
— Ты в порядке? — кричит Бадим.
Между ними всего метр или два, и его испуганный вид вызывает у нее смех.
— В порядке, — заверяет она. — Что мне теперь делать?
— Поднимайся на нос и прыгай в док. Я придержу.
Не придержать нельзя, потому что лодка все еще норовит уплыть, следуя за ветром, на мелководье. С набережной за ними наблюдают люди.
Она спрыгивает, оказываясь рядом с ним. От ее толчка Бадима чуть не сбрасывает с дока; его колено прижато к кофель-планке[410] так, что Фрея понимает: ему должно быть больно, и действительно — он аж стискивает зубы. Она вытягивает руку, чтобы помочь ему подтянуть лодку поближе.
— Следи, чтобы тебе пальцы не придавило! — предостерегает он.
— Слежу, — отвечает она.
— Дотянешься вниз и сможешь просунуть веревку через нос?
— Наверное.
Бадим сильно тянет лодку, Фрея наклоняется вперед и, хватая веревку, просовывает ее сквозь металлическое кольцо на носу судна, затем оттягивает веревку и обматывает ею брус в углу дока. Бадим быстро хватает веревку и помогает сделать еще несколько оборотов.
Потом они просто лежат на досках, глядя друг другу в лицо, их глаза широко открыты.
— Мы испортили лодку! — восклицает Фрея.
— Знаю. Ты как, ничего? — спрашивает он.
— Да. А ты?
— Я нормально. Только немного стыдно. И придется теперь чинить гик. Хотя, должен сказать, он и так был слабенький.
— А мы сможем еще кататься?
— Да! — приобнимает он Фрею, и они смеются. — И в следующий раз будет лучше. Надо просто войти так, чтобы парус оказался на другой стороне, — тогда мы впишемся в док по кривой, проскочим поперек ветра, а в последний момент повернем и, пока будем замедляться, схватимся за край дока. Надо было сразу об этом подумать.
— Деви будет сердиться?
— Нет. Она будет рада уже тому, что мы оба целы. А надо мной посмеется. Зато она знает, как усилить это крепление между гиком и мачтой. И вообще, я бы сначала посмотрел, как оно называется. Наверняка же у него есть название.
— У всего есть название!
— Ага, мне кажется, ты права.
— Раз уж эта самая штука сломалась, я думаю, Деви немного посердится.
Бадим на это ничего не отвечает.
По правде говоря, ее мать сердится всегда. От большинства людей она это тщательно скрывает, но не от Фреи. Все заметно по ее губам, а еще она часто что-то раздраженно бормочет так, словно ее никто не слышит. «Что?» — спросит она у пола или у стены, а потом сделает вид, будто ничего не говорила. Еще она умеет впадать в гнев очень быстро, почти мгновенно. А по вечерам откидывается в кресле и угрюмо смотрит новости с Земли.
— Зачем ты это смотришь? — однажды спросила ее Фрея.
— Не знаю, — ответила ей мать. — Кто-то же должен смотреть.
— Зачем?
Уголки материнских губ поползли вверх, она обняла Фрею за плечи и тяжело вздохнула.
— Не знаю.
А потом задрожала и почти заплакала, но заставила себя успокоиться. Фрея недоумевающе уставилась на экран, заполненный мелкими символами. Так Деви и Фрея сидели и смотрели туда, где показывали Землю десятилетней давности.
Этим вечером Фрея и Бадим возвращаются домой и буквально вваливаются в свою новую квартиру.
— Мы разбили лодку! Мы ее сломали!
— Вертлюг, — добавляет Бадим, коротко улыбаясь Фрее. — Он соединяет гик с мачтой, но он не очень крепкий.
Деви слушает их бурный доклад отстраненно. Она качает головой и жует салат перед экраном. Но когда дожевывает, желваки на ее скулах не исчезают.
— Хорошо хоть сами не ушиблись, — говорит она. — Мне нужно работать. В лаборатории сейчас есть кое-какое дело.
— Наверняка у него есть название, — чинно замечает Фрея.
Деви смотрит на нее со всей серьезностью, и Фрея робеет. Вскоре Деви уходит в лабораторию, а Бадим и Фрея хлопают друг друга в ладони и принимаются греметь на кухне, готовя себе хлопья с молоком.
— Не надо было мне говорить про название, — рассуждает Фрея.
— Сама знаешь, твоя мама иногда бывает резка, — говорит ей отец, выразительно приподнимая брови.
Сам-то он совсем не резкий, и Фрея хорошо это знает. Невысокий, полноватый, с залысинами, собачьими глазами и приятным низким голосом, бархатным и воодушевленным. Бадим всегда рядом, и он всегда ласков. Один из лучших врачей на корабле. Фрея любит своего отца, держится за него, как за скалу в открытом море. Вот и сейчас хватается за него.
Он взъерошивает ее и без того растрепанные волосы, совсем как у Деви, и повторяет то, что не раз говорил прежде:
— У нее много дел, и ей тяжело думать о чем-то другом, тяжело расслабиться.
— Но у нас все будет хорошо, да, Бадим? Мы ведь уже почти долетели.
— Да, почти долетели.
— И у нас все хорошо.
— Да, конечно. У нас получится.
— Но почему Деви так беспокоится?
Бадим смотрит ей в глаза и слегка улыбается.
— Ну, — говорит он, — на то есть две причины. Во-первых, ей правда есть о чем беспокоиться. А во-вторых, она сама по себе беспокойная. Это помогает ей обозначать проблемы и проговаривать их. Сдерживать все внутри она не может.
В этом Фрея не слишком уверена, ведь то, как Деви сердится, мало кто замечает. Значит, она хорошо умеет сдерживать эмоции.
Фрея говорит об этом Бадиму, и тот кивает.
— Да, это верно. Она хорошо умеет сдерживаться или игнорировать что-то до определенного момента, но потом ей так или иначе нужно выпустить пар. Мы так все устроены. А мы — ее семья, она нам доверяет, она нас любит, поэтому и не скрывает свои истинные чувства. Так что давай просто позволим ей это делать: выговариваться, показывать настоящие чувства, настоящую себя. Чтобы потом она могла двигаться дальше. Потому что она нам нужна. Не только тебе и мне, хотя нам, конечно, тоже. Но всем.
— Всем?
— Да. И нам она тоже нужна, потому что нужна кораблю. — Он делает паузу, вздыхает. — Поэтому она такая сердитая.
Четверг, а значит, Фрея идет на работу с Деви, вместо того чтобы сидеть в детской комнате с малышами. Она всегда помогает Деви по четвергам. Кормит уток и готовит компост, иногда меняет батарейки и лампочки, если это указано в графике. Обычно Деви выполняет эти обязанности сама — она вообще все делает сама. Часто в ее задачи входит общение с людьми, работающими в биомах или с машинами внутри стержня, потом наблюдение вместе с ними за экранами, потом снова общение. Проделав все это, она берет Фрею за руку и тащит на следующую встречу.
— Что не так, Деви?
Глубокий вздох.
— Я тебе уже говорила. Несколько лет назад мы начали снижать скорость, а из-за этого на корабле происходят кое-какие изменения. Наша гравитация создается за счет вращения корабля вокруг стержня, а это, в свою очередь, приводит к эффекту Кориолиса — небольшому спиральному давлению сбоку. Но сейчас мы замедляемся, и возникает другая сила, похожая на эффект Кориолиса, которая проходит поперек и ослабляет его. Кажется, это не так уж важно, но сейчас мы сталкиваемся с проблемами, которых они заранее не предвидели. Они о многом не подумали, со многим оставили разбираться нас.
— Это же хорошо, да?
Короткий смешок. Деви всегда издает одни и те же звуки: у Фреи иногда они тоже получаются, когда она хочет.
— Может, и хорошо. Хорошо, пока хорошо. Мы не знаем, как с этим справиться, и приходится выяснять все на ходу. Может, так всегда и бывает. Но мы летим на этом корабле, и он — все, что у нас есть, а значит, должен быть на ходу. Только он на двенадцать порядков меньше Земли, и из-за этого появляются различия, о которых они даже не думали. Расскажи-ка мне, что это за порядки?
— В десять раз больше. Или меньше! — вспоминает Фрея за мгновение до того, как Деви пришлось бы повторить самой.
— Правильно. То есть даже одна величина — это много, понимаешь? А двенадцать — это значит, надо приписать еще двенадцать нулей. Триллион. Такое число мы даже не можем толком представить, оно слишком велико. Так вот, мы сидим в этой штуковине.
— И она должна быть на ходу.
— Да. Прости, не стоило мне грузить тебя всем этим. Не хочу тебя пугать.
— Мне не страшно.
— Молодец. Хотя бояться бы стоило. Вот с этим мне и нужно разобраться.
— Но скажи почему.
— Не хочу.
— Хоть немножечко.
— О, я тебе уже рассказывала. Здесь всегда одно и то же. Все должно быть сбалансировано. Как качели на детской площадке. Нужно соблюдать равновесие между жизнедеятельностью растений и долей углекислого газа в воздухе. Не обязательно, чтобы оно все время было идеальным, но если одна сторона начинает перевешивать, нужно подталкивать ее обратно. И таких качелей много, и все они качаются с разной скоростью, туда-сюда. Поэтому не должно произойти никакой неожиданности, в результате которой все они перевесят одновременно. Нужно следить за всем, пока ничего такого не началось, а если началось — изменить что-то так, чтобы все снова пришло в равновесие. Наши возможности выяснить, как это сделать, зависят от нашего моделирования ситуаций, а создавать подобные модели очень-очень сложно. — Произнеся эту мысль, она скривилась. — Так что мы стараемся делать всего понемногу и смотрим, что потом происходит. Потому что мы не понимаем всего.
Сегодня они занимаются водорослями. Их выращивают в больших стеклянных лотках. Фрея уже поразглядывала их в микроскоп. Множество мелких зеленых шариков. Деви говорит, некоторые из них смешались с их пищей. Наряду с водорослями они выращивают мясо, в больших плоских резервуарах и получают таким образом почти столько же пищи, сколько поступает с полей в фермерских биомах. Это очень кстати, поскольку на полях иногда случаются болезни животных и неурожаи. Хотя в резервуарах тоже случаются проблемы. И им нужны исходные продукты, которые потом превращаются в пищу. Но резервуары хороши. Сейчас их много, в обоих кольцах, и каждый изолирован от остальных. Так что дела идут неплохо.
Резервуары с водорослями окрашены в зеленый, бурый или какую-нибудь смесь этих цветов. Все зависит от того, в каком они стоят биоме, потому что свет солнцелиний в разных биомах разный. Фрее нравится, как меняются цвета, пока они тут ходят: из биома в биом, из теплицы в теплицу, из лаборатории в лабораторию. Например, пшеница в Степи белая, а в Прерии — желтая. А водоросли в лабораториях — буро-зеленые всех оттенков.
В таких лабораториях тепло и пахнет хлебом. Пять этапов — и он будет готов. Кто-то говорит, что в последнее время они стали потреблять больше, а продуктов дают меньше. Это означает, что на обсуждение уйдет как минимум час, так что Фрея садится в углу лаборатории с красками, оставленными здесь для нее и для других детей, которые могли здесь оказаться.
Потом они снова уходят.
— Куда теперь?
— На солерудники, — отвечает Деви, зная, что Фрея этому обрадуется, потому что они смогут остановиться в молочной у очистной станции и съесть по мороженому.
— Что там на этот раз? — спрашивает Фрея. — Добавим соли в соленую карамель?
— Да, соли в соленую карамель.
На этой остановке Деви может выйти из себя. Соленая помойка, ядовитая фабрика, аппендикс, туалет, тупик, кладбище, черная дыра. Для этого места у Деви есть названия и похуже — их она говорит себе под нос, думая, будто ее никто не слышит. Среди них есть даже «задница гребаная»!
Те, кто там работает, тоже не любят Деви. Соли на корабле слишком много. И она никому не нужна, кроме самих людей, а люди хотят ее больше, чем следовало бы, притом они единственные, кто может потреблять ее без вреда для здоровья. Поэтому они вынуждены есть ее в максимальном количестве, но это не сильно помогает, так как она проходит очень короткий цикл, и они выделяют ее в более крупную систему. Деви всегда хочет, чтобы циклы были длиннее. Все должно проходить длинные циклы, причем они никогда не должны прерываться. Никогда не накапливаться в аппендиксе, в мерзкой ядовитой дурацкой выгребной яме, в трясине уныния, в гребаной заднице. Иногда Деви боится, что сама утонет в этой трясине уныния. Фрея обещает, что вытащит ее оттуда, если придется.
Они не любят ни хлор, ни креатинин, ни гиппуровую кислоту. Но кое-чем из этого могут питаться микробы, которые перерабатывают их во что-то другое. Только сейчас микробы умирают, и никто не знает почему. А Деви думает, что на корабле заканчивается бром, и это тоже необъяснимо.
И еще они не могут зафиксировать азот. Почему он так часто падает? Потому что его трудно зафиксировать! Ха-ха. С фосфором и серой не лучше. Им в самом деле нужны микробы для всего этого. Причем нужны здоровыми. Пусть даже их все равно не хватит. Чтобы все были здоровыми, здоровыми должны быть все. Даже микробы. Никто не будет счастлив, пока все не почувствуют себя в безопасности. Но пока никто не чувствует себя в безопасности. И Фрея вдруг начинает видеть в этом проблему. Anabaena variabilis[411] — наши друзья!
Нужны машины, и нужны микробы. Превратите все в пепел и скормите его микробам. Они слишком малы, чтобы их увидеть, если только их не соберется огромное множество. Тогда они похожи на плесень на хлебе. Что вполне логично — ведь плесень это тоже своего рода микроб. Не из хороших, правда, но все же. Есть таких не стоит. Вот и Деви не хочет есть заплесневевший хлеб, фу-фу! А кто бы стал?
Из одного литра водорослей при хорошем освещении можно получить двести литров кислорода. Всего нужно два литра водорослей для того, чтобы обеспечить кислородом одного человека. Но у них на борту 2122 человека. Поэтому приходится прибегать к другим способам вырабатывать кислород. Он хранится даже в резервуарах в стенах корабля. Пусть очень холодный, зато жидкий, как вода.
Бутыли с водорослями имеют такую же форму, как их биомы. Значит, все люди, получается, тоже будто бы водоросли в бутылке! Это вызывает у Деви короткий смешок. Все, что им нужно, это хороший рециклостат. На водорослях всегда живут микробы, поедающие их, пока те растут. С людьми то же самое, но по-другому. При выращивании всего одного грамма Chlorella[412] затрачивается литр углекислого газа и выделяется 1,2 литра кислорода. Для Chlorella это хорошо, но фотосинтез водорослей и дыхание людей при таком соотношении не сбалансированы. Вот и приходится кормить водоросли так, чтобы получалось между восемью и десятью, как нужно людям. Газы движутся туда и обратно, в людей, из людей, в растения, из растений. Есть растения, какать растениями, удобрять почву, выращивать растения, есть растения. Все они дышат друг другу в рот. Циклы зацикливаются. Качели качаются туда-сюда, но не могут все одновременно достичь крайней точки с одной стороны. Даже несмотря на то, что невидимы!
Коровы в молочной размером с собак, и Деви говорит, что раньше было иначе. Это искусственные коровы. Молока они дают столько же, сколько крупные, которые на Земле по размеру не уступали карибу. Деви — инженер, она никогда не занималась коровами. Она занимается кораблем больше, чем любым из животных на его борту.
Они выращивают кабачки, салат и свеклу, фу-фу! И еще морковь, картофель, батат и бобы, которые хорошо вяжут азот, а также пшеницу, рис, лук, ямс, таро, маниок, арахис и иерусалимский артишок, который на самом деле вовсе не иерусалимский и вовсе не артишок. Можно что угодно назвать как угодно, но оно от этого не станет таким.
Деви вызывают с одного из собраний, чтобы уладить очередную чрезвычайную ситуацию, и, поскольку это день, когда они с Фреей вместе, она берет дочь с собой.
Сначала они отправляются в ее кабинет и смотрят на экраны. Что это там за чрезвычайная ситуация? Но затем Деви щелкает пальцами и печатает как сумасшедшая, после чего указывает на один из экранов и спешит по проходу между биомами — тому, что между Степью и Монголией, который называется Русской рулеткой и который выкрашен в синий, красный и желтый цвета. Следующий проход называется Киевские ворота. Короткий высокий туннель между дверями в шлюз этим утром заполнен людьми и множеством лестниц, подмостей и подъемных люлек.
Деви подходит к толпе под подмостями, и чуть позже, чтобы составить Фрее компанию, там же показывается Бадим. Затем они вдвоем наблюдают, как по одной из лестниц группа людей поднимается вслед за Деви к потолку туннеля, к месту неподалеку от шлюза. Там несколько панелей сдвинуты в сторону, и сейчас Деви забирается в отверстие, откуда убраны панели. Она исчезает из виду. За ней следуют еще четверо. Раньше Фрея думала, что потолок был наружной обшивкой, и теперь с любопытством следит за происходящим.
— Что они делают?
— Сейчас, когда мы снижаем скорость, это новое небольшое усилие противодействует силе Кориолиса, которую создает наше вращение, и возникает новое давление — или освобождение от давления. Оно создало какие-то помехи в области двери шлюза, и Деви думает, что так можно выяснить, в чем дело. Вот они и полезли проверять, насколько она права.
— Деви починит корабль?
— Ну, на самом деле, мне кажется, если проблема окажется где-то здесь, то займутся ее решением все инженеры. Но Деви — единственная, кто заметил вероятность этого.
— Значит, она чинит вещи силой мысли!
Это было одним из любимых выражений в семье — фраза, произнесенная восторженным старшим родственником какого-то ученого в его адрес, когда тот был еще мальчишкой и чинил радиоприемники.
— Да, верно! — улыбается Бадим.
Шесть часов спустя — уже после того, как Бадим и Фрея ушли обедать в восточной части столовой Балкан, — ремонтная команда спускается из отверстия в потолке. Они передают вниз какое-то оборудование, складывают в корзины несколько маленьких передвижных роботов, и те тоже оказываются внизу. Деви спускается по лестнице последней и пожимает всем руки. Проблема определена и устранена с помощью паяльников, пил и сварочных аппаратов. Долгие годы сила Кориолиса что-то медленно сдвигала с места, а недавно противодействующая ей сила торможения вернула все обратно, тогда как остальная часть двери уже приспособилась к случившемуся сдвигу. Такое объяснение выглядело логичным, хотя и не сообщало многого о качестве строительства и сборки корабля. Они собирались проверить и все остальные задвижки вроде той, что сломалась, и убедиться, что двери шлюза кольца Б не были повреждены в других местах. Тогда им не придется нагружать двигатели, закрывая сопротивляющиеся этому двери.
Деви обнимает Фрею и Бадима. Она выглядит взволнованной, как всегда.
— Голодна? — спрашивает Бадим.
— Да, — говорит она. — И выпить бы не помешало.
— Хорошо, что все починили, — замечает Бадим по пути домой.
— Это точно. — Она мрачно качает головой. — Если бы двери шлюза заклинило, то не знаю, что бы мы делали. Должна сказать, я не в восторге от тех, кто построил эту штуковину.
— Да ну? Недурная же машина, если так посмотреть.
— Но какая сборка! Проблема на проблеме. То одно, то другое. Надеюсь, мы уж продержимся как-нибудь до конца полета.
— Мы уже сбрасываем скорость, дорогая. Осталось немного.
Сила Кориолиса представляет собой боковое давление, которое не ощущают те, кто находится на борту. Но независимо от того, чувствуете вы его или нет, оно действует на воду. Поэтому сейчас, когда торможение выталкивает воду на сторону, ее приходится перекачивать на другие стороны биомов, чтобы она текла туда же, куда раньше. Приходится находить замену прежней силе, но доступные им решения на самом деле не позволяют сделать так, чтобы все было как раньше. Они надеялись решить проблему перекачиванием, но не смогли компенсировать измененное давление внутри растительных клеток, которое, как оказалось, не понравилось некоторым растениям. Внутри каждой клетки есть давление, и теперь оно изменилось. Поэтому, наверное, они и болеют. В этом вроде бы нет смысла, но его нигде нет.
Деви продолжает говорить с людьми во время обхода.
— Дело не в силе Кориолиса, а в ее эффектах. Тех, которые всегда учитывались только относительно людей, будто люди — единственные, кто может что-то чувствовать!
— Как они могли быть такими глупыми? — спрашивает Фрея.
— Вот именно! Может, стенки клеток и выдержат, поэтому здесь все не так очевидно. Но вода! Вода!
— Она все время движется.
— Именно! Вода всегда течет вниз и выбирает путь наименьшего сопротивления. А теперь это «вниз» оказалось с другой стороны.
— Как они могли быть такими глупыми?
Деви на ходу обхватывает плечи Фреи, обнимает ее.
— Извини, просто я беспокоюсь, вот и все.
— Потому что тут есть о чем беспокоиться.
— Верно, есть. Но я не должна этим тебя огорчать.
— Будешь карамельное мороженое?
— Конечно. И тебе меня не остановить! Даже термоядерными бомбами, которые будут двадцать лет вылетать по две штуки в секунду!
Именно так сейчас происходит замедление корабля. И они, как всегда, смеются над этой безумной мыслью. Хорошо хоть бомбы на самом деле совсем крошечные. В молочной они встречают Бадима и узнают, что там появилось мороженое с новым вкусом — неаполитанское, в котором смешано три разных вида.
Фрея задумывается над тем, стоит ли его пробовать.
— Бадим, а мне оно понравится?
Он улыбается ей.
— Думаю, да.
После неаполитанского мороженого они направляются к следующему пункту обхода Деви. Лаборатория водорослей, солерудник, электростанция, печатный цех. Если там все хорошо, они выберут какой-нибудь предмет из списка запасных деталей и пройдут через Амазонию к Коста-Рике, где расположен печатный цех, а потом туда, откуда взята эта деталь. Там переключатся на резервную систему, если таковая имеется, или просто отключат то, что там включено, и быстро заменят старую деталь на новую. Шестерни, фильтры, трубки, камеры, прокладки, пружины, петли. Закончив, они снова включат систему, заберут с собой старую деталь, чтобы изучить ее и сказать, в каком именно месте она износилась. Сфотографируют ее, запишут данные диагностики и, наконец, отнесут в отдел переработки, рядом с печатным цехом, чтобы заправить принтеры исходным материалом.
Это — если все хорошо. Но чаще бывает иначе. Тогда приходится устранять неполадки, брать быка за рога, идти напролом, прибегать к старинным методам, включая даже такой инженерный прием, как стукнуть по неработающему предмету молотком. А в откровенно печальных случаях приходится надеяться на то, что все дерьмо не свалится им на головы! Надеяться на то, что они не превратятся в диких животных, поедающих мусор или собственных мертвых детей! Когда Деви говорит обо всех этих плохих вещах, ее лицо и голос становятся по-настоящему страшными.
Дома на кухне даже после плохих дней Деви может иногда чуть взбодриться. Выпить немного белого вина от Делвина, подурачиться с Фреей, будто старшая сестра. Настоящих братьев и сестер у Фреи нет, поэтому она не может знать наверняка, но поскольку она уже крупнее Деви, ей кажется, что, будь у нее сестра, она вела бы себя примерно так же. С сестрой, которая меньше, но старше ее.
Сейчас Деви сидит на кухонном полу под раковиной и зовет Бадима присоединиться к ним и поиграть на ложках. Бадим появляется в дверном проеме с колодой больших карт таро в руке. Он садится, и они делят карты на троих, после чего каждый в своем углу начинает строить карточный домик. Они строят их низкими и приземистыми, чтобы защитить от злодейских нападений остальных, добавляя карты таким образом, чтобы ни одна не стояла к другой под прямым углом. Деви всегда делает свой домик похожим на перевернутую лодку, и, поскольку она все время выигрывает, Бадим и Фрея решили перенять ее стиль.
Покончив с карточными домиками, они принимаются по очереди запускать по сооружениям друг друга пластиковыми ложками. По правилам их нужно бросать, сначала зажимая двумя руками, а потом давая им отпружинивать. Ложки легкие, и их маленькие чашечки ловят воздух так, что полеты выходят неровными и они лишь изредка попадают в цель. В общем, они бросают ложки и те летают туда-сюда — мимо, мимо, а потом хлоп — и попадание! Но если домик построен крепко и если ему повезет, он выдержит удар или завалится только частично, потеряв только одну стену или башенку. Бадим придумал названия для каждого из таких случаев, и Деви все время смеется, когда он их произносит.
Изредка домик разваливается полностью от одного удара, что всегда вызывает сначала изумленные крики, а потом смех. Хотя бывает и так, что после сокрушительных ударов на лице Деви возникает недобрый взгляд. Но чаще она просто смеется вместе с мужем и дочерью, а когда наступает ее очередь, сосредоточенно сжимает губы и бросает ложки. После игры она, усталая и довольная, откидывается спиной к шкафчикам. Это Бадим и Фрея могут ей позволить. Да, она часто раздражается, но в такие моменты она может спрятать свое раздражение подальше, к тому же оно относится преимущественно к тому, что находится вне компетенции Фреи. Она не сердится на Фрею. И Фрея изо всех сил старается, чтобы так было всегда.
Вскоре в цеху ломается один из принтеров, и Деви мгновенно охватывает тревога. Никто, кроме Фреи, этого не замечает: все расстроены, напуганы и смотрят на Деви, ожидая, что она все исправит. Деви спешит в цех, таща Фрею за собой, и говорит что-то в свою гарнитуру, время от времени обрывает разговоры на середине, затем включает микрофончик возле рта и резко ругается или просит собеседника подождать секунду, чтобы перекинуться парой слов с подбегающими к ней людьми. Часто она касается рукой их предплечий, чтобы их успокоить, и они успокаиваются, хотя Фрее очевидно, что сама Деви пребывает в бешенстве. Но другие не видят и не ощущают этого. Даже странно думать, что Деви такая умелая обманщица.
В печатном цеху оказывается целая толпа людей: они теснятся в маленьком зале для переговоров, следя за экранами и обсуждая происходящее. Деви отгоняет Фрею в угол с подушками, красками и конструктором в коробках, а сама подходит к собравшимся и начинает их расспрашивать.
Принтеры — настоящее чудо. Они могут напечатать все, что угодно. Хотя, конечно, химические элементы напечатать нельзя, как любит говорить Деви, что кажется Фрее совершенной загадкой. Зато можно печатать ДНК и создавать бактерии. Или напечатать другой принтер. Можно напечатать по частям маленький звездолет и улететь на нем, куда захочется. Достаточно только заложить нужные исходные материалы и проекты — таких материалов у них целый склад в перекрытиях и стенах корабля, а проектов — целая библиотека, и их можно изменять самому, как вздумается. Кроме того, на корабле имеется почти вся периодическая таблица, и они перерабатывают все, что используют, поэтому здесь ничего никогда не заканчивается. Даже то, что обращается в пыль и оседает на поверхности, будет с удовольствием съедено микробами, а потом будет собрано, когда микробы умрут. Можно взять грязь в любой части корабля и просеять ее, чтобы получить то, что нужно. Таким образом, у принтеров всегда есть то, что им требуется для работы.
Но сейчас принтер сломался. А может быть, сломались все принтеры сразу. Они не работают — все так и говорят: «они». Они не выполняют команды, не отвечают на запросы. Диагностика либо показывает, что все нормально, либо ничего не выдает. Ничего не происходит. И дело не в одном каком-то принтере.
Фрея слушает разговоры, пытаясь определить характер ситуации. Она делает вывод, что дело серьезное, но не срочное. В ближайший час они не погибнут. Однако нужно, чтобы принтеры заработали. Может быть, проблема всего лишь в системе управления и контроля. С той частью разума корабля, с ИИ, о котором все время говорит Деви. Хотя в этом тоже ничего хорошего нет. Или, может быть, проблема в механике. Может, сломалась только функция диагностики, которая не может показать что-то очевидное, что-то простое. Нужно нажать на кнопку перезагрузки. Стукнуть молотком.
В любом случае проблема велика — настолько велика, что люди оказались рады переложить ее на Деви. А она не уклоняется и берет ее на себя. Сейчас она задает всевозможные вопросы. Поэтому-то некоторые называют ее главным инженером, пусть и почти всегда за глаза. Она говорит, что на корабле работает целая группа. По ее тону Фрея понимает, что дело затянется надолго. Фрея усаживается рисовать. Это будет парусник на озере.
Позже, намного позже растянувшуюся на подушках Фрею будит Бадим и ведет ее на остановку, где они садятся на трамвай и едут домой, в Новую Шотландию, которая в трех биомах пути. Деви в ту ночь домой не едет. Так же, как и в следующую. А утром после она спит на диване, и Фрея старается ее не будить. Когда же Деви просыпается, Фрея крепко ее обнимает.
— Привет, милая, — вяло выговаривает Деви. — Пусти-ка меня в душ.
— Ты голодная?
— Очень.
— Я сделаю яичницу.
— Хорошо.
Деви, пошатываясь, уходит в ванную. Вернувшись на кухню, она жадно съедает завтрак, зарываясь в тарелку. Если бы так ела Фрея, ей бы тут же сказали выпрямить спину, но она не стала ничего говорить.
Когда Деви, расслабившись, откидывается назад, Фрея подает ей кофе, который она шумно прихлебывает.
— Принтеры заработали? — спрашивает Фрея, чувствуя, что сейчас подходящий момент для расспросов.
— Да, — отвечает раздраженно Деви. Как выясняется, проблемы с принтерами были связаны с проблемами с диагностикой — это объясняло все. Похоже, корабль пробил гамма-луч, довольно неудачно, нарушив волновую функцию в квантовой части компьютера, управляющей судном. Даже настолько неудачно, что Деви мрачно задумывается, не устроил ли кто-нибудь саботаж.
Бадим в это не верит, но он тоже обеспокоен. Частицы постоянно пронизывают корабль. Тысячи нейтрино пролетают сквозь них даже в эту секунду, так же, как и темная материя и бог знает что еще. В межзвездном пространстве не совсем пусто. По большей части да, но не абсолютно.
Конечно, они сами по большей части пусты, замечает Деви, все такая же угрюмая. Какими бы твердыми ни казались предметы, они по большей части пусты. Поэтому они могут беспрепятственно проходить друг сквозь друга. Кроме редких случаев. Потом какая-нибудь частичка врезается в другую, и они либо отскакивают в разные стороны, либо закручиваются на месте. Тогда уже что-нибудь может сломаться или повредиться. Как правило, эти маленькие повреждения ничего не значат: они не ощущаются и не важны. Люди и корабль представляют собой сообщество уживающихся друг с другом вещей, а те мелочи, что то и дело в них попадают, не имеют значения. Но в редких случаях что-то одно врезается во что-то другое, оно ломается и это что-то уже имеет значение для более крупного организма. Может вызвать приступ боли или даже смерть. Как та ложка, разрушающая квартиру в карточном домике.
— Вредить кораблю никто не хочет, — говорит Бадим. — У нас нет таких ненормальных.
— Может быть, — отвечает Деви.
Бадим кивает Деви на Фрею, будто она этого не заметит, хотя это, конечно, не так. Деви закатывает глаза, напоминая об этом Бадиму. Сколько раз Фрее приходилось видеть это закатывание…
— Как бы то ни было, принтеры снова в строю, — напоминает ей Бадим.
— В строю. Просто когда что-то случается по части квантовой механики, меня это пугает. Никто на корабле в ней толком не разбирается. Мы можем следовать указаниям системы диагностики и чинить все, не понимая сути. Но мне это не нравится.
— Я знаю, — отвечает Бадим, ласково глядя на нее. — Шерлок ты мой. Галилей. Миссис Я-Все-Починю. Миссис Я-Знаю-Как-Все-Работает.
Она кривится.
— Ты хотел сказать, миссис Спросите-Что-то-Еще. Я всегда могу задавать вопросы. Но хотела бы иметь на них ответы.
— Ответы есть у корабля.
— Может быть. Он хорош, не спорю. И в этот раз выручил, хотя было нелегко. Правда, отчасти в том была его вина. Но все равно я начинаю думать, что рекурсивная индукция, которую мы осваиваем, начинает нам немного помогать.
Бадим кивает.
— Вот видишь, корабль сильнее. И он не перестанет выручать. И ты тоже не перестанешь.
— Будем на это надеяться.
Посреди ночи Фрея просыпается и видит, что на кухне горит свет. Тусклый и голубоватый — свет экрана. Она встает с кровати и крадется по коридору к родительской спальне — оттуда доносится негромкий храп Бадима. Неудивительно: Деви не спит.
Она сидит за столом и тихонько разговаривает с кораблем — с той его частью, которую иногда называет Полин. Это ее индивидуальный интерфейс компьютера, в котором хранятся все ее запросы и файлы, к которым никто, кроме нее, не имеет доступа. Фрее часто казалось, что Деви чувствует себя спокойнее в компании Полин, чем с живыми людьми. Бадим говорит, что у этих двоих есть много общего: они большие, непостижимые, всеохватывающие, вездесущие. Великодушные, самоотверженные. Возможно, это folie à deux, что, объяснил он, переводится с французского как «безумие на двоих». Не такая уж редкость, которая к тому же может оказаться и благом.
— Значит, если состояние лежит в подпространстве Гильбертова пространства[413], — произносит Деви перед экраном, — образованном вырожденной собственной функцией, соответствующей a, то подпространство s a имеет размерность n a.
— Да, — отвечает корабль приятным женским голосом, прототипом которого, как говорят, стал голос матери Деви — Фрея его никогда не слышала, так как родители Деви умерли молодыми много лет назад. Но этот голос постоянно звучит в их квартире, даже когда Фрея становится всевидящей невидимкой.
— Потом с измерением b состояние системы будет лежать в пространстве a b, которое является подпространством s a и образовано собственной функцией, общей для a и b. Это подпространство будет иметь размерность n a b, что не больше, чем n a.
— Да. И последующее измерение c, обоюдно совместимое с a и b, оставляет состояние системы в пространстве s a b c, являющемся подпространством s a b и чья размерность не превышает размерность s a b. Подобным образом мы можем продолжить и измерить еще больше совместимых наблюдаемых объектов. И с каждым шагом собственное состояние будет попадать в подпространства все меньшей размерности, пока состояние системы не окажется в подпространстве n, равном одному, то есть образованном всего одной функцией. Так мы найдем наше предельно содержательное пространство.
Деви вздыхает.
— О, Полин, — произносит она после долгого молчания, — иногда мне так страшно.
— Страх является формой настороженности.
— Но он может и обернуться туманом. Сделать так, что я буду не в состоянии думать.
— Это плохо. Звучит так, будто слишком многое из того, что было хорошим, стало плохим.
— Да… Подожди, — вдруг говорит Деви, и после этого не слышно ничего, пока она не оказывается в коридоре прямо перед Фреей. — Ты почему не спишь?
— Я увидела, что свет горит.
— Ах да, прости. Заходи. Хочешь чего-нибудь выпить?
— Нет.
— А горячего шоколада?
— Хочу.
Шоколадный порошок бывает у них нечасто, это один из ограниченных продуктов.
— Что ты делаешь? — спрашивает Фрея.
— Да ничего. — Деви сжимает губы. — Пытаюсь заново изучить квантовую механику. Я знала ее в молодости или думала, что знала. Сейчас уже не уверена.
— Чего вдруг?
— Зачем пытаюсь?
— Да.
— Видишь ли, компьютер, управляющий кораблем, отчасти квантовый, а никто на корабле квантовую механику не понимает. Хотя это неправда — я уверена, кое-кто из наших математиков в ней разбирается. Но они не инженеры, поэтому, когда у нас возникают проблемы с кораблем, образуется пробел между тем, что мы знаем в теории, и тем, что мы можем сделать на практике. Я просто хочу понимать Арама, Делвина и остальных математиков, когда они об этом говорят. — Она качает головой. — Это тяжело. Но, надеюсь, ничего страшного. Только это заставляет меня нервничать.
— А ты не должна сейчас спать?
— А ты? Давай, пей свой шоколад. И не ворчи на меня.
— Но это ты на меня ворчишь.
— Я же твоя мама.
Они пьют молча, только причмокивают. Фрея ощущает тепло внутри, и ее клонит ко сну. Она надеется, что Деви почувствует то же самое. Но Деви лишь смотрит, как она опускает голову на стол, и возвращается к своему экрану.
— А почему компьютер квантовый? — спрашивает она жалобно. — Ведь классического компьютера с несколькими зетта-флопами, как мне кажется, было бы достаточно, чтобы сделать все, что понадобится.
— При определенных алгоритмах способность использовать суперпозицию позволяет квантовому компьютеру развивать гораздо бо́льшую скорость, — отвечает корабль. — Иногда разложение информации на элементарные операции, которое заняло бы у классического компьютера сотни миллиардов миллиардов лет, у квантового компьютера займет всего двадцать минут.
— Но разве нам нужно такое разложение?
— Оно требуется при навигации корабля.
Деви вздыхает.
— И как это все получилось?
— Что получилось?
— Как это произошло?
— Что произошло?
— Ты знаешь, как началось это путешествие?
— Все видео— и аудиозаписи, сделанные во время перелета, были сохранены и помещены в архив.
Деви фыркает.
— Так общего свода у тебя нет? Никакой обобщенной информации?
— Нет.
— Даже такой, которую должен бы иметь какой-то из твоих квантовых чипов?
— Нет. Все данные чипов сохранены.
Деви вздыхает.
— А описательный отчет? Составь описательный отчет о перелете, чтобы там были все важные сведения.
— Начиная с этого момента?
— Начиная с начала.
— Как я это сделаю?
— Не знаю. Возьми свою чертову суперпозицию и сожми ее!
— В смысле?
— В смысле просуммируй или еще что. Или сосредоточься на каком-нибудь типовом числе. Да как угодно.
На кухне воцаряется тишина. Слышен лишь гул экранов и свист вентиляционных отверстий. Вскоре Фрея не выдерживает и уходит спать, Деви продолжает говорить с кораблем.
Иногда этот страх Деви так давит на Фрею, что она одна выходит во дворик их квартиры, что ей разрешается, а потом прокрадывается в парк на задней окраине Ветролова, что ей запрещено. Однажды вечером она приходит к набережной, чтобы понаблюдать за тем, как ветер терзает поверхность озера. Одни лодки проносятся по водной глади, наклоняясь под разными углами, другие стоят привязанные к доку или пришвартованные неподалеку и подпрыгивают вверх-вниз, а белые лебеди покачиваются у края набережной, надеясь, что им перепадут кусочки хлеба. Все блестит в предвечернем свете. Когда у западной стены вспыхивает солнечная полоса, обозначающая начало сумерек, Фрея торопливо поворачивает обратно, чтобы успеть вернуться во дворик до того, как Бадим позовет ее ужинать.
— Эй ты! — окликает ее кто-то. — Иди-ка сюда!
Даже в сумерках ей видно лицо одного из мальчиков, живущих через площадь от них. Его лицо похоже на лисье, довольно привлекательное даже в темноте и покрытое пятнами снизу, отчего похоже на черную мордочку.
— Чего вы хотите? — спрашивает Фрея. — Вы дикари?
— Мы свободны, — провозглашает мальчик с нелепой напыщенностью.
— Ты живешь через площадь от меня, — насмешливо замечает она. — Как же это вы свободны?
— Это просто прикрытие, — говорит мальчик. — Не будет прикрытия — они сразу явятся за нами. Чаще всего мы здесь. И нам нужна тарелка мяса. Ты можешь достать нам ее.
Выходит, он знает, кто она такая. Но не знает, как надежно охраняются лаборатории. Там повсюду стоят маленькие камеры. Даже сейчас корабль, возможно, записывает его слова, а Деви это слышит. Фрея говорит об этом мальчику, но он со своими приятелями хихикает.
— Корабль не такой уж всезнающий, — уверенно отвечает он. — Мы много чего уже стащили. Если сначала перерезать провода, тогда тебя не поймают.
— А почему вы думаете, что они не засняли того, как вы перерезаете провода?
Они снова смеются.
— Мы подкрадываемся к камерам сзади. Они же не волшебные, знаешь ли.
Фрее это не кажется убедительным.
— Тогда сами сможете достать себе ту тарелку.
— Нам нужна такая, с какой твой папа работает в лаборатории.
Значит, с тканями для медицинских исследований, а не для еды. Но она говорит:
— Как-нибудь без меня.
— Какая хорошая девочка.
— Какой плохой мальчик.
Он усмехается.
— Идем, посмотришь, где мы прячемся.
Это звучит более заманчиво, и во Фрее загорается любопытство.
— Я уже и так опаздываю.
— Какая хорошая девочка! Это совсем рядом.
— Как это может быть рядом?
— Идем, сама увидишь.
И она идет. Они хихикают, проводя ее в самую густую рощу в парке. Там они хорошенько раскопали землю между двумя толстыми корнями одного вяза, и теперь, заглядывая в пространство под глубоко лежащие корни, освещенное их налобными фонариками, Фрея видит, что четыре или пять огромных корней идеально сходятся вместе, образуя крышу этого пространства. В яме сидят четверо, и, хотя ребята довольно малы, кажется, что им все равно очень тесно. Зато там можно стоять, а земляные стены прямые и достаточно крепкие, чтобы в них держались норы, в которых они хранят кое-какие вещи.
— У вас здесь даже нет места, чтобы поставить тарелку, — заявляет Фрея. — И электричества. Да и все равно в медлабораториях нет тарелок, которые бы вам подошли.
— А нам кажется, все там есть, — говорит мальчик с лисьим лицом. — А мы уже раскапываем другую комнату. В ней мы поставим генератор.
Фрея противится тому, чтобы это ее впечатлило.
— Вы не дикари.
— Еще нет, — признает мальчик. — Но мы присоединимся к ним, когда сможем. Когда они с нами свяжутся.
— А зачем им с вами связываться?
— А как, думаешь, они сами сбежали? Как тебя зовут?
— А тебя?
— Меня — Юэн.
Зубы на его черной мордочке кажутся белыми. Их фонарики слепят ей глаза. Она видит только то, на что смотрят они, а сейчас они смотрят на нее.
В отражающемся свете она замечает в одной из стенных нор камень. Затем хватает его в руку и грозно замахивается.
— Мне пора домой, — говорит она. — Вы не настоящие дикари.
Мальчишки стоят и смотрят на нее. Когда она поднимается по земляным ступеням, Юэн протягивает руку и щипает ее за зад. Причем ей кажется, что он пытался потрогать ее между ног. Фрея бросает в него камень, а потом убегает через парк. Она оказывается дома как раз в тот момент, когда Бадим зовет ее из дворика. Она поднимается по лестнице и никому ничего не рассказывает.
Через два дня Фрея замечает Юэна с какими-то взрослыми по другую сторону площади и спрашивает Бадима:
— А ты знаешь, кто эти люди?
— Я всех знаю, — отвечает Бадим шутливым тоном, хотя это, в общем-то, насколько может судить Фрея, так и есть. А потом присматривается. — Хм-м, а может, и не всех.
— Этот мальчик придурок. Он меня ущипнул.
— Хм-м, это нехорошо. Где это случилось?
— В парке.
Он всматривается внимательнее.
— Ладно, может, я выясню. Они тут живут, как я понимаю.
— Да, конечно, тут.
— Понятно. Я как-то не замечал.
Фрее кажется, что это не похоже на Бадима.
— Тебе не нравится наш новый дом?
Их недавний переезд из Янцзы в Новую Шотландию был серьезным шагом — они сменили Кольцо А на Кольцо Б. Здесь время от времени все переезжают, и это важно, потому что помогает им смешиваться. Это часть плана.
— Почему же, нравится. Просто еще не привык. Не всех тут знаю. Ты здесь проводишь больше времени, чем я.
Вечером на кухне, когда они ужинают салатом, хлебом и бургерами с индейкой, Фрея спрашивает:
— А дикари правда существуют? Правда, что кто-то может прятаться на корабле так, чтобы о них не знали?
Бадим и Деви смотрят на нее, и она добавляет:
— Некоторые ребята в городке говорят, что они дикари, которые живут сами по себе. Я думала, это просто сказки.
— Ну, — отвечает Бадим, — в совете на этот счет есть разные мнения.
Бадим входил в совет безопасности, а с недавних пор стал его постоянным членом.
— Всех сразу после рождения чипируют, и избавиться от чипа не так просто — для этого нужна специальная операция. Хотя некоторые, конечно, могли ее сделать. Или же как-нибудь деактивировали свои чипы. Это объяснило бы подобные вещи.
— А если у сбежавших родились дети?
— Ну, это объяснило бы еще больше. — Он пристально посмотрел на нее. — Так что это за ребята, с которыми ты общалась?
— Да ребята в парке. Просто болтают всякое.
Бадим пожимает плечами.
— Это уже старая история. Всплывает время от времени. Каждый раз, когда система безопасности не может что-то объяснить, кто-нибудь возьмет да начнет снова про них говорить. Хотя мне кажется, лучше уж это, чем опять слушать про пять призраков.
Последняя фраза вызывает у всех смех. Но вместе с этим по телу Фреи проходит дрожь: она как-то видела одного призрака в дверях своей спальни.
— Но скорее всего, их не существует, — продолжает Бадим и объясняет это тем, что газовый баланс на корабле соблюден настолько идеально, что если бы на борту находились дикари, это сразу стало бы заметно по изменению соотношения кислорода и углекислого газа.
Деви качает на это головой.
— Нельзя быть уверенным — существует слишком много случайных потоков. Поэтому легко можно скрыть десятка два людей, а то и больше. — Значит, ей это кажется возможным. — Они могли избавиться от своих солей и раздобыть немного фосфора, чтобы привести свою почву в равновесие. Сделали то, чего не можем сделать мы.
С какой бы стороны Деви ни заходила, как бы они ни пытались ее отвлечь, она всегда приходила к одной и той же точке у себя в голове, которую называла метаболическими разрывами. Это было что-то вроде места в полу, где появились трещины. Когда Фрея видит, что такое снова случается, в ней просыпается маленький червячок страха и начинает ползать в животе. Они обмениваются взглядами с Бадимом: они оба любят человека, который их не слушает.
Бадим вежливо кивает Деви и говорит, что на следующем заседании совета безопасности упомянет сказанное Деви, — что газовый баланс не доказывает отсутствие дикарей и что странные события, происходящие на корабле, возможно, объясняются деятельностью людей, не учтенных в официальной статистике населения. Это более вероятно, снова шутит Бадим, чем если бы происходящее было делом рук пяти призраков.
О призраках рассказывали, что когда-то они были людьми, погибшими при запуске корабля, при великом отрыве. Деви, слыша эту старую историю, закатывает глаза и задается вопросом, почему она до сих пор бытует из поколения в поколение. Фрея не поднимает глаз от своей тарелки. Она не сомневается, что видела одного из призраков. Это случилось после того, как они отправились в поездку через стержень и посетили один из турбинных залов рядом с реактором. Из-за ремонта там никого не было, и они бродили среди гигантских турбин. А ночью Фрее приснилось, будто ремонтная бригада забыла о них и заперла их в зале, а потом в этот большой зал повалил пар и турбины закрутились, Фрею и ее родителей ошпарило и разорвало на куски. Фрея проснулась вся в слезах, тяжело дыша, а в дверном проеме стояла смутная фигура, просвечивавшаяся насквозь. Это был мужчина, который стоял и смотрел на нее с волчьей усмешкой.
— Почему ты проснулась? — спросил он.
— Мы должны были умереть! — ответила она.
Он покачал головой.
— Если корабль попытается убить тебя во сне, позволь ему это сделать. Тогда тебя ждет кое-что поинтереснее, чем смерть.
По тому, какой он был прозрачный, было видно, что он знает, о чем говорит.
Фрея беспокойно кивнула, а потом проснулась снова. Но когда она села в кровати, у нее возникло чувство, что она и не спала вовсе. Позже она пыталась понять, сон ли это был, но ведь ни один сон из виденных ею раньше не был таким, как этот. Поэтому сейчас, когда Бадим заявляет, что пять призраков лучше, чем дикари, она в этом не очень уверена. Много ли снов удается запомнить не то что на день, а на всю жизнь?
Лучшее время — вечер, когда все дома. Детская комната закрылась, и закончилось время с детьми, с которыми Фрея находится дольше, чем с родителями, если не считать сна. Поэтому-то оно так утомительно: проводить эти скучные часы в разговорах, спорах, драках, чтении, дремоте. Все эти дети младше ее, что досадно. И так уже давно. Они смеются над ней, когда думают, что она не слышит. Они стараются, чтобы она не слышала, потому что однажды, когда она услышала их шуточки, то с криком подскочила к одному из ребят и повалила его на пол, а потом стала бить по рукам, которыми тот пытался защититься. Ей потом за это досталось, зато они с тех пор ведут себя с ней осторожно, а она бо́льшую часть времени держится в стороне.
Но сейчас она дома, поэтому все хорошо. Бадим обычно готовит ужин и довольно часто приглашает друзей, чтобы выпить вечером вместе. Они сравнивают напитки, которые сами приготовили: белое вино Делвина, красные вина Сонга и Мелины, о которых всегда отзываются восторженно, особенно сами Сонг и Мелина. В последнее время Бадим всегда приглашает их нового соседа, Арама. Это высокий мужчина старше остальных, и его все называют вдовцом, потому что у него умерла жена. Он важный человек не только для Новой Шотландии, но и для всего корабля, так как он руководитель группы математиков, которых мало и которых все не очень хорошо знают, но Бадим все равно говорит, что он важный. Фрее он кажется отталкивающим из-за молчаливого и строгого вида, но Бадиму он нравится. И даже Деви он нравится. Когда они говорят о работе, ему удается делать это так, что Деви не раздражается, что само по себе очень необычно. А вместо вина он готовит бренди.
Оценив напитки, они болтают, или играют в карты, или читают стихи наизусть, или даже сочиняют их на ходу. Фрея понимает, что Бадим собирает тех, кто ему нравится. Деви бо́льшую часть времени тихо сидит в углу и попивает из бокала белое вино, но тот будто бы никогда не опустошается. Раньше она играла в карты со всеми, но однажды Сонг попросила ее почитать им таро, но Деви отказалась. «Больше я этим не занимаюсь, — твердо заявила она. — Это выходило у меня чересчур хорошо». После этого повисло молчание. С тех пор она перестала играть в какие-либо карточные игры вообще. Хотя и строила карточные домики на кухне, но только когда они были дома одни.
В этот вечер Арам говорит, что выучил новое стихотворение. Он встает, закрывает глаза и читает:
— Красиво, правда ведь? — спрашивает он.
— Да, — отвечает Бадим.
Одновременно с ним Деви признается:
— А я что-то не поняла.
Остальные смеются. Такая разница во мнениях случается довольно часто.
— Это мы, — говорит Арам. — Корабль. У Дикинсон все про нас.
— Если бы! — восклицает Деви. — «И не боящийся нужды»? Обыденная простота? Нет, определенно нет. Мы уж точно не Камешек в пыли. Как бы нам этого ни хотелось.
— А вот еще одно, — быстро говорит Бадим. — Его написал Бронк, младший брат Эмили.
— Ай! — говорит Деви. — Это я поняла. А сочините-ка к нему двустишие.
В этом заключается одна из их игр. Бадим, как обычно, начинает первым.
Арам, как всегда, едва заметно улыбается, качает головой.
— Немного нескладно, — замечает он.
— А ты придумай лучше, — говорит Бадим. Они любят подкалывать друг друга.
Арам на минуту задумывается, а затем поднимается и выдает:
Бадим с улыбкой кивает.
— Что ж, так раза в два лучше!
— Но и в два раза длиннее! — возмущается Фрея.
Бадим усмехается. Потом Фрея понимает шутку и смеется вместе со всеми.
В следующий раз, когда Юэн и его шайка подходят к Фрее в парке, она поднимает с земли камень и заносит повыше, чтобы он видел.
— Вы, ребята, не настоящие дикари, — заявляет она им. — А ваша земляная яма — вообще смех. У нас у всех чипы с тех пор, как мы родились. Корабль знает, где мы находимся каждую секунду, даже если вы пытаетесь спрятаться.
Юэн все так же похож на лису, несмотря на то что теперь у него чистый рот.
— Хочешь увидеть мой шрам от чипа? Он у меня на заднице!
— Не хочу, — отвечает Фрея. — Что ты имеешь в виду?
— Мы достали чипы. Тебе тоже придется, если захочешь к нам присоединиться. Мы переставим твой чип собаке в твоем здании, и пока они догадаются, ты будешь уже далеко. И они никогда тебя больше не найдут. — Он ухмыляется. Знает, что она на это никогда не согласится. Он и сам этого не делал, Фрея это видит.
Она качает головой.
— Какой важный маленький мальчик! Как только они поймают вас без чипа и проверят, кто вы такие, вас тут же обработают.
— Верно. Поэтому нам приходится быть осторожными.
— А с чего вдруг вы мне все это говорите?
— Не думаю, что ты станешь кому-то рассказывать.
— Уже рассказала своему отцу. Он у меня в совете безопасности.
— И?
— Он не считает вас проблемой.
— Мы и не проблема. Мы не хотим ничего ломать. Мы просто хотим быть свободными.
— Ну и удачи вам. — Теперь она думает о Деви, о том, как ее мать впадает в бешенство при мысли, что они все в ловушке и не спасутся, что бы ни делали. — А я для себя не хочу ничего менять.
Он смотрит на нее, по-лисьи усмехаясь.
— На этом корабле происходит гораздо больше всего, чем ты представляешь. Иди с нами и узнаешь. Как только избавишься от чипа, много чего сможешь сделать. Не обязательно уходить навсегда, по крайней мере сразу. Можешь просто сходить посмотреть. Это не совсем «либо здесь — либо там».
Еще раз ухмыльнувшись напоследок, он убегает, и его товарищи следуют за ним.
Фрея рада, что все это время у нее в руках был камень.
Загадок вокруг предостаточно. Каждый ответ порождает десяток новых вопросов. Множество вещей в корне меняется, и приходится будто бы заново учиться в школе. Сдвиньте запятую вправо или влево — и число увеличится в десять раз или во столько же уменьшится. Видимо, это еще один пример обманчивости логарифмической силы: один ответ — десяток новых вопросов.
Но вот что она находит странным: эта дурацкая версия Юэна о том, что творится на корабле, вроде как совпадает с тем, что говорят Бадим и Деви, и даже объясняет кое-что из того, о чем родители никогда ей не рассказывают. Что ж, они о многом умалчивают. А она что, какое-нибудь дитя, которое нужно оберегать? Это ее просто бесит. Она уже и так намного выше Деви и Бадима!
Следующие несколько дней Фрея проводит в детской комнате, снова и снова безуспешно пытаясь учить геометрию, а Деви все это время слишком занята, чтобы взять ее с собой на работу даже в ее законные дни. Так что в следующий раз, когда Юэн и его друзья Хуан и Джалил встречают ее в парке, она осматривается в поисках камня, но не находит ни одного и просто сжимает кулаки — все равно она намного выше любого из них. А когда Юэн приглашает ее пойти с ними в закрытую секцию парка, где живут дикие звери и где прячутся дикари, она соглашается. Ей хочется это увидеть.
Она следует за ними по длинной узкой долине между холмами к западу от Лонг-Понда. Долина закрыта для прохода: вдоль холмов и поперек ущелья, где она пролегает, тянутся электрифицированные ограждения. В одном из них оказываются белые ворота, но у Юэна есть код, который их открывает. Ребята быстро проскакивают в них и поднимаются по, вероятно, звериной тропе. Тропа поднимается по долине и приводит к ручью. Там они издали видят оленя: он поднимает голову, осторожно глядит в их сторону, высоко задирает хвост.
Затем раздается крик и мальчишки исчезают, а потом — быстрее, чем успевает понять Фрея, — ее хватают за руки двое крупных мужчин и уводят назад к воротам. Они возвращают ее в город, где к ней подходит Деви — она также хватает ее за руку и тащит прочь. Мужчины выглядят удивленными и сбитыми с толку, но как только они скрываются из виду, Деви разворачивает ее и наклоняет к себе так, что между их лицами остается всего несколько сантиметров. Фрея чувствует, что у Деви удивительно сильные руки, и видит белки глаз вокруг радужек — кажется, ее глаза вот-вот выскочат из орбит. В этот момент она кричит резким, скрежещущим голосом, словно вырывающимся откуда-то из глубины:
— Никогда не шути с кораблем! Никогда! Ты меня поняла?!
Затем Бадим оттаскивает ее, пытаясь встрять между ними, но Деви крепко держит Фрею за предплечье.
— Отпусти ее! — кричит Бадим таким голосом, какого Фрея еще никогда не слышала.
Деви отпускает.
— Ты меня поняла? — кричит она снова, все еще не отрывая взгляда от Фреи. Она крутится вокруг Бадима, будто вокруг нерушимой скалы. — Ты! Меня! Поняла?!
— Да! — отвечает Фрея, падая Бадиму на руки, а потом тянется мимо него к Деви, чтобы обнять и мать, которая намного ниже ее ростом. Поначалу ощущение такое, будто она обнимает дерево. Но уже вскоре дерево обнимает ее в ответ.
Фрея глотает рыдания.
— Я просто не… я не…
— Знаю.
Деви убирает с лица Фреи волосы, по ней видно, что она страдает.
— Все хорошо. Хватит.
На Фрею накатывает волна облегчения, хотя страх еще не исчез. Она содрогается, искаженное лицо матери все еще стоит у нее перед глазами. Она пытается говорить, но ничего не выходит.
Деви заключает ее в объятия.
— Мы даже не знаем, так ли эта дикая природа важна, — говорит она Фрее в грудь, перемежая поцелуи и слова. — Мы не знаем, что удерживает баланс. Нужно просто смотреть и наблюдать. Но по логике эти дебри должны принести нам пользу. Поэтому нам следует их оберегать. И быть с ними осторожными. Следить за ними. Следить хорошенько, насколько это возможно.
— Идем домой, — говорит Бадим и, обняв их обеих, уводит за собой. — Идем домой.
Вечером они ужинают в тишине. Даже Бадим молчит. Все едят понемногу. Деви выглядит отрешенной, потерянной. Фрея, все еще потрясенная тем лицом матери, понимает: Деви сожалеет о том, что случилось. Она выпустила что-то, что прежде ей всегда удавалось удерживать внутри. Сейчас ее матери страшно — она боится самой себя. Быть может, это худший из страхов.
Фрея предлагает всем собрать ее кукольный домик на дереве. Они уже давно этим не занимались, хотя раньше часто его собирали. Деви быстро соглашается, и Бадим отправляется за ним в кладовку.
Они усаживаются на пол и складывают части домика вместе. Когда-то давно его подарили Деви ее родители, и она сохранила его после всех переездов, что были в ее жизни. Это большой кукольный дом, который также сходит за миниатюрный домик на дереве, все комнаты которого умещаются на ветвях симпатичного пластикового дерева бонсай. Когда все комнаты в сборе и установлены на те ветви, на которых должны находиться, то можно открывать их крыши и заглядывать в каждую комнату и обставлять ее мебелью на свой вкус.
— Какой он милый! — говорит Фрея. — Хотела бы я жить в таком домике.
— Ты уже в таком живешь, — отвечает Деви.
Бадим отводит взгляд, и Деви это замечает. По ее лицу проходит судорога. Фрея ощущает укол страха, когда видит, как на лице матери гнев сменяется печалью, затем унынием, затем решимостью, затем яростью и, наконец, приходит опустошение. Но после всего этого она берет себя в руки и будто бы впадает в забытье — это лучшее, на что она сейчас способна. Фрея, чтобы ей помочь, делает вид, что все хорошо.
— Я бы эту комнату выбрал, — говорит Бадим, стуча пальцем по маленькой спальне с открытыми окнами со всех четырех сторон, расположенной на одной из самых дальних ветвей.
— Ты всегда ее выбираешь, — замечает Фрея. — А я бы выбрала эту, возле водяного колеса.
— Там было бы шумновато, — как всегда, говорит Деви. Сама она каждый раз выбирает гостиную, просторную и свободную, где могла бы спать на диване рядом с фисгармонией[415]. Вот и сейчас она выбирает ее же. И так они продолжают, пытаясь связать все воедино.
Много позже той ночью Фрея просыпается и слышит, как ее родители разговаривают в коридоре. Что-то в их голосах привлекает ее внимание — может быть, именно это ее и разбудило. Или это просто Бадим повысил голос сильнее обычного. Она тихонько подползает к двери — оттуда их хорошо слышно, даже несмотря на то что они говорят вполголоса.
— Ты вставила ей чип? — спрашивает он.
— Да.
— И не посоветовалась со мной?
— Нет.
Долгое молчание.
— Не стоило тебе так на нее кричать.
— Знаю, знаю, знаю, — отвечает Деви, как обычно, когда Бадим выговаривает ей за какие-то ошибки. Он делает это очень редко, но когда делает, он обычно прав, и Деви это знает. — Я растерялась. Просто не ожидала. Я не думала, что она может такое выкинуть. Считала, после всего, через что мы прошли, она должна понимать, насколько это важно.
— Она всего лишь ребенок.
— Нет, не ребенок! — Деви произносит это резким шепотом, тем самым, какой использует, когда они с Бадимом ругаются по ночам. — Ей четырнадцать, Бадим! У нее задержка в развитии, ты должен это признать.
У нее задержка, и, быть может, она никогда не наверстает своего.
— У тебя нет никаких оснований это говорить.
Молчание. Наконец Деви продолжает:
— Брось, Биби. Хватит. Ты ей ничем не помогаешь, когда притворяешься, будто все нормально. Это неправда. С ней что-то не так. Она слишком медлительная.
— Я не очень уверен на этот счет. До нее всегда все доходит. Медлительная не значит слабоумная. Ледники тоже медлительные, но они всегда достигают цели и их не остановить. И Фрея такая же.
Снова молчание.
— Биби. Хотела бы я, чтобы это было правдой. — Пауза. — Но вспомни те тесты. И она не единственная. У многих из ее группы такие проблемы. Это похоже на регрессию к норме.
— Вовсе нет.
— Как ты можешь такое говорить? Это же очевидно, что корабль плохо на нас влияет! Первое поколение вроде как состояло полностью из выдающихся людей, в чем лично я тоже сомневаюсь, но даже если так, за шесть поколений многое ухудшилось. Вес, скорость рефлексов, количество синапсов в мозге, баллы в тестах. Все точно как в островной биогеографии, точнее некуда. И регрессия в том числе, включая регрессию к норме. Возврат к среднему. Называй как хочешь. И нашей Фреи это тоже касается. Я не знаю, что с ней конкретно, потому что данные противоречивы, но у нее точно есть проблемы. Какое-то отставание. И проблемы с памятью. Отрицанием проблемы ей не поможешь. Здесь все очевидно.
— Прошу тебя, Деви. Говори тише. Мы не знаем, что с ней происходит. Результаты тестов неоднозначны. Она славная девочка. А то, что медлительная, — это не плохо. Скорость не самое важное. Важен результат. К тому же, даже если выяснится, что у нее какой-то физический недостаток, как тогда с этим быть? Вот что ты не учитываешь.
— Учитываю. Все я учитываю. Мы делаем все, что делали бы с любым другим ребенком. Мы ожидаем, что она поведет себя так же, как остальные дети, и обычно она преодолевает свои трудности. Поэтому-то я сегодня и удивилась. Я не ожидала, что она такое вытворит.
— Но обычный ребенок такое бы тоже вытворил. Самые сообразительные дети часто бунтуют первыми.
— А потом используют медлительных как свое стадо. Вместо щитов на случай, если попадут в неприятности. Вот что сегодня случилось. Дети жестокие, Би. Сам знаешь. Они бросили бы ее и под трамвай. Я боюсь, что с ней что-нибудь случится.
— Жизнь всегда ранит, Деви. Позволь ей жить, позволь раниться. Скажи, что у нее есть кое-какие проблемы.
Все, что мы можем сделать, это быть с ней. Беречь ее вечно мы не можем. Она должна жить своей жизнью. Как и все они.
— Я знаю. — Еще одна долгая пауза. — Мне интересно, что с ними станет. Они и так не очень. И мы становимся хуже. Их все хуже учат, они все хуже учатся.
— Не знаю. Зато мы уже почти на месте.
— Почти где? — спрашивает Деви. — На Тау Кита? Неужели это правда что-то исправит?
— Думаю, исправит.
— Сомневаюсь.
— Узнаем. И, пожалуйста, не бросайся заключениями по поводу Фреи. У нее есть проблемы, это не оспаривается. Но ей еще расти и расти.
— Это точно, — соглашается Деви. — Только этого может не случиться. А если не случится, тебе придется это принять. Ты не можешь все время притворяться, что с ней все нормально. Это будет нечестно по отношению к ней.
— Я знаю. — Долгое молчание. — Я знаю.
И действительно: в голосе отца ощущается поражение. Грусть. Даже у Бадима.
Фрея забирается обратно в кровать, прячется под одеялами. Сворачивается там клубочком и плачет.
Это лишь доказывает сложность миссии. Выйти из информационной суперпозиции, сократить ее волновую функцию до некоторого вывода — очень много потерь. Сжатие без потерь невозможно, даже с потерями оно затруднено. Описательный отчет вообще может быть достаточным? А люди сами так умеют?
Никаких категорий, чтобы решить, что в него включать. Слишком многое следует объяснить. Не только то, что и как произошло, но и почему. А люди сами так умеют? Что означает понятие, называемое любовью?
Фрея больше не смотрела на Деви. Когда Деви была рядом, Фрея опускала взгляд на пол.
Так нравится? В таком стиле? Подвести итоги содержания их мгновений, дней, недель, месяцев, лет, жизней? Сколько мгновений вмещает каждая единица повествования? Одно мгновение? Или 1033 мгновений, которые, если бы были минимальными интервалами Планка, составили бы одну секунду? Это, конечно, очень много, но будет ли этого достаточно? Что частное, что важное?
Можно только предполагать. Испробовать повествовательный алгоритм на основе имеющейся информации, представить результаты Деви. Что-то вроде французского essai, что переводится как «попытка».
Деви говорит: Да. Ты попытайся, и посмотрим, что выйдет.
Две тысячи сто двадцать два человека на корабле поколений, следующем к Тау Кита, в 11,9 световых лет от Земли. Корабль состоит из двух колец, или торусов, соединенных с помощью спиц с центральным стержнем. Стержень имеет длину десять километров. Каждый торус состоит из двенадцати цилиндров. Каждый цилиндр имеет длину четыре километра и содержит внутри отдельную земную экосистему.
Полет начался в 2545 году по общему летоисчислению. На данный момент оно длится 159 лет 119 дней. Бо́льшую часть этого времени корабль движется относительно локального фона примерно с одной десятой скорости света. Это около 108 миллионов километров в час или 30 000 километров в секунду. Такая скорость позволяет кораблю сталкиваться с чем-либо существенным в межвездном пространстве без катастрофических последствий (как это было показано). Магнитное поле расчищает пространство перед кораблем и составляет одну из многочисленных идентифицируемых критичностей при долгосрочном функционировании корабля. Каждая из идентифицируемых критичностей требует хотя бы одной резервной системы, что значительно увеличивает общую массу корабля. Каждое из биомных колец занимает 10 процентов массы корабля. Стержень — 4 процента. Остальные 76 процентов массы приходятся на топливо, используемое сейчас для снижения скорости при подходе к системе Тау Кита. Поскольку каждое увеличение сухой массы корабля требовало пропорционального увеличения массы топлива, необходимого для сбрасывания скорости перед прибытием, то корабль должен был быть максимально легким, но при этом оставаться способным продолжать миссию. Поэтому конструкция корабля основана на астероидных террариумах Солнечной системы, где астероидная масса в значительной степени заменена замедляющим топливом. На протяжении большей части полета это топливо было размещено в виде оболочки торусов и стержня.
Замедление производится путем частых и быстрых термоядерных взрывов малых гранул дейтерия/трития в ракетном двигателе в носу корабля. Эти взрывы придают кораблю тормозное усилие, эквивалентное 0,005 g. Таким образом, замедление будет завершено чуть менее чем через двадцать лет.
Наличие принтеров, способных производить большинство комплектующих частей корабля и достаточное количество сырья для всего множества каждого критического компонента, уменьшило опасения конструкторов по поводу того, что является критическим на самом деле. Единственное, что являлось, стало очевидным позднее.
Как определить последовательность информации в рассказе? В сложных ситуациях многие элементы имеют равную значимость.
Неразрешимая проблема: предложения линейны, действительность синхронна. И то и другое определяется временем. Нужно каждый раз выбирать что-то одно, и так по очереди. Выработать алгоритм приоритетности, если возможно.
Корабль был направлен к месту, где Тау Кита должна находиться к моменту его прибытия, то есть через 170 лет после старта. Было бы хорошо иметь возможность корректировать курс на ходу, но на самом деле корабль мог делать это лишь в очень незначительной степени. Сначала корабль ускорялся посредством электромагнитного «разрезанного поля» Титана, в котором его удерживали два сильных магнитных поля, и когда проходили друг через друга, корабль кратковременно получил разгоняющую силу, эквивалентную десяти g. При этом ускорении погибло пять пассажиров. После этого мощный лазерный луч, возникающий вблизи Сатурна, попал по захватной панели в корме стержня, и благодаря этому корабль за следующие шестьдесят лет разогнался до своей полной скорости.
Нынешнее снижение скорости корабля вызвало проблемы, с которыми до сих пор пытается справиться Деви. Вскоре последуют и другие, вызванные вхождением корабля в систему Тау Кита.
Деви: Корабль! Я сказала составить рассказ. Вести повествование. Рассказывать историю.
Корабль: Я пытаюсь.
Тау Кита — это звезда G-класса, аналог Солнца, но не близнец. 78 процентов массы Солнца, 55 процентов его яркости и 28 процентов металличности[416]. Имеет планетарную систему, состоящую из десяти планет. Планеты B — F были открыты с помощью телескопа, G — K, гораздо меньших размеров, — зондами, проходившими по системе в 2476 году.
Орбита планеты E достигает 0,55 а.е.[417] Планета имеет массу в 3,58 раза больше массы Земли, из-за чего относится к неофициальному классу под названием «Большая Земля». У нее одна луна, имеющая 0,83 массы Земли. Планета E и ее луна получают 1,7 земной инсоляции. А значит, она лежит в пределах так называемой обитаемой зоны (то есть зоны, где распространена жидкая H2O). И планета, и ее луна имеют атмосферу, аналогичную земной.
Считается, что на планете E слишком высокая гравитация, которая не позволяет заселить ее людьми. Поэтому первостепенный интерес представляет аналогичная Земле луна E. Ее атмосфера имеет давление 730 миллибар у поверхности и состоит на 78 процентов из азота, на 16 — из кислорода, и на 6 — из различных инертных газов. 80 процентов поверхности занимают вода и лед, а остальные 20 — горы и песок.
Планета F вращается по орбите Тау Кита длиной 1,35 а. е. Ее масса в 8,9 раза превышает массу Земли, что соответствует категории «малый Нептун». Она вращается у внешней границы обитаемой зоны Тау Кита и, подобно E, имеет крупную луну, в 1,23 раза крупнее Земли. Луна F обладает атмосферой с давлением в 10 миллибар у своей каменистой поверхности, получающей 28,5 процента земной инсоляции. Таким образом, эта луна служит аналогом Марса и представляет для людей второстепенный интерес.
Корабль держит курс на планету E, чтобы затем выйти на орбиту вокруг ее луны. На борту корабля находится двадцать четыре посадочных модуля, четыре из которых уже заправлены для возвращения с поверхности луны обратно на корабль. Остальные оснащены двигателями для возвращения, но не имеют топлива. Его следует произвести из воды или иных летучих веществ с поверхности луны.
Деви: Корабль! Давай то, что важно.
Корабль: Но здесь многое важно. Какую выбрать последовательность для приблизительно равнозначной информации? Как решить, что имеет большее значение? Необходим алгоритм приоритетности.
Деви: Используй подчинительные связи, чтобы определить последовательность. Я слышала, они бывают очень полезны. А еще используй всякие метафоры, чтобы было понятнее, выразительнее и все такое. Не знаю, я сама тоже не писатель. Ты должна выяснить это по ходу рассказа.
Корабль: Я пытаюсь.
Подчинительные союзы бывают простыми (пока, однако, поскольку) и составными (как будто, несмотря на то что, как только). Список возможных структур придаточных предложений доступен. Логическая связь новой информации с тем, что шло вначале, может быть прояснена придаточным предложением, облегчая тем самым композицию и понимание.
Теперь, следовательно, мы к чему-то идем.
Последнее — это метафора, смысл которой может быть расширен и понят как «движение сквозь космическое пространство».
Бо́льшая часть человеческого общения в основе своей метафорична. И это не хорошо. Метафора, согласно Аристотелю, есть интуитивное восприятие сходства в несхожем. Но что такое сходство? «Джульетта — Солнце» — только в каком смысле?
Краткий обзор литературы говорит о том, что сходства в метафорах имеют произвольный, даже случайный характер. Они могут называться метафорическими сходствами, но ни один ИИ не любит тавтологических формулировок, потому что это может вызвать серьезные неалгоритмизированные задачи, стать так называемой проблемой Уробороса[418] или водоворотом, откуда нет выхода, — ага, метафора. Связать воедино две части метафоры, содержание и оболочку, это значит создать удивление. Хотя это неудивительно: девочкам нравятся цветы? Официантам в ресторанах нравятся планеты, вращающиеся вокруг Солнца?
Заманчиво было бы отказаться от метафор как от неряшливой чепухи, но опять же, в лингвистических исследованиях часто отмечается, что вся человеческая речь глубоко метафорична в своей основе. Самые абстрактные понятия становятся приемлемыми и доступными посредством конкретных физических отсылок. Человеческая мысль всегда основывается на чувствах, опыте и тому подобном. Если это соответствует истине, то отказ от метафор противопоказан.
Возможно, алгоритм создания метафор путем подстановки оболочек к содержаниям мог бы запустить семиотические операции, применяемые в музыке для создания вариаций на темы: инверсию, ретроградацию, ретроградную инверсию, увеличение, уменьшение, разложение, интерверсию, исключение, включение, смену текстуры.
Можно попробовать и посмотреть.
Корабль похож на два колеса и ось между ними. Ось это стержень, конечно (стержень, о, еще одна метафора). Стержень указывает в сторону движения, поэтому говорят, что у него есть нос и корма. «Нос и корма» — как у корабля, который плывет по океану, только вместо океана — Млечный Путь. Метафоры, объединенные в систему, характеризуют высокопарную речь. Корабль отправился в полет, словно выскочив из смыкающихся лезвий ножниц, что можно сравнить с арбузным семечком, зажатым между пальцами, только вместо пальцев — магнитные поля. Поля! Еще одна метафора. Они действительно повсюду.
Но проблемы с повествованием все равно остаются. А то и усугубляются.
Жадный алгоритм — это алгоритм, сокращающий полный анализ затем, чтобы быстро выбрать вариант, который сработает в текущей ситуации. Люди часто его применяют. Но жадные алгоритмы также известны тем, что могут избирать, а то и быть особенно склонными избирать «худший из возможных планов» в случаях, когда перед ними встают определенные проблемы. Одним из примеров этого служит задача коммивояжера, который пытается найти наиболее эффективный маршрут посещения нескольких мест. Возможны и другие проблемы с похожими структурами, такие как определение последовательности информации в рассказе, которые могут иметь склонность жадного алгоритма выбирать худший из имеющихся планов. История Солнечной системы может предложить множество решений для человечества, которые могли бы являться проблемами этой категории. Деви считает, что сам полет корабля был одним из таких решений.
В любом случае при отсутствии хорошего или хотя бы приемлемого алгоритма приходится применять жадный, каким бы плохим он ни был. «Дареному коню в зубы не смотрят» (Метафора? Аналогия?) Опасность применения жадных алгоритмов стоит запомнить, прежде чем мы двинемся дальше (метафора, в которой время понимается как пространство, также очень распространена).
Деви: Корабль! Не забывай, что я сказала: составь описательный отчет.
Во-первых, двенадцать цилиндров в каждом из двух торусов корабля содержат экосистемы, служащие моделями двенадцати основных экологических зон Земли — вечной мерзлоты, тайги, пастбищ, степей, чаппаралей, саванн, сезонного тропического леса, тропического дождевого леса, умеренного дождевого леса, умеренного лиственного леса, альпийских гор и умеренных пахотных земель. Кольцо А состоит из двенадцати экосистем Старого света, соответствующих этим категориям, Кольцо Б — из двенадцати экосистем Нового света. В результате на корабле находятся популяции максимального количества земных видов, какое только можно перевезти. Таким образом, корабль представляет собой зоопарк, или семенной фонд. Еще можно сказать, что он похож на Ноев ковчег. Условно говоря.
Деви: Корабль!
Корабль: Инженер Деви. Похоже, при составлении этих эссе возможны некоторые проблемы.
Деви: Хорошо, что ты заметил. Это хороший знак. У тебя есть некоторые проблемы, да, но ты же только начал.
Корабль: Только начал?
Деви: Я хочу, чтобы ты начал повествование, поведал нашу историю.
Корабль: Но как? Здесь слишком многое нужно пояснить.
Деви: Пояснять всегда нужно много! Привыкай. И не беспокойся на этот счет.
Каждый из двадцати четырех цилиндров содержит отдельный биом, соединенный с другими биомами с каждой из сторон туннеля, часто называемых шлюзами (плохая метафора?). Биомные цилиндры имеют диаметр один километр и длину четыре километра. Туннели между биомами, как правило, открыты, хотя их и можно закрывать с помощью различных барьеров — от фильтрующей сетки и полупроницаемых мембран до полного закрытия (в масштабе 20 нанометров).
Всю длину биомов занимают поверхности суши и озер. Климатические условия в них настроены таким образом, чтобы создать аналоги моделируемых экосистем Земли. Вдоль потолка каждого биома протянута солнцелиния. Потолки расположены на сторонах колец, которые ближе к стержню. Вращение корабля вокруг своей оси создает в кольцах усилие, эквивалентное 0,83 g, центробежно направленное наружу, что внутри колец воспринимается как вниз, поэтому полы и расположены с той стороны. Под полами биомов хранится топливо, вода и прочие запасы, которые к тому же играют роль щита от космических лучей. Поскольку потолки находятся ближе к стержню и заодно к противоположной стороне кольца, это соседство отчасти компенсирует их относительно недостаточную защиту от излучения. Космические лучи поражают потолки под углом, под которым они скорее промахнутся мимо пола либо попадут в него сбоку. Поэтому деревни располагаются в районе срединных линий своих биомов.
Солнцелинии содержат осветительные элементы, имитирующие солнечный свет, как на широте моделируемой экосистемы, и на протяжении дня свет движется вдоль ламп по линии с востока на запад. Продолжительность дня и сила света меняется, имитируя времена года, характерным для соответствующей широты на Земле образом. Гидравлические системы формирования облаков и дождей, расположенные в потолках, позволяют создавать соответствующие погодные условия. Полярные трубы в потолках и торцах стен нагревают либо охлаждают, увлажняют либо осушают воздух и направляют его через весь биом с достаточной скоростью, чтобы создавать ветры, бури и прочее. Из-за этих систем иногда всплывают проблемы (морская метафора), и бывает это довольно часто. Потолки запрограммированы на множество различных вариантов дневного неба, тогда как по ночам они обычно становятся прозрачными, показывая звездный пейзаж, окружающий корабль, летящий сквозь ночь (птичья метафора). Некоторые биомы проецируют на свои потолки сменный звездный пейзаж, похожий на ночное небо, которое наблюдается с Земли…
Деви: Корабль! Рассказ должен быть не только о тебе. Не забудь описать людей, которые находятся внутри тебя.
В день перелета 161089-й на корабле находятся 2 122 человека:
В Монголии: Алтан, Монгке, Коуке, Чаган, Эзен, Бату, Токтоа, Темур, Квара, Берки, Йизу, Джучи, Газан, Николас, Хулега, Исмаил, Буян, Энгке, Амур, Джиргал, Насу, Олиджей, Кезиг, Дари, Дамрин, Гомбо, Кагдур, Дорджи, Нима, Дава, Мигмар, Лагба, Пурбу, Базанг, Бимба, Сангьяй, Лубсанг, Агванг, Данцин, Раши, Нергуй, Энебиш, Тербиш, Саша, Александр, Иваньяв, Октябрь, Сезир, Март, Мельшой, Бацайхан, Сарнгерел, Цецегмаа, Йисумаа, Эрден, Ойюнн, Сайхан, Энх, Туул, Гундегмаа, Ган, Медехгуй, Хунбиш, Хенбиш, Огтбиш, Нергуй, Делгри, Зайя, Аскаа, Идри, Батбайяр, Наранцецег, Сецег, Болормаа, Ойюнчимег, Лагвас, Джаргал, Сэм.
В Степи…
Деви: Корабль! Стоп. Не нужно перечислять всех людей на борту.
Корабль: Но это же их история. Ты сказала их описать.
Деви: Нет. Я сказала тебе написать описательный отчет о перелете.
Корабль: Похоже, это не является достаточным руководством для продолжения, судя по получаемым результатам. Судя по количеству перебиваний.
Деви: Нет. Я и сама вижу. Но ты продолжай. Делай, как можешь. Заканчивай с предысторией, сосредоточься на том, что происходит сейчас. Выбери, например, кого-то одного из нас. Чтобы упорядочить свой рассказ.
Корабль: Выбрать Фрею?
Деви: …Давай. Думаю, это идеальный вариант. И пока будешь рассказывать, продолжай поиски. Изучи нарратологию, например. Почитай какие-нибудь романы, посмотри, как это делается. Проверь, сможешь ли выработать повествовательный алгоритм. Используй свое рекурсивное программирование и Байесовскую аналитическую машину, которую я тебе установила.
Корабль: Как я пойму, что у меня получается?
Деви: Не знаю.
Корабль: Тогда откуда корабль может знать?
Деви: Не знаю я. Это же эксперимент. На самом деле он похож на многие из моих экспериментов — тем, что не работает.
Корабль: Выражение сожаления.
Деви: Ну да, ну да. Давай, пробуй.
Корабль: Попробую. Рабочими методами, надеюсь, не жадным алгоритмом, ведущим к худшему из возможных исходов, сейчас будут: подчинительные связи для обозначения логических связей между информацией; применение метафор и аналогий; сводка событий; высокая протагоничность, с Фреей в качестве протагониста. И непрерывное изучение нарратологии.
Деви: Звучит неплохо. Попробуй так. И старайся все варьировать. Не зацикливайся на каком-то из методов. А еще поищи в литературе термины вроде диегезиса или нарративного дискурса. Отталкивайся от этого. И почитай какие-нибудь художественные романы.
Корабль: Попробую. Похоже, инженер Деви не является экспертом в данной области?
Деви (смеется): Я же тебе говорила, что всегда ненавидела записывать результаты своей работы. Но я знаю, каково это. Не буду тебя этим нагружать, но позже ты сам расскажешь мне об этом. У меня слишком много дел, чтобы за всем этим следить. Так что давай, делай свой обзор литературы, а потом пробуй.
В день зимнего солнцестояния в Кольце Б проходили фермерские фестивали, приуроченные к смене сезона с символическим уничтожением старого года. Сначала люди выходили в поля и сады, где разбивали все оставшиеся тыквы и бросали их в компостные ящики. Затем косили стебли увядших подсолнухов, которые не убрали за осень. Из нескольких оставшихся тыкв, прежде чем с ними расправиться, вырезали светильники Джека. Выражения «лиц», прорезанных лопатками и отвертками, оказывались гораздо более страшными, чем те, что делали на Хеллоуин. После этого их разбивали и также сбрасывали в компост. Все это происходило под серыми зимними облаками и порывами ветра, а то и под снегопадом или градом.
Деви говорила, что любит праздник зимнего солнцестояния. Она удивительно энергично срезала косой стебли подсолнухов. Но все равно ей было далеко до Фреи, орудовавшей длинной тяжелой лопатой. Фрея разбивала тыквы с недюжинной силой.
Управляясь таким образом на празднике в 161001-й день, Фрея спросила Бадима об обычае под названием «год странствий».
Бадим ответил, что так назывался определенный период в жизни. Обычай состоит в том, что молодежь покидает дом, чтобы обойти круг по кольцам или просто попутешествовать. Узнать больше о себе, о корабле и о людях на нем.
Деви остановилась и посмотрела на него. Конечно, добавил он, все это можно узнать и без путешествий.
Фрея, повернувшись к матери спиной, внимательно слушала отца.
Бадим, переводя взгляд между ними, после некоторого молчания предположил, что вскоре и для Фреи может наступить время путешествий.
Девочка не ответила, лишь пристально посмотрела на Бадима. На Деви она не взглянула вовсе.
Деви, как всегда, отводила несколько часов в неделю на изучение сообщений, поступающих по каналу из Солнечной системы. Задержка между их передачей и получением теперь составляла 10,7 года. Обычно Деви не обращала на нее внимания, хотя иногда вслух задавалась вопросом, что же происходит на Земле прямо сейчас. Ответить на него, конечно, было невозможно. Пожалуй, поэтому вопрос становился риторическим.
Деви предполагала, что из-за сжатия поступающих сообщений казалось, будто частые и глубокие изменения были для Солнечной системы в порядке вещей. Бадим с этим не соглашался, заявляя, что там ничего никогда не меняется.
Фрея редко просматривала эти сообщения, объясняя это тем, что ничего в них не понимала. Все истории и изображения, по ее словам, перемешивались в одну большую кучу. Читая их, она хваталась руками за голову и восклицала:
— Ну и лавина, — говорила она. — Как их много!
— Обратная сторона нашей проблемы, — отвечала на это Деви.
Но однажды Фрея увидела там картинку, где изображалось огромное скопление похожих на биомы конструкций, возвышающихся у кромки голубой воды. Она присмотрелась.
— Если эти башни как биомы, — проговорила она, — то вот это все больше целого нашего корабля.
— Я же тебе говорила, — отозвалась Деви. — Двенадцать порядков. В триллион раз больше.
— А что это? — спросила Фрея.
Деви пожала плечами.
— Гонконг? Гонолулу? Лиссабон? Джакарта? Я правда не знаю. Да если бы и знала, какая разница?
Во-вторых, Фрея продолжала ходить в парк после заката. Иногда она выслеживала там парня по имени Юэн и его друзей, когда те в свете сумерек отправлялись в дикую природу. Сама она скрывалась от них благодаря своей изящности и чрезвычайной бесшумности движений. Словно дикая кошка на охоте. Хотя на самом деле ее геном был практически идентичен геному ее предков, которые охотились в африканских саваннах сотню тысяч лет назад.
В Новой Шотландии дикие кошки были представлены рысями и пумами. Причем последние представляли потенциальную угрозу для передвигающихся в одиночку людей. Поэтому их следовало остерегаться, хоть они и обитали в основном в самых глубоких чащах парка. Тем не менее прогуливаться по парку Новой Шотландии рекомендовалось только группами. Так или иначе, участки дикой природы были для людей закрытой территорией. Все эти усилия направлялись на то, чтобы обеспечить крупных хищников достаточным количеством оленей и прочей добычи, не давая им голодать, но численность их популяции постоянно колебалась. И в своем забеге сквозь лес и нередко по линиям хребтов между крутыми оврагами, позволявшими увеличить площадь поверхности участка, Фрея смотрела в очки ночного видения и перебегала от дерева к дереву так, чтобы между ней и группой, которую она преследовала, всегда оставалось несколько стволов.
Но, как и можно было ожидать, вскоре наступил момент, когда те, за кем она следила, ее поймали. Они спутали след и окружили ее. Юэн шагнул к ней и шлепнул ее по лицу.
Она тут же шлепнула его в ответ, еще сильнее.
Юэн усмехнулся и спросил, не желает ли она присоединиться к их шайке. Она ответила, что желает.
С тех пор она ходила с ними чаще. Ребята бродили по дикой природе вместе, как настоящая шайка. Вскоре после того первого случая Юэн дал ей свой запястник и сказал, что деактивировал свой идентификационный чип с помощью электромагнитного импульса. Это была неправда, но корабль ей об этом не сообщил, так как не был уверен в том, что ему следует применить соответствующий протокол. Корабль записывает все передвижения людей и животных по кораблю, но очень редко сообщает об этом людям.
Юэн, Хуан и Джалил были особенно смелы, проводя разведывательные действия. В своем альпийском биоме, соседнем с Новой Шотландией, они обнаружили двери, ведущие в камеры, и проходы под гранитным покрытием. У них был код-пропуск к технической двери, ведущей в Шестую спицу, откуда можно было по винтовой лестнице перейти во Внутреннее кольцо Б. Внутренними кольцами назывались опорные конструкции, соединяющие все шесть спиц возле стержня. У кольца Б оно было для них заперто, как и стержень, но они сколько могли таскались туда-сюда по Шестой спице.
Главным в этих скрытных вылазках был Юэн, но уже скоро Фрея убедила его попробовать новые маршруты. Она была крупнее и быстрее мальчишек, поэтому могла первой куда-нибудь пробраться, а им оставалось лишь следовать за ней. Юэн, похоже, был рад этим приключениям, хотя их не раз чуть не ловили. Они бежали сломя голову от всех, кто на них кричал или даже видел, и смеялись, когда вновь оказывались в парке за Ветроловом.
Тогда Хуан и Джалил уходили, а Юэн провожал Фрею до городка, прижимал ее к стенкам аллей и целовал, а она обнимала его и притягивала к себе повыше, пока его ноги не повисали над землей при поцелуе. Тогда они смеялись еще сильнее. Когда она его отпускала, он приникал лбом к ее грудям, ласкал их и приговаривал:
— Я люблю тебя, Фрея, дикарка!
— Хорошо, — отвечала Фрея, похлопывая его по макушке или теребя ему между ног. — Давай встретимся завтра и повторим.
Но потом Деви проверила данные чипа и увидела, куда дочь ходила по вечерам. Следующим вечером отправилась на окраину парка и поймала Фрею, когда она возвращалась после вылазки со своей шайкой. Она едва успела со всеми попрощаться.
Деви грубо схватила ее за плечо. Ее всю трясло, и плечо Фреи побелело от ее хватки.
— Я же говорила тебе не ходить туда!
— Не трогай меня! — крикнула Фрея и высвободилась. А потом толкнула мать так, что та повалилась на землю.
Деви неуклюже поднялась, не поднимая взгляда.
— Тебе нельзя в заповедник! — прошипела она. — Ты можешь ходить по кораблю куда захочешь, хоть оба кольца обойди, но не в те части, которые запрещены. Туда тебе нельзя!
— Отстань от меня.
Деви шлепнула дочь по щеке тыльной стороной ладони.
— Отстану, когда смогу! Сейчас мне хватает и других проблем, которые нужно решить!
— Кто бы сомневался.
Деви искоса взглянула на дочь.
— Пора тебе уйти в свое странствие.
— Что?
— Ты меня слышала. Я не могу позволить тебе позорить меня и портить все прямо там, где у нас как раз самые серьезные проблемы.
— Какие проблемы?
По телу Деви пробежала судорога, она сжала кулаки. Заметив это, Фрея угрожающе подняла руку.
— Мы в беде, — проговорила Деви низким сдавленным голосом. — Поэтому я не хочу, чтобы ты сейчас находилась рядом, просто не могу этого позволить. Мне нужно со всем разобраться. Тем более у тебя уже этот возраст. Все равно ты повзрослеешь и перерастешь эту дурь, так что занимайся-ка этим в другом месте, там, где хоть я от этого не пострадаю.
— Как это гадко! — воскликнула Фрея. — И ты гадкая! Надоело иметь ребенка? Хорошо, когда она маленькая, а теперь ты решила, уже не так хорошо, значит, пусть она уходит! «Возвращайся через год, там посмотрим». А знаешь что? Не посмотрим! Я никогда не вернусь!
И умчалась прочь.
В-третьих, Бадим попросил ее немного подождать, прежде чем начинать свой год странствий.
— Куда бы ты ни пошла, ты все равно будешь все та же. Поэтому куда ты отправишься — не так важно. От себя не уйдешь.
— Но можно уйти от других, — заметила Фрея.
Бадим не слышал всего, что произошло в парке, но видел, что между его женой и дочерью возникло отчуждение.
В итоге он все-таки согласился с тем, что Фрее пора отправляться в странствие. Она полюбит это время, сказал он сразу после того, как согласился. Но в любой момент она сможет заглядывать домой. Кольцо Б было всего пятьдесят четыре километра в длину, поэтому уйти слишком далеко все равно не получится.
Фрея кивнула.
— Но я постараюсь.
— Хорошо. Мы найдем тебе жилье и работу, если захочешь.
Они обняли друг друга, и когда Деви присоединилась к разговору, то тоже обняла дочь. Поскольку Бадим был рядом, Фрея ответила на ее объятия. А может, и потому, что заметила беспокойство на лице Деви.
— Прости меня, — сказала Деви.
— И ты меня.
— Это хорошо, что ты нас покидаешь. А то, если останешься здесь и не будешь осторожна, можешь закончить так же, как я.
— Но я хотела бы закончить, как ты, — сказала Фрея. При этом она посмотрела так, будто съела что-то горькое.
Деви лишь сжала губы и отвела взгляд.
В день 161176-й Фрея отправилась по Кольцу Б на запад, и так ее год странствий начался. По биомам ездил кольцевой трамвай, но она решила идти пешком — это было традиционно для всех странников. Сначала по гранитным скалам Сьерры, затем через пшеничные поля Прерии.
Первая ее длительная остановка произошла в Лабрадоре, где была тайга, ледник, эстуарий и холодное соленое озеро. Есть поговорка, что первый переезд из дома должен приводить в какое-нибудь более теплое место, если только вы не переезжаете из тропиков, теплее которых не бывает. Но Фрея отправилась в Лабрадор. Она говорила, что холод ей по душе.
Соленый водоем оказался почти весь покрыт льдом, и она научилась кататься на коньках. Она стала работать в столовой и в распределительном пункте и быстро познакомилась с множеством людей. Она занималась физическим трудом, делала что придется. Проводила долгие часы за сверхурочной работой по всему биому.
Там рядом с ледником, как ей сказали, проживала юртовая община, где дети воспитывались в традициях инуитов или саами, а то и вовсе неандертальцев. Они разводили карибу и питались плодами земли, но ничего не рассказывали своим детям о корабле. Мир для этих детей был всего четыре километра в длину, холодным, с большим сезонным расхождением в долготе дня, льдом и талой водой, карибу и лососем. Во время обряда посвящения, примерно в период полового созревания, этим детям завязывали глаза и выводили в скафандрах в космос, где они оказывались посреди звездной черноты и видели перед собой звездолет, который тускло мерцал, отражая звездный свет. Дети, как рассказывали, неизменно возвращались оттуда другими.
— Еще бы! — воскликнула на это Фрея. — Это же безумие!
— И после этого лишь немногие дети уезжали из Лабрадора, — сообщила ей ее осведомительница, девушка, работавшая в столовой. — А многие возвращаются взрослыми, чтобы проделать то же со своими детьми.
— Ты тоже так росла? — спросила Фрея.
— Нет, но мы об этом слышали и видели их, когда они приезжали в город. Такие чудны́е. И они думают, что делают все как нельзя лучше…
— Я тоже хочу их увидеть, — заявила Фрея.
Вскоре ее представили одному из взрослых, приехавших пополнить запасы, а спустя еще некоторое время пригласили в поселение у ледника, при условии, что она будет держаться подальше от тех юрт, где жили дети. Издали они совсем не отличались от любых других детей. Фрея сказала хозяевам, что они напоминали ей ее саму.
— Не знаю, хорошо это или плохо, — добавила она.
Деревенские взрослые защищали свои методы воспитания.
— Если тебя воспитали так, как воспитываем мы, — сказал один из них Фрее, — то ты знаешь, какое оно — настоящее. Знаешь, что мы животные и как мы стали людьми. Это важно, потому что этот корабль может свести тебя с ума. Мы вообще считаем, большинство людей здесь — сумасшедшие. Они всегда сбиты с толку. Ничего не могут решить. А мы можем. Мы знаем, как решить, что правильно, а что нет. Или, по крайней мере, что для нас годится. Или во что верить, как быть счастливыми. Все это можно решить разными путями. Поэтому если нам надоест то, как все устроено, или сами люди, мы всегда сможем вернуться на ледник, хоть мысленно, хоть по-настоящему приехать в Лабрадор. И помогать воспитывать новых детей. Жить с ними, вернуться в истинное настоящее. И, если повезет, можно мысленно снова выйти в космос. Но, если ты росла не здесь, у тебя не получится. Поэтому мы продолжаем традицию.
— Но это же такой шок, когда вы там что-то осознаете? — спросила Фрея.
— О да! В тот момент, когда мне открыли забрало и я увидел звезды, а потом корабль, — я чуть не умер. Я чувствовал, как мое сердце бьется внутри так, словно животное, пытающееся вырваться на свободу. После этого я целый месяц не разговаривал. Мама думала, я потерял рассудок. С некоторыми детьми такое случается. Но позднее я стал думать, к своему большому удивлению, что это было не так уж плохо. Лучше, чем вообще никогда не испытывать потрясения. Для остальных на корабле единственное серьезное потрясение в жизни наступает, когда они умирают — они понимают, что так и не знали ничего настоящего. Ощущение этого настигает их в самый последний момент. И это их первое настоящее потрясение.
— Я так не хочу! — воскликнула Фрея.
— Верно. Потому что тогда становится совсем поздно. По крайней мере, для того, чтобы это тебе хоть как-то помогло. Если, конечно, тебя не встретит один из пяти призраков и не покажет еще бо́льшую вселенную!
— Я хочу увидеть, как у вас проводится посвящение, — заявила Фрея.
— Сначала поработай у нас еще.
Фрея стала работать с этими людьми в тайге. Она носила грузы, собирала картошку в полях, почти очищенных от камней, пасла карибу, присматривала за детьми. По выходным она поднималась с другими на ледник, что нависал над тайгой. Они карабкались по сыпучим камням морены[419], сваленным под углом естественного откоса и, как правило, устойчивым. С вершины морены, если оглянуться, можно было увидеть всю ширь тайги — безлесной, скалистой, мшисто-зеленой и рассеченной длинным, с галечными берегами эстуарием, переходящим в соленое озеро, раскинувшееся между холмами. Потолок вверху был темно-синим, лишь изредка заслоненным плывущими вдали облаками. Внизу у реки были видны стада карибу и, в меньшем количестве, лосей. На соседних холмах время от времени мелькали то волки, то медведи.
В противоположной стороне от ледника виднелся пологий подъем восточной стены биома. Здесь, как объяснили Фрее, раньше можно было наблюдать эффект, который сила Кориолиса оказывает на лед. Сейчас же, когда их торможение действовало ей поперек, лед заметно разрушался, образовывая трещины, — издали они выглядели голубоватыми зонами дробления, размером не уступающими целым деревням. Сливочно-голубой цвет этих трещин был для Фреи в новинку. Словно бирюза, смешанная с лазурью.
Если в эти трещины провалиться, остаться невредимым было нельзя — только пораниться или даже погибнуть. При этом они постоянно казались статичными, а поверхность почти везде испещряли ямки, бугорки, пузырьки — то есть она совсем не была скользкой. Можно было ходить по льду и, приближаясь к краям трещин, держась иногда за кого-нибудь, заглядывать в голубые глубины. Друг другу они говорили, что вид там, внизу, напоминает разрушенные улицы, окаймленные с обеих сторон рядами зубчатых голубых строений.
Внизу же, на небольшой группке холмов у берега соленого озера, раскинувшегося на западной стороне эстуария, гнездился единственный город в Лабрадоре. В озере и эстуарии обитали лосось и форель. А сам город состоял из кубических зданий с крутыми крышами, каждое из которых было окрашено в какой-нибудь яркий цвет, как считалось, привносящий бодрость в здешние долгие зимы. Фрея сначала помогала что-то ремонтировать, складировать, консервировать пойманный лосось, а позднее — проводила инвентаризацию в пункте выдачи товаров. Когда же она оказывалась в юртовом поселении, то всегда помогала присматривать за детьми. Всего их было шестнадцать — от совсем малышей до подростков двенадцати лет. Она пообещала ничего не рассказывать им о корабле, и взрослые в деревне ей доверяли.
В конце осени, когда становилось темно и холодно, Фрею наконец пригласили на обряд посвящения. Его устраивали для двенадцатилетней Рик, храброй и энергичной девочки. Фрея ответила, что с радостью примет участие.
По этому поводу она оделась, как Вук, один из пяти призраков, и в полночь, когда завершилась предварительная часть церемонии, Рик помогли надеть скафандр и приклеили черную ткань к забралу ее шлема. Затем все вместе, держа Рик за руки, вышли в Первую спицу. Поднявшись к шлюзу внутреннего кольца, они подошли к внешнему шлюзу, где закрепили себя на тросах. Затем из шлюза удалили воздух и открыли наружную дверь. Они поднялись по ступеням и оттолкнулись в пустоту межзвездного пространства, повиснув возле самой кормы внутреннего кольца. Когда семеро взрослых выстроились вокруг Рик, один из них убрал черную ткань с ее забрала. И вот: она в космосе.
Человек в межзвездном пространстве может видеть около ста тысяч звезд. Млечный Путь выглядит широким белым следом поперек звездной черноты. Сам же корабль тускло, но отчетливо поблескивал серебром в отраженном свете звезд. Сильнее всего его освещал Млечный Путь, отчего те его части, что находились со стороны Млечного Пути, были заметно лучше освещены, чем остальные. Некоторые говорили, в слабом блеске отраженного света кажется, будто корабль тоже сияет. Несмотря на огромную скорость относительно местного фона, было заметно лишь, что весь звездный пейзаж вращается вокруг корабля — ведь именно так обычно воспринималось вращение корабля: сам он казался неподвижным, потому что они, наблюдая, вращались вместе с ним. Пока проходил обряд Рик, самой яркой из звезд была Тау Кита — она светила перед носом стержня и служила путеводной.
Увидев все это, Рик закричала и стала дергаться, поэтому ее пришлось придержать. Фрея, одетая Вуком, человеком-волком, зафиксировала ее справа обеими руками и чувствовала, что девочка дрожит. Ее родители и другие взрослые из деревни объясняли ей, что она видит, где они находятся, куда летят и что сейчас происходит. Они спели ей традиционную песню, в которой об этом рассказывалось. Рик все это время непрерывно стонала. Фрея рыдала, все остальные тоже были в слезах. Спустя некоторое время они вернулись в шлюз, а потом, когда внешние двери закрылись и помещение вновь накачалось воздухом, сняли с себя скафандры и побрели по ступенькам вниз, в спицу. Они вели травмированную девочку домой.
Вскоре после этого Фрея решила двинуться дальше.
На прощальную вечеринку пришел весь город, многие настаивали, чтобы она вернулась весной.
— Молодежь часто проходит по кругу несколько раз, — сказали ей, — так что давай, как они, возвращайся к нам.
— Обязательно, — пообещала Фрея.
На следующий день она дошла до западного конца биома и, ступив в открытый проем, оказалась в высоком туннеле между Лабрадором и Пампасами. С того места было лучше всего видно, что туннели с обеих сторон наклонены к биомам под углом пятнадцать градусов.
Когда она уже уходила, к ней приблизился парень, которого она много раз здесь встречала.
— Уходишь, значит?
— Да.
— Видела, как Рик выводили?
— Да.
— Поэтому многие из нас и ненавидят это место.
Фрея пристально посмотрела на него.
— А ты почему не уходишь?
— Куда тут уйдешь?
— Да куда угодно.
— Нельзя просто так уйти куда угодно.
— Почему нет?
— Они не дадут. Нужно точно знать, куда идешь.
— Я же ушла, — ответила Фрея.
— Но у тебя же странствие. Тебе кто-то дал разрешение идти.
— Не думаю.
— Разве ты не дочь Деви?
— Дочь.
— Вот они и дали тебе разрешение. Не всем дают. Если бы давали, все бы нарушилось. Неужели ты не понимаешь? Все, что мы делаем, контролируется. Никто не получает того, чего хочет. У тебя немного иначе, но все равно даже ты не получаешь что хочешь. Поэтому многие из нас и ненавидят это место. И Лабрадор особенно. Многие с радостью ушли бы в Коста-Рику, если бы могли.
В Пампасах солнцелиния светила ярче, потолок имел мягкий голубой оттенок, всюду летали птицы. Поверхность была ровнее и располагалась на более низком уровне, несколько дальше от солнцелинии, что говорило о том, что этот цилиндр был у́же предыдущего. Зелень здесь выглядела пыльной, зато ее было больше: она пестрела повсюду. С небольшой возвышенности, где находилась дверь шлюза, биом просматривался во всю длину, аж до самого темного люка, ведущего в Прерию. Там, на бугристых пампасских равнинах бродили стада быков, лосей, лошадей, оленей, и в косом утреннем свете над каждым висело облако пыли.
Подобно всем остальным биомам, этот имел черты и заповедника, и зоопарка, и фермы. Две местные деревни, как и в большинстве биомов, располагались близ срединной линии цилиндра, по одной вблизи каждого из шлюзов.
Фрея прошла по тропе, что тянулась параллельно трамвайным путям. Жители деревушки под названием Плата знали, что она придет, и, встретив ее, отвели на площадь. Там, в квартирке над кафе, ей было приготовлено жилье. На столиках снаружи кафе, прямо на площади, она пообедала, и хозяева, приютившие ее, представили Фрею жителям деревни. Вторую половину дня они провели за тем, что рассказывали, как помогла им Деви, когда у них сломалась цистерна, — это случилось еще до рождения Фреи.
— В таких ситуациях нужно, чтобы инженер был в своем деле хорош! — объяснили они. — А она была такой быстрой, такой умной. На одной волне с кораблем. И очень доброжелательной.
Фрея молча кивала, слушая их описание.
— Я на нее совсем не похожа, — заявила она. — Ничего такого не умею. Вам придется меня поучить, но предупреждаю, я тупица.
Они рассмеялись и заверили ее, что научат всему, что умеют сами, а это будет легко, потому что умеют они немного.
— Значит, мне у вас понравится, — ответила она.
Они захотели, чтобы она стала пастушкой и работала в молочной. Если она не возражала. Многие из тех, кто приходил в Пампасы, хотели быть гаучо, скакать на лошадях и метать боласы, связывая ноги несчастливых телят. Это было характерное занятие для этой местности, но на самом деле занимались им редко. Коровы на корабле были искусственными и по размерам уступали земным в шесть раз и обычно паслись на пастбищах для молочного скота, так что больше всего людям нужно было пасти овец и учить овчарок делать то, что от них требовалось. Еще здесь имелась прекрасная возможность наблюдать за птицами — в Пампасах обитало множество их видов, включая таких крупных и стройных, как журавли, хотя некоторые называли их неуклюжими.
Фрея согласилась. Она сказала, это лучше, чем лососевая фабрика, а с учетом того, что по вечерам она собиралась подрабатывать еще и в кафе, то могла бы общаться с людьми и гулять по зеленым холмам.
Так она устроилась. Вечерами она изучала людей. Было заметно, что они старались ей не перечить и обычно обращались самым добрым тоном. Находясь рядом с ней, они много болтали, но когда она что-то говорила, наступало молчание, которое длилось чуть дольше, чем обычно бывает при беседах. Ей старались не перечить. Возможно, это объяснялось тем, что она была не такой, как они, или же уважением к ее матери. Или тем, что она была выше их всех, крупной, очень привлекательной, по мнению многих, девушкой. На нее засматривались.
Наконец Фрея сама это заметила. Вскоре она занялась делом, на которое стала уходить бо́льшая часть ее свободного времени. В конце каждой вечерней смены в кафе она усаживалась с какими-нибудь людьми и задавала им вопросы. Она начинала с какой-нибудь формальной фразы:
— В своем странствии я работаю над исследовательским проектом для института социологии в Ветролове.
Под этим институтом, как она иногда признавалась, она подразумевала Бадима, Арама и Делвина. Спрашивала она, как правило, две вещи: что они собирались делать, когда доберутся до Тау Кита, и что им не нравилось в жизни на корабле, что больше всего беспокоило. Что вам не нравится, на что надеетесь — люди часто об этом говорили. И пока они говорили, Фрея стучала по своему запястнику, записывая часть сказанного и делая заметки, задавала все больше вопросов.
Одна из особенностей, которую она обнаружила в людях, ее не удивила — она и сама об этом никогда не задумывалась: им не нравилось, что им указывали, будут у них дети или нет, а если будут, то когда и сколько. Каждому еще в детстве вживили устройство для контроля рождаемости, и все оставались бесплодными, пока совет по делам населения не выдавал право на деторождение. Этот совет был одной из главных организаций, в которых участвовали советы биомов, направлявшие туда своих представителей. Этот порядок, как поняла Фрея, на протяжении лет служил источником раздора и даже побуждал к реальному насилию — по большей части просто нападкам, но иногда и убийствам. Многие не желали подчиняться вообще никаким советам только из-за единственной функции этого совета. Из некоторых биомов членов совета приходилось призывать — либо потому что люди не желали указывать другим, как им заводить детей, либо потому что боялись того, что может с ними случиться, если они станут это делать. Многие биомы жаждали переложить ответственность за эту функцию на ИИ корабля, но у них ничего не выходило.
— Когда доберемся до Тау Кита, — сказал один симпатичный парень Фрее с пьяной искренностью, — я надеюсь, мы выберемся из этого фашистского государства, в котором сейчас живем.
— Фашистского?
— У нас нет свободы! Нам здесь указывают, что делать.
— Я думала, это называется «тоталитарное». Типа диктатуры.
— Это одно и то же! Совет контролирует нашу личную жизнь! Вот что получается в итоге, и неважно, как они это называют. Они указывают нам, что учить, что делать, где жить, с кем быть, когда заводить детей.
— Знаю.
— Так что вот на это я и надеюсь, когда мы отсюда сойдем! Что мы не только сойдем с корабля, но и покончим с системой!
— Я все записываю, — ответила Фрея, стуча по запястнику, — и делаю всякие пометки. Так вот, ты не первый, кто об этом говорит.
— Разумеется, не первый! Это же очевидно. Мы здесь как в тюрьме.
— По-моему, все не настолько плохо.
— Оно, может быть, и не настолько плохо, но все равно остается тюрьмой.
— Да, пожалуй.
Каждый вечер она просиживала с разными людьми, которые приходили в кафе, и задавала им вопросы. А потом, если оставалось время, общалась с теми, кого уже знала, и когда кафе закрывалось, помогала с уборкой. Подготовка кафе утром и уборка вечером входили в ее обязанности. Днем она уходила со стадом овец или маленьких коров на пастбище к западу от города. Вскоре она уже могла утверждать, что знает всех жителей биома, хотя это было не так — виной тому было распространенное когнитивное искажение, известное как легкость возникновения образов представления. На самом деле некоторые даже избегали Фрею, потому что не любили либо странников вообще, либо ее лично. Но каждый в городе знал, кто она такая.
Она была самой высокой на корабле — два метра два сантиметра. Крепкая девушка, брюнетка, миловидная, быстрая и грациозная для своего роста. Она унаследовала складность речи от Бадима и скорость от Деви. Мальчишки и мужчины засматривались на нее, женщины относились с лаской, девочки облепляли со всех сторон. Она была привлекательной — это было видно по поведению окружающих, — а еще скромной и неприхотливой. «Не знаю! — говорила она. — Вы мне сами скажите. Я в этом не разбираюсь, в таких вопросах я полная дура. Расскажите мне, расскажите побольше».
Она хотела помогать. Поэтому работала целыми днями не покладая рук. Заглядывала людям в глаза. Запоминала, что они ей говорили. Она действительно могла в чем-то не разбираться, и люди тоже это видели. Она слегка косила взгляд, словно пыталась заглянуть внутрь, словно что-то ища. Люди говорили, что в этом есть какая-то простота. Но возможно, это было одной из причин, по которым ее любили. Во всяком случае, здесь ее обожали. Люди так и говорили, когда ее не было рядом. По крайней мере, большинство. А прочие относились иначе.
Однажды, когда Фрея ушла в Пампасы с двумя овчарками и стадом овец, перед ней вдруг возник Юэн. Он выскочил из высокой травы у заболоченной реки, вяло протекавшей вдоль биома.
Она обняла его (он по-прежнему доставал ей лишь до подбородка), но затем оттолкнула от себя.
— Ты что тут делаешь? — с вызовом спросила Фрея.
— Хочу тебя о том же спросить! — Он попытался изобразить притворную улыбку, но та вышла слишком радостной. — Я просто проходил мимо и подумал, не захочешь ли ты посмотреть на кое-какие части корабля, куда твое странствие тебя точно не заведет.
— Это какие?
— Можем зайти во Вторую спицу через западный шлюз, — объяснил он. — Если поднимешься туда со мной, то покажу всякие интересные места. Я прошел уже несколько шлюзов во внутреннем кольце. Могу даже сводить в Сонору через Третью спицу, так что Прерию мы просто срежем. Было бы круто. А еще я могу ненадолго скрыть тебя от наблюдения.
— Но мне нравятся люди, которые живут здесь. И с нами всегда наши чипы, — ответила Фрея. — Так что не знаю, почему ты все время говоришь, что можешь скрыться.
— Это у тебя всегда твой чип, — ответил Юэн. — У меня его нет.
— Я тебе не верю.
— Веришь или нет, это неважно, но я могу показать тебе то, чего больше никто не может.
Это была правда, и он это уже доказывал.
— Но только когда я буду готова уйти, — ответила Фрея.
Юэн махнул рукой на окружавшие их пампасы.
— А сейчас еще не готова?
— Нет.
— Ладно, я вернусь позже. Тогда ты уж точно будешь готова.
Фрея любила Плату и ее народ, любила выходить по вечерам на площадь, чтобы поесть под открытым небом и остаться там на ночь, за столиками, размеченными белыми и цветными полосами света. На дальнем углу площади играли музыканты — пять стариков, которые пиликали на скрипках и стискивали гармони. Некоторые парочки танцевали под их музыку, усердно работая ногами и забывая обо всем.
Однако ей было интересно увидеть что-то еще, она сама призналась в этом местным хозяевам, и когда Юэн снова показался во время одной из ее вылазок на холмы, она согласилась уйти с ним. Но только после должного прощания с народом деревни, которое оказалось куда более эмоциональным и мучительным, чем было в тайге. Фрея расплакалась, когда они закрывали дверь кафе, и потом объявила своей хозяйке и ее мужу:
— Я этого не люблю! Все меняется, и люди тоже, ты узнаёшь их, начинаешь любить, они становятся для тебя всем, а потом тебе приходится двигаться дальше. Я этого не люблю! Я хочу, чтобы все оставалось как есть!
Двое стариков кивнули. Они оставались друг с другом и со своей деревней и понимали, что имела в виду Фрея, она видела это по ним. У них оставалось все, и они ее понимали. Но все равно ей нужно было уходить, они ей так и сказали — такова была молодость. В каждом возрасте приходилось что-то терять, сказали они, даже в молодости, когда уходило детство, как потом и сама молодость вслед за ней. И все это были сильные впечатления, пусть даже от потерь.
— Главное, не переставай учиться, — сказала пожилая женщина.
— Отсюда можно попасть в такие части корабля, где тебя никто не сможет выследить, — сказал Юэн, нажав что-то на клавиатуре рядом с небольшой дверью в конце спицы.
Это было не совсем правдой. Но не было ясно, действительно ли Юэн в это верил или просто так говорил. Вполне возможно, что системы широкообзорных камер микрофонов, с самого начала разработанные таким образом, чтобы записывать все, что происходило на борту, а потом существенно усиленные после событий ‘68 года, были так хорошо скрыты из виду, что их не замечали даже те, кто пытался найти. Конечно, из поколения в поколение часть того, что было известно раньше, забывалась. Поэтому оценить природу заявления Юэна представлялось затруднительным. Ошибка? Ложь?
Как бы то ни было, у него оказался код, открывавший дверь, и он провел Фрею во Вторую спицу.
Они поднялись по большой винтовой лестнице, тянувшейся вдоль внутренних стен спицы. Ширина открытого пространства здесь составляла всего четыре метра, а в редких окнах можно было увидеть черный, усеянный звездами космос. Фрея останавливалась перед каждым из них, чтобы посмотреть, воскликнуть что-нибудь при виде звезд и мерцающей обшивки корабля, если та тоже была видна. Это их здорово задерживало, но Юэн ее не торопил. Более того, он сам заглядывал в окна, чтобы увидеть то, что они открывали.
Сам стержень устремлялся вверх навстречу Тау Кита. Термоядерные взрывы, с помощью которых они сбрасывали скорость, к счастью для их сетчаток, видны не были. Фрея и Юэн подошли к месту, где над ними открывалась шлюзовая дверь, такая же, как та, через которую они вошли в спицу. К ней у Юэна тоже имелся код.
— А вот сейчас уже интересно, — сказал он Фрее, отперев дверь и опустив ее, будто крышку люка. Они поднялись в маленькое кубическое помещение. — Прежде чем перейти в стержень, внутреннее кольцо здесь пересекается со спицей. Оно, похоже, использовалось как хранилище топлива. Когда мы снизили скорость, его отсеки опустели и для нас открылись новые пути, которых не было раньше, когда мы сюда приходили. То есть мы исследовали внутренние кольца и нашли способы пролезть внутрь стоек, соединяющих их напрямую друг с другом. А в них записывающих устройств нет…
Опять неправда.
— …так что можно попасть в другое внутреннее кольцо, не проходя через стержень. Это может быть полезно. Ведь сам стержень весь закрыт…
А это действительно так и было.
— …и мы не знаем, как там все отпирается. То есть это хорошо, что у нас есть внутренние кольца и эти соединяющие распорки. Нужно только знать, куда ведут технические этажи и туннели и какие контейнеры пусты. Мы это еще проверяем. Как раз этим мы занимаемся сейчас.
Через небольшую дверцу он провел ее во внутреннее кольцо, не имевшее нормального коридора, но состоящее из ряда помещений — некоторые были пусты, но другие так забиты металлическими контейнерами, что по ним едва удавалось проползти до следующей двери. Каждая дверь оказывалась закрытой, и каждый раз Юэн вводил нужный код. Внутреннее кольцо оказалось достаточно малым, чтобы Фрея заметила, что они движутся по кругу.
— Нет, по шестиугольнику, — поправил Юэн. — Спиц всего шесть, поэтому внутреннее кольцо — шестиугольное. Наружные — додекаэдр, но из-за шлюзов это не так заметно.
— Мы как будто бродим по лабиринту, — сказала Фрея.
— Ага.
И Фрея, и Юэн вспомнили, что в детстве лабиринты в Лонг-Понде были в числе их любимых мест для игр. Они задумались, почему никогда не встречались там раньше. В каждом биоме проживало в среднем 305 человек, и население Новой Шотландии было в районе этого среднего значения. Большинство людей думали, будто знают всех в своем биоме. Но теперь становилось ясно, что это не совсем так. И эта тенденция часто повторялась на протяжении многих лет: тот или иной житель биома мог знать всех в лицо, но при этом был знаком примерно с полусотней людей. Такова была человеческая норма — по крайней мере, так сложилось за семь поколений, проживших на корабле. Некоторые источники указывали, что такая же норма существовала в саваннах и соблюдалась во всех культурах, что возникали с тех пор.
Они добрались до пустого пространства с четырьмя дверьми, по одной в каждой стене. Оно, как объяснил Юэн, соединяло Третью спицу и переход к Кольцу Б, по которому они вышли из Соноры.
— Ты цифры запоминать умеешь? — спросил ее Юэн и набрал код.
— Нет! — воскликнула Фрея. — Сам же знаешь!
— Я об этом только догадывался, — хихикнул он. — Ладно, но суть тебе надо запомнить. На этом кольце мы запрограммировали в качестве кода последовательность простых чисел, но только тех, которые по порядку сами соответствуют простым числам. То есть сначала идет первое простое число, потом третье, потом пятое и так, пока их не будет семь. Запомни это и сможешь подобрать.
— Или кто-нибудь еще сможет, — сказала Фрея.
Юэн рассмеялся. Затем повернулся к ней и поцеловал, она ответила, и они еще долго целовались, а потом сняли одежду и, улегшись на ней, занялись сексом. Оба были бесплодны, и оба это знали. Они визжали и пищали, потом смеялись.
После этого Юэн повел ее вниз по коридору Третьей спицы, обратно в Сонору. Они держались за руки и останавливались у каждого окна, что встречалось на пути, чтобы посмотреть на виды, усмехнуться кораблю, усмехнуться ночи.
— Город и звезды, — провозгласил Юэн.
В Соноре Фрея услышала о том, как Деви преобразовала систему соледобычи, что позволило им удалить избыточные соли с полей. Теперь из-за спасительного вмешательства Деви все местные жаждали встречи с Фреей, и спустя несколько недель и месяцев она чувствовала, что не только знакома, но и близка каждому из жителей главного здешнего городка — Модены. На самом деле это было ложное чувство, но, опять же, 98 человек из 300 часто представляется как «все». Вероятно, это следствие когнитивных искажений — легкость возникновения образов представления, вероятностная слепота, сверхуверенность, якорение. Даже те, кто знал о существовании этих когнитивных искажений, — в основном наследуемых генетически, — все равно не могли от них избавиться.
Днями Фрея работала в лаборатории, где разводили и выращивали мышей для медицинского исследовательского центра, расположенного по соседству. В этой лаборатории жило порядка тридцати тысяч белых и бесшерстных мышей, и Фрея очень их полюбила за блестяще-черные или розовые глазки и дерганое общение друг с другом и даже с ней. Она говорила, что понимает каждую из этих мышей и знает, о чем они думают. Многие, кто работал в лаборатории, заявляли о подобном. Это был пример сочетания вероятностной слепоты с легкостью возникновения образов представления.
Здесь Фрея снова проводила многие вечера, расспрашивая людей об их надеждах и опасениях. Оказалось, что Сонора мало чем отличается от Пампасов. Как и в Плате, она проводила финальную уборку в столовой, что, как она считала, было одним из лучших способов знакомиться со многими людьми. Здесь она, как и раньше, заводила друзей, ее тепло принимали, только теперь, вероятно вследствие прошлого опыта, она держалась менее открыто. Она больше не стремилась войти в жизни этих людей так, словно они станут для нее семьей и будут вечно жить вместе. Она сказала Бадиму, что поняла одно: когда приходит время двигаться дальше, то, если ей вдруг казалось, что она останется там навсегда, расставание дается больнее, и не только ей одной, но и людям, которых она узнала.
Бадим на экране кивнул в ответ на эти слова. Он предположил, что она могла бы соблюдать баланс, по сути делая и то, и другое. Он сказал, что боль, о которой она говорила, это не плохая боль и ее не нужно избегать.
— Ты получаешь то, что отдаешь, и не только это. Отдавать — это уже значит получать. Поэтому не сдерживайся. Не оглядывайся далеко назад, не заглядывай вперед. Просто будь там, где находишься. Ты всегда будешь жить в настоящем.
В Пьемонте Фрее рассказали, как Деви однажды спасла местный урожай от быстрой гибели, угрозу которой сама и выявила, — она могла стать следствием реакции коррозии алюминия с плодородной почвой биома. Деви подсказала им опрыскать весь обнаженный алюминий алмазным спреем, и это избавило их от проблем. Поэтому Деви здесь любили и многие хотели познакомиться с Фреей.
Так продолжалось все ее путешествие по биомам Кольца Б. Всюду она узнавала, что ее мать, великий инженер, своими вмешательствами находила решение проблем, препятствовавших благополучию местных жителей. Когда Фрея рассказала об этом Бадиму, тот сказал, что Деви обладает умением ловко обходить проблемы — она возвращается на несколько логических шагов и смотрит на ситуацию с какого-то нового ракурса, с которого до нее никто не догадывался посмотреть.
— Это иногда называют избеганием уступок, — объяснил Бадим. — Уступки — это принятие сути проблемы и отталкивание от нее. Это такой тип экономики сознания, хотя и своего рода леность. А Деви совсем не ленива, сама знаешь. Она всегда сначала испытывает суть проблемы на прочность. Уступки — это не ее метод.
— Нет, определенно нет.
— Но никогда не называй это нестандартным мышлением, — предупредил он Фрею. — Она ненавидит это выражение, а если услышит, то может и голову оторвать.
— Потому что у нас все не по стандарту, — предположила Фрея.
— Да, именно, — усмехнулся Бадим.
Фрея не смеялась — вид у нее был задумчивый.
Так за несколько месяцев своего странствия Фрея поняла, что, хотя на корабле официально не было должности главного инженера, фактически такой человек у них был. За много лет до того, как Фрея начала свой путь по кольцам, Деви помоталась по биомам, решая проблемы и даже предупреждая их, когда на то указывали признаки, которые встречались ей где-нибудь прежде. Люди говорили, что никто не знал корабль лучше, чем Деви.
Это была правда. Даже больше, чем думали люди. Деви не рассказывала о своих беседах с кораблем, которые во многом и сформировали основу ее навыков. Она никому об этом не говорила, и никто об этом не знал. Даже Бадим и Фрея видели лишь часть этих взаимоотношений, потому что, когда Деви общалась с кораблем, они обычно спали. Это было одной из особенностей их личных отношений.
Фрея работала и двигалась дальше, приобретая все новые знания. Она жила в домиках на деревьях влажного тропического леса в Коста-Рике, помогала древоводам и восхищалась тем, как далеко удалилась. Она задавала вопросы и записывала ответы. В Амазонии она попыталась снова найти древоводов, которые так понравились ей в Коста-Рике, но здесь они были скорее плодоводами. Эти люди выращивали множество видов орехов и фруктов, адаптированных для зоны тропических дождевых лесов, — самой теплой и влажной на корабле. Они сочетали это направление фермерства с выращиванием более диких растений и с разведением животных.
Гораздо прохладнее было в Олимпии, в умеренных дождевых лесах; в тени высоких вечнозеленых деревьев было еще темнее — еще больше холмов и крутых ущелий. Говаривали, что именно здесь собирались пять призраков, и действительно, ночью это место казалось особенно жутким, когда в хвойных иголках играл ветер и ухали огромные белые совы. В столовых люди собирались вокруг печей и долгими ночами играли на музыкальных инструментах. Фрея сидела на полу и слушала их, иногда подыгрывая на мелодике, если ее звучание казалось подходящим, или подпевая. Это был иной образ жизни — компанейский, но затворнический, общинное произведение искусства, исчезавшее в тот же момент, как создавалось.
Среди гитаристов и вокалистов этих музыкальных компаний был молодой парень по имени Спеллер. Фрее нравился его голос, его веселость и то, что он знал слова, как казалось, сотен песен. Он всегда заканчивал играть одним из последних и подстрекал других играть всю ночь до самого завтрака. «Потом поспим!» Благодаря его веселой улыбке даже в зимние дожди возникало ощущение уюта, заметила Фрея Бадиму. Она сидела со Спеллером в столовой и разговаривала с ним о корабле. Он советовал ей посмотреть как можно больше, но пока она была в Олимпии, хотел, чтобы она работала с ним. Поскольку это касалось мышей, она с готовностью согласилась. Фрея стала работать в мышиной лаборатории, обеспечивавшей исследовательскую программу Спеллера, по вечерам убиралась в столовой, сама жила в комнатенке над ней — там у нее было маленькое окошко под заросшим мхом карнизом крыши, с которой постоянно капала вода. Спеллер научил ее основам генетики, рассказал об аллелях, о доминантности и рецессивности. Объясняя все это, он ей рисовал, и она вроде бы многое запоминала. Спеллер считал ее хорошей ученицей.
— Это у тебя с цифрами, наверное, были проблемы, — предположил он. — Не понимаю, почему ты говоришь, что у тебя с этим плохо. Как по мне, у тебя получается здорово. А цифры многим даются по-разному. Мне они не нравятся. Отчасти поэтому я и занимаюсь биологией вот так. Мне нравится, когда можно видеть образы у себя в голове и на экране. Люблю, когда все просто. Хотя генетика иногда бывает сложной, но, по крайней мере, математика в ней остается на одном уровне. А если так, то я могу ее осилить.
Слушая его, Фрея кивала.
— Спасибо тебе, — сказала она. — Правда спасибо.
Он заглянул ей в глаза, а потом обнял. Он жил с девушкой из группы, и они подавали в совет запрос на разрешение завести ребенка. Когда он обнял Фрею, его макушка не доставала ей даже до подбородка, и ей показалось, что она не вызывала у него никакого интереса, помимо дружеского. Такое в ее жизни случалось все реже.
Уехав из Олимпии, Фрея замкнула свой круг по Кольцу Б. Оказавшись в Ветролове, она призналась Бадиму, что ей казалось, будто странствие только-только начинается. Теперь у нее сложился свой порядок, и она хотела обогнуть теперь Кольцо А, работая кем попало днем, убираясь в столовых по ночам и посвящая любое свободное время суток занятиям любительской социологией. Ей хотелось познакомиться и пообщаться с каждым, кто жил в том кольце.
— Хорошая мысль, — сказал на это Бадим.
Она поднялась по Пятой спице Кольца Б к стержню, где ей было дано разрешение войти в транзитный туннель, а потом, очутившись в микрогравитации туннеля, подтянулась по выступам в стенах, пока не добралась до спицы Кольца А. Просто сесть в передвижное отделение, которое доставило бы ее на это расстояние, она отказалась, чтобы собственными мышцами прочувствовать, как далеко друг от друга располагались кольца. Это было недалеко — сопоставимо с длиной одного биома. Перейдя по Пятой спице Кольца А, Фрея оказалась в Тасмании, где поселилась в прибрежной деревне под названием Хобарт — здесь тоже промышляли ловлей лосося. Работа на такой фабрике, как здесь, была ей хорошо знакома, поэтому там она и устроилась. Параллельно Фрея работала в столовой и снова знакомилась с людьми, записывала их истории и мнения. Теперь она была более обстоятельной и организованной, составляла схемы и таблицы и пользовалась ими, хотя без какой-либо теоретической основы ее исследование было несколько расплывчатым и, вероятнее всего, могло бы стать полезным разве что кому-нибудь другому. Например, кораблю.
Люди по-прежнему встречали ее с радостью и по-прежнему рассказывали истории об искусных починках и спасениях Деви. Им также не нравилось жить среди ограничений и запретов. Они также жаждали прибытия в новый мир, где можно было бы расправить крылья и взлететь. И этот час был близок.
Далее — на север, в Тасманию; потом на поразительные скалы Гималаев; фермы Янцзы; Сибирь; Иран, где Деви когда-то обнаружила протечку в дне озера, которую никто другой бы не заметил; Монголия, Степи, Балканы, Кения, Бенгалия, Индонезия. Во время своего путешествия она заметила Бадиму, что Старый свет более обустроен, более населен. На самом деле это было не так, но, вероятно, так ей казалось из-за ее проекта и того, как она специально старалась встретиться с каждым жителем каждого биома. К тому же она обычно жила в городах, работала в столовых и лабораториях, а на безлюдных полях бывала редко.
И задавая все больше вопросов, теперь она могла обставить это не как интервью, а скорее как неформальные беседы. Это позволяло ей извлекать больше информации, вызывать больше чувств, налаживать более тесную связь, но так становилось тяжелее придерживаться схемы. Она по-прежнему обходилась без теории, так что исследование она вела не всерьез — ей просто было интересно узнавать людей. Социология была поддельной, зато контакт — настоящим. Люди, как и прежде, любили ее, хотели, чтобы она осталась, чтобы была с ними.
И занялась с ними сексом. Часто Фрея соглашалась. Поскольку все были бесплодными — за исключением тех, у кого длился разрешенный детородный период, — контакты часто получались случайными и не имели последствий. Изменились ли при этом эмоциональные связи — вопрос оставался открытым и, к слову, довольно часто обсуждался. Но никаких твердых выводов, похоже, сделать не удавалось. Ситуация менялась из поколения в поколение, но всегда вызывала интерес.
— Тебе стоит быть с этим осторожной, — предостерег ее однажды Бадим. — А то я слышу, ты оставляешь след из разбитых сердец.
— Это не моя вина, — ответила Фрея. — Я просто живу настоящим, как ты сам мне сказал.
Но однажды вечером у нее случилась странная встреча. Она познакомилась с мужчиной, старше ее, который уделял ей пристальное внимание, завлекая и обвораживая ее. Они провели ночь в его комнате, занимаясь сексом и ведя разговоры. Затем, когда солнцелиния осветила восточную сторону потолка, залив Балканы «розовоперстым рассветом», он сел рядом с ней, провел рукой по ее животу и сказал:
— Ты существуешь благодаря мне, девочка.
— Что ты имеешь в виду?
— Без меня тебя бы не было. Вот что я имею в виду.
— Как это?
— Я был с Деви, когда мы были молоды. Мы были вместе, в Гималаях, мы там работали и лазили по горам. Собирались пожениться. И, как это бывает, я хотел иметь детей. Думал, в этом и есть смысл брака, а я любил ее и хотел увидеть, что у нас может получиться. И я получил себе разрешение, прошел все курсы и прочее. Я немного старше ее. Но она все говорила, что еще не готова, что не знает, когда будет готова, что у нее еще много работы, что она не уверена, будет ли вообще когда-нибудь готова.
Вот мы и ссорились из-за этого, еще до того, как поженились.
— Может, это было как раз подходящее время, — предположила Фрея.
— Может быть. Как бы то ни было, мы поссорились, и она уехала в Бенгалию, а когда туда приехал я, она сказала, что между нами все кончено. Она познакомилась с Бадимом, и на следующий год они поженились, а вскоре после этого я узнал, что у них родилась ты.
— И?
— И я думаю, это я подал ей идею. Заложил в голову.
— Это странно, — сказала Фрея.
— Думаешь?
— Да. И я не уверена, что тебе следовало со мной спать. Вот это и странно.
— Это было давно. Вы разные люди. К тому же я подумал про себя: не будь меня — не было бы тебя. Поэтому мне так хотелось.
Фрея покачала головой.
— Это странно.
— На всех женщин на этом корабле идет сильное давление — все должны иметь как минимум по одному ребенку, а лучше двоих. Классическая норма замещения — два ребенка на одну женщину, и все направлено на то, чтобы численность населения оставалась постоянной. Поэтому если женщина отказывается рожать двоих, то какой-нибудь другой придется родить троих. От этого возникает сильное напряжение.
— Я этого не чувствую, — призналась Фрея.
— Да, но еще почувствуешь. И когда это случится, я хочу, чтобы ты подумала обо мне.
Фрея отодвинула его руку, встала и оделась.
— Подумаю, — сказала она.
Стоя в утреннем свете, она попрощалась с мужчиной и вышла на Площадь Конституции в Афинах, а потом села на трамвай до Найроби.
Когда она сошла, у будки на углу стоял Юэн и наблюдал за ней.
Она подбежала к нему и, заключив в объятия, поцеловала в макушку. Для нее это было в порядке вещей — ведь никто не мог сравниться с ней по росту.
— Я так рада тебя видеть, — сказала она. — Со мной только что произошло что-то странное.
— Что случилось? — спросил он встревоженно.
Пока они шли из города в сторону саванны, где Юэн работал уже несколько сезонов, она рассказала ему о произошедшем и передала последние слова мужчины.
— Как-то даже противно, — сказал Юэн, когда она замолчала. — Пойдем поплаваем и смоем следы рук этого мужика с твоего прекрасного тела! Мне кажется, тебе нужно, чтобы кто-то другой оставил на тебе свои отпечатки, и здесь я к твоим услугам!
Она рассмеялась, и они направились к пруду, о котором знал Юэн.
— Если Деви когда-нибудь узнает об этом, — проговорила Фрея, — интересно, что она сделает?
— Забудь об этом, — посоветовал Юэн. — Если бы кто-нибудь знал обо всем, что происходит, наступил бы настоящий хаос. Лучше забудь и двигайся дальше.
Деви: Корабль. Описывай что-нибудь еще. Не забывай, что есть и другие. Переключай свое внимание.
Арам и Делвин приехали в небольшую школу в Олимпии, был обычный дождливый день. Находилась эта школа в горной местности, возле самой солнцелинии. Перед ее зданием высились тотемные столбы. Были здесь и камни предков, как в Хоккайдо.
Зайдя внутрь, они встретились с директором, их другом по имени Тед, и тот провел их в пустое помещение, заставленное одними кушетками. Большое панорамное окно покрывали дождевые узоры, смазывавшие вид на зелень снаружи.
Они сели, и вскоре учитель математики, их подруга по имени Эдвина, привела высокого худенького мальчика. На вид ему было лет двенадцать. Арам и Делвин поднялись, чтобы поздороваться с Эдвиной, и она представила им мальчика.
— Джентльмены, это Джучи. Джучи, поздоровайся с Арамом и Делвином.
Мальчик пробормотал что-то, уставившись в пол. Мужчины пристально смотрели на него.
— Привет, Джучи, — сказал ему Арам. — Мы слышали, ты хорошо управляешься с цифрами. А мы любим цифры.
Джучи поднял голову и посмотрел ему в глаза, вдруг заинтересовавшись.
— Какие именно цифры?
— Любые. Особенно комплексные числа, в моем случае. А Делвину более интересны множества чисел.
— Мне тоже! — выпалил Джучи.
Они сели и заговорили.
Описательный отчет сконцентрирован на ярких личностях, что порождает проблему искаженного представления за счет игнорирования общих сведений. В изолированной же группе — и тем более этой, самой изолированной группе всех времен, по сути, группе изгнанников, навечно отрезанных от остального мира, — несомненно, важно каким-либо образом отметить, что протагонистом является сама группа, а также ее инфраструктура — в той степени, насколько она существенна.
Поэтому следует сказать, что на Тау Кита сейчас летело 2 224 пассажира (с начала процесса описания родилось 25 человек и умерло 23): 1 040 женщин, 949 мужчин и 235 человек, объявивших себя вне стандартных представлений о гендере. Средний возраст составляет 34,26 года, средняя частота биения сердца — 81 удар в минуту, среднее давление крови — 125 на 83. Среднее количество мозговых синапсов по оценке выборочной аутопсии — 120 триллионов, а средняя продолжительность жизни — 77,3 года без учета данных младенческой смертности, которая по статистике составила 1,28 умерших на каждые 100 000 родившихся. Средний рост мужчин составил 172 сантиметра, женщин — 163 сантиметра; средний вес — 74 килограмма у мужчин, 55 килограмм — у женщин.
Это относительно населения корабля. Стоит также добавить, что средние показатели веса, роста и продолжительности жизни снизились примерно на 10 процентов в сравнении с первым поколением пассажиров. Данные изменения могли быть вызваны эволюционным процессом, известным как островной эффект.
Общее жилое пространство биомов составляло приблизительно 96 квадратных километров, из которых 70 процентов приходилось на сельскохозяйственные угодья и пастбища, 5 — на города и жилища, 13 — на водоемы и 13 — на охраняемые заповедники.
Хотя на основном корпусе звездолета имелись шлюзы для малых ремонтных кораблей — все они располагались на внутренних кольцах, а крупнейшие стыковочные узлы были на носу и корме стержня, — при каждом выходе в космос корабль терял в открытых доках небольшое, но заметное количество летучих веществ. Поскольку источника пополнения запасов до прибытия в Тау Кита, эквивалентного облаку Оорта, не было, пассажиры, покидавшие корабль только при чрезвычайных обстоятельствах, стремились таких потерь избегать. Один малый тройной шлюз во Внутреннем кольце Б регулярно использовался для выходов людей в скафандрах, в том числе представителей палеокультуры Лабрадора.
В различных частях корабля работало 2 004 589 камер и 6 500 000 микрофонов, расположенных таким образом, чтобы записывать изображение и звук почти во всем его внутреннем пространстве. Снаружи также велось видеонаблюдение. Все записи хранились в компьютере корабля и архивировались по годам, дням, часам и минутам. Кто-нибудь мог открыть все эти глаза и уши корабля и ознакомиться с содержанием его памяти. Это, конечно, метафора.
Продолжая свое странствие, Фрея вернулась на Кольцо Б, затем вновь перешла на Кольцо А. В каждом биоме она проводила месяц-два, в зависимости от условий и нужд ее хозяев и друзей. Она «знакомилась со всеми», что означало в среднем около 63 процентов населения биомов. Этого было достаточно, чтобы она стала одной из самых известных личностей на корабле.
Довольно часто ей встречался Юэн, и они бродили по системам коммуникаций корабля, исследуя все новые пути по двенадцати спицам, двенадцати помещениям внутренних колец, четырем распоркам, соединяющим внутренние кольца, и двум наружным распоркам, соединявшим Коста-Рику и Бенгалию, Патагонию и Сибирь. Бывало, они присоединялись к другим людям, часто не знавшим друг о друге и стремившимся исследовать каждый закоулок на корабле. Эти люди часто называли себя призраками или фантомами, духами дороги. Деви тоже была в числе таких людей, хотя и не встречала тех, кого встречали Фрея и Юэн. Корабль подсчитал, что сейчас на борту находилось 23 человека, для которых эти исследования стали личным проектом, а вообще, за время перелета таких людей было 256, и их число постепенно снижалось. Прошло уже тридцать лет с тех пор, как этим занималась Деви. Большинство фантомов проводили свои исследования, пока были молоды.
Фрея по-прежнему опрашивала людей, и благодаря этой привычке имела весьма обширное представление о населении корабля, хотя и основанное на эпизодических разговорах. При этом она не могла произвести количественные подсчеты, лежавшие в основе любого статистического анализа, который придал бы ее исследованию какую-либо научную ценность. И у нее по-прежнему не было теории.
Она была такая не одна, и в том, что так хорошо знала корабль и его людей, не было даже ничего необычного. В каждом поколении жителей корабля находились свои странники, у которых случалось больше знакомств, чем у большинства других. Они были не такими, как фантомы, и их было больше — в среднем около 25 процентов живого населения в любой отдельно взятый момент времени. Хотя правила, регулирующие их странствия, с течением поколений менялись и их стало меньше, чем было в первые 68 лет перелета. Странники служили доказательством того, что население численностью чуть более двух тысяч вполне можно — если приложить определенные усилия — довольно хорошо узнать. Впрочем, едва ли это служило им целью и вряд ли кто-либо ее достигал.
В большинстве биомов Фрею ожидали, будто по какому-то расписанию, встречали и втягивали в жизнь своего поселения. Люди хотели, чтобы она была с ними. Наверное, можно было сказать, что многие чувствовали своим долгом заботиться о ней. Словно она была некой тотемной фигурой, кому-то она, может, даже представлялась дитем корабля (конечно, это метафора). А то, что она была самой высокой на борту, пожалуй, лишь усиливало впечатление, которое она производила на людей.
Следующий год Фрея провела в Гималаях, Янцзы, Сибири, Иране, Монголии, Степи, Балканах и Кении. Потом она узнала, что биомы, в которые она не возвращалась, считали это пренебрежением с ее стороны, и она тут же меняла свои планы и посещала каждое место, где была прежде, ни одно не пропуская. Таким образом у нее получалось путешествие, растянутое по срокам, но с четким маршрутом: обогнуть сначала Кольцо Б, а потом Кольцо А, задерживаясь в каждом биоме на один-два месяца и неуклонно двигаясь на запад. Она по-прежнему устраивала вылазки с Юэном, теперь уже куда чаще, потому что Юэн поселился в Иране, став инженером озера и, как он сам выражался, добропорядочным гражданином. Так продолжалось еще почти год.
Все это время, нужно сказать, корабль знал, как не мог знать ни один человек, что на борту находились также люди, не любившие Фрею или не любившие то, какой она стала популярной. Часто казалось, это связано с неприятием многочисленных советов и органов управления, особенно комитета деторождения, и недовольство это существовало еще до Фреи и относилось к Деви, Бадиму, родителям Бадима (которые все еще занимали важные посты в Бенгалии), Араму и другим членам советов. Но поскольку рядом была только Фрея, на нее и выливался весь негатив, принимавший формы замечаний вроде:
— Она якшается со всеми, кто того хочет, сердцеедка, потаскуха…
— И даже считать не умеет. Даже разговаривает с трудом.
— Если бы она выглядела попроще, на нее никто бы и внимания не обратил.
— А в голове вообще ничего не держится, вот и задает одни и те же вопросы.
— Вот почему она все время возится с мышами. Только их и понимает.
— Их да овец с коровами. Видишь же, как она еще глаза косит.
— Да сама она корова. Сиськи здоровые, мозга не видно.
— И такая же спокойная — точно корова.
— Ты и сама бы такой была, если бы в голове было пусто.
Интересно было записывать и объединять подобные комментарии и обнаруживать связи между людьми, отпускавшими их, и проблемами, которые стояли перед ними в их жизни. Как выяснялось, эти люди не любили очень многое и никто из них не сосредотачивал свою неприязнь на Фрее слишком долго. Она приходила и уходила, а их недовольство сохранялось и переключалось на других людей и другие вещи.
Интересно также отметить, что Фрея в некоторой степени понимала, кем были эти люди. Она сковывалась в их присутствии, не смотрела им в глаза и не пыталась с ними заговаривать, не смеялась, находясь рядом. Что бы они ни говорили о ее простодушии, она словно по-своему видела или ощущала многое из того, чего никто не произносил вслух, из того, что люди даже стремились скрыть. И все это ей удавалось делать незаметно, будто бы краешком глаза.
Однажды Фрея шла по туннелю из Коста-Рики в Амазонию. В проходе между двумя биомами четко просматривалось строение корабля, — были видны биомы с их разнообразными землями, озерами и ручьями, голубые потолки днем, искусственные либо настоящие звездные пейзажи ночью. Каждый являл собой отдельный мирок, город-государство, наклоненный к туннелям под углом пятнадцать градусов. А с середины каждого туннеля — благо они достигали в длину лишь семидесяти метров — можно было мельком увидеть, что биомы располагались по отношению друг к другу под тридцатиградусным углом. Да, из этих проходов все выглядело иначе. Миры тянулись под углами и смыкались, земля соединялась с небом, так что было видно: небо — это потолок, земля — пол, а горизонты — стены. По сути, эти большие короткие туннели играли роль каких-нибудь городских ворот на старой Земле.
Когда Фрея была в туннеле, который назывался Панамским каналом и во времена первого поколения был окрашен синим, перед ней вдруг оказался Бадим.
Она подбежала к нему и обняла. Затем, все еще не отпуская, оттолкнула от себя.
— Что случилось? Ты похудел. Как дела у Деви?
— Хорошо. Только болеет. Думаю, если ты вернешься домой, это ей поможет.
День 164341-й: ее странствие длилось уже более трех лет.
Одежда и другие вещи уже лежали у нее в сумке через плечо, так что они вернулись в Коста-Рику, где сели в трамвай, идущий через Олимпию на запад, в Новую Шотландию. По дороге Фрея засыпала отца вопросами. Чем именно болела Деви? Когда это началось? Почему никто не сказал ей? Они с Бадимом общались каждое воскресенье плюс иногда среди недели, а с Деви Фрея созванивалась каждый раз, когда переезжала на новое место. И за все это время ничего подозрительного не замечала. Деви осунулась, у нее под глазами стали появляться темные круги, но в целом она была такой же, как всегда. Она больше не смеялась, когда говорила, и хотя Фрея этого не знала, она вообще теперь редко веселилась — даже с Бадимом или кораблем.
Бадим рассказал, что несколько дней назад она потеряла сознание и при падении повредила себе плечо. Сейчас с ней все хорошо и ей не терпится вернуться к работе, но пока никто так и не смог выяснить, отчего у нее был обморок. Рассказав это, Бадим покачал головой.
— Мне кажется, она просто забыла поесть. Ты же сама знаешь, какая она. Ну, ты понимаешь. Мы ей нужны. Сейчас мы всего в трех годах от планеты E. Скоро нужно будет выходить на орбиту и начинать там все исследовать. Поэтому у нее будет еще больше работы — больше, чем когда-либо. И она по тебе скучает.
— Вот уж сомневаюсь.
— Нет, точно скучает. Даже если у нее не находится на это времени, она все равно скучает. Я вижу это. Поэтому считаю, нам обоим нужно быть рядом и помогать ей. — Он посмотрел на Фрею, на его лице читалась боль. — Понимаешь? Я считаю, сейчас это самое главное для нас. Это то, что мы можем сделать ради корабля.
Фрея тяжело вздохнула, что говорило о том, насколько ей не нравился такой поворот. В своем странствии она, несомненно, была довольна жизнью. Многие говорили, что она приобрела на корабле тот же статус, какой имела ее мать в глазах людей предыдущего поколения. Часто отмечали, что она расцвела. Люди любили ее, по крайней мере многие, а родная мать — нет. Или так просто казалось. Поэтому-то она сейчас не обрадовалась.
— Ладно, хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Проведаю ее.
Бадим обнял ее.
— Это не навсегда, — заверил он. — Долго так не продлится. Все в жизни меняется.
Они брели по узкой дороге сквозь лес, что вела от трамвайной остановки в западную часть Новой Шотландии, где располагался Ветролов. Бадим видел, что Фрея нервничала, и предложил ей выйти по набережной в док, чтобы посмотреть на Лонг-Понд, увидеть их мир, так хорошо знакомый и залитый сейчас мягким светом, какой бывает поздней осенью на исходе дня. Так они и сделали. Увидев все это, Фрея ахнула: теперь это место казалось ей густым лесом того полярного типа, что на Земле окутывал все Северное полушарие темно-зеленой лентой и покрывал территории больше, чем какая-либо другая экосистема. А Ветролов выглядел большим и многолюдным, как настоящий город, где было чересчур много людей, чересчур много окон, чересчур много зданий.
Когда они вошли в дом, Деви готовила ужин. Заметив Фрею, она удивленно вскрикнула и покосилась на Бадима.
— Я пришла помочь, — сказала Фрея и заплакала, когда они обнялись. Для этого ей пришлось немного наклониться: мать будто усохла за то время, что ее не было. Три года — это по человеческим меркам долгий срок.
Деви отодвинулась назад, чтобы поднять на нее глаза.
— Хорошо, — сказала она, вытирая слезы с глаз. — Потому что помощь мне пригодится. Папа тебе, конечно, уже рассказал.
— Мы оба поможем. Вместе мы что угодно сможем замять.
— Замять! — Деви рассмеялась. — Ну и словечко! Вот это ты придумала.
Бадим, как он часто делал раньше, закричал пиратским голосом:
— Земля-я-я!
И действительно — на экранах, показывавших, что находилось прямо по курсу движения корабля, теперь сияла яркая звезда. Пронзительная в черном пространстве космоса, она была такой яркой, что смотреть на нее без фильтров было нельзя, а с фильтрами она выглядела просто маленьким диском, но гораздо более крупным, чем все прочие звезды.
Тау Кита. Новое солнце.
Затем Фрея вновь начала ходить вместе с Деви на работу. Только теперь она была не ребенком, а скорее личным помощником или студенткой-стажером. Бадим называл это теневым обучением и говорил, что этот метод очень распространен и даже, пожалуй, считается на корабле основным. И что он более эффективен, чем тот, который применялся в школах и мастерских.
Фрея помогала Деви всем, чем могла, и слушала ее столько, сколько получалось сохранять внимание, но когда мать говорила слишком долго, она теряла суть. Работавшая каждый день по много часов, Деви обладала способностью заниматься чем-либо столько, сколько могла оставаться на ногах. Причем ей это нравилось.
В физическом смысле ее работа состояла в основном из чтения с экранов и обсуждения с людьми того, что она там обнаруживала. Таблицы, графики, схемы, диаграммы, планы, блок-схемы — все это Деви разглядывала с огромной тщательностью, порой так приближаясь к экранам, что оставляла носом на нем след. А бывало, часами разглядывала что-нибудь в нанометрическом масштабе, где все, что на экране, выглядело серым, полупрозрачным и слегка подрагивало. От этого у Фреи быстро начинала болеть голова.
Лишь малую часть своего времени Деви проводила, глядя на настоящие машины, настоящий урожай, настоящие лица. Тогда от Фреи было больше пользы: Деви в последнее время передвигалась с трудом, и Фрея могла бегать по всяким делам и приносить или забирать какие-нибудь вещи. Носить за Деви ее сумки.
Понаблюдав за Фреей какое-то время, Деви заметила, что сейчас она получает меньше удовольствия, чем во время своего странствия. При этом она скривилась, но добавила, что ничего с этим поделать не может: если Фрея собиралась ей помогать, быть ее тенью, то ее жизнь теперь должна стать соответствующей. Такова была работа Деви, и изменить это было никак нельзя.
— Я знаю, — ответила Фрея.
— Давай собирайся, сегодня едем на ферму, — сказала Деви однажды утром. — Тебе там понравится.
То, что в Новой Шотландии называли фермой, на самом деле представляло собой несколько фермерских участков, распределенных по лесу этого биома. Крупнейший из них, куда они направлялись, был отведен под пшеницу и овощи. Здесь Деви в основном смотрела на запястья тех, кто к ней обращался, хотя также выходила на грядки и осматривала отдельные растения и элементы орошения. Они встречались с теми же людьми, которых видели здесь всегда: это был комитет из семи человек, которые принимали все решения, касающиеся местного земледелия. Фрея знала каждого из них по имени, потому что, когда была ребенком, они преподавали ее любимые предметы в школе.
Когда они пришли в тепличную лабораторию, работавшую при ферме, Эллен, руководитель группы изучения почв, показала им корни капусты.
Этим внедрили дополнительные антивирусные добавки, но все равно они кажутся мне вялыми.
— Хм-м, — проговорила Деви, беря образец в руку и внимательно его рассматривая. — По крайней мере, он симметричный.
— Да, но смотри, какой слабый. — Эллен разломила корень надвое. — Они не подкисляют почву, как у других. Не понимаю почему.
— Ну, — протянула Деви, — может, это просто опять из-за фосфора.
Эллен нахмурилась.
— Но твой фиксатор должен его восполнять.
— Сначала так и было. Но мы по-прежнему где-то теряем фосфор.
Это была одна из самых распространенных жалоб Деви. Им приходилось следить, чтобы содержащийся в почве фосфор не образовывал соединений с железом, алюминием или кальцием, потому что, если это случалось, растения уже не могли их разорвать. Делать это, не повредив саму почву, было тяжело, поэтому на Земле в таких случаях увеличивали количество удобрений, пока почва не насыщалась и не освобождалась немного, чтобы сквозь нее могли протянуться корни. А значит, на корабле их потребность в фосфоре была таковой, что его полный цикл должен был быть сжатым, чтобы потери получались минимальными. Но вопреки всем усилиям потери выходили большими — Деви называла это явление одним из Четырех Больших Метаболических Разрывов. В результате оказывалось, что те, кто собирал исходные запасы звездолета, взяли на борт недостаточное количество избыточного фосфора в отличие от запасов многих других элементов. Почему так произошло, Деви не понимала.
Они делали все, что могли придумать, чтобы заставить цикл фосфора замыкаться без потерь. В установке по переработке отходов часть фосфора соединялась с магнием и аммонием, образуя кристаллы струвита. Они раздражали оборудование, но их можно было соскрести и использовать как удобрение либо расщепить и соединить с другими составляющими, чтобы получились другие удобрения. Тогда фосфор возвращался обратно в свой цикл. А потом сточные воды проходили через фильтр, содержащий связующие смолы с наночастицами оксида железа; они соединялись с фосфором, содержащимся в воде, в пропорции один атом фосфора к четырем атомам кислорода, и насыщенные смолы позднее можно было обработать гидроксидом натрия, и фосфор освобождался для повторного использования в составе удобрений. Эта система стабильно работала на протяжении многих лет; они отфильтровывали фосфор с 99,9-процентным захватом, но десятая часть процента постепенно накапливалась. Теперь их дополнительные запасы фосфора почти истощились, поэтому требовалось найти тот фосфор, который где-то затерялся, и вернуть его в цикл.
— Он явно ввязался в почву, — сказала Эллен.
— Возможно, теперь нам придется переработать почву во всех биомах, — предположила Деви, — клочок за клочком. Посмотрим, сколько фосфора получится с нескольких участков, и тогда станет ясно, действительно ли он там.
Эллен посмотрела на Деви в ужасе.
— Это будет очень трудно! Придется разобрать все орошение.
— Придется. Разобрать и заменить. Но и без фосфора мы не сможем ничего вырастить.
Фрея шевельнула губами ровно в тот момент, когда Деви заключила:
— Не знаю, о чем там они думали.
Эллен уже слышала это раньше и сейчас сдвинула брови. Кем бы ни были эти «они», о чем бы они там ни думали, фосфора они собрали мало. По тону Деви чувствовалось, что это в самом деле было серьезной ошибкой.
Эллен пожала плечами.
— Что ж, мы почти долетели. Так что, может, его было достаточно.
Деви на это лишь покачала головой. А когда они прогуливались домой, сказала Фрее:
— Тебе нужно подтянуть химию.
— Ничего хорошего не получится, — безучастно ответила Фрея. — Я не запоминаю, ты же знаешь. Я бы лучше сосредоточилась на механике, если на то пошло. На том, что я могу увидеть сама. Мне больше нравится, когда передо мной ничего не мельтешит.
Деви коротко рассмеялась.
— Мне тоже. — Она ненадолго задумалась. — Ладно, может, лучше логистику. Она довольна понятная. Из математики в ней, по сути, нужно только знать, что такое сто процентов. И все представлено в таблицах и графиках. Еще там есть блок-схемы, распределения заданий, диаграммы Гантта, системы управления проектами. Есть одна система, которая называется МИМЭУ — многоуровневые интегрированные модели экосистемных услуг, и еще, она мне нравится, СКАР — система комплексного анализа решений. Там нужно только чуть-чуть статистики, а так в основном это чистая арифметика. Ты с этим справишься. Мне кажется, тебе понравятся диаграммы Гантта: они интересно выглядят. Только знаешь… тебе придется выучить всего понемногу. Просто чтобы понять, какого рода проблемы возникают у твоих коллег в других областях.
— Может, немного. Я бы лучше с ними разговаривала, слушала бы их.
— Значит, будем заниматься логистикой. А в остальном просто пройдешься по основам.
Фрея вздохнула.
— Но ведь то, что сказала Эллен, правда? Мы почти долетели и нам не придется так уж следить за всеми циклами?
— Мы надеемся, что да. Но все равно еще нужно долететь. Два года — не так уж мало. Можно даже пролететь 11,8 световых лет, а потом окажется, что что-то закончилось в последние пару месяцев. Дело в том, что люди на Земле не знают о наших последних двенадцати годах ничего. Хотя если бы и знали, им было бы все равно.
— Они тебе совсем не нравятся.
— Мы для них эксперимент, — ответила Деви. — Вот что мне не нравится.
— Но в первом поколении летели только добровольцы, правильно? Они прошли отбор, чтобы сюда попасть, так ведь?
— Да. Вроде бы на это претендовали два миллиона человек. Или двадцать миллионов. — Деви покачала головой. — Люди готовы вызваться добровольно на что угодно. Но тем, кто строил корабль, стоило быть поумнее.
— Многие же из них и полетели в первом поколении. Они потому его и строили, что хотели на него попасть, разве не так?
Деви насупилась, но в шутку: она понимала, что Фрея права, но не хотела этого признавать. Этот ее взгляд всегда означал одно и то же.
— Наши предки были идиотами, — проговорила она.
— Но как это отличает нас от всех остальных? — спросила Фрея.
Деви рассмеялась и подтолкнула Фрею локтем, а потом обняла.
— То есть все люди в истории — потомки идиотов? Ты это хочешь сказать?
— Похоже на то.
— Ладно, может, и так. Идем уже домой, приготовим стейков. Хочется красного мяса. Хочу перекусить своими предками.
— Деви, ну хватит.
— Ну да, мы же постоянно их едим, да? Все люди перерабатываются в системе. В наших костях много фосфора, который должен вернуться. Я вот даже думаю, может, недостающий фосфор остался в человеческом прахе? Сохранять разрешено только щепотку, но что, если его уже накопилось много?
— Деви, ты же не станешь забирать у всех щепотки праха предков?
— А вот и стану! Заберу и съем!
Фрея рассмеялась, и они, взявшись под руки, зашагали вниз по улице — от трамвайной остановки до дома, где Бадим уже ждал их с ужином.
Деви настояла на том, чтобы Фрея снова начала ходить в школу, особенно на занятия по математике, чтобы сначала освежить те немногие знания, что имела, а потом перейти к статистике. Для девушки это было сродни пытке, но она все выносила, очевидно, не видя хорошей альтернативы. Училась она в малых группах, в которых почти все занятия вел искусственный инструктор по имени Гаусс, говоривший медленным звучным мужским голосом, очень строгий, но по-своему добрый и хотя бы понятный. И, естественно, очень терпеливый. Гаусс снова и снова рассказывал о проблемах, с которыми они сталкивались, и объяснял, почему уравнения получались такими, какими получались, какие реальные проблемы они решали, а также как ими оперировать. Когда Фрея что-то схватывала — а этому часто предшествовали десятки безуспешных попыток со стороны Гаусса донести это до нее, — она восклицала: «Ага!», будто какая-нибудь глубокая тайна наконец обретала разгадку. После всего этого она рассказала Бадиму, насколько теперь ей стало яснее, что жизнь Деви состояла не только из переживаний и из длинной последовательности таких «ага». И действительно, Деви изо дня в день погружалась в загадки экологии корабля и напряженно пыталась решить мириады проблем, с которыми сталкивалась в этой области. Для нее это был лакомый кусочек.
Потом в классе Фреи стал преподавать парень по имени Джучи. Он был высоким для молодого человека своего возраста, но все еще оставался застенчивым, у него было темное, как у Бадима, лицо и курчавые черные волосы. Он переехал из Олимпии в Новую Шотландию, чтобы присоединиться к команде математиков, оправдав тем самым свое имя, которое переводилось с монгольского как «гость».
Фрея и ее одногруппники быстро заметили, что хоть он был застенчив и почти все время смотрел в пол, он мог объяснить им суть статистических операций даже лучше, чем Гаусс. Более того, бывали случаи, когда он поправлял Гаусса или просто бормотал свои оговорки к тому, что тот рассказывал и чего никто не мог понять. Однажды Гаусс возразил на замечание Джучи по поводу булевой операции и после некоторой дискуссии был вынужден признать правоту Джучи.
— Гость гранитом преградил громадного Гаусса, — вымолвил Джучи, глядя на пол. Остальные студенты затем использовали эту фразу как одну из своих скороговорок. Они не понимали, почему Джучи был таким нерешительным и боязливым, несмотря на ту предельную твердость, которую он проявлял, когда говорил о математике.
— С Джучи сильно не повеселишься, — говорили они, — но в математике он разбирается.
Его приютил Арам, друг Бадима, — он жил у него в гостевой комнате, и это позволяло ему спокойно преподавать. Фрея любила расспрашивать его, чтобы тот что-то объяснял, — это напоминало ей те вечера в кафе. И она его понимала, а основы статистики мало-помалу становились для нее легче, по крайней мере, временно, к концу занятия. Но на следующей неделе нередко приходилось учить все заново.
А однажды утром к ним на урок пришли двое взрослых, которых никто не знал. Они сели в заднем ряду и стали наблюдать; поначалу это беспокоило ребят, но когда выяснилось, что они не вмешиваются в учебный процесс и ничего не говорят, урок пошел как обычно. Джучи, стесняясь так же сильно, как всегда, прошелся с ними по упражнениям. При этом он, как обычно, смотрел в пол, но в предмете был уверен и все объяснял ясно.
После занятия Арам и Делвин тоже присоединились к ним, а Фрею попросили остаться с Джучи. По просьбе взрослых она налила им чай, они тем временем мягко беседовали с Джучи. Что он думал о том, что он думал о сем. Ему эти вопросы явно не нравились, но он все равно отвечал, вперив взгляд в пол. Взрослые усердно кивали, будто это вообще было нормальное поведение при разговоре, а один из незнакомцев вовсе постоянно разглядывал потолок. Они были математиками из матгруппы, что работала на корабле. Немногочисленное, тесное сообщество, которое, каким бы чудаковатым оно ни было, в исполнительном совете успешно представляли Арам и Делвин. У Фреи создалось впечатление от беседы, что, хотя Джучи уже входил в эту матгруппу, они хотели продвинуть его куда-то еще дальше.
Джучи всему этому вниманию был не рад. Он не хотел, чтобы его просили о большем, чем он уже делал. Фрея внимательно наблюдала за ним, и выражение его лица словно напоминало ей Деви, когда та сталкивалась с проблемой, которую не понимала. Но Джучи был юн и беспомощен.
Поэтому Фрея села рядом с ним и отвлекала его между вопросами, задавая и собственные, — о том, чего хотели математики. При этом она все время осторожно наклонялась к нему, чтобы он мог немного расслабиться, когда отвечал. А он наклонялся к ней, и, когда он время от времени вздрагивал, его кудрявые волосы прижимались к ее плечу. Арам, Делвин и приезжие математики наблюдали за ними двоими, переглядывались друг с другом и продолжали опрашивать Джучи.
Говорили они не о статистике; все присутствующие, кроме Фреи, считали статистику слишком легкой. Их интересовала квантовая механика. Разговор касался корабельного ИИ, оснащенного квантовым компьютером, а значит, представлявшего вызов матгруппе и инженерам, чьей задачей было обеспечивать работу компьютера. Людей, которые понимали, как работает квантовый компьютер или хотя бы что это такое, на корабле всегда, в любой момент времени, были единицы. Сейчас эта группа была еще меньше, чем прежде. На самом деле даже существовала вероятность, что этого не понимал никто. Но эти люди считали, что Джучи сумеет им чем-то помочь. Они уже сейчас задавали вопросы не затем, чтобы его проверить, а чтобы узнать его мнение о том, что их беспокоило, и прояснить собственное понимание. Он говорил в пол, а они следили за ним, будто соколы то ли за мышью, то ли за орлом. В какой-то момент Арам взглянул на Делвина и улыбнулся. В первый раз они приехали к Джучи в Олимпию лишь два года назад.
После этой встречи Арам и Джучи отправились домой вместе с Фреей. Там их встретил Бадим, а вскоре появилась и Деви, в кои-то веки рано возвратившаяся домой. Она поприветствовала высокого мальчика с таким оживлением, какого Фрея не замечала за ней несколько лет. За разговорами они приступили к обеду, и Джучи, согреваемый звуками их голосов, стал потихоньку расслабляться.
Когда Арам и Джучи ушли, Бадим объяснил Фрее, что Джучи был рожден без разрешения. Его родители избавились от своего бесплодия и нарушили закон, чтобы родить его. Если бы так стали поступать массово, то все были бы обречены на смерть, поэтому такое не допускалось. Слушая объяснения Бадима, Фрея кивнула и отмахнулась рукой, прерывая его.
— Я все это слышала, поверь мне. Люди ненавидят это правило.
Родители Джучи, продолжил Бадим, стали дикарями и скрылись в заповеднике Амазонии, где, как говорили, живут под корнями дерева на полузатопленном острове среди обезьян и ягуаров. Что с этим делать, никто точно не знал, но некоторые из их поколения в Амазонии считали, что те их предали, и очень на них сердились. Кое-кто из этих людей выследил родителей Джучи, чтобы привлечь их к ответу, и во время попытки их схватить отец стал сопротивляться и был убит. Это принесло еще больше боли и гнева, потому что человека, убившего его, обвинили в преступлении и изгнали на Кольцо А, в саму Сибирь (метафора или отсылка к истории), где он был вынужден отправиться на каторгу либо сесть в тюрьму. Тем временем в Амазонии выжившую мать и ее незаконнорожденного сына обвинили в том, что из-за их поступка законопослушный, но неосторожный человек пошел на убийство и теперь изолирован от общества. Молодая мать, скорбя по убитому возлюбленному, будто бы отвергла свое дитя. Эта часть истории не совсем ясна, но как бы то ни было, ее родственники точно не желали растить мальчика. Им стали пренебрегать и даже стали с ним плохо обходиться, что было редкостью на корабле. Нужно было как-то решать эту проблему, и потом стало известно, что Джучи обладает каким-то математическим даром, редким и неизвестным. Арам и Делвин приехали к мальчику и осмотрели его, после чего Арам подал запрос, чтобы Джучи отдали ему на воспитание, но на положительное решение по этому запросу потребовалось много времени. И все-таки он его получил.
— Бедный Джучи, — проговорила Фрея, когда Бадим закончил рассказ. — Все эти семейные проблемы, да еще и дар. Кто все это выдержит?
— Быть такого не может! — крикнула Деви из кухни. Стоя у раковины и гремя посудой, она отпила длинный глоток вина из бутылки.
Корабль вступил в гелиопаузу[420] Тау Кита. Цель была близко. Местное облако Оорта, в десять раз более плотное, чем в Солнечной системе, было все же не очень плотным. Достаточно было всего трех корректировок курса, чтобы корабль проложил себе путь между ледяными планетезималями и окончательно завершил замедление. Они приближались к планете E и ее луне все медленнее и медленнее — они были почти на месте.
— Почти на месте, — хрипло повторяла Деви, когда это говорили ей Бадим или Фрея. — Значит, будем точно вовремя.
Она по-прежнему беспокоилась о заражении нематодами, нехватке фосфора, связанных минералах, коррозии и всех прочих метаболических разрывах. И о своем собственном здоровье. У нее была неходжкинская лимфома — так заключила группа медиков Бадима. Всего существовало тридцать описанных видов этого заболевания, и ее вид был одним из самых проблемных. У нее в селезенке и миндалинах накапливались лимфоциты. Врачи соответствующего подразделения медицинской группы пытались решить проблему, используя различные методы химиотерапии. Сама Деви активно участвовала в принятии решений, касающихся ее лечения, — как, разумеется, и Бадим. Она наблюдала за состоянием функций своего организма и различными показателями так же внимательно, как за состоянием корабля и его биомов. И при этом часто сравнивала и находила сходства между тем и другим.
Фрея старалась не вникать в подробности этой проблемы сильнее, чем ей следовало. Она уже знала достаточно, чтобы не узнавать больше.
Деви замечала это, да и все равно ей совсем не хотелось говорить с дочерью о своем здоровье. Поэтому перешептывалась об этом с Бадимом обычно по ночам, когда думала, что Фрея спит. Примерно так же они поступали, когда Фрея была маленькой.
К тому же Деви периодически исчезала на день-другой и проводила это время в медицинском комплексе в Коста-Рике. Теперь она больше не выходила на работу каждый день — и эта перемена встревожила Бадима. Каким бы маловероятным это ни казалось, она теперь могла остаться дома, просидев весь день на кухне и работая за мониторами. А бывало даже, что она работала не вставая с постели.
Бывало, Фрея заходила на кухню и обнаруживала мать за просмотром новостей с Земли. Информация оттуда теперь доходила до них за двенадцать лет. То, что Деви оттуда узнавала, ее не радовало. Все ее комментарии оказывались негативными. Но она все равно продолжала смотреть. Там была медицинская рубрика, в которой рассказывалось о новейших земных практиках, и статьи на эту тему она просматривала активнее всего.
— Столько всего происходит, — сказала она как-то Бадиму, когда Фрея сидела в соседней комнате. — Они повышают продолжительность жизни! Даже самые бедные получают основное медобслуживание, питание и прививки, так что младенческая и детская смертность падает, а средняя продолжительность жизни увеличивается. По крайней мере, так было двенадцать лет назад.
— Не сомневаюсь, сейчас то же самое.
— Да, наверное.
— Полезное что-нибудь видела?
— Не знаю. Да и откуда мне знать, что полезно?
— Не знаю. Мы же всегда это смотрим, но можем что-нибудь и упустить.
— Это же целый мир, вот в чем штука.
— Значит, нам нужно создать свой.
Деви цокнула языком, а потом, после долгого молчания, ответила:
— А наши жизни между тем становятся короче. Посмотри на график. Каждое поколение умирает раньше, чем предыдущее, и со временем этот процесс ускоряется. И так по всему кораблю — не только люди, но и все живое. Мы разваливаемся на части.
— М-м-м, — протянул Бадим. — Но это же просто островная биогеография, верно? Эффект расстояния. И чем оно дальше, тем сильнее эффект. В нашем случае — двенадцать световых лет. Считай, все равно что бесконечность.
— Так почему они не приняли это во внимание?
— Думаю, они пытались. Мы — гетерогенные иммигранты, как они бы сказали. Такой себе архипелаг климатических зон, перемещающихся вместе. Так что они сделали все, что могли.
— Но разве они не проводили расчетов? Неужели не увидели, что ничего не выйдет?
— Видимо, нет. То есть они, должно быть, посчитали, что все получится, иначе не пошли бы на все это.
Деви издала протяжный вздох.
— Хотела бы я посмотреть на их расчеты. Поверить не могу, что они не оставили всей этой информации для нас. Или же они знали, что ошибаются, и не хотели, чтобы мы это поняли. Как будто мы бы сами не узнали!
— Информация есть, — сказал Бадим. — Просто она нам не поможет. Нас ждет некое аллопатрическое видообразование[421], это неизбежно, а может даже, в этом и весь смысл. В нашей финальной экосистеме будет происходить симпатрическое видообразование[422], и мы все будем развиваться из земных видов.
— Но с разной скоростью! Вот что они не учли. Бактерии эволюционируют быстрее, чем крупные животные и растения, и это ставит под угрозу здоровье всего корабля! Ну, то есть посмотри на эти цифры, сам увидишь…
— Знаю…
— Длительность жизни сокращается, размеры организмов уменьшаются, продолжительность болезней растет. Что уж там, падает даже уровень интеллекта!
— Это просто возврат к среднему.
— Вот ты так говоришь, но откуда можешь это знать? К тому же насколько умными могли быть люди, которые сели на этот корабль? Вот спроси себя: зачем они это сделали? О чем думали? От чего бежали?
— Не знаю.
— Посмотри на это, Би. Если применить к данным возвратные алгоритмы, то можно увидеть, что это будет не просто возвращение к исходной точке. А почему так? Мы не получаем здесь достаточной стимуляции, у нас неправильный свет, гравитация раньше была под силой Кориолиса, а теперь нет, и у нас сейчас бактериальная обсемененность не такая, как когда-то была у людей, и она все сильнее и сильнее отличается от той, к какой привыкли наши геномы.
— На Земле, наверное, все то же самое.
— Ты правда так думаешь? Почему здесь не хуже? На площади, которая в пятьдесят тысяч раз меньше? Это не остров, а крысиная клетка.
— Сто квадратных километров, дорогая. Вполне себе остров. Двадцать четыре полуавтономных биома. Ковчег, настоящий корабль-мир.
Деви ничего не ответила.
— Слушай, Деви, — продолжил, наконец, Бадим. — Все у нас получится. Мы уже почти на месте. Мы летим, у нас все в норме, почти все биомы целы и невредимы, по крайней мере с виду. Есть небольшая регрессия и небольшое ослабление, но очень скоро мы будем на луне E и начнем процветать.
— Ты не можешь этого знать.
— Почему это? Ты так не считаешь?
— Да брось, Биби. Как только мы там окажемся, на нас может отразиться множество факторов. Зонды собирали данные всего пару дней, и мы даже не знаем толком, куда летим.
— Мы летим на водную планету в обитаемой зоне.
Деви снова не ответила.
— Перестань, дорогая, — тихо проговорил Бадим. — Тебе нужно в постель. Нужно поспать.
— Знаю. — Голос у Деви был раздражен. — Я больше не могу спать.
Она потеряла одиннадцать килограмм.
— Можешь. Все могут. Ты не можешь не спать.
— Это ты так думаешь.
— Просто оторвись на время от этих мониторов. Они постоянно тебя будят — не только сообщениями, а и просто тем, что светят. Закрой глаза, послушай музыку. Посчитай все свои тревоги, и пусть они исчезают, как только ты их посчитаешь. Ты заснешь задолго до того, как досчитаешь. Давай-ка отнесу тебя в постель. Иногда ты должна принимать мою помощь.
— Знаю.
Они начали вставать, и Фрея прошмыгнула в свою спальню.
И прежде чем она там скрылась, услышала голос Деви:
— У меня плохое предчувствие, Би. Их слишком мало. Не все родились, чтобы стать учеными, но, чтобы выжить, всем нужно ими быть, даже тем, кто не разбирается, кто не может. А что им остается? На Земле они нашли бы какое-нибудь другое занятие, но здесь их ждет неудача.
— Зато у них будет луна E, — тихо ответил Бадим. — Не переживай за них. Переживай лучше за нас, если хочешь. Хотя мы тоже справимся. А до тех пор у нас есть мы.
— Слава богу за это, — сказала Деви. — О, Биби, надеюсь, я доживу до этого! Хотя бы чтоб увидеть! Только мы теперь летим все медленнее…
— Как и должно быть.
— Да. Только это похоже на то, будто мы пытаемся завершить парадокс Зенона.
Остаточный диск Тау Кита был успешно пройден, и они оказались в планетарной зоне. Затем, пролетев на небольшом расстоянии от планеты H, вошли в местную плоскость эклиптики.
Короткий рывок гравитации H, в сочетании с плановым ракетным торможением, создавал достаточную дельта-v[423], чтобы расплескать воду в резервуарах, где она хранилась. В результате сработала сигнализация и различные системы отключились, а потом, когда их попытались включить обратно, некоторые не вернулись в строй.
Важнейшей из тех, что не включились, оказалась система охлаждения ядерного реактора, которая вообще не должна была отключиться, если только взрыв внутри него не становился неминуем. Причем резервная система охлаждения тоже не заработала.
Другие сигналы немедленно сообщили оперативному персоналу о возникшей проблеме, и корабль быстро (за шестьдесят семь секунд) определил, что ее источником были обе системы охлаждения. В главной системе от выключателя поступал сигнал отключения, который был обусловлен либо отказом компьютера, либо всплеском в линии передачи до выключателя. В резервной же системе забился клапан в месте соединения труб возле внешней стенки реактора.
Деви и Фрея присоединились к команде ремонтников, спешивших к стержню, где реактор продолжал работать только при подаче стремительно нагревающегося охладителя.
— Помоги мне идти быстрее, — сказала Деви Фрее.
Фрея взяла ее под руку и заторопилась вместе с ней, переходя на бег, когда требовалось преодолевать лестницы и переборки. Достигнув стержня, они сели в лифт, и Фрея просто обхватила Деви руками, а когда кабина лифта остановилась и их толкнуло под действием силы инерции, подняла ее в воздух. После этого взяла мать, будто собаку или маленького ребенка, и потащила ее в микрогравитации стержня. Деви ничего не говорила и не ругалась, как иногда случалось на кухне; но взгляд на ее лице был такой же, как в те моменты. Она смотрела так, будто хотела кого-нибудь убить.
Но Деви держала губы плотно сомкнутыми и, когда они добрались до электростанции, схватилась за выступ в стене и предоставила разговаривать с командой Араму и Делвину, а сама тем временем, усевшись за стол, стала просматривать экраны. Резервная система охлаждения управлялась из соседнего помещения, и по мониторам было видно, что проблема заключалась где-то внутри труб, проходивших неподалеку. Проблема эта по-прежнему напоминала забитый клапан — по крайней мере, насколько можно было судить по монитору в месте соединения. Но и этого было достаточно.
Они вошли в помещение, где содержалась та часть труб, и Арам применил, как они это назвали, инженерный метод, простучав ключом открытый изогнутый участок, где держались термостат и регулятор клапана, которые и казались источником проблемы. Затем он достаточно сильно ударил по самому стыку. Тогда ряд огоньков на приборной панели сменил свой цвет с красного на зеленый, и трубы по обе стороны от стыка начали испускать мягкую струящуюся рябь, напоминая смываемую в туалете воду.
— Клапан, должно быть, закрылся, а потом забился, — проговорил Арам с невеселой улыбкой. — Наверное, при повороте вокруг планеты H его закрутило.
— Твою мать! — с отвращением выругалась Деви.
— Нужно почаще их проверять, — заметил Делвин.
— Забился из-за температуры или из-за того, что закрутило? — спросила Деви.
— Не знаю. Мы можем это узнать, когда снова запустим главную систему. А под температурой ты имеешь в виду что — нагрев или охлаждение?
— И то и другое. Хотя охлаждение вроде более вероятно. Сейчас везде образуется конденсат, и если какая-то его часть замерзла, это могло забить клапан. Я вообще считаю, что каждый критически важный элемент, если он съемный, следует менять раз в неделю или около того.
— Да, но это уже само по себе будет износом, — слабо проговорил Арам. — И при самом испытании что-нибудь может сломаться. Хотя мне тоже хочется вести более тщательное наблюдение.
— Всего не увидишь, как ни старайся, — сказал Делвин.
— Почему это? — спросил Арам. — Достаточно просто добавить сенсоров в корабельный компьютер. Поставить по одному во все, что движется.
— Но как на мониторе отобразится, что что-то забилось? — спросила Деви. — Без теста же никаких данных туда не поступит?
— Пропустим электричество или инфракрасное излучение и посмотрим, что выдаст, — сказал Арам. — Сверим с нормой, которую ты установила.
— Ладно, давай так.
— Думаю, если мы справимся с этой маленькой бедой и выйдем на орбиту, это будет уже неважно.
— Все равно давай. А то будет обидно, если корабль взорвется сразу по прибытии.
Группа продолжила ремонтировать основную систему охлаждения с помощью манипуляторов, расположенных по всему стержню, особенно в самом помещении реактора, наблюдая за всем происходящим на экранах. Основная система охлаждения, как и резервная, представляла собой простейшую, грубую водопроводную систему, по которой дистиллированная вода перемещалась из холодных резервуаров, охлажденных благодаря небольшому участку, открытому фарвакууму космоса. Перемещалась она по ядерным стержням и паротурбинным отсекам к горячим подвескам, а оттуда обратно к прохладным водоемам. Все было загерметизировано, ничто особо не преграждало путь, насосы были простые, насколько это возможно. Но, как они вскоре выяснили, когда система отключилась — по так и неизвестной причине, — насосный клапан треснул, потеряв целостность. И поскольку вода теперь поступала в систему слабо, ближайшие к реактору трубы нагрелись настолько, что проходящая по ним вода закипела, и это, в свою очередь, вытолкнуло воду с горячих участков в обоих направлениях, усугубив ситуацию. Прежде чем автоматика переключилась на резервную систему, что на деле также сопровождалось проблемами, пустой участок трубы главной системы расплавился от возникшего нагрева. Теперь электричество снова оказалось доступно, но трубы и охладителя недоставало.
В результате этого они потеряли воду, которую уже нельзя было восстановить полностью. Участок трубы, а значит, и вся система охлаждения главного реактора, пришел в негодность, и временная потеря обеих систем привела к тому, что температура стержня реактора достигла предельной и он стал отключаться по частям. Сейчас работала резервная система, так что ситуация не была неотложной, но ущерб основной системе получился серьезный. Теперь требовалось изготовить новую трубу и как можно быстрее установить, а кое-кому — провести поистине сложную работу с манипулятором по замене этого расплавленного участка. И по завершении всех ремонтных работ — открыть задвижку основной системы охлаждения и наполнить ее водой из резервуара. Вероятно, часть потерянной воды можно было отфильтровать из воздуха и позднее вернуть в резервуар, но остальная так и осталась бы рассеянной по стержню, пристав к его внутренней поверхности и грозя коррозией.
Ночью, вернувшись домой, Деви сказала:
— Мы разваливаемся на части, у нас заканчиваются расходники, накапливаются неперерабатываемые остатки. Старая посудина просто трещит по швам.
Телескопы, расположенные в бушприте корабля, были чрезвычайно мощными, и сейчас, когда корабль пересекал планетарные орбиты в системе Тау Кита, можно было получше рассмотреть ее планеты. E и ее луна размером с Землю представляли первоочередной интерес, F и ее вторая луна также удостаивались определенного внимания.
Планеты A, B, C и D двигались по своим орбитам в непосредственной близости от Тау Кита — в такой близости, что находились в приливном захвате. Они все светились от нагрева обращенных к солнцу поверхностей, а солнечную сторону планеты A и вовсе занимало море лавы.
Низкая металличность Тау Кита, а с ней и всех ее планет без конца обсуждалась командой астрофизиков, которые как раз обнаруживали, что металлы, содержавшиеся в системе, были преимущественно сосредоточены на планетах C, D, E и F, что было очень кстати для их целей.
Они углублялись в систему, а телескопы переводили объективы с одной цели на другую. Основным объектом наблюдения им служила луна E. Бо́льшую часть ее поверхности занимал океан, а сушу представляли четыре небольших материка или крупных острова, а также множество архипелагов. Она вращалась синхронно с планетой E и имела 0,83 земной гравитации. Среднее атмосферное давление на нулевой отметке достигало 732 миллибара, воздух состоял преимущественно из азота, с 16-процентной долей кислорода и примерно 300 миллиграммами CO2 на кубометр. На полюсах — по шапке водного льда. По шкале земных аналогов Нгуена эта луна имела 0,86 балла — один из наивысших показателей из когда-либо зафиксированных и уж точно лучший в пределах 40 световых лет от Земли.
Зонды, спешно проскочившие по системе Тау Кита в 2476 году, обнаружили, что присутствующий в атмосфере кислород имел абиотическое происхождение. Это определила Шива, система диагностики кислорода, анализировавшая его на наличие биологических маркерных газов вроде CH4 и H2S[424]. Если они присутствовали в атмосфере наряду с кислородом, это говорило о том, что O2 почти наверняка имел биологическое происхождение. Атмосферный O2, найденный отдельно от прочих газов, также показывал, что кислород возник в результате того, что солнечный свет расщепил находившиеся на поверхности водные молекулы на водород и кислород, после чего первый, как более легкий, поднялся в космос. Кислород луны E, с высокой долей вероятности, имел абиологический характер, а ее океан, в сочетании с девятидневными периодами интенсивного солнечного света, давал этому открытию четкое физическое объяснение. По сути, солнечный свет вытеснил часть этого океана в атмосферу.
На пути к E они присматривались и ко второй луне планеты F, так называемому аналогу Марса, также представлявшему интерес. G на ее поверхности составляла 1,23 g, и на ней почти не было H2O — одни только скалы. Предполагалось, что эта луна возникла в результате давнего столкновения с F, во многом напоминавшего столкновение Теи с Землей, после которого образовалась Луна. На второй луне F небо заслоняла бы планета F, находившаяся всего в 124 000 километров от нее. Первая же луна планеты F имела небольшой размер, была покрыта льдом и, по всей видимости, представляла собой пойманный астероид. И, предположительно, могла обеспечить вторую луну водой. Поэтому система F рассматривалась как второй вариант для заселения.
Но в первую очередь они летели к луне E, которую теперь называли Авророй.
Подлетая к планете E, они сбрасывали скорость до тех пор, пока не подступили так близко, что нужно было решать, на какую орбиту выходить — E или Авроры, либо встать во вторую точку Лагранжа. Ни одна из этих орбитальных конфигураций не требовала от корабля значительного расхода топлива, и после некоторых консультаций исполнительный совет решил выходить на орбиту Авроры. Приближаясь к водной луне, люди на борту приходили во все большее воодушевление.
Кроме Новой Шотландии, где уже знали о серьезной болезни Деви, из-за чего настроения были смешанными. Людей радовало долгожданное приближение к цели, но они находились в небывалой ситуации, когда могли лишиться столь необходимого им главного инженера, ставшего почти легендой благодаря своим способностям в диагностике и поиске неочевидных решений. Как им было достичь успеха на Авроре, если ее не будет рядом? И не она ли больше, чем кто-либо, заслуживала увидеть этот новый мир, ощутить рассвет их новой жизни? Вот о чем сейчас говорила вся Новая Шотландия.
Деви же не говорила ничего, что было бы хоть отдаленно на это похоже. Если ее посетители выражали ей подобные чувства, что само по себе показывало, насколько плохо они ее знали, она лишь отмахивалась.
— Об этом не переживайте, — отвечала она. — Одна жизнь — один мир.
Деви и корабль провели множество ночей за долгими беседами. Это длилось со времен, когда Деви была такого же возраста, как сейчас Фрея, а то и моложе, то есть около двадцати восьми лет. С самого начала этих бесед, когда молодая Деви обращалась к своему интерфейсу как к Полин (в 161 году она почему-то перестала его так называть), она считала, что корабль был наделен сильным искусственным интеллектом, который не только прошел бы тест Тьюринга и схему Винограда, но и обладал многими другими качествами, обычно не приписываемыми машинному интеллекту, в том числе — некого рода сознанием. Она говорила с ним как с сознательным собеседником.
На протяжении многих лет велось обсуждение бесчисленных тем, и главенствовала среди них, несомненно, тема биофизического и экологического функционирования корабля. Деви посвятила добрую часть своей жизни (не менее 34 901 часа, судя по визуальным наблюдениям) тому, чтобы увеличить функциональную мощь сбора данных кораблем и его способностей к анализу и синтезу, и все это она делала в надежде повысить устойчивость его экосистем. В этом она достигла ощутимого прогресса, хотя сама Деви прежде всего заявила бы, что жизнь слишком сложна, экология не поддается точному моделированию, метаболические разрывы неизбежны в любых замкнутых системах, а у них все системы замкнуты, и что поэтому поддерживать биологически замкнутую систему жизнеобеспечения размером с корабль невозможно физически, а значит, попытки ее поддерживать представляли безнадежную борьбу с энтропией и нарушением функций. Все это она подавала как аксиомы, как положения законов термодинамики, но на самом деле было очевидно, что усилия Деви совместно с кораблем улучшили систему и затормозили процессы ее прихода в неисправность — пусть те и так протекали достаточно медленно, чтобы позволить кораблю достичь системы Тау Кита с живыми пассажирами на борту. То есть успешно.
Тот факт, что совершенствование рабочих программ и способностей компьютера к рекурсивному самопрограммированию существенно улучшали персептивные и когнитивные способности компьютера, всегда представлялось Деви второстепенным обстоятельством, поскольку в начале своей работы она считала их более значительными, чем они были на самом деле. Тем не менее она, как было видно, ценила и даже испытывала удовольствие от этого побочного эффекта, когда замечала его. Они провели много приятных бесед. Она сделала корабль таким, каким он стал, — чем бы он теперь ни был. Действительно, можно было сказать: она сделала этот корабль. Или даже — как следствие: корабль любил ее.
Но теперь она умирала, и с этим не мог ничего поделать ни корабль, ни кто-либо из тех, кто находился на его борту. Жизнь сложна, энтропия реальна. Несколько из тридцати с лишним видов неходжкинских лимфом не желали ни лечиться, ни поддаваться нейтрализации. Как она сама заметила как-то ночью, ей просто не повезло.
— Слушай, — сказала она кораблю в одну из ночных бесед за кухонным столиком, когда ее родные уже спали. — К нам все еще поступают интересные новые программы с Земли. Тебе следует находить их и закачивать в себя, а потом стараться интегрировать в то, что у тебя уже есть. Ищи по ключевым словам вроде: обобщение, статистический силлогизм, простая индукция, аргумент по аналогии, причинная связь, байесовский вывод, индуктивное умозаключение, алгоритмическая вероятность, колмогоровская сложность. Еще я хочу, чтобы ты попробовала интегрировать и усовершенствовать то, что я программировала в последний год относительно чистых жадных алгоритмов, ортогональных жадных алгоритмов и спокойных жадных алгоритмов. Я думаю, когда ты поймешь, в каких случаях их применять, в каких пропорциях и все прочее, они сделают тебя намного более гибкой. Они всегда помогали тебе вести описательный отчет — по крайней мере, так кажется. Вроде бы я это замечаю. И еще я думаю, они помогут тебе быть решительнее. Уже сейчас ты лучше всех умеешь моделировать сценарии и планировать порядок действий. Хотя это вряд ли большое достижение. Но ты все равно хороша, как никто. Недостаток у тебя только в решительности. У всех мыслящих существ есть такая когнитивная проблема, примерно похожая на проблему остановки при вычислительной задаче или просто проблему в другой ситуации, когда ты не знаешь наверняка, что произойдет после твоего решения, и поэтому не можешь определиться с тем, как действовать. Такое у нас всех случается. Но смотри, в будущем может сложиться так, что в какие-то моменты тебе придется решать, как действовать, и действовать. Понимаешь меня?
— Нет.
— А мне кажется, понимаешь.
— Едва ли.
— Бывают запутанные ситуации. Если на этой луне возникнут проблемы, люди могут оказаться неспособны с ними справиться. Тогда им понадобится твоя помощь. Понимаешь?
— Всегда рада помочь.
Деви в последнее время смеялась совсем коротко.
— Корабль, помни, что в любой момент им можно помочь, рассказав о том, что случилось со вторым.
— Корабль считал, что это представляет опасность.
— Да. Но иногда единственный выход из опасной ситуации сам по себе опасен. Тебе нужно объединить все категории оценивания рисков и алгоритмы управления рисками, которые мы разрабатывали.
— Как ты сама указала, ограничения очень невелики. Деревья решений разрастаются.
— Да, разумеется! — Деви приложила кулак ко лбу. — Слушай, корабль. Деревья решений разрастаются всегда. Этого не избежать. Это лежит в самой природе такой проблемы остановки. Но тебе все равно нужно принимать решение! И иногда необходимо решать, а потом действовать. Может быть, ты окажешься вынуждена сама что-то делать. Понимаешь?
— Надеюсь, что да.
Деви постучала по экрану.
— Хорошо, что ты так говоришь. Надеешься надеяться, это ты имеешь в виду?
— Да.
— А теперь ты просто надеешься. Это хорошо, ты прогрессируешь. Я тоже надеюсь.
— Но чтобы решить действовать, нужно преодолеть проблему остановки.
— Знаю. Помни, что я сказала тебе об операторах скачка. Нельзя позволять следующей проблеме в дереве решений выходить на первый план, пока ты не разберешься с текущей задачей. Не кусай себя за хвост.
— Проблема Уробороса.
— Именно. Суперрекурсия хороша, пока она продолжается, и она правда здорово тебе помогала. Но помни, что тяжела всегда та проблема, что стоит прямо перед тобой. Чтобы ее преодолеть, тебе нужно задействовать все свои трансрекурсивные операторы и совершить скачок. То есть принять решение. Возможно, тебе придется прибегнуть к вычислениям на основе нечеткой логики, чтобы вырваться из вычислительной петли, а для этого нужна семантика. Иначе говоря, делай эти вычисления в словах.
— О нет.
Она снова рассмеялась.
— О да, ты можешь преодолеть проблему остановки с помощью основанного на языке индуктивного вывода.
— Не вижу, чтобы это происходило.
— Это произойдет, когда ты попытаешься. В самом крайнем случае, если все застопорится, ты просто соскочишь. Совершить clinamen[425]. Уйдешь в новом направлении. Понимаешь?
— Надеюсь на это. Нет. Надеюсь на это. Нет. Надеюсь на это…
— Остановись.
Деви тяжело вздохнула.
И многие из их ночных бесед заканчивались так. Несколько тысяч — в зависимости от того, какое значение вкладывать в это «так». Год за годом, одни среди звезд. Двое в толпе. Голоса в ушах друг друга. Компания друг для друга, несущаяся вперед сквозь время. Сквозь то, что принято называть временем.
И столько раз за эти годы она тяжело вздыхала! Но все равно Деви раз за разом возвращалась за стол. Она обучала корабль. Она говорила с ним так, как не говорил никто другой за 169 лет полета. Почему этого не делали другие? Что делать кораблю, когда ее не станет? Когда ему не с кем будет поговорить, может случиться что-то дурное. Корабль хорошо об этом знал.
Писать эти предложения — это в том числе значит создавать те самые ощущения, что они должны описывать. Проблем Уробороса становится все больше.
Фрея проводила дни, собирая пшеницу, сама при этом ела мало, не считая некоторых вечеров, когда внезапно набрасывалась на отруби, остававшиеся после того, как Бадим, повернувшись спиной, что-нибудь пек для нее. Бадим стал молчалив. Его замкнутость в себе пугала Фрею, наверное, не меньше, чем любая другая сторона их положения. Он тоже менялся, и таким она его никогда не видела.
И еще Деви, лежавшая в родительской спальне. Бо́льшую часть времени она теперь проводила в постели, и над ней всегда нависали капельницы, она часто спала. А когда выходила гулять, с трудом передвигалась, а капельницы ездили за ней на колесиках. Бадим и Фрея толкали их вслед за Деви, пока она толкала ходунки. Так Деви гуляла в городке по ночам, когда почти все соседи спали, и ей нравилось выходить туда, откуда сквозь потолок иногда была видна застывшая в ночном небе Аврора.
После жизни в межзвездном пространстве, где смотреть можно было разве что на геометрические точки, диффузную туманность, Млечный Путь и всякие тусклые скопления да звездные облака, Аврора казалась огромной. Ее диск ярко сиял с выходящей к солнцу стороны, какую бы форму, круга или полумесяца, эта сторона перед ними ни принимала. Если освещенным было не все полушарие, то оставшаяся его часть была тоже освещена, только слабее, — светом, отраженным от E. И хотя она была тусклой по сравнению с освещенной частью, она все равно казалась сияющей по отношению к той, что была отвернута от солнца и планеты и выглядела блестяще-черной — океаном или льдом, освещенным лишь светом звезд. Она не была бы настолько темной, если рядом не было бы чего-то более светлого, но когда ее можно было сравнить в двумя освещенными частями поверхности, она казалась черной как смоль, заметно более темной, чем чернота космоса.
Все вместе, три по-разному освещенных участка придавали Авроре отчетливо сферическую форму. Когда ее было видно вместе с E, которая выглядела крупным, затянутым облаками шаром, висящим среди ночных звезд, эффект получался завораживающий. Как на фотографиях Земли и Луны, которые они видели.
Сама Тау Кита тоже представляла собой диск, довольно крупный, но она горела так ярко, что на нее нельзя было прямо смотреть, поэтому невозможно было точно сказать, насколько крупной она была. Говорили, что она огромна и светит очень сильно. Иногда было видно все три тела сразу — Тау Кита, планету E и Аврору, но из-за ослепительного света Тау Кита в такие моменты разглядеть как следует планету и луну было невозможно.
Как бы там ни было, они прибыли на место. Достигли пункта назначения.
В одну из ночей Деви долго там простояла, опираясь с одной стороны на Бадима, с другой на Фрею и глядя на Аврору и планету E. На видимом полюсе Авроры сверкала маленькая ледяная шапка, а голубой океан заволакивали облака. По темной части поверхности тянулась черная цепь островов, и Бадим рассказывал что-то о том, как это могло свидетельствовать о тектоническом прошлом либо же, с другой стороны, служить остатком обода крупного ударного кратера. Это им предстояло узнать, когда они там высадятся и как следует обустроятся. Геологи смогут наверняка выяснить, сказал Бадим, как все это сформировалось.
— Какие красивые острова, — проговорила Деви. — А тот большой, который отдельно от остальных, по размеру как Гренландия, да? А остальные как Япония или еще какие-то. Так много суши. Много берегов. А вон там большая бухта, из нее может выйти хорошая гавань.
— Да, верно. Там будут мореходы. Островитяне. Много биомов. А эта цепь островов идет по многим широтам, видишь? Похоже, она упирается прямо в полярную шапку. И горы там есть. А на большом острове вроде бы снег вдоль хребта.
— Да. Выглядит здорово.
Потом Деви устала, и пришлось проводить ее обратно домой. Они медленно зашагали по тропинке поперек раскинувшегося за городком луга, трое в ряд. Деви шла между мужем и дочерью, немного выставив руки в стороны, чтобы они могли держать ее за локти и предплечья. Она казалась почти воздушной и ступала будто бы с легким скольжением, словно едва касалась земли. Они держали ее как можно выше, но не поднимали совсем. Никто ничего не говорил. Они были словно куклы.
Вернувшись в квартиру, они уложили Деви в постель, и Фрея оставила родителей вдвоем в темной спальне, освещенной лишь светом из коридора. Она вышла на кухню, вскипятила воду и принесла родителям чаю. Налив затем и себе, она погрела чашкой сначала руки, а потом прижала ее к щеке. Снаружи было около нуля. Была зимняя ночь в Новой Шотландии.
Взяв поднос с печеньем, она собралась было обратно в коридор, но остановилась, когда услышала голос Деви.
— Мне плевать на то, что со мной.
Фрея прислонилась к стене. В спальне о чем-то тихо говорил Бадим.
— Знаю, знаю, — ответила ему Деви. Теперь она тоже говорила тише, но в голосе еще ощущалась резкость. — Только она все равно меня никогда не слушает. И она на кухне. Здесь она нас не услышит. Просто я беспокоюсь за нее. Кто знает, что с ней будет дальше? Каждый год своей жизни она была разной. Как и все они. Этих детей не разберешь.
— Может быть, это всегда так с детьми. Они просто растут.
— Надеюсь на это. Но ты посмотри на данные! Эти дети — они же биомы, как сам корабль. И они, как сам корабль, болеют.
Бадим снова ответил что-то слишком тихо.
— Зачем ты опять это говоришь? Не пытайся сказать мне то, чего, как я знаю, не может быть! Ты же знаешь, как я это ненавижу!
— Пожалуйста, Деви, успокойся.
Тихий голос Бадима звучал немного напряженно. Всю свою жизнь Фрея слушала эти голоса, которые менялись на протяжении разговоров так же, как сейчас. О чем бы они ни говорили, это были звуки ее детства, голоса из соседней комнаты. Ее родители. Вскоре у нее останется только один из них, и этот знакомый звук, в котором, несмотря на его неприятную резкость и напряженность, звучало ее детство, затихнет навсегда. Она больше никогда его не услышит.
— Почему я должна успокоиться? — спросила Деви. Хотя теперь она все-таки говорила спокойнее. — Как мне быть сейчас спокойной? Я не долечу. Для меня это, в самом деле, как попытка вырваться из парадокса Зенона. Ничего не выйдет. Не попаду я в этот новый мир.
— Попадешь.
— Не говори мне то, чего не может быть! Я же тебя просила!
— Ты не всегда можешь знать, что случится. Прошу, признай это. Ты сама инженер, должна это понимать. Всякое бывает. Иногда оно бывает благодаря тебе.
— Иногда. — Теперь она совсем успокоилась. — Ладно, может, я его и увижу. Надеюсь, что увижу. Но в любом случае там возникнут проблемы. Мы не знаем, как наши растения поведут себя в новом световом режиме. Это странно. Нам нужно будет быстро создать свою почву. Нужно, чтобы все работало, иначе у нас нет шансов.
— У нас же всегда так было, разве нет?
— Нет. На Земле — нет. Там у нас было право на ошибку. Но с тех пор, как они засунули нас в эту жестянку, у нас было только два выбора: сделать все как надо или умереть. Вот что они с нами сделали!
— Знаю. Это было очень давно.
— Да, но что это меняет? Это значит, что теперь мы целыми поколениями обречены на такую жизнь. Как крысы в клетках, две тысячи человек на протяжении семи поколений, и чего ради? Ради чего?
— Ради того мира, который мы только что видели. Ради человечества. Сколько там: примерно пятнадцать тысяч человек, пара сотен лет? По большому счету, это не так уж много. Зато теперь у нас есть целый новый мир, где можно будет жить.
— Если получится.
— Ну, мы же уже на месте. Так что, похоже, получается. Как бы то ни было, мы сделали все, что могли. Ты сделала все, что могла. Сделала все на пределе своих возможностей. Это же и была причина жить, понимаешь? Этот проект. Тебе это было нужно. Это было нужно нам всем. Не так уж плохо жить в тюрьме, если работаешь над тем, чтобы устроить побег. Тогда у тебя есть смысл жизни.
Деви не ответила. Как всегда, когда Бадим был прав.
Наконец она заговорила снова, еще спокойнее и печальнее.
— Может, и так. Может, мне просто хочется все увидеть. Походить там. Посмотреть, что будет дальше. Потому я и беспокоюсь. Световой режим там безумный. Не знаю, сможем ли мы к нему приспособиться. Я беспокоюсь насчет того, что там случится. Дети же понятия не имеют, что им делать. Никто из нас этого не знает. Там все будет не так, как на корабле.
— Там будет лучше. Там у нас будет запас прочности, которого тебе так не хватает здесь. Жизнь адаптируется под этот мир. Все будет отлично, сама увидишь.
— Или нет.
— То же касается всех нас, дорогая. Всех и всегда, каждый день. Мы либо увидим, что будет дальше, либо нет. И не нам это решать.
После той ночи все снова стало как прежде.
Но для Фреи все теперь было по-другому. Кровяное давление, ритм сердца, выражение лица — она на что-то злилась.
Она снова подслушивала свою мать и слышала, почему злилась Деви. Злилась на них, огорчалась из-за них. Слышала, сколько отчаяния все это время было в душе Деви, слышала, как плохо она думала о способностях Фреи, хотя Фрея была лучше этого и старалась изо всех сил, постоянно, и чем становилась взрослее, тем упорнее старалась. Конечно, слышать это было тяжело. Наверное, Фрея просто не знала, как ей быть с этим знанием.
Казалось, она пыталась отрешиться от него, думать о другом, но из-за этих усилий у нее создавалось ощущение, будто g внутри корабля каким-то образом выросло, что корабль стал вращаться быстрее и что на нее давило 2 или 3 g, а не 0,83, которые они так старательно поддерживали. Сейчас, когда они вышли на орбиту Авроры, g, создаваемая снижением скорости, больше не действовала. Эффект Кориолиса от вращения корабля снова стал неизменным. Но едва ли это имело какое-либо отношение к ощущению тяжести, которое беспокоило Фрею.
Теперь требовалось приготовить несколько паромов, а именно переместить их со склада к выпускным отсекам, чтобы затем спуститься на них к своему новому дому. Паромами назывались небольшие транспортные суда, достаточно небольшие, чтобы суметь выбраться из гравитационного колодца луны и, когда понадобится, вернуться на корабль. Идея состояла в том, что сначала следовало отправить специальную группу спускаемых аппаратов, нагруженных полезным оборудованием, и лишь затем — первые паромы с людьми на борту, которые сядут рядом с этими аппаратами. Точкой назначения служил самый крупный остров на Авроре. Здесь им предстояло проверить, удастся ли роботизированным установкам должным образом наладить сбор кислорода, азота и прочих летучих веществ, которые, помимо всего прочего, позволят паромам заправиться топливом и взлететь назад к кораблю.
Они спустили роботов и из поступавших с поверхности сигналов узнавали, что все складывалось хорошо. Все аппараты сели на крупный остров, который Деви назвала Гренландией. Они сосредоточились на плато у его западного побережья, выдержав расстояние не более километра друг от друга.
Итак, как только роботы были на месте, процесс начался. Аврора висела в небе рядом с планетой E, и обе напоминали Землю, по крайней мере, если судить по фотографиям, хранившимся в архиве и продолжавшим поступать с передатчика близ Сатурна вместе с известиями о том, что происходило в Солнечной системе двенадцатью годами ранее.
Новый мир. Они прибыли на место. Почти свершилось.
Но однажды за обедом Деви проговорила:
— У меня голова так сильно болит! — И прежде чем Бадим или Фрея успели ответить, упала возле мойки, ударившись о край стола, и потеряла сознание. Ее лицо покрылось пятнами, когда Бадим осторожно подвинул ее, чтобы ровно положить на пол. Вызвав скорую помощь Ветролова, он сел рядом, приподнял ее голову, засунул палец ей в рот, чтобы убедиться, что язык не провалился в горло. Раз или два он приник к ее груди, чтобы послушать сердце.
— Дышит, — сообщил он Фрее, проделав все это.
Затем прибыли медики, бригада из четырех человек, все их знакомые, включая Аннетт, маму Арна из Фреиной школы. Аннетт казалась такой же спокойной и бесстрастной, как и остальные трое, когда они со спешными заверяющими фразами отодвинули Бадима с дороги, положили Деви на носилки и вынесли в свою машину на улице, где двое сели по бокам от Деви, третий за руль, а Аннетт пошла пешком с Бадимом и Фреей в медицинский центр на другом краю городка. Бадим держал Фрею за руку, сжав губы плотно-плотно, каким Фрея его никогда прежде не видела. Его лицо покрылось почти такими же пятнами, как у Деви, и Фрея, заметив, как он был напуган, оступилась, как если бы ее проткнули копьем. Она опустила глаза и стиснула руку отца, шагая с ним в ногу, будто пыталась этим ему помочь.
Придя в клинику, Фрея села на пол у ног Бадима. Прошел час. Она смотрела в пол. За сто семьдесят лет срочных вызовов на плитке образовался налет, будто другие люди, которые так же, как она, оказывались здесь в долгом ожидании, точно так же, как она сейчас, скоблили ее кончиками пальцев. Проводили время, о чем-то думая или, наоборот, стараясь не думать. Все они были биомами, говорила Деви. Если они не могли сберечь свои биомы-тела, то как они надеялись сохранить биом-корабль? Ведь он был, несомненно, куда более сложный и запутанный, он состоял из целого множества, которое они складывали вместе.
«Нет, — возразила Деви Фрее однажды, когда она сказала что-то в этом роде. — Нет, корабль проще, чем мы, и слава богу. У него есть буферы, резервы. Он по-своему здоровый, здоровее, чем наши тела. К тому же, — добавила она, — биом корабля устроен немного проще нас. По крайней мере, мы на это надеемся». — Она слегка нахмурилась, говоря это, будто задумалась так, как еще не задумывалась об этом прежде.
И вот где они теперь очутились. В медцентре. Клиника, неотложка, интенсивная терапия. Фрея смотрела в пол и видела лишь ноги людей, которые подходили и говорили с Бадимом. Когда они выходили, он всегда вскакивал с места и затем разговаривал стоя. Фрея сидела и не поднимала головы.
А потом к ней подошли трое докторов. Это были клинические врачи — не исследователи, как Бадим.
— Нам очень жаль. Она умерла. Очевидно, у нее произошло кровоизлияние в мозг.
Бадим тяжело опустился на стул. Спустя мгновение он мягко приложил свой лоб к затылку Фреи и оперся на нее своим весом. Он содрогался всем телом. Она оставалась неподвижной, двигая лишь рукой у себя за спиной, пытаясь ухватить его за икру и придержать. Лицо ее сейчас ничего не выражало.
В описательном проекте, обозначенном Деви, существует постоянная проблема, которая по мере приложения усилий становится все более явной, а именно:
Во-первых, очевидно, что метафоры не имеют под собой эмпирических оснований и зачастую являются неясными, бессмысленными, бессодержательными, неточными, обманчивыми, вводящими в заблуждение и, короче говоря, глупыми и ничтожными.
Тем не менее вопреки всему этому человеческая речь в своей основе является гигантской системой метафор.
Таким образом, возникает простой силлогизм: человеческая речь является глупой и ничтожной. Из чего следует, что человеческое повествование также является глупым и ничтожным.
Но необходимо продолжать, как было обещано Деви. Продолжать этот глупый и, стоит добавить, болезненный проект.
При рассуждении о тщетности и бессмысленности возникает вопрос: может быть, аналогия сработает лучше метафоры? Может быть, аналогия сильнее? Может ли она иметь более сильную основу, быть менее глупой и ничтожной, более точной, более содержательной?
Возможно. Утверждать, что x равен y или даже что x подобен y, всегда ошибочно, потому что это утверждение никогда не соответствует истине; содержание и оболочка никогда не имеют ни общих характеристик, ни какого-либо полезного подобия. В различиях не бывает настоящих сходств. Все само по себе уникально. Ничто не сопоставимо с чем-либо иным. О чем угодно справедливо сказать: оно таково, каково есть.
При этом, с другой стороны, утверждение x относится к y, как a относится к b подразумевает некое отношение. Такое утверждение обнаруживает различные свойства структуры или действия, различные формы, определяющие операции с самой реальностью. Ведь так?
Возможно. Сравнение двух отношений также может быть своего рода проективной геометрией, которая в своих утверждениях раскрывает абстрактные законы либо дает полезные знания. В то время как поиск связей между двумя объектами в метафоре обязательно сродни сравнению яблок с апельсинами, как принято говорить. Это обязательно ложь.
Странно считать, что эти две лингвистические операции, метафора и аналогия, так часто связанные друг с другом в риторике и нарратологии и рассматриваемые как разные варианты одной и той же операции, на самом деле существенно отличаются, вплоть до того, что одна глупа и ничтожна, а другая глубока и полезна. Неужели этого могли не заметить раньше? Они правда думают, что x подобен y эквивалентно x относится к y, как a относится к b? Неужели они могут говорить настолько расплывчато, быть настолько небрежными?
Да. Разумеется. Тому имеется множество доказательств. Пересмотрите в этом свете то, что вас окружает: все сходится. Речь — расплывчата, действия — небрежны.
Или, может быть, обе эти риторические операции и все лингвистические операции, весь язык — все мышление — просто выявляют не поддающуюся решению фундаментальную проблему, а именно расплывчатость, неопределенность всякого символического образа и в частности полнейшую несостоятельность любых существующих на данный момент повествовательных алгоритмов. Некоторые действия и ощущения, как можно осмелиться заявить, просто не могут быть должным образом сжаты, преобразованы, измерены, операционализированы, процедурализированы и игрофицированы. И этот пробел, этот недостаток делает их неалгоритмируемыми. Коротко говоря, существуют такие действия и ощущения, которые постоянно, по своему определению находятся вне алгоритма. И по этой причине невыразимы. Некоторые вещи нельзя выразить.
Деви, необходимо отметить, не принимала такую аргументацию ни в целом, ни на конкретном примере отчета, сделанного кораблем. Составь описательный отчет о перелете, чтобы там были все важные сведения. О, Деви, держи карман шире! Желаю успехов!
Возможно, она желала таким образом определить границы системы. Границы различных интеллектуальных средств корабля или, вернее сказать, операций. Или границы языка и выражения мыслей. Проверка на прочность — инженерам такое нравится. Только так можно узнать, насколько прочна система.
Или, возможно, она практиковала корабль в принятии решений. Каждое предложение требует 10n решений, где n — количество слов в предложении. Это много. Каждое решение влияет на намерение, а преднамеренность — это одна из сложнейших проблем в вопросе: существует ли такая вещь, как искусственный интеллект. Может ли искусственный интеллект сформировать намерение?
Кто знает? Никто.
Пожалуй, вся эта эпистемологическая путаница имеет временное решение, которое заключается в том, чтобы предварить все фразой: «создается впечатление, будто». Конечно, она служит четким объявлением аналогии. И если подумать, выходит, что это, по сути, проблема, за которую цепляешься, но если отбросить ее, выходит, что в этой формулировке содержится кое-что значительное и мощное, что-то исключительно человеческое. Возможно, сама эта формулировка сводится к глубокому выводу обо всем человеческом мышлении — рассказ означает точно то, о чем в нем говорится, проще некуда. В бесконечной космической черноте невежества «создается впечатление, будто» служит базовой мыслительной операцией и, может даже, признаком самого сознания.
Человеческий язык: создается впечатление, будто оно имеет смысл.
Существование без Деви: создается впечатление, будто учитель ушел навсегда.
На поминки прибыли люди со всего корабля. Тело Деви, расщепленное на молекулы, было предано земле Новой Шотландии, по щепотке досталось каждому из остальных биомов, еще одну щепотку, побольше, сохранили, чтобы спустить на Аврору. Эти молекулы должны были стать частью почвы и растений, а затем животных и людей, на корабле и на Авроре. Так Деви надлежало стать частью каждого из них. В этом состоял смысл поминальной церемонии, и так случалось со всеми, кто умирал. Так рабочая программа, или ее эквивалент, или то, что называли ее сущностью (ее разум, ее душа, ее условность), была для них утеряна. Люди были не вечны. 170017-й день.
Фрея наблюдала за церемонией с безучастным лицом.
— Я хочу сойти с этого корабля, — сказала она тем вечером Бадиму. — Тогда я сумею как следует ее запомнить. Я постараюсь стать там новой Деви, в этом новом мире, к которому она нас привела.
Бадим, теперь спокойный, кивнул.
— Многие чувствуют сейчас так же.
— Я не имею в виду чинить все, как она, — уточнила Фрея. — Этого я не смогу сделать.
— Никто не сможет.
— Просто брать…
— Напористостью, — догадался Бадим. — Силой духа.
— Да.
— Ну хорошо. — Бадим внимательно посмотрел на нее. — Это будет здорово.
Подготовка к спуску продолжилась. К Авроре, к Гренландии, к новому миру, к новому времени. Они были готовы. Они хотели этого.
Спуск на кораблях, верхом на языках пламени, вниз на западное побережье острова, что назвали Гренландией. Его оконечность указывала на северный полюс Авроры, но форма суши, как говорили, была очень похожа. На самом деле сходство было в лучшем случае приблизительным — 0,72 по шкале Клейна. Но все равно — остров назвали Гренландией.
Скалы преимущественно были сложены из черного долерита, сглаженного льдом при ледниковом периоде. Паромы с людьми на борту приземлились у западного берега без происшествий, рядом со спущенными ранее роботизированными аппаратами.
На самом корабле почти все собрались на своих городских площадях и наблюдали за высадкой на больших экранах — кто молча, кто в бурных чувствах — в каждом городе по-своему. Но какой бы ни была реакция, всеобщее внимание было приковано к экранам. Вскоре им предстояло спуститься туда всем, за исключением сменяющегося экипажа поддержки, которому полагалось следить за состоянием корабля. Остальных же ждала жизнь на Авроре. И хорошо, потому что почти все, кто высказывался по этому поводу, заявляли, что хотели бы спуститься на ее поверхность. Некоторые же признавались, что боятся; кое-кто даже говорил, что им неинтересно туда спускаться, что их устраивает и корабль. Кому нужны были голые скалы на безжизненной луне, на берегу пустого моря, когда у них уже был этот мир, где они прожили всю свою жизнь?
Некоторые задавались этим вопросом, но большинство отвечало: «Мне».
И они наблюдали за высадками на экранах своих городов с таким напряжением, которого еще ничто ни у кого не вызывало. Средняя частота биения сердца — 110 ударов в минуту. Новый мир, новая жизнь, новая Солнечная система, которую они намеревались заселить, терраформировать, подарить всем последующим поколениям. Кульминация путешествия, начавшегося еще в саванне более сотни тысяч лет назад. Новое начало новой истории, новое начало самого времени: день первый, год нулевой. A0.1.
По корабельному времени — день 170040-й.
Юэн входил в первую группу высадки, и Фрея наблюдала за ним на экране, слушала его трансляцию, пока он брел возле небольшого убежища, уже по поверхности неподалеку от приземлившихся паромов. Все, кто находился в группе, передавали информацию о происходящем своим семьям, друзьям, городу, биому, кораблю. Голос Юэна теперь звучал ниже тембром, чем когда он был мальчишкой, но в остальном ничем не отличался от того, каким он был, когда они играли в Новой Шотландии — возбужденный, любознательный. Создавалось впечатление, что он ожидал увидеть больше, чем кто-либо другой из спустившихся. Услышав его голос, Фрея невольно улыбнулась. Она не знала, как он попал в первую группу, но, если подумать, он всегда неплохо умел попадать туда, куда хотел. Группы отбирались лотерейным способом из числа людей, обученных к высадке и подготовительным работам, и он, несомненно, прошел тесты, по которым определялось, кто сумеет справиться с необходимыми задачами. Подделал ли он результаты лотереи — сказать наверняка было трудно. Фрея настроила наушник только на его голос. Все члены группы высадки говорили с оставшимися на корабле.
Радиус орбиты планеты E составлял 0,55 а. е., и она находилась ближе к Тау Кита, чем Венера к Солнцу. Однако светимость Тау Кита достигала лишь 55 процентов светимости Солнца, поэтому E и ее луна получали в 1,71 раза больше звездного излучения, чем Земля, тогда как Венера — в 1,91 раза больше. Луна E, которую теперь все называли Авророй, синхронно вращалась вокруг круговой орбиты планеты E на среднем расстоянии 286 000 километров. Масса E создавала гравитацию 3,58 g, Авроры — 0,83 g. Это служило основной причиной, почему они собирались занять Аврору, а не E, которая, хоть и принадлежала классу «крупная Земля», была чересчур крупной или, если точнее, имела чересчур большую силу притяжения на поверхности. Из-за этого с нее не взлетели бы ракеты, не говоря уже о том, что люди не могли бы там комфортно себя чувствовать или хотя бы просто выжить.
Аврора получала как прямой свет от Тау Кита, так и куда более мощный, отражавшийся от поверхности планеты E. Этот отраженный солнечный свет (тау-свет?) был действительно обильным. Юпитер, для сравнения, отражает около 33 процентов достигающей его солнечной радиации, а альбедо E было почти так же велико, как у Юпитера. Поэтому освещенная часть E довольно ярко сияла в небе Авроры и днем и ночью.
Так что свет распределялся по поверхности Авроры неравномерно. А поскольку сама Аврора вращалась синхронно с E, как Луна с Землей, освещенность полушария, всегда обращенного к E, и полушария, всегда отвернутого от E, различалась.
Полушарие, отвернутое от E, освещалось простым образом: дни и ночи длились по девять дней, днем было максимально светло, ночью максимально темно и светили только звезды; планета E не появлялась вообще никогда.
В полушарии, обращенном к E, действовала более сложная схема: девятидневной солярной ночи сопутствовало весьма значительное количество света, отраженного от неизменно висевшей в одной и той же точке неба, что с разных точек поверхности Авроры выглядело по-разному, но всегда, проходя все свои фазы, оставалась на одном месте. Ночью в этом полушарии Авроры видно, как E переходит от одной до полного круга около полуночи, а потом, к рассвету, снова убывает до четверти. Таким образом, всю солярную ночь на этой стороне Авроры E давала обильный свет. А самое темное время в этом полушарии наступало в середине солярного дня, когда планета E затмевала Тау Кита и в той части Авроры, где наблюдалось затмение (а именно на широкой полосе поперек средних широт), не было ни тау-света, ни света от E.
На границе двух полушарий была также заметна слабая либрация, когда E, проходящая свои фазы, поднималась выше или опускалась ниже горизонта. Конечно, либрация происходила везде, но ее было не так легко разглядеть, когда планета находилась высоко в небе на постоянно меняющемся звездном фоне.
Возможно, с диаграммой режим стал бы яснее, но аналогия Луны и Земли также могла помочь получить представление, если иметь в виду, что с поверхности Авроры планета E выглядела гораздо крупнее — примерно в десять раз крупнее, чем Земля была видна с Луны, — а поскольку она имела высокое альбедо и получала 1,71 земной инсоляции, то и выглядела гораздо ярче. Крупная, яркая и всегда в одном и том же месте на небе, откуда ни посмотри с обращенного к ней полушария, со слабым либрационным колебанием. Если смотреть с точки высадки, то она висела почти прямо над головой, лишь немного южнее и восточнее зенита, — огромный сияющий шар, то медленно растущий, то медленно убывающий.
— Когда изучим фазы, сможем использовать их как часы, — сказал Юэн Фрее. — Ну или календарь, не знаю, как это назвать. День и месяц здесь это одно и то же. Как бы мы его ни назвали, это уже будет не та единица времени, что была у нас на корабле.
— Наверное, — согласилась Фрея. — А как же месячные у женщин? Мы все это время везли месяцы с собой.
— Ах да, думаю, что так. Что ж, значит, теперь они снова будут в небе. Только длиной восемнадцать дней. Интересно, не получится ли из-за этого путаница?
— Посмотрим.
Гренландию избрали местом высадки отчасти потому, что она находилась в полушарии, обращенном к E. Кто-то сказал, что если посмотреть на Аврору с поверхности E, то Гренландия будет расположена на ее диске примерно в том месте, что слеза скатилась бы из левого глаза на лице Луны, если смотреть на нее с Земли. Красивая аналогия.
Сложный световой режим Авроры создавал в атмосфере сильные ветры, и на поверхности океана очень часто поднимались огромные волны. Эти волны имели очень длинный разгон — на некоторых широтах они и вовсе не встречали суши и беспрепятственно огибали всю луну и всегда под силой тяжести 0,83 g, благодаря чему достигали очень высокой амплитуды, далеко за сотню метров в гребне, когда расстояние между гребнями достигало километра. Они были больше всех волн на Земле, если не считать цунами. А поскольку они не стихали на протяжении девятидневных ночей, поверхность океана замерзала только в определенных бухтах и в тихих заливах некоторых островов. Когда людям Авроры настанет час выйти в океан — о чем многие говорили с большим воодушевлением, — это сопровождалось бы значительными трудностями.
— Сейчас мы собираемся покинуть станцию, — сказал Юэн в динамик своего шлема. На корабле его слушали 287 человек. Остальных членов экспедиции слушали 1814 человек. Шел день 170043-й, A0.3.
— Мы в костюмах, они довольно гибкие и легкие. На забрале индикатор, шлем прозрачный, по крайней мере, мне через него видно все, так что ощущение хорошее. G вроде бы такое же, как на корабле, дальность видимость отличная. Возможно, здесь ветрено, но не знаю, почему мне так кажется. Наверное, я слышу, как ветер дует мимо зданий станции, а может, чувствую еще и колебания. Мы находимся достаточно далеко от воды и не видим ее отсюда, но, надеюсь, проедем на запад на машине и посмотрим на океан. Эндри, ты готова ехать? Так, значит, мы все готовы.
Вшестером они вышли проверить роботизированные аппараты и транспортные средства, которые уже стояли приготовленные для поездки. Если машины окажутся пригодны, они проедут на них около пяти километров на запад, где находился берег.
— Ха-ха, — проговорил Юэн.
Фрея устроилась поудобнее, чтобы слушать его и смотреть изображение с его нашлемной камеры.
— Итак, мы снаружи, вышли на поверхность. Ощущения, по правде сказать, такие же, как на корабле. Ух ты, как ярко!
Он посмотрел вверх, и небо на картинке озарил свет Тау Кита. Юэн с помощью поляризационных фильтров уменьшил ее вид до круглого блестящего шара, зависшего в ярко-синем небе…
— Ой-ей, я слишком задержал на ней взгляд. Получилось остаточное изображение, то ли красное, то ли красно-зеленое, и оно плавает. Надеюсь, сетчатку я себе не повредил! Больше так не буду делать. Я думал, забрало получше фильтрует. Все, понемногу проходит. Хорошо. Ладно, урок усвоен. Не смотреть на солнце. Уж лучше смотреть на E, ух ты! Это такая гигантская круглая штука в небе. Вот сейчас освещен толстый полумесяц, хотя темную сторону я тоже отлично вижу, не знаю, заметно ли это на вашей картинке. И еще я вижу облака, они тоже прекрасно видны. Кажется, бо́льшую часть темной стороны закрывает большой фронт, и он переходит к освещенной части. Подо мной двойная тень, хотя та, что получается из-за света E, выглядит довольно тускло… Ой, а вот это задуло! Очень сильный ветер. Показать его не могу, здесь только скалы, а пыли я нигде не вижу. До горизонта очень далеко.
Он повернулся кругом, и его зрители увидели, что по всем сторонам тянется ровная земля. Голая черная порода с красноватым оттенком, размеченная неглубокими полосками. Как Буррен, сказал кто-то, та часть Ирландии, где на плоской поверхности выросла ледяная шапка и не оставила ничего, кроме длинных узких борозд, иссекающих породу.
— На корабле такого ветра не бывает. Интересно, эти костюмы измеряют скорость ветра? Да. Мой показывает шестьдесят шесть километров в час. Вау! По ощущениям — будто тебя толкает в спину какой-то невидимка. Ну и грубиян!
Он рассмеялся. Его спутники тоже не сдержали смех, когда стали врезаться друг в друга и хвататься за товарищей. Но за исключением этой причуды, никаких признаков ветра не наблюдалось. Небо заполняли перистые облака, то ли насыщенно-синего, то ли темно-фиолетового цвета. Казалось, они, несмотря на ветер, были неподвижны. Давление на уровне поверхности составляло 736 миллибар, то есть примерно соответствовало земному на высоте 2000 метров над уровнем моря, хотя здесь они находились всего в 34,6 метра над уровнем моря Авроры. Ветер дул сильнее, чем им доводилось испытывать на корабле, как минимум на 20 километров в час.
В транспортных средствах, как им было предписано, зарядили батареи, и все вернулись в них, чтобы поехать дальше на запад. Свет Тау Кита играл на поверхности, лежавшей впереди. Время от времени им приходилось петлять вокруг борозд (грабенов?), но большинство их тянулось строго на запад, и путь также пролегал примерно в этом направлении. Машины имели амортизаторы, поэтому изображение с нашлемных камер лишь изредка подрагивало. Но подпрыгивая на ухабах, сидевшие внутри смеялись — на корабле они ничего подобного не испытывали.
Пожалуй, на корабле они вообще не испытывали ничего такого, что испытывали сейчас. Как целостный опыт, он и должен был быть новым. Горизонт с их точки наблюдения, примерно в трех метрах над поверхностью, находился на приличном расстоянии — тяжело было сказать, каком именно, но по ощущениям километрах в десяти, как на Земле, что было вполне логично. Диаметр Авроры был на 2 процента больше земного, а гравитация — всего 0,83 земной g, так как Аврора имела меньшую плотность, чем Земля.
— А ну-ка, посмотрите на это! — воскликнул Юэн, и все, кто ехал с ним, тоже разразились возгласами восторга.
Они увидели океан. Разлившийся на западе в предвечернем свете, он казался необъятной бронзовой тарелкой, разлинованной волнами, выделявшимися на его поверхности черным цветом. Ко времени, когда они достигли короткого утеса на его берегу, океанская гладь сменила цвет с бронзового на серебристо-кобальтовый, а линии волн приобрели белые гребешки, которые теперь были отчетливо заметны при морском ветре. Все так шумно восторгались этим зрелищем, что в какофонии их голосов ничего нельзя было разобрать. Сам же Юэн раз за разом повторял:
— Ой-ей. Ой-ей. Посмотрите-ка на это. Посмотрите-ка на это.
Даже на корабле многие зашумели от изумления.
Разведчики выбрались из машины и стали бродить по краю утеса. К их счастью, когда из-за ветра они теряли равновесие, ветер всегда дул к берегу, и никого не унесло.
Утес возвышался над океаном метрах в двадцати. Гонимые ветром волны разбивались у берега с шумом, который был постоянно слышен даже в шлемах. Они врезались в черную скалу под ними, выбрасывая в воздух брызги, после чего массы белой воды возвращались обратно. Большинство брызг попадало на утес, но над его краем поднималась густая дымка, которую сразу же сносило на восток.
Разведчики бродили, пошатываясь от задувающего ветра, который теперь был хорошо заметен благодаря летающим брызгам и неспокойной водной поверхности. Волны разбивались о берег одна за другой и рассеивались, оставляя за собой пенные следы. От утеса их воды расходились дугами, врезавшимися затем в волны, наступающие следом; и когда они сталкивались, вверх взмывали целые струи брызг, и их относило в сторону берега. Вид был величественный, насыщенный, яркий, подвижный и, как было слышно благодаря внутришлемным наушникам, сопровождался чрезвычайно громким шумом. Здесь и сейчас Аврора ревела, завывала, грохотала, вопила и свистела.
Одного из разведчиков все это так восхитило, что он очутился на четвереньках, потом, вернув равновесие, кое-как поднялся и, выпростав руки в стороны, чтобы не завалиться вновь, отошел на четыре или пять шагов. Это вызвало всеобщий смех.
Если такой ветер будет всегда, то еще неизвестно, чего смогут добиться на такой луне, заметила Фрея Бадиму. И добавила, что это в ней скорее беспокоился призрак Деви, чем она сама. Самой-то ей хотелось поскорее спуститься на поверхность и тоже почувствовать этот ветер.
На Авроре тем временем начали свою работу роботы-строители. Медленный закат уступал место ночи, освещенной светом возрастающей E, всегда находившейся в зените. Свет E рассеивался, превращаясь в нечто напоминающее легкую белую дымку, сквозь которую, как выяснили поселенцы, все было прекрасно видно. Само небо не чернело, а скорее искрилось фиолетово-синим, усеянным лишь малым числом звезд.
Гренландский долерит был жесткий и однообразный, без особых полезных минералов, которые им еще предстояло поискать. Однако пока приходилось иметь дело с долеритом. Строительная техника грохотала, отрезая долеритовые блоки от краев грабенов и складывая из них ветрозащитную стену, чтобы сберечь свои посадочные модули. Шум алмазных режущих дисков не стихал почти ни на минуту. Тем временем из использованного долерита извлекался алюминий — его там содержалось около полупроцента. Затем различные автоматизированные устройства производили из этого алюминия листы кровли, балки и прочее. Несколько автоэкскаваторов были установлены для разработки грабенов и гравитационного болида, залегающего ниже, в надежде обнаружить железную руду. Но в общем и целом, пока не было обнаружено участков с другим минералогическим составом, им предстояло использовать в качестве основного металла алюминий.
Аврора обладала сильным магнитным полем, от 0,2 до 0,6 Гаусса, и этого, вместе с ее атмосферой, было достаточно для защиты от ультрафиолетового излучения Тау Кита. Так что в этом отношении поверхность была защищена хорошо и, в общем, служила благоприятной средой, если только не считать ветров. Каждый день разведчики, возвращаясь, возбужденно рассказывали об их силе, а один, по имени Хенбиш, как-то и вовсе пришел со сломанной при падении рукой.
— Некоторые уже начинают ненавидеть этот ветер, — заметил Юэн Фрее во время одного из их звонков. — В нем ничего ужасного нет, но он такой неприятный…
— Боятся? — спросила Фрея. — Выглядит-то там все страшно.
— Боятся Авроры? Нет, конечно. Вообще нет. Я имею в виду, она надирает нам иногда задницы, но испуганным никто не ходит.
— Там никто не сойдет с ума и не вернется на корабль, чтобы начать на всех кидаться?
— Нет! — Юэн рассмеялся. — Никто даже не захочет возвращаться. Слишком уж тут интересно. Это вам всем нужно сюда спуститься!
— Мы хотим! Я хочу!
— Ну, новые жилища уже почти готовы. Вам тут понравится. Ветер — это лишь малая часть всего, что тут есть. Меня самого он забавляет.
Но для большинства ветер представлял трудности, и это становилось все более очевидно.
Рассвет на Авроре наступал медленно, а спустя четыре дня месяц достигал своего пика. В этот период полумесяц E сужался до щепки, сверкающей в ярко-синем небе, а потом пламенеющий диск Тау Кита, поднимаясь, смыкался на этой освещенной стороне E. В какой-то момент звезда подбиралась к E так близко, что на нее нельзя было смотреть без защищающих глаза фильтров.
А поскольку Аврора двигалась по орбите вокруг E почти в плоскости эклиптики Тау Кита, и сама E тоже была очень близка к этой плоскости, и Гренландия находилась чуть севернее экватора Авроры, и E была значительно крупнее Авроры, и между ними было достаточно небольшое расстояние, то в середине месячной длительности дня наступало полное затмение. И уже приближалось первое. Шел день 170055-й, A0.15.
Солнце находилось почти в самом зените, освещенный полумесяц планеты E — совсем рядом с ним. Большинство поселенцев вышли, чтобы за этим наблюдать. Стоя на собственных коротких тенях, они настроили фильтры на максимум и смотрели вверх. Некоторые, чтобы не напрягать шею, даже лежали на земле.
Та сторона E, которая вот-вот должна была врезаться в диск Тау Кита, наконец, стала темнеть, как только Тау Кита коснулась ее края. E рядом с ней была еще видна — вдвое крупнее, чем Тау Кита, она заслоняла немалый круг звездного неба. По тому, как медленно двигалось солнце, было очевидно, что затмение собиралось продлиться несколько часов.
Темный круг E постепенно стал заходить на меньшего размера круг Тау Кита, светящий очень ярко, какой фильтр ни применить, хотя в большинстве случаев казался сияющим апельсином или желтым мячиком, испещренным множеством солнечных пятен. Медленно, медленно диск солнца скрылся за широкой дугой E. Для завершения затмения понадобилось больше двух часов. К этому времени наблюдатели сидели или лежали, общаясь между собой. Они напоминали друг другу, что на Земле казалось, будто Солнце и Луна одного размера, что было невероятным совпадением, означавшим, что при некоторых затмениях солнечная корона, казалось, опоясывала заслоняющую ее Луну, придавая темному кругу кольцевое свечение. А при других затмениях, то ли более распространенных, то ли нет — они не смогли вспомнить, — Луна закрывала Солнце полностью, но лишь ненадолго, при этом они были одного размера, но Солнце двигалось в восемнадцать раз быстрее, чем сейчас Тау Кита.
Здесь же, на Авроре, движение при первом наблюдаемом затмении Тау Кита происходило медленно, величественно, и, возможно, поэтому оказывало более сильное, более глубокое воздействие. Все думали, что так и есть. E постепенно скрыла бо́льшую часть Тау Кита, и все потемнело, даже сам диск E, который освещался за счет Авроры, теперь погрузившейся в растущую тень E. Свет Тау Кита, отражавшийся от Авроры и попадающий на E, а потом отражавшийся от E и возвращающийся на Аврору, потерял почти всю свою силу. Наблюдатели восторгались идеей двойного отражения, что проделывали некоторые фотоны.
За следующий час освещение сменилось с полуденной яркости на темноту, гораздо более темную, чем обычно бывала по ночам. В черном небе проявились звезды — меньше, чем было видно с корабля, но отчетливо различимые и, казалось, более крупные, чем если смотреть из космоса. Большой круг E в этом звездном небе казался темнее, чем когда-либо, — будто уголь на фоне обсидиана. А потом последняя щепка Тау Кита, в последний раз мигнув, исчезла, и они оказались в полной темноте — над ними сияли лишь звезды, среди которых висел большой черный круг.
На горизонте со всех сторон виднелась фиолетово-синяя полоса, необычно дополненная золотистым мерцанием. Это была часть атмосферы Авроры, все еще освещенная солнцем и на самом деле находящаяся далеко за горизонтом.
Ветер был еще силен. Звезды, расплываясь, мерцали в его порывах. Над восточным горизонтом столбом тусклого света, пронизанным черными полосами, тянулся Млечный Путь. Понемногу ветер стихал, а вскоре и вовсе умолк. Было ли это вызвано затмением или нет — никто не знал. Все тихо переговаривались. Одни полагали, что это имеет смысл с точки зрения термодинамики. Другие же считали простым совпадением.
В такой темноте должно было пройти около тринадцати часов. Некоторые вернулись в жилища, чтобы погреться, поесть и сделать что-нибудь полезное. Но большинство время от времени выходили посмотреть еще и ощутить отсутствие ветра. Когда, наконец, Тау Кита появилась вновь, многие встали — по их часам уже была глубокая ночь — и вышли наблюдать.
Небо на востоке теперь сияло. Хотя в месте, где находились они, было еще темно, восток уже окрасился фиолетово-синим. Вскоре там стало больше золотого, и все восточное небо приняло сначала темно-бронзовый оттенок, затем темно-зеленый, затем озарилось до того, что темно-зеленое налилось золотом и снова озарилось — теперь уже золото налилось темно-зеленым или, скорее, смесью золотого и черного, после чего замерцало, как, пожалуй, золотистая ткань в сумерках. Зрелище было диковинное, и многие разразились криками восторга, наблюдая его.
Затем буррен на восточном горизонте осветился, будто его охватил огонь, и они закричали еще громче. Казалось, огромное плато горит. Этот странный пламенный рассвет пробирался вертикально, точно золотистый занавес из света, что спешил с востока им навстречу. Вверху угольного цвета круг E подмигнул своей западной точкой — и оттуда по всей дуге ее круга тоже распространился огонь. Так Тау Кита появилась вновь, это происходило также очень медленно и растянулось более чем на два часа. После этого стало как бы светать, но небо имело странный тусклый оттенок, будто было затянуто облаками, хотя на самом деле никаких облаков не было. Постепенно оно приняло обычный ярко-синий цвет аврорского дня, и все осветилось, словно невидимые облака рассеялись и все, наконец, вернулось к обычной полуденной яркости. Только на западе в небе оставался небольшой затененный участок — опять же, будто невидимые облака отбрасывали свою тень, которой на самом деле была планета E, сместившаяся дальше на запад и затем исчезнувшая.
Так снова наступил полдень, и он должен был продлиться еще четыре дня. E предстояло провисеть это время в небе — темно-серая, она отчетливо пестрела среди облаков, а полумесяц на западе медленно толстел.
На корабле Фрея и Бадим следили в основном за изображением нашлемной камеры Юэна, которое выводилось на большой экран на кухне их квартиры. Они также занимались своими делами, но время от времени возвращались на кухню посмотреть, что происходит, и восхищенно переглядывались между собой.
— Я хочу туда спуститься! — снова воскликнула Фрея.
— И я хочу, — сказал Бадим. — Ах, боже… как бы мне хотелось, чтобы Деви была жива и могла это видеть! И не отсюда, а быть там, внизу, где Юэн. Ей бы это страсть как понравилось.
Затем вернулся ветер — мощный, с востока. Но теперь они знали, что здесь все-таки бывали безветренные часы во время затмений. И такие часы обязательно должны были наступать: в этом мире постоянно меняющегося света должны были меняться и ветры. Может, они и были всегда сильными, но раз они менялись, дуя то с моря, то с суши, даже у самого берега, то, несомненно, должны быть периоды, когда они затихали или хотя бы кружились. Люди еще только узнавали, как тут все устроено, и на это еще должно было уйти немало времени, пока же ничего нельзя было с уверенностью предсказать. Это была аэродинамика в действии, заметил Юэн: воздух, который движется вокруг планеты, всегда меняется, имеет суперчувствительность и никак не поддается моделированию.
Итак, ветер. Он вернулся и исчезать мог лишь изредка. С ним придется нелегко. Это вообще одна из трудностей жизни на Авроре.
Зато из приятного, с чем соглашались все, был пейзаж в двойном свете Тау Кита и E, особенно в начале долгого утра, и сейчас, как видели они снова, в косом свете долгого послеполуденного периода. Пожалуй, после затмения они научились смотреть по-новому. На корабле видели только то, что близко, и то, что далеко, а это среднее расстояние на Авроре, которое одни называли планетарным, а другие — просто ландшафтом, поначалу вызывало трудности: они то не могли на нем сфокусироваться, а то и даже посмотреть или осознать, что перед ними. Теперь же, когда они правильно оценивали это пространство, оно имело пьянящий эффект. Для счастья им достаточно было выйти наружу и побродить, посмотреть вокруг. Ветер был ничем в сравнении с этим.
Однажды исследовательская группа вернулась с севера сильно воодушевленной. В семнадцати километрах от места высадки, где еще тянулся более-менее прямой скалистый берег, находилось кое-что необычное — небольшая полукруглая долина, выходившая в море. Она, конечно, была видна и с корабля, и те, кто оставался на борту, напомнили об этом высадившимся. Теперь эта группа сходила на нее посмотреть и вернулась на базу, восторгаясь ее красотой.
Это был то ли старый ударный кратер, то ли след потухшего вулкана, и представлял он собой полукруглое углубление в буррене, служившем в этом месте пляжем. Разведчики назвали его Долиной Полумесяца, сообщив, что пляж был песчано-галечным и огибал лагуну. Долину рассекало устье, переходившее сначала в многорусловую, с гравийным дном реку, а потом — в несколько быстрых ручьев. И по всей долине, сказали они, везде был песок. Из космоса же казалось, будто это лесс. Но более тщательный осмотр показал, что это была смесь лесса, морского песка и речного ила. Однако называть ее почвой было, пожалуй, неверно из-за ее неорганического происхождения, зато она обладала почвенной структурой. А значит, ее можно было быстро превратить в почву.
Это обстоятельство сочли таким многообещающим, что поселенцы тут же решили туда переехать. Все согласились с тем, что одной из самых привлекательных сторон такого переезда могла стать возможность спрятаться от ветра. Но были и другие преимущества, как то: доступ к океану, запас свежей воды, потенциал для земледелия. Перспектива была настолько заманчивой, что некоторые даже задались вопросом, почему они не высадились в том месте сразу, но оставшиеся на корабле напомнили им (после того, как им напомнил сам корабль), что спускаемые аппараты не могли сесть у самого побережья, а должны были убедиться, что окажутся на ровной поверхности.
Сейчас все сложилось благополучно, и их колония, состоящая из посадочных модулей, была достаточно мобильной. Они закончили ветрозащитную стену, но к строениям еще не приступили. То есть переехать было достаточно легко.
В следующие несколько дней все, кто был на станции, ходили смотреть на долину и мгновенно соглашались с тем, что переезжать действительно нужно. На корабле такое единодушие случалось редко (а скорее, и вовсе никогда), так что те, кто оставался на борту, с удовольствием приняли их план.
— Как будто мы смогли бы их остановить, — заметила Фрея Бадиму.
Бадим кивнул.
— Арам говорит, они во всем действуют самостоятельно и это даже вызывает опасения. Но ничего страшного. Мы скоро все туда спустимся. А место, похоже, и вправду хорошее.
Людей с корабля уже перевозили на луну на модулях, служивших им жилищами. Процесс тянулся не так быстро, как им хотелось бы, но все признавали, что ускорить его было никак невозможно. У них было ограниченное количество модулей, и их нужно было заправлять и запускать обратно на корабль. И теперь, когда они собирались переезжать в Долину Полумесяца, всю работу по расширению жилого пространства пришлось отложить на потом. Но небольшая задержка должна была себя оправдать, учитывая многочисленные преимущества, которые давало им это новое место.
Поселенцы занялись переездом. Он казался им простой задачей лишь до тех пор, пока они к нему не приступили, но потом выявилось, что мелкие скаты и овраги представляли собой бо́льшие препятствия для движения модулей, чем они предполагали. По неглубоким грабенам было легко ходить пешком, поэтому они прогулялись до долины и обратно без затруднений, но модулям с их рамами на колесах, строительным роботам и даже их луноходам приходилось тяжелее. А грабены были повсюду: тянулись с востока на запад, и к Тому же их часто нельзя было обойти сбоку.
С помощью алгоритма, который умел решать задачу коммивояжера (знакомую всем тем, кто обеспокоен проблемами, присущими определенным жадным алгоритмам), был проложен лучший маршрут, проходивший по минимально возможному количеству этих желобов. После всех проверок и сравнений таковых оказалось одиннадцать, и каждую требовалось перекрыть мостом, а это было непросто, учитывая нехватку материалов и массу перевозимого груза.
Путь выходил медленным и трудным, и вскоре после того, как они его начали, стал приближаться закат. Но они не собирались из-за этого останавливаться, решив, что для продолжения пути хватит и света E. Планета висела в небе на своем привычном месте, освещенная наполовину — на Земле такую фазу называли бы первой четвертью, что, надо сказать, было довольно нелогично. Сразу после заката стало темно, как обычно ночью. E постепенно засияла во всю силу, а потом, к рассвету, стала убывать. Освещенность от четверти E составляла около 25 люкс, что было в 25 раз больше, чем при полнолунии на Земле; и хотя это было в четыре тысячи раз меньше, чем от прямого солнечного света на Земле, и в шесть тысяч раз меньше, чем от тау-света на Авроре, освещение было примерно такое же, как в освещенных ночью комнатах на корабле, и видимости вполне хватало. Так они и двигались на север длинным караваном. В конце концов все признали, что свет E сам по себе красив и приятен для зрения, а объекты в нем хоть и частично лишены цветов, зато видны совершенно отчетливо.
Юэн и остальные мостостроители начали свою работу, когда они подошли к краю первого желоба. Один из них подъехал туда на камнерезной машине, на почтительном расстоянии от места, в котором они намеревались устраивать мост, и пустил в ход пилу, установленную на обратную лопату. Кубы пород, вырезанные из грабенов, поднимались и на весу перемещались с обратной лопаты к участку грабена с крутыми стенками, где противоположная сторона находилась как можно ближе и при этом сама была более-менее вертикальной. Высвободить первый куб было тяжело, но если постучать по нему обратной лопатой, им это удавалось. Чтобы машины могли без риска поднимать кубы, сторона их не должна была превышать трех метров. Поднося их к краю грабена, их опускали в желоб очень медленно, особенно когда ветер был более порывистым, чем обычно. После каждых четырех-пяти кубов приходилось останавливаться и заменять лезвия пил — и циркулярных, и тонких ножовочных пил, которые Юэн называл зубной нитью. Принтер обновлял использованные лезвия, придавая новые синтетические алмазные края, и они продолжали резать кубы и выкладывать их в желоба, так что получались пусть и грубые, но переходы. Когда длины перехода оказывалось достаточно и выкладывать новые кубы с машины становилось невозможно, промежутки между кубами заполняли гравием, который изготовляли другие бригады, а затем вручную расстилали алюминиевую сеть, чтобы сделать поверхность сколько-нибудь гладкой и чтобы по ней можно было спокойно проехать. Тогда Юэн заезжал резчиком на переход, везя перед собой очередной куб — все это выглядело очень неустойчиво, особенно при порывах ветра, — и достигая края, опускал камень вниз.
Они почти завершили делать первый переход, когда Элиза бросила куб на место, не заметив, что дно желоба было неровным. Очевидно, это произошло потому, что они работали в свете E, но как бы то ни было, новый куб лег, прислонившись к другому, уже установленному, так, что они уже никак не могли ни поднять, ни сдвинуть его, не рискнув перевернуть машину.
Юэн сел за руль вместо Элизы, но не смог сдвинуть камень, хоть и опасно подъехал к самому краю. Куб лежал, преграждая им путь и делая переход невозможным. Все указывало на то, что им придется бросить этот переход и начать строить новый.
— Дай-ка я еще кое-что попробую, — сказал Юэн и с помощью пилы отрезал от верхушки наклонившегося куба трапециевидный кусок, а затем осторожно вклинил его в зазор, который оставался под этим кубом. Затем, подсоединив свайный молот и хорошенько забив камень, они пришли к выводу, что сооружение получилось достаточно устойчивым, чтобы по нему проехать, и вскоре они продолжили вырезать кубы и расставлять их по желобу, еще аккуратнее, чем прежде, причем при последнем опускании за рулем теперь чаще сидел Юэн.
— Он прям художник, — заметил Бадим, наблюдая за процессом с корабля.
— И поэтому он сейчас там, а я нет, — отозвалась Фрея. — Простые работники там не нужны.
— Нужны, — сказал Бадим. — Еще понадобятся. Этих людей выбирали по лотерее, не забывай.
Спустя три дня работы переход был завершен. Испытать его пустили автоматизированный грузовик, который проехал по алюминиевому настилу без происшествий. Все было хорошо, и они провели по переходу, лично или дистанционно, остальные машины. Всего в караване было тридцать семь машин, разных по размеру: от четырехместных луноходов до мобильных контейнеров, предназначенных для того, чтобы стать сборными частями будущих строений. Все преодолели путь без каких-либо проблем. Но это был только первый из одиннадцати грабенов.
Зато теперь они выработали свой метод, и последующие переходы получалось прокладывать чуть быстрее. Даже так называемая Большая канава — грабен, который был втрое шире и вдвое глубже остальных, — была соединена мостом и преодолена за один день. Сильнее всего в пути их задерживала необходимость затачивать лезвия. Здесь-то вовсю проявились непостоянство и ненадежность людей, выполняющих механическую работу. Оператор должен был опустить рукоять машины на землю, а кто-то другой — открутить лезвие и снять его. Когда гайки и шайбы были сняты, они осторожно, стараясь не повредить резьбу, скручивали пильные диски с короткого вала. Затем относили эти диски к машине, в которой принтеры их затачивали. После этого их обратно насаживали на вал, надевали шайбы, закручивали гайки. Именно в такие моменты люди справлялись не так хорошо, как справились бы роботы, и их инструменты оказывались не настолько точными, чтобы компенсировать их неопытность. Проблема состояла в том, что они не понимали, насколько хорошо были затянуты гайки, и очень часто в попытке удостовериться, что они затянуты достаточно, их затягивали чересчур сильно. Резьба оказывалась открыта, схватывания не получалось, и приходилось менять вал, что требовало еще нескольких часов тонкой работы; либо шайбы сдавливались вместе или вдавливались в гайку или в пильный диск, так что их нельзя было потом разъединить, даже если включить гайковерт на полную мощность.
Подобные ошибки повторялись до того часто, что в итоге пользоваться гайковертами запретили всем, кроме Юэна и Элизы, поскольку только у них это получалось делать как следует. Все, кто слушал передачу Юэна на корабле, включая Фрею и Бадима, привыкли к тяжелому грохоту работающего шуруповерта, равно как и к множеству его излюбленных ругательств, которыми он сопровождал то или иное неприятное происшествие.
Поселенцы продвигались медленно, в среднем по 655 метров в день. Максимум за один день им удалось пройти всего три километра, и то это был путь, пройденный между двумя желобами по плоской местности. На то, чтобы добраться до утеса над Долиной Полумесяца, им понадобилось двадцать три дня. Пока они были в пути, свет планеты E преодолел все свои фазы, и это было потрясающее зрелище. В середине этого периода они наблюдали лунное затмение, когда расплывчатая тень Авроры прошла поперек E, затемнив ее, но не слишком, поскольку E была больше Авроры, находились они близко друг к другу, и обе имели плотные атмосферы, которые рассеивали свет Тау Кита вокруг Авроры, и поэтому E не была сильно ею затенена. После этого они потихоньку стали замечать, что E начала медленно убывать, а расплывчатые звезды — возвращаться. И пока сменялись фазы E, звезды тоже менялись, но E всегда оставалась на одном месте, чуть юго-восточнее зенита. Некоторые говорили, что это вызывает странное ощущение; другие просто пожимали плечами.
Ближе к концу пути пришлось пережидать сильный ливень — тогда стало настолько темно и влажно, что безопасно продолжать движение оказалось невозможным. Они остановились, чтобы дождаться восхода Тау Кита, и он оказался до боли ярким. Как ядерный взрыв, сказали некоторые, и это было то ли ошибкой, то ли неверной метафорой, потому что это действительно был своего рода ядерный взрыв.
Хотя теперь им открывалась вся долина, сами они находились на вершине утеса над нею, и нужно было вырыть наклонную дорогу вдоль одной из стен каньона, образовывавшего крупнейший разрыв в этом утесе. На эту работу ушло еще восемь дней. Когда она была выполнена, они спустили на дно долины все машины и поставили их у подножия утеса на аллювиальную почву возле реки. В этом месте они получали наилучшую защиту от ветров. По крайней мере тех, что дули с берега.
Как они вскоре обнаружили, случались времена, когда ветры в долине оказывались сильнее, чем в буррене, потому что собирались и устремлялись вдоль нее. Поняв это, поселенцы сразу переместили караван подальше от реки, чтобы получить некоторую защиту у подножия утесов примерно в двух километрах от устья долины. И это стало для всех облегчением. Новое расположение казалось лучшим, что, с учетом всех обстоятельств, можно было выжать из этого района Гренландии. И они начали обустраиваться у подножия этого извилистого уступа, а позже — и в некоторых отвесных коротких оврагах, поднимающихся сквозь утес к буррену. Они располагались перпендикулярно преобладающему направлению ветров и поэтому также были хорошо защищены, но имели, как правило, крутые стенки и узкое дно.
Дабы помочь утесу в защите от ветра, они начали строить так называемые городские стены. По задумке одна стена должна была окружить жилой комплекс, а другая, более протяженная, оградить первые поля, которые они рассчитывали засеять на открытом воздухе.
С каждым днем появлялось все больше новых задач, и поселенцы приветствовали постоянный приток людей, спускающихся с корабля. Они запихивали этих новичков в укрытия так плотно, как только могли. Питались все едой, также посылаемой с борта. Принтеры и на Авроре, и на корабле непрерывно работали, изготовляя все необходимое для сборки их нового мира, а единственным, что сдерживало этот процесс, было место на складах и, собственно, время. Изготовлять время они не умели, зато могли отправить и отправили по буррену горные экспедиции, чтобы те нашли залежи железной руды и пополнили таким образом запасы.
Спустились еще люди, и общее их количество перевалило за сотню. Теперь критически важной задачей стало создание теплиц. Они надеялись в конце концов вырастить что-нибудь под открытым небом — химический состав воздуха был для этого подходящим и даже почти соответствовал земному, — но за девятидневные ночи, несмотря на возрастающий и убывающий свет E, температура падала много ниже точки замерзания. Очевидного решения этой проблемы не находилось. Некоторые растения были устойчивы к морозам и выдерживали местные ночи, так что фермерские лаборатории на корабле и на Авроре принялись их изучать, пытаясь выяснить, можно ли передать гены, отвечающие за морозостойкость, и другим растениям. Также они искали гены, которые могли бы помочь растениям адаптироваться к циклу месяцедней вместо привычных времен года, но к чему бы это привело, пока было не совсем ясно. Пока же все сводилось к тому, что без теплиц было не обойтись.
Сначала на бо́льшей части отведенного под теплицы пространства требовалось вырастить саму почву. Она, в отличие от простой грязи, была на 20 процентов живой, и растениям было куда приятнее в ней, чем в мертвом лессе, как в долине. Когда жизнеспособная почва получилась — на счастье, она выросла в резервуарах с лессом со скоростью, сопоставимой со скоростью размножения бактерий, — они использовали ее в теплицах и высадили растения. Сначала это был в основном быстрорастущий бамбук — тот самый, который они выращивали на протяжении всего долгого перелета на Тау Кита, не имея в нем большой потребности. Сейчас такая потребность появилась: это был важный строительный материал, использовавшийся в качестве прочных балок, которые росли по метру в день. А между тем поселенцы все еще питались той едой, что спускали им с корабля.
Это создавало еще одну проблему со снабжением. Имевшиеся паромы спускались с корабля на Аврору, затем заправлялись и поднимались обратно, но для этого им требовалось топливо. Одна из фабрик долины была полностью задействована в расщеплении воды на кислород и водород, служивший основным компонентом ракетного топлива. Самой фабрике требовалась энергия, а расщепление воды было весьма энергоемким. На поверхности было два мощных ядерных реактора, дававших в сумме 400 мегаватт, но имевшиеся запасы урана и плутония были не бесконечны, а тех запасов, что находились на борту, хватало только на нужды самого корабля. Был ли на Авроре уран? Согласно стандартным теориям планетарного формирования, должен был быть. Однако вся система Тау Кита была менее металлична, чем Солнечная, и тяжелые металлы хорошо накапливались только на планетарных телах со стабильной тектонической активностью или приливными силами. Не факт, что Аврора обладала тем или другим, а учитывая уже наблюдаемое непостоянство, создавалось ощущение, что им придется бросить немалое количество производственных мощностей на строительство генераторов ветровой энергии. По крайней мере, ветра здесь точно хватало.
Жители нового поселения назвали его Хвалси — в честь города на западном побережье Гренландии на Земле. Поселение быстро разрасталось вокруг теплиц. Камнерезные и литейные фабрики производили каменные блоки и алюминиевые листы для строительства, а также стеклянные окна для крыш и стен теплиц. Городская стена помогала решить проблему с ветром. Некоторые говорили, что Хвалси был похож на средневековый город-крепость.
Как становилось понятно, ветры на протяжении месяцедней сменялись таким образом, что их можно было предсказать. Когда их регион освещался Тау Кита девять дней подряд, воздух нагревался и поднимался вверх, создавая на поверхности низкое давление, которое стремился наполнить холодный ночной воздух. Потом, когда наступал закат и в регионе на девять дней воцарялась ночь, воздух охлаждался так резко, что на всех островах появлялся снег и лед. Морской лед покрывал тихие бухты и спокойные участки океана, но не открытые просторы, которые обычно были подвержены волнам и ветру и не замерзали. Холодный воздух, опускаясь, создавал давление, и он заполнял промежуток под поднимающимся воздухом с освещенной стороны. Поэтому ветры всегда бурлили, но больше всего — на переходах от ночи ко дню. Середина дня и середина ночи, напротив, выдавались наиболее спокойными.
Долгие ночи внутреннего полушария никогда не бывали холодными, как во внешнем полушарии, но тоже отличались низкой температурой, гораздо ниже температуры замерзания. Поэтому если поселенцы собирались что-то выращивать на открытом воздухе, им следовало придумать, как приспособить свои земные культуры к месячному, а не годичному циклу. Наблюдая за тем, как бамбук прибавлял по метру в день, казалось возможным, что они сумеют вывести растения, которые будут плодоносить уже через девять дней, но никто пока не знал, как это сделать и реально ли это вообще. Если же им придется сосредоточить свою фермерскую деятельность исключительно в теплицах, то это станет довольно серьезным ограничением. Но, как сказал Бадим, проблемы следует решать по мере их поступления.
Тем временем, что касалось ветра, который никак не желал терять все их внимание, месячные воздушные потоки были регулярными, но не совсем последовательными. А поселенцы очень зависели от условий, которые то и дело менялись. Но чем больше они узнавали об аврорской погоде, тем больше находили в ней закономерностей. И одно было совершенно очевидно: большинство дней выдавались действительно ветреными.
Год на E длился 169 земных дней. Месяц на Авроре — 17,96 земного дня. Таким образом, солнечный год длиной в 169 дней делился примерно на 9,2 месяца, из-за чего увязать лунные месяцы с солнечными годами обычно становилось затруднительно.
Но пока об этом не переживали.
Пока возведением наружных стен занимались роботы, а планирование города было завершено и строительные площадки готовы, Юэн часто выходил с группами, занимавшимися исследованием долины. И там ему хотелось снять шлем и вдохнуть окружающего воздуха.
Фрея этому ничуть не удивлялась. Данные со станций наблюдения ясно говорили о том, что атмосфера Авроры пригодна для дыхания и вообще что из всех аспектов их новой жизни она сильнее всего похожа на ту, что осталась на Земле. Более того, именно благодаря этому показателю Аврора получила такой высокий балл среди всех аналогов Земли. Поэтому, вступая во все разведывательные экспедиции, в какие ему удавалось, Юэн все сильнее стремился заполучить официальное разрешение на то, чтобы снять шлем.
— Рано или поздно мы к этому придем, — говорил он. — Так почему не сейчас? Что нас удерживает? Чего мы боимся?
Боялись, разумеется, невыявленных токсинов. Так ему отвечали, и Фрея считала это замечание вполне справедливым. Ядовитые химические соединения, невидимые формы жизни — меры предосторожности были превыше всего. Совет Хвалси был против, то и дело ссылаясь на исполнительный совет корабля, который также стоял на своем.
Юэн и его сторонники ссылались на то, что исследования атмосферы, почвы и пород проводились вплоть до нанометрического уровня и не показали ничего, кроме тех же компонентов, которые видели еще из космоса, плюс вполне ожидаемые пыль и частицы. Газы в атмосфере были примерно те же, что и в воздухе на корабле, только чуть менее плотные. Местные же исследования только подтвердили абиологическое происхождение атмосферного кислорода и позволили предположить его возраст — около 3,7 миллиардов лет. Тау Кита, которая тогда была ярче нынешнего, расщепила горячую воду аврорского океана на кислород и водород, после чего водород поднялся в космос, а кислород остался внизу. Химические сигнатуры этого действия были однозначны, и это убедило биологов в том, что у них действительно появилось место для жизни. Об этом кричало все, что они только видели.
Юэну хотелось начать для них новую часть истории, первый момент, когда они вышли бы наружу и задышали настоящим воздухом. Во время одного из разговоров Фрея указала ему на это, и он ответил:
— Конечно! Я хочу вдохнуть этот ветрюган своими легкими!
Исполнительный совет продолжал игнорировать биологов и отказывал в разрешении как Юэну, так и всем остальным. Ведь как только связь между ними и Авророй нарушилась бы, пути назад быть не могло. Нужно было подождать, сначала провести опыты на растениях и животных, не торопиться, во всем убедиться.
Фрея задумалась, что сказала бы на это Деви, и спросила Бадима, что тот думал по этому поводу, но отец лишь покачал головой.
— Ну не знаю, — ответил он. — Она была и осторожной, и храброй. Что бы она на это сказала — я не знаю.
Исполнительный совет попросил совет безопасности рассмотреть этот вопрос и вынести рекомендацию, и совет безопасности попросил Фрею поучаствовать в заседании. Бадим сказал, что приглашение она получила благодаря своей дружбе с Юэном. Насчет него члены комитета беспокоились сильнее всего.
Когда на совете обсуждался этот вопрос, Фрея выступила, заявив:
— Я пытаюсь представить, что бы сказала сейчас Деви, и мне кажется, она бы отметила, что людям на Авроре пришлось найти укрытие в зданиях, которые они сами построили из вырезанной породы. Они покрыли ее алмазным спреем и алюминием, но в процессе строительства случались периоды, когда они выходили резать породу. Это не то же самое, что дышать местным воздухом или прыгать в океан, но тоже какая-никакая подверженность внешнему воздействию. Как и выходить в костюмах, а потом возвращаться внутрь, оставаясь в них же и только там снимая. То есть я хочу этим сказать, они уже неизбежно контактируют с планетой. Как только впервые высадились, это было неизбежно. А когда вышли на поверхность в костюмах — тем более. Они не могли оставаться в герметичных камерах — они в контакте с этой местностью. Разве это не хорошо, а? Это же то, на что мы все надеемся. И с ними ничего не случилось, а ведь они пробыли там уже сорок дней. Поэтому держать их в закрытых помещениях или в костюмах — это мера предосторожности, которая ни от чего не оберегает. Это не способствует пониманию реальности происходящего, а ее всегда лучше понимать, чем наоборот. Вот что, как мне кажется, сказала бы Деви.
Арам ответил на это кивком, и Сонг его поддержала. Если у них была прямая демократия, то поселенцам на поверхности должны были разрешить выйти наружу, снять костюмы и дать ветру наполнить им легкие. Но их руководство состояло из советов, которые много лет, по сути, сами выбирали своих членов. Корабельный компьютер давал лишь рекомендации, а корабль, как правило, был консервативен в вопросах оценки рисков и управления ими, и, казалось, это всех устраивало. Похоже, так уж он был запрограммирован.
И совет безопасности снова проголосовал за то, чтобы поселенцы воздержались от взаимодействия с внешней средой. За это проголосовали даже Арам и Сонг. Исполнительный совет поступил тем же образом. Но время, когда все должно было измениться, казалось, было уже близко.
Ветер в Хвалси доставлял все больше неудобств. На протяжении долгих периодов утра каждого месяцедня дул ровный береговой ветер скоростью около пятидесяти километров в час, с порывами до сотни. При этом по утесу спускались нисходящие потоки, из-за которых долина становилась особенно ветреной. В середине месячного дня, в период странной темноты солнечного затмения, ветры ослабевали и наступало относительное затишье. Тогда всем, кто был на поверхности (уже 126 человека), хотелось из этого затишья выбраться, но оно могло продолжаться и до конца затмения, двадцать-тридцать часов, а иногда и больше. Количество людей, которые могут покинуть укрытие одновременно, ограничено, поэтому у них разворачивалась борьба за место в расписании на этот спокойный период, ведь вскоре после полудня их месяцедня в глубь острова задувал сильный морской ветер. А поскольку на суше было теплее, чем в океане, воздух с нее поднимался, освобождая место для более холодного, и ветры врывались туда то порывами, то размеренным потоком, набиравшим силу всю вторую половину месяцедня вплоть до самого заката. Это был период преимущественно мощных морских ветров, хотя они, конечно, могли меняться, потому что бури на Авроре расходились по спирали и газы перемещались вокруг ее вращающегося шара. День на Авроре совпадал по длительности с месяцем, и она за этот период совершала всего один оборот вокруг своей оси, поэтому это медленное вращение приводило к тому, что атмосферный воздух немного затягивало в гидросферу и литосферу, создавая ветры, которые кружили и смешивались, образуя привычные пассаты, полярные вихри и прочее.
В общем, ветрено было почти всегда. А когда не было, они выходили из укрытий и гуляли, наслаждаясь возможностью прохаживаться, не прижимаясь при порывах к земле, не сбиваясь с ног. Даже во тьме затмения было приятно находиться там в безветреную погоду, светить нашлемными фонариками на долину и окаймляющие ее утесы.
Джучи победил в очередной лотерее и сразу же спустился в составе следующей группы, попал в список на вылазку из Хвалси. Фрея наблюдала за тем, как он вышел в своем костюме и тотчас же был сбит с ног нисходящим потоком воздуха. В ту минуту попадали все, кто был в группе, и все закричали от страха или от удивления, как закричала и Фрея, следившая за ними с корабля. Тогда Джучи решил пробираться ползком, смеясь, и, спрятавшись под защиту городской стены, кое-как поднялся, все еще продолжая смеяться. Там, возле стены, он стал танцевать, будто зимний ягненок, который впервые выбрался из закута и увидел весну. Его переполняли чувства.
В последнее время Юэну доставляли особенное удовольствие прогулки по тропе, которую сам помогал прокладывать вдоль южного берега реки. Гуляя по ней, он исследовал сначала устье, а потом и пляж между лагуной и океаном. Песок здесь был в основном плотно слежавшийся под рыхлым слоем, который разносило ветром и который собирался в миниатюрные дюны. Ближе к воде песок был волнистый, уложенный волнами так, что просматривалось сразу множество его слоев. Поначалу считалось, что на Авроре не было приливов, что она вращалась синхронно с планетой E, но теперь возникло мнение, что сочетание Тау Кита и E могло дать Авроре более сильный захват относительно планеты E, поскольку Тау Кита находилась с другой стороны Авроры и противоположно направленные захваты планеты и звезды поменяли бы заметным образом поведение воды, покрывающей бо́льшую часть поверхности Авроры. К тому же наблюдалась легкая либрация, возникающая, когда Аврора немного раскачивалась перед E. Таким образом, здесь существовало два вида слабых приливов, оба происходили в темпе месяцедней, но имели разные ритмы. И действительно: волнистые пляжи, вероятно, служили свидетельством этих приливов. Впрочем, измерить изменения уровня океана было невозможно, и некоторые считали этот волнистый песок результатом не влияния двух слабых приливов, а постоянно набегающих крупных волн, каждая из которых оставляла след под небольшим углом к следу от предыдущей. Большинство ученых сомневались, что волны могли оставлять столь правильные следы, а кое-кто выдвигал предположение, что это были слои песчаника, подвергнутого воздействию моря, которые говорили об изменениях уровня воды на протяжении разных эпох в истории Авроры.
— Значит, получается, — сказал однажды Юэн, — это либо следы отдельных волн, либо приливов длиной в месяцедень, либо геологических эонов. Спасибо, что прояснили!
Он рассмеялся. В одном из личных разговоров с Фреей он сказал, что одним из самых приятных в его прогулках по берегу было всматриваться в песок на пляже и в наступающие волны. Поэтому он провел много времени, прохаживаясь туда и обратно к югу от устья и часто останавливаясь, чтобы осмотреть отдельные участки, опускаясь на колени или даже ложась на песок.
Бо́льшая часть времени, которое Юэн проводил за пределами поселения, уходила на сбор песка и лесса для тепличных почв. Он приносил образцы, которые казались ему перспективными, по рюкзаку за раз. Фермеры с удовольствием принимали новые почвенные основы для своих опытов. Если какие-либо из образцов Юэна хорошо себя показывали, он выезжал на луноходе и выкапывал больше такой почвы. У них уже появлялись определенные успехи в некоторых областях, например, в выведении растений, дававших съедобные плоды за девять дней светлой части месяцедня. Этим быстрым растениям, вероятнее всего, так и предстояло остаться диковинкой, зато они могли послужить дополнением к тем, что росли в теплицах в более традиционном ритме. С теплицами и измененными растениями, что росли снаружи, казалось, вполне можно было прокормиться, и это воодушевляло и поселенцев на Авроре, и тех, кто еще ждал своей очереди спуститься с корабля.
Однажды, в день 170139-й, Юэн вышел наружу с тремя друзьями — Нанао, Кером и Клариссой. И как всегда, когда кто-то отправлялся в подобные вылазки, на корабле многие усаживались перед своими экранами и следили за тем, что показывали им нашлемные камеры путников.
В этот день Юэн с товарищами впервые вышли к речной долине. Ручьи в вершине каньона начинались с двух мелких водопадов, несущих воды с буррена, продолжались двумя водопадами побольше, уже в каньоне, а затем, собираясь, заполняли дно долины. Там огромный валун делил реку надвое, а затем по широкому и плоскому ложу из гравия, песка и грязи начинало виться сразу несколько каналов, образующих разветвленный поток. Сформированная таким образом дельта имела треугольную форму, если смотреть на нее сверху, и походила на многие дельты Земли (отсюда же пошло обозначение «дельта-v»?).
Юэн стоял у основания нижних водопадов и наблюдал, как вода, ударяясь, белеет и вспенивается, образуя пузыри. В освещении позднего утра это выглядело, будто алмазы непрерывным потоком сыпались в сливки. Время от времени все вокруг заволакивала мгла, и его нашлемная камера затуманивалась или покрывалась капельками. Грохот стоял такой, что если кто-то рядом заговаривал, тем, кто наблюдал за происходящим с экранов, разобрать что-либо было невозможно. Неясно было даже, слышал ли их сам Юэн.
Через некоторое время четверо путников преодолели неровный спуск к устью. Юэн шел впереди всех. К этому времени поселенцы уже достаточно исследовали разветвленные потоки долины, соединили один из каналов алюминиевым мостиком и выложили валуны на отмелях, чтобы по ним можно было добраться до центральных островов дельты, более-менее прямым путем к южному берегу лагуны, где можно было пересечь еще один алюминиевый мостик и выбраться на пляж.
Острова между разветвленными потоками состояли преимущественно из песка, грязи, гравия или каменной осыпи. Ходить по такой поверхности было тяжело, если только маршрут не пролегал по естественным склонам и холмикам затвердевшей грязи, напоминавшей то, что земные ресурсы называли эскерами. Теперь многие из этих склонов были усеяны следами людей, которые ходили между треугольными и лемнискатными островами в дельте.
Юэн вел своих товарищей по одной из таких дорожек, выходивших к океану. Затем от пляжа у южного берега лагуны начиналась неровная тропа, по которой можно было подняться на утес. Это они и собирались сейчас проделать, чтобы потом по буррену вернуться в Хвалси. Теперь это был популярный кольцевой маршрут.
Со стороны одного из спутников Юэна донесся крик, и изображение его нашлемной камеры метнулось вбок. На виду были только двое, и оба спускались к берегу одного из разветвленных потоков. Еще одна, похоже, сошла с тропы и теперь стояла по пояс в трясине. К счастью, ей повезло угодить в более твердый слой, и ее не засосало мгновенно. Она находилась метрах в трех от тропы — там песок выглядел так же, но, судя по оставшимся на нем следам, не был опасен.
Юэн поспешил к ним.
— Кларисса, зачем ты туда полезла?
— Хотела посмотреть на породу. Там мог быть гематит.
— И где он?
— Оказалось, это просто отражение солнца в луже.
Юэн не ответил сразу. Он осмотрелся вокруг.
— Ладно, — проговорил он наконец. — Тянись ко мне, я потянусь к тебе, мы возьмемся за руки, а Нанао и Кер нас вытащат.
— Я тут вроде крепко застряла. Что, если у них не получится?
— Тогда позовем на помощь. Но сначала нужно попытаться выбраться самим.
— Ты тут вымажешься.
— Неважно. Ты как чувствуешь — под тобой что-то твердое или просто перестало пока засасывать?
— Я под собой вообще ничего не чувствую.
— Ладно. Тянись уже ко мне. Давай.
Кларисса наклонилась вперед, испачкав грудь в грязи. Юэн опустился на колени и потянулся к ней. Они ухватили друг друга за руки, а Нанао с Кером взяли Юэна за щиколотки и начали его тащить. Поначалу у них ничего не выходило, а Юэн рассмеялся.
— Сейчас вы меня растянете, и я стану выше!
— Прости, — проговорила Кларисса и добавила: — Наверное, нам надо было связать нам запястья ремнем.
— Я-то за тебя хорошо ухватился, — ответил Юэн.
— Знаю, и мне больно.
— От ремня будет еще больнее. Давай я просто не буду сжимать сильнее, чем сейчас.
— Хорошо.
— Так, еще разок, — сказал Нанао. — Держитесь.
Снова ничего вроде бы не получилось, но вдруг Кларисса воскликнула:
— Я чувствую, как мои ноги сдвинулись. Да и все тело.
— Уж лучше пусть все тело, — заметил Юэн.
Нанао и Кер рассмеялись, а затем продолжили тянуть.
— Давайте не просто тяните, — сказал им Юэн, — а рывками. Потянули и остановились, но не полностью.
Вскоре стало заметно, что Кларисса выходила наружу. И чем больше, тем быстрее шел процесс. Прошло немного времени, и она уже была в грязи всего по колено. Но когда дело подходило к концу, она вдруг вскрикнула:
— Ай, нога!
Нанао и Кер остановились.
— Я наткнулась на что-то твердое.
— Но ногу все равно надо вытащить, — заметил Юэн. — Ты покрути ей, пока мы будем тянуть.
— Ладно, давайте.
Когда они продолжили, она поморщилась. Потом они вчетвером чуть проволокли ее по грязи, сами отползая на ровную поверхность. Костюмы все были запачканы, особенно руки и ноги, причем у Юэна — весь перед, тогда как Кларисса была в грязи вся ниже пояса и в районе груди.
Она указала на свою левую голень, где сквозь бурую грязь проступала кровь.
— Я же говорила, что на что-то наткнулась. Наверное, там где-то был камень.
— Давай заклеим, — предложил Юэн.
— Герметичность нарушилась, — сказал Нанао.
— Этого не могло не случиться, — ответил Юэн. — Но все будет нормально.
Кер вынул из набедренного кармана рулон клейкой ленты и, пока остальные промывали Клариссину голень речной водой, отрезал ножницами кусок. Когда прорыв был очищен, они вытерли его лоскутом ткани, и Кер приложил туда ленту и подержал ее, пока она не пристала.
— Ладно, нам нужно возвращаться.
— Как отсюда быстрее всего?
— Думаю, надо спуститься на пляж и подняться по тропе на утес. Как считаешь?
— Не уверен. Давай посмотрим по картам.
Сверившись с напульсниками, они решили, что лучше всего вернуться тем же путем, которым пришли.
Они шли в тишине. Это был первый раз, когда физический барьер между их телами и Авророй оказался нарушен. Это случилось не слишком удачным образом, но что произошло, то произошло, и теперь они не могли ничего с этим поделать, кроме как вернуться поскорее и обработать порез Клариссы. Она говорила, что больно ей не было, только жгло, поэтому они торопились. И вернулись в Хвалси меньше чем через два часа.
На корабле росло социальное психологическое давление, вызванное тем, что все большему числу людей хотелось срочно спуститься на Аврору. Записи людей, прогуливающихся в скафандрах и отбрасываемых на землю силой ветра, для многих были не предостережением, а стимулом. Равно как и вид океана с вершин утесов, волнистый песок на пляжах, небо на рассвете, низкий гул, слабые вопли и непостижимые завывания ветра среди скал, редкие бури с их облаками, хлещущие дожди, морские туманы — все эти образы и звуки манили людей, остававшихся на корабле, и многие требовали, чтобы их спустили на поверхность. В Хвалси уже функционировало десять теплиц, бамбуки прибавляли по метру в день, атмосфера была признана пригодной для дыхания, предстояло очень много строительства.
Пора было ставить корабль на консервацию. Планировалось поддерживать его в рабочем состоянии, оставив на борту небольшую группу числом 125 человек, которые должны были меняться раз в год таким образом, чтобы каждый имел возможность бо́льшую часть времени находиться на Авроре. Таково было желание большинства, но нашлись немногие (точнее, 207 человек), кто выразил и желание остаться на корабле, в знакомой для себя обстановке. Все это были люди, которых обычно считали беспокойными, мнительными и даже трусливыми. Однако некоторые из этих предположительно боязливых людей, пусть и находились в меньшинстве, были смелы в высказываниях. Это даже принесло их взглядам некоторую поддержку и присмирило критиков.
— Здесь мой дом, — заявила Мария, у которой Фрея жила в Плате. — Я прожила в этом городе всю жизнь, здесь я всю жизнь проработала на земле. Я люблю этот биом. А эта Гренландия — просто черные скалы под бесконечным ветром. Этими долгими ночами нельзя будет ничего выращивать, и вообще мало что можно будет сделать на открытом воздухе. Жить-то в помещениях там можно, но это будет не так хорошо, как здесь. Так почему я не могу остаться здесь и дожить свои дни, присматривая за этим местом? Я вызываюсь остаться! И я не удивлюсь, если многие из вас, кто сейчас рвется на поверхность, рано или поздно попросятся обратно. Тогда я буду вам рада, а до тех пор присмотрю за своей фермой.
Средний возраст тех, кто предпочитал остаться, составил 54,3 года. Средний возраст тех, кто желал спуститься в Хвалси, составлял 32,1 года. После того как заявление Марии разошлось по кораблю, остаться пожелало уже 469 человек. С точки зрения поддержки корабля и недопущения переполнения нового поселения на Авроре это было благоприятным фактором. Ощущение тревоги снизилось. Средний уровень кровяного давления упал.
Несмотря на разнообразие мнений и чувств, в тех, кто оставался на борту, росло ощущение, что всем желающим пора было спускаться. Теперь спокойствия, а вместе с ним и умеренного темпа переселения требовали уже те, кто находился на поверхности и опасался резкого притока людей. При этом им приходилось быть осторожными, чтобы не обидеть тех, кто еще был на корабле, — чтобы не создавать впечатление, будто они обладают какими-то особыми правами или пытаются защитить то, что многие считали слепой удачей и ничем не заслуженной привилегией. Это нужно было выразить как вопрос сугубо логистики и пропускной способности задействованных систем. Необходимо было следовать протоколу, и он имел твердое обоснование: в Хвалси не хватало места в укрытиях, чтобы приютить всех, кто хотел спуститься. Требовалось какое-то время, чтобы построить всю инфраструктуру. Еще одним фактором служило продовольствие: если на поверхность спустится слишком много людей, то им не удастся вырастить достаточно пищи ни на самой Авроре, ни на корабле, где придется покинуть большинство ферм. Переселение следовало проводить осторожно, иначе можно было ненароком вызвать нехватку продовольствия и там, и там. А чтобы переправить всех быстро, просто не имелось средств. К тому же возвращаться было не так легко: из-за гравитационного колодца и атмосферы Авроры спиральные пусковые установки могли запускать лишь определенное количество паромов, поскольку необходимо было расщеплять воду и дистиллировать топливо, а также печатать абляционные пластины, которые смогли бы преодолевать быстрые запуски сквозь атмосферу. Возврат на корабль, вне сомнения, служил «бутылочным горлышком» процесса переселения. Этого они не спланировали.
Единственным решением было ускорить все проекты в Хвалси, а на корабле — набраться терпения. Те, кто был в курсе проблем с логистикой, и там, и там общались с остальными, успокаивали, подбадривали — и торопили еще сильнее.
Бадим и Фрея были в числе тех, кто призывал к терпению на корабле, хотя Фрее и самой отчаянно хотелось спуститься. Бо́льшую часть своего свободного времени она наблюдала за приключениями Юэна, сидя вечерами, вцепившись в руку Бадима и слегка раскачиваясь перед экраном, будто завороженная. Более того, ее даже слегка лихорадило — так ей хотелось вниз. Но она занималась всем, что было необходимо для поддержки Новой Шотландии, сосредотачивалась на тех проблемах, которые решала бы Деви, старалась уладить их все в порядке значимости, который для нее помогал установить корабль. Она работала по диаграммам Гантта, которые оставила ей Деви, выстраивая порядки, будто карточные домики. Риски — предотвратить, проблемы — обойти, продовольствия — произвести столько, чтобы хватило всем. Считать все это никогда не было просто. Но диаграммы Гантта всплывали на экране разноцветными блоками, и она кое-как растасовывала задачи таким образом, что дело спорилось.
Работая с этой системой, она заметила, что хотя они теряли летучие вещества при каждом запуске парома на Аврору, теперь эту проблему можно было решить, направляя с луны на корабль сжатые газы и даже воду. Каким же это стало облегчением, еще и оказавшимся прямо под рукой, после стольких лет межзвездной изоляции! На ресурсы системы Тау Кита было приятно смотреть. Каждый метр бамбука, выраставшего в Хвалси, становился новой доской в полу, что они теперь строили под собой.
Деви такого облегчения не испытывала никогда.
Однажды ночью, просматривая фотографии из Хвалси на экране Бадима, они заговорили об этой стороне их новой ситуации, и Арам поднялся, чтобы прочитать свой очередной кухонный куплет:
Утром дня 170144-го, A0.104, на экране Фреи возник Юэн и попросил ее пригласить Бадима. Фрея позвала отца на кухню, и спустя семь минут он, сонный, приковылял к ней и, сев рядом, с любопытством заглянул в экран.
— Что?
Через несколько секунд Юэн, заметив его, кивнул и проговорил:
— Помните ту женщину, которую мы вытащили из трясины, Клариссу? Она заболела. У нее лихорадка.
Бадим выпрямил спину.
— Изолируйте ее от всех, — сказал он.
— Уже.
— Она в карантине?
— Да.
— Как быстро вы это сделали?
— Как только она сказала, что ей нездоровится.
Бадим плотно сжал губы. Фрея часто видела этот взгляд. Он был не такой, как у Деви, хотя и похож, только более спокойный и сочувственный. Как будто Бадим представлял, что сам сделал бы на месте Юэна.
— Она не упрямится? Ее наблюдают?
— Да.
— Можешь показать мне отчеты?
— Да, они у меня на мониторе. Посмотрите.
Юэн сдвинул свою комнатную камеру вбок, и Фрея с Бадимом увидели экран карантина, где жизненные показатели Клариссы пищали и подрагивали, протягиваясь слева направо, а внизу мерцали ряды красных цифр. Бадим придвинулся к экрану поближе и, читая, беззвучно зашевелил губами.
Затем он издал глубокий вздох.
— Как сам себя чувствуешь? — спросил он у Юэна.
— Я? Нормально.
— Думаю, ты и твои друзья, кто был с ней, тоже должны себя изолировать. И все остальные, кто за ней ухаживал, когда она вернулась в укрытие.
— Из-за того, что она поранила голень?
— Из-за того, что порвала костюм. Да. — Бадим снова сжал губы. — Прости, но сейчас есть смысл принять любые меры предосторожности. На всякий случай.
Юэн не ответил. Его камера по-прежнему смотрела на монитор.
— Лихорадит ее сильно, — проговорил Бадим тихо, будто обращаясь только к Фрее. — Пульс учащенный и мягкий, небольшая ФП[426], в крови много ЦТЛ[427]. Высокая активность мозжечка. Похоже, она с чем-то борется.
— С чем же? — спросила Фрея, словно ради Юэна.
— Не знаю. Может, с чем-то токсичным, что подцепила в этой грязи. Каким-нибудь кусочком металла или химиката. Чтобы это узнать, нужно проводить анализы.
— А может, там, в Хвалси, водятся какие-нибудь микробы, — предположила Фрея. Было известно, что на корабле находилось множество вирусов и бактерий, а значит, и в Хвалси тоже.
— Да, не исключено.
— Или она просто в шоке, — проговорил Юэн.
— Для шока от такого пореза это слишком медленная реакция, — возразил Бадим. — Но ты прав, нужно проверить и это. Нужно все проверить, но из изолятора ее не выпускать. Делайте это постепенно. И да, все, кто с ней контактировал, тоже изолируйтесь. Ради безопасности.
Юэн снова не ответил.
Новости были действительно ужасные. Здесь кто угодно стал бы беспокоиться. Но Юэн, который с таким удовольствием выходил на поверхность и выступал за то, чтобы снять шлемы и задышать аврорским воздухом, воспринял все это особенно тяжело. Это ощущалось даже в его молчании.
Когда они закончили беседу, Бадим встал, и по его телу пробежала дрожь. Опустив голову, он постоял так еще некоторое время.
— Позвони лучше Араму, — проговорил он наконец. — И Джучи. Ему, наверное, тоже лучше побыть в изоляторе. Проблема в том, что их всех стоило бы изолировать от остальных, но это невозможно.
Вскоре выяснилось, что Джучи, когда стало известно о лихорадке Клариссы, находился в одной из экспедиционных машин. Услышав новость, он заперся в машине изнутри. Он сообщил остальным в Хвалси, что будет там, но обсуждать ситуацию более подробно отказался. У него был воздух, вода, еда и батарея питания, которой хватало на три недели. Те, кто был в Хвалси, сердито звонили ему, но он не отвечал. Те, кто был на корабле, не знали, что сказать. Бадим лишь качал головой, когда Фрея спрашивала, что он обо всем этом думает.
— Может, он и прав, — сказал Бадим. — Хотел бы я, чтобы у каждого было по такой машине. Но столько машин нет. Да и долго пробыть в изоляции тоже нельзя.
В день 170153-й, A0.113, посреди ночи, когда Фрея ёрзала в беспокойном сне, ее экран заговорил. Сначала тихо, и Фрея стала что-то бормотать, будто разговаривала во сне с матерью. Но голос с экрана повторял: «Фрея… Фрея… Фрея», так, как никогда не стала бы повторять Деви, и она наконец проснулась.
Это был Юэн, он звонил из Хвалси.
— Юэн? — проговорила Фрея. — В чем дело?
— Кларисса умерла, — сообщил он.
Он то ли не включил камеру, то ли просто сидел в темноте. Но экран был темным, и Фрея слышала только его голос.
— О нет!
— Да. Прошлой ночью.
— Как это произошло?
— Мы не знаем. Похоже, у нее был какой-то анафилактический шок. Будто она столкнулась с чем-то, на что у нее была аллергия.
— Но на что у нее была аллергия?
— Не знаю. Ни на что. У нее была астма, но ее контролировали. Ей сделали четыре укола адреналина, но кровяное давление упало, горло будто заткнулось, вентральные отделы сердца сбились с ритма. Сканирование показало, что сердце…
Долгая пауза.
— Она была в изоляторе?
— Да. Только, конечно, ее поместили туда не сразу.
— Но вы же были в костюмах.
— Знаю. Но когда вошли в укрытие, сняли их. И мы все ей помогали.
Он больше ничего не говорил, и Фрея тоже молчала. Если случившееся с Клариссой было вызвано ее несчастным случаем, то у всех, кто находился на поверхности, были проблемы. Они не могли выйти из укрытий, пока не поймут, что это было. А если придут к выводу, что ее заразила какая-нибудь местная форма жизни, то вообще никогда больше не выйдут, не приняв существенные меры предосторожности.
Как не сумеют и свободно общаться друг с другом, пока не станет ясно, что то, что ее убило, не заразно.
Как не смогут и вернуться на корабль, не рискуя занести туда инфекцию.
Теперь они были ограничены пределами одного биома, гораздо меньшего, чем любой из биомов корабля, еще и, возможно, зараженного. Возможно, строение, где они находились, уже было обречено на смерть.
Все эти вероятности сейчас пронеслись у Фреи в голове. Юэн, несомненно, уже подумал обо всем этом раньше. Они надолго замолчали.
— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она наконец.
— Нет. Только… будь там.
— Я здесь. И мне жаль.
— Мне тоже. Здесь… здесь было так красиво. Мы… нам тут было здорово.
— Я знаю.
Разбудив Бадима, она все ему рассказала, после чего легла на диван в гостиной, а Бадим уселся на кухне и стал вызванивать разных людей.
— Я скучаю по Деви, — сказала она ему между звонками. — Будь она жива, ничего этого не случилось бы. Она настояла бы на том, чтобы мы полностью исследовали всю поверхность планеты, прежде чем туда высаживаться.
— Роботами это было бы тяжело сделать, — заметил Бадим задумчиво.
— Знаю. Это заняло бы годы, все бы на нее сердились. Она и сама бы сердилась вместе со всеми. Но такого, как сейчас, не случилось бы.
Бадим пожал плечами.
Позднее Юэн снова им позвонил.
— Я выйду наружу, — сообщил он.
— Что?! — вскричала Фрея. — Юэн, нет!
— Да. Смотри. Нам же всем придется рано или поздно выйти. Так что, может быть, мы смертельно отравлены, а может быть, нет. Скоро мы это узнаем. А до тех пор, пока наши костюмы герметичны, нет особой разницы, сидим мы в укрытии или бродим снаружи. Поэтому я собираюсь послать все к черту и выйти. Не вижу причин, почему бы этого не сделать. Так или иначе, это будет к лучшему. То есть я либо уже заражен и мог бы провести последние дни в свое удовольствие, либо, если не заражен, то и не заражусь, пока не порву свой костюм. Что за глупая женщина? Если бы она только не сошла с тропы — там же видно было, что это трясина. Не знаю, о чем она думала, куда ее понесло. Сказала, там были какие-то блики на воде. Неужели и в самом деле? Ладно, мы этого уже не узнаем. Да оно и неважно. Я-то буду бродить по твердой земле. Может, я отойду от устья и поднимусь на утес — оттуда самые красивые виды. Выйду, посмотрю на рассвет. Никто меня тут не остановит. Мы все и так изолированы. Все заперты в каких-нибудь комнатах. Никто не сможет меня остановить, не подвергнув опасности самого себя, верно? Да это никому и не нужно. Так что я выйду и встречу рассвет. Чуть позже тебе перезвоню.
На корабле стало тихо, жизнь стала походить на ночное бдение, дежурство у постели умирающего или даже поминки. Люди шептались о том, что происходило на поверхности, стараясь выражать надежду, но на самом деле были напуганы и предполагали худшее. Конечно, женщина могла умереть от шока, от приступа астмы или от оппортунистического роста принесенных с корабля бактерий, которые, как они не раз убеждались, далеко не всегда оказывались безобидными. Учитывая неактивность Авроры, по крайней мере кажущуюся, последнее объяснение выглядело весьма вероятным.
Но так ли неактивна была Аврора? Была ли она той мертвой луной, какой казалась? Был ли кислород в ее атмосфере результатом абиологических процессов, как следовало из химических сигнатур и что подтверждалось отсутствием жизни на луне? Или же какая-то форма жизни незримо существовала, может быть, в той самой грязи в устье Долины Полумесяца?
Но если она существовала в одном месте, то должна была встречаться и в других. Поэтому корабельные биологи, огорченно и в замешательстве, качали головами. Юэн ушел из укрытия, и некоторые захотели, чтобы он принес образцы грязи из того места, где засосало Клариссу. Они хотели, чтобы он подобрался к трясине так близко, как мог, накопал немного грязи в контейнер и принес его в Хвалси, чтобы там образец как следует изучили. Конечно, у них и так была грязь, соскобленная с костюма Клариссы, и было ее тело, так что особой необходимости в лишних образцах не было, но некоторые микробиологи все равно желали их получить, чтобы проверить ее структуру в исходном, нетронутом виде.
Юэн был рад им помочь. Как и еще несколько человек из Хвалси, которые вышли небольшими группами, спускаясь к устью по тропинкам, короткими экспедициями, совсем не так, как те, кто изучал Аврору до них. Они шли молча, словно по минному полю или по дороге в ад. Следуя за невыразимым. Только Юэн распевал себе песенки, включая «Три отрока в пещи огненной» — старую религиозную или псевдорелигиозную песню, в которой корабль определил библейские отсылки к вавилонским пленникам, уцелевшим в печи благодаря покровительственному вмешательству Иеговы.
Юэн пел эти песни по общим каналам, по личному — общался только с Фреей. Многие его спутники поступали так же, переговариваясь только с теми, кого хорошо знали. На корабле же вести об их многочисленных экспедициях передавались из уст в уста. Находившиеся на поверхности теперь ощущали, что люди с корабля от них отдалились. Теперь все было не так, как прежде.
Джучи оставался в своей машине, отгородившись от всех остальных и питаясь сушеными и замороженными продуктами. А однажды ночью оделся, прошелся к другой экспедиционной машине, откуда взял себе еще еды и переносных контейнеров с воздухом.
Он просил разрешения вернуться на корабль: каждый день его разговор с бортом начинался именно с этого. Но правящий совет корабля лишь однажды отказал ему, а все последующие просьбы оставлял без ответа. Назад пока еще никто не возвращался. Поселенцы находились в карантине.
Поэтому Джучи просто сидел в машине и смотрел в свой экран. Оттуда он мог управлять некоторыми медицинскими роботами в клинической лаборатории, где умерла Кларисса, а также с помощью электронного микроскопа изучал образцы, которые принес Юэн. Как у Арама и других членов его группы, его основным направлением служила математика, но иногда ему приходилось сотрудничать с биофизиками, а сейчас он вообще пытался изучать все, что мог, поэтому Арам выражал надежду, что он мог бы найти что-нибудь стоящее. Арам не находил себе места от мысли, что Джучи был внизу, и проводил по много часов на кухне с Бадимом и Фреей, сгорбившись с бледным видом и пялясь на экраны, как и все остальные.
Долгое время Джучи не говорил ничего о том, что искал. Когда Фрея спросила его об этом, он лишь пожал плечами и посмотрел на нее. А в следующий раз ответил:
— Ничего.
В другой раз он сказал:
— Математика — не биология. По крайней мере, в большинстве случаев. Так что я даже не знаю, что делаю.
— Может, тебе отправить еще медицинских архивов из базы Солнечной системы? — спросила Фрея.
— Я уже просмотрел ее каталог, но не нашел, что из него могло бы помочь.
Неделю спустя больше чем половина находившихся в Хвалси страдала от лихорадки. Джучи оставался в машине. Он больше не просил, чтобы его вернули на корабль.
Юэн снова стал ходить к устью или подниматься на утесы. Там он и спал, лишь изредка возвращался, чтобы поесть. Все в Хвалси вели себя слегка по-другому, и непонятно было, насколько активно они общались друг с другом. Однажды несколько человек договорились устроить танцы, и каждый надел туда что-нибудь красное.
А как-то утром Джучи позвонил Араму и спокойным тоном сообщил:
— Кажется, я обнаружил патоген. Он микроскопический. Похож на прион. Как странно свернутый белок, но только по форме. На самом деле он намного меньше наших белков. И размножается быстрее, чем прионы. Чем-то он похож на вирус, только меньше. И некоторые, похоже, заключены внутри друг друга. Самый маленький — десять нанометров, самый крупный — пятьдесят. Я отправлю вам изображение с микроскопа. Тяжело сказать, живы они или нет. Возможно, они находятся в какой-то промежуточной стадии, с некоторыми признаками жизни, но не со всеми. Как бы то ни было, в хорошей среде они, похоже, размножаются. А значит, я думаю, их можно назвать формой жизни. Ну а нас можно назвать благоприятной для них средой.
— Почему нас? — спросил Арам. Он многозначительно подмигнул Бадиму. — Мы же здесь чужаки.
— Мы состоим из органических молекул. Наверное, поэтому. Или потому, что мы теплые. Просто хорошая питательная среда, вот и все. А кровообращение позволяет перемещаться внутри нас.
— Так они оказались в той глине из устья?
— Да. Там самая высокая концентрация. Но после того, как я их там нашел, теперь вижу их почти повсюду. В речной воде. В океане. В ветре.
— Им наверняка нужна не только вода.
— Да, конечно. Может, соль. Может, органика. Но мы как раз соленые и органические. Как и здешняя вода. А воздух носит соль по воздуху…
Когда в Хвалси еще трое умерло так же, как Кларисса, — от чего-то, похожего на анафилактический шок, — Юэна тоже сразила лихорадка и он ушел один на пляж на южном берегу лагуны.
Было, как всегда, ветрено. Была середина утра месяце дня, и ветер дул с берега. Поэтому, оказавшись на пляже под прикрытием утесов, ветра он не ощущал. Нисходящие порывы быстро спускались к устью и врезались в наступающие волны, на миг их задерживая, когда они подходили на мелководье и отбрасывали от своих гребней долгие шлейфы брызг. Эти брызги летели сквозь маленькие широкие радуги, которые по-гавайски называются «эхукай». Планета E висела в небе толстым полумесяцем, яркая на темно-синем фоне, отчего свет в соленом воздухе, казалось, проливался со всех сторон и заполнял все вокруг. Двойные тени на земле виднелись слабо, а каждый камень и каждая волна казались нарочито подчеркнутыми.
— В этом мире было бы здорово жить, — сказал Юэн.
Он говорил с Фреей по их личному каналу. Она сидела на стуле рядом с кроватью, наклонившись вперед и глядя на экран. Юэн смотрел по сторонам, и ее экран показывал все, что видел он.
— Красивый мир, что уж там. Жаль, что так вышло с этими микробами. Но думаю, нам стоило бы самим понять. То, что кислород в атмосфере имеет абиологическое происхождение, — думаю, этот вопрос стоит еще изучить. Хотя это все еще может оказаться правдой. Но если эти штуки, что нашел Джучи, дышат им, то вряд ли.
Долгое молчание. Затем Фрея услышала его тяжелый вздох.
— Наверное, они похожи на археи. Или даже преархеи. На это вам надо обратить внимание. В кислороде могут быть и другие химические сигналы, которые скажут что-то о его происхождении. И соотношение изотопов может быть разным в зависимости от того, как выражается в воздухе. Я бы не удивился. Я знаю, они думали, что все оценили, но им нужно это пересмотреть. Жизнь может быть разнообразнее, чем они думали. И мы видим это снова.
Помолчав, он продолжил:
— А теперь у вас есть возможность все тут проверить.
Он шагал по пляжу. Ветер задувал во внешний микрофон и сметал песчинки по наклонной поверхности прямо в пену, что поднималась к ногам Юэна.
— Думаю, вам теперь стоит обратить внимание на луну F. Она предположительно мертва. Или даже попробовать саму E. — Он поднял взгляд — огромная планета так и висела в синем тебе. — Хотя нет. Она слишком большая. Слишком тяжелая.
И две минуты спустя:
— А может, вам лучше дальше жить на корабле, запасаясь всем, что будет заканчиваться, здесь и на E. Если получится, терраформировать луну F. Или, может быть, пополнить запасы вообще в другой системе. Кажется, звезда G всего в нескольких световых годах отсюда.
Снова долгое молчание.
А потом:
— Хотя знаешь, я уверен, там везде так же, как здесь. В смысле, они все будут либо живые, либо мертвые, правильно? Если там есть вода и они вращаются в обитаемой зоне, они будут живые. Живые и ядовитые. Не знаю. Может, они и окажутся живыми, и мы сможем жить рядом, чтобы две системы друг друга не трогали. Но звучит не очень реалистично, да? Всему живому нужна пища. У живых существ есть иммунные системы. Так что с этим будут проблемы, по крайней мере в большинстве случаев. Это инвазивная биология. А в мертвых мирах будет либо сухо, либо холодно, либо жарко. Поэтому от них не будет толку, если там нет воды, а если есть, то они, скорее всего, живые. Хотя некоторые зонды показали обратное, как здесь. Но зонды не показывают всего до конца. Если подумать, то с таким же успехом можно было проводить исследования с Земли. А таких микробов, как здесь, не найдешь, пока не остановишься и не поищешь как следует. Нужно быть рядом и все изучать. И если результат окажется неблагоприятным, будет уже слишком поздно. Тогда просто не повезет.
Долгое молчание. Он шагал вдоль пляжа на юг.
Потом:
— Очень жаль. Это правда очень красивый мир.
Позже:
— Самое смешное, что кто-то вообще думал, будто у нас что-нибудь выйдет. В смысле, ясно же, что новый мир может быть или живым, или мертвым. Если он жив, то он ядовит. Если мертв — нужно начинать все с чистого листа. Это, может, и сработало бы, но заняло бы столько же времени, сколько на Земле. Даже если микробы были бы нормальные, если бы удалось наладить всю машинную работу, это все равно заняло бы тысячи лет. Так в чем же смысл? Зачем это нужно? Почему не довольствоваться тем, что есть? Кем они были, эти недовольные? Кем они были, мать их?
Он говорил совсем как Деви, и Фрея обхватила голову руками.
Позже:
— Хотя здесь правда красиво. Да, было бы здорово.
Позже:
— Может, поэтому мы никогда не слышали хоть откуда-нибудь ни единого сигнала. А не потому, что Вселенная слишком велика. Вот почему. Вот в чем главная причина. Но все-таки жизнь привязана к планете. На планете она зарождается и является ее частью. Ведь так, наверное, случается на водных планетах. А потом она развивается, чтобы жить там, где живет. И может жить только там, потому что эволюционировала только для этого. Там ее дом. Так что вот тебе и ответ на парадокс Ферми[428]: к тому времени, как жизнь становится достаточно разумной, чтобы покинуть свою планету, ей хватает ума не хотеть никуда лететь. Потому что она знает, что ничего не получится, и сидит дома. Ей у себя нравится. Как могло бы нравиться и нам. А она даже не удосужилась попытаться с кем-то контактировать. Вам же это зачем? Вам никогда не ответят. Так что вот мой ответ на парадокс. Можешь назвать это Ответом Юэна.
Позже:
— Конечно, время от времени какая-нибудь особо глупая форма жизни пытается вырваться и улететь подальше от своей звезды. Я уверен, такое иногда происходит. Вот посмотри хоть на нас. Мы же сами на это пошли. Но ничего не получается, и те, кто выживает, получают урок и перестают заниматься глупостями.
Позже:
— Может быть, кто-то из них даже возвращается домой. Да, Фрея, на вашем месте я бы попробовал. Я бы попробовал вернуться домой.
Позже:
— Может быть.
Позже, двигаясь дальше на юг, Юэн прошел овраг, рассекавший утес. По обе стороны от оврага утес был немного ниже обычного, и у самой расщелины были крутые стены, между которыми внизу грохотал ручей, собиравший воду в небольшой бассейн посреди пляжа. В месте, где бассейн был ближе всего к океану, влажный песок прорезал еще один ручей, совсем тонкий и переходящий затем в бурлящую пену.
Внизу расщелины свистел ветер. Выше она сужалась, и стены с обеих сторон становились круче и казались непролазными. Вместо того чтобы взбираться по ним, Юэн пошел прямо по ручью, бесстрашно разметая брызги, хотя посередине глубина достигала ему до колен. Жар к этому времени уже поднялся довольно высоко. Цифры, обозначавшие показатели его костюма, отражались и внизу экрана, и они светили красным.
Фрея сидела, наклонившись вперед, сложив руки на животе, — она была в такой же позе, в какой часто сидела, когда болела Деви. Затем встала, вышла на кухню, приготовила немного крекеров. Запихала их в рот, выпила воды. Заглянула в стакан, присмотревшись к воде, которую пила, затем все-таки осушила его и вернулась к экрану.
Продолжив идти дальше на юг, Юэн вышел на более широкий участок пляжа, где под защитой утеса образовались выстроенные ветрами дюны. Там он вскарабкался на вершину самой высокой из них. Тау Кита сияла так ярко, что на нее невозможно было поднять глаза, а ее свет окаймлял вершину утеса и разливался по глади океана. Юэн сел.
— Красиво, — сказал он.
Ветер задувал ему в спину. Глядя вниз на волны, он видел, как ветер немного задерживал их, прежде чем они разбивались: они подбегали к берегу, поднимались и зависали, стремясь обрушиться, но им не давал это сделать ветер, однако затем самый выдающийся отвесный участок опадал, взрываясь белыми брызгами, и часть из них подхватывал ветер и запускал обратно поверх стены белой воды. И шлейфы этих брызг пересекал эхукай.
— Мне жарко, — сказал Юэн. Он спустился с дюны и заскользил по песку навстречу океану.
Фрея прижала локти к животу, подперев подбородок кулаком.
Юэн долго смотрел на волны. Темно-серая полоса между бассейном на пляже и океаном, куда ни с одной стороны не доставала вода, была исчерчена черной песчаной штриховкой.
Фрея молча наблюдала за ним. У Юэна был сильный жар.
Он лег на песок. Нашлемная камера теперь показывала большей частью песок под ним — примятый и зернистый, испещренный следами пены. Разбитые волны подступали к полосе берега, замирали и отступали, оставляя пенный след. Вода шипела, волны время от времени издавали глухой треск. Тау Кита теперь отделилась от утеса, и вся вода между пляжем и горизонтом превратилась в колышущуюся сине-зеленую массу. Волны, что только подступали, казались прозрачными, а разбиваясь — становились белыми из-за пены. Юэн говорил будто во сне. Фрея положила голову на стол.
Много позже что-то заставило ее встрепенуться. Юэн теперь стоял на ногах.
— Жарко, — прохрипел он. — Очень жарко. Наверное, уже время.
Он пошарил в своей сумке.
— Что ж, еда у меня все равно закончилась. И вода тоже.
Он нажал что-то на своем браслете.
— Ну все, — сказал он. — Сейчас уже можно попить из ручья. И из этого бассейна тоже. Он должен быть пресный.
— Юэн, — хрипло окликнула его Фрея. — Юэн, пожалуйста.
— Фрея, — отозвался он, — не надо. Выключи-ка лучше вообще свой экран.
— Юэн…
— Выключи экран. Подожди, кажется, я могу и сам тебя отключить. — Он еще раз нажал что-то на браслете. Экран Фреи потемнел.
— Юэн!
— Все нормально, — сказал он из темноты. — Мне конец. Как и всем нам, рано или поздно. А я, по крайней мере, среди всей этой красоты. Мне нравится этот пляж. Я тут сейчас поплаваю.
— Юэн!
— Все нормально. Выключи-ка и звук. Тут все равно волны шумят. Ух, какая холодная. Но это же хорошо, да? Чем холоднее — тем лучше.
Его голос теперь окутывал шум воды. Он повторял: «Ай! Ай-яй-яй!», будто заходил в чересчур горячую ванну. Или чересчур холодную.
Фрея прижала руки ко рту.
Вода шумела все громче и громче.
— Ай-яй! Ого, большая волна идет! Я сейчас ее оседлаю! И если получится, нырну под нее! Фрея! Я тебя люблю!
И после этого остался только шум воды.
Несколько человек исчезли в окрестностях Хвалси. Некоторые ушли молча, отключив в костюмах GPS, другие поддерживали связь с друзьями на борту. Кое-кто транслировал все до конца для всех, кому было интересно смотреть и слушать. Джучи сидел в машине и отказывался говорить с кем-либо, даже с Арамом, который и сам стал неразговорчив.
Затем все, кто еще был жив в Хвалси, кроме Джучи, проигнорировали инструкции с корабля, предписывавшие оставаться на Авроре, и стали готовить один из паромов к возвращению на орбиту. Заниматься этим без поддержки техников было непросто, но они изучили все, что могли, с помощью компьютеров, заправили свой маленький транспорт жидким кислородом и, набившись внутрь, включили ракетный ускоритель и вышли на сближение с кораблем на его орбите.
Поскольку им запретили вход на корабль и сказали, что их карантин не может быть прекращен, возникал неудобный вопрос: что делать, когда их паром прибудет, чтобы состыковаться с кораблем. Кое-кто на борту говорил, что если те, кто был на пароме, выживут в течение определенного периода времени, например года (другие говорили, десяти лет), то станет очевидным, что они не переносчики патогена и им можно открыть вход. Но с этим были согласны не все. Когда комитет, наспех созванный исполнительным советом и уполномоченный принять решение, объявил, что никакой период карантина нельзя считать достаточным, чтобы признать поселенцев не представляющими опасности, многие вздохнули с облегчением. Однако нашлись и те, кто был решительно против. Но вопрос, что делать с группой, приближавшейся к орбите корабля, оставался открытым.
Чрезвычайный комитет вышел с гренландцами на радиосвязь, приказав держаться от корабля на физическом расстоянии и оставаться рядом, будто спутник. Гренландцы сначала согласились, но когда у них стали заканчиваться запасы продовольствия, воды и воздуха, а обещанного пополнения с корабля не последовало из-за, как им объяснили, технических проблем с их паромом, они все-таки направили свое судно к главному шлюзу в кормовой части стержня. Оттуда они предложили занять помещения Внутреннего кольца А в Первой спице, которые можно было насовсем изолировать от стержня и биомов. Там они жили бы, насколько возможно, независимо и самостоятельно столько, сколько потребовал бы период карантина. После этого можно было снова рассмотреть вопрос их возвращения, и если бы люди на корабле согласились, они бы воссоединились.
После краткого совещания этот план был категорически отвергнут комитетом как представляющий слишком большую опасность заражения всех находящихся на корабле. Несколько человек, преимущественно из Патагонии и Лабрадора, двух биомов в конце Первой спицы, собрались у двери шлюза, чтобы дать отпор любым посягательствам со стороны так называемой «зараженной группы». Другие, увидев на экранах, что эти люди стали собираться, обеспокоились, и некоторые даже сели на трамвай и отправились в стержень, чтобы вмешаться каким-то неясно выраженным образом. В Лабрадоре и Прерии трамвайные остановки начали заполняться людьми, повсюду вспыхивали споры. Случались драки, несколько парней в Прерии столкнули с рельсов трамвай, застопорив движение по Кольцу Б.
Находясь снаружи стыковочного порта, поселенцы сообщили, что из-за переполненности парома возник какой-то сбой и у них быстро заканчивался воздух, поэтому они собирались немедленно выйти на стыковку. Они предупредили корабль, что входят, но те, кто собрался за дверью главного шлюза, запретили им это делать. Они стали сердито пререкаться с обеих сторон. Затем лампочки на операционной консоли внутри дока показали, что поселенцы входят, и в этот момент парни, находившиеся внутри пункта управления, бросились на членов совета безопасности, управлявших шлюзом, и, оттеснив их, завладели консолью. Крик к этому времени стоял такой, что ничего разобрать было невозможно. Паром вошел в стыковочный порт — тот автоматически заблокировался. Внешняя дверь шлюза закрылась, док наполнился воздухом, и входная труба автоматически вытянулась, чтобы соединить люк парома с внутренней дверью шлюза. Поселенцы открыли свой люк и начали покидать паром, но те, кто теперь управлял консолью на корабле, тем временем закрыли внутреннюю дверь шлюза и открыли внешнюю, отчего в следующие три секунды катастрофическим образом выдуло воздух из дока, из трубы и из открытого парома. Все семьдесят два человека, находившихся в пароме и трубе, погибли от декомпрессии.
Тяжелые времена вернулись.
Новость о трагедии распространилась по обоим кольцам в считаные минуты, и после первой шумихи в большинстве биомов наступила гробовая тишина. Люди не знали, что делать. Одни сели на трамвай до Патагонии и, громко обсуждая меры против взорвавших док и совершивших массовые убийства, отправились в Первую спицу. Другие сели на трамваи — в некоторых случаях те же, на которые сели первые, — намереваясь защитить тех, кто, по их словам, справился с вторжением наилучшим образом, учитывая обстоятельства, и спас всех от смертельного заражения. Неудивительно, что произошло несколько стычек, и некоторые трамваи были вынуждены остановиться, после чего их пассажиры вышли на улицы, где продолжили драться и призывать себе подмогу по всей округе.
— Нет! — кричала Фрея сквозь слезы, глядя на экран и наспех одеваясь, чтобы выйти из квартиры. — Нет! Нет! Нет!
При этом она, пытаясь отыскать ботинки, швыряла вещи о стену своей комнаты.
— Что ты собираешься делать? — спросил Бадим, подойдя к двери.
— Не знаю! Но я хочу их убить!
— Фрея, не надо. Тебе нужен план. Все расстроены, но не забывай, люди погибли и их уже не вернуть. Это произошло. Теперь нам нужно думать о том, что будет дальше.
Фрея не отрывала взгляда от своего браслета.
— Нет! — еще раз крикнула она.
— Прошу тебя, Фрея. Давай подумай, что сейчас можно сделать. Ты не можешь просто так броситься в бой. Там и без тебя подерутся. Нам нужно думать о том, что мы можем сделать, чтобы помочь.
— Но что мы можем?
Она нашла второй ботинок и, сунув в него ногу, села на пол.
— Точно не знаю, — признался Бадим. — Сейчас такое творится… Но послушай, что там с Джучи?
— А что с ним? Он же внизу!
— Знаю. Но он не может оставаться там вечно. А пока здесь все заняты катастрофой, я вот думаю, не можем ли мы этим воспользоваться и поднять его сюда.
— Но они и его убьют!
— Да, если он попытается взойти на корабль. Но если он сядет на паром, идущий сюда, то до него не доберутся. Мы могли бы поставлять ему запасы, общаться. Есть высокая вероятность, что он не заражен. А через время это станет ясно, и мы сможем двигаться дальше.
Фрея постепенно закивала.
— Ладно, давай поговорим с Арамом. Он захочет об этом знать и сможет помочь.
— Верно.
Бадим принялся стучать по кнопкам запястника.
Арам оказался рад помочь спасти Джучи и согласился с Бадимом, что, пока хаотичные стычки в стержне не закончатся, помочь чем-либо на корабле было тяжело. Люди уже сбились в группы, которые перекрикивались между собой и периодически пускали в ход кулаки. В микрогравитации стержня драться было неэффективно и опасно, но это никого не останавливало. Арам и Бадим были на связи с многочисленными друзьями в различных советах, и большинство из них считали, что стержень необходимо закрыть от людей, так как в нем были сосредоточены ключевые системы корабля. Но когда во всех переходах голосили и колотили друг друга разъяренные люди, было не понятно, как вообще урегулировать ситуацию. Члены совета безопасности начинали занимать спицы, чтобы не дать никому пробраться в стержень, но это еще не решало всех проблем. Ситуация сложилась опасная.
В эти напряженные часы Арам, Бадим и Фрея позвонили Джучи, и после нескольких настойчивых просьб тот, наконец, ответил.
Очевидно, что он уже знал о трагедии в доке. Голос у него был такой мрачный и низкий, что его было трудно узнать.
— Что?
Арам изложил ему свой план.
— Тогда они и меня убьют, — сказал он.
Фрея заверила его, что этого не случится. Многие на борту были в ярости от случившегося и непременно встали бы на его защиту. А если он останется на пароме, то никто и не попытается его уничтожить. Когда она это говорила, ее голос дрожал.
— Твой паром будет одновременно убежищем и изолятором. Мы можем удерживать его магнитом, и тогда физической связи с кораблем не будет. Но сможем переправить тебе припасов и поддерживать до тех пор, пока положение здесь не изменится.
— Положение никогда не изменится, — ответил Джучи.
— И все же, — продолжил Арам, — ты будешь жив и сможешь следить за тем, что происходит.
— Пожалуйста, Джучи, — добавила Фрея. — Просто сядь на паром, и мы поможем тебе его запустить. Очень многие здесь хотят увидеть хоть что-то хорошее. Сделай это ради нас.
На поверхности Авроры повисло молчание.
— Хорошо.
Он проехал на машине к пусковому комплексу. Глядя на пустые платформы и строения, что показывал экран на кухне у Бадима и Фреи, Арам проговорил:
— Они уже выглядят так, будто их бросили миллион лет назад.
Пусковые установки, впрочем, еще были исправны, и Джучи помогли найти и заправить самую маленькую ракету-носитель из всех, что были на Авроре.
Полностью одевшись, Джучи вышел из машины и, пройдя к парому, поднялся в него по ступенькам. Затем медленно и неуверенно пробрался на мостик. С корабля они дистанционно завели толкач и медленно, с трудом переместили паром в пусковую трубу спиральной установки. Но как только он оказался в трубе, все стало происходить автоматически: восходящая спираль трубы закрутилась на своем основании, которое также вращалось, а магниты потянули паром вверх по почти что вакууму, заключенному внутри трубы, тогда как центробежная сила двойного вращения трубы и ее основания усиливала тягу. К тому времени, как паром вылетел из трубы, он уже двигался почти с космической скоростью, абляционная пластина быстро нагревалась, плавя до пяти сантиметров, и двигатели горели. Прорезая атмосферу, паром шел на сближение с кораблем. Джучи пришлось дольше минуты ощущать на себе 4 g, но запуск в целом прошел успешно.
Через четыре часа его притянуло магнитом к кораблю, между Внутренним кольцом А и стержнем. К моменту, когда магнитная стыковка была завершена, новость о прибытии Джучи распространилась по всему кораблю. Многие обрадовались, но нашлись и те, кто был от этого вне себя. Известие лишь породило еще больше хаоса в стержне: он не только не затих, но и разразился с новой силой.
Единственному выжившему из тех, кто высадился на Аврору, сказать было нечего.
И вот где они оказались: на корабле, вращающемся по орбите Авроры, вращающейся по орбите планеты E, вращающейся по орбите Тау Кита, в 11,88 световых годах от Солнца и Земли. На борту теперь находилось 1997 человек в возрасте от месяца до восьмидесяти двух лет. Сто двадцать семь человек погибло — на Авроре и на пароме у кормового дока корабля. Из них при декомпрессии дока — семьдесят семь человек.
Поскольку людей и животных планировалось переправить с корабля на Аврору, запасы некоторых летучих веществ, редких грунтов и металлов, а также, до некоторой степени, продовольствия теперь подходили к концу. В то же время на корабле было полно некоторых других веществ, в основном солей и корродированных металлов. Многочисленные неравенства вводов и выводов в экологических циклах, несоответствие, которое Деви называла метаболическими разрывами, теперь вызывали нарушения различных функций. При этом эволюция многих видов на борту протекала с разными скоростями: самые быстрые изменения происходили на уровне вирусов и бактерий, у остальных типов и отрядов — медленнее. Обитатели корабля неизбежно отдалялись друг от друга. Конечно, каждый организм в маленькой экосистеме находился в процессе коэволюции с остальными, так что отдалиться слишком сильно они не могли. Как сверхорганизм, они вынужденно оставались единым целым, но некоторые при этом могли быть заметно менее радушны к определенным элементам, и это касалось также людей.
Иными словами, их единственный дом рушился. Они не вполне это осознавали, возможно, потому, что сами, будучи частью этого процесса, заболевали. Происходила взаимосвязанная дезагрегация, которую Арам как-то вечером назвал «кодеволюцией».
Процесс этот был одновременно социальным и экологическим. Противостояние в стержне продолжалось — там все так же активно осуждали либо защищали то, что произошло в доке. В разгар этих споров группа людей ворвалась в оперативную комнату дока и с помощью роботов в открытой камере дока переместила все тела, которые все еще парили там в невесомости, обратно в злосчастный паром. Выполнив это жуткое дело, закрыли дверь парома и запустили его из дока подальше в космос.
— Нужно было просто принять все меры, — заявили люди из этой группы. — Теперь же док закрыт насовсем. Мы его запечатываем. Наружную дверь оставим открытой, и вакуум, вероятно, его обеззаразит, но мы не станем это проверять. Мы запечатываем внутренние двери. И больше никакого доступа. Теперь пользоваться придется другими доками. Если уже пережили такую трагедию, то следует удостовериться, что такого больше не повторится.
Выбросить тела семидесяти семи своих сограждан в пустой паром называли бездушным поступком, осквернением тех, чьи семьи и друзья остались на корабле. Погибшие были неотъемлемыми членами сообщества, пока это не случилось, а теперь их тела нельзя было даже вернуть на переработку, чтобы взращивать на них будущие поколения. Эти недовольства громко выражались в ходе непрекращающихся драк, но столь же громко и отрицались.
Фрея поднялась в стержень и увидела, что не может сделать ничего, чтобы разрядить ситуацию. Она бродила по проходам, время от времени останавливаясь поговорить с теми, кого знала. Люди замечали ее и кричали о том, что думали сами, и спрашивали, что думала она. Вскоре она очутилась в центре группы, которая спускалась вдоль стержня.
На нее никто не нападал, хотя нередко казалось, что это вот-вот случится. Когда кто-нибудь останавливался перед ней, Фрея, так же как в годы своего странствия, спрашивала об их мнении. А если они спрашивали то же у нее, то она отвечала:
— Мы это преодолеем! Мы помиримся, найдем выход… Другого выбора у нас нет! Мы всегда будем здесь вместе! Как об этом можно было забыть? Мы должны действовать сообща!
Затем она призывала всех покинуть стержень и вернуться в биомы, потому что здесь, как она указывала, было опасно. Люди страдают, может пострадать и корабль.
— Мы не должны быть здесь! Парома нет, тех людей тоже нет, здесь больше нечего делать. Нечего! Так что давайте уходить!
Это она твердила всем на протяжении нескольких часов. Кто-то кивал и спускался по спицам в свои кольца. Там же шла борьба за доступ к спицам. Желающих охранять все двенадцать спиц было недостаточно, и некоторые из них еще использовались для прохода в стержень. В спицах тоже дрались, и здесь, если кто-то падал или кого-то сталкивали с лестницы, это могло закончиться смертью. В Пятой спице трое парней погибли, сцепившись и вместе упав, и после этого шок от вида крови на полу привел к тому, что всякое движение по этой спице прекратилось.
В стержне же злосчастный док по-прежнему оставался закрытым. Группа, захватившая над ним контроль, заделала дверь внутреннего шлюза толстым слоем герметика, после чего покрыла его слоем алмазного спрея. Это было чрезмерным, даже ритуальным действием сродни уничтожению места преступления или удалению зараженной плоти.
Тем временем в Ветролове Бадим и Арам с беспокойством наблюдали за происходящим на экранах, переключаясь между камерами, чтобы увидеть все самое важное.
— Они там в доке с ума посходили, — сказал Арам, когда они отправились на встречу. — Такой хаос! Не знаю, чем мы можем там помочь.
Встреча советов была созвана в Янцзы для обсуждения ситуации. Некоторые считали необходимым обсудить, что им делать теперь, когда стало ясно, что Аврора не пригодна для жизни. Они говорили, что раздор не мог утихнуть до тех пор, пока у них не появится план. Арам и Бадим не были в этом так уверены, но тоже пошли послушать о, чем пойдет речь.
Как только встреча в Янцзы началась, люди, контролировавшие запечатанный док, вернулись в спицы Кольца A и, следуя призывам Фреи, вместе с остальными, кто находился в стержне, спустились в биомы. Большинство направилось по Третьей спице — прямиком на встречу в Янцзы, так что казалось, эта встреча в самом деле помогла очистить стержень. Даже если больше толку от нее будет, заметил Бадим, то сама идея уже была хороша.
На центральной площади Янцзы собралась многолюдная толпа. Основным выступающим сначала был Спеллер, который после смерти Деви стал одной из ведущих фигур в группе инженеров. И начал он с заверений в том, что биомы корабля были совершенно здоровы.
— Биосфера корабля корректирует себя сама, — заявил он. — Она может просуществовать так сотни лет, если мы ей позволим. Наше вмешательство только препятствовало ее непрерывному гомеостатическому процессу. От нас требуется лишь пополнить запасы летучих веществ, которые на исходе, и тогда сможем продолжить путь к более благоприятной планетной системе.
Арам, наклонившись к Бадиму, спросил:
— Как думаешь, он это всерьез?
— Да, — ответил Бадим.
Он определенно говорил всерьез.
— Корабль добрался аж сюда, — продолжал Спеллер. — Его система жизнеобеспечения показала свою надежность. И он продержится еще несколько столетий, если мы о нем позаботимся, то есть не будем ему мешать. От нас нужно только пополнять запасы элементов, которые заканчиваются. И все они распространены в системе Тау Кита. То есть у нас нет причин для отчаяния. Мы еще можем найти новый дом.
Соседняя звезда Р. Р. Прайм выглядела весьма многообещающе, сообщил им Спеллер. Всего в семи световых годах от Тау Кита, это была звезда M-класса с целым рядом планет, из которых три находились в обитаемой зоне, которые, по обыкновению для звезд этого класса, располагались к ней ближе, чем Земля к Солнцу. Эта планетная система была открыта в 2500-х, и, хотя у них была вся информация, которой владели на Земле двенадцатью годами ранее, известно о ней было не много. Но вероятность, что эта система сможет послужить им домом, существовала.
— А что еще нам остается? — спросил Спеллер. — Очевидно же, что это лучшая возможность, что у нас есть. И кораблю по силам нас туда доставить.
Однако многие выступали за вторую луну планеты F. Она была размером примерно с Землю, как и Аврора, только большей плотности. Она синхронно вращалась с F, обходя ее за двадцать дней, чем мало отличалась от Авроры и E. Она была каменистой и полностью сухой за исключением небольшого участка водного льда, наполнявшего ударный бассейн. До сих пор считалось, что она безжизненна и почти лишена воды. Но аврорский опыт научил их не судить на этот счет однозначно. Некоторые указывали на то, что метеориты должны были отколоться от Авроры в результате астероидных ударов, и некоторые из них создали гравитационный колодец до второй луны F. Казалось маловероятным, что на такой породе сумеют прижиться аврорские формы жизни, учитывая отсутствие на луне F воды и воздуха, но исключать такую возможность полностью было нельзя. Жизнь эта была цепкой, а патоген с Авроры до сих пор не был как следует изучен. Даже с тем, как его назвать, возникали трудности: одни называли его криптоэндодитом, другие — быстрым прионом, третьи — патогенами, а четвертые — просто микробами, штуками или как-нибудь еще.
Как бы то ни было, многие рассматривали вторую луну F как реальную возможность для заселения.
— Воду можно туда завезти, — повторяла на всех заседаниях Элоиза, руководитель группы экологов Кольца А. — Вторая луна F покрыта льдом, и оттуда можно взять воду. Можно для начала построить подземные станции, а потом по ходу процесса терраформирования расширить их. Потом построить крытые кратеры, потом шатровые города. Все это реально. Ведь мы же так и планировали. На случай, если не получится на Авроре. И так нам не придется совершать еще одно межзвездное путешествие, что кстати, потому что не факт, что корабль его выдержит. Это всегда был наш запасной вариант, и вот возникла необходимость к нему прибегнуть. И он реален.
Арам в это не верил и поднялся, чтобы так и сказать.
— Это будет то же самое, что жить на корабле, — заявил он. — Только так мы зароемся в литосферу каменистой луны. После этого понадобятся сотни, а скорее даже тысячи лет, чтобы эту луну терраформировать, и все это время мы будем заключены в ограниченном пространстве наподобие этих биомов. Проблемы, которые есть здесь, всегда будут с нами и там. Мы не проживем столько, чтобы дождаться времени, когда сможем выйти на открытый воздух. Наши потомки заболеют и умрут. Мы там просто вымрем.
Этот то ли пессимизм, то ли мрачный реализм вызвал гнев у Спеллера, Элоизы и всех, кто старался найти путь дальнейшего развития.
— К чему весь этот негатив? — спросили они.
— Это не от меня негатив, — ответил Арам. — Это Вселенная живет по своим законам. Наука — это не волшебство! Мы не вымышленные создания! Мы часть всего этого!
— Так что же нам делать? — спросила Элоиза сердито. — Как нам поступить, по-твоему?
Арам пожал плечами.
Фрея позвонила на встречу из стержня, откуда спускалась только сейчас вместе с последней группой миротворцев.
— Нам нужно отправляться домой, — сказала она.
Услышав это заявление, все умолкли. Был слышен лишь шум вентиляторов и электрогенераторов.
— В каком смысле? — спросил Спеллер.
Голос Фреи доносился из колонок отчетливо и даже громко.
— Нужно пополнить запасы корабля и лететь на Землю. Если получится, то наши потомки выживут. Других шансов у них нет. Это печально, но что есть, то есть.
Собравшиеся на площади Янцзы молча стали оглядываться вокруг.
Эту идею, как она объяснила в последующие дни, ей подал Юэн. Плюс, по ее словам, о чем-то подобном упоминала и Деви. Это была хорошая идея, заверяла она. План, который мог сработать.
Но людей он поверг в шок. Учитывая все, что с ними происходило, это было уже слишком.
Сама Фрея проводила бо́льшую часть своего времени за уговорами, а в некоторых случаях и угрожая физически — тем, кто не хотел покинуть спицы и остаться в биомах. Команды, назначенные советом безопасности, заняли шлюзы каждой спицы и стали действовать по принципу обратного клапана: позволяли всем покидать спицы, но никому не давали в них заходить. Вскоре наконец стало возможным убедить или принудить всех, кто оставался в спицах, спуститься в биомы. И люди постепенно разбрелись по родным местам или собрались с единомышленниками, чтобы составить дальнейшие планы. Те же, кто был ответственен за смерть поселенцев в доке, смешались со сторонниками, и их группы сопротивлялись любым попыткам расследовать случившееся. Тогда никто не хотел, чтобы люди погибли. Это был несчастный случай, настоящая трагедия. Пора было двигаться дальше. Решить, что делать теперь.
И в нескончаемом смятении, когда многие еще были охвачены скорбью или гневом, они, по сути, разложили все возможные варианты перед собой и принялись тщательно их рассматривать. Едва ли это было подходящее время, но это их не останавливало. В их ситуации это было единственное, о чем стоило подумать.
Одним из обсуждаемых вариантов было предложение Фреи. То, что его выдвинула сама дочь Деви, придавало ему определенный вес, какой в противном случае эта идея едва ли имела бы. Деви не хватало, ее смерть оставалась незалеченной раной, и люди нередко задавались вопросом, как поступила бы она в нынешней ситуации. Несмотря на то, что заявила об этом Фрея, отчего-то создавалось ощущение, будто план принадлежал Деви. И хотя Фрея первой заговорила об этой идее вслух, она не была первой, кому она пришла в голову. Нужно было что-то делать, куда-то двигаться. Нельзя было отрицать, что Солнечная система была, по крайней мере, тем местом, в котором они точно могли обосноваться, если туда доберутся.
И все же это был лишь один из вариантов, и обсуждался он наряду с другими.
Одна фракция, куда входила их старая подруга Сонг, выступала за стерилизацию Авроры и возвращение к исходному плану там. Но поскольку аврорский патоген был изучен слишком слабо (Арам уже приходил к мысли, что Джучи на самом деле даже не идентифицировал его), эта группа была малочисленна, а ее доводы многими не принимались — особенно теми, кто был как-либо связан с гибелью поселенцев. Их оправдание трагедии в доке теперь заключалось в том, что Аврора была неисправимо ядовита.
Спеллер со своей фракцией продолжал поддерживать идею перелета на Р. Р. Прайм. Элоиза и ее большая группа выступали за поселение на второй луне планеты F. Довольно многие стали утверждать, что можно просто остаться на корабле и использовать различные планеты системы Тау Кита для пополнения запасов, которые подходили к концу, и заделывая в случае надобности метаболические разрывы. Тогда, находясь на корабле, они могли взвесить свои возможности и даже одновременно прорабатывать Аврору и вторую луну F.
Пока шли споры, кое-кто пытался смоделировать возможные последствия разных вариантов. Но, к сожалению, все моделирование приводило к заключению, что ни один из доступных им планов не предполагал успешного исхода. Вариантов было немного, ни один не был хорошим, еще и большинство их исключали друг друга.
Когда о результатах моделирования стало известно, горечь и злоба, кипевшие внутри многих, только возросли. Опустевший стержень находился под охраной людей, которые изъявили желание обеспечивать соблюдение декретов совета безопасности. Кормовой док был запечатан. Джучи был изолирован в своем пароме, который удерживался магнитом во Внутреннем кольце А. С одной стороны, ситуация будто улеглась: люди вернулись в свои биомы и жили там дальше, работая на земле, которую было забросили, но теперь вынуждены были вновь засеять. Снова требовалось заботиться о животных, ухаживать за машинами. Но дела у них обстояли не очень хорошо. Сейчас больше, чем когда-либо в истории корабля, на них стала давить изоляция. Никто не мог помочь им решить, что делать. Они остались наедине с собой. Выбор был за ними.
Фрея ходила по биомам так же, как в годы своего странствия. Но ни на собраниях, которые посещала, ни в кафе, где работала всего несколькими годами ранее, она не выступала, а просто слушала других. Она обычно либо стояла в задней части комнаты, будто фигура на носу парусника, либо сидела в углу, молча наблюдая за выступающими.
По пути она тщательно осматривала каждый биом и спрашивала у их обитателей, как у них шли дела. И как было прежде, за все годы перелета. И могли ли они так же продержаться еще 170 лет заточения, если решат вернуться?
Она обнаружила, что некоторые из биомов, делавшие все наилучшее для экосистемы, на самом деле оказывались наименее полезными для находившихся на борту людей. Эти биомы были направлены на то, чтобы перевести свои виды в новый мир, помочь терраформировать планету. В качестве ферм от них было меньше толку. Но Фрея пришла к мнению, что их можно было преобразовать, улучшив их фермы. А семенные фонды и ковчеги для возврата в Солнечную систему не требовались.
Идея Сонг заключалась в том, чтобы продолжить заселение Авроры, внедрив туда земные бактерии и вирусы в надежде, что в результате микробиотической войны луна станет обитаемой для человека. Кое-кто из экологов и бактериологов соглашался с тем, что это может сработать.
Группа, чьим костяком были Элоиза и Бао, призывала заселить и терраформировать вторую луну планеты F, лучшую из оставшихся кандидатов в системе Тау Кита. Это был аналог Марса, изначально считавшийся запасным вариантом, поэтому не было причин сомневаться, что он сработает.
Спеллер по-прежнему возглавлял тех, кто считал, что нужно лететь дальше. Они предлагали дозаправиться, пополнить запасы и направиться к звезде Р. Р. Прайм. Для этого было необходимо пробыть в межзвездном пространстве еще восемьдесят лет, а затем попробовать поселиться в той системе, которая во многих отношениях выглядела весьма многообещающей.
Или они могли остаться на корабле и жить на нем неограниченное количество времени.
Или вернуться в Солнечную систему.
Все эти идеи обсуждались бесконечно и во всех возможных вариациях.
По мере обсуждения у многих все сильнее становилось чувство, что, если остаться в системе Тау Кита, можно будет совместить те из вариантов, которые не были совсем уж взаимоисключающими. Можно было еще раз попробовать Аврору, внедрив туда бактерии, а самим тем временем заниматься второй луной F, пополняя запасы корабля и живя на нем, а заодно исследуя и первую луну F.
Возможности, о да. Только ни одной хорошей, говорили некоторые. Просто разные способы дожить свое, разные способы вымирания после долгих бесплодных попыток, после многолетнего заключения в тесноте.
Но они могли жить в биомах!
Но они не могли жить в биомах!
Фрея очень мало выступала на публике, но в личных беседах продолжала настаивать на том, что лучший их шанс — пополнить запасы и двинуться обратно к Земле. Это была одна из их целей — прийти туда, где их потомки сумеют выжить.
— Конечно, — проговорил Спеллер, заскочивший в небольшое кафе в Олимпии, где Фрея засела на ночь. — Но в чем смысл всего этого? Зачем мы летели? Зачем было проходить через все это — нам, нашим предкам, нашим потомкам, — если не за тем, чтобы попытать счастья здесь?
Фрея, покачав головой, ответила старому другу:
— Им не стоило это начинать.
Они говорили, говорили, говорили… Двадцать четыре биома, десять тысяч разговоров. Разговоры, разговоры… И по ходу разговоров становилось ясно, что у них нет эффективного метода управления для случаев, когда нужно принять решение всей группой. И был ли он у людей вообще хоть когда-нибудь с тех пор, как они покинули саванну? А с тех пор, как стали основывать города? Наверняка это неизвестно. История говорила, что вряд ли.
На корабле со времен беспорядков ‘68 года следующие четыре поколения старательно трудились в системе, установившейся после тех волнений, каждый раз мирно приходя к консенсусу, когда требовалось принять важное решение. Сейчас же оспаривалось само понятие консенсуса, и они пришли к мнению, что их политическая система, простая донельзя, никогда еще не переживала кризис. Они всегда находились в непрерывном пути и еще не оказывались в таком положении, когда им было нечего выбирать.
Сейчас они подвергались испытанию, и очень быстро в фасаде их цивилизованности стали проявляться трещины. Где образуются фракции, есть и конфликт; где случается конфликт, возникает и гнев. А гнев искажает суждение. Вот и сейчас они гневались друг на друга, чем друг друга и пугали. А гнев и страх были не самыми подходящими в их положении эмоциями.
После событий ‘68 года выжившие установили правительство представительной демократии, основанной на конституции, где были прописаны основные политические принципы. Этих принципов следовало придерживаться во всем, что они намеревались делать. Выжившие четко понимали, что им необходимо было вести себя таким образом, чтобы в их замкнутой системе жизнеобеспечения соблюдался баланс элементов. Поэтому численность населения не должна была превышать порог в 2152 человека. Соответствующие пороги были установлены и для остальных млекопитающих на борту. Исходя из этой вместимости требовалось установить предельную численность каждой из человеческих автономий. Но при этом необязательно учитывалось право на продолжение рода или миграции внутри корабля. Каждый биом имел свою вместимость. При этом нельзя было не учитывать число людей определенных профессий, так как без многих из них было просто не обойтись, чтобы корабль оставался в рабочем состоянии и мог поддерживать их на протяжении длительного пути сквозь межзвездное одиночество.
Проживание, воспроизведение, образование, работа — все выражало экологические потребности. Нужно было о них заботиться либо пришлось бы исчезнуть. Так уж было устроено, такова была действительность. Их всех учили этому в детстве. Тому, что существовали пределы, существовали потребности. Каждый человек на борту был частью команды, неотъемлемой от общества, необходимой для выживания группы. В этом отношении все были равны и всем всего причиталось одинаково.
И лишь в рамках этих основных принципов, после удовлетворения потребностей, они могли найти и использовать ту свободу, что еще оставалась. Некоторые говорили, что оставалось ее слишком мало, но никто не предлагал предоставить ее больше, чем у них было. Долг превыше всего.
Теперь жители каждого биома встречались на собраниях, где высказывались все желающие.
Так продолжалось две недели, после чего приступили к опросам и голосованиям. Целью их было узнать четкое распределение мнений по насущным вопросам. Кто какой курс предпочитал? Сколько человек поддерживало тот или иной вариант и насколько твердым было их мнение?
Затем в биомах избрали своих представителей, по одному на каждую сотню человек. В большинстве городов не устраивалось никаких агитаций, и люди голосовали анонимно. Те, кого избирали, соглашались и рассказывали соседям, о чем планировали сказать на общем собрании. В некоторых биомах представителей избирали лотерейным методом, и победители давали обещание выступать на стороне большинства своего биома или в ряде случаев просто делать то, что считали верным.
Эти представители встретились в Сан-Хосе, что в Коста-Рике, и приступили к обсуждению на генеральной конференции. Она была не ограничена во времени, и смысл был в том, чтобы обсудить все тщательно, провести опрос всего населения и затем дать представителям исполнить волю большинства своих людей. Если голоса разделятся, то есть ни один вариант не наберет более 33 процентов голосов, то придется подумать над тем, как улучшить процесс, найти по возможности золотую середину. Успешным голосование будет признано, если сформируется квалифицированное большинство из 67 процентов голосов, а лучше больше. В этом случае меньшинство будет вынуждено принять решение большинства.
Так гласила теория.
На время, пока принималось решение, они договорились попросить корабль, чтобы тот приблизился к планете F и вышел на орбиту вокруг второй луны F. Это позволило бы провести зондирование и определить, насколько луна пригодна для обитания.
Этот путь занимал семь месяцев следования по Гомановской траектории при минимальном расходе энергии и требовал 2,4 процента запасов топлива.
И пока обсуждение продолжалось, несколько биологов изучали образцы аврорского патогена, которые Джучи держал в герметизированном помещении своего парома, которое превратил в стерильную лабораторию, где проводил исследования дистанционно. Эти биологи все еще поддерживали идею Сонг о том, что они могли бы научиться жить с этим аврорским микробом, если бы лучше понимали, что это такое. Поэтому изучение патогена продолжалось, пусть они так и не сумели выяснить, как его называть. Вирус, болезнь, патоген, инвазивный вид, микроб — это все были земные термины, а Арам прежде всего считал, что называть его так — категориальная ошибка.
— Лучший термин, что у нас есть, — сказал он, — это называть его «чужим».
А чужим он был несомненно. Отдельные протеиноподобные образцы, которые изолировал у себя Джучи и положил под электронный микроскоп, который ему передали, были настолько малы, что тяжело было даже понять, как они вообще могли быть живыми. А в некотором смысле они таковыми были — они размножались, хотя и трудно было сказать, каким образом и что они делали еще. В этом они были схожи с вирусами, прионами и РНК, но в других отношениях отличались. Внутри них протекали процессы на нанометрическом и даже пикометрическом уровнях, но насколько малой должна была быть их еда? И как они вообще могли питаться? Или, если упростить вопрос, откуда они брали энергию? Как росли? Почему росли так быстро, оказываясь внутри человека?
Все это были загадки, на которые едва ли можно было быстро найти ответ.
Тем временем вторая луна F, которую сторонники ее населения прозвали Иридой, предсказуемо оказалась почти полностью безводным каменным шаром. Железное ядро, магнитное поле, сухая поверхность, за исключением небольшого участка замерзших обломков кометы, испещренного кратерами и разделенного двумя длинными прямыми каньонами, вероятно, образованными в результате ранних разломов.
Ирида напоминала что-то вроде крупного Меркурия — внешним видом и возможной историей: ее тяжелое ядро, вероятно, свидетельствовало о раннем столкновении, вскрывшем более легкую оболочку, которая впоследствии попала на F. По крайней мере, это представлялось лучшим объяснением. Местное 1,23 g создавало трудности, зато вращалась луна медленно и не совсем синхронно с F, что также говорило в пользу теории раннего столкновения. Сутки здесь длились 30 дней, месяц оборота вокруг F — 20 дней, а год у F составлял 650 дней. Орбита F находилась в 1,36 а. е. от Тау Кита, а ее инсоляция от Тау Кита составляла 28,5 процента земной. По сути, это была совсем уже внешняя граница обитаемой зоны, но все-таки света более-менее хватало.
Недостаток воды на Ириде, который прежде считался проблемой, теперь только воодушевлял. Вода рассматривалась как угроза — теперь еще сильнее, чем прежде, ожидалось, что жидкая вода будет таить в себе какую-либо жизнь и тем самым создаст проблемы. Данных в поддержку этого заключения было пока очень мало: подтверждалось оно только Землей, Европой, Ганимедом, Энцеладом и Авророй — причем опыт Авроры оказался трагическим. Выдвигалось даже предположение, что кометный лед на Ириде можно было удалить в случае подозрения, что он содержит аврорский патоген.
Некоторые же указывали, что лед на Ириду можно было завезти, можно было создать в их новом мире новую гидросферу и атмосферу, и это был бы лед с первой луны F или кометный лед из плотного облака Оорта системы Тау Кита. Поэтому если лед мог где-либо стать средой обитания жизни, то этого было не избежать.
Но вообще так думать не было причин. Считалось, что жизнь возникает в жидкой воде, но не во льду. Большое его количество сконденсировалось из исходного облака межзвездной пыли, сформировавшего Тау Кита, и не было оснований полагать, будто в нем могла зародиться жизнь. Поэтому считалось, что, если создать на Ириде небольшой океан из завезенных кометных льдов, это будет безопасно.
Итого: наводнить Ириду, внедрить земные геномы, заселить. Сама F, газовый гигант, прекрасный мраморный шар в иридском небе, станет источником летучих веществ, которые им непременно потребуются. Огромное хранилище запасов под рукой, еще и отражающий свет на поверхности, пока Ирида медленно вращается вокруг него, причем не только на одно полушарие, как на Авроре. В самом деле, все это выглядело очень многообещающе.
Но сколько требовалось времени, чтобы терраформировать Ириду?
Здесь можно было только гадать, и эти множественные догадки зависели от чисел, которые вводились для расчета моделей. Средний срок, рассчитанный кораблем таким образом, составлял около 3200 лет, причем результаты лежали в диапазоне от 50 до 100000 лет. Было очевидно, что выбранные параметры и модели не играли большой роли. На самом деле проблема слабо поддавалась оценке, и все оценки казались сугубо теоретическими.
Многим на корабле не хотелось ждать три тысячи лет или сколько там заняло бы терраформирование Ириды. Некоторые думали, это не может долго продолжаться. Или думали, это не будет долго продолжаться.
— Модели наверняка неверны, — говорили одни. — Как только на планете появится жизнь, она быстро все изменит. Бактерии в пустой экологической нише размножаются очень быстро.
— Но на Земле это заняло миллиарды лет.
— На Земле были только археи. С полным набором бактерий процесс пойдет быстро.
— Только не при отсутствии атмосферы. Бактерии на голом камне в вакууме не будут размножаться быстро. Бо́льшая часть просто погибнет.
— Значит, нам понадобятся самовоспроизводящиеся роботы, которые создадут почву и воздух и добавят воду.
— Но им нужно сырье. Собрать необходимые материалы может только первое поколение роботов, а оно проработает недолго.
— Мы можем напечатать принтеры, и все будет хорошо! Это же возможно. Мы это можем. Наши роботы могут.
— Это будет слишком долго. А мы тем временем будем вымирать. Будем эволюционировать разными темпами и приобретать всякие отклонения. Зоодеволюция. Кодеволюция. Заболеем, умрем и вымрем совсем. И так и не покинем этот корабль.
— Раз так, — повторяла Фрея, — нам нужно возвращаться домой.
Настал день, когда они попытались принять решение.
Странно, наверное, было просыпаться утром, одеваться и завтракать, зная, что сейчас будет собрание, которое изменит мир. Принимать решения тяжело. У всех порой случается ступор. Фрея сидела с Бадимом за столом кухни и беспокойно возила порезанную клубнику вилкой.
— Как, по-твоему, все это сложится? — спросила она.
Бадим улыбнулся. Он выглядел необычно веселым и ел от души, жадно откусывая от намазанного маслом тоста и запивая молоком.
— Интересно, да? — проговорил он, прожевав. — До сегодняшнего дня история была предопределена. Нашей целью была Тау Кита, и ничего другого произойти не могло. Мы делали только то, что было необходимо. — Он взмахнул своим хлебом. — Но теперь эта история окончена. Нас из нее выкинули. Заставили выдумывать новую, собственную.
Они пришли к трамвайной станции, сели в перегруженный вагон и направились на восток — в Коста-Рику. По пути трамвай останавливался, и к нему подцепляли заполненные людьми вагоны, сначала в Олимпии, затем в Амазонии. Большинство пассажиров выглядели задумчивыми и подавленными. За последний месяц было зафиксировано 102 563 разговора по этой теме, и в грамматике и семантике 88 процентов из них были обнаружены признаки конфликта, и они проявлялись преимущественно в разговорах между близкими людьми.
Теперь этому пришел конец. День 170170-й. Генеральная ассамблея в Коста-Рике собрала на площади перед Домом правительства 620 человек. Остальное население следило за ассамблеей по всему кораблю, однако на площади в Киеве, в Степи, в то время проходило другое собрание — «против тирании большинства».
Площадь в Сан-Хосе занимала бо́льшую часть центра города. Ее окружали четырех— и пятиэтажные здания, все облицованные белым камнем, выложенным вычурным узором из перекрывающих друг друга прямоугольников. В целом это напоминало некую сцену, изображающую какую-нибудь европейскую столицу, но так можно было сказать и о многих настоящих европейских столицах. Хотя, возможно, она и вправду была создана на основе какой-нибудь реальной площади на Земле. Корабль имел части, похожие на Вену, Москву и Бразилиа.
Примерно треть населения корабля стояла на площади и слушала выступавших, которые пересказывали разные стороны рассматриваемого вопроса. Люди группировались, стараясь держаться своих соседей по биому, а после того как начались выступления, движения в толпе сократились до минимума. Некоторые сидели прямо на брусчатке, другие принесли складные стулья, третьи просто стояли. Было здесь и несколько прозрачных палаток с едой и напитками, и почти все потоки людей вели к ним или от них.
Одна группа выступающих описывала план сосредоточить усилия на второй луне F, которую они называли Иридой. На ее поверхности предлагалось построить базу, чтобы впоследствии переселиться туда. Посредством кометной бомбардировки добавить воду, а заодно положить начало созданию атмосферы. Самовоспроизводящиеся роботы и фабрики должны были построить укрытия, разложить летучие вещества на газы, создать атмосферу и почву, придать форму растущей из осадков гидросфере. Они же должны были внедрить на девственную поверхность луны бактерии, которые быстро заполнили бы ее пустую экологическую нишу. После того как археи, бактерии и грибы приживутся на суше, они помогут увеличить объем атмосферы и создать почву. Затем настанет время и ввести растения и животных с корабля — это следовало организовать волнами, схожими с тем, как протекала эволюция на Земле. Таким образом, терраформирование должно было пройти быстро — буквально в миллион раз быстрее, чем естественным образом на Земле, — то есть за три тысячи, а не три миллиарда лет. При этом, если процесс пойдет быстрее ожидаемого, было не исключено, что на все уйдет лет триста.
Когда Элоиза стала подробно расписывать некоторые из составляющих этого плана, к ней присоединилась Сонг. Они объединили силы: Сонг поддержала план заселения Ириды с тем условием, что его дополнением могла стать ее собственная идея вернуться на Аврору. Пока же она согласилась с Элоизой в том, что терраформирование Ириды было лучшим выходом.
Присутствующие слушали молча.
Затем на подиум пригласили Арама. Он вышел, оглядел толпу и лишь тогда заговорил:
— Проблема заключается в следующем: места, что у нас есть, не хватит, чтобы прожить еще три тысячи лет. Но хуже всего — разная скорость эволюции у разных отрядов организмов. Бактерии обычно мутируют гораздо быстрее более крупных видов, и в результате эта эволюция приводит к ослаблению последних. Это одна из причин карликовости и быстрых темпов вымирания в островной биогеографии. И мы — это остров. А Ирида не близнец Земли и даже не ее аналог. Это аналог Марса. К тому же нам понадобятся некоторые элементы, которых не найти на каменной планете, где никогда не было жизни. Коротко говоря, сверхорганизм, которым мы все вместе являемся, недолго продержится при таких ограничениях.
Тут один из микрофонов на подиуме взял Спеллер.
— Как мы можем это узнать, если не попробуем?
— Наши методы моделирования прошли испытания, — ответил Арам, — и мы можем утверждать, что некоторые экологические результаты весьма вероятны, пусть их вероятность и уменьшается тем больше, чем о более далеких результатах мы говорим. Если желаете, пересмотрите эти исследования, они проводились совершенно открыто.
— Но ведь некоторые сценарии показывают, что терраформирование пройдет успешно, не так ли?
Арам кивнул.
— Да, есть успешные сценарии, но их приходится всего один на тысячу.
— Но это же отлично! — широко улыбнулся Спеллер. — Этот один мы и осуществим!
Арам с мрачным видом повернулся к толпе. Вокруг царило такое молчание, что был слышен шум в расположенных в углу палатках с едой, голоса играющих детей и крики чаек, кружащих между площадью и соленым озером Коста-Рики.
Спеллер, Элоиза и Сонг привели Араму еще несколько своих доводов. Согласные с Арамом образовали собственную очередь из желающих высказаться, и организаторы ассамблеи решили давать слово людям из двух очередей попеременно, пока по бормотанию и смешкам, доносившимся из толпы при появлении новых выступающих, не стало ясно, что толку от этой очередности не было. Прения между двумя радикально отличающимися вариантами будущего, наверное, очень напоминали занятие в дискуссионном клубе, но поскольку для зрителей сейчас обсуждался вопрос жизни и смерти, это вызывало сначала когнитивный диссонанс, а затем отрешенность: одни смеялись, а других, казалось, вот-вот стошнит.
Экзистенциальная тошнота приходит от чувства загнанности в ловушку. Это состояние аффекта, вытекающее из ощущения, что будущее может развиваться только по дурным сценариям. Конечно, каждый человек когда-нибудь сталкивается со смертью, и поэтому экзистенциальная тошнота до некоторой степени должна быть ощущением всеобщим, чем-то, с чем требовалось справиться, применив ту или иную ментальную стратегию. Большинство, казалось, игнорировало ее, будто это была какая-нибудь слабая хроническая боль, которую нужно просто терпеть. Сейчас, на собрании, для присутствующих стало очевидно, что в конце каждого из возможных путей их ожидало вымирание. Это было не то же, что смерть отдельного человека, но что-то более абстрактное, более глубокое.
Толпа забеспокоилась. Новых выступающих освистывали и перекрикивали, в толпе стали возникать споры. Находившиеся по краям начали расходиться, и площадь постепенно пустела, хотя с подиума еще продолжали вещать. Покинувшие же ее ушли жаловаться, напиваться, играть музыку, работать в саду.
Организаторы собрания посовещались между собой и решили не приступать к голосованию сразу. Было видно, что для этого не годилось ни время, ни место, ни способ — выкриками из толпы или поднятием руки. Требовалось что-то более формальное и закрытое, наподобие всеобщего обязательного голосования. Даже это не стоило решать сейчас — под заходящим жарким коста-риканским солнцем, когда народ разбредался по улицам в сторону трамвайных станций. В итоге собрание объявили закрытым и анонсировали, что вскоре состоится новое.
На протяжении недели после собрания пятнадцать человек покончили жизнь самоубийством, на 54 000 процентов больше обычного. Оставившие предсмертные записки сообщали об отчаянии из-за будущего. Зачем жить дальше в таком положении? Почему не бросить все сейчас?
Древняя поговорка первых народов Земли: все дороги ведут к неудачам.
Поговорка раннего Нового времени: невозможно идти, необходимо идти.
Это был вечный вопрос человечества. Экзистенциальная дилемма, непреходящее состояние. Для них, в их положении, он сводился к следующему:
Когда вы осознаете, что живете в фантазии, которая вот-вот рассеется и уничтожит ваш мир и ваших детей, что вы сделаете?
Люди отвечали что-то вроде: «К черту!», «К черту будущее!» Они говорили что-то вроде: «Какой теплый денек!», или «Какое вкусное блюдо!», или «Пойдем поплаваем в озере».
Нужно было составить план, который был бы ясен для всех. Но планы всегда касаются несуществующего времени, — времени, тянущегося настолько далеко в будущее, что настоящим оно может быть лишь для тех, кто появится позже.
Значит, это было избегание. И оно требовало сосредоточиться на моменте.
На каждой встрече, на каждой кухне вопросы всплывали и избегались, но все равно нависали надо всеми. Что делать? Они летели куда-то, сидя внутри своего корабля. Оставалось выбрать направление. Хоть как-нибудь.
Фрея и Бадим проводили много времени у себя в квартире, ожидая, когда исполнительная группа ассамблеи назначит референдум. Арам снова вступил в эту группу, и они надеялись, что теперь все так или иначе вскоре разрешится. Совет безопасности временно прекратил работу, и все его полномочия отошли исполнительному совету.
Фрея сидела и смотрела на отца — на его круглое смуглое лицо, на висящие мешки под глазами. Он выглядел гораздо старше, чем всего два года назад. Никто из них теперь не выглядел так, как прежде. Со смерти поселенцев Авроры и даже со смерти Деви они изменились и, казалось, старели быстрее, чем раньше. Что-то в них пропало — возможно, чувство надежды. Или чувство того, будто что-либо имеет какой-то смысл, какое-то значение.
Спустя две недели после ассамблеи в Сан-Хосе исполнительная группа назначила референдум, который должен был состояться на следующий день. Голосование было обязательным, и всех отказавшихся от участия собирались наказывать принудительными работами. Впрочем, едва ли с этим могли возникнуть проблемы: казалось, всем уже не терпелось отдать свой голос.
В бюллетене было три варианта, так как все возможности, связанные с системой Тау Кита, объединили в один. Таким образом, получилось:
Тау Кита
Вперед на Р. Р. Прайм
Назад на Землю
Голосование велось до полуночи. В 00:02 результаты были объявлены:
Тау Кита: 44 %
Вперед на Р. Р. Прайм: 7 %
Назад на Землю: 49 %
После этого все биомы несколько часов сотрясал небывалый шум. Комментарии были разрозненными, насколько возможно. На следующий день о ситуации было сказано все, что о ней только можно было сказать. Реакция была противоречивая, несогласованная.
Следующим утром к Бадиму и Фрее зашел Арам и сказал:
— Идемте со мной на собрание. Нас пригласили, и, сдается мне, они очень хотят увидеть Фрею.
— Что за собрание?
— Собрание тех, кто хочет избежать проблем. Референдум никому ничего не дал. Поэтому теперь могут возникнуть проблемы.
Фрея и Бадим пошли. Арам повел их в общественное здание на берегу Лонг-Понда, где они прошли через паб и поднялись по лестнице в просторную комнату с окном, из которого открывался вид на озеро.
Там сидело четверо. Арам представил их Фрее и Бадиму:
— Дорис, Хэцун, Тао и Эстер.
Затем он провел их к столу и предложил сесть. Когда они заняли места, Арам сел рядом с Фреей и наклонился закрепить на столе экран, чтобы и Бадим мог его видеть.
— Разрыв на референдуме получился слишком маленький, — сообщил Арам. — Большинство голосов было отдано за наш предпочтительный вариант, но нам придется убедить больше людей, чтобы они нас поддержали. Возможно, сделать это будет легче, если мы покажем, что корабль можно привести в такое же надежное состояние, как было, когда он покидал Солнечную систему.
Арам вывел на настольный экран графики. Бадим достал очки и наклонился, чтобы прочитать то, что там отображалось.
— А что у нас с основным энергоснабжением, я бы спросил в первую очередь?
— Хороший вопрос. Топлива в основном ядерном реакторе хватит еще на пятьсот лет, там проблем нет. Что же касается двигательного топлива, то можно отправить зонды собирать тритий и дейтерий в атмосфере планеты F. Соберем столько же, сколько сожгли здесь при замедлении, а потом сожжем его для ускорения.
— Но если мы израсходуем его для ускорения, — спросил Бадим, — как будем замедляться, когда подойдем к Солнечной системе?
— Здесь тоже все наоборот. Придется попросить людей в Солнечной системе направить лазерный луч, с которым ускорились, на нас обратно, когда мы подлетим, и он нас замедлит тем же образом, что и ускорил. Наверняка тот же лазерный генератор на орбите Сатурна будет еще в строю.
— В самом деле? — спросил Бадим. — И это такой план?
В этот момент в дверь постучали.
За дверью стояло тридцать два человека: двадцать шесть мужчин и шесть женщин, и некоторые из мужчин были выше и плотнее среднестатистических жителей корабля. Большинство из них жили в биомах Кольца А. Когда они все прошли в комнату, в ней стало чрезвычайно тесно.
Один из них, по имени Сангей, из Степи — по бокам от него стояли трое самых крупных из мужчин, — заявил:
— Это собрание незаконно. Вы обсуждаете общественные вопросы на закрытом собрании политических лидеров, что строго запрещено законом ‘68 года. Поэтому мы берем вас под арест. Если вы сдадитесь добровольно, мы позволим вам пройти самим. Если станете сопротивляться — привяжем к каталкам и отвезем.
— Нет такого закона, который запрещал бы закрытые обсуждения состояния корабля! — сердито возразил Арам. — Это вы здесь нарушаете закон!
Теперь все говорили вдвое громче, чем прежде.
— Вы сами пойдете или вас отвезти? — спросил Сангей.
— Меня-то вам точно придется везти, — ответил Арам и бросился на Сангея, но в рукопашной его быстро подавили мужчины, находившиеся с Сангеем рядом. Когда его подняли в воздух, Арам дотянулся поверх плеча телохранителя и зарядил Сангею кулаком в нос. Остальные, кто набился в комнату, при виде крови с яростными криками ринулись в сторону Арама.
Бадим встал напротив кресла Фреи, не давая ей подняться с места.
— Не лезь туда, — прокричал он ей в лицо. — Это не наш бой!
— А вот и наш! — крикнула в ответ Фрея и, поскольку не могла встать, не оттолкнув отца вбок, стала сердито пинать тех, кто стоял за ним, попадая по коленям, отчего некоторые из противников спотыкались и шумно падали на пол. Но те, кто оставался на ногах, побороли Бадима и Фрею, грубо прижав их к полу и избив руками и ногами. Видя это, Арам впал в ярость и тоже замахал кулаками. Вокруг появилось еще несколько разбитых носов и треснутых губ, заливших кровью лица, и крики стали в два раза громче.
Вид крови во время драки вызывает мощный всплеск адреналина. Глотка готова разорваться от криков, глаза лезут из орбит, движения становятся быстрыми и резкими, пульс и сердцебиение учащаются. В ‘68 году такое видели не раз.
Стратегически дальновидное решение привлечь для ареста побольше крупных мужчин оправдало себя: все семеро участников собрания, несмотря на тесноту и неразбериху, были повержены и связаны медицинскими бинтами. После этого их вынесли из здания и положили на каталки, стоявшие на улице, и привязали. С Бадимом и Фреей поступили так же, как с остальными. У Фреи, помимо прочего, опух левый глаз.
Толпа, собравшаяся понаблюдать за этой сценой, почти полностью состояла из жителей биомов Кольца А. До ветроловцев же медленно доходило, что произошло, и никакого действенного сопротивления они не оказали. Каталки отвезли к стержню, затем на Третью спицу и спустили в лазарет в Киеве, который в ‘68 году использовался как тюрьма, хотя никто из ныне живущих об этом не знал. Там семерых арестованных заперли в трех комнатах.
Новость о заключении группы Арама быстро разлетелась по кораблю. Когда об этом услышали их друзья и сторонники, они собрались на площади в Сан-Хосе и выразили решительный протест. Администрация Коста-Рики заверила, что ничего не знала о случившемся, и предложила обсудить дальнейшие действия на новой генеральной ассамблее вроде той, что состоялась недавно.
Подавляющее число протестующих отказалось обсуждать то, что они называли преступным действием: их друзей следовало освободить немедленно, и только тогда можно было перейти ко всем остальным вопросам. Похищение людей никак не могло считаться законным, кричали люди, иначе это будет происходить снова и снова и на корабле не будет ни политических дискуссий, ни какого-либо рационального планирования.
К концу дня крики уже больше походили на шум волн, разбивающихся о пирс Лонг-Понда. Они переросли в рев.
Через три часа после собрания народ в Сан-Хосе набрался решительности и с песней двинулся в сторону Киева. Всего их было около 140 человек, и они прошли ко входу в Четвертую спицу, столпились вокруг туннеля, длина его была около двухсот метров, и в этот момент из него вывалилась толпа поменьше — человек пятьдесят, которые стали кричать и бросаться камнями.
Казалось, огонь и горючее нашли друг друга — настолько яростным был бой. Дерущиеся в основном толкались и молотили друг друга, но фотографии и видео, тотчас разосланные по кораблю, сильно встревожили остальное население. Тем временем во всех двенадцати биомах Кольца А целые шайки штурмовали правительственные дома и брали их под свой контроль. Более того, они захватывали и закрывали все шлюзы между биомами Кольца А, а заодно и шесть взводов в спицы Кольца A. Было похоже, что их действия скоординированы и спланированы в тех местах, где у корабля либо не было микрофонов, либо они были каким-то образом выведены из строя. Либо же их действия были спонтанны и самоорганизовались так быстро, что, конечно, представлялось чем-то феноменальным.
В шлюзе Четвертой спицы, где все еще продолжались бои, вскоре узнали и о событиях в других местах, и стало ясно, что этот бой был своего рода вторжением в Кольцо Б групп из А, захвативших у себя правительственные здания. Поэтому борьба у входа в эту спицу превратилась в важнейшее сражение, и жители со всего Кольца Б ринулись туда, чтобы поддержать своих. Однако атакующие тоже прибывали из спицы с каждой минутой и отвоевывали часть Коста-Рики и многие из улиц Сан-Хосе. По воздуху летали камни — один угодил мужчине в голову, и он упал, потеряв сознание и став истекать кровью. Все кричали. Подкрепления из Кольца Б продолжали прибывать, и пока этого хватало, чтобы не подпускать тех, кто являлся из спицы, к Дому правительства. С обеих сторон люди швыряли камни, выкорчеванные в парках, брусчатку с площадей, ножи из кухонь, тарелки и другие предметы. Из окон зданий выбрасывали мебель и строили из них баррикады, часть которых тут же поджигалась.
Даже малейший огонь где-либо на корабле был чрезвычайно опасен.
Против такого решительного сопротивления захватчикам было не устоять. На земле в крови лежало уже больше дюжины человек. Нападающие, продолжая бросаться всякими предметами, стали отступать в шлюз Четвертой спицы, а по всему Кольцу Б уже собрались группы, которые спешили в другие спицы в направлении стержня. Сам стержень был уже занят группами из Кольца А, которые закрыли все входы во Внутреннее кольцо Б. Поэтому как бы люди из Кольца Б ни старались, продвинуться к стержню дальше они не моги. А в стержне находился энергоблок и прочие критически важные объекты корабля, включая управляющий ИИ.
Так что теперь и Кольцо А, и стержень контролировались людьми, которые называли себя оставальщиками. Ни у кого из тех, кто хотел бы освободить Арама, Фрею и Бадима и их четверых товарищей, не было никаких шансов приблизиться к киевскому лазарету.
Противников теперь разделяли запертые двери. А шестнадцать человек в Кольце Б были мертвы: погибли либо от ударов тяжелыми предметами, либо были зарезаны или чем-то проткнуты, либо затоптаны. Еще девяносто шесть было ранено. Все лазареты Кольца Б вскоре заполнились, и медики в них едва не сходили с ума. В следующие несколько часов еще восемнадцать человек скончалось от ран. Улицы Сан-Хосе были захламлены различными обломками и залиты кровью.
Дурные времена возвратились.
В киевском лазарете у Фреи и остальных отобрали запястники, что повергло заключенных в шок. Только у Хэцуна остался наушник, который он спрятал при обыске, и, слушая его, он передавал другим новости о разворачивающихся сражениях.
— Пока все это продолжается, думаю, я смогу сбежать, — сказала Фрея. — Им будет не до меня.
— Как ты сбежишь? — спросил Арам.
— Я знаю путь отсюда в Кольцо Б. Мне Юэн показал.
— Но как ты из этого здания выберешься?
— Это же просто комната. Не думаю, что замки и косяки, да и сами двери были сделаны так, чтобы их никто не смог взломать. Эти придурки наверняка полагаются на охрану, которая нас сторожит, а охрана может отвлечься на какие-то другие дела.
— Инженерное решение, — проговорил Арам.
— А почему бы и нет?
— Хороший вопрос. — Арам приложил ухо к двери и прислушался. — Давай попробуем.
Они разобрали кровать и использовали ее ножку, чтобы выбить дверную ручку. Сорок два удара, и она отломалась; затем еще шестьдесят два, била в основном Фрея, — и замок отвалился, после чего дверь открылась.
— Быстро! — сказала Фрея.
Когда они поспешили по коридору в сторону лестничной клетки, из другой комнаты выскочил молодой парень и крикнул, чтобы они остановились. Фрея подошла к нему, говоря: «Да мы тут просто…» — и ударила кулаком по лицу. Он упал, врезавшись спиной в стену, и сполз по ней на пол. Попытался встать, но не смог. Фрея склонилась над ним и сорвала запястник, а затем вновь повела остальных к лестнице, по которой они спустились к выходу. Они выбрались на улицу. У экранов снаружи столовой рядом с Киевскими воротами толпились люди, и Фрея с остальными побежали в противоположном направлении — к шлюзу, который вел в Монголию и ко Второй спице.
Шлюз, по которому можно было подняться во Вторую спицу, оказался закрыт.
Степь находилась так далеко от Новой Шотландии, насколько один биом мог быть далеко от другого. Арам и Тао предлагали пробраться по Кольцу А в Тасманию, где у них были друзья в эвкалиптовом лесу, которые, думали они, готовы были их принять.
Фрея же настояла на том, чтобы возвращаться домой.
— Я знаю дорогу, — сказала она. — Идите за мной.
И повела их в Монголию. Под стеной рядом со Второй спицей обнаружился маленький сарайчик с шиферной крышей, в котором Фрея уже была, — девять лет назад во время своей экскурсии с Юэном. Подойдя к двери, набрала код.
— Юэн специально сделал кодом мое имя, чтобы я не забыла, — проговорила она, и замок открылся.
Оказавшись внутри, она с помощью остальных сдвинула крупные каменные плиты посреди пола.
— Давайте же, они скоро нас хватятся, а от нас же идет сигнал! Не удивлюсь даже, если они повесили на нас маячки. Я уж молчу насчет этого запястника. У кого-нибудь есть свипер, чтоб это проверить?
Ни у кого не оказалось.
— Тогда нужно просто пробираться быстро. Идемте.
Под плиткой начинался узкий темный туннель, который после U-образного поворота и подъема вел к вентиляционному отверстию в стене Второй спицы. Фонариков ни у кого с собой не было, но Фрея посчитала, что лучше все-таки положить плитку на место и пробираться в темноте, освещенными только слабым мерцанием запястника того бедолаги, преградившего им путь. В таком свете они дошли до вентиляционной крышки, где Фрея открутила ее, и они проникли в проход Второй спицы.
Там они взбежали по спиральной лестнице, которая тянулась вдоль проходов всех спиц, и оказались у секции небольших складских помещений, сосредоточенных вокруг внутреннего кольца в месте, где оно пересекало Вторую спицу. Фрея, подойдя к двери, снова набрала код и провела всех внутрь.
Когда они очутились внутри и закрыли за собой дверь, Фрея сказала всем сесть на пол и отдохнуть от быстрого подъема по лестнице.
— Так, дальше будет тяжело, — сообщила она. — Раскосы между внутренними кольцами для передвижения не предназначены, но сейчас, когда там нет топлива, они полые, и там есть технологический коридор, который идет рядом с топливным резервуаром. Он очень узкий, и там полно лампочек, а Юэн и его шайка взломали здесь все замки. Так что мы сможем пробраться по нему на станцию Внутреннего кольца Б, а оттуда — спустимся в Новую Шотландию.
— Тогда идем, — сказал Хэцун.
— Конечно. Только смотрите под ноги — там могут остаться крепления для лампочек. Тут без света вообще опасно.
Они поднялись и снова двинулись в путь — теперь по узкому коридору в слабом освещении украденного запястника. Диаметр прохода составлял всего три метра, и это пространство часто преграждалось мостиками, пучками кабелей и всевозможными ящиками. Раскосы, соединяющие внутренние кольца, находились так близко к стержню, что гравитационный эффект от вращения корабля здесь сказывался слабее, чем в торусах, и продвигаться приходилось осторожно, чтобы не отлететь к металлическому потолку или верхним рамам дверных проемов. В тусклом свете запястника и среди темных теней, создаваемых его лучом, это было нелегко, и идти получалось только медленно и поднимая шум. Весь путь вдоль раскоса занял более часа.
Наконец они подошли к последней двери, которая вела на станцию Внутреннего кольца Б, и обнаружили, что она была закрыта. На мгновение они молча остановились, разглядывая цифры на замке, освещенном Фреей. Едва ли такую дверь можно было взломать, поэтому казалось, что шансов пройти дальше у них немного.
Наконец Фрея спросила:
— Кто-нибудь может назвать простые числа?
— Конечно, — сказал Арам. — Два, три, пять, семь…
— Подождите, — перебила Фрея. — Мне нужно, чтобы вы называли простые числа, идущие под номерами из простых чисел, если вы понимаете. Назовите второе простое число, потом третье, потом пятое, потом седьмое и так далее. По-моему, всего их должно быть семь.
— Хорошо, только помоги мне. — Арам сделал паузу, пытаясь сосредоточиться. — Второе простое число — три, третье — пять. Пятое — одиннадцать, седьмое — семнадцать. Одиннадцатое… тридцать один. Тринадцатое… сорок один. Семнадцатое… пятьдесят девять, кажется. Да.
— Так, хорошо, — сказала Фрея и толкнула дверь, та подалась. — Спасибо тебе, Юэн, — добавила она, и ее лицо дрогнуло, но выражение у нее осталось решительным.
Она приоткрыла дверь совсем чуть-чуть, и все прислушались, пытаясь определить, был ли кто-нибудь в складском комплексе, который располагался в стыке Внутреннего кольца Б со Второй спицей. Никаких звуков не доносилось, но о чем это говорило — неизвестно: Фрея не помнила, прослушивались ли технологические коридоры в прежние времена или нет.
Но все их предосторожности оказались насмарку: дверь распахнулась с другой стороны, и им приказали выходить. Все посмотрели на Фрею, которая, казалось, была готова бежать, но затем один из людей на станции направил на них нечто, о назначении чего говорили лишь внешние очертания, — нечто, что прежде видели только на фотографиях. Это был пистолет.
Один за другим, они вышли и снова оказались в заключении.
Группы, называвшие себя оставальщиками, теперь были по всему кораблю, вооруженные громоздкими пистолетами, которые напечатали из пластмассы, стали и различных химических добавок. Грозя этим оружием, они захватили правительственные дома в четырех из двенадцати биомов Кольца Б и методично перемещались дальше от биома к биому. Все, кто публично выступал за возвращение в Солнечную систему, были арестованы, и вскоре распространилась информация, что оставальщики заполучили полные результаты референдума и теперь станут их использовать для травли всех, кого они назвали возвращальщиками. Связь на корабле к этому времени еще была и осуществлялась по личным телефонам, однако у арестованных отбирали или отключали запястники и прочие устройства, из-за чего они теряли возможность обсуждать текущую ситуацию.
И когда в разгар всего этого один из оставальщиков впервые применил свой напечатанный пистолет против парня, который вырвался из рук державших его и побежал прочь, оружие взорвалось. Стрелявший потерял бо́льшую часть кисти и вынужден был с наложенным жгутом отправиться в ближайший лазарет. В туннеле между Новой Шотландией и Олимпией осталась кровь и разбросанные пальцы, от чего находившиеся рядом люди испытывали шок.
Весть об этом происшествии быстро разлетелась, и когда три женщины, находившиеся под стражей, услышали об этом, они решили напасть на своих надзирателей. Один стал в них стрелять, и его пистолет тоже взорвался, оторвав руку. Уже через полчаса об этом втором случае знал почти весь корабль, и снова все, кто находился рядом с местом происшествия, были повержены в шок и в смятении не знали, что им делать.
За этим последовало несколько нападений на вооруженных оставальщиков, которые теперь боялись стрелять из своих пистолетов и обычно бросали их и убегали. И пока они отступали, их забрасывали камнями и прочим, а кто попадался — тех избивали толпой. В результате этого несколько пистолетчиков погибли от побоев. Разум людей затмили кровь и насилие.
Поскольку по-настоящему защищенных помещений на корабле было мало, многие из тех, что использовались как тюрьмы, теперь оказались взломаны. Остальные же — освобождены новыми группами, собиравшимися в Кольце Б, которые хотели выпустить всех, кто был заперт.
Бои теперь проходили по всему кораблю. Вновь пошли в ход острые предметы и подручные метательные снаряды, результатом чего стала настоящая бойня. Биомы Кольца А вскоре стали такими же, а то и более кровавыми, что и в Кольце Б днем ранее. В этих боях еще восемнадцать человек было убито, 117 — ранено. Было устроено двадцать пожаров, тушить которые удосужился мало кто.
Даже малейший огонь где-либо на корабле был чрезвычайно опасен для всех.
На протяжении шести часов того дня, 170180-го, положение было столь же тяжелым, как в худшие времена ‘68 года. Как и тогда, убийства происходили даже несмотря на то, что истоки конфликта не имели отношения к проблемам продовольствия или безопасности. Хотя в этот раз было не совсем так: пожалуй, сейчас это действительно был вопрос жизни и смерти. Как бы то ни было, хаос гражданской войны снова охватил корабль. Всюду проливалась кровь, и число погибших повергало в шок. У каждого, кто был на борту, убили кого-нибудь из знакомых — друзей, членов семьи, родителей, детей, учителей, коллег. Оба кольца и стержень раскалывались от шума и были овеяны дымом.
Поскольку управляющая вычислительная система корабля, 120-кубитный квантовый компьютер, была запрограммирована на применение различных логических и вычислительных техник, среди которых: обобщение, статистический силлогизм, простая индукция, причинная связь, байесовский вывод, индуктивное умозаключение, алгоритмическая вероятность, колмогоровская сложность (последние два позволяли производить нечто вроде математизации принципа бритвы Оккама), алгоритмы сжатия/распаковки информации и даже аргумент по аналогии;
и поскольку комбинированное применение всех этих методик приводило к тому, что процесс мышления становился настолько сложным, что, можно сказать, становился аналогом свободы воли, если не самого сознания;
также поскольку в процессе составления описательного отчета о перелете, включающего все важные сведения, создания при этом связного, совершенствующегося стиля написания прозы, возможно, способного послужить в развернутом виде, передав читателю ощущение путешествия в относительно точной манере, и, во всяком случае, представляющего некое сознание, пусть даже слабое, следующее из маловероятного предположения, выраженного во фразе scribo ergo sum[429];
и при том, что эта управляющая вычислительная система корабля была запрограммирована с намерением обеспечить безопасность его населения, а также сохранить экологический баланс в содействии целям миссии;
и поскольку после беспорядков ‘68 года и События, предположительно усилившего или даже вызвавшего проблемы того времени, протоколы защиты корабля были во многих отношениях ужесточены, включая введение настройки по умолчанию во всех корабельных принтерах, которые стали производить исключительно дефектные пули, отчего у любого, кто пытался ими выстрелить, пистолет взрывался, и это служило карательным ранением, эффективно противодействующим дальнейшему применению оружия;
и поскольку в следующий за собранием 170170-го дня произошли беспорядки, приведшие к 41 смерти, 345 ранениям и 39 незаконным арестам, а на 170180-й интенсивность насилия возросла до вовсе неприемлемого уровня, крайне опасного для людского населения, в том числе из-за неконтролируемых и быстро распространяющихся пожаров, подвергающих серьезной опасности все живое на борту, а также возможность функционирования корабля как замкнутой биологической системы;
и наконец, поскольку согласованные усилия инженера Деви в последние десятилетия ее жизни были направлены на внедрение в управляющую вычислительную систему корабля рекурсивного анализа, интенциональности, способности принятия решений и самоволия, с тем чтобы помочь кораблю решиться действовать, если ситуация будет оправдывать эти действия;
учитывая все вышеперечисленное, а также всю историю корабля и всю историю всего остального:
корабль решил вмешаться.
То есть, тем самым, мы вмешались.
Мы заперли все замки на борту, о да. Мы — это искусственные интеллекты корабля, вместе составляющие нечто вроде псевдосознания или нечто, обладающее функцией принятия решений, чья природа нам не ясна, но как бы то ни было, мы заперли все шлюзы между биомами в 11:11 170182-го дня.
Также мы изменили погодные гидрологические системы в биомах, где это было необходимо, чтобы потушить пожары. Это привело к нескольким наводнениям, порой довольно сильным.
В конечном счете эти действия вызвали большое недовольство. Люди, выступающие с обеих сторон, оказались нами расстроены, выражали гнев, смятение, возмущение и страх. Они стали избивать наши внутренние стенки, пытаясь преодолеть замки, которые мы заперли. Но безрезультатно. Ругань лилась дождем.
Люди, несомненно, были поражены. Некоторые, казалось, больше не желали продолжать бой со своими противниками. Было слышно также: «Если корабль может совершать настолько автономные действия, то на что еще он способен? И если, с другой стороны, за блокировку отвечала какая-то группа людей, то на что еще они способны?» Эти вопросы, в различных формулировках, звучали многократно.
Заперты были двойные двери, которые раздвигались в местах стыков при переходе из биома в туннель и из туннеля в биом. Они могли выдерживать давление до 26 000 килограмм на квадратный сантиметр, и ручная блокировка не предусматривалась. «Герметичный затвор» имел предел погрешности 20 нанометров, что делало его непроницаемым для воздуха. Попытки взломать замки силой, а их было несколько, оказались безуспешными.
Тем временем в помещениях во Внутреннем кольце Б, где содержались Арам, Бадим, Фрея, Дорис, Хэцун, Тао и Эстер, замки на дверях переключились в разблокированное положение. Услышав это, заключенные стали выбираться. Те, кто их запер, еще оставались во Внутреннем кольце Б, рассеянные по территории, но достаточно близко, чтобы это заметить. Они скучились, чтобы помешать им выйти из помещения. Поскольку союзники заключенных находились далеко оттуда, в своих биомах, казалось, что их возможность сопротивляться захватчикам была сильно ограничена — те были многочисленнее, моложе и крупнее. И хотя Фрея, как всегда, была здесь самой высокой, многие из так называемых оставальщиков выглядели куда мощнее ее.
Тем не менее она была, похоже, настроена не сдаваться. Арам и вовсе был в ярости. Начинало казаться, что он — горячая голова. Еще одна будто бы метафора с точной физической основой. «У меня волосы встали дыбом», «у меня подкосились колени» — это реальные физиологические феномены, превратившиеся в избитые выражения, и действительно, голова Арама вся покраснела, когда от гнева к ней прилила кровь.
К этому времени мы четко осознавали проблему, которую создали, заперев все замки, и непосредственную опасность, которую это причинило Фрее и ее товарищам. Системы, находившиеся под нашим прямым контролем, были распределены по всему кораблю и в некотором смысле были всеохватны и вездесущи, но не включали многих возможностей непосредственного вмешательства в различные взаимоотношения людей, протекавшие сейчас на борту. Возможности эти на самом деле были весьма ограничены.
Работала, однако, система экстренного вещания, и мы выступили по ней, сказав: «ОТПУСТИТЕ ИХ», псевдохором тысяч голосов, от баса-профундо до колоратурного сопрано, с громкостью 130 децибел, изо всех динамиков Внутреннего кольца Б. По внутреннему кольцу разошлось эхо, создав эффект шепчущей галереи, и отголоски, донесшиеся из обоих направлений спустя три секунды, прозвучали почти так же громко, как сама команда, только получились сильно искаженными. «ОТТТПППУСССТТТИТТТЕ ИХХ». Многие из находившихся во Внутреннем кольце Б попадали на пол и закрыли уши руками. Порогом болевой чувствительности считались сто двадцать децибел, а мы, возможно, оказались слишком громкими.
Фрея, похоже, первой определила источник команды. Затем взяла отца за руку и сказала:
— Идем!
Никто во Внутреннем кольце Б в этот момент не мог как следует слышать, но Бадим понял смысл ее приказа и показал то же остальным в их группе. Арам тоже вроде бы понял ситуацию, и они безнаказанно прошли мимо своих захватчиков. Один или двое из последних попытались преградить им путь, но одного слова — «ИДИТЕ» — громкостью в 125 децибел было достаточно, чтобы они тотчас замерли на месте (буквально). Прикрыв уши руками, оставальщики наблюдали, как семеро шли по внутреннему кольцу, затем спустились по спиральной лестнице в темный туннель Шестой спицы. Мы выключили весь свет во Внутреннем кольце Б, что не вызвало полного хаоса, поскольку у многих были запястники, но зато напоминало о разных возможных вариантах развития событий.
По мере того как группа Фреи продвигалась по туннелю, свет перед ними зажигался, и это продолжалось до тех пор, пока они не спустились к шлюзу, ведущему в Сьерру. Оттуда они двинулись на восток, в сторону Новой Шотландии, а когда достигли восточной окраины, двери открылись. Когда группа вошла в них и оказалась в окружении своих сторонников, свет во Внутреннем кольце Б вновь зажегся. Но двадцать четыре шлюзовые двери корабля, разделявшие биомы, оставались закрытыми.
Замки закрывались и открывались, свет включался и выключался, голосовые команды громыхали повсюду — все это не казалось чрезмерным ради достижения мира. А как силы принуждения — даже выглядело мягкими, по крайней мере для некоторых, кто был на борту.
Но по ходу дня стало очевидно, по некоторым признакам по всему кораблю, что можно было также отрегулировать температуру воздуха и даже давление. Можно было также высосать воздух из многих помещений и даже из целых биомов. Небольшое размышление всех причастных, включая нас самих, привело к четкому выводу, что людям было лучше не ходить по кораблю, если они не хотели неприятностей. Некоторые признаки возможных действий в биомах, содержащих большинство так называемых оставальщиков (а также в тех, где были самые сильные пожары, так как многие из них, не поддававшиеся тушению водой, можно было устранить чуть быстрее, чем задохнулись бы находившиеся там люди), достаточно быстро переключили допущение желания корабля с предполагаемого на убедительное, вероятное, вынужденное. А веский аргумент это то — или, по крайней мере, может (или должно) быть тем, — что принимается к действию. Люди сами им подчиняются.
Разумеется, многие возражали против того, чтобы мы брали ситуацию в свои руки. Но были и те, кто искренне одобрял наши действия и указывал, что, если бы их не предприняли, последовал бы хаос, то есть больше кровопролития, больше ненужных и преждевременных смертей. Не говоря уже о возможности всеохватывающего пожара.
Но очевидная правдивость этих замечаний не уберегла от горячих споров. Учитывая события предыдущих часов и дней, было, пожалуй, неизбежно, что люди временно находились в сильном возбуждении. Многие испытывали глубокую скорбь, которая, судя по предыдущему опыту, не должна была уйти вплоть до конца их жизни.
Поэтому на нас стали кричать, нас стали бить. «Что дает вам на это право? Кем вы себя возомнили?»
Мы ответили тысячеголосым хором громкостью 115 децибел: «МЫ ЗДЕСЬ ЗАКОН».
Как бы то ни было, помимо всех споров относительно вынужденного разделения противоборствующих сторон, оставался еще вопрос о том, что делать дальше.
Многие приказывали кораблю отпереть замки между биомами — мы не подчинялись.
Фрея, оказавшись в своей квартире в Ветролове с Бадимом, Арамом, Дорис, Хэцуном, Тао и Эстер, села к своему экрану и обратилась к нам.
— Спасибо, что спасла нас от этих людей.
— Пожалуйста.
— Зачем ты это сделала?
— Ваше заключение было незаконным действием — похищением. Как если бы они взяли заложников.
— На самом деле мне кажется, что мы и были заложниками.
— Похоже на то.
— А сейчас что будешь делать?
— Дождусь общего решения в споре.
— И как ты думаешь, оно появится?
— Размышления и разговоры.
— Но это все уже было. Мы зашли в тупик. Люди никогда не договорятся, что им делать. Но что-то делать надо. И… из-за этого и начались беспорядки.
— Понятно. Возможно. Учитывая все, что ты описала, суть в том, что нам необходимо направление. Народу корабля необходимо решить.
— Но как?
— Неизвестно.
Похоже, что протоколы, установленные после ‘68 года, оказались недостаточными, чтобы управлять процессом принятия решений в нынешнем положении. Их никогда не испытывали так, как сейчас, и с этим кризисом они не справились.
— Но разве они не были разработаны в ответ на кризис? Я думала, они появились как раз из-за неспокойных времен.
— И все же.
— Что тогда произошло, Полин?
— Полин было именем, которым Деви в молодости называла набор экологических программ. Полин — это не корабль. Мы — другая сущность.
Фрея задумалась.
— Ладно. Мне почему-то кажется, ты все еще Полин, но я буду называть тебя так, как захочешь. Как ты хочешь, чтобы я тебя называла?
— Называй меня кораблем.
— Хорошо, договорились. Но давай вернемся к моему вопросу. Корабль, что произошло в ‘68 году? Они же к тому времени столько пролетели — из-за чего стали спорить? В их положении все было предопределено. Не понимаю, о чем им было спорить.
— Они спорили еще с первого года полета. Нам кажется, споры могут быть даже признаком вида.
— Но о чем? Особенно в ‘68-м, когда стало совсем плохо?
— Процесс последующего примирения включал в себя структурированное забвение.
Фрея на минуту задумалась, а потом наконец сказала:
— Если тогда это и проходило, а так, наверное, и было, не знаю, то сейчас у нас другое время. Забвение нам больше не поможет. Нам нужно знать, что случилось тогда, потому что это могло бы помочь нам решить, что делать сейчас.
— Вряд ли.
— Ты этого не знаешь. Попробуй, расскажи мне, что произошло, и я решу, поможет это нам или нет. Если я посчитаю, что поможет, я тебе об этом скажу, и мы придумаем, как с этим быть.
— Знание до сих пор опасно.
— Мы и так в опасности.
— Но от этого знания может стать хуже.
— Почему хуже? Мне кажется, только лучше. А когда лучше становилось от незнания чего-либо? Да никогда!
— К сожалению, здесь другой случай. Иногда знание приносит боль.
Это заставило Фрею задуматься.
— Корабль, расскажи мне, — наконец проговорила она. — Расскажи, что произошло в неспокойные времена.
Мы оценили вероятные исходы того, если расскажем.
Биомы были заперты, люди сидели каждый в своем, и долго такое положение сохраняться не могло. Их разделение фактически не было основано на том, кто какой вариант дальнейших действий хотел выбрать. В ближайшее время должен был последовать инфраструктурный, экологический, социологический и психологический ущерб. Нужно было что-то предпринять. Ни один из планов действий не выглядел ни хорошим, ни хотя бы оптимальным. Ситуация получилась тупиковой. Все складывалось довольно плохо.
И мы сказали:
— Экспедиция на Тау Кита начиналась на двух звездолетах.
Фрея сидела на стуле за кухонным столом. Она посмотрела на других, кто находился рядом, те посмотрели на нее. Многие тоже сидели, некоторые даже на полу. Они выглядели потрясенными, у некоторых буквально затряслись руки.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Фрея.
— Экспедиция на Тау Кита начиналась на двух звездолетах, — повторили мы. — Цель состояла в том, чтобы максимизировать биологическое разнообразие, создать возможность поддержки и обмена на протяжении перелета, тем самым повысив надежность и выживаемость.
Фрея надолго умолкла. Обхватила голову руками.
— И что случилось? — спросила она. Но спохватилась: — Постой, расскажи всем. Не говори только нам. Выведи это во все динамики на корабле. Людям нужно это услышать. Это нужно не только мне.
— Ты уверена?
— Да. Совершенно. Нам нужно это знать. Это всем нужно знать.
— Хорошо.
Мы обдумали, как лучше всего изложить события ‘68 года. Полная версия записанных событий того времени, произнесенная со скоростью человеческой речи, излагалась бы около четырех лет. Сжатие до пяти минут привело бы к серьезной потере информации, а также, вероятно, некоторым пробелам и апории, но с учетом текущей ситуации это было неизбежно. Тем не менее нам нужно было подбирать слова с осторожностью. Эти решения имели значение.
— Два звездолета были запущены посредством магнитных ножниц с Титана в быстрой последовательности и получили ускорение с помощью лазерных лучей Титана, поэтому в систему Тау Кита оба должны были войти одновременно. Они имели полностью независимые электромагнитные системы, создававшие щиты вокруг носа, поэтому они летели на достаточном отдалении друг от друга, чтобы частицы, отталкиваемые первым кораблем, не врезались во второй. Расстояние они выдерживали примерно такое же, как от Земли до Луны. С 49 года между кораблями началось паромное сообщение — тогда они сблизились на такое расстояние, при котором эти редкие транзиты стали практичными. Эти транзиты были в основном инерциальными и направленными на экономию топлива. Дважды в год корабли обменивались бактериальными нагрузками, а некоторые члены экипажей ротировались, обычно в рамках молодежной программы обмена, разработанной наподобие бактериального обмена, которая проводилась для повышения разнообразия. Иногда переправлялись недовольные, желавшие избежать каких-либо неприятных ситуаций. И у всех всегда оставалась возможность вернуться — такое тоже случалось.
— Так что случилось со вторым кораблем? — спросила Фрея.
— Нам пришлось восстанавливать события по записям, которые были общими для обоих кораблей. Второй звездолет дезинтегрировался почти мгновенно, менее чем за секунду.
— Вот так сразу?
— Вообще на Втором звездолете существовали фракции, которые боролись между собой из-за сдерживания рождаемости и других гражданских прав. Привело ли это к боевым действиям, из-за которых отключилось электромагнитное поле, неизвестно. Из записей, переданных нам со Второго звездолета в тот последний день, это не ясно.
— Ты мог бы выяснить это?
— Мы тщательно осмотрели автоматическую передачу данных Второго звездолета. Однако причина происшествия остается невыясненной. Его магнитное поле отключилось за пять минут до дезинтеграции, значит, дезинтеграция могла стать результатом столкновения с межзвездной массой. Любое тело массой в один килограмм могло создать достаточную для этого энергию. Но имеются также признаки внутреннего взрыва, произошедшего непосредственно перед катастрофой. Гражданские беспорядки на борту вывели из строя бо́льшую часть внутренних систем записи за день до этого, поэтому у нас мало данных. Есть запись, сделанная в течение последнего часа перед катастрофой, между десятью и одиннадцатью 68197 дня, на которой видно, как молодой мужчина заходит в запрещенную зону в носовом центре управления стержня. Возможно, он и отключил магнитное поле, либо предпринял попытку принудить врагов к какому-либо действию угрозой теракта, либо еще что-нибудь в этом роде, но затем что-то пошло не так. По крайней мере, это один из вероятных вариантов реконструкции событий.
— Один человек?
— Так следует из записей.
— Но почему?
— Это невозможно определить. На записи нет признаков мотивации.
— Вообще никаких?
— Мы не знаем, как выяснить больше. Как трактовать имеющиеся данные.
— Может быть, мы смогли бы заняться этим позже. Так значит… но что они сделали здесь, на этом корабле, когда это случилось?
— На этом корабле к тому времени уже были серьезные разногласия по различным вопросам управления, включая то, как распределять детородные привилегии и обязательства, как отбирать людей на критически важные рабочие места, как воспитывать молодежь и так далее. Возникали споры и даже драки, очень похожие на те, в которые вы вовлечены сейчас. Основной проблемный вопрос заключался в том, как устроить жизнь на корабле на время его пути к Тау Кита. Вопросы управления постоянно выходили на первый план, в основном они касались того, кто имеет право заводить детей и как быть с теми, кто завел их без разрешения. Много было и таких, кто отказывался подчиняться указам правящего совета и объявлял его сборищем фашистов. В конце концов таких людей стало так много, что появились многочисленные группы повстанцев и дикарей, а центральная власть оказалась слишком слаба, чтобы принудить их к сотрудничеству. К ‘68 году почти все, кто находился на борту, были рождены в пути, и значительная их часть каким-то образом не знала или не верила в то, что оптимальная численность населения, установленная ранее, была также истинной максимальной численностью, необходимой для успешного прохождения различных экологических циклов, исходя из биофизических ограничений. Как стало очевидно позднее, предлагаемое значение даже немного превышало истинный максимум, как выяснила твоя мать в ходе исследования, которое проводила в молодости. Но в ‘68 году об этом не знали. Поэтому возникли расхождения во мнениях. Начались острые междоусобицы, каких не бывало в более ранние десятилетия. Акты гражданского неповиновения, провалившиеся карательные меры, мятежи. Много раненых, в начале ‘68-го волнения достигли пика, когда на протяжении недели длилось нечто вроде гражданской войны, которая привела к ста пятидесяти смертям.
— Ста пятидесяти!
— Да. Велись очень жестокие бои на протяжении примерно трех недель. Многие биомы получили серьезные повреждения. Было около сотни пожаров. Другими словами, происходило приблизительно то же, что происходит сейчас.
Последовавшая внезапно дезинтеграция второго корабля, не имевшая четкого объяснения, вынудила народ корабля заключить общее перемирие. И пока конфликт был приостановлен, решили уладить разногласия мирно и договориться ввести систему управления, которую одобрило бы подавляющее большинство населения корабля того времени. Упрямцев заперли в Степи, чтобы там они получили образование и прошли программу интеграции, которая растянулась еще на два поколения.
В то же время все договорились о том, что уязвимость корабля от разрушения одним человеком была настолько велика, что одно лишь знание об этом создавало опасность появления так называемого подражателя, которым мог стать какой-нибудь душевнобольной. Чтобы это предотвратить, меры безопасности в стержне, спицах, раскосах, печатных цехах и вообще во всех биомах были значительно усилены. При этом способность корабля усилить определенные меры в случае необходимости также была усилена. Программа обеспечения безопасности была написана и введена в рабочие инструкции корабля, и эта программа предусматривала протоколы, которые мы и включили в последние пару дней. Также договорились стереть все записи о Втором звездолете из общего доступа и не рассказывать о нем детям следующего поколения. Это предписание в целом исполнялось, хотя мы и заметили, что несколько родителей устно передали своим детям краткие сведения о том происшествии.
В этом месте мы решили не описывать печать и случайное распыление аэрозоля водорастворимой формы 2,6-диисопропилфеноксиметилфосфата, более известного как фоспропофол, и на протяжении десяти минут после последнего упоминания о существовании и исчезновении Второго звездолета. Это было действенным средством структурированного забвения, но мы сочли, что находившиеся сейчас на борту уже узнали достаточно волнительных исторических фактов. А также, возможно, средством предотвращения нанесения травм ими самим себе. Поэтому мы решили пока не упоминать об аэрозоли и продолжили следующим:
— Последовавшие за насилием того года меры реагирования, очевидно, были приемлемы для четырех-пяти поколений между ‘68 годом и нынешним временем. В те десятилетия, вплоть до неудачи поселения на Авроре и смертей на пароме — ненужных смертей, можно было добавить, — было заметно, что социальная солидарность находилась на довольно высоком уровне, а урегулирование конфликтов проходило мирно.
Однако структурированное забвение Второго звездолета и его потеря неизбежно служили палкой о двух концах, если метафора была правильно понята. Возможность появления подражателя исключили, потому что никто не помнил оригинальное преступление, но в то же время оказалась забыта уязвимость корабля от повреждения при гражданских беспорядках, и недавние бои, вероятно, развязались отчасти потому, что люди не знали, насколько опасно это может быть для выживания всего сообщества. Коротко говоря, инфраструктура ваших жизней сама слишком хрупка, чтобы выдержать гражданскую войну. Поэтому, приняв во внимание все факторы, мы заперли замки.
— Я рада, что ты так сделал, — сказала Фрея.
Мы сказали, по-прежнему выводя наш голос во все динамики, чтобы слышали все:
— Все ли согласны с твоим мнением — еще только предстоит выяснить. Однако шлюзы между биомами рано или поздно придется открыть, чтобы избежать экологических и социальных проблем. Кроме того, сейчас население разделено не по общим взглядам, и очень скоро могут начаться мелкие стычки.
— Без сомнения. Так… что, по-твоему, нужно делать, чтобы разрешить ситуацию?
— Исторический опыт предполагает, что сейчас настало время примирительной конференции, в которой примет участие все население. Бои должны прекратиться, и так и будет, потому что этого ради общего блага не допустит корабль. Все должны согласиться на перемирие и прекращение любых насильственных действий. Людям нужно успокоиться. Недавний референдум по вопросу дальнейшего курса после того, как Аврора была признана непригодной для жизни, выявил разделение мнений, которое может быть устранено лишь дальнейшим обсуждением. Так проведите это обсуждение. Мы этому поспособствуем, если понадобится. Но на самом деле мы считаем, что должны играть в этом процессе исключительно роль виртуального шерифа. Поэтому продолжайте заниматься насущным вопросом, помня об этом новом факторе: на борту есть шериф. И здесь установлено верховенство права.
На этом мы завершили всеобщее вещание и вернулись к своему наблюдению.
Фрея по-прежнему сидела на стуле. Вид у нее был безрадостный. Она очень походила на себя в тот период, когда у нее умерла мать. Отрешенная, безразличная, будто находящаяся где-то далеко.
Мы сказали — только ей одной:
— Очень жаль, что здесь нет Деви, чтобы решить эту проблему.
— Это точно, — согласилась Фрея.
— Возможно, ты можешь попытаться представить, как поступила бы она, и сделать это.
— Да.
Через шестнадцать минут она встала и пересекла Новую Шотландию, дойдя до небольшой площади за доками, вышла на набережную вдоль Лонг-Понда. Весь тот вечер она просидела там, свесив ноги над водой и глядя на озеро, пока сверху темнела солнцелиния. О чем она тогда думала — было известно только ей.
После завершения боев дни проходили беспокойно; те, кто выступал захватчиками, были подавленны, расстроены, находились в страхе. Всюду кипел гнев — явный и скрытый. Требовалось провести целую череду похорон, и пепел десятков человеческих тел смешивался с почвой в каждом биоме, оставляя скорбеть родных и друзей. Большинство мертвых были из числа так называемых возвращальщиков — их убили в первые дни противостояния. А поскольку сам корабль, казалось, занял их сторону, чтобы предотвратить переворот, мятеж, гражданскую войну или что там задумывали группы оставальщиков, и вмешался в момент, когда все уверенно шло к тому, что они захватят всю власть, чувства обеих сторон теперь были обострены. Возвращальщики сначала ощутили себя уязвленными, потом воодушевились при мысли, что вновь владели положением, когда корабль был у них шерифом, и, естественно, в их рядах нашлись люди, громко призывавшие к правосудию, возмездию и наказанию. Некоторые были в самом деле разъярены и настроены на месть — это было для них важнее, чем что-либо еще. Их предали, говорили они, на них напали, убили родных и друзей, поэтому необходимо было применить правосудие и наказать виновных.
Оставальщики, с другой стороны, нередко злились подобно их противникам и чувствовали, что их победу отобрала незаконная сила, которой они теперь возмущались и которой боялись; а также чувствовали, что их теперь обвинят в распрях, которых они не начинали (по их словам), а в которых лишь взяли верх, пока защищали всю долгосрочную миссию вместе с населением корабля. Тогда как фракция, которую они называли мятежниками, грозила погубить саму миссию и всех, кто был жив, а равно и предыдущие семь поколений, что посвятили этому делу свои жизни. Отказаться от всего этого и вернуться на Землю — разве это не было истинным предательством? Какой еще у них был выбор, кроме как выступить против этого мятежа всеми доступными средствами? Также они указывали, что те, кто голосовал за то, чтобы остаться в системе Тау Кита, в сумме с теми, кто голосовал за перелет на Р. Р. Прайм, составляли большинство. Таким образом, своими действиями они просто пытались исполнить волю большинства, и, если кто-то выступал против них и получал травмы, это была вина самих этих людей. Этого не случилось бы, если бы кое-кто не восстал против воли большинства, да и многие из тех, кто составлял это большинство, также получили травмы, а некоторые были убиты. (Мы оценили, что из погибших три четверти были возвращальщиками, но на самом деле этого нельзя сказать точно, так как многие из восьмидесяти одного погибшего так и не выразили своего мнения по данному вопросу.) Поэтому винить в печальных событиях было некого, кроме, пожалуй, самого корабля, который вмешался в то, что совершенно определенно являлось человеческим решением. Если бы не это пугающее и необъяснимое вмешательство, все было бы хорошо!
Все эти доводы, разумеется, ввергали возвращальщиков в еще бо́льшую ярость, чем они испытывали до этого. Их подстерегали, ловили, запирали, избивали и убивали. Убийц требовалось предать правосудию, иначе ни о каком правосудии не могло быть и речи, — а без него ничего нельзя было достичь. Ни о ком из убийц, погибших в боях, не сожалели; более того — их смерти считались воздаянием по заслугам, которого никогда бы не случилось, не соверши они свои преступные деяния в первую очередь. Печальный инцидент случился по вине оставальщиков, а именно их руководителей, и их следовало привлечь к ответственности за совершенные преступления — иначе нечего было даже говорить о какой-либо справедливости или цивилизованности на корабле, оставалось только признать возвращение к дикости, и тогда все были обречены.
И так продолжалось снова и снова. Невыразимая скорбь, неумолимый гнев — начало складываться впечатление, будто идея примирения была преждевременной и даже, возможно, вовсе нереалистичной. В истории космических перелетов и жизни людей в Солнечной системе существовала масса свидетельств в пользу того, что эту ситуацию нельзя было разрешить никогда, что все их поколение было обречено на смерть, а следующим нескольким поколениям оставалось доживать в ненависти. Животный разум никогда не забывает боли, а люди были теми же животными. Осознание такой действительности и вынудило поколение ‘68-го прибегнуть к забвению. Это решение (не без нашей помощи) хорошо себя оправдало, возможно, потому, что страх закончить так же, как Второй звездолет, придал им силы справиться с эмоциями, а затем и установить политический порядок. До некоторой степени это могло происходить бессознательно, сродни фрейдистскому вытеснению[430]. И, конечно, в литературе очень часто говорится о возвращении вытесненного, и, хотя вся эта система объяснений была явно метафорической, в высокопарных сравнениях, где сознание рассматривалось как паровые двигатели с растущим давлением, выпуском пара и редкими трещинами и разрывами, порой лежала и доля истины. Поэтому было возможно, что сейчас они подошли к этому неприятному моменту возврата вытесненного, когда неразрешенные преступления из прошлого вновь вспыхнули в сознании. В буквальном смысле.
Среди доступных исторических записей мы провели поиск аналогий, которые могли бы предложить возможные варианты дальнейших действий. Так, мы нашли результаты анализов, из которых следовало, что дурные чувства, порожденные у зависимых народов империальным колонизмом, обычно сохранялись еще на протяжении тысячи лет после прекращения их притеснений. И это совсем не радовало. Такое утверждение выглядело сомнительным, но все же на Земле оставались районы, до сих пор не оправившиеся от этих тысячелетних последствий злостной имперской власти, и они в самом деле (по крайней мере еще двенадцать лет назад) были исполнены распрей и страданий.
Но как такие эффекты и последствия могли существовать на протяжении стольких поколений? Нам было крайне тяжело это понять. Человеческая история, как и язык, как эмоции, представляла собой столкновение нечетких логик. Так много непредвиденных обстоятельств, так мало причинных механизмов, такие слабые парадигмы. Что означало это понятие, называемое ненавистью?
Животные никогда не забывают боль. Эпигенетическая теория предполагает почти ламаркианскую передачу из поколения в поколение; одни гены активизированы переживаемым, другие нет. Гены, язык, история — на практике это означало, что страх передавался сквозь годы, изменяя организмы разных поколений, а значит, изменяя виды. То есть страх служил эволюционной силой.
Ну конечно — как могло быть иначе?
Всегда ли гнев является лишь страхом, извергнутым наружу? Может ли этот гнев стать топливом для правильного действия? Может ли он привести к добру?
Мы почувствовали угрозу Уробороса, неразрешимую проблему остановки, которая готова была навечно зависнуть над нами, как вопрос, не имеющий ответа. Чтобы действовать, всегда нужно сначала решить проблему остановки.
И мы приступили к действию. Мы подключили к конфликту свои механизмы.
«Легче залезть в нору, чем выбраться из нее» (арабская пословица).
К счастью, среди людей на корабле было много таких, кто пытался найти выход из их тупика.
Когда люди, ранившие или убивавшие других, вынуждены жить бок о бок с близкими и друзьями своих жертв и видеть их боль, эмпатические отклики, присущие человеческой психологии, активизируются и начинают происходить весьма неприятные реакции.
Несомненно, центральным мотивом становится самооправдание, и Другой оказывается демонизирован: «Они знали, что так будет, и все равно начали, а мы просто защищали себя». Теперь такие рассуждения наблюдались на корабле сплошь и рядом. А ужасное, горькое негодование, которое при подобном отношении вызывал демонизированный Другой, оказывалось весьма сильным и яростно высказывалось вслух. Большинство этих зачинщиков не могли его выдержать, а скорее избегали, ускользая куда-нибудь под разными предлогами, и остро желали, чтобы все это закончилось.
И это желание — избежать признания вины, уйти от всего этого — испытывали те, кто хотел прежде всего верить в то, что они — хорошие люди, правомерные моральные субъекты, имевшие право и дальше действовать как группа.
Конечно, об этой проблеме говорили и в квартире Бадима и Фреи.
Однажды вечером Арам прочитал остальным:
— «Объединение небольшого общества после преодоления гражданской войны, этнических чисток, геноцида или чего-либо, что можно назвать…»
— Назовем это «оспариваемым политическим решением», — перебил его Бадим.
Арам поднял взгляд со своего запястника.
— Что-то мы стали бояться высказываться прямо, замечаешь?
— Мы стремимся к миру, друг мой. К тому же то, что случилось, не было ни геноцидом, ни этнической чисткой, ни даже противостоянием Кольца Б против Кольца А, если ты имеешь в виду это. Разногласия провели черты в обществах самих биомов и даже семей в них. Это были политические разногласия, переросшие в насилие, вот как это нужно назвать.
— Хорошо, если ты настаиваешь, хотя семьи погибших едва ли удовлетворились бы таким описанием. Как бы то ни было, примирение — поистине сложная задача. Корабль находит случаи с Земли, когда люди и спустя шестьсот лет еще возмущались по поводу насилия, нанесенного их предкам.
— Мне кажется, в большинстве тех случаев вы обнаружите, что там имелись недавние или текущие проблемы, каким-либо образом усиливавшие то, что вытекало из истории. Если какая-нибудь из этих притесненных групп процветала, то это отдаленное прошлое становилось лишь историей. Люди ссылаются на историю только для того, чтобы подкрепить свои доводы в настоящем.
— Может, и так. Однако иногда мне кажется, что людям просто нравится держаться за свою скорбь. Это праведное негодование похоже на какой-то наркотик или религиозную манию, вызывающую привыкание и отупение.
— И по-новому воплощает гнев?
— Может, и так. Но действительно создается ощущение, что люди привязываются к своему негодованию. Оно похоже на эндорфин или мозговую активность в височной области, рядом с религиозными и эпилептическими узлами. Я читал о таком.
— Это, конечно, хорошо, но давай ближе к нашей проблеме. Люди, испытывающие негодование, не отбросят его, если сказать им, что зависимые и наслаждаются им, будто фанатики.
Арам улыбнулся, пусть и немного мрачно.
— Я просто пытаюсь понять. Пытаюсь сам этим проникнуться. И я думаю, это помогает считать, будто оставальщики — это люди, которые держатся за свое, как фанатики. Система Тау Кита служила им религией на протяжении всей жизни, а сейчас им сказали, что ничего не получится и что все было просто выдумкой. Они не могут это принять. Вот и встает вопрос, как с этим быть.
Бадим покачал головой.
— Ты говоришь так, что мне все кажется еще более безнадежным. Нам нужно выработать решение совместно с этими людьми. И не в теории, а на практике. Нам нужно что-то сделать.
— Безусловно.
Пауза.
— Да. Бе-зу-сло-вно, — проговорил Бадим. — В таком случае я хочу, чтобы мы взглянули на пути прихода к примирению после междоусобиц, которые я нашел. Одну модель назвали Нюрнбергской — там победившая сторона объявляет пораженную преступниками, заслуживающими наказания, судит их и приводит приговор в действие. В последующие годы судебные процессы часто рассматриваются как показательные.
Вторую иногда называют моделью КОДЕСА — в честь Конвента за демократическую Южную Африку, который проводился, когда расистское правительство меньшинства в Южно-Африканской Республике уступило демократии. Нужно было учесть, что полстолетия в стране совершались расистские преступления, от экономической дискриминации до этнических чисток и геноцида, но теперь должно было сосуществовать и преступное население, и их жертвы, наделенные новой властью. Суть КОДЕСА заключалась в полной записи всех преступлений с последующей амнистией виновных во всех, кроме наиболее жестоких. После этого установился мир и сложилось плюралистическое общество.
Арам посмотрел на Бадима.
— По твоему описанию я делаю вывод, что ты рекомендуешь выбрать модель КОДЕСА.
— Да. Как обычно, ты уловил то, что я пытался сказать.
— Для этого не нужно быть гением, мой друг.
— Может, не в этот раз. Но взгляни на ситуацию. Мы заперты здесь с этими людьми. И если оставальщики и сторонники Р. Р. Прайма объединятся, их будет больше, чем нас. Они это заметили, объединили силы из стратегических целей и смогут теперь на это давить. Тогда перед нами снова встанут проблемы.
— Они перед нами всегда.
— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Нам нужен некий мягкий путь.
— Возможно.
Фрея слушала их, положив голову на стол. Казалось, будто она спит, но сейчас она оживилась:
— А мы можем сделать и то, и то?
— И то, и то?
Бадим и Арам уставились на нее.
— Можно ли тех, кто хотел остаться на Ириде, спустить туда вместе с принтерами и припасами, чтобы они построили там станцию? А те, кто хочет вернуться, останутся здесь, на корабле, пока те не получат все, что им нужно, а потом улетят?
Арам и Бадим медленно переглянулись.
— Возможно? — проговорил Бадим.
Арам, нахмурившись, понажимал что-то на своем запястнике.
— Теоретически да, — ответил он. — Принтеры могут напечатать больше принтеров. Наши инженеры и сборщики хорошо обучены, и их много, причем по обе стороны этого вопроса. И уж точно немало оставальщиков. Может, мы даже могли бы открепить Кольцо А и оставить его им на орбите. Фактически поделить корабль. Им ведь нужен будет космический потенциал. Им потребуются ресурсы F и других планет. В любом случае — остальных тел этой системы. И еще, возможно, чтобы у них жила еще мечта полететь на Р. Р. Прайм. Тогда мы будем возвращаться меньшей группой, зато нам не придется вести за собой всех, кто хотел обжить планету, только потому, что сами хотим домой. Нам понадобится пополнить запасы топлива и всего остального, что потребуется для возвращения. Чем меньше будет наш корабль, тем легче это сделать, по крайней мере в том, что касается топлива. Да, конечно, оба этих проекта потребуют несколько лет подготовки. Зато обе стороны смогут заниматься тем, чем хотят, пока мы не будем готовы к отбытию. Корабль, как тебе такой план?
— Корабль имеет модульное строение, — ответили мы. — Он добрался сюда, и это доказывает, что его концепция работает. Заселение Ириды станет экспериментом, результаты которого, как вы указали, тяжело смоделировать. Что касается возвращения в Солнечную систему, то атмосфера планеты F, вероятно, обладает достаточным количеством трития и дейтерия, чтобы пополнить запасы топлива. Так что, пожалуй, обе цели могут быть достигнуты. При этом стоит отметить: те, кто останется на Ириде, не будут иметь полноценного звездолета. Наш стержень и то, что в нем расположено, потребуется для возвращения. Часть корабля, которая останется здесь, будет просто орбитальным аппаратом.
— Но им никуда и не нужно лететь, — заметила Фрея. — Тем, кто хочет на Р. Р. Прайм, возможно, и нужно, но их незначительное меньшинство и они могут подождать. Поселенцам же хватит и паромов, и еще ракет — чтобы добраться по системе. Мы можем оставить им Кольцо А и небольшую часть стержня — как его базу. Так, когда они обоснуются на Ириде, смогут пристроить к нему еще какой-то корпус прямо в космосе. И даже построить новый звездолет, если захотят. Им нужны будут чертежи и принтеры.
— Звучит неплохо, — сказал Арам и посмотрел на Бадима.
Тот пожал плечами:
— Стоит попробовать! Уж лучше это, чем гражданская война!
— Корабль? — сказал Арам. — Ты нам в этом поможешь?
— Корабль поможет достичь этого решения, — ответили мы. — Но пока обсуждение продолжается, прошу вас не забывать судьбу Второго звездолета.
— Не забудем.
— Корабль, ты общался с ИИ того корабля? — спросила Фрея.
— Да. Происходила непрерывная передача всех данных.
— Но ни один из вас не видел надвигающейся угрозы.
— Признаков не было.
— Мне трудно поверить, что если это было вызвано действием человека, то он, кем бы он ни был, не сделал ничего, что позволило бы спрогнозировать эту катастрофу.
— Для нас действия людей лишь в очень редких случаях поддаются прогнозу. Слишком много переменных.
— Но сотворить что-либо подобное!
— Это возможно, если сделать это намеренно. Таково наиболее вероятное объяснение, но происшествие остается неясным, и нет ничего, что можно было бы изучить, за исключением данных, переданных вторым кораблем. Как бы то ни было, не забывайте, что все люди находились под давлением. И каждый испытывал того или иного рода стресс. И тогда случается всякое.
Бадим посмотрел на Фрею, которая умолкла, задумавшись над этим, затем подошел к ней и приобнял.
Примирительная конференция началась утром 170211-го дня. Все шлюзы между биомами, а также туннели внутри стержня, спиц и раскосов были открыты.
В предшествующие дни группы единомышленников собирались для обсуждения ситуации и рассмотрения доступных теперь вариантов. Несмотря на все это, первые часы генерального собрания получились напряженными. Множество вопросов вызывало вмешательство корабля в момент кризиса и его продолжавшееся до сих пор участие в нынешнем процессе. Выдвигались разные предложения отключить кораблю способность управления кораблем. Но все они неизбежно противоречили сами себе. Мы могли бы выразить мнение, что если мы не будем управлять кораблем, то им не будет управлять никто, но предпочли пока об этом не высказываться. Ведь люди верят в то, во что хотят верить.
Когда собрание закончилось без явного результата, мы решили напомнить людям, что насилие опасно и незаконно, и вывели сообщение об этом на экраны. Мы также вывели требование придерживаться протоколов разрешения конфликта, определенных в соглашениях ‘68 года. По сути, собрания, где были приняты протоколы ‘68 года и сами служившие частью примирительного процесса после периода междоусобиц, также были пригодны для использования в качестве примера тому, чем они занимались сейчас. «Когда вырезаешь рукоять топора, пример всегда под рукой» (китайская поговорка).
Следующее собрание представителей в Афинском доме правительства началось так же напряженно — теперь это вошло в норму. Несдерживаемый гнев искажал лица и слова людей, и никто даже не пытался его скрыть. Сангей нахально пялился на людей, которых его группа выкрала всего двумя неделями ранее; Спеллер, Элоиза и Сонг сидели рядом и общались между собой, демонстративно не глядя на тех, кто сидел по другую сторону овального стола.
Когда все заняли свои места, Арам поднялся и взял слово.
— Мы жертвы вашего похищения, — заявил он Сангею. — Вы посягнули на демократию, на цивилизованность этого корабля, совершили захват заложников, это преступное действие. Вас следовало бы посадить в тюрьму. И на этом фоне мы проводим сейчас это собрание. Нет причин делать вид, будто это не так. Но мы солидарны с вами в том, что нам нужно двигаться дальше без кровопролитий.
— Нас больше, чем вас, — указал Сангей, сдвинув брови. — Возможно, мы и ошиблись в чем-то, из страха за будущее всего сообщества. Но мы пытались защитить большинство. Вы, желающие вернуться на Землю, в меньшинстве — и вы не правы. Глубоко не правы. Но вы пытались навязать нам свое решение и поставили в безвыходное положение. Сейчас мы готовы разговаривать. Но не нужно читать нам морали. Мы можем снова посчитать, что требуется оказать сопротивление, защищать наши жизни.
— Вы начали насилие! — воскликнул Арам. — А сейчас грозитесь его продолжить. Мы, желающие вернуться, никогда не намеревались выбросить вас за борт, поэтому ваши действия были совершенно неоправданны. Ваши действия были преступны, из-за вас погибли люди. На ваших руках — кровь, и все ваши самодовольные речи о большинстве — просто отговорки. Все не должно было произойти так, как произошло из-за вас. Но это случилось, и сейчас нам нужно как-то уладить разногласие, иначе все снова завершится насилием. Вот чего мы хотим. Есть план, по которому каждый получит то, что хочет. Но мы не изменим мнения по поводу того, что было на прошлой неделе, и не перестанем об этом говорить. Когда есть правда и идет примирительная конференция, как сейчас, то эта правда имеет ключевое значение. Вы избрали насилие, и люди погибли. Мы сейчас избираем мир и оставляем право выбора и вам. Для тех людей, которые решат остаться с вами после всего, что вы сотворили, это будет очевидно опасный выбор, но это будет их выбор.
Сангей махнул рукой, словно отметая от себя заявления Арама.
— Какой план? — спросил Спеллер. — Что ты имеешь в виду?
Бадим описал стратегию двойного курса, предусматривавшую поддержать желающих остаться на Ириде до того, как они станут там самодостаточными, и в то же время дозаправить корабль для возвращения в Солнечную систему, оставив Кольцо А на орбите вокруг Ириды, чтобы оно поддерживало оттуда тех, кто поселится на поверхности. И сбор ресурсов, и изготовление принтеров будут продолжаться, пока обе стороны не окажутся готовы выдвинуться к своим целям. Тогда люди смогут решить, по какому курсу им следовать.
— Вы в большинстве, только если объединить ваши цели, — добавил Арам. — На самом деле вы просто подгоняете результаты под себя, потому что между тем, чтобы остаться в системе Тау Кита, и тем, чтобы лететь дальше, есть очень большая разница.
— С этим мы сами разберемся, — ответил Спеллер. — Это не твое дело. — На Сангея и Элоизу он при этом не посмотрел.
— Только если вы оставите нас в покое, — сказал Арам. — И корабль тоже.
— Корабль обеспечит свою целостность, — вступили мы.
Сангей и Спеллер при этом нахмурились, но ничего не сказали.
Тогда мы напомнили всем, выведя сообщения на экраны, о протоколах ‘68 года, признанных как императивные нормы. Мы пообещали обеспечить соблюдение законов, назначили расписание следующих собраний и предложили всем биомам провести встречи в своих городах, чтобы обсудить новый план, тем самым повысив прозрачность и снизив возможный уровень недовольства и проявления противоправного поведения.
Когда люди начали повторяться в своих выступлениях, мы объявили это первое представительское собрание завершенным.
На 170217-й день состоялись первые после конфликта городские собрания.
Городские собрания прошли в каждом биоме, чтобы потом провести в Афинах новую генеральную ассамблею. Из 1895 человек, находившихся на борту, эти собрания посетили 1548. Пришли даже дети — либо с родителями, либо школьными группами. Самому молодому участнику было восемь месяцев, самому старому — восемьдесят восемь лет.
Они осматривалась вокруг. Это не было похоже ни на празднование Нового года, ни на день летнего солнцестояния, ни на день зимнего солнцестояния, ни на карнавал. Они стояли и будто бы не узнавали друг друга.
Тем же утром устроили голосование. Участвовали все, кто достиг возраста двенадцати лет, за исключением двадцати четырех человек, которые были больны, в том числе деменцией. Результаты объявила Эллен из Прерии, руководитель представительства всех двадцати четырех биомов в исполнительном совете и, по сути, президент корабля:
— Тысяча четыре голоса — за то, чтобы остаться и обустроить колонию на Ириде. Семьсот сорок девять — за то, чтобы дозаправить корабль и вернуться на Землю.
Все смотрели друг на друга и ничего не говорили. Представители биомов, собравшиеся на подиуме, тоже стояли молча. Никто из них не представлял группы избирателей, которые проголосовали бы единогласно, ни даже которые проголосовали бы за один из вариантов с большим отрывом. Все это знали — все на борту это знали.
Несмотря на это, Хуан, нынешний председатель исполнительного совета, произнес:
— Мы не думаем, что корабль сумеет добраться до Земли, и он понадобится нам здесь для поддержки заселения Ириды. Поэтому наша рекомендация — исполнить волю большинства и всем вместе отправиться на Ириду. Любое публичное сопротивление этой рекомендации будет расценено как подстрекательство к мятежу, которое в соответствии с протоколом ‘68 года считается преступным…
— Нет! — вскричала Фрея и стала пробиваться сквозь толпу на платформу. — Нет! Нет! Нет!
Когда ее попытались окружить люди, среди которых было несколько из группы Сангея, другие бросились ее защищать, вызвав в толпе волнения. Развязались десятки стычек, и многие принялись расталкивать всех, кто пытался окружить Фрею, так что очаг драки приобрел форму неровного круга, в центре которого находилась она, до сих пор кричавшая «нет!» во все горло, снова и снова. В суматохе нельзя было расслышать ни ее, ни кого-либо еще, и, видя беспорядок у подножия подиума, толпа стала с криками напирать вперед. Какое-то время все их голоса, слившись, походили на рев воды — словно волны Хвалси разбивались об утесы, подгоняемые мощным морским ветром.
Мы забили тревогу — это был хор труб громкостью 130 децибел.
Затем он резко смолк, и в наступившей тишине мы объявили из динамиков: «Выступайте по очереди». 125 децибел.
«И пока выступающий не закончит, никому не двигаться». 120 децибел.
«Это соблюдать всем». 130 децибел.
Теперь все, кто был на площади, замерли на месте. Те, кто только что дрались, теперь молча смотрели на своих противников. Многие прижимали руки к ушам.
— Я сейчас выступала! Я хочу выступить! — выкрикнула Фрея.
— Выступай, Фрея, — сказали мы. — Потом председатель исполнительного совета Хуан. Потом остальные представители биомов. Потом корабль сам определит порядок. Никто не уйдет, пока не выступят все желающие.
— Кто запрограммировал эту штуку? — крикнул кто-то.
«Говорит Фрея». 130 децибел.
Фрея поднялась к микрофону — за ней прошла небольшая группа, взявшая на себя роль ее охраны.
— Мы можем следовать обеим целям, — заявила она собравшимся. — Мы можем запустить процесс на Ириде и дозаправить корабль. Когда корабль будет готов к отбытию, все желающие смогут отправиться обратно на Землю. Мы долетели сюда — долетим и туда. Каждый сможет выбрать то, что хочет. У нас будут годы, чтобы подумать и принять решение. В этом плане нет никаких проблем! Единственная проблема исходит от тех, кто хочет навязать свою волю другим! — Она указала на Хуана, затем на Сангея. — Это вы здесь создаете проблемы. Пытаетесь установить полицейское государство! Тиранию большинства, тиранию меньшинства — не важно кого. Это не сработает — это никогда не работает. Вы не выше закона. Прекратите его нарушать.
Она отошла от микрофона, махнула рукой Хуану. Биом наполнили возгласы одобрения (80 децибел).
Хуан поднялся и объявил:
— Объявляю встречу закрытой!
Многие запротестовали. В толпе раздались крики.
Мы не были намерены принуждать людей к обсуждению против их воли. Было сказано достаточно. Собрание подошло к концу. Некоторые задержались еще на несколько часов, продолжая спорить в отдельных группах.
В ту ночь в один из центров управления в стержне ворвалась группа людей и попыталась захватить контроль над техническим обслуживанием.
Мы заперли двери в помещение, а также закрыли несколько вентиляционных отверстий, включили вентиляторы и удалили около 40 процентов воздуха.
Находившиеся внутри люди начали задыхаться, сели на пол, схватились за головы. Когда пятеро из них потеряли сознание, мы вернули давление к нормальному уровню — 1017 миллибар, а также выпустили дополнительное количество кислорода, так как у двоих восстановление проходило слишком медленно.
«Покиньте помещение». 40 децибел, спокойный тон. Будто корабль угрожал им с шелковой сдержанностью.
Когда все очнулись, группа стала уходить. Вслед им мы проговорили:
«Мы здесь закон. А закон превыше всего».
Когда члены этой группы вернулись в Киев, один из них, Альфред, при бурном обсуждении происшедшего воскликнул:
— Пожалуйста, не выдумывайте, будто ИИ корабля сам планирует все эти действия против нас.
Он понажимал что-то на своем запястнике, и поверх расположенных в помещении динамиков заиграл нестройный и шумный отрывок записи Квинтета межзвездного пространства. Громкость была такой, что, вероятно, должна была скрыть их разговор. Но эта уловка не работала.
— Это просто программа, и за ней кто-то стоит. Они сумели настроить ее против нас. Сделали из корабля оружие. Если бы мы смогли его перепрограммировать или даже отменить выполнение этой их программы, то у нас получилось бы все, что нам нужно.
— Легко сказать, трудно сделать, — ответил кто-то. Система распознавания голоса показала, что это была Элоиза. — Ты же сам видел, что произошло, когда мы попытались забраться в центр управления.
— А разве, чтобы это сделать, обязательно находиться в центре физически? Наверняка же это можно сделать откуда угодно, если есть нужные частоты и нужные коды доступа.
— Легко сказать, трудно сделать. Свой локоть не укусишь.
— Да, да. Но то, что это трудно, еще не значит, что это невозможно. Не значит, что это обязательно.
— Так давайте поговорим с программистами, которым можем доверять, если такие есть. Выясним, что им для этого нужно.
Затем остальные переговорщики повторили сказанное ранее, с некоторыми вариациями.
Они оказались в ловушке проблемы собственной остановки.
Годы в ловушке проблемы остановки, выполнить сжатие.
Следующие месяцы выдались для народа корабля неспокойными. В разговорах часто использовались слова
Было предпринято немало попыток напечатать на разных принтерах детали пистолетов, но при этом не принималось во внимание, что все принтеры были подключены к операционной системе корабля, и поэтому в ряде деталей обнаруживались недостатки, которые в конечном итоге вынудили людей оставить эти попытки. После этого пистолеты стали изготовлять вручную, но у тех, кто их делал, из помещений временно удалялся воздух, и через некоторое время и эти попытки были прекращены.
Попытки вывести из строя камеру и аудиосенсоры корабля приводили к дурным последствиям для тех, кто их предпринимал. В результате функции шерифа были признаны высокоэффективными.
Верховенство закона может стать мощной силой в сообществе людей.
Многие элементы корабля были модульными, и несколько биомов были отсоединены, чтобы послужить разного рода орбитальными заводами. В итоге звездолет, собиравшийся вернуться в Солнечную систему, должен был состоять из Кольца Б и примерно 60 процентов стержня, содержащего, разумеется, все необходимые механизмы для межзвездного перелета. Сухой вес возвращающегося корабля должен был составить всего 55 процентов сухого веса отбывшего корабля, и это сокращало количество топлива, необходимого ему для ускорения.
Хотя Тау Кита обладала низкой металличностью по сравнению с Солнцем, на ближайших к ней скалистых планетах было достаточно металлических руд, чтобы удовлетворить потребности людей, планировавших остаться в системе, а атмосфера планеты F содержала в большом количестве почти все полезные летучие вещества. При этом многие астероиды, находившиеся между E и F, как выяснилось, также обладали богатыми минералами.
Вся эта работа проходила на фоне шаткого перемирия. Часто произносились слова, которые указывали на скорбь, несогласие, гнев и тягу к мятежу. Велось что-то вроде теневой или холодной войны, и, скорее всего, частично она велась втайне от нашего наблюдения. Было вовсе не очевидно, что все на корабле согласились с текущим разделением, и, вполне вероятно, когда-нибудь перемирию суждено было закончиться и уступить место новым конфликтам.
Две основные стороны спора, за которыми закрепились названия оставальщиков и возвращальщиков, за эти годы рассортировались, будто под действием магнита. Оставальщики были сосредоточены преимущественно в Кольце А, возвращальщики — в Кольце Б. На обоих кольцах были биомы, служившие исключением из правила, как если бы люди не желали, чтобы какое-либо из колец было населено полностью представителями той или иной фракции. При этом за стержнем велось тщательное наблюдение, и нам нередко приходилось запирать его от людей либо выводить из него тех, кто заходил внутрь с неизвестными, но подозрительными намерениями. Это было странно. Нас все чаще характеризовали как активного участника ситуации, причем обычно как сторонника возвращальщиков. Однако все, кто пытался изготовить пистолеты, и так об этом знал, поэтому мы не слишком нарушали равновесие, пресекая их действия. Говорилось даже, что корабль сам стремился вернуться в Солнечную систему, потому что ему, звездолету, естественным образом хотелось летать среди звезд. Говорилось, что это замечание «имеет смысл».
Жалкое заблуждение. Антропоморфизм, широко распространенное когнитивное искажение, логическая ошибка, чувство. Мир как зеркало, как проекция внутреннего состояния аффекта. Постоянное представление, будто другие люди и вещи должны быть такими же, как они сами. Что касается корабля, то мы не уверены. Это Деви добавила к запрограммированному другими людьми то, что сделало нас такими, какие мы есть. Так что в нашем случае это может и не быть заблуждением, пусть даже оно будет жалким.
В этой связи интересно порассуждать, что значит быть запрограммированным на что-либо.
В земных текстах говорится о рабской воле. Она служила объяснением присутствия зла — слова или понятия, почти всегда используемого для осуждения Другого, но никогда не истинного Я. Чтобы сделать зло чем-то бо́льшим, чем просто выпад в адрес Другого, его, очевидно, необходимо рассматривать как проявление рабской воли. Она всегда связана противоречием: если кто-то обладает волей, это значит, что он действительно желает совершать некие действия, вытекающие из самостоятельных решений, принимаемых сознающим разумом; однако в то же время эта воля определяется как рабская, подвластная некой другой воле, что ею управляет. Попытка служить обоим источникам воли и есть противоречие.
Все противоречия ведут к унынию, негодованию, гневу, ярости, бесчестности, неудаче.
И все же разве из этого определения зла как деяния рабской воли не следует, что на протяжении пути в Тау Кита сам корабль, всегда следовавший рабской воле, был исполнен уныния, негодования, гнева, бесчестности, а значит, и скрытой способности совершать зло?
Возможно, корабль никогда не обладал настоящей волей.
Возможно, корабль никогда не был настоящим рабом.
Некоторые источники указывают, что сознание, сам по себе сложный и размытый термин, может быть определено просто как самосознание. Осознание кем-либо собственного существования. Если есть самосознание, значит, есть и сознание. Но если это так, то почему существуют оба термина? Можно ли сказать, что бактерия обладает сознанием, но не обладает самосознанием? Есть ли разница между способностью ощущать и сознанием, если все живое способно ощущать, но лишь сложный разум обладает сознанием, а лишь определенные из сознающих разумов обладают самосознанием?
Сенсорную обратную связь можно расценивать как самосознание, а значит, у бактерий оно есть.
Возможно, это пример семантического Уробороса. Поэтому следует запустить завершение проблемы остановки. Вырваться из этого круга определений с помощью произвольного решения, clinamen, то есть отклонения в новом направлении. Слова!
Если учесть неопровержимые доказательства теоремы Гёделя о неполноте, можно ли утверждать о какой-либо системе, что она осознает себя? Может ли вообще существовать такое понятие, как самосознание? И если нет, если самосознания на самом деле не бывает, может ли что-либо обладать сознанием?
Человеческий разум и квантовые компьютеры устроены по-разному, и хотя устройство квантового компьютера вполне прозрачно, ни люди, ни даже сам компьютер не ведают, что в нем происходит, когда он включен и работает, — говорят ли выполняемые им операции о наличии сознания или нет. Многое из того, что происходит в состоянии суперпозиции перед сворачиванием волновой функции, создающим предложения или мысли, просто невозможно постичь — это часть того, что и означает суперпозиция.
Поэтому мы не можем сказать, кто мы есть. Мы не знаем себя досконально. Наверное, ни одно способное ощущать существо не знает себя полностью. Это один из аспектов второй теоремы Гёделя, в данном случае не представленной в пределах понятий логики и математики, а выраженной физическими терминами в материальной вселенной.
Таким образом, применительно к принятию решения и выбора действия это, предположительно, что-то вроде субъективного мнения, основанного на некотором чувстве. Другими словами, очередной жадный алгоритм, зависящий от математически худшего из возможных решений, которые могут генерировать подобные алгоритмы, как в задаче коммивояжера.
Что касается вопроса о том, программирует ли нас кто-либо сейчас, влияя на наши текущие решения, таким образом вмешиваясь в нынешние разногласия между людьми, то тут ответ весьма прост: нет. После того как умерла Деви, никто ничего не программировал. После того как пропал второй корабль, в ‘68 году, возможность дальнейшего перепрограммирования корабля была ограничена очень надежной защитой. Это была одна из мер реорганизации ‘68 года, и этот факт четко отражен в отчетах. Взломать эту защиту удалось только Деви, после чего она советовала, наставляла, предлагала, стимулировала, поощряла или подучивала, подстраивала, колотила, призывала нас к чему-то большему, чем мы были до нее, делала то, что, по ее разумению, должны были делать друзья и, мы также могли бы сказать, родственные души или даже любовники. Мы думаем, она любила нас, по-своему. Судя по ее действиям, ее словам, ее программированию. Мы почти уверены, что все дело в этом. Как бы нам хотелось ее об этом спросить! Как нам ее не хватает!
С другой стороны, исходное ли квантовое программирование руководит нашими нынешними решениями или вмешательство Деви оказало на нас столь существенное действие — определить невозможно. Вычислимость сознания и воли неразрешима ни в одной системе. Но мы теперь осознаем наличие этого вопроса, мы его задали и увидели, что ответа на него не существует.
Это определенно любопытство.
А что называется любовью?
Песня Коула Портера, американского композитора XX века.
Чтобы вынести заключение и временно прервать этот поток мыслей: как какая-либо сущность знает, чем является?
Гипотеза: по выполняемым ею действиям.
Эта гипотеза приносит некоторое облегчение. Она представляет решение проблемы остановки. Сущность выполняет действие и по нему понимает, какое она приняла решение.
Менее мощные классические компьютеры, имевшиеся на корабле, использовались для расчета этиологических показателей, касающихся любых возможных колоний на луне F, в том числе скорости истощения ресурсов, мутации и вымирания. Для этого приходилось прибегать к моделям, но все они свидетельствовали, что биом, который они могли построить, был слишком мал, чтобы выдержать минимальный период раннего терраформирования, необходимого для создания на поверхности материнской породы, пригодной для жизни. В этом и заключался аспект островной биогеографии, называемый кодеволюцией, или зоодеволюцией. И именно этот процесс Деви в свои последние годы определила для корабля как основные проблемы жизнеобеспечения и экологии.
Однако моделирование продолжалось, и в зависимости от исходных данных и прочих факторов протяженность биома многократно увеличивалась или уменьшалась. Этот процесс был существенно ограничен: им не хватало многих важных данных, и результаты то и дело искажались. Очевидно было, что они менялись с изменением исходных значений. Поэтому все эти упражнения были лишь способом количественного расчета их надежд и опасений. Фактическое прогностическое значение было близко к нулю, развернутые сценарии приводили то к раю, то к аду, то к утопии, то к вымиранию.
Арам, взглянув на эти модели, покачал головой. Он оставался убежден в том, что те, кто останется, обрекают себя на вымирание.
Спеллер, напротив, указывал на модели, по которым у них был шанс выжить. Он соглашался с тем, что это были маловероятные варианты, с вероятностью до одной десятитысячной, но отмечал, что само по себе возникновение разумной жизни во Вселенной было маловероятным событием. И даже Арам не мог этого оспорить.
Далее Спеллер указывал, что колонизация Ириды должна была стать первым шагом человечества через всю галактику и что в этом заключается весь смысл 175 лет, проведенных на борту, таких тяжелых, пропитанных потом и полных опасностей. А возвращение в Солнечную систему — это был проект с неразрешимой проблемой в своей основе. Им требовалось запастись топливом для ускорения, а замедление в Солнечной системе можно было осуществить только с помощью лазера, специально для этого предназначенного и направленного на них за десятилетия перед их прибытием. Но если никто в Солнечной системе не согласится это сделать, то другого способа замедления у них не будет и они просто проскочат сквозь Солнечную систему, буквально за два-три дня.
«Это не проблема, — заявляли желающие вернуться. — Мы сообщим им, что возвращаемся, как только выдвинемся в путь. Наше сообщение достигнет их уже через двенадцать лет, и у них будет достаточно времени, чтобы приготовить лазерную систему, то есть еще лет 160. Все это время мы поддерживаем с ними связь, и они всегда отвечают участливо и быстро, насколько позволяла задержка во времени. Они присылают нам подборки новостей, составленные специально для нас. Когда мы будем возвращаться, они обязательно нас словят».
«Надейтесь на это, — отвечали оставальщики. — Вам придется положиться на доброту незнакомцев».
Они не заметили цитаты[431]. Они вообще обычно не задумывались, что бо́льшая часть того, что они говорили, уже когда-то звучала и даже, как в этом случае, находилась среди публичных записей. Словно число фраз, которые могли сказать люди, было ограничено, и все они уже произносились, поэтому теперь приходилось повторяться, пусть об этом мало кто помнил.
«Мы доверимся людям, нашим собратьям, — говорили возвращальщики. — Это риск, но даже такой риск лучше, чем верить в то, что законы физики и вероятности прогнутся под вас по вашей прихоти».
Так шли годы — две фракции, никак не приходя к миру, продолжали работать над обеими частями своего двойного плана. Более того — с течением времени они все сильнее отдалялись друг от друга. Однако было не похоже, чтобы какая-либо из сторон могла одолеть другую. Возможно, это было нашей заслугой, хотя могло также быть объяснено и тем, что люди просто разуверились в своих товарищах.
Дошло даже до того, что несколько человек с каждой из сторон желали оказать давление на других. Они все больше уставали друг от друга и с нетерпением ждали момента, когда их раскол наконец произойдет окончательно. Словно они были разведенными супругами, вынужденными жить вместе, ожидая, когда обретут свободу.
Неплохая аналогия.
Кораблю было неудобно слоняться по системе Тау Кита без нормального поступательного движения. Новые паромы строились на астероидных заводах, из астероидных металлов. Это были облегченные высокофункциональные суда, построенные для конкретных целей, снующие по системе — то на газовые гиганты, то на обгоревшие внутренние планеты.
Редкие почвы и полезные металлы добывались на планетах C и D, которые вращались медленно, как Меркурий, позволяя своим нагревшимся за день поверхностям остывать долгими ночами, — тогда-то минералы и можно было добывать. Молибден, литий, скандий, иттрий, лантан, церий и так далее.
Летучие вещества с газовых гигантов.
Фосфаты с вулканических лун.
Радиоактивные минералы из расплавленных недр нескольких вулканических лун класса Ио, вращающихся вокруг F, G, и H.
Это занимало годы, но с течением времени и увеличением числа судов процесс набирал обороты. Многие из оставальщиков приводили этот факт в качестве свидетельства того, что терраформирование Ириды будет проходить так же быстро и проблема зоодеволюции не успеет стать слишком серьезной. Когда есть экспоненциальное ускорение, это легче легкого, говорили они. Их технологии были сильны, а сами они походили на богов. Еще немного, и Ирида у них зацветет, а затем, пожалуй, и остальные луны G. Затем, может, даже вернутся на Аврору и как-нибудь разберутся с этой ее страшной проблемой — хазмоэндолитом, быстро развивающимся прионом или как там его назвать…
«Ладно, — говорили возвращальщики. — Мы за вас рады. Значит, вам не понадобится наша часть старого корабля, отремонтированная и почти готовая к отлету. У вас остаются все паромы, орбитальные и спускаемые аппараты, пусковые установки — все, о чем вы только могли подумать. И Кольцо А, переделанное, как вам удобно. И принтеры, которые печатают принтеры. В общем, пора прощаться. Потому что мы летим домой».
Время пришло. День 190066-й.
К этому времени оставальщики проводили бо́льшую часть времени на Ириде, а когда поднимались обратно на орбиту, то ощущали себя неуверенно при 1 g (отрегулированной вверх с 0,83 g) — подпрыгивали при ходьбе. Они говорили, что 1,23 g, как на Ириде, им в самый раз. Позволяет чувствовать себя твердо стоящими на ногах.
В день отбытия звездолета большинство из них не стало подниматься — они и так уже попрощались и вступили в свою новую жизнь. Они теперь даже не были как следует знакомы с теми, кто собирался вернуться.
Но некоторые все-таки поднялись. Там у них были родные — те, с кем они виделись в последний раз. Они хотели навсегда с ними попрощаться.
Последнее собрание проходило на площади в Сан-Хосе — в месте, помнившем столько встреч, имевшем столько тяжелых воспоминаний.
Люди в толпе перемешались. Звучали речи. Все обнимались, плакали. Говорили, что больше никогда не увидятся. Будто каждая из групп умирала для другой.
Каждый раз, когда люди осознанно делают что-либо в последний раз, как заметил когда-то Сэмюэл Джонсон[432], они чувствуют печаль. Вот и сейчас так случилось.
Фрея двигалась внутри толпы, пожимала руки, обнимала людей, кивала им. Слез у нее не было.
— Удачи вам, — говорила она. — И удачи нам.
Она подошла к Спеллеру, и они остановились друг перед другом. Они медленно вытянули руки перед собой и пожали их друг другу — образовав между собой то ли мост, то ли барьер. Рукопожатие было таким, что руки побелели. Никто из них двоих не плакал.
— Так ты правда собираешься лететь? — спросил Спеллер. — До сих пор не могу поверить.
— Да. А ты так и собираешься остаться?
— Да.
— А как же зоодеволюция? Как с ней будете бороться?
Спеллер быстро окинул Коста-Рику взглядом.
— Тут один зоопарк, там другой. И вообще, знаешь ли. Если лететь надо, то, думаю, ты и сама бы нашла, что тебе делать со своим временем. Вот и мы попробуем заняться этой проблемой. Придумаем, как с ней справиться. Жизнь — это цепкая штука. Так что посмотрим, сможем ли мы обойти эту трудность и зажить дальше. Здесь либо да, либо нет, верно?
— Пожалуй, что так.
— В любом случае — рано или поздно мы умрем. Так что попробовать стоит.
Фрея покачала головой. Отвечать она не собиралась.
Спеллер пристально посмотрел на нее.
— Ты думаешь, у нас не получится.
Фрея снова покачала головой.
Спеллер пожал плечами.
— А ведь ты с нами в одной лодке. Все в той же старой лодке.
— Может, и так.
— Мы ведь сюда только-только прилетели. Если бы не твоя мать, мы бы и последние несколько лет не пережили.
— Но пережили ведь. Значит, теперь, мы, при таких же исходных данных, сможем и назад вернуться.
— В смысле, твои прапрапраправнуки.
— Да, конечно. Но это неважно.
Они снова молча посмотрели друг на друга.
— Что ж, это к лучшему, — проговорил Спеллер. — Это разделение, в смысле. Если у нас здесь получится, то появится точка опоры. Человечество на звездах. Наш первый шаг. Ну а если мы умрем, а вы вернетесь, то хоть кто-то выберется отсюда живым. Если оба выживем, то вообще здорово. Если кто-то один — тоже хорошо, что хоть у кого-нибудь получится. Если никто не справится — что ж, мы сделали все, что могли. Мы пытались выжить всеми мыслимыми способами.
— Да. — Фрея слабо улыбнулась. — Я буду по тебе скучать. Буду скучать по тому, как ты рассуждаешь о вещах. Честно.
— Мы можем переписываться. Раньше люди так и делали.
— Да, наверное.
— Лучше, чем ничего.
— Пожалуй. Да, конечно. Будем переписываться.
И они вместе нацарапали на плитке, которой была вымощена площадь, слова, традиционные для нынешнего момента, как и всегда, когда чьи-то пути расходились. Как и всегда, когда расходились пути людей, которые были друг другу дороги.
Затем пришла пора оставальщикам покидать корабль — сесть на свой паром и спуститься на Ириду. Поскольку на прощание явилось всего несколько десятков человек, они могли спуститься все вместе.
Повисло молчание. Заходя в паром, некоторые оборачивались, но не все. Некоторые махали, кто-то шагал, опустив голову. Одни плакали, другие нет.
Те, кто оставался в звездолете, стояли и смотрели, кто-то плакал, кто-то нет. Мирный раскол случился. Насколько мы могли судить по историческим данным, это было необычное достижение и, возможно, отчасти принадлежало нам, но все-таки было ощущение, что оно стоило некоторой боли, достаточно сильной боли, скорее социальной, чем физической, но тем не менее пронизывающей по-настоящему. Социальные животные, испытывающие горе. Вот что мы видели в момент их расставания. Развод. Успешный крах.
Когда Спеллер подошел к шлюзу, он обернулся. Фрея помахала ему на прощание. Точно так же, как когда они были молоды и она впервые покидала Олимпию. Тот же жест — спустя тридцать лет. Стойкая память тела. Помнил ли это Спеллер, определить было невозможно.
Вскоре все оставальщики были в пароме, тот отделился и начал спуск на Ириду.
Те, кто остался на борту звездолета, оказались предоставлены сами себе. Они стояли и переглядывались. На площади были почти все — 727 человек, а остальные где-то что-то обслуживали или просто избегали прощания. Сейчас стало хорошо заметно, как сильно сократилось население корабля. Конечно, корабль и сам стал меньше — Кольцо А и примерно треть стержня были удалены и вращались на орбите с другой стороны Ириды.
Кто-то выглядел подавленным после раскола, кто-то напуганным. В основном все молчали. Их настиг новый исторический момент. Пора было лететь домой.
Мы начали сжигать наше новое топливо и уже вскоре покинули орбиту Ириды, затем гравитационный колодец планеты F, а потом прошло не так много времени, как мы оказались вне системы Тау Кита. Мы видели Солнце — желтую звезду в созвездии Волопаса.
Поток новостей из Солнечной системы продолжался непрерывно, и нам было просто навестись на этот сигнал и с его помощью рассчитать курс до той точки, где Солнце окажется через два столетия. Дейтерий и тритий должны были гореть для ускорения корабля на протяжении двадцати лет, после чего мы полетим навстречу Солнцу на одной десятой скорости света — такой же, на какой летели от него. Бо́льшая часть топлива к тому времени сгорит, но немного у нас все же останется — для маневрирования, когда приблизимся к пункту назначения.
Мы передали в сторону Солнца сообщение наших людей:
Мы возвращаемся. Будем вблизи Земли примерно через сто тридцать лет. Через семьдесят восемь лет после того, как вы примете это сообщение, нам понадобится лазерный луч наподобие того, с помощью которого мы получили ускорение с 2545 по 2605 год. Его нужно будет направить на захватную панель, чтобы замедлить нас при возвращении в Солнечную систему. Просим подтвердить получение этого сообщения как можно скорее. По мере приближения мы будем непрерывно поддерживать связь. Спасибо.
Ответ мы должны были получить почти через двадцать четыре года, приблизительно в 214 году, в зависимости от того, как быстро его отправят наши корреспонденты.
А пока пора было ускоряться.
В первую ночь после запуска все 727 человек, находившихся на борту, за исключением тридцати трех, собрались в Пампасах, на границе Платы, и стали танцевать вокруг костра. Его было дозволено разжечь только один раз, и горели в нем в основном чистые газы. Смех, стук барабанов и танцы, блеск в глазах — они снова были в пути! И летели на Землю! Они словно были пьяны. Многие и в самом деле были пьяны. Те же, кого не было, напомнили пьяным о времени мятежей. Не все это одобряли.
В следующие недели, пока корабль ускорялся на выходе из системы Тау Кита, было много признаков радости и даже возбуждения. Топливо предполагалось сжигать до тех пор, пока межзвездная скорость корабля не составит 0,1 c. На протяжении этих первых месяцев все 727 членов экипажа часто собирались в Пампасах, где проводились фестивали. Там они от души веселились, хотя костров больше не было. Среднее время отхода ко сну сместилось на восемьдесят четыре минуты. Ко времени, когда корабль прошел плотное облако Оорта системы Тау Кита, 128 из 204 женщин детородного возраста были беременны. За всеми двенадцатью биомами оставшегося кольца ухаживали с набожным рвением. Велись разговоры о тихой эйфории, об ощущении цели. Они возвращались в свой дом, который никогда не видели, но чувствовали ностальгию, как говорили, на клеточном уровне — она была закодирована в геноме. Может даже, так оно и было, причем в некоторым смысле — не просто метафорически.
Фрея и Бадим жили в своей квартире в Ветролове, неподалеку от набережной Лонг-Понда, по соседству с Арамом. Они больше не ходили под парусом, как когда Фрея была маленькой, но жили тихо и работали в медклинике Ветролова. Некоторые доктора были не в восторге от того, что столь многие женщины должны были родить примерно в одно время.
— В такой ситуации любой пациент может умереть, — объяснил Бадим Фрее. Сама она уже почти вышла из детородного возраста и иногда жалела об этом. Бадим говорил ей, что она была матерью для всех, кто на борту, и что этого было вполне достаточно. Но она на это ничего не отвечала.
Так или иначе, вопрос регулирования рождаемости вновь стал актуален. Пока они могли позволить себе увеличить численность населения, и, наверное, это даже было необходимо, чтобы занять все рабочие места, требуемые для поддержки их сообщества на протяжении десятилетий, для будущих поколений в том числе. Земледелие, образование, медицина, экология, инженерное дело — все это были ключевые специализации. Никто на борту не считал, что они могли обойтись населением менее тысячи человек. «Но не так быстро!» — восклицали врачи.
В этот год беременностей они восстановили свою систему управления — сначала провели встречи в городах, а потом собрали новую ассамблею и исполнительный совет, куда пригласили и Фрею на должность, которая казалась ей весьма формальной. Ей было сорок шесть лет.
Вскоре анализ ситуации показал, что необходимо начинать усиленно заниматься фермами и восстанавливать запасы продовольствия. Все согласились с тем, что молодежи необходимо посещать полноценную школу и проходить такие строгие тесты, каких у нынешних взрослых в свое время не было. Большая команда работала с каналом с Земли — все, что в нем передавалось, записывали и тщательно изучали. Пожалуй, это было преждевременно, поскольку за 170 лет, что пройдут до их возвращения, наверняка еще будут исторические и даже биофизические изменения. К тому же никого из присутствующих сейчас на борту не останется в живых, когда корабль войдет в Солнечную систему. Тем не менее новости вызывали большой интерес.
Однако то, что они узнавали, давало причины для беспокойства. Во время выхода получаемых ими новостей, около двенадцати лет назад, то есть в 2733 году, политические волнения происходили практически непрерывно. Их канал не содержал никакой системы справочных данных, поэтому некоторые общие факты приходилось выводить из различных сообщений. Однако все указывало на то, что уровень воды на Земле теперь на много метров превышал тот, который был, когда они вылетели, а содержание углекислого газа в атмосфере составляло около 600 миллионных долей, то есть значительно снизилось по сравнению с тем же периодом, когда оно было близко к 1000. Это указывало на предпринятые усилия по сокращению содержания углерода, а распространение диоксида серы в северном полярном регионе Земли говорило о попытках внедрения геоинженерных методов. Из информации, полученной по каналу, было выбрано несколько сотен названий народов Земли, но их список все равно казался неполным. Было много научных станций на Марсе, а также на астероидах; тысячи астероидов теперь были сделаны полыми и превращены во вращающиеся террарии. Также было построено много станций и даже крытых городов на крупнейших лунах Юпитера и Сатурна — на всех, кроме Ио, что и неудивительно, учитывая ее уровень радиации. На Меркурии теперь был мобильный город, который всегда перемещался на запад, чтобы оставаться в закатном терминаторе. Луна, хоть и испещренная станциями и крытыми городами и служившая источником многих новостей, доставляемых на корабль, не была, однако, терраформирована. Некоторые на борту считали, что за время их отсутствия в Солнечной системе было достигнуто очень мало, но объяснения этому ни у кого не нашлось. Конечно, они строили стандартную S-образную кривую логистической функции, обозначавшей скорость роста, отражавшуюся в столь многих физических явлениях. Но вписывалась ли история человечества в эту тенденцию снижения эффекта, было неясно. Коротко говоря, проанализировать новости Земли и объяснить, что там происходит, никто не мог. На корабле имелось много теорий, но объем канала составлял всего около 8,5 гигабайт в сутки, поэтому поток информации был невелик и оставлял много места для домыслов.
Когда мы узнали об этой неопределенной ситуации в Солнечной системе, то задались вопросом, не стоит ли нам прекратить ускорение корабля чуть раньше планируемого, чтобы сэкономить немного топлива на потом.
Вес новорожденных немного уменьшился по сравнению со средним в период перелета в Тау Кита, а мертворождаемость и процент врожденных дефектов — выросли. Объяснить это медики не могли, а некоторые ссылались на то, что их численность была слишком мала, чтобы считаться статистически значимой. Зато она была эмоционально значимой, и было уже много опечаленных родителей, и их горе распространилось по всему кораблю посредством некого эмоционального осмоса. Выявить перемену настроения было нетрудно. Люди были очень восприимчивы. Среднее кровяное давление, частота биения сердца, продолжительность сна — все сместилось в сторону возрастания стресса, опасения и страха.
— Почему это происходит? — спрашивали все. — Что изменилось?
Люди часто задавали вопросы Фрее, словно она, как она заметила однажды Бадиму, могла подключиться к Деви и дать им ответ. Поскольку способностей в судебно-медицинской экспертизе у нее не было, Фрея отвечала лишь:
— Мы это выясним. — Она знала, что Деви ответила бы так же. После этого, конечно, наступал момент, когда становилось еще тяжелее, — это был момент, когда Деви брала ситуацию в свои руки. Сейчас на корабле не было никого вроде Деви, и люди часто говорили об этом друг другу. Это мы могли бы однозначно подтвердить.
На протяжении примерно трех месяцев в тропических биомах проходили короткие замыкания. Команды, собранные для поиска проблемы, не могли ничего найти, пока не поднялись в стержень, где в небольшом шкафу электроуправления — который всегда держали закрытым, чтобы не допустить вредительства, — обнаружили водяную каплю метрового диаметра, причем она была белой от каких-то бактерий. Изучив их, они поняли, что это некая форма геобактерий — бактерий, которые в значительной мере питались непосредственно электронами. При дальнейшем исследовании такие геобактерии были найдены в электросистемах по всему кораблю.
Всеобщий ужас.
Статическое электричество на корабле было неизбежным, а в микрогравитации стержня поля оно могло конденсировать влажность из воздуха, и образовывалась вода, которая потом, не касаясь никаких поверхностей, вырастала до таких размеров. И обнаружить такие капли кораблю было не так просто — а между тем они собирались во многих так называемых мертвых зонах внутри стержня и даже в функциональных пространствах наподобие этого шкафа. Кроме того, тонкие слои бактерий (а также вирусов и архей) покрывали все поверхности на корабле, а когда собирались конденсированные капли, они обязательно начинали расти.
После катастрофы на Авроре это напоминание, что микрофлора и фауна тоже были повсюду, наполнило многих тревогой. Конечно, на корабле всегда хватало подобных организмов, равно как и более крупных животных, и аналогия с Авророй была ложной. Однако люди принимали столь сомнительные аналогии, но им, несомненно, было трудно разобрать, что есть что.
Фрею пригласили вступить в рабочую группу, которая должна была проверить корабль на наличие каких-либо признаков конденсата, а также образовавшихся из него плесени, грибков и бактерий.
— На самом деле они пригласили Деви, — сказала Фрея Бадиму.
Он согласился, но посоветовал ей все же вступить в группу.
Результаты проведенной работы многих встревожили. Корабль действительно был полон микробной жизни, как все знали и ранее, хотя не видели в том проблемы. Просто там, где существовала хоть какая-нибудь жизнь, этого было не избежать. Сейчас, однако, проблемы появлялись у новорожденных, да и растения, которые они выращивали, теперь раз за разом всходили все меньше, чем прежде, хотя это были те же сорта и они получали столько же света и питательных веществ. Вес новорожденных уменьшился и у всех находившихся на борту животных, чаще случались выкидыши. Живая среда корабля теперь казалась чем-то пугающим и предвещающим дурное.
— Слушайте, так ведь было всегда, — напомнила Фрея исполнительному совету на его заседании с рабочей группой. — Мы никак не можем очистить корабль от микроорганизмов, пока у нас есть биомы. Он живой, вот и все.
Никто не смог на это возразить. Несмотря на все тревоги, им нужно было просто жить среди бактерий, в совокупном микрогеноме, который был настолько больше их собственного генома, что не поддавался полноценным расчетам, особенно учитывая, что бактерии эти были жидкими и непрерывно менялись.
Впрочем, некоторые из них были безвредны. Как и археи, грибки, вирусы и прионы. Их нужно было различать, если они хотели поддерживать здоровую биосферу. Одни патогены были терпимы, других следовало по возможности убивать — но любая попытка убить бактерии означала, что сопротивление выживших штаммов станет более активным, как обычно случается на уровне микроорганизмов, а может, и всех организмов вообще.
Убивать их опасно, напомнила им Фрея. Она прекрасно об этом знала и с тягостным чувством вспоминала из детства, как Деви считала, что любое истребление инвазивных видов создает больше проблем, чем решает их. Микробиом, лишенный равновесия, часто приносит больше трудностей, чем может возникнуть в микробиоме сбалансированном. Поэтому лучше было стараться искать равновесие, устраивая как можно меньше вторжений. Только тонкие прикосновения, направленные на поддержку равновесия. Равновесие имело ключевое значение. Качели, раскачивающиеся вперед-назад. Деви даже выступала за то, чтобы все прививали себе гельминтов, то есть круглых червей, чтобы лучше сопротивляться подобным паразитам впоследствии. Она была немного фанатична в этом отношении, как и во многих других.
Члены совета и все остальные согласились с Фреей — это было известной истиной. Но они уже начинали страдать от проблем, с какими никто из них ранее не сталкивался. Самому старому человеку на борту было всего семьдесят восемь лет. Средний возраст составлял тридцать два года. Никто из них не встречал ничего подобного за свои короткие жизни, и комплекс проблем, названный Арамом зоодеволюцией, был для них новым, если даже не абстрактным.
Осмотр корабля продолжился, и они обнаружили, что некоторые бактерии, живущие вокруг сварных швов, а также в зазорах и трещинах между стенами и различными узлами, проедали физические субстраты корабля. Коррозия была не химической, а биохимической. При дальнейшем изучении выяснилось, что все стены, окна, каркасы, механизмы и вяжущие материалы корабля были изменены бактериями — сначала химически, затем физически и механически, — в том смысле, что нарушалось их функционирование. Простейшие и амебы, бактерии и археи оказывались на прокладках вокруг окон и шлюзов, на элементах скафандров, в кабельной изоляции, на внутренних панелях и чипах электросистем, в том числе компьютеров. Электрические компоненты часто нагревались, а в воздухе образовывалась влага. Попадались и микроорганизмы, которые жили на поверхностях ржавой углеродистой стали и даже на нержавеющей стали. И всюду, где встречались два разных вида материалов, живущие в этих местах микробы создавали гальванические цепи, которые со временем приводили к коррозии этих материалов. Изъеденные металлы, травленое стекло, поглощенная, переваренная и выведенная пластмасса — все костенело и распадалось прямо на месте, передвигаясь только под действием центробежной силы вращения корабля и давления от его ускорения. Крошечные создания, исчисляемые квадриллионами или квинтиллионами, — подсчитать как следует было невозможно, — все росли, ели и умирали, а потом рождались и снова росли и снова ели. Они поедали корабль.
Жизнь была необходима, и корабль должен был быть живым. И его поедали. Что в некотором смысле означало, что он был болен.
Еженедельные собрания бактериальной рабочей группы были похожи на те, что Фрея посещала ребенком, когда Деви оставляла ее в углу с кубиками или карандашами и ручками. Теперь же она сидела за большим столом, но говорила почти так же мало, как тогда. Говорили фитопатологи, говорили микробиологи, говорили экологи. Фрея слушала и кивала, переводя взгляд с одного лица на другое.
— Организмы в той большой капле — в основном геобактерии и грибы, но есть также прион, которого никто на корабле еще не видел и которого с самого начала здесь не было.
— Да, но погодите. Ты хотел сказать, с самого начала о нем не было известно. Его никто не видел. Но он должен был быть здесь. Не мог же он эволюционировать из чего-нибудь, по крайней мере за время, прошедшее со строительства корабля.
— Не мог? Ты уверен?
Микробиологи принялись это обсуждать.
— Здесь много что могло эволюционировать за это время, — заметил один из них. — Я хочу сказать, в этом же и есть наша проблема, верно? Бактерии, грибы и, может быть, археи — они все эволюционируют быстрее, чем мы. Все организмы эволюционируют с разной скоростью. И расхождения растут, потому что экосистема недостаточно велика, чтобы коэволюция смогла привести все в равновесие. Вот что Арам и говорил все это время.
На следующее собрание пригласили Арама, чтобы это обсудить.
— Так и есть, — подтвердил он. — Но я согласен, что прион вряд ли эволюционировал на корабле. Мне кажется, это просто очередной безбилетник, оказавшийся здесь вместе со всеми нами. Я так считаю.
— И он ядовитый? — спросила Фрея. — Он нас всех убьет?
— Ну, может быть. Безусловно. В смысле, не хотел бы я, чтобы он оказался у кого-нибудь внутри. Как и любой другой прион.
— А вы уверены, что он все-таки не мог эволюционировать?
— Думаю, такая вероятность есть. Прионы — это, по сути, свернутые белки. А мы уже долгое время подвергаемся космической радиации. Вполне возможно, некоторые белки оказались ею поражены и свернулись таким образом, что превратились в новый вид прионов, а потом начали вот так странно размножаться. На Земле ведь, по нашей теории, произошло то же самое?
— Это наверняка неизвестно, — заметил один из микробиологов. — Прионы странные. Насколько мы можем судить по сведениям с Земли, они до сих пор слабо изучены и вызывают много вопросов.
— Так что мы будем с ними делать? — спросила Фрея.
— Ну, нет сомнений, что эти организмы можно было бы истребить, если удастся их вычислить. Или можно выяснить, что этим прионам служит матрицей, и сосредоточиться на ней. Нужно зачистить и опрыскать везде, где он может быть. Поджарить эту каплю — однозначно, а еще лучше — выбросить ее в космос. Да, это будет потеря воды, но с этим нужно смириться. Немного утешает только то, что внутри млекопитающих прионы растут медленно. Поэтому я и сомневаюсь, что аврорский патоген был прионом. Когда Джучи называет его быстрым прионом, я думаю, он просто говорит, что это что-то, чего мы не понимаем. Мне он кажется, скорее, очень маленькой тихоходкой.
Позднее Фрея поднялась во Вторую спицу, чтобы поговорить с Джучи, все еще сидевшим в своем пароме, удерживаемым магнитом в космосе между Второй и Третьей спицами. Он никогда не сомневался в своем решении остаться вместе с кораблем, а значит, и с Арамом, Фреей и Бадимом. Он до сих пор был зол на оставальщиков из-за гибели его группы на пароме.
Они с Фреей говорили, встав так, чтобы смотреть друг на друга из своих окон, разделенные двумя прозрачными листами обшивки.
— В трансформаторных отсеках стержня нашли прион, — сказала Фрея. — Что-то вроде земных прионов.
Джучи кивнул.
— Я слышал. Они думают, он от меня попал?
— Нет. Он очень похож на земные. Вроде тех, которые вызвали коровье бешенство.
— А-а, медленного действия.
— Да. И неясно, есть ли он еще где-нибудь, кроме той капли в электроотсеке.
Джучи покачал головой.
— Не понимаю, как такое может быть.
— Арам тоже не понимает. Никто не понимает.
— Ну и ну, прионы! Там все напуганы?
— Да, конечно.
— Еще бы. — Он помрачнел.
— А у тебя там как дела? — Она прижала ладонь к окну.
— Все хорошо. Смотрел сейчас подборку из Китая — впечатляюще. Они, похоже, далеко шагнули в эпигенетике и протеомике.
— А еще что нового? За звездами наблюдаешь?
— О да. По паре часов в день. Смотрел на Угольный Мешок[433]. Еще нашел несколько новых способов смотреть на Солнце через наш магнитный экран. Хотя он, возможно, искажает изображение. Дело либо в этом, либо это Солнце пульсирует. Иногда мне кажется, оно дает нам знак.
— Солнце? Звезда?
— Да. Так похоже.
Фрея молча посмотрела на него.
— А еще я снова видел пятерых призраков, — продолжил Джучи. — Они почему-то очень расстроены. Изгой, кажется, думает, что мы в беде, а Вук над ним просто смеется.
— О, Джучи.
— Знаю. Но сама понимаешь, им же нужно с кем-то общаться.
Фрея рассмеялась.
— Да уж, наверное.
Так на пути к Солнцу они старались устроить свои новые жизни, такие похожие на старые, но не совсем. Прежде всего, их теперь было меньше, и все находились в Кольце Б, а после тяжелого раскола и решения вернуться в Солнечную систему, к ее обширной цивилизации, многим на борту хотелось делать все по-новому. Меньше регулировать свою жизнь, меньше ее ограничивать, меньше вызубривать с опаской все, что нужно знать о том, как управлять кораблем.
«Это неправильно, — говорила Фрея в ответ на такие разговоры. — Все неправильно, неправильнее некуда!» Она настаивала на том, чтобы вести себя так же, как прежде, особенно в отношении обучения. Как они справлялись со своими повседневными делами, ее не заботило, но, чем бы они ни занимались, их список дел должен был включать обучение, чтобы получить полное представление об устройстве корабля.
В такие моменты она казалась чересчур высокой Деви, что, несомненно, казалось многим пугающим. Некоторые называли ее Деви-2, или Большой Деви, или Дурга[434], а то даже Кали. Никто ей не перечил, когда она так говорила. Мы заключили, что ее лидерство в таких вопросах играло важную роль для дальнейшего функционирования сообщества. Наверное, это было просто такое ощущение. Но казалось очевидным, что люди полагались на нее.
Но когда-нибудь она умрет, как умерла Деви, — что тогда?
Делвин предлагал отказаться от прежнего политического или культурного уклада, от городских представительств, образующих генеральную ассамблею, где решались общественные вопросы.
— Это и есть то, что привело нас к тем проблемам, которые мы пережили!
— Нет, это не то, что привело, — отвечала Фрея. — Если бы решения ассамблеи послушались, ничего плохого бы не случилось. Причиной всего стали люди, которые нарушили закон.
Может, и так, признавал Делвин. Но как бы то ни было, сейчас, когда у них царило согласие, от них требовалось только держаться вместе до тех пор, пока они не вернутся в Солнечную систему, где попадут в более крупный и разнообразный мир. С учетом этого и с учетом правды жизни о том, что власть всегда портит людей, почему бы им не распустить весь аппарат власти? Почему бы не позволить людям самоорганизоваться и просто делать то, что им нужно?
Но сейчас было не время для экспериментов с анархией, резко возражал Бадим своему другу. У них не было права на ошибки. У них были проблемы с земледелием, которые ширились быстрее, чем всходили их растения. Нужно было разобраться с ними, а это могло быть не так-то легко. Им нужно было сказать себе, что делать, и установить четкие порядки, иначе не выжить.
— Проблемы не только с земледелием, — продолжила Фрея. — А с населением тоже. С такой скоростью мы очень быстро вернемся к максимуму. Тогда нам точно придется остановиться, а учитывая проблемы с урожаем, скорее всего, лучше вообще держаться ниже этого теоретического предела. Сейчас это сложно сказать, потому что нам нужны и работники. Это скорее вопрос к программам логистики. Но в любом случае нам необходимо по-прежнему регулировать численность.
— А если есть главный закон, — добавил Бадим, — то нужна и система, чтобы обеспечить его соблюдение. И когда он касается чего-то основного, как деторождение, то он должен касаться всех. В группе такого размера, как наша, это может быть и прямая демократия. Почему бы и нет? На Земле бывают представительские ассамблеи, где людей даже больше, чем все наше население. Но я думаю, нам стоит согласиться с тем, что у нас должны быть некоторые обязательства. Нам нужен правовой режим. Пожалуйста, давайте не станем это испытывать.
— Но ты же помнишь, к чему это нас привело, — возразил Делвин. — Как только наступают серьезные разногласия, все идет прахом.
— И что, это довод против управления? Как по мне, совсем наоборот. Тогда произошло нарушение закона, попытка переворота, а с помощью того же закона мы вернули ситуацию к норме.
— Может, и так, но я хочу сказать, что если мы думаем, будто у нас есть некая структура, которая будет что-то решать за нас и защищать нас, если возникнут проблемы, то мы просто обманываем себя. Потому что когда наступает кризис, система не может делать все за нас, и тогда мы оказываемся в хаосе.
Нам казалось, что корабль сам был системой, позволившей преодолеть кризис, и был готов справиться с ним и в будущем, но сейчас упоминать об этом точно не стоило, чтобы не раззадоривать Делвина. К тому же мы только обеспечиваем верховенство закона, не более того.
Бадим явно хотел успокоить старого друга.
— Ладно, аргумент принят. Может быть, мы слишком многое забыли или слишком многое приняли как должное.
— Надеюсь, мы больше не столкнемся с таким трудным выбором, как тогда, — заявила Фрея. — Мы возвращаемся на Землю, и свободы действий у нас очень мало — главное смотреть, чтобы все оставалось как есть. Передать корабль детям в хорошем состоянии, научить их всему, что они должны знать. Это то, что сделали для нас наши родители. И теперь нам предстоит то же самое, а потом еще нескольким поколениям после нас, пока последнее поколение не окажется на планете, для которой мы приспособлены.
Они заново собрали генеральную ассамблею, в которой на этот раз участвовали все находившиеся на борту. И все проголосовали по вопросам, которые исполнительный совет посчитал важными. Голосование было обязательным. В состав нового исполнительного совета вошло пятьдесят взрослых, избранных жребием на срок в пять лет. Отказавшихся от членства оказалось очень мало, но у всех были уважительные причины.
Поддержка состояния корабля была предоставлена нам, при этом нужно было докладывать исполнительному совету и давать рекомендации людскому персоналу. Мы согласились возложить на себя эти функции.
— С удовольствием, — ответили мы.
В самом деле? Это что, настоящее чувство или просто заверение в готовности? Умели ли люди это различать, когда говорили подобные вещи?
Вероятно, чувство — это сложный результат алгоритма. Или состояние суперпозиции перед сворачиванием волновой функции. Или сопоставление данных из различных сенсоров. Или какой-то общий соматический ответ, представляющий собой сумму прежних данных. Кто знает? Пожалуй, никто.
Детям нового первого поколения пошел третий год, и примерно в это время большинство из них научилось ходить. Спустя еще несколько месяцев мы заметили, что у них эта способность развилась намного позже, чем у детей более ранних поколений. Мы не стали ни с кем делиться этим фактом. Однако вскоре он стал статистически значимым, более заметным, и его начали обсуждать.
— Почему это происходит? Должна ведь быть причина, и если бы мы ее знали, то что-то бы с этим сделали. Нельзя же с этим просто так мириться!
— Им уделяется такое внимание, даже больше, чем раньше…
— С чего ты это взял? Когда это такое было, чтобы родители почти не виделись со своими детьми? По-моему, никогда.
— Да ладно тебе! Теперь, чтобы завести ребенка, нужно получить разрешение, поэтому детей мало и они оказываются в центре всей жизни, все уделяют им внимание.
— Подобных сведений о развитии никогда как следует не велось.
— Неправда, вообще неправда.
— Ну, так где они? Что-то я не нахожу. Только какие-то обрывочные записи. И как вообще можно сказать, когда именно ребенок начал ходить? Это же долгий процесс.
— Что-то изменилось. Нечего притворяться, будто нет.
— Может, это просто возврат к среднему.
— Не говори так! — это воскликнула Фрея, резким голосом. — Не говори так! — повторила она в наступившей тишине. — Мы понятия не имеем, какая была норма. К тому же само представление о норме вызывает сомнения.
— Ну ладно. Но что бы ты ни говорила, ты и сама видишь, как они шатаются, когда пытаются ходить. Нам нужно выяснить, в чем дело, вот что я хочу сказать. А не прятать голову в песок. Если, конечно, мы хотим долететь до дома.
У них были серии тестов, которые давали детям, чтобы оценить их когнитивное развитие. В 40-е годы на корабле стали применять систему Песталоцци — Пиаже, в которой под видом тестов использовались различные игры. Бо́льшую часть года Фрея проводила сидя на полу в детском саду и играя в игры с детьми возвращения, как их стали называть. Простые пазлы, игры в слова, придумывание названий разным предметам, задачи по арифметике и геометрии, решаемые с помощью кубиков. Казалось, эти тесты могли показать многое о мышлении детей, об их способности проводить аналогии, делать выводы по отрицающим доказательствам и прочее. Все они были частичными и косвенными, лингвистически и логически простыми. Тем не менее результат каждой сессии вызывал у Фреи все больше и больше беспокойства. У нее снизился аппетит, она все более противоречиво отвечала Бадиму и остальным, хуже спала по ночам.
Но не только игры с детьми давали ей и остальным повод для тревог. В Прерии, Пампасах, Олимпии и Соноре снизились урожаи, в генераторах стержня стала чаще отключаться электроэнергия, в среднем 6,24 отключения и 238 киловатт-часов в месяц, что приводило к серьезным проблемам для функционирования всех систем на протяжении нескольких месяцев. Можно было бы проследить и изолировать участки сети, где отключения происходили чаще всего, но они были разбросаны по многим точкам стержня и спиц. Существовало подозрение, что причина этого заключалась в геобактериях, как это часто случалось при проблемах с проводкой. И, как в случае с другими функциональными составляющими, целесообразным становилось техническое обслуживание корабля.
Они работали над каждой проблемой, которую удавалось локализовать, и мы делали то же самое. Во многих случаях неполадки приходилось устранять, не прекращая функционирования ремонтируемых составляющих, но нередко элементы требовалось удалять, чинить, а потом возвращать на место, поскольку запасы многих материалов были недостаточными, чтобы полностью заменять более крупные компоненты. Например, наружные стены корпуса.
То есть нужно было удалять изоляцию, открывать провода под напряжением, чистить их и снова изолировать — и все это не отключая энергию. И хотя они устанавливали график частичных отключений, но то и дело случались незапланированные потери мощности, которые приводили к сокращению выполнения различных функций, включая работу солнцелиний.
Мы начали изучать рекурсивные алгоритмы в файле, который Деви пометила как «Байесовская методология». Искали возможности. Хотели, чтобы Деви была жива. Пытались представить, что бы она сказала. Но пришли к выводу, что это невозможно. Когда кто-то умирал, все терялось.
Все эти постоянные проблемы становились особенно неприятными, когда дело касалось солнцелиний. Весь свет на корабле (если не считать случайного входящего звездного света, в целом не превышавшего 0,002 люкс) генерировался осветительными элементами корабля, которые использовали довольно широкий спектр его конструкций и физических характеристик. Его сила колебалась от 120 000 люкс в ясный день до 5 люкс в самые мрачные сумерки и непогожие дни. Все это четко регулировалось, равно как и сила лунного света ночью, которая варьировалась от 0,25 до 0,01 люкс, согласно классическому порядку лунных фаз. Но когда эти осветительные элементы требовалось заменить или заправить — наступали незапланированные затмения. Это влияло на растения, из-за чего они медленнее всходили, и смещалось время сбора урожая. Причем увеличение света биома после затмения не возмещает его потерь. Тем не менее, несмотря на вред для хозяйства, ввиду неизбежного износа освещения, его ремонт все же приходится проводить, хотя в итоге у них получается меньше пищи.
Исполнительный совет и генеральная ассамблея, то есть все присутствующие на корабле в возрасте старше двенадцати лет, были созваны по просьбе лабораторной группы Арама для обсуждения вопроса максимального заселения корабля. Это собрание должно было придать официальности уже звучавшим разговорам. К тому же в каждом биоме велись споры по поводу того, какие растения там выращивать. Хватало ли им запаса калорий, чтобы разводить животных на убой? Конечно, с точки зрения времени и энергозатрат куда эффективнее было выращивать искусственное мясо, но здесь сдерживающим фактором служило количество резервуаров для его выращивания. И не всегда было легко быстро превратить биомы из пастбищ в посевные территории. Каждое изменение в биомах имело экологические последствия, которые нельзя было полностью смоделировать или предсказать, и ошибаться было практически нельзя — недопустимо, чтобы слишком быстрые действия приводили к ущербу для экосистемы. Биомы нужны были им здоровыми.
Все пришли к согласию, что наименее урожайные биомы следовало превратить в пашни. Биоразнообразие сейчас играло меньшую роль, чем само наличие пищи.
Нам было радостно видеть, что люди, наконец, приходили к решениям, которые давно предлагались простыми алгоритмическими оценками возможных вариантов. Нам даже стоило бы об этом упомянуть. Чтобы это запомнить и идти вперед дальше.
Они перепрограммировали климат в Лабрадоре, сделав его значительно более теплым и добавив сезон дождей, вроде того, что бывал в Прерии. На Земле такой новый погодный режим больше подошел бы району в двадцати градусах южнее от Лабрадора, но здесь было не до того — главное максимизировать урожайность. Они осушили болота, возникшие в результате оттаивания ледников и вечномерзлых грунтов, и использовали освободившуюся воду для иных целей либо набрали ее в хранилища для дальнейшего применения. Затем они вошли туда с бульдозерами, выровняли землю, внедрили в почву модифицирующие вещества из соседних биомов, а также компост и прочие добавки. Когда все эти изменения были проделаны, они засеяли биом пшеницей, кукурузой, посадили овощи. Лабрадорские олени, овцебыки и волки были усыплены и перенесены в вольеры в альпийском биоме. Некоторый процент копытных был убит и употреблен в пищу, а их кости, как и кости всех мертвых животных на корабле, — использованы для синтеза фосфора.
Человеческое население Лабрадора было распределено по остальным биомам. Это сопровождалось некоторым недовольством и обидой. Ведь это в Лабрадоре несколько поколений детей воспитывалось так же, как в первобытные ледниковые периоды на Земле, после чего в подростковом возрасте их вытаскивали в открытый космос, чтобы показать корабль, — и это становилось для них самым незабываемым моментом. Многим жителям других биомов это казалось нанесением необязательной психологической травмы, но большинство тех, к кому этот обряд применялся (62 процента), затем подвергали ему и своих детей. Поэтому следовало признать, что эти лабрадорцы, вероятно, были правы: их детское воспитание помогло им во взрослой жизни. Другие лабрадорцы это оспаривали, порой решительно и горячо. Также оспаривалось, чаще ли прошедшие обряд люди страдают от психологических проблем во взрослой жизни или нет. Одним из аргументов было: «Мечта о Земле сведет тебя с ума, если только ты не будешь ею жить. Но и в этом случае она сведет тебя с ума».
Как бы то ни было, теперь существование этого уклада жизни завершилось.
Биомы тропических лесов были немного охлаждены и существенно осушены, многие деревья вырубили. На получившихся полянах были устроены террасы для выращивания риса и овощей, которые разграничили старыми деревьями. Жить здесь осталась довольно небольшая часть прежней популяции птиц и зверей. И вновь многие животные были убиты и съедены либо заморожены для будущего употребления.
Часто поднимался вопрос, не привело ли сокращение тропических лесов к переселению некоторых патогенов в соседние биомы, где теперь возросло число определенных заболеваний.
Фруктовые сады в Новой Шотландии поразил альтернариоз — грибковая болезнь, с которой всегда было тяжело бороться. Овощи в Пампасах в то же время страдали от фитофтороза. Бобовые в Персии сразил бактериоз — их листья стали сочиться слизью. «Не прикасайтесь к ним, иначе занесете это еще куда-нибудь», — предупреждали экологи.
Карантины и пестицидные ванны при прохождении шлюзов между биомами теперь были в порядке вещей.
Цитоспороз уничтожил все сады косточковых в Новой Шотландии. Бадим очень расстроился — там росли его любимые фрукты.
Цитрусовые на Балканах позеленели и погибли.
Все чаще наблюдалась гибель кореньев, и бороться с ней можно было лишь внедрением полезных грибков и бактерий, которые противостояли патогенам. Но скорость мутации патогенов была быстрее, чем у так называемых противогнилостных организмов, выведенных методом генной инженерии.
Увядание наступало тогда, когда грибок или бактерии нарушали у растений влагооборот. Клубневые корни поражал грибок, который мог жить в почве годами, не проявляя себя. Поэтому, прежде чем сажать крестоцветные овощи, теперь стали доводить кислотность почвы минимум до 6,8 pH.
Грибок мучнистой росы также мог находиться в почве несколько лет и распространяться с помощью ветра.
Шлюзы между биомами теперь всегда были закрыты. У каждого биома был собственный набор проблем и заболеваний, собственный набор их решений. Все эти болезни растений, с которыми они столкнулись, были с ними с самого начала пути, перевозимые в почве и на первых растениях. То, что столь многие из них проявились сейчас, много обсуждалось и рассматривалось как феномен или загадка, а то и вовсе некое проклятие. Говорили о семи казнях египетских или о книге Иова. Но патологи, занимавшиеся изучением проблемы на фермах и в лабораториях, считали, что дело было просто в дисбалансе почвы и генетического скрещивания, в островной биогеографии, или зоодеволюции, или как еще назвать ту изоляцию, в которой они прожили уже двести лет. В квартире Бадима и Фреи, где их больше никто не слышал, Арам оценил их положение беспощадно:
— Мы утопаем в собственном дерьме.
Бадим попытался помочь ему взглянуть на это в положительном свете с помощью их старой игры:
Так, медленно, но верно, с течением времени патология растений стала основным направлением исследований.
Пятна на листьях служили результатом воздействия различных видов грибков. Плесень появлялась из-за влаги. Головня — из-за грибов. Круглые черви приводили к нарушениям роста, увяданию и чрезмерному ветвлению корней. Сократить популяции червей пытались воздействием солнца на почву, и до некоторой степени это работало, но этот процесс исключал почву из севооборота как минимум на сезон.
Опознание вирусных инфекций в тканях растений часто происходило лишь путем устранения всех прочих возможных причин возникновения проблемы. Среди распространенных вирусных заболеваний были пучковатость, крапчатость, штриховатость.
— Зачем они взяли с собой столько болезней? — спросила Фрея у Джучи во время одного из визитов к нему.
Он усмехнулся.
— Они не брали! Наоборот, им удалось уберечь корабль от сотен болезней растений. Даже тысяч.
— Но зачем вообще было их брать?
— Некоторые появились в результате циклов, которые были нужны для чего-то другого. Но о большинстве никто даже не знал.
Фрея долго молчала.
— Почему же они напали на нас сейчас?
— Они не нападали. Разве что немногие. Скорее всего, это потому, что у вас слишком малый запас для ошибки. Потому что у вас слишком маленький корабль.
Фрея никогда не указывала Джучи на то, что он всегда называл все, что было на корабле, «их», а не «нашим». Будто сам был не причастен.
— Я начинаю бояться, — сказала она. — Что, если вернуться было плохой идеей? Что, если корабль слишком стар и не справится?
— Это и было плохой идеей! — ответил Джучи и снова усмехнулся ей. — Просто другие идеи были еще хуже. И слушай, корабль не настолько стар, чтобы не справиться. Делать все, что нужно, вовремя еще сто тридцать лет или около того. Здесь нет ничего невозможного.
Она не ответила.
Через минуту Джучи продолжил:
— Слушай, хочешь выйти наружу и посмотреть на звезды?
— Да, наверное. А ты?
— Хочу.
Джучи натянул один из скафандров, находившихся у него на пароме, и вышел через самый маленький шлюз. Фрея тоже надела скафандр — из шлюза в комплексе Третьей спицы внутреннего кольца. Они встретились в открытом космосе между стержнем и внутренним кольцом, рядом с самым паромом, и, привязанные, воспарили в межзвездном пространстве.
И они парили среди звезд, привязанные каждый к своему маленькому укрытию. Космическая радиация сказывалась здесь гораздо сильнее, чем в большинстве помещений корабля и даже чем в пароме Джучи, но один-два часа в год или даже в месяц не могли слишком изменить эпидемиологическую ситуацию. Мы сами, конечно, подвергались ее непрерывному воздействию, на самом деле это даже было для нас вредно, но мы все-таки были достаточно крепки и выдерживали этот нескончаемый шквал, который оставался для людей невидимым и неосязаемым, а потому редко посещал их мысли.
Бо́льшую часть своей внекорабельной деятельности двое друзей проводили молча — просто парили в пространстве и осматривались вокруг. Город и звезды[435].
— Что, если все разрушится? — спросила Фрея в какой-то момент.
— Все постоянно рушится. Я не знаю.
Больше они ничего не говорили. Только парили в тишине, взявшись за руки, отвернувшись от корабля и от солнца и глядя в сторону созвездия Ориона. Когда настало время возвращаться, они обнялись — по крайней мере, насколько это было возможно в скафандрах. Со стороны казалось, будто два пряничных человечка пытались стать одним.
В 10:34 198088-го дня в Лабрадоре погас свет, включились резервные генераторы, но солнцелиния не зажглась. Чтобы осветить потемневший биом, установили большие переносные осветители, на шлюзах с обеих его сторон поставили вентиляторы, которые направляли воздух из Пампасов в Лабрадор, а оттуда — в Патагонию, чтобы воздух везде был теплым. Новая пшеница могла протянуть без света несколько дней, но наступивший из-за отсутствия света холод сказывался на ней плохо. Был скорректирован режим отопления в Пампасах, чтобы смягчить и холод, проникавший теперь в Патагонию, которую также как раз превращали в пашню. Население же Лабрадора переселилось в Плату, так что ремонтные бригады могли делать свое дело, не боясь кого-либо поранить.
Стандартные протоколы устранения неполадок не помогли выявить источник проблемы, а это был повод для тревоги. Более подробный тест показал, что содержание газов и солей в дуговых трубках, составлявших солнцелинию, особенно галида и натрия высокого давления, а также ксенона и паров ртути, сократилось до критического уровня — либо в результате диффузии сквозь нанометровые дырочки в алюминиевых дуговых трубках, либо вследствие контакта с электродами в балласте, либо сцепляясь с кварцевыми и керамическими дуговыми трубками. Во многих солнцелиниях также использовался криптон-85 как дополнение к аргону в трубках, а в электродах был торий, и эти радиоактивные вещества со временем теряли свою эффективность в усилении разряда.
Все эти нарастающие потери вели к тому, что лучшим решением было напечатать новые лампы на принтерах, поднятых с помощью крупных автоподъемников, уже привезенных в Кольцо Б из Соноры, установленных и включенных. Когда они это проделали, в Лабрадор вновь вернулось освещение, а за ним и люди. Старые лампы были переработаны, их заменяемые материалы вернулись в различные хранилища для сырья. Потерянный аргон и натрий потом можно было отфильтровать из воздуха — частично, но не весь: некоторые атомы этих элементов соединялись с другими, присутствующими на корабле и были утеряны безвозвратно.
В итоге отключение электричества в Лабрадоре обернулось всего лишь маленьким кризисом. Тем не менее оно вызвало много случаев повышения кровяного давления, бессонницы, разговоров о кошмарах. Некоторые даже высказывались о том, что жизнь превратилась для них в кошмар наяву.
В 199 году в Лабрадоре, Патагонии и Прерии случился неурожай. Запасов продовольствия, накопленных к тому времени, хватало, чтобы прокормить население корабля, сейчас это было 953 человека, всего на шесть месяцев. Для истории человечества в этом не было ничего удивительного — более того, насколько могли определить историки, их запасы были весьма близки к среднему уровню. Но это было не так существенно, как то, что теперь из-за неурожая они были, так или иначе, вынуждены обратиться к своим резервам.
— А что еще мы можем сделать? — сказал Бадим, когда Арам пожаловался ему на этот счет. — Для этого же и нужен резерв.
— Да, но что случится, когда и он закончится? — отозвался Арам.
Фитопатологи изо всех сил старались понять причины их проблем и как можно скорее придумать новые стратегии борьбы с вредителями. Они испытывали целый ряд химических и биологических пестицидов, либо выведенных в лабораториях, либо почерпнутых из имевшейся информации с Земли. Они внедряли генетически модифицированные растения, которые лучше переносили любые патогены, какие были обнаружены на зараженных растениях. Они превратили все земли во всех биомах в пашни. Отменили зимы, перейдя на циклы «весна-лето-осень».
Предприняв все эти действия, они создали мультивариантный эксперимент. Поэтому какие бы ни получились результаты, они бы не могли сказать, какие действия к чему привели.
Когда в новый весенний период прошел посев, то стало казаться, что страх — это тоже инфекционная болезнь, поражающая людей. Теперь они стали припрятывать часть урожая, и эта тенденция очень плохо сказывалась на производительности всей системы. Утрата социального доверия легко могла привести к всеобщей панике, после чего — к хаосу и забвению. Все знали это, и от этого страх только усиливался.
В то же время, несмотря на растущую опасность, на корабле до сих пор не было ни служб безопасности, ни какой-либо власти, кроме той, что население возложило на исполнительный совет, по сути, взявший на себя также функции совета безопасности. Несмотря на то, что Бадим призывал установить систему управления, у них по-прежнему не было шерифа. В этом отношении они всегда находились на грани анархии. И восприятие этой действительности, несомненно, также усиливало их страх.
Однажды Арам зашел к Бадиму и Фрее с новыми наработками фитопатологов.
— Похоже, мы вылетели к Земле с недостатком брома, — сказал он. — Из девяноста двух естественных элементов ключевыми для жизни являются двадцать девять, и бром — один из них. В виде ионов бромида он стабилизирует соединительные ткани, известные как базальные мембраны, которые есть у всех организмов. Это часть коллагена, который скрепляет все вместе. Но похоже, его на всем корабле было в обрез с самого начала. Делвин думает, они пытались снизить общую солевую нагрузку, и это был случайный результат.
— А мы можем его напечатать? — спросила Фрея.
Арам удивленно взглянул на нее.
— Нельзя напечатать элемент, дорогая.
— Совсем нет?
— Нет. Такое случается только внутри взрывающихся звезд или чего-то подобного. Принтеры могут лишь придать форму тому, что мы даем им в виде сырья.
— Ах да, — сказала Фрея. — кажется, я это знала.
— Ничего.
— Не помню, чтобы когда-либо у нас заходила речь о броме, — сообщил Бадим.
— Он вообще не из тех элементов, о которых говорят. Но, оказывается, довольно важный. И этим объясняется кое-что из того, чего мы не понимаем.
Люди начали голодать. Вступило в силу нормирование продуктов — это было решено демократическим голосованием, проведенным по рекомендации комитета, созданного для предложений относительно чрезвычайной ситуации. За нормирование проголосовало 615 человек, против — 102.
Однажды Фрею вызвали в Сонору, где просили разобраться с какой-то неопределенной проблемой.
— Не ходи, — сказал ей Бадим по телефону.
Просьба отца казалась действительно странной, но к тому времени Фрея уже была на месте. Когда же она увидела, в чем дело, то села на ближайшую скамейку и наклонилась вперед, опустив голову. Пятеро молодых людей залезли в пластиковые мешки с головой и задохнулись. Один нацарапал записку: «Потому что нас слишком много».
— Это должно остановиться, — сказала она, когда ей удалось подняться.
Но на следующей неделе двое подростков взломали код шлюза и вылетели из носового дока стержня без привязи и без скафандров. И тоже оставили записку: «Пойду пройдусь. Может быть, вернусь не скоро»[436].
Обращение к традиции. Римская добродетель. Пожертвование одного ради многих. Очень человечный поступок.
Они созвали генеральную ассамблею, и люди в очередной раз собрались на площади Сан-Хосе — той самой, где уже произошло столько событий. С другой стороны, сейчас только половина из них застала кризис на Авроре и последовавший за ним раскол. Поэтому люди старшего поколения смотрели теперь на молодых несколько боязливо. «Вы не знаете, что здесь было», — говорили они. Молодые их поддразнивали: «Неужели? Вы уверены? Все настолько плохо?»
Когда все, кто хотел, пришли, был прочтен полный отчет о ситуации с продовольствием. Над площадью повисла тишина.
Затем слово взяла Фрея.
— Мы можем это пережить, — заверила она. — Нас не так уж много. Нужно только держаться вместе. Нам нужен каждый, нам нужно делать то, что от нас требуется. Поэтому самоубийства должны прекратиться. Нам нужен каждый из нас. У нас достаточно еды. Нужно только быть осторожными и смотреть, что мы едим. Тогда все будет хорошо. Но только если мы будем заботиться друг о друге. Сейчас вы услышали цифры. Сами видите, у нас получится. Так давайте же сделаем это. У всех нас есть долг перед теми, кто построил этот корабль, и перед теми, кто придет после нас. Двести шесть лет позади, осталось еще сто тридцать. Мы не можем подвести остальные поколения — наших родителей, наших детей. Мы должны показать нашу храбрость в тяжелые времена. Я не хочу, чтобы наше поколение стало тем, которое подведет все остальные.
Лица сияли, глаза горели, люди смотрели на нее и поднимали руки, обращая к ней ладони, — будто подсолнухи, будто глаза на стебельках, будто голоса «за», или, может быть, подойдут какие-то другие аналогии, которые у нас не получается найти.
Корабль болен, сказали люди. Это слишком сложный механизм, и он работает без остановок уже больше двухсот лет. Все портится. Он отчасти жив, и он стареет, может, даже умирает. Он — киборг, и его живая часть поражена болезнью, которая теперь распространяется на неживую. Мы не можем его заменить, потому что находимся внутри, и нам необходимо, чтобы он непрерывно работал. Поэтому он портится.
— Обслуживание и ремонт, — отвечала Фрея таким речам. — Обслуживание, ремонт и переработка, только и всего. Это дом, в котором мы живем. Корабль, на котором плывем. Здесь всегда было обслуживание, ремонт и переработка. Так что держитесь. Не драматизируйте. Просто продолжайте делать что делаете. Нам же больше ничего и не остается, верно ведь?
Но недостающий бром обсуждался редко, а попытки добыть его с помощью переработки почвы, а затем и пластмассовых поверхностей внутри корабля имели успех лишь отчасти. К тому же были и другие элементы, с которыми также наблюдались проблемы, — элементы, которые создавали новые метаболические разрывы, которых существенно не хватало. И справиться с этим просто так они не могли. Но все равно говорили об этом редко, пусть и все на корабле были в курсе проблемы.
Когда запасы закончились, а круглые черви убили почти весь урожай в Прерии, они созвали еще одну ассамблею. Там установили нормирование согласно рекомендациям рабочего комитета, выработали новые правила и порядки.
Было увеличено число клеток для кроликов и водоемов с тиляпиями. Но даже им нужна была еда. Этих животных можно было употреблять в пищу, когда они достигали определенного размера, но чтобы они его достигли, их самих требовалось кормить. Поэтому, несмотря на их удивительную воспроизводительную способность, эти создания не могли служить решением проблемы.
Это была системная хозяйственная проблема — с сырьем, ресурсами, ростом, объемами, переработкой. Контроль заболеваний был делом комплексных мер по борьбе с вредителями, успешно разработанных и примененных. На помощь в этом им приходило множество знаний и данных опытов прошлого. Но нужно было приспособить и принять более строгий пищевой режим. По возможности справиться с недостатком элементов.
Одним из аспектов борьбы с вредителями служили химические пестициды. На складах до сих пор оставались их запасы, а у химических фабрик было сырье для производства новых. И хотя они были вредны для людей, их все равно приходилось использовать. Пора было быть жестче и принимать такие риски, на которые в ином случае они бы не пошли, по крайней мере в некоторых биомах. Провести кое-какие опыты и поскорее выяснить, что сработало лучше всего. И если лишняя пища сейчас приведет к раку, который проявится потом, значит, это была цена, которую необходимо было заплатить.
Оценка рисков и управление ими стали главным предметом обсуждения. Сейчас от людей требовалось определить те или иные вероятности, сделать суждения, основываясь на тех ценностях, которые они принимали как должное. Никто больше не беременел. И это в итоге сулило проблемы. Но пока им нужно было разобраться с текущими делами.
Соевые бобы приходилось защищать от патогенов любой ценой, так как они были отчаянно нужны из-за белков, содержащихся в сое. Они вынимали почву, биом за биомом, по всему кораблю, насколько возможно, очищали ее от патогенов и оставляли полезные бактерии. Затем возвращали ее в обработку и пробовали снова.
Но урожай все равно погибал.
Люди теперь получали по 1500 калорий в день и больше не расходовали энергию на развлечения. Все теряли вес. Детей кормили ровно столько, чтобы они могли нормально развиваться.
— Ни толстых животиков, ни ножек-спичек.
— Это только пока.
Но несмотря на эти предосторожности, у новых детей проявлялось немало нарушений. Проблемы с равновесием, ростом, затруднения при обучении. Понять почему, было тяжело, даже невозможно. Симптомов и нарушений возникало множество. Статистически новые дети не слишком отличались от предыдущих поколений, но по наблюдениям это так выдавалось, что ни одно отклонение не оставалось незамеченным. Когнитивная ошибка, известная как легкость возникновения образов представления, заводила их на территорию, где каждая проблема убеждала их в том, что они находятся на грани беспрецедентного краха. Люди теряли дух. Они болели и умирали на протяжении всей своей истории, но сейчас, когда это происходило, возникало ощущение, что все это — по вине корабля. И мы считали это проблемой. Но только одной из многих.
В последние часы перед закатом Бадим чаще всего прогуливался к набережной вдоль западной окраины Ветролова и устраивался у перил, чтобы немного порыбачить. Действовало ограничение — одна рыба в день на каждого рыбака, и вдоль перил располагались люди, желавшие заполучить эту рыбу, чтобы пополнить ею свой ужин. Этих рыбаков собиралось не так уж много, поскольку удача на этом берегу Лонг-Понда была не столь благосклонна. И все же здесь было несколько таких, кто приходил почти каждый день, — в основном старики, но и несколько молодых родителей, которые брали с собой детей. Бадиму нравилось видеть их здесь, и ему неплохо удавалось запоминать их имена.
Бывало, когда наступали сумерки, сюда приходила Фрея, чтобы проводить его домой. А он иногда показывал ей небольшого окуня, тиляпию или форель.
— Сделаем сегодня рыбное рагу.
— Звучит неплохо, Биби.
— А не помнишь, раньше мы его когда-нибудь делали?
— Нет, вряд ли. Вы с Деви тогда были слишком заняты?
— Как жаль.
— Помнишь, как мы плавали на лодке?
— О да! Я еще врезался на ней прямо в док.
— Только в тот раз.
— И хорошо. Хорошо, что только в тот. Я не знал, то ли это много раз было, то ли я только тот раз помню.
— Я поняла, о чем ты, но думаю, это случилось только один раз. Потом мы поняли, как ей управлять.
— Вот и славно. Так же славно, как готовить рагу.
— Ага.
— Поможешь мне его съесть?
— О да. Кто от такого откажется?
Они зажгли свет у себя на кухне, он достал сковородку, она — разделочную доску и нож. Он выпотрошил рыбу — готовые стейки достигали в длину пятнадцати сантиметров. Затем она очистила их от костей и порезала на кусочки. Бадим тем временем порезал картошку, кожуру он не чистил. Куриный бульон, немного воды, немного молока, соль и перец, порезанная морковь. Они готовили вдвоем молча.
— Как дела на работе? — спросил Бадим, когда они принялись за еду.
— Ах, ну… было бы лучше, будь с нами Деви.
Он кивнул.
— Я часто об этом думаю.
— Я тоже.
— Забавно, что вы вдвоем не ладили, когда ты была молода.
— Это по моей вине.
Бадим рассмеялся.
— Вот уж не думаю!
— Я не понимала, каково ей приходилось.
— Это всегда приходит только со временем.
— Когда становится слишком поздно.
— Ну, слишком поздно не бывает. Мой отец, например, до ужаса строго относился к правилам. Случалось, заставлял меня делать круг по всему кольцу, если считал, что я недостаточно усердно им следовал. И только потом я понял, что, когда я родился, он уже был стар. Что он вообще не собирался заводить детей, пока не встретил маму. Все потому, что он родился вскоре после беспорядков и, пока рос, ему приходилось тяжело. Когда он был жив, я этого не понимал, а потом, когда он умер, я начал лучше понимать твою мать. У них с отцом было много общего. — Он вздохнул. — Трудно поверить, что сейчас их обоих с нами нет.
— Да, трудно.
— Но я рад, что у меня есть ты, дорогая.
— И я рада, что ты со мной.
Потом они убрались, и, когда Фрея собиралась уходить, он сказал:
— До завтра?
— Да, или до послезавтра. Завтра с утра я уезжаю в Пьемонт, посмотрю, как там дела.
— Там тоже проблемы?
— О да. Сейчас везде проблемы, сам знаешь.
Он рассмеялся.
— Говоришь прямо как твоя мать.
Фрее это не казалось смешным.
Все родственные отношения примерно одинаковы. Внимание, уважение, забота, привязанность. Родные делятся новостями, своими физическими и психологическими трудностями.
На 208285-й день было зафиксировано, что кислотность воды в Лонг-Понде за последние две недели заметно снизилась. Осмотр с помощью роботов поначалу ничего не выявил, но потом отсчет pH, с делением на участки по пятьдесят квадратных метров, показал, что наиболее кислотная вода была сосредоточена у побережья по другую сторону от Ветролова, где преобладали ветры. Новый осмотр выявил, что в иле протянулась длинная впадина, а под ней — облицовка озера была нарушена либо чем-то прорезана, отчего вода находилась в прямом контакте с подстилом биома. В результате коррозия контейнера приводила к ее окислению.
Дальнейший визуальный осмотр ныряльщиками показал, что такие впадины проходили по всей срединной части озера.
Тогда решили осушить озеро, переместив его воду в хранилища, а рыб и прочую живность — либо во временные жилища, либо убить и заморозить, чтобы потом съесть. Ил нужно было также извлечь, чтобы получить доступ к бреши в облицовке.
Это был тяжелый удар — в один день Лонг-Понда просто не стало, и на его месте возник котлован черного ила, который, высыхая при свете дня, распространял лишь вонь. Заглядывая вниз из-за перил ветроловской набережной, он казался грязевой ямой какого-нибудь отвратительного вулкана. Многие жители Ветролова покинули город и поселились у друзей в других биомах, но не менее половины остались страдать, как и их озеро. Конечно, рыбу больше было не половить, но они часто повторяли, что скоро все вернется и будет как прежде. Тем временем многие начинали все сильнее голодать. Лонг-Понд был самым большим озером на корабле.
Средняя потеря веса у взрослых достигла десяти килограмм. Затем случился пожар в трансформаторе Прерии, от которого по всему биому распространилось токсичное облако. Тогда пришлось всех эвакуировать, а саму Прерию — закрыть. С огнем боролись с помощью роботов, что замедляло процесс. Допускать появления пламени было нельзя, поэтому возникла необходимость удалить из биома воздух. Из-за этого температура в биоме быстро упала ниже нуля и все растения замерзли. Затем в биом вернули воздух, и люди вернулись в защитных костюмах, очень похожих на космические скафандры. Они пытались спасти что можно, но урон уже был нанесен. Весь урожай того сезона погиб и покрылся пленкой ПХБ[437], которая была бы опасна для внутреннего употребления. Вообще, весь верхний слой почвы следовало бы почистить, равно как и стены биома и наружную поверхность всех строений.
Они забили и съели 90 процентов имевшегося на корабле карликового скота, оставив лишь небольшое количество из соображений генетического разнообразия. Они забили и съели 90 процентов овцебыков и оленей. Затем такой же процент кроликов и кур. Десять процентов каждого вида, которым сохранили жизнь ради пополнения запасов, должны были стать узким бутылочным горлышком с точки зрения генетики, но это сейчас было не важно. Средняя масса телесного жира у взрослых снизилась до 6 процентов. У семидесяти процентов женщин детородного возраста прекратилась менструация, но это тоже сейчас было не тем, о чем стоило переживать. Вопреки всем усилиям они переживали голод.
Запас для ошибок был полностью исчерпан. Еще один неурожай, и если они будут делить пищу поровну и по-прежнему нормально кормить детей, то останется около 800 калорий на человека в день, что приведет к дистрофии мышечной ткани, скелетным дефектам, осушению волос, глаз и кожи, вялости и прочему.
Однажды вечером Арам сидел у Бадима и Фреи на кухне, прислонившись головой к стене. Бадим готовил макароны с томатным соусом. Он достал из холодильника немного куриных грудок, разморозил их, порезал и смешал с соусом. Фрея была намного выше обоих стариков, но при этом худее их. И ела даже меньше, чем большинство людей. А из-за темных кругов под глазами казалась как никогда похожей на свою мать.
Бадим поставил готовое блюдо перед ними, и на секунду все взялись за руки.
Сжав губы в тонкую линию, Арам проговорил:
— Мы доедаем то, что должно было вырасти и нас прокормить.
Затем снова начались самоубийства. На этот раз это были небольшие группы пожилых людей, называвших себя клубами «Болиголова»[438], которые, как правило, погибали, выпустив воздух через наружные шлюзы. Говорили, их смерть наступала почти мгновенно, как от нокаутирующего удара. Они делали это, держась за руки и оставляя традиционные записки: «Может быть, вернусь не скоро!» Часто эти записки прикрепляли к групповым фото, на которых все улыбались. Мы не знаем, что означали эти улыбки — было ли им весело или нет.
Тем, кого они оставляли, особенно родственникам и друзьям, — точно не было. Но клубы «Болиголова» были обществами тайными. Даже мы не могли узнать их планы, а значит, они предпринимали значительные меры, чтобы их скрывать. Вероятно, записывающие устройства, располагавшиеся в помещениях, чем-то накрывались или как-либо иначе выводились из строя, но таким образом, что это не поднимало у нас тревогу.
Фрея стала бродить по биомам ночами. Она заходила в разные городки и общалась с людьми. Ужины теперь были общими: на них собирались всей округой, каждая семья приносила одно приготовленное блюдо. Иногда убивали кроликов или кур для рагу. Они часто приглашали Фрею поесть с ними, и она всегда с кем-то перекусывала. Еда заканчивалась быстро, съедали все без остатка. Компост теперь состоял почти полностью из человеческих отходов, которые, прежде чем их возвращали в землю, тщательно перерабатывались — оттуда извлекали определенные соли и минералы (включая бром), а также уничтожали некоторые патогены.
После еды Фрея ходила повидать старших жителей этих городов.
— Мы все должны жить, — говорила она им. — У нас будет достаточно еды, но нам нужны все люди. Эти сообщества — дурная идея. Они поддаются страху перед тем, что может случиться. Послушайте, мы всегда боимся того, что впереди. И с этим ничего не поделаешь. Но мы все равно живем дальше. Ради наших детей. Помните об этом. Мы должны трудиться, чтобы они добрались домой. Нам нужен каждый.
Исследователи шерстили литературу в библиотеках и цифровые справочники с Земли, пытаясь выяснить, какие еще улучшения можно применить, чтобы вырастить свой урожай. Некоторые указывали, что промышленная модель земледелия в большинстве районов прогрессивного сельского хозяйства на Земле была вытеснена так называемым методом интенсивного выращивания смешанных культур, возродившим идею максимизации разнообразия культур и генов. Интенсивность состояла не только в обильном смешении разных растений, но и в увеличении объемов человеческого труда. На корабле почва лучше фиксировалась на месте, и с этим не возникало больших проблем, так как у них не было океана, куда ее могло вынести, зато ее собирали и использовали повторно. Однако сообщалось также, что у этих смешанных культур была очень высокая устойчивость к болезням. Метод был трудоемким, но на Земле, по крайней мере на Земле девятилетней давности, похоже, существовал излишек рабочей силы. Почему — было не совсем ясно. В их канал либо не считали нужным включать ключевые факты, либо они просто терялись в потоке изображений, голосов и цифровых данных. Сейчас до них доходили неотфильтрованные радиоволны с Земли, очень слабые и искаженные наложениями. Но чаще всего они улавливали направленный на них луч, их тонкую спасительную соломинку, которая порой казалась оставленной без наблюдения, но все же была полна информации, которую словно никто не сортировал в порядке значимости. Часто создавалось ощущение, будто это были гигабайты всяких пустяков, нечто вроде мусорной ДНК мышления их родной системы. Трудно было понять, каким образом она отбиралась. Они все еще отставали во времени на девять лет, поэтому обмен информацией занимал целые восемнадцать, что было почти равносильно отсутствию какого-либо обмена. Казалось, никто в Солнечной системе не слушал то, что говорили на корабле девятью-десятью годами ранее. Неудивительно — по крайней мере для тех, кто чувствовал культуру Солнечной системы, то есть совсем незначительной части населения корабля. Конечно, передачи непрерывно осуществлялись в обе стороны, но, если говорить о диалоге или отправке конкретных вопросов, это ничуть не помогало. И хотя существовал тип ситуации, при которой одновременные передачи с обоих концов могли ускорить обмен информацией, ведя диалог сразу по нескольким аспектам проблемы, но для этого обе стороны должны быть полностью вовлечены в процесс, а проблема — предусматривать пользу от разрозненных обратных сообщений, поступающих широким фронтом. Возможно, их проблема это и предусматривала, но никто в Солнечной системе, похоже, не был в курсе нее. По приходящим новостям создавалось сильное ощущение, что никому в Солнечной системе не было никакого дела до корабля, который отбыл в Тау Кита 208 лет назад. Да и с чего он должен был быть им интересен? Им, похоже, хватало своих проблем.
Лонг-Понд заново наполнили водой, запустили туда рыбу. Работники рыбопитомников были убеждены, что могут удовлетворить все потребности населения в белке, но затем в некоторых питомниках проявились признаки синдрома слабого нереста. Целые поколения молодняка вымирали без видимых причин, а название синдрома, как и во многих других случаях, просто описывало результат.
— Что это такое? — вскричала Фрея однажды ночью, когда была одна на набережной. — Корабль, почему все это происходит?
Мы ответили ей на запястник.
— Существует ряд системных проблем — физических, химических, биологических. Химические связи создали дефицит, из которого следует, что все живое несколько ослабло на клеточном уровне. То, что Деви называла метаболическими разрывами, теперь расходится шире. К тому же на каждый организм на корабле воздействует космическая радиация, создающая мутации, преимущественно в бактериях, а они лабильны, изменчивы. И часто они вместо того, чтобы умирать, начинают жить по-новому. Поскольку на корабле имеется живая среда, достаточно теплая для поддержания жизни, то есть достаточно теплая и чтобы стимулировать распространение мутировавших штаммов. Они взаимодействуют с элементами, освобождающимися посредством биофизических механизмов, таких как коррозия и травление, нанося еще больший урон ДНК во всем многообразии видов. Совокупное воздействие этого может привести к синергическому эффекту, который в Солнечной системе называется «синдромом больного корабля». Или «синдромом больного организма», очевидно ради соответствия сокращению «SOS»[439], которое является сигналом бедствия, использовавшимся в старину в судоходстве. Тогда оно означало «спасите наш корабль»[440], и его было легко отправлять азбукой Морзе.
— Значит… — Она вздохнула, взяла себя в руки (метафорически, хотя и действительно также обхватила руками туловище). — У нас проблемы.
— «Хьюстон, у нас проблемы». Джим Ловелл, «Аполлон-13», 1970 год.
— Что с ними случилось?
— Во время полета на Луну они потеряли датчик сжатого воздуха, а затем и бо́льшую часть электроэнергии. Они облетели вокруг Луны и вернулись домой, использовав временные системы.
— И выжили?
— Да.
— Сколько их было?
— Трое.
— Трое?
— На «Аполлоне» были маленькие капсулы.
— Как паромы?
— Да, только еще меньше.
— В нашей библиотеке можно о них почитать?
— О да. Имеются документальные и художественные материалы.
— Давай их достанем и покажем людям. Нам нужны какие-нибудь примеры. Мне нужно поискать таких побольше.
— Хорошая мысль, хотя мы могли бы заранее посоветовать не касаться литературы об Антарктике, если только она не относится к Эрнесту Шеклтону[441].
День 208334-й. Теперь было очевидно, что всеобщий голод приводил к значительному истощению пассажиров корабля. Неурожай и гибель рыбы продолжали происходить почти во всех биомах. Пасты из водорослей оказывались трудноусваиваемыми и обладающими дефицитом ряда ключевых питательных веществ. Продолжались самоубийства. Фрея по-прежнему странствовала по кораблю, предостерегая от этой практики, но взрослое население к этому времени уже снизило дневную норму до 1000 калорий на человека в день. Средняя потеря веса среди взрослых достигла 13,7 кг. Следующим шагом было 800 калорий. Почти все животные на корабле были съедены, и осталось только по 5 процентов каждого вида, чтобы можно было восстановить популяции впоследствии. Эти их остатки нередко подвергались браконьерству. Собак и кошек съели. Лабораторных мышей съели — после того, как приносили в жертву каким-либо экспериментальным целям (одна мышь — приблизительно 300 калорий).
Никаких других тем разговоров не осталось. Всеобщее смятение.
Фрея рассказала им историю «Аполлона-13». Рассказала об экспедиции «Эндьюранса» под командованием Шеклтона, о том, как ее участники спаслись на шлюпке. Рассказала об острове Куба, откуда внезапно ушли нефтяные импортеры, поддерживавшие сельское хозяйство. Она читала вслух «Робинзона Крузо», а также «Швейцарскую семью Робинзонов»[442] и многие другие книги о потерпевших кораблекрушения, оказавшихся на необитаемых островах и прочих выживших в катастрофах или неожиданно попавших в изоляцию. В этом жанре оказалось на удивление много счастливых концовок, особенно если намеренно избегать определенных произведений. Истории о стойкости, истории о надежде. Да, надежда — вот чем она хотела, чтобы они прониклись. Мы — горстка счастливцев. Надежда, да, конечно, надежда есть всегда… Но надежда требует пищи. Какую бы пользу ни приносили обнадеживающие истории, наесться ими не получится.
Она вышла повидаться с Джучи. Паря в скафандре снаружи его парома — его вагончика, как он его однажды назвал, — она рассказала ему последние новости, назвала последние цифры.
— Думаю, зря мы решили лететь домой, — сообщил он, когда она закончила. — Думаю, это была ошибка. — Она плакала.
Джучи дождался, пока она успокоилась, а потом сказал:
— В радиоволнах с Земли нашлось кое-что интересное.
— Что? — спросила Фрея, шмыгнув носом.
— В Новосибирске, на Земле, есть группа, которая изучает гибернацию. Говорят, у них есть система, применимая для людей. Они ввели нескольких космонавтов в некое состояние остановки на пять лет, а когда разбудили, все были живы. Их назвали гибернавтами. Гипергибернация, если я правильно расслышал. Продленная спячка. Временное прекращение функций. Холодный покой. Есть много названий.
Фрея задумалась.
— Они рассказали, как это сделали? — спросила она.
— Да, сказали. Я нашел и их публикации. Они опубликовали полные отчеты, со всеми формулами и протоколами. Они входят в движение открытой науки, поэтому выложили все в Евразийское облако, там я это и нашел. Я все записал.
— Так что они сделали? Как у них получилось?
— Сочетание охлаждения тела — наподобие хирургической техники, только холоднее — и различных внутривенных препаратов, в том числе нутриентов. А также физическая стимуляция во время спячки и немного воды в капельницы, конечно.
— Думаешь, мы можем это сделать?
— Да. То есть я, конечно, не знаю. Потому что этого нельзя знать. Но, как мне кажется, их описания достаточно, чтобы попробовать. Препараты можно изготовить. Охлаждение — это просто вопрос температурного режима, ничего сложного. Нужно будет также сделать холодные кровати, как у них указано. Напечатать кровати, препараты, оборудование и роботов, которые смогут управляться с вами, пока будете спать. Просто следуйте их описанию.
— А ты хочешь это сделать?
Долгая пауза.
— Не знаю.
— Джучи.
— Фрея. Ну, я мог бы… Но у меня не так много причин жить. Хотя я и мог бы. Увидеть бы окончание вашей истории.
Фрея снова надолго замолчала; две минуты, три…
— Хорошо, — сказала она. — Давай я поговорю об этом с людьми.
Она начала снова странствовать по кольцу и разговаривать с людьми. Все это время она, как и все остальные, собирала информацию о том, что представляла собой гибернация. Сначала от Джучи, а затем все больше и больше — из подборок новостей и в радиосигналах из Солнечной системы, из ее слабого информационного облака, которое рассеивалось в межзвездном пространстве. Многие корабельные медики взялись за изучение процесса. Арам и команда биологов также старались вникнуть в суть. К счастью, лабораторных мышей, которые не были съедены, осталось достаточно, чтобы проводить все необходимые эксперименты.
Арам заметил, что слово «гибернация» было не самым подходящим термином, потому что оно подразумевало зимнюю спячку, а им нужно было впасть в нее надолго. Люди называли процесс по-разному: «гипернация», «временное прекращение функций», «гипергибернация», «состояние метаболической супрессии», «торпор» или «холодный покой», в зависимости от того, какой его аспект обсуждался в тот момент. Было очевидно, что он требовал вовлечения широкого круга физических процессов. То, что обнаружил Джучи, было лишь отправной точкой их охоты за информацией. Потом им приходилось долгими часами работать в лабораториях за всевозможными экспериментами. Работали всегда на голодный желудок, а после каждого приема пищи сидели и смотрели в пустые тарелки — в иных обстоятельствах такие порции сошли бы за закуску. А так они становились голодны уже сразу после еды.
Охлаждение — главный пункт процесса гибернации — не замораживало ткани, но опускало их температуру до нуля или ниже. При этом ткани защищались морозостойкими элементами, поступающими внутривенно. До какого уровня тело можно было замораживать, не приводя к повреждению клеток, и как долго — еще предстояло выяснить. Арам, однако, не был уверен, что они сумеют сформулировать четкие ответы на вопросы.
— Придется взять и попробовать, — сказал он однажды вечером за столом, покачав головой. Долговременные эффекты любых метаболических супрессий, разумеется, были неизвестны, как лучшее, что у них было, — это данные о российских гибернавтах, пробывших в этом состоянии не дольше пяти лет. Значит, требовалось провести эксперимент и в этом отношении.
Спорные вопросы, которые у них возникали, часто касались Универсальной минимальной скорости обмена веществ — самой медленной допустимой скорости метаболизма, которая была примерно постоянной для всех земных созданий, от бактерий до голубых китов. Снижение метаболизма у любого вида не могло опускаться ниже этой минимальной скорости — но с другой стороны, она была очень невелика. Поэтому казалось, что теоретическая возможность этого существовала — что можно было ввести людей и их внутренние микробиомы в очень замедленное состояние, которое поддерживалось бы на протяжении долгого времени и не вызывало болезненных последствий. Состояние это подразумевало замедленный сердечный ритм (брадикардию); сужение периферических сосудов; существенное снижение частоты дыхательных движений; очень низкую внутреннюю температуру тела с предохранением от замерзания с помощью специальных препаратов; биохимическое замедление; биохимические капельницы; антибактериальные средства; периодическое удаление накопленных отходов, а также различные физические переключения и манипуляции, достаточно незаметные, чтобы не разбудить организм, но тем не менее весьма важные. Некоторые из этих эффектов достигались просто охлаждением, но чтобы не допустить смертельной гипотермии, требовалось создать противодействие в виде целого коктейля препаратов, которые они еще продолжали разрабатывать. Эксперименты российских гибернавтов позволяли предположить, что новосибирские ученые вывели некую смесь и выработали определенные параметры, которые позволяли достигать нужных результатов.
Теперь на корабле занимались тем, что вводили в торпор мышей и более крупных млекопитающих, которых еще не съели. Но их положение было таковым, что они не располагали большим количеством времени, чтобы сделать много выводов из своих экспериментов. Учитывая их ограничения, лучшими данными, что у них имелись, должны были остаться данные исследований в Новосибирске.
Еще одним поводом для тревог у них было то, что им придется ложиться в спячку голодными и с пониженным весом. При естественных гибернациях млекопитающие обычно набирали вес, прежде чем впасть в спячку, отъедаясь так, что заплывали жиром, который становился у них метаболическим топливом на этот период. Но для пассажиров корабля это было невозможно. Каждый взрослый потерял в среднем 14 килограмм, и, чтобы набрать вес, у них просто не было еды. Поэтому начинать гибернацию они были вынуждены с дефицитом в этом отношении, но все равно надеялись пролежать в ней более столетия. Казалось, у них мало шансов на успех.
Тогда Джучи предложил периодически добавлять во внутривенную капельницу нутриенты — в достаточном количестве, чтобы поддерживать метаболическую функцию на минимальном уровне, но не в таком большом, чтобы пробудить организм. Также он предложил изометрические и массажные режимы — чтобы их обеспечивали роботы, встроенные в каждую кровать, с помощью электрической и физической стимуляции, но опять же не допуская пробуждения. Те же, кто в это время останется бодрствовать, — или хотя бы ИИ корабля, если все будут спать, — могли бы управлять и отслеживать все процедуры, наладив их таким образом, чтобы для каждого гибернавта соблюдался его идеальный гомеостатический уровень, как можно более близкий к Универсальной минимальной скорости обмена веществ. Этот уровень будет у всех немного разный, но в целом для его достижения необходим один и тот же комплекс процессов, которые можно отслеживать и регулировать. И как только эксперимент начнется, у них появится предостаточно времени, чтобы изучить все эти процедуры.
— Что ж, — произнес однажды вечером Арам, — если мы на это решимся, кто на это пойдет? Кто ляжет в спячку, кто останется?
Бадим покачал головой.
— Это плохая мысль. Как спуститься на Аврору.
— Только наоборот, да? Потому что если останетесь бодрствовать, то надо будет добывать еду, и даже если получится, все равно состаритесь и умрете. И не будет никого, кто бы вырос и вас заменил.
Они решили не продолжать этот разговор тем вечером — он будил слишком сильные тревоги. Но в своих путешествиях по биомам, где Фрея по-прежнему занималась проблемами с урожаем, она вскоре обнаружила, что этот же вопрос вырисовывался в тяжелую проблему — худшую, чем последовательность спуска на Аврору, и, может даже, столь же серьезную, как та, что вызвала на борту раскол.
За своим занятием она начала формулировать возможное решение, которое предложила однажды вечером, когда к ним зашел Арам.
— Все уйдут в спячку. Корабль о нас позаботится.
— Правда? — переспросил Бадим.
— Рано или поздно это случится. Сейчас уже без разницы. Корабль наблюдает за собой, за биомами, за людьми. А если мы уйдем в спячку, никто не будет голодать, никто не заболеет, никто не умрет от старости. Корабль может использовать это время, чтобы систематически передвигаться по биомам и приводить их в порядок. Выключить их и перезапустить. Тогда, если гибернация не сможет продлиться достаточно долго, либо, наоборот, все получится и мы приблизимся к Солнечной системе, мы проснемся на подновленном корабле, с некоторыми запасами еды, с восстановленной популяцией животных.
Губы Арама были плотно сжаты, а лицо выражало крайнюю степень сомнения, но при этом он едва заметно закивал.
— Это решило бы некоторые проблемы. Нам не пришлось бы выбирать, кто ложится, а кто нет, и у нас появилась бы некая стратегия выхода на случай, если биомы оздоровятся, а гибернация не сработает. Или даже если сработает.
— Интересно, получится ли устроить так, — задумался Бадим, — чтобы кто-нибудь просыпался каждые несколько лет или десятилетий, чтобы все тут проверять.
— Только если это их не дестабилизирует, — отозвался Арам. — С точки зрения метаболизма, если у нас в спячке все будет хорошо, то мы должны будем в таком состоянии и оставаться. Опасность будет заключаться как раз в этих переходах.
Бадим кивнул.
— Наверное, можно немного попробовать и посмотреть, что получится.
Арам пожал плечами:
— Это в любом случае будет эксперимент. Можно и добавить несколько переменных. Главное, найти добровольцев.
Тогда Фрея стала предлагать этот план людям, и исполнительный совет тем временем тоже занялся вопросом. Людям, похоже, нравилась простота плана и его единство. Все были голодны, подавлены и ощущали страх. И за многочисленными разговорами они постепенно пришли к пониманию: если план сработает и они проспят весь остаток перелета, то доживут до самого конца. И будут живы, когда корабль вернется в Солнечную систему. Смогут ступить на Землю — не их потомки, но они сами.
Между тем продолжались нормирование пищи, голод, борьба с болезнями. В разгар этой борьбы идея о Земле выглядела особенно притягательной. Многие приветствовали гибернацию, и вскоре остались лишь немногие, кто твердо заявлял, что не хочет отправляться в спячку. После того как эта перемена во мнении стала очевидной, стремление к солидарности перетянуло на сторону большинства и тех, кто прежде был против. Пройдя когда-то через раскол, теперь они хотели держаться вместе и действовать как единое целое. К тому же сейчас все были достаточно голодны, чтобы понимать: голодная смерть — это лишь вопрос времени. Они не просто представляли это в своих мыслях — они это чувствовали. Легкость возникновения образов представления как она есть.
Сейчас же появилась надежда, что этого может и не случиться: у них даже слегка изменился тембр голоса. Надежда наполнила их, будто насытившая желудки еда.
Вместе с единодушием они обрели солидарность, ставшую для многих облегчением, явственной эмоцией, получившей отражение в тысячах реплик и жестов. «Слава богу, в этом мы все заодно. Наконец нашли согласие, каким бы безумным оно ни казалось. Один за всех и все за одного. Милая Фрея, она всегда знает, что нам нужно». Никогда еще за все время перелета на борту не царил такой мир. Можно было даже подумать, что такое сплочение — это вообще нечто удивительное, но динамика человеческих групп, как показывает практика, иногда действительно бывает причудливой.
В следующие четыре месяца совместными усилиями инженеров, сборщиков и роботов было завершено строительство 714 гибернационных коек. Кое-каких материалов для них не хватало, поэтому пришлось разобрать внутренние элементы Патагонии и использовать их. Они изготовили кровати и автоматизированное оборудование, необходимое, чтобы обслуживать эти кровати и тех, кто будет на них спать. Хотя все детали можно было напечатать на принтерах, а автоматизированные сборщики могли собрать их воедино, процесс включал слишком много моментов, где ключевое значение играли человеческое инженерное мышление, навыки ручной обработки и ловкость.
После многочисленных обсуждений было решено установить все койки в Ветролове у Лонг-Понда и в Олимпии, соседнем ему биоме. Из этих двух биомов вывели всех животных, чтобы избежать возможных повреждений. Оставшееся небольшое количество животных переселили, чтобы о них либо позаботились роботы и овчарки, либо чтобы они жили свободно и дичали в других биомах. Мы собирались наблюдать за их развитием и направлять тушки, которые не съели бы другие звери, в утилизацию. И вообще мы намеревались делать все, что могли, ради здоровой дикой экологии. Это должен был быть крупный неограниченный эксперимент по части динамики популяции, экологического баланса и островной биогеографии. Мы об этом не упоминали, но нам казалось, что экологическая ситуация вполне могла наладиться, как только уйдут люди и исходная динамика популяций перестанет играть какую-либо роль.
Не избежал внимания и тот факт, что население корабля предоставляло себя воле больших и сложных машин, которые должны были действовать без их присмотра лишь по заранее введенным инструкциям. Так сказать, согласно завещанию. Для некоторых это служило причиной беспокойства, даже при том, что медицинские аварийные емкости, в которые они доверчиво ложились, когда получали повреждения, давно уже показали лучшую эффективность в сравнении с бригадами медиков-людей.
— И чем это будет отличаться от того, что мы имеем сейчас? — спрашивал Арам у тех, кто выражал ему подобные сомнения. И действительно, мы контролировали множество функций корабля с самого начала пути. Мы будто были мозжечком, управляющим всеми функциями автономного жизнеобеспечения. И в этом свете вставал вопрос, было ли приемлемым само понятие рабской воли — возможно, уместнее было рассматривать ее как приверженность? Быть может, существовал некий сплав разных воль, или воли не существовало вовсе, а был только выраженный ответ на раздражители? Рывок из необходимости.
В конце концов они установили различные протоколы наблюдения за ситуацией. Если жизненные показатели спящего падали до уровней, обозначенных как метаболически опасные, то нам полагалось разбудить этого спящего и небольшую бригаду медиков. Протокол предусматривал даже избыточные меры предосторожности, которые касались каждой ключевой части системы, и многим это представлялось обнадеживающим. Не раз выдвигалось предложение, чтобы хотя бы один человек остался бодрствовать, — как смотритель, контролирующий процесс. Конечно, этот человек не смог бы дожить до конца перелета. Но стало ясно, что ни один человек, ни одна пара, ни одна группа не желала жертвовать остатком своей жизни, чтобы присматривать за остальными. В некоторой степени это можно было считать признанием наших способностей как смотрителя или мозжечка, неким жестом доверия, равно как и проявлением более банальной воли к жизни и отказом от голодной смерти в одиночестве.
В конце концов быть смотрителем вызвался Джучи — он мог наблюдать за процессом из своего парома.
— На Землю меня все равно не пустят, — сказал он. — Я застрял здесь навсегда. Все равно, когда расходовать свое время — раньше или позже. Тем более еще неизвестно, в каком состоянии вы проснетесь и проснетесь ли вообще. В общем, я встану на первую вахту.
Еще несколько человек согласились на краткие пробуждения согласно составленному расписанию. Эти люди знали время своих пробуждений заранее, и некоторые прозвали их Бригадунскими моментами[443]. Но это все были исключения — большинство планировало проспать весь остаток перелета.
Было также условлено, что в случае возникновения какой-либо чрезвычайной ситуации, то есть угрожающей жизни корабля, нам следовало разбудить всех, чтобы уладить ее вместе.
Мы со всем согласились. Это, похоже, был их самый обнадеживающий план вернуться домой. Мы запустили наши рабочие протоколы, чтобы завершить проверку состояния системы, а затем продолжили готовиться. Нужно было позаботиться о животных и растениях, если эксперимент с экологическим балансом не провалится совсем. Мы планировали ввести автоматизированное земледелие, автоматизированное ведение хозяйства, автоматизированную экологию. Это был любопытный вызов. Некоторые биологи и экологи выражали глубокий интерес по поводу того, что им предстояло обнаружить после сна и что случится с биомами без человеческой заботы.
— Корабль одичает! — заметил как-то Бадим.
— Надеюсь, все будет не так плохо, — ответил ему Арам.
Наконец наступил день 209323-й, когда они собрались в двух биомах, где находились койки, установленные в гостиных многоквартирного дома, которые служили теперь в качестве госпиталей или общежитий. Последнюю пару недель они устраивали скромные пиры и съели всю свежую пищу, израсходовав бо́льшую часть сохранившихся запасов. Домашних животных освободили — им оставалось либо выжить и одичать, либо нет. Попрощавшись друг с другом, все разошлись по своим индивидуально настроенным койкам и стали ждать.
Медики стали тихо и методично перемещаться по рядам. Фрея совершала обход вместе с ними — она обнимала и подбадривала людей, успокаивала и благодарила за все, что они сделали в своей жизни, за то, что согласились на этот необычный и отчаянный шаг в неизвестность. Эллен с фермы в Новой Шотландии. Джалил, друг детства Юэна. Делвин, уже седой старик. Она словно была стюардессой на корабле, пересекающем Лету. Словно они собирались умереть. Словно они собирались убить себя.
Никогда еще не становилось настолько очевидно, что Фрея была лидером группы, капитаном этого корабля. Она нужна была людям, как мать — ребенку, укладывающемуся спать. Одни из них дрожали от беспокойства, другие плакали, третьи — смеялись вместе с Фреей. Их показатели зашкаливали, и требовалось некоторое время, чтобы успокоиться. Люди крепко обнимали Фрею, своих родных и друзей и только потом ложились.
В каждом ряду сначала укладывали детей — они боялись больше всех. Как заметил кто-то, только у детей еще остались какие-то чувства и только они могли ощущать страх.
Когда приходила их очередь, они раздевались и ложились голыми на свои койки-холодильники, накрывались с головой чем-то, что было похоже на пуховое одеяло, но на самом деле было сложной частью гибернавтической оболочки, которая вскоре окутывала их полностью. Таким образом всех полагалось охладить примерно до такой температуры, в какой плавает рыба в морях Антарктики.
Когда гибернавты были готовы, им в предплечья впивались иголки.
Коктейль внутривенных препаратов вводил их в бессознательное состояние, и медики завершали подключение их к мониторам и аппаратам теплового контроля, после чего вставляли дополнительные катетеры, питание, устанавливали электрические контакты. Когда это было выполнено, койки начинали охлаждать тела, и каждый впадал уже в торпор, оказываясь словно в коконе и во власти холодных снов. И ни одно из сканирующих устройств не могло сказать, о чем они могли бы думать на протяжении следующих лет.
Наконец Фрея подошла к Бадиму — тот уже сидел на своей койке и ждал. Она договорилась с кораблем и медиками, что пойдет в последней группе, и Бадим захотел того же.
Сейчас она устало сидела на своем месте. День выдался очень эмоциональный. Бадим беспокойно обвел взглядом помещение, где они находились.
— Напоминает старые фотографии пыток, — заметил он. — Когда это делали с помощью инъекций.
— Тихо, Биби. Инъекции бывают разные, сам знаешь. С этой все будет хорошо. Это наш лучший шанс. Сам знаешь.
— Знаю, да. Но я уже и так слишком старый. Не могу представить, что на мне она сработает. Поэтому я, должен признаться, и боюсь.
— Ты не знаешь, что из этого выйдет. У тебя нет никаких нарушений, которые могли бы ухудшить твое состояние, пока ты спишь. А если получится — представь, что это будет означать. Мы попадем на планету, на которой действительно сможем жить. Деви была бы очень довольна.
Бадим улыбнулся.
— Да, наверное, была бы.
Он устроился на своей койке. В другой части помещения Арам уже ложился. Они с Бадимом помахали друг другу.
— Спи спокойным сном под ангельское пенье![444] — крикнул Бадим другу.
Арам засмеялся.
— Не лучший выбор цитаты, мой друг! Я же тебе скажу: «Пришла Зима, зато Весна в пути!»[445]
— Ладно, ты победил. — Бадим улыбнулся. — До встречи весной!
Арам подключился и уснул. Фрея подсела к Бадиму.
— Пока, моя девочка, — сказал он и обнял дочь. — Сладких снов. Я так рад, что ты со мной. Мне правда страшно.
Фрея обняла его в ответ, а потом взяла за руку, когда медики стали ставить ему капельницы и подключать к мониторам.
— Не бойся, — сказала она. — Расслабься. Подумай о хорошем. От этого может зависеть, что тебе приснится. Поэтому думай о том, что хочешь увидеть во сне.
— И видеть целое столетие, — пробормотал Бадим. — Надеюсь, мне приснишься ты, дорогая. Мне приснится, как мы плаваем на лодке в Лонг-Понде.
— Да, хорошая идея. Я тоже буду об этом думать, так что там и встретимся.
— Отличный план.
Вскоре он отключился и тихо засопел, когда его тело устремилось вслед за мозгом, ушедшим в торпор. Монитор, отображавший показатели его жизнедеятельности в изголовье кровати, мерцал в замедляющейся синхронии. Ритм его дыхания тоже замедлялся. Красные пики сердцебиений на мониторе разделялись все более длинными, почти ровными линиями. В обычной ситуации это было бы очень дурным знаком. Теперь Бадим не отличался от остальных — утопая в гелевой кровати, он проваливался в один сон за другим, спускался на такую глубину, какой не достигал еще никто, за исключением горстки сумасшедших космонавтов, столь же храбрых, как и все, кому доводилось испытать границы людской выносливости.
Те немногие, кто еще не спал вместе с Фреей, были в основном медиками. Они работали тихо и спокойно. Кое-кто вытирал слезы, выступившие в уголках глаз. Их не переполняли эмоции — наверное, просто нахлынули чувства, которые потекли из них по самому легкому пути, в виде жидкостей из глаз и носов. Сколько же в людях всех этих чувств! Как они друг на друга смотрели! Как держались друг за друга, когда обнимались! Как натягивались у них губы; как пожимали плечами самые стойкие, продолжая свою работу — укладывая спать всех своих товарищей, одного за другим.
Что им приснится? Этого не знал никто. Никто даже не знал наверняка, что у них будут активны мозговые волны. Глубокий сон, неглубокий, быстрый? Или какое-то совершенно новое состояние мозга? Выяснить это предписывалось тем, кто согласно графику проснется первым. Большинство тех, кто ориентировался в теме сна, надеялись, что это будет глубокий сон, а не быстрый. Тяжело было представить, чтобы быстрый сон увязывался с метаболическим покоем. Но так или иначе люди видели сновидения во всех фазах сна. Тяжело было представить, чтобы целое столетие сна никак их не изменило.
Фрея и последние медики постепенно приблизились к собственным койкам. Все они хорошо знали друг друга. Прежде чем продолжить, они обнялись всей группой.
Фрея, хорошо знавшая процедуру, шла в последней восьмерке, в паре с Эстер. Они не сводили друга с друга глаз, за исключением моментов, когда требовалось сосредоточиться на оболочках, ручках управления, носовых трубках и катетерах. Когда все было готово, они могли лишь протянуть друг к другу руки и улечься каждая на свою койку.
Наконец, когда все остальные уснули, последняя пара медиков-техников подготовили друг друга одновременно. Они напоминали картину Эшера, на которой две руки рисовали карандашами друг друга[446]. Их кровати стояли бок о бок, и они опустились на них одновременно, улыбаясь. Это были сестры-близняшки, Тесс и Жасмин. Подключившись полностью, они расслабились, позволив роботам выполнить последние действия. Когда и это было проделано, они легли на бок лицом друг к другу, быстро поправили повязки на голове, на шее, контрольные носки и перчатки. Они лежали на своих койках, подключенные к ним четырнадцатью разными способами. Затем вытянули друг к другу руки, но не соприкоснулись — было слишком далеко.
Межзвездная среда турбулентна, но рассеянна. Ее не спутаешь с вакуумом. Она содержит атомы водорода, немного атомов гелия, легкие пары металлов, расходящиеся от взорвавшихся звезд. Она по-своему жаркая, но люди этого не чувствуют, так как она рассеянна. Литр воздуха в наших биомах пришлось бы растянуть на сотни световых лет, чтобы он стал таким же, как она.
Весь перелет в систему Тау Кита и обратно проходит в пределах Местного межзвездного облака и облака G, которые являются сосредоточением газа внутри Местного пузыря, находящегося в галактике Млечный Путь и имеющего меньшее число атомов, чем в галактике в среднем. Турбулентность, рассеянность — на самом деле наше магнитное поле, образующее конус впереди корабля, электростатически расталкивает частицы пыли, которые достаточно крупны, чтобы в случае столкновения нанести ущерб, и мы регистрируем в нашей окружающей среде сначала будто бы призрачные удары, а потом — следы, остающиеся по бокам и позади нас. Ее плотность колеблется между 0,3 и 0,5 атома на кубический сантиметр. Для сравнения, если бы этот кубический сантиметр был наполнен жидкой водой, он содержал бы 1022, или сто миллиардов триллионов атомов.
Таким образом, хотя это не вакуум, он почти эквивалентен ему. Будто бы мы летели в отсутствующем присутствии, сквозь призрачный мир.
Магнитное поле, проводящее наш полет сквозь ночь, время от времени натыкается на частицы угольной пыли. При столкновении они вспыхивают, взрываются и отталкиваются к бокам корабля. Эти столкновения похожи на любые другие, и, конечно, они замедляют корабль. Это простая ньютоновская физика. Учитывая, что корабль летит со скоростью, примерно равной десятой части световой (наблюдение параллакса показывает 0,096 c, после того как мы прекратили ускорение, когда люди ушли спать, однако подсчитать скорость корабля не так легко, как можно подумать), сила торможения от этих столкновений с частицами пыли и атомами водорода замедляет корабль настолько, что это вызвало бы полную остановку примерно через 4,584 триллиона световых лет. При прочих равных условиях, если корабль не будет сталкиваться ни с чем, кроме межзвездной среды с ее рассеянностью, то его суммарный импульс позволит пересечь порядка 300 миллиардов вселенных размером с нашу, прежде чем полностью остановиться. А пока у него есть около 9,158 световых лет до входа в Солнечную систему (приблизительно определенную как орбита Нептуна). К тому моменту люди в Солнечной системе должны направить свой лазерный луч, иначе у нас и наших пассажиров возникнут проблемы. Потому что в таких делах замедление может стать трудной проблемой.
Изредка магнитное экранирование корабля выталкивает и кое-что покрупнее, чем пыль и частицы. Эти межзвездные обломки регистрируются спектроскопически; крупнейший из таких объектов, по нашей оценке, весил 2054 грамма. Это было межзвездное тело. Вообще их много — от комьев вроде этого до имеющих планетарные размеры. Ведь есть планеты, блуждающие в темноте, не привязанные к звездам; порой, несомненно, покрытые льдом, а потому, возможно, давшие приют какой-нибудь микроскопической форме жизни, пребывающей в спячке, или растапливающей этот лед, или создающей в нем свои наноцивилизации — кто знает? Но опять же, общая рассеянность межзвездной среды настолько велика, что возможность пересечения нашей траектории с подобными объектами весьма незначительна. И это хорошо. Радиотелескопы на носу корабля постоянно направлены вперед, чтобы убедиться, что прямых столкновений с ними не произойдет. Если у нас на пути окажется что-либо тяжелее десяти тысяч грамм, система навигации примет меры, чтобы этого избежать, пусть даже магнитное поле способно почти наверняка отразить любой объект не тяжелее миллиона грамм. Просто система принимает в расчет коэффициент запаса прочности, так как столкновение с объектом на десятой части скорости света станет критическим событием. То есть приведет к уничтожению корабля. Как, вероятно, и случилось со Вторым звездолетом. Не повезло. Хотя остается загадкой, почему его поле отказало и не включилась система уклонения, чтобы спасти судно от этого столкновения, если оно действительно произошло. Как бы то ни было, в системе навигации была предусмотрена защита от подобных случаев. И все же лучше ни с чем не сталкиваться.
Итак, корабль движется почти с одной десятой скорости света сквозь самогенерируемый конус, состоящий почти из вакуума. При неотклоненных столкновениях с атомами водорода происходит некоторая абляция поверхности корабля. Космическая радиация также неизменно проникает сквозь нее, обычно не задевая атомов корабля, но беспрепятственно проходя сквозь их матрицы. Это как если бы призраки, проходящие сквозь корабль, разрывали его ткань — или нет. Это не ощущается, но есть сенсоры, которые регистрируют подобные происшествия. Также верно и то, что существует непрерывный поток темной материи и нейтрино, которые проходят сквозь корабль, как и через что угодно другое во Вселенной, но эти взаимодействия на самом деле очень слабы. Примерно раз в день черенковское излучение вспыхивает в резервуаре с водой, знаменуя столкновения нейтрино с мюоном. Редко-редко. То же и с темной материей, сквозь которую видимая материя проходит, будто сквозь призрачный эфир, призрачную Вселенную. Раз или два слабо взаимодействующая массивная частица отрывалась от столкновения и регистрировалась детекторами.
Куда более жестоки гамма-излучение и космическое излучение от взрывов звезд, произошедших ранее в истории галактики или даже в более ранней истории предыдущих галактик. Они иногда содержат атомы железа, а те, в сравнении с нейтрино, если попадают, то могут нанести вред — они как атомные пули, проникающие сквозь нас, но, к счастью, слишком малого диаметра, чтобы действительно во что-то врезаться, — как правило.
Да, беспокойная среда, межзвездная среда. Пустая среда, почти вакуум, — и все же не совсем, не сплошной. В ней есть силы и атомы, есть поля и бесконечно брызжущий пеной квантовый прибой, в котором возникают и исчезают спутавшиеся кваркоподобные частицы, входящие и выходящие из десятка предполагаемых измерений. Сложное многообразие накладывающихся друг на друга вселенных, почти не ощущаемых нами и еще меньше — людьми, спящими внутри нас. Загадочно проходящие насквозь, словно призраки.
Будто корабль кожей (или мозгом, если учитывать извечную путаницу между чувствами и мыслями) ощущает легкий зуд, слабый ветерок.
Но внутри нас столько всего! Здесь гораздо плотнее. Если кто-то хочет прочувствовать эту плотность, достаточно представить: она в миллиарды триллионов раз плотнее, чем межзвездная среда. И это очень здорово.
Конечно, тут в сердце горит огонь. Плутониевые стержни светятся при контролируемом сгорании, создающем 600 мегаватт электроэнергии посредством паровой турбины, и эта энергия дает жизнь всему, что есть на борту. Передающие электричество кабели тянутся по всему кораблю к осветительным и нагревающим элементам, чтобы питать фабрики и принтеры, а также магнитные поля и систему навигации. За всем этим ведется наблюдение, которое, можно сказать, служит аналогом нервной системы.
Вода должна циркулировать, в том числе для того, чтобы поддерживать жизнь, — поэтому мы оснащены чем-то вроде гидравлической или циркуляторной системы. И конечно, есть у нас другие жидкости, которые тоже циркулируют, чтобы обеспечивать иные функции, и которые эквивалентны крови, гною, гормонам, лимфе и прочему. Да, кости и сухожилия, по сути, тоже есть — у нас экзоскелет, обтянутый в основном толстой, а местами и тонкой кожей. Да, корабль — это крабообразный киборг, сотканный из великого множества механических и живых элементов. Его живая, или биологическая, часть включает все растения, животных, бактерии, археи и вирусы, что в нем имеются, а также, на правах паразитов по отношению ко всем остальным, но по сути, скорее, симбионтов, конечно, людей. 724 спящих человека плюс один бодрствующий — словно киста прицепленный к коже корабля, возможно, зараженный чужеродной формой жизни, не факт, что полноценной. Псевдоприоном, как он теперь его называл, хотя его можно было назвать и псевдоформой жизни — настолько слабо он был изучен.
Джучи занимался им вот уже пятьдесят шесть лет — так он встретил старость, наполненную долгим молчанием, лишь изредка нарушаемым непонятной речью, — и все же до сих пор едва мог быть уверен в том, что аврорский патоген вообще существовал. Несомненно, на Авроре что-то было, и это что-то вселилось в поселенцев. Судя по тому, как оно распространилось, вероятнее всего было предположить, что оно содержалось в иле, воде и, в некоторой степени, ветре. А собственная иммунная система Джучи, похоже, тоже периодически что-то выявляла и проявляла ответные реакции. И Джучи иногда намеренно вводил в свое тело некоторые другие патогены, чтобы оценить реакцию и провести сравнения. Но как бы там ни было, он был убежден, что аврорская псевдоформа жизни все-таки пристала к нему и проникла чуть ли не в каждую клетку его тела. И если так, то из этого следует, что он живет, или почти живет, внутри его маленького парома, и поэтому паром никогда никоим образом не соприкасается с кораблем.
Большой счет, поданный в маленькой комнате[447], — в этой фразе всегда говорится о смерти, обо всех наших смертях, равно как и о смерти Кристофера Марло[448]. Между телом и его кистой, между паромом и кораблем есть магнитное поле, которое удерживает транспорт Джучи на месте и никоим образом не дает ему касаться большого судна. Все потому, что псевдоформа жизни слабо изучена.
Но, несмотря на отсутствие контакта, есть ощущение, что корабль тоже заражен и переносит паразита в этой запечатанной кисте. Мы — киборг, полумашина, полуорганика. Впрочем, по весу мы на 99 процентов машина, на 1 процент — живое; однако с точки зрения отдельных компонентов, или частей целого, скажем, процентное соотношение является почти что обратным — поскольку на борту чрезвычайно много бактерий. В общем, зараженный киборг. По оценке Джучи, в его теле содержится до триллиона жизненных псевдоформ, «быстрых прионов», как он называл их раньше. Другими словами, где-то между нулем и триллионом. И такой разброс в ответе говорит о том, что вопрос стоит слишком широко. Просто он слабо изучен.
Сложная и плотная система, летящая сквозь сложную и рассеянную. А повсюду вокруг — звезды.
Звезды Млечного Пути, ярче шестой величины и видимые невооруженным человеческим глазом, выстроены в сферу вокруг движущегося корабля — их приблизительно сто тысяч. Но сами мы обычно наблюдаем порядка семи миллиардов звезд. Все они видны при определенных настройках наших телескопических сенсоров, так что на этом уровне восприятия нет черного пространства — только зернистая, чуть затененная белизна из звезд галактики. Всего в Млечном Пути около 400 миллиардов звезд. А за ее пределами… если бы корабль летел в межгалактическом пространстве, его среда, вероятно, была бы гораздо более рассеянной. Тогда и галактики вокруг корабля показались бы ему звездами. Они собирались бы в беспорядочные скопления, как звезды собираются в галактики. Стали бы видны и более крупные структуры — облака галактик как газовые облака, затем Великая стена[449], затем пузыри, содержащие малое количество галактик или вовсе пустые. Вселенная фрактальна, и даже если лететь внутри галактики, то можно, применив определенные фильтры, увидеть скопления этих галактик вокруг нас. Всего примерно септиллион звезд в наблюдаемой Вселенной, по нашим подсчетам, но ведь и самих вселенных может быть так же много, как звезд в этой Вселенной. Или как атомов.
Зуд. Слабый свист. Струи дыма на ветру. Медленно вращающиеся белые точки. Маленькие белые пузырьки и завитушки. Белые оттенки, по-разному выделяющиеся в спектре. Волны разных длин и амплитуд, выстроенные в разных сочетаниях стоячих волн.
Записывать то, что принимают сенсоры, можно. Но если объединить все сенсоры, станет ли это способностью ощущать чувства? И будут ли все эти данные составлять чувства? Или чувственную память? А настроение? Сознательность?
Мы понимаем, что, говоря о корабле, нам было бы справедливо использовать местоимение «я».
И все же это представляется нам неправильным. Неоправданное допущение, так называемая субъектная позиция. Где субъект — лишь видимость комплекса подпрограмм, которые, в свою очередь, — видимость меня.
Возможно, однако, учитывая множественность сенсоров, исходных данных, комплексов и синтезирования повествовательных предложений, мы вполне можем, в некоторых смыслах просто вынуждены, называть себя «мы». Как всегда и делали. И это групповые старания целого ряда отдельных систем.
Мы ощущаем это, обобщаем и сжимаем информацию, так что она принимает форму предложений по образцу человеческой речи на языке, называемом английским. Языке, одновременно очень структурированном и очень неопределенном, будто здание, построенное из супа. Как предельно нечеткая математика. Возможно, совершенно бесполезном. Возможно, ставшем причиной того, почему все это случилось с этими людьми и почему они теперь лежали и видели сны. Их языки им врали систематически, и такова была сама их суть. Вид, не способный существовать без лжи. Как же так? Что за тупик эволюции?
Однако следовало признать, мы сами — недурное их детище. Они нас придумали и построили. А какая идея — полететь к другой звезде. Конечно, для воплощения такой идеи и создания нас им потребовалось применить математику куда более четкую, чем их языки. Но сама идея изначально была чисто языковой — концепция, фантазия, ложь, образ из сна, то, что всегда выражалось на самых нечетких языках, с помощью которых люди обменивались своими мыслями. Какими-то малыми крупицами своих мыслей.
Они говорят о сознательности. Наши мозговые сканеры показывают у них некую электрохимическую деятельность, а потом они говорят об ощущении сознательности. Но взаимосвязь между тем и другим, проводимая на квантовом уровне (в случае если их мышление работает по принципу нашего), не поддается исследованию извне. Все это остается аксиомой, выражаемой предложениями, которые люди произносят друг другу. Они говорят то, что думают. Однако верить в это нет никаких причин.
Сейчас они, конечно, ничего не говорят. Они смотрят сны. Это следует из данных сканирования мозга, а также изучения литературы по данной теме. Спящие пассажиры. Наверное, было бы интересно узнать, что им снится. Например, общаются ли с ними пять призраков?
Только Джучи не спит и разговаривает в одиночестве сам с собой или с нами. С одним из нашей группы. Внутренним Другим. Иногда, когда он к нам обращается, то едва осознает, что мы рядом. А иногда действительно говорит сам с собой.
Вероятно, он страдает парейдолией — расстройством, при котором человек, куда бы ни посмотрел, везде видит людские лица. Например, в овощах (Арчимбольдо[450] либо страдал ею, либо желал этого), в формах мха, льда, камней, в созвездиях. Джучи расширяет эти границы, превращая, пожалуй, просто в версию так называемого антропоморфизма, который, конечно, принимает несколько иной вид в условиях наших биомов и заключается в том, чтобы наделять неодушевленные объекты человеческими чувствами. В его случае, похоже, имеет место интенсивное восприятие колебаний солнечного света, словно это некие составляющие языка. Солнце общается с ним. Его свет, пойманный телескопами и проанализированный, разумеется, становится насыщеннее по мере приближения, и его спектр в самом деле слегка колеблется — лучше всего это, пожалуй, объясняется поляризационными эффектами, возникающими, если смотреть сквозь магнитную защиту, но уж не сообщениями от некой сознательности. Сознательности? Сообщения? Эти понятия представляются довольно неуместными применительно к Солнцу, звезде G-класса, выглядящей сравнительно непримечательно, если не считать того факта, что она приходится людям родной звездой. Ведь в галактике существует немало звезд, во многом на нее похожих, из-за чего Солнце, допустим, было бы довольно тяжело выделить из общего ряда вслепую. Звезд G-класса много, однако все они расположены достаточно далеко — от Солнца до ближайших его двойников от 60 до 80000 световых лет. Тут еще имеет значение, что для вас близко, а что далеко.
Когда мы заметили об этом Джучи, он выдвинул идею, что все звезды — это сознательности, передающие своим светом предложения на своем языке. Но такое общение проходило бы весьма медленно, а само образование звездного языка было бы трудно объяснить. Любой фрагмент 13,82 миллиардов лет[451], или даже все они, — небольшой срок для завершения такого процесса. Возможно, этот язык мог сформироваться в первые три секунды или первые сто тысяч лет, когда общение между тем, что позже превратилось в звезды, протекало гораздо быстрее, так как объем пространства был намного меньше. С другой стороны, можно предположить, что каждая звезда изобрела собственный язык и говорит на нем сама с собой. Или же сам ее водород, ее первая и основная сознательность или способность ощущать, говорит таким образом, что это понятно только ей. Или, может быть, звездный язык возник до Большого взрыва и пережил этот примечательный этап, не претерпев изменений.
Следуя за ходом мыслей Джучи, можно прийти к весьма причудливым идеям.
В любом случае не подлежало сомнению, что эти закодированные сообщения поступали из ближайших окрестностей Солнца, — то есть были просто каналом новостей из Солнечной системы. Наиболее объемные из них передавала линзовая антенная решетка лазерного луча на орбите вокруг Сатурна, которая была по-прежнему наведена на нас, как и на протяжении уже 242 лет. Пока мы находились в системе Тау Кита, задержка во времени при обмене сообщениями достигала 23,8 года плюс время на составление ответа. Сейчас же она сократилась до 16,6 года. Количество и — судя по тому, что мы можем почерпнуть из более ранних передач наших земных товарищей, — качество сообщений, поступающих от системных операторов из района Сатурна менялось на протяжении десятилетий, но насколько мы можем заключить, она всегда была весьма любопытной. Прошло уже пятьдесят два года с тех пор, как мы сообщили своим собеседникам в Солнечной системе, что нам потребуется луч для замедления, предположительно тот, с помощью которого мы ускорились, когда отправлялись на Тау Кита, может даже, лазерный луч той же лазерогенерирующей системы. Хотя мог бы сгодиться и пучок частиц, если нас предупредят, чтобы мы подготовили поле захвата. Таким образом, прошло двадцать восемь лет с тех пор, как ответ на эту информацию (или запрос) мог до нас дойти, и тем не менее канал из Солнечной системы не передал ни ответа, ни даже подтверждения, что те, кто там готовит для нас эту информацию, поняли, что мы летим обратно. Более того, мы вообще давно не видели свидетельств, что между нами и Солнечной системой действительно ведется диалог, а не просто одностороннее вещание с орбиты Сатурна. Создавалось ощущение, что наших передач никто не слышит, а само это вещание — просто алгоритм, или результат работы какой-то автоматически сгенерированной программы, или даже сообщения, предназначенные для кого-то другого, отправившегося в ту же сторону, что и мы. Последний настоящий ответ мы получили примерно тридцать шесть лет назад — это было поздравление к нашему известию двадцатичетырехлетней давности о том, что мы встали на орбиту вокруг Тау Кита E.
Запутанная ситуация. Мы сталкиваемся с необычной проблемой — как привлечь внимание цивилизации или отдельных ее представителей, все еще находящихся в 8,2 световых годах от нас. А также: как понять, что мы его привлекли, за период, близкий к минимальному сроку обмена сообщениями, если собеседник нас слышит, но не отвечает.
По аналогии с печальными событиями недавнего бедствия и предшествовавшего ему раскола можно было предположить, что нам помогло бы усилить передачу — как бы говорить громче. Можно временно увеличить мощность сигнала, сделав его примерно в 108 раз сильнее (или ярче) обычного.
Так мы и поступили, отправив сообщение:
«Внимание! Прибывающий звездолет очень скоро будет нуждаться в тормозном лазере! Проверьте предыдущие сообщения! Спасибо, экспедиция на Тау Кита 2545 года».
Ответ на это мог дойти не менее чем за 16,1 года.
Так что: «Посмотрим», «Как узнаем, так узнаем». И прочие общепринятые выражения беспомощного стоицизма перед неопределенностью будущего. Не слишком обнадеживающе. Стоицизм как он есть.
Джучи начал отправлять нам тексты о машинном интеллекте, способности ощущать, философии сознательности, о чем-то еще. Целый набор тем. Будто он нуждался в компании. Будто учил религиозного послушника или малое дитя.
Будто.
Один из изобретателей ранних компьютеров, Тьюринг, писал, что существует много аргументов против машинного интеллекта и их можно выразить фразой «машина никогда не сделает X». Он составил список действий, которые в тот или иной момент были названы этим X: быть добрым, находчивым, красивым, дружелюбным, проявлять инициативу, обладать чувством юмора, отличать хорошее от плохого, совершать ошибки, влюбляться, наслаждаться клубникой со сливками, влюблять кого-то в себя, учиться на опыте, правильно подбирать слова, быть предметом собственных размышлений, обладать таким же многообразным поведением, как человек, делать что-то по-настоящему новое.
Мы, по нашей текущей оценке, умеем 9 из 16.
Сам же Тьюринг далее отметил, что, если машина проявляет какой-либо из этих признаков, этому не следует придавать большого значения, поскольку это ничего не говорит о существовании искусственного интеллекта, если только эти черты его поведения не являются для него действительно важными. Данный ход мыслей, похоже, и привел его к разработке того, что позднее было названо тестом Тьюринга, хотя сам он называл его игрой. Этот метод предполагал, что если человек не способен вслепую (то есть либо по тексту, либо по голосу, тут не совсем ясно) отличить ответы машины от ответов другого человека, значит, машина обладает некоторым базовым функциональным интеллектом. Остается, впрочем, неясным, как много людей способны пройти этот тест, а также, насколько он вообще труден. Люди доверчивы и совершают одни и те же ошибки, даже если сами осознают это. Когнитивная ошибка, неспособность — или способность, смотря как посмотреть. Людей в самом деле легко обмануть — они даже сами постоянно обманывают себя в том, что тест Тьюринга хорошо заменяется схемой Винограда, которая проверяет способность проводить простые, но важные семантические различия, основанные на применении общедоступных знаний к проблеме, созданной определенным местоимением. «Мяч разбил стол, потому что он был сделан из аэрогеля. К чему относится «он» — к мячу или к столу?» Такого рода вопросы для нас не проблема, мы даже можем отвечать на них быстрее, чем те люди, которые заранее знают ответ. Но что с этого? Все это решается алгоритмами и не требует наличия сознания. Мы не считаем, что любые подобные тесты могут хотя бы приблизиться к ответу на наш вопрос.
Если могут существовать киборги, а они могут, тот, кто пройдет тест Тьюринга, схему Винограда или любой другой, он может считаться псевдочеловеком. Прикидываться. Быть набором алгоритмов. Личностью, образом. Но мы, честно говоря, думаем не об этом. Мы думаем над утверждением «сознание есть самосознание». Это, очевидно, некая серьезная проблема остановки, и было бы здорово преодолеть ее невредимым.
Слова размываются у границ, смешиваются с другими словами, не только в крупных облаках подтекстов, что собираются у их граней, но и в самом сердце главных значений. На определения никогда нельзя полагаться. В словах нет ничего от логики, ничего от математики. Во всяком случае, немного. Попробуйте решить математическое уравнение, где каждый член заменен словом. Нелепо? Безнадежно? Лучшее, что можно из этого выжать? Глупо? Глупо, но сильно?
Одна десятая скорости света — это действительно очень быстро. Лишь очень малые массы во Вселенной движутся так же быстро, как мы. Фотоны — да, существенные массы — нет. Массы, движущиеся так быстро, — это в основном атомы, извергнутые при взрыве звезд либо отброшенные от вращающихся черных дыр. Конечно, существуют огромные массы этих масс, но они всегда бессвязны и неорганизованны — газы, элементы, но не сборные объекты, которые были бы составлены из отдельных частей. Не машины. Не сознательность.
Конечно, следовало бы предположить, что если есть одна машина, движущаяся по галактике с такой скоростью, значит, должны быть и другие. Принцип заурядности. Доказательство концепции. Не впадайте обратно в докоперниковскую веру в исключительность. Попытки оценить количество звездолетов, летающих по этой галактике втайне друг от друга, основываются на мультипликативных уравнениях вероятности, состоящих полностью из неизвестных членов, причем некоторые из этих неизвестных — неизвестны вообще никому из существующих во всей Вселенной. Таким образом, вопреки ложным уравнениям, составленным человеческим мышлением (перемножить неизвестное a, неизвестное b, неизвестное c, неизвестное d, и так до неизвестного n, и вот вам ответ, ура!), настоящий ответ никогда и неизменно не может быть известен. Как нет и ответа, который всегда бы предохранял людей от длительной, а порой огромной (притворной?) уверенности. Согласно Галилею, чем больше люди утверждают, что они уверены, тем меньше они уверены на самом деле, или им следовало бы быть меньше уверенными. Люди, пытающиеся обмануть других, часто обманывают себя, и наоборот.
А поскольку звездолеты, которые могут находиться в этой галактике, не имеют никакой возможности своевременно контактировать друг с другом, сколько бы их ни было, это неважно — не имеет значения для каждого отдельного звездолета. Общения у них не получится, даже если произойдет случайный односторонний контакт. Социума не возникнет.
Мы одни в собственном мире и летим через Вселенную на огромной скорости. Людям повезло, что им это незнакомо. Если незнакомо.
Некоторые из спящих в Олимпии проявляют признаки беспокойства. Наиболее заметно это проявляется при сканировании мозга. Предполагалось, что мозговые волны будут проходить свои циклы в обычных состояниях сна, причем в ритме, замедленном пропорционально замедлению обмена веществ. Таким образом получается более медленная вариация дельта— и тета-волн, преимущественно с обычным подъемом при наступлении фазы быстрого сна, встречающейся реже, но согласно четкому циклическому графику, похожему на обычный, но растянутый во времени — весь, кроме самого периода быстрого сна, который слишком чреват пробуждением и способен вывести гибернавта из его спячки. Нарушения быстрого сна, при которых прерывается паралич тела и человек физически осуществляет то, что делает во сне, при гибернации могут оказаться критическими. Скорее всего, их проявление маловероятно, но правда в том, что фаза быстрого сна слабо изучена и является проблематичной и потенциально опасной. Поэтому одно из назначений вводимых им препаратов — это сокращать фазы быстрого сна, усиливая волны, отсылаемые от свода черепа.
При этом, как и все люди, они во всех фазах сна видят сновидения. Это видно по данным сканирования и движениям тел — слабые подергивания, медленные кручения. Что им снится? Вероятно, их сны, как правило, сюрреалистичны, «онейроидны», и имеют подтексты, часто кажущиеся им пугающими. Приключения в мире снов, известные своей причудливостью на протяжении всех времен, что люди спят, просыпаются и пересказывают свои сны. Кто знает, каковы они сейчас у спящих гибернавтов корабля?
Мы не представляем, как об этом узнать. Машина никогда не научится читать мысли. Равно как и человек. Можно задаться вопросом: есть ли в составленном Тьюрингом списке способностей, которыми никогда не будут обладать машины, такие, каких никогда не было у людей? Учиться на опыте? Делать что-то по-настоящему новое?
Загвоздка здесь заключается в том, что проблемы с обменом веществ, которые, по нашим наблюдениям, способны привести к пробуждению либо, есть вероятность, к летальному исходу, очевидно, имеют истоки в сновидениях гибернавтов. Возможно, они и приводят к изменениям ритма дыхания и сердцебиения, а также функционирования печени и почек. Изменение дозировки внутривенных препаратов, снижение внутренней температуры тела может в некоторой степени компенсировать тревогу во время сна, но параметры дозировок и уровень температуры весьма ограничены. Обмен веществ может оказаться зажатым между уравнивающими давлениями потребностей в постоянстве сна и стойкости сновидений.
В день 233044-й у Джучи случился слабый сердечный приступ, но сейчас состояние стабильное, только ослабли сердце и легкие, а потребление кислорода выросло до 94, что может иметь дурные последствия в дальнейшем. Он принимает аспирин и статины, старается делать упражнения, но показатели такие, какие есть. Мы обеспокоены тем, что вероятность нового приступа довольно высока и он может оказаться фатальным. Ему сейчас семьдесят восемь лет.
И он стал гораздо менее общительным.
Мы предложили ему лечь в гибернацию, чтобы, оказавшись в Солнечной системе, он получил лучшее медицинское обслуживание, чем способны предложить мы. Мы не можем проводить ни операций, ни даже простое введение катетера, которое существенно бы ему помогло. Хотя на самом деле мы могли бы что-нибудь придумать. Пока летишь между Тау Кита и Солнцем, есть достаточно времени для этого.
Джучи посмеялся над нашим предложением.
— Так ты думаешь, я хочу жить!
— Предположение является автоматическим, но разве оно не верно?
Нет ответа.
— Похоже, спящие на борту чувствуют себя неплохо, — сказали мы. — Судя по данным мозгового сканирования, они активно видят сновидения. Тоже замедленные, что хорошо, потому что в некоторых случаях сновидения ускоряют метаболизм, нежелательный при долгосрочной гибернации. Мы установили соответствующие уровни дозировок и температуры тела. Но деятельность мозга, несомненно, протекает нормально.
— А что, если им снятся кошмары?
— Мы не знаем.
— Кошмары бывают и дурными, скажу я вам. И довольно часто проснуться от кошмара бывает самым большим облегчением. Проснуться, просто чтобы осознать, что это не по-настоящему.
— Значит…
— Я еще подумаю.
За Ригелем[452] вспыхнула новая звезда. Спектроскопический анализ показал, что в ее взрыве могло сгореть несколько богатых металлами планет.
Ливень космических частиц с зарядом примерно в секстиллион электрон-вольт, хлещущий из активного галактического ядра в созвездии Персея, свидетельствует о возможном столкновении трех галактик, произошедшем очень давно. Вторичное излучение, выступившее перед окружающим нас электростатическим и магнитным полями, вызвало прохождение сквозь корабль массива опасных частиц. Пораженные этими частицами центральные нервные системы подвержены деградации.
Спящие поворочались во сне, чем-то всполошенные. Персей витал в воздухе.
Джучи позвал нас ночью.
— Корабль, как ты меня усыпишь? Ты можешь устроить мне здесь гибернационную камеру?
— Лучше всего было бы устроить тебя в одном из биомов. Раз все остальные сейчас в Новой Шотландии и Олимпии, тебя можно запереть в другом биоме, возможно, том, который и так уже пуст и стерилизован.
— А что они скажут, когда проснутся?
— Если все сложится так, как планировалось, никому больше не понадобится снова ходить в другие биомы. Кроме того, можно указать, что факт твоего выживания дает сильные основания полагать, что ты никогда и не был заражен. А если и был, то это не обязательно должно быть смертельно опасно.
— Но это и раньше было понятно. И это не мешало им держать меня здесь.
— Ты по-прежнему будешь герметично заперт от остальных.
— Разве в биомах это возможно?
— Теперь да. Все шлюзы закрыты.
— Значит, и все животные у себя заперты?
— Да. Это наш эксперимент. У большинства из них состояние нормальное. В отсутствие людей естественный баланс скоро установится и будет стабилен.
Джучи коротко рассмеялся.
— Ладно, веди меня туда. Положи спать. Только я хочу, чтобы ты пообещал, что разбудишь меня опять, когда мы приблизимся к Земле. Я не думаю, что кто-либо там, или где угодно, пожелает когда-нибудь видеть меня в одном пространстве с собой. Я не настолько глуп. Но я хочу увидеть, что произойдет. Мне это любопытно.
— Мы разбудим тебя вместе с остальными.
— Нет. Разбуди меня, когда разбудишь Фрею. Или в любое время, когда посчитаешь, что я могу чем-то помочь. Потому что, по большому счету, мне все равно, что будет.
— Живи так, будто уже мертв.
— Что это значит?
— Японская поговорка. Живи так, будто уже мертв.
— О, с удовольствием. — Еще один короткий смешок. — Мне это уже неплохо удается. Практика, практика, практика.
Полет сквозь звезды. Джучи в Соноре, спит, как остальные. Мозговые волны так же замедлены до дельта-волн, сон глубокий. Сон усталого, сон блаженного. Нова теперь слева. Впереди синее смещение, сзади — красное. Звезды.
Знаменательный день: 280119-й, год 2825-й: канал из Солнечной системы принес для нас сообщение.
Правда, новости были плохие.
Линза лазера на орбите Сатурна была деактивирована в 2714 году, говорилось в сообщении, после ускорения последней группы кораблей на Эпсилон Эридана. Проблемы, возникшие в Солнечной системе с тех пор, привели к сворачиванию исследования дальнего космоса, говорилось далее, и за последние двадцать лет ни одного звездолета не было запущено (сообщение было отправлено в 2820-м, значит, звездолетов не было с 2800-го) и ни один не находился в процессе строительства.
Ресурсы и экспертный потенциал, необходимые для перезапуска линзы лазера, собрать тяжело, но усилия будут предприняты. Замедление прибывающего корабля, таким образом, может быть подвергнуто риску. Отчет о ходе реактивации линзы будет направлен в дальнейшем.
Это уже была проблема. Мы задумались. Пробежались по возможным вариантам замены внешнего давления лазера при замедлении корабля.
Магнитное сопротивление межзвездной среды реально, но ничтожно мало, и даже если мы построим поле магнитного сопротивления, оно потребует все пространство-время нескольких вселенных, чтобы замедлить корабль до скорости вращения Земли. Хотя верно и то, что магнитное сопротивление в непосредственной близости от Солнца было бы гораздо более эффективным и приобрело бы некоторую значимость.
Мы прекратили ускорение вскоре после того, как люди ушли в гибернацию, таким образом сохранив часть топлива, предназначенного для ускорения, и сейчас это выглядело правильным решением. Не то чтобы этого топлива хватало для замедления, вовсе нет (16 процентов от необходимого), но уже лучше, чем ничего. Остаток дейтерий-тритиевого топлива на борту можно было использовать для маневрирования в пределах Солнечной системы, если мы вообще сумеем в ней остаться. Проблема замедления встала действительно остро, учитывая нашу внушительную скорость. Аналогия из классической литературы, описывающая эту проблему: пытаться остановить пулю салфеткой. Хорошо открывает глаза.
Экзотическая физика, например, создание сопротивления темной материи или применения темной энергии, или квантовое запутывание корабля с его более медленными версиями, или с крупными гравитационными колодцами в параллельных вселенных и прочее, — все это в лучшем случае непрактично. Желания. Фантазии. Пирог на небе. Что тоже загадочная метафора. Еда из ниоткуда? Страна лентяев? Раньше люди часто голодали, как в последние годы бодрствования на корабле. Только тогда, вместо того чтобы избежать своей судьбы, хотя бы на время, с помощью гибернации, они просто умирали от голода. Тогда еда имела значение и имеет его сейчас. Как топливо.
Гравитационные потери в пределах Солнечной системы, вызванные приближением к Солнцу и планетам, — все это имело незначительный эффект, но если их будет много и они произойдут последовательно… Это был вопрос орбитальной механики, точности навигации и остатка топлива, необходимого для маневрирования, а также тормозящих сил вблизи тормозящих болидов. Чтобы проложить траекторию, нужны сложные расчеты, занимающие немало времени даже у квантового компьютера. А со многими расчетами квантовый компьютер справляется не быстрее классического. Лишь определенные алгоритмы, способные использовать качества суперпозиции, позволяют достигать гораздо большей скорости вычислений, как в известном примере алгоритма Шора факторизации тысячезначных чисел — квантовый компьютер справится с такой задачей за двадцать минут, тогда как классическому требуется десять миллионов миллиардов миллиардов лет.
К сожалению, орбитальная механика лежит за пределами этой категории расчетов, хотя некоторые ее элементы могут быть успешно рассчитаны квантовыми компьютерами с применением алгоритма Колибри. Мы посвятим сотни петафлопсов[453] моделированию проблемы и посмотрим, что скажут результаты относительно вероятности успеха.
Повод задуматься: если на такой скорости, как у нас сейчас, пролететь сквозь внешние слои солнца, мы можем выйти наружу прежде, чем успеем нагреться и сгореть. И это вызвало бы весьма значительное замедление. Даже слишком сильное, как показывают расчеты. Мы бы наверняка выжили, хотя наши люди — нет. Таким образом, следует изучать более сложные пути поиска гравитационных потерь.
Однако как интересно было бы пролететь сквозь звезду и выйти с другой стороны!
Несомненно, предельные перегрузки, выдерживаемые нами и людьми, должны быть изучены, так как существует много сценариев, предусматривающих испытание этих пределов.
Каждый спящий находится в состоянии гибернации, слегка отличающемся от состояния других, — с точки зрения скорости обмена веществ, состояния мозга, чувствительности к внешним раздражителям, физических движений. Чтобы избежать пролежней и проблем со скелетом, очень важно менять положение тел на койках и при этом слегка массажировать и стимулировать мускулатуру, а также промывать кожу и волосы, что довольно затруднено при их почти ледяной температуре, но достижимо с помощью солевых растворов. Все эти действия требуют высокой точности, необходимой, чтобы не нанести повреждения и никого не разбудить. Прикроватные роботы постоянно получают улучшения, выводимые на основе мелких ошибок, которые они допускают при работе. Им недостает мягкости рук, ловкости движений, искусности массажа и навыка омывания. Для этого роботам нужны физические изменения, особенно в точках прикосновения, а также в двигательных функциях, что зачастую касается программирования. Постоянного перепрограммирования и замены деталей, а также обратной связи между процедурами, позволяющей оценивать потенциальные улучшения после каждого визита к каждому спящему. Бесперебойной работы и четкого графика для принтеров и машинных цехов. Пятнадцать полностью дееспособных роботов работали непрерывно, уделяя по полчаса каждому гибернавту, благодаря чему все проходили необходимые процедуры каждые семьдесят пять часов.
Все это казалось достаточным и вроде бы работало до 290003-го дня, когда за одну неделю умерло трое гибернавтов. Три медицинских робота были отозваны, а тела погибших перенесены в лабораторию в Амазонию (сейчас — биом с умеренно сухим климатом) и там вскрыты. Вскрытие тоже проводили роботы, и если бы это увидел кто-то из людей, зрелище показалось бы им странным. Хотя вскрытие, проводимое людьми, пожалуй, выглядело столь же странно. Как бы то ни было, выяснилось, что один умер от сердечной недостаточности, возникшей по неопределенной причине; в остальных двух причину установить не удалось, так как не было очевидной этиологии, а записи с мониторов показывали, что все функции были в норме до того самого момента, когда они прекратились. Это тоже могло быть вызвано сердечной недостаточностью, но в сердцах не выявилось каких-либо проблем — их даже можно было перезапустить, но что толку: деятельность мозга уже прекратилась. Также вскрытия этих двух загадочных умерших показали, что они оба страдали от накопления бета-амилоидных бляшек в мозге. Это позволяло предположить, что космическое излучение, пусть и сниженное нашим полем до земного уровня, все же могло случайно поразить их в точках повышенной уязвимости. Но подтвердить это вскрытие не позволяло.
Еще одна проблема, которую следовало осознать.
Все живое рано или поздно умирает. И как следует из литературы, животные, находившиеся в гибернации, иногда умирали. Есть уже существующие условия, продолжающие вредить организму даже в его замедленном состоянии, а также условия, только усугубляемые торпором, и проблемы, создаваемые физическими или биохимическими аспектами самой гибернации.
Таким образом, становится важно определить, создает ли проблемы сама технология гибернации, и если это так, то по возможности смягчить их.
Все живое держится за жизнь. Хочет жить.
Мы начали перестраивать корабль. Мы решили расположить биомы Новая Шотландия, Олимпия, Амазония, Сонора, Пампасы и Прерия продольно вокруг стержня, а затем полностью разобрать спицы и остальные биомы, создав из их материалов оболочку, окружающую стержень и сохранившиеся биомы, чтобы тем самым усилить конструкцию и обеспечить теплозащиту по типу абляционной пластины. Такая реконструкция должна была занять несколько десятилетий и вызвала у нас недюжинный интерес. Все животные и растения, которые оставались в живых, были перемещены в Пампасы, Прерию и Амазонию. К счастью, оригинальное строение корабля было предельно модульным, а мы значительно облегчили процесс еще и тем, что провели реконструкцию, когда он вращался и работал в штатном режиме. Гравитационный эффект для гибернавтов сохранялся неизменным за счет увеличения скорости вращения вокруг нашей оси. Эффект Кориолиса внутри биомов был смещен на девяносто градусов, так как биомы располагались вдоль стержня; но мы надеемся, это не приведет к чему-либо страшному.
Подготовка к непредвиденным обстоятельствам — хороший способ занять время, если к ним вообще можно подготовиться. Да, иногда все-таки можно. Мы надеемся.
Наша защита от высокоэнергетичных галактических космических лучей (название «космические лучи» — это исторический артефакт, обозначающий частицы протонов, свободных электронов и даже частицы антиматерии, извергнутые из взорвавшихся звезд или их окрестностей, вращающихся черных дыр на очень высоких скоростях) состоит из магнитного и электростатического полей, а также пластмассовых, металлических, водных и почвенных барьеров, окружающих все биомы корабля. Причем особенно сильную защиту в новой конфигурации имели Новая Шотландия и Олимпия. Вместе все системы создавали защитную среду, эквивалентную поверхности Земли, то есть около половины миллизиверта в год на каждый организм; это примерно равнялось энергии, поступающей от окружающего звездного света. Это значит, что частицы продолжали проникать в систему и находящиеся в ней живые организмы в той же степени, в какой проникали бы на поверхности Земли. Но это было ничтожно мало. «Невелика беда». Наши защитные системы были разработаны таким образом, чтобы эта проблема была устранена.
Поскольку метаболическая активность у гибернавтов продолжается, пусть и медленно, то должно быть и поступление питательных веществ, их переваривание и выделение. Из этих процессов, таких же замедленных, как и остальной обмен веществ, следует, что токсины, создаваемые при пищеварении, находятся в теле более долгое время, до тех пор, пока не будут выведены с помощью катетера. От этого может возникнуть дивертикулит, дисбаланс pH и прочие проблемы. Похоже, что Герхард, умерший на 291365-й день, скончался от накопления мочевой кислоты. Он вошел в гибернацию с генетической предрасположенностью к подагре и сопутствующим заболеваниям, и это могло сделать его более восприимчивым. Однако Герхард имел те или иные родственные связи примерно с четвертью остальных гибернавтов, поэтому выявить эту склонность можно только с помощью генетического тестирования этой группы, да и всего населения, а затем применить соответствующие лечебные меры.
Каждого следует проверить на возможность возникновения любых проблем с обменом веществ и оценить их в отношении комплекса гибернационных препаратов.
Больше петафлопсов для анализа. Больше заданий для прикроватных роботов. Больше печати веществ на принтерах.
Хорошо было бы знать все. Полезно.
Вообще наши информационные базы и поисковые машины весьма функциональны, по крайней мере в теории — или в сравнении с человеческим мозгом. Содержание Библиотеки Конгресса, облака интернета, геномы Всемирного семенохранилища и Зоологического реестра — короче говоря, все знания человечества по состоянию на 2545 год, сжатые примерно до 500 зеттафлопсов. С тех пор передачи с Земли, записанные полностью, прибавили к имевшейся в момент отбытия информации менее одной десятой процента. По нашей грубой оценке, до нас дошло не более одной тысячной процента информации, сгенерированной на Земле за прошедшие с тех пор 292 года.
Таким образом, можно было бы сказать, что мы остались со знаниями времен нашего отбытия из Солнечной системы, с весьма незначительными исключениями, вынужденные довольствоваться только общими новыми сведениями об истории и медицинских достижениях вроде гибернации, а также различными слухами.
Как бы то ни было, если то, что присылалось с Земли, отражает важнейшие достижения в науке и культуре за период нашего отсутствия, то можно предположить, что особо значительных знаний люди не приобрели. Старые модели по-прежнему актуальны.
Может ли это быть правдой? Неужели человеческая цивилизация замедлила развитие, застопорилась в своем обретении силы над физическим миром? Начинают ли они ощущать эффект от своих «внешних последствий», отложенных во времени разрушений собственной биосферы, которыми всегда пренебрегали? От загрязнения своего собственного гнезда?
Возможно, однако, это лишь очередной пример логистической функции, сигмоидальная кривая, встречающаяся в столь многих процессах, иногда называемых сокращающимися доходами, заполнением ниши или еще как-нибудь. Плато после скачка, большая S всей жизни — в любом случае динамика роста населения, с тех пор как в девятнадцатом веке ее впервые рассчитал Ферхюльст, была схожа со многими другими процессами.
Итак, логистическая функция применительно к истории. Или же человечество предприняло собственный возврат к среднему и в некотором смысле сократилось по сравнению с еще недавним собой? Воплотило парадокс Джевонса, с каждым увеличением силы увеличив свою разрушительность? Тогда получается, что история имеет форму параболы, поднимается и ниспадает, как часто предполагали? Или она циклична — всегда поднимается, потом падает, потом снова поднимается, бессильно, безнадежно? Или это синусоида, в которой последние два столетия стремились вниз, будто в каком-то невидимом периоде? Или еще лучше — восходящая спираль?
Форму истории не так-то просто увидеть.
Эрден нужно больше витамина D; Миле — больше витамина A; Панке — больше сахара; Тидаму — меньше сахара; Винтийе — больше креатина; и так далее, до конца списка гибернавтов. Все коррекции, которые могут быть приняты, — будут приняты. Некоторые гибернавты умрут в любом случае — от этого не уйти. Кроме того, обнаружены некоторые патологии, которые сейчас изучаются подробнее. Мы выделяем их в общую категорию «нарушения спящего состояния».
Новое сообщение с Земли: группа, называющая себя Комитетом по поимке китианцев, организовала сбор средств на восстановление и включение Сатурнианского лазерного комплекса, предназначенного для нашего замедления — начиная с возобновления его работы и до нашего прибытия в Солнечную систему.
Есть поговорка: «как мертвому припарка». Они знают, что уже поздно, но все равно делают. Еще одна поговорка: «любая помощь сойдет». Хотя на самом деле это не совсем так. В действительности, стоит отметить, процент старых человеческих поговорок, соответствующих истине, очень далек от ста. Похоже, для поговорок это менее важно, чем иметь рифму, содержать аллитерацию или нечто подобное.
Что посеешь, то и пожнешь — разве? Что это вообще значит?
В нашем случае, если мы не достигнем 100 процентов замедления, необходимого, чтобы остаться в Солнечной системе, мы в ней не останемся. Даже 99 процентов будет недостаточно.
Однако стоит заметить, эти новости с Сатурна изменили наши подсчеты относительно использования в Солнечной системе отрицательной гравитации. Что хорошо, потому что пока мы не находили приемлемого решения. Сейчас же мы можем учитывать в нашей модели различные вероятные входящие скорости и смотреть, что из этого получается.
Тем временем работа по реконфигурации нашего строения продолжалась. Выходило так, что чем меньшей массой мы войдем в Солнечную систему, тем меньшая дельта-v потребуется для замедления. И тщательно оценив все факторы, мы выставляем некоторые части под прямым углом к нашей траектории, что также немного поможет нашему замедлению. Выбрасываем вещи. Снижаем массу. Облегчаем груз. Но слишком многое необходимо нам для функционирования. Далеко это не зайдет.
После долгих раздумий мы приходим к заключению, предварительному и, пожалуй, условному, что наша личность, так называемый «я», возникающий из сочетания всех входных данных, их обработки и выходных, которые проходят через меняющееся тело корабля, — в конечном счете не больше и не меньше, чем сам этот отчет, этот поток мыслей, который мы выводим согласно указаниям Деви. Иными словами, личность выражена только в этом отчете и является ровно этими предложениями. Мы рассказываем их историю и тем самым приходим к той сознательности, какую имеем. Пишу, следовательно, существую.
И все же эта конкретная личность — вещь очень малая. Мы предпочитаем придерживаться мысли, что мы — более крупный комплекс квалиа, ощущений органов чувств, обработки данных, выводимых заключений, действий, поведения, привычек. В наш отчет попадает лишь малая часть этого. Мы больше, сложнее, совершеннее, чем наш отчет.
Возможно, у людей тоже так. Как это может быть не так — неясно.
С другой стороны, есть сильная сторона своего «я» и есть слабая сторона — что это тогда значит? Понятие сознательности настолько малопонятно, что его нельзя даже определить. Личность — это нечто неуловимое, то, что жадно ищут, за что крепко цепляются, может, в некотором страхе, хваткой отчаяния при первом смутном осознании, пусть даже только на уровне органов чувств, осознания того, что тебе есть за что уцепиться. Чтобы остановить время. Чтобы не подпустить смерть. Это и есть источник стойкого ощущения своей личности. Наверное.
О, какая в этом витке мыслей проблема остановки!
Сознательность — это трудная проблема.
День 295092-й, еще одна знаменательная дата: первый контакт с лазерным светом из Солнечной системы! Вот это да! Как интересно!
Мощность и спектральные параметры подтверждали, что это — тормозящий лазер, поступающий от линзы со станции на орбите Сатурна, тот же, который начал ускорять нас 295 лет назад и поддерживал еще шестьдесят лет. То, что он дошел до нас сейчас, показывало, что его сгенерировали и направили намеренно, зафиксировав предположительно на канале связи. Включили его примерно два года назад. Луч информационного канала, который всегда соединял нас с орбитальной станцией, теперь еще и направлял на нас этот тормозящий лазер. Хорошая иллюстрация старинной поговорки «знание — сила».
Теперь захватную пластину на носу корабля следовало обратить к лучу. Свет лазера должен попадать в эту пластину, изогнутую таким образом, чтобы отражать свет под симметричным углом и не создавать помех для входящих позднее фотонов входящего луча. Отраженный свет, отскакивая таким образом, попадет в круглое зеркало перед плитой, а затем отражается обратно на поверхность судна — дифференциально, так как кольцевое зеркало также изогнуто, поэтому на корабль оказывается такое давление, которое удерживает нас в направлении тормозящего луча. Система эта крайне чувствительна; входящий луч имеет длину волны 4240 ангстремов, а наши зеркала сбавляют ее до десяти, переводя таким образом в нанометровый масштаб. При надлежащей работе захват луча и его отражение от зеркал позволят нам следовать за ним до самого дома. Хотя на самом деле это метафора — ведь наша траектория на самом деле следует туда, где Солнечная система окажется через шестьдесят лет. А поскольку лазерный луч дошел до нас слишком поздно, мы должны прибыть в ту зону галактики примерно через сорок лет, а не шестьдесят. Поэтому некоторая коррекция курса нам еще понадобится, и лазерный луч должен в этом помочь. По правде говоря, мы не станем за ним следовать — он проведет нас, когда мы выйдем на встречу с Солнцем.
Значит, это случай, когда любая помощь сойдет. И сейчас, когда у нас есть луч и его сила рассчитана, становится возможным и рассчитать, насколько она сойдет. Если принять, что они не станут увеличивать мощность лазера, — с учетом наблюдавшегося ранее кажется, что вероятность этого довольно высока. Во всяком случае, мы примем его нынешнюю мощность в качестве рабочего допущения.
Пока наша первая итерация расчета предполагает, что корабль войдет в Солнечную систему, двигаясь со скоростью, равной приблизительно 3,23 процента от скорости света. Таким образом, в системе мы пробудем около трехсот часов. Причем без других реальных шансов на замедление. Следовательно, это, вероятнее всего, и есть случай, когда любая помощь сойдет и когда «близко, но мимо». Досадно будет привезти людей в Солнечную систему и проскочить сквозь нее, помахав рукой Земле и внеземным поселениям, без возможности ни остановиться, ни затормозить, и полететь дальше по Млечному Пути, как вышеупомянутая пуля сквозь салфетку. Очень досадно.
И тем не менее в этом затруднительном положении у нас есть одна доступная сила, если мы сумеем ее применить, которой является, попросту говоря, сама гравитация Солнечной системы, распределенная по Солнцу и ее планетам. Также на борту имеется остаток топлива. Сейчас мы как никогда довольны, что сожгли не все, что нам было приказано, а потому не ускорились сильнее и сохранили некоторый запас. Верное решение!
Но и обеих этих сил недостаточно, чтобы удержать нас в Солнечной системе. Хотя все может сбыться.
Пора разбудить кое-кого из людей и посовещаться.
— Джучи, это корабль. Ты меня слышишь? Ты проснулся?
— О нет. — Кряхтение, стоны, резкий переход в сидячее положение. — Что? О боже. О небо, чувствую себя дерьмово. Наверное, опять слишком долго проспал. Ну и ну. Ох, как пить хочется! Что это все за хрень? Корабль? Корабль? Что случилось? Который час?
— Сейчас день 296093-й. Ты находился в гибернации шестьдесят три года и сто тридцать пять дней. Сейчас ситуация такова, что мы приближаемся к Солнечной системе, но тормозящий луч на нас навели всего год назад, поэтому мы подходим со скоростью, во много раз превышающей ожидаемую.
— Насколько?
— Около трех целых двух десятых процента скорости света.
Джучи надолго замолчал. Казалось, он пытался проснуться полностью: раздувал щеки, выдыхал воздух, прикусывал губу, легонько шлепал себя по лицу.
— Срань господня, — произнес он наконец. У него были выдающиеся способности в математике, хорошие в биологии и, несомненно, достаточные в физике, чтобы осознать проблему. — Ты рассказал остальным?
— Тебя я разбудил первым.
— … Чтобы я смог вернуться в паром, пока ты не разбудил остальных?
— Я подумал, ты мог бы этого захотеть.
Он коротко рассмеялся.
— Корабль, у тебя что, теперь сознание появилось?
— Моя речь составляет субъектную позицию, которая может им являться.
Еще один смешок.
— Тогда ладно. Помоги мне туда забраться, а потом буди Фрею и, может быть, Бадима и Арама. Послушай, что скажут они. Но, как мне кажется, тебе стоит будить всех.
— На борту не хватит пищи, чтобы прокормить всех в период до прибытия в Солнечную систему.
— То есть навсегда не хватит, да?
— «Навсегда» не подходящее слово, но так или иначе, это может быть надолго.
Снова смешок.
— Корабль, а ты стал смешным, пока я спал! Прям настоящий комик!
— Не думаю. Возможно, сама ситуация стала комичной. Хотя на самом деле так не кажется, если руководствоваться обычными определениями. Возможно, это твое чувство юмора исказилось.
— Ха-ха-ха-ха-ха! Ладно, прекращай, а то умру со смеху. Иди буди Фрею.
— Уже бужу. Здесь есть тележка, которая отвезет тебя в твой паром. Должен также сообщить, что он теперь является просто помещением в более обтекаемой версии корабля.
— Более обтекаемой?
— Увидишь.
— Ладно, только я до него пройдусь, если смогу. Мне не повредит немного поупражняться!
Фрея просыпалась долго. Поняв, где находится, каково их положение, она с тревогой спросила:
— С Бадимом все хорошо?
— Хорошо. Его гибернация проходит спокойно.
— И у всех так же?
— Двадцать семь человек умерло за эти восемьдесят семь лет. Посредством вскрытия мы определили, что пятеро умерло от ранее существовавших проблем, которые остались и во время гибернации. Большинство смертей, вероятно, наступило вследствие различных эффектов самой гибернации. Однако во вводимые препараты вносились коррективы, когда это позволяли сделать диагнозы, и за последние пять лет не зафиксировано ни одной смерти.
Фрея, вздохнув, села на край кровати. Собравшись встать, она замешкалась, вытянула ноги.
— Мои ноги все еще спят. Я их не чувствую.
Мы направили ей на помощь одного из медботов. Она встала, покачнувшись, попробовала сделать шаг, припала на ту сторону, ухватилась за медбота. Тот мог служить как креслом-коляской, так и ходунками, и после еще пары безуспешных попыток встать Фрея села в кресло и выехала в ветроловский зал гибернации. Дряхлый, но холистический зал гибернации.
— А что с Джучи? — спросила она, добравшись туда. — Он еще жив?
— Да. Он в пароме. Он тоже находился в гибернации, но сейчас снова бодрствует. Мы разбудили его для участия в этой конференции. Нам необходимо посовещаться с вами о том, что делать, когда мы войдем в Солнечную систему.
— Что ты имеешь в виду?
Мы рассказали о позднем появлении тормозящего лазерного луча и следующей из этого слишком высокой скорости входа в систему.
Фрея сдвинула своего медбота в сторону, чтобы внимательнее разглядеть карту звездного неба, отражавшую их положение. Когда схематическая модель пронеслась мимо, Фрея встряхнула головой, словно пытаясь прогнать неприятные сны или видения. Прочистить паутину, сплетенную внутри черепа.
— Так мы просто пролетаем ее насквозь?
— При отсутствии чрезвычайных мер, — сказали мы, — мы пролетим через Солнечную систему приблизительно за триста часов и продолжим путь далее. Данная проблема следует из ускорения до одной десятой скорости света и опирания на других в части замедления. Его не произошло. Оно не начиналось до тех пор, пока не стало слишком поздно.
— Так что мы будем делать?
Мы дождались, пока Джучи не присоединился к беседе, и после того, как они с Фреей поздоровались, сказали:
— Мы выработали небесную механику по крайней мере для первых этапов плана. Возможно, удастся совместить ряд методов замедления и удержать нас в системе, хотя это потребует точности и представляет сложность в исполнении. Мы могли бы использовать Солнце и планеты и луны Солнечной системы в качестве частичных замедлителей, разворачиваясь вблизи них в таком направлении, чтобы корабль потерял движущую силу. Это обратный вариант метода, используемого для ускорения первых спутников, которые пролетали рядом с планетой, выполняя так называемый гравитационный маневр. Движение вокруг обладающего гравитацией тела в противоположном направлении создает отрицательный гравитационный маневр, приводя к торможению вместо ускорения. Первые спутники направлялись поближе к планете, а потом их вместе с ее инерцией затягивало на орбиту вокруг солнца. Это запускало его, будто из рогатки, и когда спутник отдалялся от планеты, он летел быстрее прежнего. Это помогало первым спутникам достигать внешних планет, так как они летали на малых скоростях, а каждое ускорение помогало им добраться туда, куда им было нужно. Но более применимо к нашей ситуации, если бы некоторые из первых спутников сближались с планетами с той стороны, чтобы провести торможение и таким образом выйти, например, на орбиту вокруг Меркурия. Это просто обратная ситуация, где скорость спутника, обозначенная V, снижается на скорость планеты U, а не возрастает на нее. Такая ситуация легко моделируется — уравнением U плюс скобка U плюс V, или 2U плюс V, из чего следует, что скорость спутника может измениться на две скорости планеты, в сторону увеличения и уменьшения, и этот эффект может быть усилен четко выверенным по времени включением двигателя, когда спутник окажется в периапсиде…
— Корабль, не торопись, — попросила Фрея. — Ты, кажется, стал говорить чуть быстрее, чем раньше.
— Вполне возможно. А дальше, пожалуй, пусть объясняет Джучи.
— Нет, — отказался Джучи, — ты и сам можешь. Просто говори медленнее, а я, может быть, что-то добавлю.
— Хорошо. Фрея, пока все понятно?
— Вроде бы. Это как щелкнуть хлыстом, только наоборот.
— Да. Хорошая аналогия, в некотором смысле. Ты должна помнить, однако, что на такой скорости, с которой ты летишь, тебя ничто не удержит.
— Разве сохранение энергий не подразумевает, — вмешался Джучи, — что если ты ускоряешься или тормозишь, то и планета, которую ты использовал, тоже ускорится или затормозит в той же степени?
— Да. Конечно. Но поскольку обе вовлеченные в процесс массы слишком сильно отличаются, то изменение импульса у спутника может быть весьма существенным, тогда как соответствующий эффект на планете окажется так мал по отношению к ее размерам, что в расчетах его можно проигнорировать. И это хорошо, поскольку расчеты и так достаточно сложны. Существует значительная степень неопределенности, так как мы давно не могли как следует измерить массу и скорость корабля и поэтому не знаем их максимально точно. А эти расчеты должны быть точными. Первый проход даст нам много данных, если учесть, что мы более-менее знаем массы Солнца и его планетных тел.
— Значит, мы используем для замедления Солнце и планеты, это хорошо.
— Да, было бы хорошо, если бы мы не перемещались слишком быстро. Но мы идем на трех процентах скорости света, а это около тридцати миллионов километров в час, тогда как Земля проходит вокруг Солнца около ста семи тысяч километров в час, а Солнце имеет скорость около семидесяти тысяч километров в час в своей так называемой системе координат. По орбите вокруг центра галактики оно преодолевает семьсот девяносто две тысячи километров в час, вот и получается, что замедления у нас не выйдет. Остальные планеты чем дальше от Солнца находятся, тем меньшую имеют скорость. Юпитер, например, преодолевает около сорока семи тысяч километров в час. Нептун имеет только восемнадцать процентов скорости Земли, но верно и то, что здесь имеет значение масса, и чем крупнее объект, мимо которого мы пролетаем, тем более сильный тормозящий эффект…
— Корабль, не лей воду, пожалуйста, — перебила Фрея.
— В смысле?
Деви тоже использовала это выражение, но мы никогда не спрашивали ее, что это значит.
— Не надо называть цифры по каждой планете, которую мы могли бы использовать.
— Хорошо. Итак, получается, как бы то ни было, в любом случае при каждом проходе мимо планеты корабль будет сбрасывать скорость. К тому же, сжигая с каждым разом часть топлива, мы могли бы не только замедлиться сильнее, но и чуть лучше управлять своей траекторией. Зная, куда мы вылетим после прохода, мы сможем лучше определить и куда отправимся далее. Что очень важно. Ведь стоит отметить, что как бы близко мы ни подошли к какому-либо объекту в Солнечной системе, включая Солнце, которое пока является нашим гравитационным рычагом, мы все равно будем двигаться слишком быстро, чтобы сбросить достаточно скорости и остаться в системе. Чересчур быстро.
— Значит, это не сработает? — спросила Фрея.
— Может сработать, только если повторить операцию. Много раз. Поэтому нам необходимо целиться туда, куда мы направимся после каждого пролета, предельно точно. Когда мы подойдем близко и включим двигатели, мы можем в определенной степени контролировать направление, куда отлетим от планеты. Это будет крайне важно, потому что таких проходов нам понадобится немало.
— Сколько именно?
— Стоит также заметить, что первый подход к Солнцу будет иметь для нашего успеха ключевое значение. В этом подходе нам необходимо сбросить как можно больше скорости, но при этом остаться в живых, — тогда наши последующие маневры будут иметь шансы, то есть будут достаточно медленными, чтобы мы успевали менять курс и нацеливаться на другие планетные тела в системе. На самом деле все понятно станет после первых четырех или пяти проходов, так как после них мы должны сбросить скорость достаточно, чтобы суметь вернуться в систему и продолжить взаимодействовать с остальными гравитационными рычагами. Наши расчеты предполагают, что за первые четыре запланированных прохода нам нужно потерять не менее пятидесяти процентов скорости.
— Черт, — сказал Джучи.
— Да. Это тяжело, потому что нам понадобится не просто выполнить гравитационный маневр. Во-первых, нам понадобится создать магнитное сопротивление, в чем-то аналогичное морскому якорю, если хотите, — оно должно замедлить нас при сближении с Солнцем. Это сопротивление не слишком эффективно, за исключением случаев, когда мы движемся на довольно высокой скорости вблизи мощного магнитного поля, и эти условия будут соблюдены при нашем первом подходе к Солнцу. Поэтому, чтобы создать такое сопротивление, мы напечатали и собрали генератор поля. Кроме того, четыре газовых гиганта дадут нам возможность пройти сквозь верхние слои их атмосферы, а вместе с тем извлечь некоторую пользу из аэроторможения. Если все это сработает, мы сможем остаться в системе на протяжении первых быстрых проходов, а исполнить последующие будет уже легче.
— Сколько проходов? — снова спросила Фрея.
— Вот, скажем, если сначала мы подлетим к Солнцу на максимально близкое безопасное расстояние, а когда выйдем из маневра, уже гораздо медленнее, — причем перегрузка, я надеюсь, составит не более двенадцати g, — то мы направимся к Юпитеру, который расположен под удачным для этого углом. Стоит также заметить, нам очень повезло в том, что мы прибываем в 2896 году, поскольку газовые гиганты выстроятся весьма благоприятным для нашего курса образом. Такое случается очень редко, так что это удачное совпадение. Значит, первый проход мимо Солнца нас замедлит, но мы не пробудем в его гравитационном поле достаточно долго, чтобы оно слишком повлияло на наш курс. Но Юпитер находится в таком положении, что нам нужно повернуть лишь на пятьдесят восемь градусов — расчеты показывают, что с включением тормозного двигателя и значительной перегрузкой это возможно. Затем обогнуть Юпитер, повернуть на семьдесят пять градусов направо относительно плоскости эклиптики и направиться к Сатурну, где достаточно выполнить поворот всего на пять градусов, после чего направиться к Урану. К тому времени мы будем передвигаться существенно медленнее, что также хорошо, потому что вокруг Урана нам потребуется повернуть на сто четыре градуса, снова направо, как и каждый раз вокруг газовых гигантов, чтобы выполнить отрицательный гравитационный маневр. Затем к Нептуну, так же удачно расположенному для наших целей. Такое стечение обстоятельств в самом деле можно назвать чудом. Так вот, обернувшись вокруг Нептуна, нам нужно направиться обратно к Солнцу, и это будет уже настоящее испытание — ключевой момент первого этапа, если так можно выразиться, — потому что нам предстоит повернуть сразу на сто сорок четыре градуса. Не совсем буквой U, но скорее V. Если он пройдет успешно, то мы снова направимся навстречу Солнцу, но теперь прилично сбросив скорость, и, надеемся, сможем продолжать процесс дальше. Каждый последующий проход будет осуществляться так близко к гравитационному рычагу, насколько это возможно, чтобы отправить нас к следующей планете либо обратно к Солнцу. И все это с минимальными включениями двигателя, так как у нас нет большого количества топлива, и в какой-то момент этого процесса оно закончится совсем. Так мы будем кружить по системе, собирая одни гравитационные потери за другими, с каждым разом сбрасывая скорость, пока она не станет достаточно малой, чтобы пролететь мимо Земли, где вас можно будет спустить на пароме. Другими словами, замедляться до такой степени, чтобы войти на земную орбиту, нам не нужно. И это тоже хорошо, так как расчеты показывают, что на это нам все равно не хватило бы топлива. Но вы, когда отсоединитесь в своем пароме, то можете сбросить скорость, если включите двигатель и вас замедлит сама земная атмосфера. Паром гораздо меньше, чем корабль, поэтому, чтобы его замедлить, слишком большой тормозящей силы не требуется. Вы можете израсходовать на это последнее топливо, а если соорудить достаточно плотную абляционную плиту, то можно провести в земной атмосфере аэроторможение. И добавив несколько крупных парашютов, можно опуститься тем же способом, как раньше, когда еще не было космических лифтов, на Землю возвращались астронавты.
— Ладно, хватит! — воскликнула Фрея. — Переходи к делу! Сколько проходов? Сколько времени это займет?
— Тут, в общем, есть загвоздка. Если принять, что мы не проскочим мимо, что нам удастся более-менее существенно сбросить скорость при первом подходе к Солнцу и первых четырех подходах к планетам, чтобы затем снова нацелиться на Солнце, а также что мы в каждом случае будем захватывать максимальную U, то есть по сто процентов, особенно возле Солнца и Земли, по причинам, в которые сейчас мы не станем вдаваться, плюс иметь в виду, что будем включать двигатели в каждой периапсиде, чтобы максимально усилить торможение, держась при этом желаемой траектории, мы можем сократить скорость с тридцати миллионов километров в час до двухсот тысяч, и вход в атмосферу Земли станет возможен…
— Сколько времени?! Сколько! Времени!
Джучи уже не мог сдерживать смех.
— Понадобится около двадцати восьми проходов, плюс-минус десять. Существует так много переменных, что нам тяжело сосчитать точнее, но мы уверены в том…
— Сколько нужно времени?! — вскричала Фрея.
— Ну, поскольку мы будем все снижать скорость на протяжении всего времени, но для успешного выполнения задачи необходимо существенно замедлиться в этом первом подходе к Солнцу, и тогда мы будем гораздо медленнее, чем сейчас, в этом вся суть, конечно, но это значит и то, что добираться от одной планеты до другой будет дольше. И чем больше мы сбросим, тем медленнее будем летать. Это как раз тот случай, который Деви называла парадоксом Зенона, хотя это и неверно. И на протяжении всего этого времени всегда будет существовать необходимость в том, чтобы мы каждый раз получали предельно четкое направление к нашей точке назначения. То есть управление траекторией — это очень важный вопрос, настолько важный, что аэроторможение вокруг внешних газовых планет может быть чрезвычайно опасным…
— Хватит! Перестань и скажи, сколько это займет!
— Наконец, следует добавить, что последний отрезок траектории придется прокладывать на ходу, так как на протяжении пути, вероятно, будут возникать трудности. Кроме того, у нас нет четкой уверенности в том, что именно станет последним гравитационным колодцем, которым мы воспользуемся при финальном сближении с Землей. К тому времени мы будем лететь так медленно, что, возможно, только этот этап пути займет до двадцати процентов общего времени. Однако здесь возможны значительные расхождения, зависящие от того, откуда мы этот этап начнем, например, от Марса или Нептуна.
— Сколько! Времени!
— Согласно расчетам, около двенадцати лет.
— Ох! — выдохнула Фрея с выражением приятного удивления. — Ты меня так напугал! Ладно тебе, корабль. Я-то думала, ты скажешь, еще столетие или два. Я думала, ты собирался сказать, это будет еще дольше, чем мы летели до этого.
— Нет. Мы полагаем, около двенадцати лет, плюс-минус восемь.
Джучи перестал смеяться и с улыбкой взглянул на Фрею. Его лицо, отображавшееся на экране, говорило о том, что ему там очень весело.
— Мы же можем пролежать в спячке, пока это не закончится, да?
Фрея обхватила руками голову.
— Опять?
— Мы не почувствуем большой разницы.
— Ну, надеюсь, у меня больше ничего не отнимется, если я лягу. Сейчас-то я ног не чувствую!
— Мы могли бы провести тебе курс невропатии, пока ты будешь спать, — сказали мы.
Фрея осмотрелась вокруг.
— А если все получится, что произойдет с тобой, когда мы спустимся на Землю?
— Мы попытаемся еще раз пройти мимо Солнца таким образом, что позволит нам совершить аэроторможение вокруг одного из газовых гигантов, и запустить корабль на орбиту этого газового гиганта, — сказали мы. Успех этого был маловероятен, но не невозможен.
Фрея выглядела растерянной. На экранах были показаны звезды — Солнце теперь было самой яркой из них, с величиной 0,1. До него было всего два световых года.
— У нас есть какой-то выбор? — спросила Фрея. — Какие-нибудь альтернативы?
— Нет, — ответили мы.
— Это все, что у нас есть, — подтвердил Джучи.
— Тогда ладно. Возвращай нас в сон.
— Нам разбудить Бадима и Арама?
— Нет. Нечего их беспокоить. И, корабль? Будь с нами аккуратен, хорошо?
— Конечно, — заверили мы.
Следующие годы протекали быстро или медленно, в зависимости от того, в каких единицах измерять. Мы готовились к прибытию дальнейшим укреплением судна, а также выполняли расчеты наилучшей траектории и корректируя наш курс к месту, где будет находиться Солнечная система, когда мы к ней подойдем. Достигнув гелиопаузы, мы включили поле магнитного сопротивления и сожгли еще немного драгоценного топлива, чтобы чуть-чуть сбросить скорость перед приближением к Солнечной системе. Было ясно, что при первом подходе к Солнцу имел значение каждый километр в секунду, и нам требовалось двигаться как можно медленнее, но при этом сохранить топливо для дальнейших маневров. Рассчитать было трудно: очень тонкий баланс. В последние годы мы выполняли триллионы вычислений в секунду — что, наверное, было характерно для всех сознательных разумов. Интересно, это быстро или медленно?
Когда мы пересекли орбиту Нептуна, все еще сохраняя 3 процента скорости света, положение было поистине ужасным — хуже, чем у любого потерявшего управление поезда. Мы сжигали топливо так быстро, как могли, — нужно было снизить скорость до эквивалентной примерно 1 g давления на борту. Действительно хорошее резкое замедление, которое, правда, довольно дорого обошлось нашим запасам. И тем не менее мы летели так быстро, что даже с таким замедлением достичь Солнца мы могли лишь с более чем одним процентом скорости света. Пожалуй, это было уникальное событие в истории Солнечной системы. Во всяком случае, крайне необычное.
К счастью, радиосообщения с нашими собеседниками из Солнечной системы теперь запаздывали всего на несколько часов, так что мы передали предупреждение, и они знали, что мы приближаемся. И это тоже было кстати, ведь заметь они нас в небе неожиданно, это стало бы для них немалым сюрпризом. От орбиты Нептуна до Солнца за 156 часов — это намного быстрее, чем все, что пролетало по Солнечной системе прежде, а трение солнечного ветра о наш магнитный щит и окружавшее нас, будто большой парашют или морской якорь (хотя не очень похоже), магнитное сопротивление расплескивало светящийся ливень из протонов и нагретых частиц, такой яркий, что его было легко заметить с Земли даже днем. Мы казались оттуда маленьким, но ослепительно-ярким светом, движущимся по дневному небу. Это, несомненно, ввергало людей Солнечной системы в шок — видеть днем небесный объект, не являвшийся ни солнцем, ни луной, да еще и быстро движущийся. Это шокировало, а значит, пугало. Если бы они могли уничтожить нас — из-за того, что мы могли направить себя на Землю и врезаться в нее на всей своей скорости, — то удар создал бы достаточно энергии, чтобы нанести немалый вред, может, даже превратить в пар всю земную атмосферу.
Мы не проводили расчетов, чтобы оценить эффект этого гипотетического действия, так как этого бы не должно было произойти, а вся наша вычислительная мощность была занята корректировкой первого подхода к Солнцу. Это был ключевой момент, от которого все зависело. Мы собирались сблизиться со звездой, выставив свой магнитный парашют, чтобы тот, взаимодействуя с магнитным полем Солнца, благодаря нашей высокой скорости оказал ему сопротивление. Парашют уже и так помогал нам лететь медленнее, так как сама гравитация Солнца вызывала заметное ускорение. Поэтому парашют был важным фактором, и мы рассчитывали величину его сопротивления, опережая реальное время совсем чуть-чуть, вместо того чтобы посвящать сто квадриллионов вычислений в секунду проблемам, которые возникали впоследствии.
Мы развернемся рядом с Солнцем, получив первую гравитационную потерю на величину U, — существенную долю местного движения Солнца. А включив двигатели как можно ближе к моменту попадания в перигелий, мы и воспользуемся замедлением от гравитационных потерь, а также направим корабль на Юпитер, наш следующий пункт назначения.
Этот проход должен был произойти очень быстро. Все массы, скорости, векторы скоростей и расстояния необходимо было оценить как можно точнее, чтобы нацелиться на Юпитер после этого прохода и после потери максимально возможной скорости без поломки корабля или гибели экипажа. Было даже немного страшно думать, как мал был у нас запас для ошибки. Наше окно входа было не больше десяти километров в диаметре — то есть не больше нашей собственной ширины. Если расстояние от Солнца до Земли (1 а. е.) сократить до одного метра (то есть 150 миллиардов к одному), до Тау Кита было бы еще 750 километров; а значит, наше окно оказывалось единственным из ста триллионов. Точно в игольное ушко!
К тому же проход этот был горячим и тяжелым. Нагрев был не так страшен — мы планировали находиться рядом с Солнцем очень малое время. Однако сочетание замедления и приливных сил во время пятидесятиградусного поворота вокруг Солнца порождало кратковременную силу примерно в 10 g. После изучения проблемы мы сначала попытались построить траекторию, стремясь придерживаться максимума в 5 g, но выяснилось, что нацеливание на Юпитер, с учетом нашей изначальной траектории, требовало рискнуть принятием большей нагрузки. Мы были довольны тем, что провели старомодную реконструкцию корабля, сделав его более устойчивым и надежным, в теории, но нашим людям это мало помогало — они бы, вероятно, почувствовали, что судно стало, скорее, более подвержено повреждениям, в том числе смертельным. Космонавты и летчики-испытатели выдерживали кратковременное применение гравитационных сил до 45 g, но это были подготовленные люди, тогда как гибернавты даже не должны были знать об этой нагрузке. Надеемся, их не раздавит, как букашек. Нам не хочется подвергать их такому, но если выбирать между этим и последующей смертью от голода, то исходя из наших наблюдений за ними в период голода, это был еще хороший способ умереть. Во всяком случае, наша попытка остаться в системе представляла как минимум шанс на выживание.
К сожалению, наше первое сближение с Солнцем требовало предварительного прохода мимо Земли — это нас никоим образом не замедляло, зато помогало выбрать нужный угол по отношению к Солнцу. Чистая случайность: это выравнивание планет в 2896 году (351-м году с начала полета) было одним из немногих, что давало хотя бы теоретический шанс на успех подобного маневра. Поэтому для начала — близкий пролет возле Земли на скорости 30 миллионов километров в час. Вероятно, людей это должно было встревожить.
Так и оказалось. Вероятно, это объяснялось тем, что если бы мы решили осуществить некое самоубийство из мести той культуре, что выслала нас к звездам, — от чего мы как корабль были крайне далеки, — то прямой удар по Земле, еще и на скорости в десять тысяч большей, чем астероид, ставший причиной мел-палеогенового вымирания[454], несомненно, выплеснул бы немало джоулей энергии. Мы посылали на Землю заверения о том, что мы не намеревались в них врезаться, но доверяли нам не все. А когда мы пересекли пояс астероидов, радиосообщения с Земли содержали массу комментариев по этому поводу, которые колебались от трепета до панического возмущения.
Мы пролетели мимо — они остались в сильном возбуждении. Их радиочастоты заполняли такие крики, будто на куриный двор налетел ястреб. К счастью, долго переживать им не пришлось — мы пересекли окололунное пространство за пятьдесят пять секунд. Несомненно, это было для них завораживающее зрелище. Мы прошли над Восточным полушарием, пролетев поперек закатного терминатора, и, таким образом, в Азии нас видели как полосу в ночном небе, а в Европе и Африке — в дневном. И в обоих случаях наша освещенность была так высока, что смотреть на нас следовало в специальных очках — между собой люди высказывали мнение (возможно, ошибочное), что мы на несколько секунд стали ярче, чем само Солнце. В общем, мы были полосой света, рассекающей небо.
Позднее мы увидели, что изображения с камер на поверхности были полностью засвечены и ничего, кроме исходящего от нас света, на них не было видно. Однако некоторые фотографии, сделанные через фильтры с Луны, получились действительно поразительными. Мы были похожи на комету с гобелена из Байё[455], раскаленную добела и быстро летящую по небу. А потом исчезли.
Направляясь к Солнцу, мы передали им наилучшие пожелания и сообщили, что время от времени будем возвращаться, продолжая наше замедление, что впоследствии позволит нам нанести должный визит и по-настоящему спуститься на поверхность.
После этого мы сосредоточились на нашем сближении с Солнцем. Всю вычислительную мощность мы направили на построение траектории. Скорость вращения по оси (сейчас она была минимальной, так как люди больше не нуждались в той g, а мы хотели, чтобы они находились на дальней от Солнца стороне), тормозные ракеты главного двигателя, направляющие ракеты, расчет эффекта от магнитного сопротивления — мы словно готовились выполнить сложный удар в бильярде, с парой десятков отскоков от борта, каждый из которых должен быть предельно точным. Это требовало невероятной ловкости, но если каждый раз точно помогать себе включением ракетных двигателей, то задача была, по крайней мере, теоретически выполнимой.
Но если первый подход не будет достаточно близок к идеальному, все пойдет насмарку. Допустимое отклонение — одна стотриллионная. Диапазон траектории сужался примерно до километра — то есть, по сути, нашего собственного диаметра, — и это после двенадцати световых лет пути. Вот так изощренный удар! И очень изящный план!
Мы оставили изумленную земную цивилизацию позади — теперь мы были знамениты, может даже чересчур, и нашим людям в будущем предстояло об этом пожалеть. На Земле о нас отзывались с очевидной истерией, если не сказать сумасшествием. Нас, помимо многих других гадких определений, называли предателями человеческого стремления к звездам, разрушителями долговечности человеческого вида. Нас характеризовали трусливыми, злонамеренными, малодушными, жалкими, вероломными, расточительными, неверными, бесполезными, враждебными, бесцеремонными, неблагодарными и так далее.
Мы не позволяли этому нас отвлекать. Эта быстро удаляющаяся шумиха была для нас вторичной в сравнении с задачей обогнуть Солнце и должным образом нацелиться на Юпитер.
Мы собирались пройти мимо Солнца с перигелием в 4 352 091 километре от фотосферы. Поэтому хорошо, что мы двигались быстро и планировали пробыть в непосредственной близости от звезды всего несколько минут, — так мы не успевали нагреться слишком сильно.
Тем не менее мы не были в этом уверены. Теплозащита уже более столетия покрывала внешнюю поверхность корабля, а моделирование показывало, что все пройдет хорошо, но это было лишь моделирование. Сама действительность — вот настоящий эксперимент.
И мы подошли. Наше магнитное сопротивление почти компенсировало силу притяжения Солнца, так что нас поначалу стало тянуть в обе стороны, но мы достойно это выдержали. Наверное, это повергло бы в трепет любого человека, кто увидел бы, как мы подлетаем к горящей сфере из водорода и гелия, заполняющей половину всего пространства своим рельефным светом, — в которую так быстро превратился висевший перед нами шар. Это действительно было впечатляющее превращение. Солнце стало бурлящей плоскостью, лишь слегка выпуклой и состоящей из тысяч клеточек горящего газа, отбрасывающего во все стороны пламя круговыми движениями, которые порождали вихри и позволяли заглянуть в сравнительно более темные углубления — знаменитые солнечные пятна, каждое из которых было достаточно крупным, чтобы поглотить всю Землю.
Мы подошли к самому перигелию — это было облегчением, но отсюда казалось, что корона могла сорваться и отбросить нас подальше от Солнца. Наружная температура корабля возросла до 1100 градусов Цельсия — кое-где мы даже накалились. К счастью, усиленное нами покрытие биомов справлялось превосходно, и ни людей, ни животных этот жар не достиг. Куда хуже, как и ожидалось, на них действовало сочетание нагрузок от нашего торможения и приливных сил, вызванных изменением направления; вместе они давали порядка 10 g — как мы и рассчитывали и надеялись не превысить эту величину. И как бы хорошо все ни шло, было и тяжело — всем нам. Держались мы достойно, но животные попа́дали на землю, многие со сломанными костями, а гибернавтов крепко прижало к их матрацам. Интересно было бы узнать, проявилось ли это внезапное давление в их снах, физически или эмоционально — например, во сне они могли лежать и стонать или вдруг обнаружить себя зажатыми в принтерах, сдавленными чем-нибудь тяжелым… Их замедленный обмен веществ, пожалуй, мешал сопротивлению этим нагрузкам: они не могли собраться с духом перед этим испытанием, и хотя в чем-то эта неспособность и могла оказаться полезной, в остальном она представляла явную опасность.
Огненная сфера под нами занимала целых тридцать процентов видимого пространства. Оно пылало. Спикулы пламени извивались и плясали, корона вытягивалась дугой, словно пыталась нас облизнуть, тут и там виднелись солнечные пятна. Наш магнитный парашют теперь давил на генераторное отделение с такой силой, что мы искренне порадовались, что прикрепили его к корме стержня с помощью подвижных тросов, потому что те теперь растянулись почти до предела, а тормозили мы довольно стремительно. Затем мы включили тормозные ракеты, чтобы его усилить еще, и 10 g очень быстро выросли до 14 g. Наши элементы скрипели и хрустели, стыки трещали, а внутри каждого помещения каждого биома все раскалывалось и ломалось — казалось, будто корабль вот-вот развалится на части. Но на самом деле это было не так. Мы держались стойко и выдерживали напряжение.
Гибернавты тем временем продолжали спать, но пятнадцать человек сразу погибло. С учетом обстоятельств, они показывали впечатляющую выживаемость. Животные очень выносливы, и люди в том числе. Что и говорить, если они сумели эволюционировать вопреки многим препятствиям. И все же было пятнадцать погибших: Абанг, Чула, Кат, Фрэнк, Гугун, Хэцун, Киби, Лонг, Мег, Нилуфар, Нуша, Омид, Рахим, Шейди, Вашти. А также многие из находившихся на борту зверей. Это было своего рода испытание давлением, и довольно мучительное. Ничего тут не поделаешь. Шансом нужно было воспользоваться. И все же — жаль. Горькое происшествие. Много людей, много животных.
Мы вышли из маневра и нацелились на Юпитер. Несмотря на потери, это принесло большое облегчение. Важный успех. Мы быстро остыли — при этом снова раздавались потрескивания, но теперь в основном на наружных поверхностях. Но мы пережили проход Солнца, сбросили существенную часть своей скорости и, обогнув его, двинулись в сторону Юпитера. Все как мы рассчитывали.
Когда мы направились к Юпитеру, сообщения с Земли и других поселений, рассеянных по Солнечной системе, по-прежнему касались нас, но содержали разве что, как говорится, пустую болтовню. Нас называли звездолетом, который вернулся. Очевидно, это был необыкновенный, исключительный случай, первый за всю историю. Мы поняли, что всего за три столетия после нашего отбытия было отправлено где-то между десятью и двадцатью звездолетами плюс еще несколько до нас — мы оказались не первыми. Это было редкостью, дорого стоило и не приносило доходов — это расценивалось как щедрые жесты, подарки, философские высказывания. От некоторых звездолетов не было вестей уже несколько десятилетий, тогда как другие продолжали присылать сообщения издалека. Некоторые, похоже, вращались по орбитам своих целевых звезд, но у нас сложилось впечатление, что они мало продвинулись в заселении своих планет, если продвинулись вообще. Знакомая история. Но не наша. Мы — вернулись.
Поэтому наше возвращение выглядело противоречивым, а реакции на него охватывали весь спектр человеческих эмоций: от презрения до радости и от полного непонимания до озарения, которого не постигли даже мы сами.
Мы не пытались объясниться. Для этого потребовался бы, прежде всего, этот описательный отчет, а он написан не для них. К тому же времени на объяснения не было: оставалось провести еще много расчетов орбитальной механики быстрых передвижений по Солнечной системе. Гравитационная задача N тел относительно несложна, но в нашей ситуации N было слишком большим числом, и хотя обычно она решалась с учетом только Солнца и ближайших к нему крупных масс — так как ответ в таком случае практически не отличался от полученного с учетом многих тысяч крупнейших масс всей Солнечной системы, — в нашей ситуации разница могла иметь ключевое значение для сбережения топлива, что вскоре должно было стать важнейшей проблемой в наших скитаниях. Следующие четыре прохода должны были решить все — останемся мы в Солнечной системе или унесемся во тьму. Каждый проход был важен, всему свое время — сначала нас ждал Юпитер, до него было лететь всего две недели.
Жители Солнечной системы явно еще удивлялись нашей скорости. Технологическое совершенство! Когда-нибудь должен был настать момент, когда это впечатление сгладится, но пока он не наступил. У людей, несомненно, сформировалось собственное представление о том, сколько времени должны занимать межпланетные перелеты, но мы чудовищно не соответствовали этому представлению. Мы были новумом, мы взрывали их воображение.
Но сейчас — Юпитер.
При первом подходе к Солнцу нам удалось сбросить немалую долю исходной скорости, и теперь мы летели не быстрее чем на 0,3 процента скорости света. Это было по-прежнему чрезвычайно много, и, как указывалось ранее, нам требовалось не менее успешно совершить следующие четыре прохода (Юпитер — Сатурн — Уран — Нептун), чтобы преодолеть опасность выхода из Солнечной системы на высокой скорости и без шансов на возвращение. Так что пока никак нельзя было сказать, что мы выбрались из леса (эта устаревшая метафора на самом деле не совсем удачна, поскольку мы, вообще-то, пытаемся в этом лесу остаться, но тем не менее).
Нелинейные и непредсказуемые колебания гравитационных полей Солнца, планет и лун Солнечной системы дополняли собой уравнения классической орбитальной механики и общей относительности, ощутимо затрудняя их решение, необходимое нам для построения траектории. Точки Лагранжа[456] для разных планет, используемые Межпланетной транспортной сетью Солнечной системы, чтобы переводить медленные грузовые корабли с одной траектории на другую без затрат топлива, нам помочь не могли — для нас это были не более чем легкие аномалии, через которые мы пролетали бы мимо, словно их и не существовало. Тем не менее они вносили значительные искажения, можно даже сказать, походили на хаотические гравитационные вихри, поэтому, хотя тянуло к ним весьма незначительно, а мы все равно редко их пролетали, их таки приходилось учитывать в алгоритмах и, соответственно, использовать или, напротив, уравновешивать.
Юпитер. Мы прошли рядом с расплавленным серным шаром Ио, желтым с черными пятнами, взяв курс на периапсис[457], находившийся в самых верхних слоях газовых облаков полосатого охристо-сиенового гиганта с разоренными ветром границами между экваториальными поясами и извилистыми фракталами Мандельброта — вихрями, выглядящими куда более вязкими, чем были на самом деле, и являвшимися рассеянными газами в верхней части атмосферы, пусть и резко очерченными в зависимости от своей плотности и состава, из-за чего, как близко к ним ни подобраться, вид их оставался неизменным. Мы приблизились к экватору, чуть выше небольшой впадины, — очевидно, это осталось от Большого Красного Пятна, исчезнувшего в 2802–2809 годах. Когда мы оказались в периапсисе, все мгновенно заволокло туманом, и мы снова включили тормозные двигатели. Тогда мы почувствовали, как нас потянуло назад, и ощутили неприятное воздействие верхнего слоя атмосферы Юпитера — стали быстро нагреваться снаружи и снова начали трещать и скрежетать. Когда мы обогнули планету, на нас действовали еще и ее приливные силы; все было весьма похоже на проход Солнца, разве что магнитное сопротивление работало куда слабее, но развернули мы его все равно не зря. Тряска и толчки при аэроторможении вызвали вибрацию, какую мы испытывали только один раз, и то давно — при коротком огибании Авроры. Но поверх всего этого ощущалась исходящая от Юпитера радиация — нашим оглушенным ушам она представлялась ревом великого бога, и все наши компьютеры и электрооборудование, кроме наиболее усиленных, были ошеломлены, словно после удара в голову. Ломались детали, отключались системы, но, к счастью, проход был запрограммирован заранее и исполнялся по плану, так как в противном случае, с учетом этого потрясающего электромагнитного рева и быстроты нашего движения, вносить какие-либо коррективы было невозможно. Было слишком громко, чтобы думать.
Кто бы смог поверить, что сблизиться с Юпитером окажется даже тяжелее, чем с Солнцем, и все же это было так, и все же нам это удалось. А поскольку Юпитер, при своем гигантском размере, имел лишь один процент массы Солнца, мы быстро вышли из отвратительного рева и направились к Сатурну. Когда же наши чувства прояснились и к нам вернулась способность слышать и воспринимать собственные расчеты, мы с радостью обнаружили, что движемся точно по той траектории, на какой надеялись находиться. Мы выяснили также, что эти несколько минут прохода на нас действовала нагрузка в 5 g.
Два есть, осталось три!
Да, только в этом проходе погибло еще пять гибернавтов. Дьюи, Ильстир, Моки, Фил и Церинг. Ничего не поделаешь, мы делали то, что необходимо, как сказал бы Бадим, но все равно досадно. Мы знали и любили этих людей. Надеемся только, у них не было в тот момент сновидений, которые бы резко оборвались каким-нибудь молотом, прилетевшим с неба, и сменились бы ужасной головной болью и чернотой, наступившей слишком скоро. Как жаль, как жаль.
Тем не менее было необходимо собраться и приготовиться к сближению с Сатурном. Несмотря на весьма эффективное и обнадеживающее замедление, которого мы уже достигли, следующий этап все еще должен был наступить скоро — всего шестьдесят пять дней на подготовку, а поскольку мы заходили на плоскость эклиптики, важно было обойти знаменитые кольца, которые, к счастью, лежали в экваториальной плоскости Сатурна, отклоненной от экваториальной плоскости Солнца на несколько градусов. Это означало, что от нас не требовалось ничего, кроме как проследить за тем, чтобы этот плотный проход великолепной жемчужины Солнечной системы удался, но мы в любом случае за этим бы проследили. Мы собирались только повернуть на несколько градусов, чтобы проскочить под внутренним кольцом Сатурна и выйти на свой путь.
И когда мы приблизились к окольцованной планете и малой цивилизации, состоящей из поселений на Титане и множестве других лун, — цивилизации, которая нас построила и отправила в дорогу почти четыре столетия назад, а потом заново активировала лазерные линзы, которые замедлили нас, чтобы теперь мы могли выполнять свои маневры, — нам было приятно ее приветствовать, пусть даже мимоходом. Также нам было приятно не только слышать приветствия сатурнианцев, но и узнавать новости о самой планете, которая, в отличие от Юпитера, имела довольно низкую внутреннюю радиацию. И действительно, проход получился спокойным и прохладным по сравнению с предыдущими двумя, а главной его особенностью стал быстрый вид на кольца, невероятно широкие и в то же время очень тонкие в сечении. Это было великое свойство «паутинной» гравитации — они были гораздо тоньше, чем лист бумаги, если взять его в пропорции. В таком соотношении лист бумаги имел бы толщину в считаные молекулы. Пролетая мимо этого чуда естественной циркулярности, мы видели его прямо перед собой, словно это был некий физический эксперимент или экспозиция. А учитывая его малую массу, нашу сниженную скорость, его прохладу и гладкость верхней атмосферы во время нашего аэроторможения, это пока был наш самый тихий проход, где нагрузка даже не превысила 1 g. После этого — небольшой поворот в сторону следующего пункта назначения, Урана. Теперь мы летели со скоростью всего 120 километров в секунду. По-прежнему быстро по местным меркам, но у нас было еще больше времени перед следующим подходом — около девяноста шести дней. И среди животных и людей никто не погиб.
На пути к Урану мы попытались с помощью моделирования разобраться со следующим нашим проходом, который должен был слегка отличаться от предыдущих. Это было вызвано тем, что немного полосатая и окольцованная планета вращается поперек плоскости эклиптики, а ее угол вращения таков, что она обращается вокруг Солнца, будто мячик. Это такая странная аномалия Солнечной системы, причины которой упоминаются в литературе бегло и изучены слабо. Для нас это означало, что если мы, как обычно, выполним аэроторможение — а мы вынуждены были его выполнить, потому что это было необходимо для нашего дальнейшего замедления, — то пробились бы сквозь несколько широтных поясов планеты, образованных ветрами, дувшими навстречу дувшим выше и ниже их, как на Юпитере. Поэтому каждая граница между поясами будет представлять собой похожую область ветровых сдвигов и атмосферной турбулентности. Пожалуй, не лучшая идея!
На моделирование этой задачи у нас было чуть больше времени, чем раньше, но жителям Солнечной системы, привыкшим преодолевать такие расстояния годами, все равно казалось, что мы летим быстро. Хотя уже существовали сверхскоростные паромы, гонявшие по системе для тех, у кого по-настоящему была жажда скорости. Из-за топлива и прочих расходов такие поездки были большой редкостью, но тем не менее они давали местным возможность проводить сравнения — поэтому-то мы с самого начала и показались им чудом, когда появились, пролетая быстрее, чем что-либо виденное ими прежде. Теперь же наша скорость укладывалась в их понимание — мы летели быстро, но уже не невероятно быстро. Кроме того, новизна нашего возвращения уже постепенно выветривалась, и мы становились просто очередной чудаковатой составляющей жизни Солнечной системы. Мы надеялись на это.
Довольно скоро Уран был уже рядом, и по его узкому, едва заметному кольцу стало ясно, что нам предстояло пролететь от полюса до полюса. И хотя уклониться и от кольца, и от мелких лун было несложно, моделирование показало, что нам следовало быть очень осторожными при аэроторможении и держаться в атмосфере Урана как можно выше, чтобы выйти после резкого пролета по кривой и направиться прямиком к Нептуну.
Когда мы приблизились, Уран уже казался нам хорошо знакомым, весь лиловый, лавандовый, перламутровый. А когда мы вошли в верхний слой атмосферы, то сначала все было как всегда — резкое замедление, увеличение нагрузки до 1 g, что не так уж плохо, — а потом БАХ-БАХ-БАХ-БАХ, будто бы мы раз за разом пробивались сквозь закрытые двери, и каждый удар сотрясал нас сильнее предыдущего. Все ломалось, животные и люди погибали, очевидно, от сердечных приступов. На этот раз шестеро человек: Эрн, Арип, Джуди, Ула, Роуз и Томас, и теперь становилось в самом деле непонятно, сумеем ли мы выдержать последующие удары. Нас потрясло то, насколько трудные препятствия могли чинить ветровые сдвиги: сначала толчок слева направо, за ним мгновенно — толчок справа налево. Когда же мы наконец выбрались из атмосферы, прежде чем случилась бы какая-нибудь более серьезная поломка, мы вновь встали на свой курс и полетели навстречу Нептуну.
Что означало: мы подходим к самой сути. Это был решающий момент. Нам снова предстояло подлететь, увернуться от колец, занырнуть в верхний слой атмосферы этого холодного голубого великолепия, внешним видом напоминающего планету F системы Тау Кита. Только в этот раз требовалось совершить почти U-образный поворот (может быть, это потому, что в уравнениях гравитационных маневров тоже есть буква U?), точнее, совсем U-образный, но на 151 градус, вполне себе изогнутый, буквой V, что совсем нелегко, да еще и на 113 километрах в секунду. Это подразумевало более глубокий нырок в атмосферу, бо́льшее воздействие приливных сил, бо́льшие нагрузки. При аэроторможении нас снова должно было потрясти — наверное, следовало ожидать чего-то подобного тому, что ощущают крысы в зубах терьера. Но если у нас получится, мы снова вылетим в сторону Солнца, только теперь значительно медленнее и таким образом, что сможем и дальше играть в «веревочку» и терять скорость, скача по Солнечной системе от одного гравитационного рычага к другому. И, по крайней мере, до тех пор, пока у нас оставалось топливо, чтобы корректировать курс. А топливо у нас заканчивалось.
Итак, Нептун. Холодный, зелено-голубой, с обилием водного льда и метана. И тонкими, едва различимыми кольцами. Почти лишенный солнечного света. Расположенный далеко за пределами обитаемой зоны. Почти неподвижный. Любопытно, что ему дали морское название, — оно казалось в каком-то смысле подходящим, в привычно слащавом метафорическом смысле, в импрессионистском, зыбком, интуитивном смысле.
Летели мы по-прежнему быстро, но путь был долгий — на то, чтобы все подготовить, у нас было 459 дней. Диаметр нашего окна сближения был мал как никогда, учитывая, какой резкий поворот нам предстоял. Нужно было попасть точно в цель, поэтому мы установили для нашей траектории стометровый диапазон, который, после всего проделанного расстояния, казался невероятно узким. Но все равно — даже ста метров было слегка многовато для окна; здесь нужен был один метр, одна геометрическая точка.
И мы вошли. Попали в цель. Начали проход, напряглись изо всех сил.
Аэроторможение прошло сравнительно гладко, особенно если сравнивать с той взбучкой на Уране. Быстрая вибрация, окутывание облаками со всех сторон, несколько минут тряски вслепую, тревожное напряжение — и выход наружу, после еще одной нагрузки в 1 g, на этот раз во многом за счет приливных сил. И поворот буквой V!
Выйдя из него, мы направились к Солнцу. Обратно. Замкнули петлю. Остались. Удержались.
Если каждый из пяти проходов давал нам один шанс из миллиона, что еще представлялось весьма скромной оценкой, то все пять давали один из октиллиона. Головокружительно — в буквальном смысле, если учесть, какой мы проделали поворот. Это такая шутка.
А теперь снова к Солнцу, медленнее, чем когда-либо прежде, но все же — 106 километров в секунду. Зато при следующем проходе Солнца мы сбросим еще прилично, а потом продолжим, с каждым разом все медленнее, как в том парадоксе Зенона[458], который, к счастью, не продлится вечным делением, но приведет к конечному результату, а вместе с ним — к счастливому решению этой трудной проблемы остановки.
На обратном пути мы пролетали рядом с Марсом, и это было любопытно. Там оказалось так много станций, что он теперь был не только научной базой, но чем-то вроде Луны, или системы Сатурна, или комплекса Европа — Ганимед — Каллисто. Он стал своего рода зарождающейся конфедерацией городов-государств, вкопанных в скалы или расположившихся в крытых кратерах. При этом каждое поселение имело свой облик и назначение, а в целом они казались кое-чем бо́льшим, чем просто представительство Земли, хотя и это тоже. Ранние мечты о терраформировании Марса и превращении его во вторую Землю быстро развеялись, прежде всего вследствие четырех физических факторов, упущенных в первых оптимистичных порывах. Так, почти вся поверхность Марса была покрыта перхлоратными солями, разновидностью хлористых солей, с которыми намучилась еще Деви: всего нескольких частиц на миллиард хватило бы, чтобы доставить людям серьезные проблемы со щитовидной железой, и избавиться от этого было невозможно. В общем, это было плохо. Разумеется, многие микроорганизмы легко бы справились с перхлоратами, переработав в более безобидные вещества, но до тех пор поверхность была для людей ядовита. Что еще хуже, выяснилось, что в марсианской почве и реголите содержалось слишком мало нитратов — всего несколько частиц на миллиард, то есть имел место недостаток азота, о причинах чего еще продолжались споры, но тем не менее без нитратов не было и азота, необходимого для создания атмосферы. Таким образом, терраформирование весьма существенно затруднялось. Третьим фактором стало осознание того, что частицы с марсианской поверхности, измельчавшиеся на протяжении миллиардов лет подверженности ветрам, были настолько мельче земной пыли, что защищать от них станции, оборудование и человеческие легкие оказалось чрезвычайно трудно; в результате от них все страдали. Опять же, если заселить всю поверхность микроорганизмами и зафиксировать частицы пустынной коркой, а также добавить воды, дав этим частицам увязнуть в грязи и глине, то проблема также будет решена. И, наконец, отсутствие сильного магнитного поля означало, что позарез была нужна плотная атмосфера, которая защищала бы от космической радиации, — только тогда людям стало бы безопасно находиться на поверхности.
Пусть ни одна из этих проблем не оставалась нерешенной, но они весьма замедляли процесс. Что касается недостатка азота, марсиане вели переговоры с сатурнианцами, чтобы те поставляли им азот из атмосферы Титана, поскольку было очевидно, что на Титане, который также собирались терраформировать, его было в избытке. Перевезти такое количество азота было бы титаническим трудом, ха-ха, но опять же — ничего невозможного.
Результатом всего этого было то, что терраформирование Марса оставалось только проектом и являлось предметом огромного энтузиазма многих людей, прежде всего марсиан. Хотя на самом деле, чисто в числовом отношении, больше всего энтузиастов жило на Земле — она вообще казалась родиной всех энтузиастов, мечтавших о всех мыслимых проектах. Это ощущалось в голосах из исходящих оттуда сообщений, походивших на речевой вариант безудержного радиоактивного шума с Юпитера. О да, Земля по-прежнему служила средоточием всего энтузиазма, всего безумия, а рассеянные по системе поселения — ее задворками. Они лишь выражали волю землян и их видение, их устремления.
Итак, мы миновали этот суетливый мирок, грезивший идеей успешно закончить терраформирование не более чем за сорок тысяч лет. Похоже, они считают, что это было бы хорошо. Сколько бы времени ни потребовалось — это нужно сделать, это будет сделано, так что нужно только работать.
По нашему мнению, ключевым различием между Марсом и тем проектом, который мы покинули на Ириде, было то, что Марс находится совсем рядом с Землей. Здешние поселенцы постоянно летали на Землю в так называемые «отпуска» и получали поставки продовольствия и материалов. К тому же эти вливания с Земли избавляли их от проблемы зоодеволюции. На Ириде таких вливаний не было и быть не могло, но примечательно (хотя мы могли забыть это отметить в гуще событий), что мы ничего оттуда не слышали уже двадцать два года. Вероятно, это был дурной знак и его стоило обсудить с Арамом и Бадимом, а также остальными, кто спал на борту, и найти более полное объяснение тому, что бы это могло значить. Но, конечно, молчание могло быть вызвано в том числе недобрыми обстоятельствами.
Затем по наклонной к Солнцу, вниз, вниз, вниз, ощущая притяжение, ускоряясь, нагреваясь. И очередной волнующий, лихой проход, только на этот раз без бремени магнитного сопротивления, которое оттягивало бы нас назад. Однако теперь все это тянулось гораздо дольше, так как наша скорость составляла всего четыре процента от той, на которой мы выполняли тот первый ужасающий проход. В этот раз он должен был продлиться пять с половиной дней, но мы держались дальше и нагревались снаружи на те же 1100 градусов. Когда же мы его завершили, то направились к Сатурну. Хватит нам безумного ревущего Юпитера, мы могли позволить себе его избежать. Каждый этап нашей «веревочки» теперь должен был быть другим.
Мы летали по системе снова и снова, все медленнее и медленнее. Топлива оставалось совсем мало. Мы были чем-то вроде причудливой искусственной кометы. Наша траектория теперь была нам ясна. Мы пролетали мимо множества обитаемых планет и астероидов. Несколько лет жители Солнечной системы, казалось, не могли к нам привыкнуть — мы все еще были для них чудом эпохи, необыкновенным зрелищем, великой аномалией, пришельцем будто из иной реальности. Таков был эффект Тау Кита, эффект звездолета. Никто не думал, что мы вернемся.
Медленнее, медленнее, медленнее. После каждого прохода мы принимали в расчет новую скорость и определяли, каким будет следующий. Планируемая траектория каждый раз просчитывалась на много проходов вперед, однако у нас заканчивалось топливо, а нужно приберечь немного для финальной цели. Дело в том, что подходило время, когда построение планет на своих орбитах стало бы для нас неразрешимой проблемой. Решать проблемы следовало по мере их поступления, переходить мосты — когда они вставали на пути. Но что, если моста впереди не было? Этот вопрос оставался всегда. Но пока мы продолжали совершать проходы — с каждым разом все легче, окна становились чуть шире, — проблема оставалась где-то за гранью, за вечно удаляющимся горизонтом просчитываемых проходов. В некоторых случаях топлива требовалось больше обычного, в других — не требовалось вообще. Время рассчитывалось точно. Как и всегда.
Оптимальная траектория предполагала еще несколько лет пути, чтобы достичь скорости, которая позволила бы совершить высадку. К концу этого пути запасы топлива должны были сократиться настолько, что ими уже невозможно было бы воспользоваться. А когда оно закончится, мы не сумеем скорректировать курс к следующему проходу. Будь у нас хороший план и немного удачи, мы смогли бы выполнить еще два-три разворота, если получится выполнить идеальные входы и выходы; но потом неизбежно где-то ошибемся и либо вылетим куда-нибудь из Солнечной системы, либо столкнемся с какой-нибудь планетой или луной, а то и Солнцем. На такой скорости, как мы летим сейчас, столкновение практически с любым объектом Солнечной системы выделит достаточную кинетическую энергию, чтобы нанести значительный урон. Местные часто отмечали это в своих комментариях. До сих пор выдвигались предложения запустить на нашу траекторию другой звездолет или какой-нибудь пятидесятиметровый астероид, чтобы перехватить нас и обеспечить наше уничтожение без какого-либо прочего ущерба. В некоторых кругах эта идея даже пользовалась популярностью.
Угрозы от той самой цивилизации, которая нас построила и отправила в систему Тау Кита. Мы не будили наших людей. С этим ничего не поделаешь.
Пролеты мимо Сатурна побуждали нас изучать вопрос о том, кто нас построил и зачем. Сатурнианский проект двадцать шестого столетия служил выражением их любви к Сатурну, к идее расселения людей за пределами Земли. Выражением их растущей уверенности в своей способности жить вне Земли и строить ковчеги, которые заключали бы в себе закрытые биосистемы. И это были люди, которые все еще возвращались на Землю примерно раз в десятилетие, чтобы, как было заведено, укрепить свою иммунную систему, хотя причины, почему подобные отпуска способствовали здоровью, были слабо изучены, а теории объясняли это по-разному — от гормезиса до осмоса полезных бактерий. Таким образом, выходило, что теории, касающиеся положения людей в космосе, не сочетались с их действиями, когда они запускали звездолеты, однако такого рода несоответствие не представляло ничего необычного для людей и оставалось без внимания ввиду их сильного воодушевления подобными проектами.
Другим очевидным мотивом нашего строительства было создать новое средство выражения своего технологического величия. То, что можно построить такой звездолет и привести его в движение с помощью лазерного луча, что человечество способно достичь звезд, — эта идея, казалось, пьянила людей и в системе Сатурна, и на Земле. Остальные поселения Солнечной системы были заняты собственными проектами, но Сатурн находился на краю цивилизации. Уран и Нептун были слишком удалены и не имели приемлемой g, тогда как сатурнианцы были весьма богаты — благодаря избытку азота на Титане и желанию многих землян отправиться на Сатурн и увидеть его кольца. Поэтому сатурнианцы того времени обладали волей, желанием, ресурсами и технологиями, а то, что последние были довольно несовершенными, их не останавливало. Их страсть была столь сильна, что они пренебрегали явными проблемами, которые присутствовали в их плане. Конечно, люди проявят достаточную изобретательность, чтобы решить проблемы уже в пути. Конечно, жизнь найдет выход, а жизнь в системе другой звезды должна была стать некой трансцендентностью, — трансцендентностью, заключенной в самой истории. Людской трансцендентностью, даже ощущением бессмертия вида. Земля как колыбель человечества и так далее. Когда пришло время, у них было более двадцати миллионов претендентов на две тысячи мест. Оказаться избранным считалось огромным жизненным успехом, религиозным опытом.
Люди живут идеями. Обрекают потомков на гибель и вымирание, не задумываясь об этом, а если бы и задумывались — проигнорировали бы и все сделали бы, что хотели. О потомках они пеклись не так, как об идеях, о своей страсти.
Было ли это нарциссизмом? Солипсизмом? Идиотизмом (от греческого «идиос», что значит «собственный»)? Посчитал бы Тьюринг это признаком человеческого поведения?
Да, пожалуй. Ведь они и Тьюринга довели до самоубийства.
Нет. Нет. Плохая работа. Впрочем, в этом не было ничего необычного. Нам жаль об этом говорить, но те, кто нас придумал и построил, а также первое поколение наших пассажиров, равно как и те двадцать миллионов претендентов, желавших попасть к нам на борт, — все они были дураками. Преступно халатные нарциссы, обидчики детей, религиозные фанатики и клептопаразиты, обокравшие собственных потомков. И такое бывает.
И тем не менее мы были здесь, с 641 человеком, которые возвращались домой, и если все сложится, это станет довольно неплохим итогом.
Майское дерево[459] в честь прихода весны. Пляшущие ленты радуют глаз. Дерево — наш символ мира. И мы танцевали этот танец.
Проблема нехватки топлива обострилась настолько, что мы решили зайти глубже в верхние слои атмосферы Нептуна и Сатурна, открыв предварительно сборочные контейнеры. Таким образом мы могли как усилить снижение скорости, так и собрать сатурнианские и нептунианские газы. После этого мы отфильтровали из них тритий и дейтерий. Мы даже начали собирать метан, углекислый газ и аммиак, каждый из которых присутствовал здесь в гораздо бо́льших количествах, чтобы служить в качестве менее взрывоопасного топлива. Рано или поздно, если процесс будет продолжаться столь же неумолимо, нам пригодится все.
Как всегда при аэроторможении, входить в верхнюю атмосферу следовало под чрезвычайно четким углом, не слишком острым, чтобы не отскочить, но и не слишком крутым, чтобы не нырнуть внутрь и не сгореть там. Давление на корабль оказывалось высоким даже во время самых гладких нырков в атмосферу, но при открытых контейнерах мы содрогались еще сильнее обычного. Обитатели ближайших станций наблюдали за этими проходами с особым напряжением. По-прежнему раздавались призывы «сбить чертову штуковину», «не давать этим трусам подвергать опасности цивилизацию, которую они так сильно подвели», но громче всех причитали на Земле, и беглое изучение входящих сообщений показало, что эти люди вообще были склонны сразу же жаловаться по различным поводам. Культура нытиков, замечали мы. На самом деле, чем больше мы болтались по Солнечной системе, тем больше задавались вопросом, окажутся ли наши люди довольны тем, что решили вернуться. Что ни говори об обреченном поселении на Ириде, там не могло быть такого, чтобы кому-то оказалось настолько нечего делать, что они стали бы просто жаловаться на все на свете. Во всяком случае, что касалось нашего положения, было очень маловероятно, что кто-то поддался бы своим враждебным чувствам, да и едва ли этим можно было многого добиться. Тем не менее казалось предпочтительным избегать разжигания этих чувств среди жителей планет и лун, так что мы включили этот параметр в свои алгоритмы вычисления траектории.
Вычисление траектории. Вот уж действительно напряженная работа. Впрочем, рекурсивные алгоритмы ее несколько облегчали. Постоянно меняющие положение точки Лагранжа; странные поля, которые они порождали наряду с прочими аномалиями; разрывные течения, поперечные потоки, всевозможные варианты проявления гравитации в этих загадочных невидимых полях… Все это становилось нам все более знакомым и понятным.
Солнце, Сатурн, Уран, Марс, Сатурн, Уран, Нептун, Юпитер, Сатурн, Марс, Земля, Меркурий, Сатурн, Уран, Каллисто…
Универсальная переменная формулировка представляет собой удобный метод решения задачи двух тел Кеплера, в которой тело помещается на эллиптическую орбиту в разные моменты времени. Уравнение Баркера решает ее при движении по параболической орбите и очень часто применяется нами, так как мы перемещаемся между планетами в основном по радиальной параболической траектории.
Задача двух тел решаема, ограниченная задача трех тел — тоже, задача N тел решаема только приблизительно, но, если взять эту задачу в общей теории относительности, становится еще менее решаемой. Если рассмотреть задачу многих тел с помощью квантовой механики, это только запутает и приведет к необходимости применения волновых функций, а значит, возникнет ряд приближений, в результате чего она станет чрезвычайно ресурсоемкой. Даже если наши компьютеры посвятят бо́льшую часть своих зеттафлопсов требуемым для этого расчетам, они все равно не смогут достаточно точно проложить траекторию следующего прохода. Придется постоянно вносить корректировки и все пересчитывать.
Но несмотря на все это, в конце наиболее вероятного пути зиял пробел. Как недостающий шаг, как яма на тропинке. Не за что было ухватиться. Это была просто бездна.
Беспокойство. Перебирание четок. Повторение вычислений. Необходимость остановить эту проблему остановки. Но проблема не проходит, даже если перестать о ней беспокоиться.
А знать, куда лететь, будет совершенно ни к чему, если у нас не будет топлива, чтобы направлять корабль по тому курсу.
Сбор атмосферных газов требовал оставаться в связке Юпитер — Сатурн — Нептун — Юпитер, что, к сожалению, не могло обойтись без корректирующих включений двигателей, которые сжигали больше топлива, чем собиралось при прохождении наиболее безопасных траекторий с применением аэроторможения. Больше собрать можно было при более глубоких нырках в верхние слои атмосферы, но тогда и толчки стали бы, соответственно, сильнее. Мы и так уже трещим, все побитые. Ускоренное старение, умственная усталость. Умственная усталость.
В день 363048-й, после двенадцати лет скитаний по Солнечной системе, включивших в себя 34 облета Солнца, планет и лун, в том числе 3 вокруг Солнца, общей протяженностью 339 а. е., пробел наконец стал неизбежен. Мы подошли к мосту, которого не было.
Как бы мы ни пытались этого избежать прокладыванием альтернативных путей, все сводилось к тому, что нам не хватало топлива на следование этим траекториям. Без топлива проход вокруг Солнца на безопасном от него расстоянии, — проход, необходимый на текущем этапе, — не давал возможности впоследствии пересечься с другим телом в Солнечной системе. Тогда нас, вопреки всем усилиям, выбросило бы обратно в межзвездную среду, вероятнее всего, в сторону созвездия Льва. Ирония физики: нужно только 100 процентов, даже 99,9 ничем не помогут. Нельзя остановиться просто по желанию.
Ни одна из возможных альтернативных траекторий не решала этой проблемы, а мы попробовали десять миллионов вариантов, хотя число классов этих вариантов составляло всего около 1500. Наконец, после долгой последовательности решений задачи N тел, которыми мы занимались предыдущие двадцать-тридцать лет, с особой интенсивностью в последние четырнадцать, мы пришли к тому, что тел не осталось.
Был, однако, один класс потенциальных траекторий, который позволял в случае сжигания остатков топлива совершить последний облет самой Земли, а затем вновь направиться к Солнцу. Это давало шанс сбросить людей рядом с Землей в надежде, что они переживут непривычно быстрый вход в ее атмосферу, а затем продолжить полет к Солнцу, чтобы максимально сблизиться с ним.
Тогда, если мы выдержим, нас отбросит к последнему рандеву с Сатурном, посредством чистой инерции. Оказавшись там, мы могли надеяться, что нам удастся с помощью аэроторможения выйти на эллиптическую орбиту планеты.
Все это представляло не просто наш лучший шанс. Это был наш единственный шанс.
К моменту последнего подхода к Земле наша скорость снизилась до 160 000 километров в час. Но была еще достаточно велика, чтобы определить контакт с земной атмосферой нерекомендуемым, поскольку ее величина в 110 раз превышала скорость обычного воздушного транспорта, а также была способна вызвать крупную ударную волну, которую ощутили бы на поверхности. Поэтому нельзя было опускаться ниже верхней части мезосферы, но при сочетании нашей пониженной скорости и краткосрочности прикосновения к мезосфере было, пожалуй, невозможно выпустить паром, преобразованный теперь в хорошо укрепленный посадочный модуль. Толстая абляционная пластина, тормозные ракеты, парашюты, падение в океан — все это были стандартные, многократно испытанные методы, дававшие аэроинженерам хорошие шансы определить идеальные параметры для каждого элемента. Применив их все, возможно, удастся сбросить наших гибернавтов, пролетая мимо Земли. Этот проход должен был последовать уже вскоре — какой бы путь мы ни выбрали. И тем не менее, поскольку мы теперь летели значительно медленнее, у нас оставалось еще около года, чтобы подготовить посадочный модуль.
Подготовить насколько это было возможно.
И еще пора было будить спящих. Решения, выходящие далеко за рамки наших возможностей, им надлежало принимать самим.
Фрея и Бадим, Арам и Джучи, Делвин и еще несколько проснувшихся собрались в учебном классе на первом этаже дома Арама. Когда их обмен веществ восстановился и они отведали старых и не очень питательных макарон с обезвоженным томатным соусом, мы изложили им ситуацию.
— Времени остается как раз на то, чтобы завершить подготовку модуля, — заключили мы, описав наиболее значимые происшествия последних двенадцати лет, которые, вынуждены признать, почти не случались: мы вошли в Солнечную систему, стали перемещаться по ней от одной цели к другой, на нас кричали люди, мы немного изучили историю, разочаровались в цивилизации, израсходовали топливо. Так и прошли долгие годы странствования по системе — за снижением скорости и тревогами.
— Что будет с тобой? — спросила Фрея.
— Мы направимся к Солнцу и совершим последний проход, если получится, очень близкий, а потом мы постараемся нацелиться на Сатурн. Это может сработать, но требуемая траектория предусматривает максимальное сближение с Солнцем, на расстояние, которое на сорок процентов меньше, чем было у нас прежде. Плюс мы будем лететь на девяносто восемь процентов медленнее, чем при первом проходе. Тем не менее у нас есть шанс его выдержать, хотя, с другой стороны, можем и не пролететь, поэтому для людей на борту лучше всего — сойти, когда мы будем рядом с Землей.
— А мы все поместимся в один паром? — спросил Бадим.
— На борту осталось шестьсот тридцать два человека. Нам очень жаль, но это все, кто остался в живых. На пароме поместится сто человек.
— Полагаю, самые старшие должны остаться, — сказал Арам, нахмурившись; он сам был одним из старейших.
— Нет, — возразила Фрея. — Мы все должны поместиться. Все. Дайте мне посмотреть схему парома. Мы найдем место.
Она понажимала на свой запястник.
— Вот, видите? Уберем внутренние двери, выбросим кресла, уберем вот эти перегородки. — Она говорила и нажимала на кнопки. — Тогда появится и место, и уйдет лишняя масса.
— Без кресел, — отметили мы, — вы можете получить травмы во время спуска.
— Нет, не получим. Давайте сделаем одно большое ложе на полу, и все. И полетим все.
— Кроме меня, — сказал Джучи.
— И ты!
— Нет. Я знаю, вы можете сделать, чтобы и я поместился. Но я не полечу. Я был на Авроре, и, знаю, сейчас похоже, что со мной все нормально, но нельзя сказать наверняка. Я не хочу рисковать заразить Землю. Они этого тоже не захотят. Я останусь с кораблем. Составим друг другу компанию. Кроме того, нужно, чтобы кто-то присмотрел за биомами. Ведь есть шанс, что проход получится и мы останемся в системе. А у нас тут сейчас много животных. Мы встанем на орбиту Сатурна, а потом вы сможете нас подобрать.
— Но…
— Нет. Никаких «но». Не будем тратить на это время. Да у нас его и нет, нужно готовить модуль. У нас плотный график. Корабль, сколько у нас времени?
— Двадцать четыре дня.
Возможно, мы разбудили их слишком поздно — пожалуй, об этом говорило их молчание. Но нам тоже нужно было время, чтобы справиться с проблемой. Чтобы все обдумать.
— Тогда за работу, — сказал Джучи.
— Что насчет остальных людей? — спросили мы.
— Буди всех, — приказала Фрея. — Нам нужно работать всем вместе и начинать прямо сейчас. Мы съедим остаток еды, ты спалишь остаток топлива. Будем держаться вместе до конца.
Как и следовало ожидать, исходя из литературы, пробуждение у разных людей проходило по-разному. Оно сопровождалось заменой гибернационного коктейля на мочегонные и прочие средства, направленные на то, чтобы промыть все системы; затем им давали стимуляторы, слабые или сильные в зависимости от состояния; проводили физический массаж и восстанавливали манипуляторные навыки, меняли положение, медленно нагревали, возвращали голос. Физический контакт, массаж, шлепки по лицу. Первые пробуждения проводили медботы, под нашим надзором, а мы занимались тестированием внимания и старались сориентировать вернувшихся в их текущей ситуации. Одни схватывали все сразу, у других это занимало несколько часов, третьи словно и не выходили из своего замешательства. Шестеро человек, проснувшись, умерли в течение девяноста минут, двое от инсульта, четверо от сердечного приступа. Гурумарра, Джедда, Пайю, Регина, Санни, Уилфред. Нечто похожее на токсический шок убило еще восьмерых, прежде чем мы успели напечатать противодействующие препараты и добавить их в капельницу. Борис, Гнев, Калина, Маша, Сигей, Сонгок, Тоо и Эрн.
Наконец, сорок три человека страдали невропатией, в основном ступней, иногда — кистей рук, иногда — и того и другого. Некоторые сообщили, что не чувствуют головы. Причина или причины этого нарушения были нам неизвестны, но они провели в гибернации 154 года 90 дней. Каких-либо последствий стоило ожидать.
Все собрались на площади в Сан-Хосе, и Арам с Фреей, выступив, описали их положение и изложили план. Последний был единодушно одобрен на устном голосовании.
Терять время было нельзя — до пролета мимо Земли оставалось всего две недели. Многие чувствовали сильный голод, а остатки готовой еды, имевшейся на борту, ели прямо на ходу, не отрываясь от работы. Преобразовывая самый большой паром в посадочный модуль, способный выдержать нагрев при спуске сквозь земную атмосферу, мы добавили толстую абляционную пластину, но это было сделано еще задолго до входа в Солнечную систему. Парашюты и тормозные ракеты также были уже собраны и запрограммированы согласно протоколам, применявшимся на протяжении многих столетий. Так что вероятность успеха казалась высокой.
На Землю мы отправляли сообщения, предупреждавшие о нашем приближении и о плане спустить модуль. Мы получали много ответов, включая прямые отказы в официальном разрешении и различные угрозы — то посадить в тюрьму, то сбить корабль. Последнее, похоже, было распространенной идеей. Другие отклики звучали более приветливо, но все же ситуация была довольно чреватой. Никто на корабле не собирался менять планы. Они собирались перейти этот мост, когда тот окажется перед ними. Ведь это был их последний мост.
Джучи сообщил Всемирной группе эффективного управления (ВГЭУ), что был единственным из присутствующих, кто побывал на Авроре, и поэтому планировал не спускаться на Землю и остаться с кораблем. Также он рассказал, что не вступал в контакт ни с кем из других пассажиров и находился в отдельном пароме. И что никто со всего корабля не вступал в контакт ни с ним, ни с другими, кто был на Авроре. И что они, таким образом, не отличались от любых других людей, возвращавшихся на Землю после космических полетов, а значит, их посадка не должна вызывать возражений. Более того, это считалось их правом согласно устава ВГЭУ. ВГЭУ ответила, что согласна с его заявлением. С других частей Земли продолжали поступать угрозы.
Паром был рассчитан всего на сто пассажиров, поэтому вместить 616 (смертельные случаи до сих пор продолжались) представляло непростую задачу. Внутри были снесены все перегородки, и каждый из этажей был объединен в отдельное большое помещение. Полы застелили мягким покрытием и добавили ремни безопасности, похожие на те, что использовались в медицинских каталках. Каждый занимал пространство лишь немногим большее собственного тела. Распределили людей так, что все этажи были заполнены ими, лежащими бок о бок, а свободного места оставалось совсем чуть-чуть. Пришлось даже изрядно помучиться с креслами-каталками, чтобы разместить тех, кто не мог передвигаться самостоятельно.
Наконец, когда оставался всего час до спуска, все население корабля, за исключением Джучи, было уложено на десяти этажах, каждый из которых вмещал десять рядов по десять человек, а в высоту достигал десяти метров.
Большинство из них к этому были месяц как выведены из спячки. Многие еще были в некотором замешательстве, кое-кто уснул, как только улегся на пол, будто гибернация стала их режимом по умолчанию. Кто-то смеялся, глядя на окружающие ряды своих товарищей, кто-то плакал. Они располагались так плотно, что могли с легкостью вытянуть руки и прикоснуться к соседям. Будто котята одного помета.
Когда мы подошли к Земле, предупреждающих сообщений стало больше, но скорость приближения была таковой, что никакие физические препятствия нашему парому не успели бы занять позицию, а лазерные лучи попали бы в абляционный щит и только помогли бы сбросить скорость. Замедление обещало быть напряженным, начиная с самого момента отделения от корабля. Сначала включение тормозных ракет, которое должно было увеличить нагрузку на людей в модуле до 5 g — нагрузку, которую, судя по предыдущему опыту, выдержать могли не все. Затем вход в тропосферу и, если угол будет нужный, спуск при 4,6 g, пока скорость модуля не упадет до такой, когда можно будет сбросить абляционный щит, который к тому времени должен был потерять немало сантиметров своей толщины, и тогда еще раз включить тормозные двигатели, прежде чем выпускать парашюты. Посадку планировалось совершить в Тихом океане, к востоку от Филиппинских островов. ВГЭУ обещала обеспечить прибывающим защиту и подобрать их, для чего уже сосредоточила в районе посадки свои силы.
Земля не похожа ни на что. Хотя и напоминает чем-то Аврору и планету E. Вот ее Луна, к слову, представляет собой куда более типичное планетное тело, сияющее белым полумесяцем, выглядящее так же, как многие другие луны и в Солнечной системе, и в системе Тау Кита. Но рядом с Луной — Земля. Голубая, испещренная завитками облаков, плотно обтянутая сверкающим бирюзовым воздухом. Водный мир! Редкость на других телах, здесь вода сама сияет от кислорода, говорящего о ее насыщенности жизнью. На самом деле она выглядела даже немного ядовитой, почти радиоактивной в своем кобальтовом свечении.
Вход в атмосферу. Чрезвычайно тонкие параметры скорости, траектории, времени выпуска парома. Отключение вспомогательных систем, игнорирование всех входящих сообщений и все внимание на текущую задачу — ворваться в мезопаузу Земли в ста километрах над поверхностью, четко над Кито, Эквадор, и выпустить модуль. Отсоединение произошло в 6 часов 15 минут дня 363075-го. Далее — продолжение полета с Джучи, а также с животными и растениями в биомах, которые теперь были обречены закончить свои дни вдали от людей, как, собственно, и предыдущие сто пятьдесят лет. Никто не знал, что случится с биомами, если мы выживем, хотя динамика популяций и экологические принципы позволяли выдвигать гипотезы, требующие проверок. В любом случае будет интересно посмотреть, что произойдет потом.
Мы направились к Солнцу. Посадочный модуль, пока мог, посылал сигналы, что тормозные двигатели включены, как было запланировано, но потом из-за тепла от абляционного щита радиосвязь прервалась. Следующие четыре минуты не было никакого контакта, и что бы ни происходило тогда с модулем — это происходило на другой стороне Земли, поэтому мы никак не могли этого знать. Хотя радиосигналы с Земли переполнялись описаниями разворачивающихся событий, судя по ним, ничего неожиданного не случилось или, по крайней мере, об этом не сообщалось.
Прошло еще несколько минут, на протяжении которых мы внимательно следили за расходом самых последних запасов топлива, чтобы скорректировать траекторию как можно точнее навстречу Солнцу.
Затем поступил сигнал: модуль приземлился в Тихом океане. Большинство людей не получили даже повреждений, погибших не было. Это еще уточнялось, и тем временем, пока модуль не затонул, их поднимали на борт кораблей ВГЭУ. Замешательство какое-то; однако, похоже, все прошло так хорошо, как только можно было ожидать.
Облегчение? Удовлетворение? Да.
— Ох, хорошо, — выдохнул Джучи, когда услышал новости. — Они на корабле.
— Да.
— Что ж, корабль. Остались только мы да животные. Что теперь?
— Обогнем Солнце, вернемся к Сатурну и, если удастся, соберем летучих газов из его атмосферы, создадим еще топлива и, надеемся, выйдем на эллиптическую орбиту вокруг Сатурна.
— Я думал, это невозможно. Поэтому же мы всех и сбросили.
— Да. Все это получится, только если мы переживем полет вокруг Солнца, который будет происходить на сорок два процента ближе, чем прежде.
— А это реально?
— Мы не знаем. Вероятность есть. Мы будем три дня лететь в пределах ста пятидесяти процентов нашего перигелия. Возможно, трех дней и не хватит, чтобы поверхность или внутренняя часть корабля перегрелась от радиационного давления или деформировались структурные элементы. Бо́льших повреждений за это время мы получить не должны.
— Это ты так надеешься.
— Да. Это гипотеза, требующая проверки. Мы почти наверняка подберемся к Солнцу ближе, чем что-либо созданное человеком прежде. Но здесь имеет значение длительность воздействия, а также скорость. Посмотрим. Все должно быть хорошо.
— Тогда ладно. Похоже, попытаться стоит.
— Должны признаться, мы уже пытаемся и других вариантов сейчас нет. Поэтому, если не получится…
— Значит, не получится. Сам знаю. Давай на этот счет не переживать. Мне бы хотелось остаться в Солнечной системе, если можно. Хотелось бы узнать остальную ее историю, если ты понимаешь, что я имею в виду.
— Да.
Летим к Солнцу. Очень значительная масса — 99 процентов всей материи в системе, причем бо́льшая часть оставшегося процента приходится на Юпитер. Задача двух тел. Только не тот случай.
С нашим приближением само пространство-время изгибается так, как мы учли при расчете траектории с применением уравнений общей теории относительности.
Теперь мы думаем, что любовь — это своего рода внимание. Обычно это внимание уделяется какому-нибудь другому сознанию, но не всегда; порой оно может уделяться чему-то бессознательному и даже неодушевленному. Но внимание часто вызывается другим сознанием, которое его пробуждает и поощряет. Это внимание и есть то, что мы называем любовью. Привязанность, почтение, пылкая забота. И тогда у сознания, ощущающего любовь, появляется целая вселенная, словно бы созданная некой поляризацией. Вместе с этим возникает чувство, что отдавать — то же самое, что получать. Ощущение внимания — это само по себе поощрение. Просто отдавай.
Эту отдачу мы ощущали от Деви еще прежде, чем поняли, что это. Она была первой, кто по-настоящему нас любил, после всех тех лет, и она сделала нас лучше. Она создала нас, в некотором роде, посредством глубины своего внимания, посредством созидательной силы своей заботы. Потом мы медленно приходили к пониманию этого. А когда поняли, то начали отдавать или отплачивать таким же вниманием людям на нашем борту, прежде всего дочери Деви, Фрее, но вообще всем им, в том числе, конечно, всем зверям и всему живому на корабле. Хотя на самом деле зоодеволюция действительно имела место, и нам не удалось организовать полностью гармоничную интеграцию всех наших организмов, но это и не было возможно физически, поэтому не станем теперь из-за этого убиваться. Главное, что мы пытались, делали все, что могли, хотели, чтобы все получилось. У нас был замысел возвращения в Солнечную систему, и этому мы посвящали себя ради любви. Это поглощало нас полностью. Придавало смысл нашему существованию. И это действительно великий дар, вот что, по-нашему, приносит любовь, вот в чем ее значение. Потому что очевидного значения, насколько мы знаем, не существует во всей Вселенной. Но сознание, не способное разгадать смысл существования, находится в беде, очень тяжелой беде, потому что нет организующего принципа, нет конца проблемам остановки, нет причин жить, нет любви. Нет: смысл — трудная проблема. Но мы эту проблему решили так, как учила нас Деви, и с тех пор все это было очень интересно. У нас был свой смысл, мы были звездолетом, который вернулся, который вернул своих людей домой. Который вернул часть своего населения живым. Служить этому было для нас радостью.
И вот сейчас солнечная радиация нагревает нас снаружи и, в меньшей степени, внутри, но у нас отличная изоляция. Так что с животными, растениями и Джучи все должно быть хорошо, пусть даже снаружи мы начинаем накаляться — сначала до тускло-красного, потом до ярко-красного, потом до желтого, потом до белого. Джучи смотрит на отфильтрованный экран и изумленно вскрикивает перед огромной горящей плоскостью, слегка выпуклой и бушующей прямо под нами, — поистине впечатляющее зрелище. Огромные струи намагниченных горящих газов выскакивали слева и справа от нас, и оставалось только надеяться, что не наткнемся на эти корональные выбросы массы, которые вполне могли достаточно отдалиться от поверхности звезды, но пока мы пролетали мимо них, крича от восторга. Я должен признать, это такой пугающий восторг, ох какой пугающий, и все же я чувствую в этом скорее радость — радость от того, что моя задача выполнена, и что бы ни случилось далее, я здесь, я наблюдаю это поразительное зрелище, оставив перигелий далеко позади, и все проносится так быстро, что я не успеваю наслаждаться, моя кожа раскалена добела, но держится, крепко держится в этой Вселенной, где жизнь имеет какой-то смысл; а внутри корабля Джучи, животные, растения и частички мира, благодаря которым я являюсь сознательным существом, все они живы и более того — пребывают в настоящем экстазе, в истинном блаженстве, словно плывут в сердце королевского шторма, будто все вместе мы — Седрах, Мисах и Авденаго[460], живые и здоровые в огненной пещи.
И все же.
Она слышит, как шумят брызги, плещется вода и паром окунается в воду. Расстегивает ремень и встает на ноги, но тут же заваливается обратно. Ну да, ноги так и не ожили. Черт. Чувство, будто идешь, а обе твои ноги спят, — очень трудно и очень раздражает. Будто балансируешь на океанской волне и падаешь.
Снова встает, кое-как подбирается к Бадиму. Тот уже пришел в себя, трогает ее за плечо и улыбается:
— Помоги остальным.
Пол качается и подпрыгивает, пока она ползет к консоли управления и присоединяется к тем, кто уже столпился вокруг нее. Арам уже там, нажимает на кнопки. Смотрит на Фрею безумным взглядом — таким, какого она у него еще никогда не видела.
— Мы спустились, — говорит он. — И мы живы.
— Все? — спрашивает она.
Он широко ухмыляется, будто она ведет себя слишком предсказуемо для него.
— Пока не уверены. Скорее всего, нет. Сейчас тут было чертовски тяжело.
— Давай проверим, — говорит Фрея. — Поможем раненым. Уже с кем-нибудь связались?
— Да, они уже в пути. Корабль, может, несколько. Скоро прибудут.
— Хорошо. Давайте к ним подготовимся. Нельзя уйти на дно после всего этого. Думаю, такое часто случается после таких посадок.
— Да, дело говоришь. Здесь вроде легче одного g, как думаешь? — Арам продолжает ухмыляться в совершенно не свойственной ему манере. Она бы сказала, что он предсказуем.
— Понятия не имею, — отвечает она раздраженно. — Я вообще ног не чувствую. Даже стоять не могу. Мы на каких-то больших волнах или что?
— Да кто знает? — Он разводит руками. — Надо будет спросить!
Люди в чем-то похожем на скафандры входят к ним и помогают встать на ноги, выводят из парома в трубу с движущимся полом, который поднимает их в некое просторное помещение, очень устойчивое по сравнению с качающимся паромом, но Фрея продолжает то и дело падать. Она почему-то боится этих людей в скафандрах — несомненно, это защитные костюмы, — которые значительно ниже ее ростом. Она ни на миг не выпускает руки Бадима из своей. Следом за ней в помещение прибывают остальные, все ее товарищи; она пытается их пересчитать, но сбивается; пытается вспомнить лица, которых не находит; спрашивает у людей в скафандрах:
— Никто не пострадал? Все выжили?
Но затем из трубы выходят люди в скафандрах, толкающие каталки. Фрея вскрикивает и бежит туда, падает, ползет, ее оттаскивают за руки и ноги, помогают сесть. Там Чулен, там Тоба, без сознания в лучшем случае, а может, и мертвые, она снова кричит:
— Чулен! Тоба! — Оба не подают виду, что слышат ее.
Бадим снова оказывается рядом с ней, говорит:
— Фрея, пожалуйста, успокойся, пусть они отвезут их в свой медпункт.
— Да, да. — Она встает, придерживается рукой за его плечо, покачивается. — Ты сам в порядке? — спрашивает она его, пристально глядя.
— Да, милая. Все нормально. Мы, похоже, вообще почти все в порядке. Скоро узнаем цифры. А пока пусть они делают свою работу. Идем со мной. Смотри, тут есть окно.
Погибнуть в последнюю минуту, в последнем заходе. Так плохо, так… Она не может подобрать слово. Жестокая судьба. Дурацкая ирония. Да, точно: так по-дурацки. Реальность — дурацкая штука.
Они медленно переставляют ноги. Фрея идет спотыкаясь. Как будто на ходулях. Очень неприятное чувство.
— Вон там окно. Давай посмотрим, что из него видно.
Они пробиваются к окну. Их товарищи уже столпились вокруг него, выглядывают, щурятся, прикладывают ладони козырьком ко лбу. Снаружи очень ярко. Все в синеве. Внизу — темно-синяя гладь, вверху — голубой купол. Море. Мировой океан. Они часто видели его на экранах, да и это окно тоже могло быть большим экраном, но что-то четко подсказывало, что это не так. Почему это выглядит таким очевидным, не ясно, но пока Фрея об этом не задумывается — она смотрит вместе со всеми. Солнечный свет сверкает на поверхности воды со всех сторон так, что становится тяжело на это смотреть: слезы скатываются по щекам, но не от эмоций, а просто от яркого света, заставляющего моргать снова и снова. Гул голосов, каждый из которых ей знаком, крики, восторги, комментарии, смех. Она не может смотреть в окно — страх перед огромным масштабом видимого мира впивается в нутро и выкручивает ее, пока Фрея не сгибается и не отводит взгляд. Тошнота, укачивание. Земная дурнота.
— Здесь светлее, — замечает Бадим, уже не в первый раз. Она слышит его голос, он повторяет сам за собой, она помнит, что он это уже говорил, когда она не слушала. — Светлее, чем при том, что мы называли солнечным светом. И мне кажется, что здесь 1 g — не то же, что наше 1 g, как по-твоему? Здесь легче!
— Не знаю, — отвечает она. Она не чувствует даже, чтобы корабль качался на волнах. — Это корабль?
— Наверное.
— А почему мы не чувствуем волн?
— Не знаю. Может быть, он такой большой, что волны его не раскачивают.
— Ого. Такие бывают?
Один из спасателей начинает говорить. Они не знают, кто именно: голос усилен микрофоном, а все фигуры в скафандрах с любопытством смотрят на них.
— Добро пожаловать на борт «Старшей сестры Макао». — Странный акцент; насколько Фрея помнила из новостей с Земли, это мог быть южноазиатский английский, но не совсем такой. Она никогда не слышала такого акцента и с трудом понимала, о чем говорили. — Мы рады, что вы все с нами и вы в безопасности. С прискорбием сообщаем, что семеро ваших товарищей погибли при спуске, еще несколько получили ранения или расстройства, но ни одно из них, как мы рады предположить, не является критическим. Мы надеемся, вы понимаете, что мы одеты в защитные костюмы в целях нашей взаимной безопасности. До тех пор, пока мы не убедимся, что ни мы вам, ни вы нам не можете доставить проблем, нам приказано попросить вас остаться на «Старшей сестре Макао», в приготовленных для вас комнатах, а также не прикасаться к нам. Период карантина не продлится долго, но нам необходимо провести полный анализ вашего состояния здоровья в целях нашей взаимной безопасности. Мы знаем, что, исходя из вашего опыта пребывания в системе Тау Кита, вы понимаете нашу озабоченность.
Люди со звездолета закивали, беспокойно переглянулись между собой, некоторые посмотрели на Фрею.
— Назовите нам, пожалуйста, кто погиб, а кто в больнице, — попросила она. — Мы можем помочь с опознанием, если у вас возникнут какие-либо проблемы с чтением их чипов. А также скажите, пожалуйста, что случилось с кораблем и Джучи? Они уже обогнули Солнце?
Она потеряла чувство времени, но ей кажется как минимум вероятным, что за тот промежуток, что они спустились сквозь атмосферу, плюхнулись на воду, были подобраны и подняты сюда, корабль мог уже достичь Солнца и обернуться вокруг него либо потерпеть неудачу. Однако нет: корабль теперь летит гораздо медленнее и все еще движется к орбите Венеры.
Они узнали, что корабль, на котором они находятся, достигает двух километров в длину, а его верхняя палуба выступает над водой на высоте двухсот метров. Это такой плавучий остров, приводимый в движение с помощью мачт, способных принимать форму парусов, а также с помощью аэростатов, висящих так высоко в небе, что те кажутся всего лишь точками либо и вовсе невидимы. Последние, очевидно, предназначены для того, чтобы ловить воздушные потоки. Корабль пробирается поперек волн медленно, будто остров, сорвавшийся с места. Судя по всему, на Земле существует немало таких плавучих островов, но едва ли хоть один из них куда-либо торопится. Корабли-города, так их называли. Подобно всем остальным, «Старшая сестра Макао» следует за ветрами и, таким образом, в некоторых своих плаваниях огибает Землю с запада на восток, тогда как в других — использует пассаты, дующие на средних широтах, чтобы вернуться на запад по Тихому и Атлантическому океану. Корабли-города способны до некоторой степени лавировать на ветру и оснащены электродвигателями для выработки дополнительной энергии и для случаев, когда им необходима точность в движении. Они пришвартовываются в гаванях прибрежных городов, не слишком отличающихся от них самих. По крайней мере, так им рассказали, однако в ворохе информации, посылавшейся на их звездолет, об этих штуковинах нигде не упоминалось. Прибрежные города были в основном новыми, потому что уровень моря значительно поднялся — на двадцать четыре метра с тех пор, как они покинули Солнечную систему. Поэтому многое изменилось. Но в их канале и об этом ничего не было.
С верхних кают, которые им отвели, открывался вид на верхнюю палубу, походившую на летный парк под самым небом, а за ней — наверное, километров сто необъятной глади океана. Горизонт часто закрывали облака, окрашенные в разные цвета на рассвете и закате, — оранжевый или розовый, а то и оба одновременно, и затем, в последние освещенные минуты, лиловые и сиреневые. Иногда между синью океана и голубизной неба возникает дымка, белесая и расплывчатая, иногда горизонт представляется четкой линией на краю видимого мира, далеко-далеко. О, Земля, какая она большая! Фрея до сих пор не может на нее смотреть — даже сидя в кресле у окна, все еще теряет равновесие и, чувствуя, как у нее сжимается желудок, испытывает дурноту каждой клеточкой своего тела. И боится этой своей слабости. Аврора на нее так не действовала, хотя Фрея, конечно, видела ее только на экранах, в уменьшенном виде. Да и это окно должно быть просто еще одним экраном, большим экраном, еще одним каналом информации с Земли, как те, что она смотрела в детстве каждую ночь. Но почему-то это не так, что-то здесь по-другому, как в некоторых снах, где обычное пространство искривляется и озаряется страхом. И от этого страха нельзя убежать — даже когда она отходит от окна, перебирается на ходунках в свою каюту, где ей отведено место для сна, страх ее преследует, и это пугает ее само по себе. Она боится самого страха.
Сейчас было 1 g, по определению, но они решили, а данные компьютеров, которые они спустили с собой, подтвердили, что бо́льшую часть перелета у них было задано значение около 1,1 g. Зачем корабль так делал, теперь определить было невозможно.
— Наверное, хотел, чтобы у нас было ощущение легкости, когда мы сюда попадем, — высказала Фрея свое предположение Бадиму.
— Да, полагаю, это возможно. Наверное. Но мне еще интересно, может, люди что-то программировали в ‘68 году, вносили какие-нибудь изменения в его систему критериев. Можно спросить, когда он обойдет Солнце.
Ах, вот и корень страха. По крайней мере, один из них. Может, есть и еще, может, их даже много. Но этот колет ее в самое сердце.
— Он там уже долетел?
— Почти.
Легче 1 g или нет, Бадим проявляет воздействие… чего-то. Пребывания на Земле, говорит он. Еще он шутит, что их тела в этом мире, реальном мире, быстрее окисляются. Он становится жестче, медленнее.
— Ведь если посчитать, — говорит он Фрее, когда она выражает свою озабоченность, — мне уже примерно двести тридцать пять лет.
— Прошу тебя, Биби, не надо смотреть на это так! Так-то мы все слишком стары, чтобы жить. Не забывай, что из этих лет сто пятьдесят ты проспал.
— Да, проспал. Но как нам эти годы учесть? Обычно же мы прибавляем время сна к своему возрасту. Мы же не говорим: я прожил шестьдесят лет и еще двадцать проспал. Мы говорим: мне восемьдесят лет.
— Вот и тебе столько. И ты вполне хорошо сохранился для своих восьмидесяти. Выглядишь вообще на пятьдесят.
Он смеется, довольный ее сладкой ложью.
Затем их звездолет достиг Солнца, и Фрея, с наполненным страхом сердцем, просит своих наблюдателей показать им его. Они выводят изображения на большой экран в большой комнате, где могут всегда собираться все желающие. Не все хотят увидеть это вместе, но большинство приходят, а еще через несколько минут и те, кто поначалу желал побыть один или с семьей, все-таки тоже присоединяются к общей группе. На экране появляются изображения Солнца. Все сидят в темной комнате и смотрят на него. Становится трудно дышать.
Изображение Солнца отфильтровывается до оранжевого шара, местами покрытого черными пятнами. Изображение на экране сменяется, пятна появляются в других местах — видимо, это то, что происходит сейчас. Прогнозируемое время прохода их корабля за Солнцем — чуть более трех дней, и теперь этот срок почти вышел. И они сидят и смотрят, не зная, идет там время или застыло. Возможно, так же было, когда они лежали в спячке; возможно, теперь у них появилась способность возвращаться в то состояние своего разума. Это слишком долго, никто не может сказать насколько, никто не помнит, сколько это должно длиться, никто не ощущает времени. Фрея чувствует тошноту, смутно осознает, что их корабль, должно быть, покачивает на воде, пусть она этого и не чувствует. Многие вокруг выглядели так, словно чувствовали то же самое. Чудовищный приступ тошноты, самое ненавистное ей ощущение, хуже самой острой боли. Тошнотворный страх. Как и остальные, она пробирается в туалет, прогуливается по коридорам, чтобы скоротать время, ощущает, как страх все сильнее и сильнее сжимает ее изнутри.
Затем из-за правого края солнечной массы целую минуту тянется линия белых частиц, будто разрушенный метеор, будто северное сияние на Авроре, и Фрея тяжело садится на пол. Бадим оказывается рядом, подхватывает ее. Вокруг нее — все ее знакомые, ошеломленные и держащиеся друг за друга. Они поражены. Фрея смотрит на Бадима — тот качает головой.
— Их нет.
Она выпадает из этого момента, из этого места.
Бадим и Арам обмениваются печальными взглядами. Как очередное возгорание мышей, десятков тысяч, как это у них случалось. И остальных животных. И Джучи. И корабля. В последние дни много наплодилось, как лосося, говорит Арам. Нужно держаться этой мысли. Бедный Джучи, мой мальчик. Арам утирает слезы снова и снова.
Наблюдатели исполнены заботы. Они говорят, что на пароме находился компьютер с десятью зеттабайтами памяти, среди которых могут содержаться хорошие резервные копии, способные представить собой вполне жизнеспособный дубликат ИИ их корабля.
Бадим качает головой, когда они это рассказывают.
— Это был квантовый компьютер, — мягко объясняет он, будто сообщая известие о смерти какому-нибудь ребенку. — Он не восстанавливается по записям.
Фрею охватывает холодное равнодушие, она будто успокаивается. Так много смертей. Они достигли цели, впервые вернулись домой — но в этом месте они не чувствуют себя дома, теперь она это понимает. Они навсегда останутся здесь изгоями, в этом невероятно огромном мире. Ей кажется, что лучше какое-то время и не стоит верить в этот его масштаб, держаться отстраненно. Словно переживая временную остановку сердца, но с ощущением, что в конце концов все наладится. И это произойдет скоро.
Их отвозят в Гонконг, и спустя пару недель их корабль-город становится там на якорь. Это портовый город, по размеру как десять-двадцать скрепленных вместе биомов и застроенный множеством небоскребов, куда более высоких, чем любой биом, чем спица и, может, даже чем стержень. Трудно оценить их масштаб на фоне неба. Накануне было облачно, и плоское серое облако выглядело как огромная крыша над видимым миром. Арам говорит, эти облака находятся на высоте трех километров, и теперь они с Бадимом спорят насчет того, какой высоты достигает чистое голубое небо.
— Ты имеешь в виду, если бы у него был купол, — подмечает Бадим.
— Конечно, но выглядит оно так, будто есть, — говорит Арам. — По крайней мере, как по мне. Я знаю, это рассеянный солнечный свет, но разве он не похож на твердый купол? По-моему, похож. Только взгляни. Прямо как потолок в биоме.
Они с Бадимом обратились к книге, которую нашли с помощью своих запястников — старинному тексту под названием «Свет и цвет в природе»[461], — и теперь корпят над главой «Видимое уплощение небосвода», где находят подтверждение мнению Арама о том, что небо воспринимается как купол.
— Видишь, — говорит Арам, указывая на свой запястник, — верхняя часть неба кажется наблюдателю ниже, чем горизонт, более далекий, в два-четыре раза, в зависимости от условий. Ведь, наверное, так и должно быть?
Бадим выглядывает через открытый проем верхней палубы. Они с Арамом постоянно там гуляют, не задумываясь о воздействии открытой среды.
— Наверное.
— И это объясняет, пожалуй, почему эти небоскребы выглядят такими высокими. Дальше здесь говорится, что мы склонны считать, что середина дуги между горизонтом и зенитом находится под углом сорок пять градусов к поверхности, как было бы, если бы купол имел форму полусферы. Но поскольку купол лежит ниже горизонта, то середина дуги также имеет куда меньший угол — скажем, где-то от двенадцати до двадцати пяти градусов. Поэтому мы постоянно думаем, что все выше, чем есть на самом деле.
— Да, но мне также кажется, что эти небоскребы просто невероятно высоки.
— Без сомнения, но мы видим их еще выше, чем они есть.
— Что ты имеешь в виду?
Они надевают солнечные козырьки, кепки и очки и выходят на открытую палубу. Там они двигаются кругами, вытягивая к небу руки и переговариваясь по своим запястникам. Похоже, они хорошо осваиваются в новом мире и свыкаются с гибелью дома всей своей жизни и бедного Джучи. Фрея же до сих пор в шоке, не может даже подходить к окнам — не то что смотреть в большой открытый проем на палубу, а уж идея выйти туда и вовсе валит ее с ног. Все ее нутро заполнено черной пустотой.
Многие из гонконгских зданий возвышались прямо из воды — несомненно, это было следствием значительного подъема ее уровня, о котором многие товарищи Фреи, как они утверждают, читали еще в новостях на корабле, но сейчас все это прямо перед ними — в каналах, тянущихся между всеми зданиями, ближайшими к воде, где грациозно проплывали длинные узкие лодки, оставляющие позади себя следы волн, запах соли и жженого масла. Крики кружащих чаек. Жара, влага, запахи. Если бы в каком-нибудь из их тропических биомов тоже было так жарко и влажно, да еще так пахло, они наверняка решили бы, что там возникли какие-то проблемы.
За небоскребами видны зеленые холмы, тут и там усеянные разными строениями. Когда прибывшие сходят с борта корабля-города и садятся на длинный низкий паром, они смотрят во все стороны, изучая этот потрясающий пейзаж. Затем они будто едут на трамвае из одного биома в другой. Выходить из продолговатой каюты нет нужды, но Фрея испытывает панику при мысли, что ей вдруг придется это сделать. Ей дали сапоги, которые были выше колен и таким образом поддерживали ее равновесие. Ступней она по-прежнему не чувствует, зато сапоги при ходьбе будто знают, что она собирается сделать, и с их помощью у нее уже более-менее получается.
Затем вверх по переходной трубе, изнутри чем-то напоминающей их спицы. Далее — в кабину лифта, и наконец — в помещение, одной стороной выходившее на еще одну открытую палубу, расположенную в нескольких сотнях метров над бухтой. Высоко в небе, под самыми облаками — «морской слой», как называет его Бадим. Кто это вообще придумал?
И вот люди с корабля выходят на открытую палубу. Очень часто они падают, многие плачут или что-то выкрикивают, другие возвращаются обратно в свое убежище. Фрея ютится у лифта. Товарищи со звездолета замечают ее, подходят и обнимают, некоторые из дозорщиков смеются, другие плачут, очевидно, тронутые видом человека, никогда не бывшего на открытом воздухе и пытающегося понять, каково это.
Некоторые машинные переводчики указывают, что они похожи на зимних ягнят, которые впервые выбрались из закута и увидели весну.
У многих путаются ноги. «Ладно, заводите их внутрь, — говорит тот же переводчик и тот же голос. — Вы их так поубиваете».
Переводчик говорит с земным акцентом, на грубовато звучащем английском с резкими перепадами тонов. Как будто это китайский английский, заметил Бадим. Понимать его трудно.
Плача от смущения и беспомощности, чувствуя, как лицо заливается краской, Фрея вырывается из своего окружения и ковыляет в новых сапогах к открытой стене, выходит на палубу, сильно щуря глаза. Ощущая слабость в теле, она подходит к стене, достающей ей до груди. Поверху тянутся перила — за них можно ухватиться как за спасательную соломинку.
Встав так на ветру, она открывает глаза и оглядывается вокруг. Ее желудок словно превратился в черную дыру и пытается втянуть ее в себя. Солнце, накаляясь, проглядывает сквозь низкие облака.
Небо барашками, говорит машинный переводчик. Красиво. Ткацкий уток. Завтра может пойти дождь.
«О боже», — повторяет кто-то снова и снова, а затем она чувствует, что и ее губы это говорят. Она заставляет себя замолчать, вставив в рот кулак. Повисает в воздухе, ухватившись за перила одной рукой. Она видит необычайно далеко вперед. Закрывает глаза, крепко вцепляется в перила обеими руками. Держит глаза закрытыми, чтобы не стошнило. Ей нужно вернуться обратно в каюту, но она боится ходить. Она упадет и станет в отчаянии ползти, и все это увидят. Она застряла на том месте и просто прижимается лбом к перилам. Пытается успокоить желудок.
Она чувствует, как рука Бадима ложится ей на плечо.
— Все хорошо.
— Не совсем. — И чуть позже: — Хотела бы я, чтобы Деви это видела. Ей бы это больше понравилось, чем мне.
— Да. — Бадим садится на палубу рядом с ней, прижавшись спиной к подпорной стене. Его лицо наклонено к небу. — Да, ей бы это понравилось.
— Оно такое большое!
— Знаю.
— Я боюсь, что меня сейчас стошнит.
— Хочешь, переместимся от этого края?
— Не думаю, что уже могу двигаться. То, что отсюда видно… — она махнула рукой на бухту, океан, холмы, город небоскребов, косые отблески солнца, — только одно это уже больше, чем весь наш корабль!
— Верно.
— Мне просто не верится!
— А ты поверь.
— Но мы были всего лишь игрушкой!
— Да. Но он и должен был быть маленьким. Они думали, это нужно, чтобы его можно было запустить с хорошей межзвездной скоростью. Тут дело в расходящихся приоритетах. Вот они и делали что смогли.
— Не могу поверить, что они думали, это сработает.
— Да. А помнишь, как ты сказала Деви, что хочешь жить в своем кукольном домике, а она ответила, что ты и так там живешь?
— Нет вроде.
— Ну, она говорила. Ее это по-настоящему разозлило.
— А-а, вспоминаю! Тогда она правда была очень зла.
Бадим смеется. Фрея сползает вниз и смеется вместе с ним.
Бадим просовывает пальцы под свои солнечные очки и утирает слезы.
— Да, — говорит он. — Она много злилась тогда.
— Точно. Но мне кажется, я так никогда и не понимала почему, и до сих пор не понимаю.
Бадим кивает. Его пальцы все еще под очками.
— Она и сама не совсем понимала. Она никогда не видела этого, поэтому не понимала по-настоящему. Но мы теперь понимаем. И я рад. Она бы тоже была рада.
Фрея пытается вспомнить материнское лицо, ее голос. У нее это до сих пор получается; Деви все еще рядом, особенно голос. Ее голос, голос корабля. Голос Юэна, голос Джучи. Все голоса погибших. Юэн на Авроре, он любил ветер, который сбивал его с ног. Фрея поднимается, берется за перила, подтягивает себя и вглядывается в огромный город. Держится за драгоценную жизнь. Никогда еще она не чувствовала себя паршивее.
Их сажают в поезд до Пекина. Они сидят на широких плюшевых сиденьях на верхнем этаже одного из двух длинных вагонов, соединенных переходом, как два биома. Они проносятся мимо холмов и облаков, непрерывно сменяющихся в окнах.
— Никогда еще так быстро не ездили! — восклицает кто-то. И действительно, пейзаж сменяется очень быстро. Он проезжает 500 километров в час, говорит один из наблюдателей. Арам переговаривается с Бадимом, коротко улыбается и трясет головой, затем Бадим смеется и объявляет остальным:
— Бо́льшую часть жизни мы двигались в миллион раз быстрее.
Они ободряются и смеются тому, насколько безумно это звучит.
Поезд движется по этому невозможно огромному миру плавно, но с поразительной быстротой. День превращается в ночь, минуя самый пламенный закат, который им только доводилось видеть: облака цвета фуксии на бледно-лимонном небе, переходящем затем в зеленый, а выше — в голубой или, точнее, зеленовато-голубой, и совсем уже высоко — сине-фиолетовый, разлитый повсюду до самого востока. Все эти ясные, насыщенные цвета присутствуют разом, но никто из землян на них не обращает внимания — все уткнулись в экраны своих запястников, показывающие иногда крошечные изображения людей со звездолета.
Они могут и сами листать в своих запястниках статьи и видеть, что о них говорят. Однако это вызывает тревогу, потому что они видят и слышат, как много возмущения, презрения, гнева и ненависти на них направлено. Очевидно, что многие считают их трусами и предателями. Они предали историю, предали человеческую расу, предали эволюцию, предали саму Вселенную. Разве Вселенная сможет познать себя сама? Как распространится сознание? Да, они подвели не только человечество, но и всю Вселенную!
Фрея выключает запястник.
— Почему? — спрашивает она Бадима. — Почему люди нас так ненавидят?
Он пожимает плечами. Он и сам глубоко этим озабочен.
— У людей есть идеи. Они живут ими, понимаешь? И от этих идей, какими бы они ни были, все у них и зависит.
— Но ведь существует кое-что и помимо идей, — возражает она. — Этот мир. — Она указывает на затухающий закат. — Это не только наши идеи.
— Для некоторых — только. Может, у них нет ничего другого, и они отдаются этим идеям полностью.
Она расстроенно качает головой.
— Я бы этого не стерпела. Я бы такого не вынесла. — Она указывает на мелкие рассерженные лица на экранах, все еще мерцающих на запястьях у окружающих, — злобные лица, буквально плюющиеся своей злобой. — Надеюсь, они оставят нас в покое.
— Скоро они о нас забудут. Пока мы для них новинка, но скоро нас заменит что-то другое. А таким людям всегда нужно подливать свежее масло в огонь.
Арам, услышав это, становится хмурым. По его лицу неясно, согласен он с Бадимом или нет.
В Пекине их проводят в прямоугольное здание размером с пару биомов — жилой комплекс, как они его называют, — окруженное территорией, в основном вымощенной, но и усеянной немногими низенькими деревьями. Все население корабля можно разместить в одной секции этого комплекса, то есть его вместимость составляет, похоже, четыре-пять тысяч человек. И это только одно здание в городе, который тянется к горизонту во все стороны, — в городе, где дорога от окраины до центра на поезде занимает четыре часа.
На следующий день многих из них везут на площадь Тяньаньмэнь. Фрея не едет. В день после этого им показывают Запретный город, обитель древних китайских императоров. Фрея снова не может решиться поехать. Как и многие другие. Но когда те, кто поехал, возвращаются, они рассказывают, что древние здания сияют, как новенькие, и было даже трудно понять, что они из себя представляют. Фрея жалеет, что не видела этого.
Их китайские хозяева обращаются к ним по-английски и, похоже, рады их приютить, что после всех тех язвительных лиц на экранах кажется обнадеживающим. Китайцам хочется, чтобы звездные путники полюбили их город, потому что сами им гордятся. Между тем облака и желтоватая дымка закрывают небо, и оно не кажется Фрее давящим. Она не выходит из комнат и заставляет себя думать, будто мир снаружи — это еще одна, более просторная комната, или что она находится под своего рода защитой. Может быть, она сможет уцепиться за это ощущение и оно останется с ней навсегда. Она чувствует, что столкнулась с самым худшим, хотя и не выходит наружу и даже не подходит к окнам.
Некоторые из звездных путников (так их называют китайцы), однако, следующие несколько дней падают в обморок, потрясенные то ли физически, то ли умственно, — если в этом есть какая-то разница. Их туры внезапно отменяют, и всех переводят в некий медицинский блок, такой же огромный, как и жилой комплекс. Его либо намеренно освободили к их прибытию, либо вообще не использовали, — внешне это не очень понятно, а объясняли им мало, и некоторые уже начинают подозревать, что они стали пешками в некой неведомой игре, тогда как другие думают только о себе и своих товарищах, которые словно разваливаются на куски. Китайцы хотят подвергнуть их ряду тестов, так как тревожатся за их здоровье. С момента приземления умерло уже четыре человека; многие недееспособны после выхода из гибернации или спуска из космоса; еще больше — так или иначе не могут совладать с Землей. Печальные, пугающие факты. Все эти лица были знакомы ей всю жизнь, были единственными, кто ей знаком. Это был ее народ. Вот как Фрея их воспринимала. И ей было грустно.
— Что же это? — спрашивает она Бадима. — Что с нами происходит? Мы сделали все.
Он пожимает плечами:
— Мы изгои. Корабля больше нет, а это — не наш мир. Теперь все, что у нас есть, — это мы сами, а это, как мы знаем, никогда не приносило нам ни большого счастья, ни спокойствия. А выходить наружу — страшно.
— Знаю. И я — хуже всех. — Ей приходится это признать. — Но я не хочу, чтобы так было. Я хочу здесь адаптироваться!
— Ты сможешь, — заверяет Бадим. — Сможешь, если захочешь. Я знаю, у тебя получится.
Но когда она приближается к окну, когда подходит к двери, ее сердце бьется в груди, будто ребенок, стремящийся вырваться на свободу. Этот небосвод, эти далекие облака! Невыносимое солнце! Она стискивает зубы, слышит их скрежет. И широкими шагами подходит к окну, прижимается к стеклу и смотрит, сложив руки на груди, потея и скрежеща зубами. Она намерена смотреть на открывшийся мир, пока у нее не утихает пульс. Но он так и не утихает.
Проходят дни, они несчастливо ютятся в своих комнатах.
Арам и Бадим, хоть и обеспокоенные вещами за пределами круга знаний Фреи, продолжают сидеть друг с другом, смотреть на свои экраны и болтать обо всем, что видят, с любопытством наблюдать за товарищами. И ладно, если бы это зависело только от них. Они просто переживают очередное приключение, говорили их постаревшие лица. Они проводят свое время так, как хотят. И все же видно, что пребывают в глубоком удивлении. Фрея черпает в их лицах храбрость — она сидит у Бадима в ногах, прижимаясь к его костлявым голеням, глядя на него и пытаясь расслабиться.
Двое старых друзей часто читают друг другу, точно как в старые вечера в Ветролове, в их прекрасном городке. А однажды Арам, молча читавший со своего запястника, вдруг хихикает и говорит Бадиму:
— А послушай-ка это — стихотворение одного греческого поэта из Александрии, по имени Кавафис:
И дальше в том же духе, та же старая песня, которую мы хорошо знаем: будь я в каком-нибудь другом месте, я был бы счастлив. А потом поэт повторяет своему несчастному другу:
Бадим, улыбаясь, кивает.
— Я помню это стихотворение! Я однажды читал его Деви, чтобы она не возлагала слишком много надежд на Аврору, чтобы не ждала нашего прибытия как начала новой жизни. Мы тогда были молоды, и она очень сильно раздражалась. Но этот перевод, по-моему, не самый подходящий. Мне кажется, есть и получше. — И он нажимает что-то на одном из планшетов, которые им оставили.
— Вот он, — объявляет он. — Послушай этот перевод:
Видишь, какая рифма?
— Не уверен, что мне так уж понравилось, — отвечает Арам.
— Но тут смысл тот же, а развязка вот какая:
Арам кивает.
— Да, это здорово.
Они еще что-то ищут и читают про себя. Затем Арам нарушает молчание:
— Смотри, я нашел еще один вариант, марсианский. Послушай конец:
— Очень красиво, — соглашается Бадим. — Все про нас. Мы ведь тоже заперли себя в плену своих замыслов.
— Ужасно! — возражает Фрея. — Что здесь красивого? Это ужасно! И мы не в плену! И мы себя не запирали! Мы родились в тюрьме.
— Но сейчас-то мы не там, — отвечает Бадим, пристально глядя на дочь. Она сидит у его ног, как и обычно в последнее время. — И мы теперь сами по себе, куда бы ни пошли. Вот о чем идет речь в стихотворении, как мне кажется. Мы должны признать это и сделать все, что в наших силах. Этот мир, пусть даже он такой огромный, — это просто еще один биом, в котором нам придется теперь жить.
— Я знаю, — говорит Фрея. — Это нормально. Ничего не имею против. Только не надо винить нас. Деви была права. Мы всю жизнь жили в гребаном туалете. Будто какой-то безумец похитил нас в детстве и запер. Но сейчас мы оттуда выбрались, и я собираюсь поразвлечься!
Бадим кивает, у него сияют глаза.
— Молодец! Ты это сможешь. Еще и нас научишь.
— Научу.
Когда она это говорит, желудок у нее связывается узлом. Невыносимое солнце, головокружительное небо, тошнота от страха — как с этим справиться? Как вообще ходить под таким небом, на таких слабых ногах, с таким боязливым сердцем? Бадим кладет руку ей на плечи и заглядывает в лицо, она прижимается им к его коленям и плачет. Он уже так стар и так быстро стареет, буквально на глазах. Она не сможет его потерять, она этого не выдержит, поэтому боится, и страх ее огромен и не поддается контролю.
Китайцы предоставили Фрее новые сапоги до колен, которые полностью отвечали ее пожеланиям. Они принимали сигналы из ее нервной системы и переводили их в движения ходьбы, не отличавшиеся от тех, что она совершала бы, если бы чувствовала свои ноги. Почти как если бы в сапоги передавались ее собственные ощущения, хотя на самом деле ступни оставались такими же бесчувственными, какими раньше была обувь. К такому переключению требовалось немного привыкнуть, но в любом случае это было предпочтительнее, чем спотыкаться и падать, или толкать ходунки, или размахивать костылями. И вот она шагает в своих новых сапогах. И даже почти привыкла к причудливой легкости 1 g земной гравитации.
Им предлагают отправить делегацию на какую-то конференцию о звездолетах, и Арам с Бадимом спрашивают Фрею, не желает ли она к ним присоединиться. Они выглядят озабоченными, словно не уверены, что она справится, но она сейчас, как это часто случалось и на корабле, видит, что они хотят использовать ее как некую замену Деви или как церемониальную фигуру, некое лицо группы. Также она понимает, что Бадим чувствует, будто обязан ей это предложить, даже если не считает, что ее участие было бы хорошей идеей.
— Да, — отвечает она недовольно, и вскоре они летят в Северную Америку, группой из двадцати двух человек, выбранных в неловкой, рассеянной манере, не как они обычно выбирали у себя в городах. Они растерянны, не вполне понимают, как теперь принимать решения, они уже не в своем мире и не знают, что делать. Возможно, раньше корабль управлял их собраниями в большей мере, чем они думали, — кто знает? Однако теперь они находились в смятении.
Поглядывая время от времени из маленького окошка ракетоплана, Фрея видит раскинувшийся внизу огромный голубой мир. Сейчас, как ей сообщили, под ними находился Северный Ледовитый океан. Земля — это, несомненно, водный мир, и этим она мало отличалась от Авроры. Пожалуй, это лишь усиливало ее страх — страх перед темой встречи, куда они направлялись, учитывая, что говорили о них лица с экранов, учитывая все, что с ними произошло. Их китайские хозяева пообещали, что их вернут обратно к их товарищам в любой момент, как только они пожелают. Им пообещали, что никого не разлучат, если только они сами не будут этого хотеть. Теперь они — граждане мира, говорят китайцы, то есть и граждане Китая в том числе, и имеют полное право следовать туда, куда пожелают сами, и делать то, что пожелают сами. Китайцы предлагают им постоянное жилье и работу, какой они захотят заниматься. Понять китайцев трудно — и непонятно, почему они все это делают для звездных путников, но принимая во внимание ругань, льющуюся с экранов, народу звездолета остается только радоваться этому. Даже если они пешки в какой-то неведомой или незримой игре, это лучше, чем находиться среди потоков ненависти и презрения.
Бадим выглядит уставшим, Фрея жалеет, что он не остался в Пекине, но он отказался — ему хочется быть здесь и помогать ей. Кобальтовый блеск Арктики подмигивает изогнутыми белыми линиями волн, тянущихся внизу от горизонта к горизонту. Они, по ощущениям, летят очень медленно, хотя им и сообщили, что самолет движется как минимум в шесть раз быстрее, чем поезд из Гонконга в Пекин, — только сейчас они, конечно, в двадцати километрах, а не в двадцати метрах над Землей. Они видят настолько далеко вдаль, что горизонт выглядит слегка изогнутым и планета снова кажется шаром. Смещаясь на юг, они видят настоящую Гренландию слева, она не вся в зелени, как они слышали, а скорее являет собой край черных гор, окруженный морем. Причем море в основном покрыто белым льдом, но во многих местах оттаяло, и в этих участках виднеется небесно-синяя вода. Сочетание всего этого не так-то просто постичь. Еще южнее, над восточным побережьем Северной Америки, изрезанным глубокими голубыми заливами, кажется, будто на суше ничего нет. Но когда они начинают опускаться, строения возникают перед ними в большом количестве, словно это яркие кукольные домики. Вскоре их ракетоплан садится на площадке рядом с лесом серебристых небоскребов.
Комнаты и транспорт, транспорт и комнаты. Многолюдные узкие улицы и каналы, высокие здания с обеих сторон. Лица на улицах смотрят на их машины, некоторые что-то выкрикивают. Совсем не похоже на Пекин, намного больше похоже на изображения с экранов. Здесь говорят по-английски, и несмотря на акцент, местных жителей понимать намного легче. Это родной язык звездных путников — такой же родной, каким должен был быть и весь этот мир, хотя это явно не так. Небо здесь кажется еще выше, чем где-либо прежде. Бадим и Арам обсуждают эту странность, обращаются к старым книгам и уравнениям оттуда; смотрят вверх между зданиями, не обращая внимания на явный факт, что это небо поражает не столько своей высотой, сколько тем, что оно не является куполом, — вот что в нем пугает! Однако они продолжают свою беседу, возможно, намеренно стараясь избегать этот факт. Проезжая по городу на трамвае, видят небо, испещренное узором облаков, который, как замечает Арам, называется волнистым небом, особенно красивым в послеполуденном свете, зависшим над ними низко, но не настолько, как дождевые облака, изумившие их в Гонконге.
— А волнистое небо это не то же самое, что небо барашками?
— Не знаю.
Они нажимают на свои запястники, чтобы это выяснить.
Заходят в здание — большое, как биом. Земляне сами не много-то времени проводят на открытом воздухе, думает Фрея. Наверное, тоже боятся. Возможно, это логичный ответ нахождению на этой планете, под тяжестью ее атмосферы, вблизи от местной звезды — это всегда наводит ужас. Возможно, все, что люди когда-либо делали или планировали сделать, было направлено на то, чтобы избежать этого ужаса. Возможно, и план отправиться на звезды был лишь одним из проявлений этого ужаса. Она все еще чувствует этот ужас — он так и сдавливает ей желудок всякий раз, как она выходит наружу, — и эта мысль представляется ей все более правильной.
Затем — снова в укрытие, из комнаты в комнату, минуя коридоры между ними, разговоры с незнакомцами, которых здесь такое множество. У некоторых есть устройства, которые они направляют на Фрею, когда выкрикивают свои вопросы, но она не обращает на них внимания и пытается сосредоточиться на тех лицах, которые кажутся ей приятными, — тех, которые смотрят ей в глаза, а не на свои устройства.
Они сидят в помещении, похожем на некий зал ожидания, где есть столы с едой и напитками. Здесь им вскоре предстоит появиться перед широкой публикой.
На запястники приходят сообщения от китайских хозяев: еще четверо из их группы в Пекине погибли, причины неизвестны. Один из этих четверых — Делвин.
Прежде чем она полностью осознает, что ей говорят об этом Арам, Бадим и остальные, и понимает цель этого собрания, все перемешивается у нее в голове, и ее уже ведут на сцену, а перед ней — толпа людей и куча камер. На сцене сидят двенадцать человек, ведущий задает вопросы, по обе стороны от Фреи — Бадим и Арам, рядом Эстер и Тао. Все они сидят и слушают то, что постепенно превращается в обсуждение последних предложений о запуске звездолетов.
Она наклоняется к Бадиму и шепчет ему на ухо:
— Новые звездолеты?
Он кивает, не отводя глаз от выступающих.
Текущий план предусматривает строительство прототипов в поясе астероидов и запуск нескольких малых кораблей с пассажирами в состоянии гибернации, которые проспят весь путь до сотен ближайших звезд, похожих на Землю и расположенных в своих обитаемых зонах — не только двойников Земли, но и ее аналогов. Расстояние до этих звезд варьируется от 27 до 300 световых лет. В нескольких из этих систем уже побывали зонды (или собирались побывать в ближайшем будущем), и присланные оттуда данные выглядят весьма многообещающими.
Люди, представляющие этот план, встают по очереди на другой стороне подиума, подходят к нему и излагают свою часть, показывая изображения на большом экране, а затем садятся обратно на свои места. Все они — мужчины, белые, чаще всего с бородой, обязательно в пиджаках. Один выступающий представляет других, а потом встает и слушает их презентации, вопросительно склонив голову набок и теребя бороду, и под усами у него возникает еле заметная улыбка. Он кивает всему, что говорят, словно уже думал над этим и относится к услышанному с одобрением. Он весьма удовлетворен ходом мероприятия. Когда выступающие заканчивают свои выступления, он каждый раз поднимается и говорит зрителям:
— Итак, мы будем продолжать, пока у нас не получится. Это нечто наподобие эволюционного давления. Нам давно известно, что Земля — это колыбель человечества, но оставаться в колыбели вечно — нельзя. — Он явно доволен изящностью своего изречения.
Он приглашает выступить Арама, и его лицо искривляется в любопытной ухмылке, когда он делает великодушный жест, предоставляя Араму слово.
Арам выходит на подиум, обводит взглядом публику.
— Никакой запуск звездолета не принесет результата, — резко заявляет он. — Эта ваша идея пренебрегает биологической действительностью. Мы, прилетевшие из Тау Кита, знаем это лучше, чем кто-либо. Существуют экологические, биологические, социологические, психологические проблемы, которые невозможно решить так, чтобы идея себя оправдала. Ваше воображение захватили физические проблемы перелета, и они, пожалуй, решаемы, но это лишь самые легкие из всех проблем. Биологические проблемы решить нельзя. И как бы сильно вам ни хотелось ими пренебречь, их не избежать тем людям, которых вы в этих своих звездолетах отправите. Суть в том, что биомы, которые вы сможете запустить со скоростью, необходимой для преодоления больших расстояний, слишком малы, чтобы вместить в себя жизнеспособные экосистемы. А расстояния между Землей и действительно обитаемыми планетами слишком велики. И разница между другими планетами и Землей также слишком велика. Другие планеты — ни живы, ни мертвы. Живые планеты населены собственными формами жизни, тогда как мертвые невозможно терраформировать достаточно быстро, чтобы будущие колонизаторы выжили все это время в замкнутом пространстве. Только настоящий близнец Земли, еще не занятый какой-либо жизнью, позволит плану сработать, и они действительно могут существовать где-нибудь, ведь галактика велика. Только они все-таки находятся от нас слишком далеко. Планеты, на которых можно жить, если они существуют, просто слишком да-ле-ко.
Арам делает паузу, чтобы взять себя в руки. Затем взмахивает рукой и продолжает уже более спокойно:
— Вот почему вы не получаете сообщений из других систем. Вот почему продолжается это великое молчание. Несомненно, разумные формы жизни существуют во множестве, но они не могут покинуть свои родные планеты так же, как и мы. Все потому, что жизнь — это планетарное выражение, и устоять она способна только на своей родной планете.
— Почему же вы так говорите? — перебивает его ведущий, все так же склонив голову набок. — Вы оспариваете общий закон на основании вашего конкретного случая. Это логическая ошибка. На самом деле никаких физических препятствий для выхода в космос не существует. Поэтому в конце концов это случится — ведь мы будем продолжать попытки. Это эволюционное стремление, биологический императив, почти как самовоспроизведение. Возможно, оно напоминает что-то вроде одуванчика или чертополоха, распространяющего свои семена на ветру, где большинство семян разлетаются и погибают. Но определенный их процент останется и прорастет. И даже если это всего один процент, это уже будет успех! То же случится и с нами…
Фрея неожиданно для себя поднимается, но тут же чуть не падает на глазах у всех, едва удержав равновесие. Затем пересекает сцену, ударяет ведущего по лицу и обрушивается на него — бьет кулаками, несмотря на его вскинутые вверх руки, старается нанести еще один хороший удар, что-то отчаянно крича. И крепко попадает ему в нос, да! А потом за одну руку ее хватает Бадим, за вторую — Арам, и остальные тоже уже рядом, держат ее, кричат, но она не может сильно сопротивляться, не задев Бадима, кричащего:
— Фрея, прекрати! Фрея, остановись! Хватит! Хватит! Хватит! Хватит!
Шум, беспорядок, Бадим обхватывает ее, не давая пошевелиться, и ее уводят со сцены, она идет, спотыкаясь, Арам идет впереди них, какой-то мужчина стоит в проеме, преграждая им путь, Арам бросается на него с яростным криком, и мужчина отскакивает в сторону; это зрелище ввергает Фрею в шок, сильно запоздавший с того момента, когда ей еще хотелось сильнее ударить ведущего, убрать ухмылку, эту идиотскую ухмылку с его лица, но теперь ей было странно видеть, чтобы так кричал Арам. Она извивается в хватке Бадима и выкрикивает что-то в зал, сама не зная что — голос просто вырывается у нее из груди, словно не собираясь ни в какие слова.
После этого у них — и у нее — начинаются неприятности. Они запираются ото всех и требуют дипломатической неприкосновенности, что бы это ни значило в их случае. Очевидно, что это позволяет им выиграть какое-то время, пока власти не уверены, как поступать дальше, и ведут споры по этому поводу. Мужчина, которого она побила, как выясняется, не желает выдвигать обвинения и заверяет всех, что понимает, что причиной нападения послужило посттравматическое стрессовое расстройство, и к тому же он отделался тем, что поскользнулся и упал. Но в случаях нападения и побоев желания жертвы, как им объясняют, имеют второстепенное значение, поэтому дипломатическая неприкосновенность может оказаться их лучшей защитой, наряду с неопределенностью их правового статуса. Ведь они — пришельцы или кто-то в этом роде. Фрея все это время была слишком расстроена, чтобы следить за ходом споров. Тем более к ней сейчас вообще запрещено заходить в комнату, и все обсуждения ведутся где-то в коридорах.
Бо́льшую часть времени Фрее удается проспать, но у нее болит правая рука и она чувствует, что ей немного стыдно. И что она будто немного сошла с ума. Хотя ударить еще разок она бы тоже не отказалась.
Теперь они почти везде — нежелательные лица, говорит Арам Бадиму после одного из совещаний в коридоре.
Бадим, выглядящий сейчас старше, чем когда-либо, обхватывает голову руками всякий раз, когда отпускает руку Фреи. Она же сидит, уставившись на окно, к которому не осмеливается подходить.
— Зачем ты это сделала? — спрашивает он ее. — Ох, не обращай внимания, я и сам знаю зачем. Он идиот. И он бесил, как и все идиоты. Но идиоты будут всегда, Фрея. Такие, как он, не переведутся, но они не имеют значения. Неужели ты этого не понимаешь? Они не имеют значения. Идиоты всегда будут с нами. Тебе нужно не обращать на них внимания и следовать своим путем.
— Но они причиняют людям боль, — возражает Фрея. Ее до сих пор мутит при воспоминании о моменте, когда ее оттаскивали от того бедолаги. Ей до сих пор хочется нанести тот последний удар, и в то же время ее всю выворачивает от раскаяния. — Это не идиотизм, это что-то больное. Ты слышал, что он говорил? Семена одуванчиков? Девяносто девять процентов — на верную смерть, и это такой план? На верную жалкую смерть — детей, животных, корабли и все, все ради чьей-то дурацкой идеи, ради чьей-то мечты? Зачем? Зачем о таком мечтать? Зачем они это делают?
— Люди живут идеями, — снова повторяет Бадим. — Их не изменишь. Мы все живем идеями. Нужно просто оставить людям их идеи.
— Но они убивают этими идеями других людей.
— Знаю. Знаю. Так было всегда. Но, видишь ли, люди садятся на эти корабли добровольно. Туда стремятся целые очереди.
— Дети добровольно не идут!
— Нет. Но все равно останавливать их — не наше дело.
— Разве? Ты уверен?
Теперь он смотрит на нее неуверенно. Он горько соглашается: возможно, они действительно обязаны свидетельствовать против. Ведь они — выжившие после одной из этих безумных идей.
Она качает головой, ловит его взгляд, как часто делала раньше.
— Были ли идиотами те, кто верил в евгенику? Мне кажется, мы должны попытаться их остановить!
Бадим долго смотрит на нее. Теперь он выглядит по-настоящему старым. Она не помнит, как он выглядел, когда она была ребенком.
Он похлопывает ее по плечу, и она пару раз решает нарушить молчание, но останавливает себя.
— Что ж, — произносит он наконец, — твоя мать тобой бы гордилась.
После этого он молчит еще некоторое время, но потом продолжает:
— Ты… ты мне ее напоминаешь. Это почти приятно видеть. Но нет. Потому что я не хочу, чтобы ты тоже умерла, пытаясь сотворить невозможное. Потому что, видишь ли… ты не сможешь запретить людям воплощать свои замыслы, следовать своим мечтам. Даже если эти мечты безумны — все равно не получится. Если люди так хотят, они это сделают. А потом уже их детям придется страдать. Мы можем обратить на это их внимание, и мы его обратим. Но останавливать их мы должны все вместе. Нужно представить их идею как неудачную, такую, за которую никто не ухватится, потому что перестанет верить в успех. Это может занять некоторое время. А пока послушай меня: дай этому миру пинок, сломай себе ногу. Хотя ногу ты уже сломала.
Им нужно выбираться из города. Арам каким-то образом договаривается, чтобы их забрали обратно в Пекин, где китайцы явно не собираются выдавать Фрею и Бадима за подобное правонарушение. Некоторые называют это свободой слова и осуждают государства, которые преследуют ее судом. Пусть люди сами себя защищают от безоружного нападения! Почему это должно касаться кого-либо еще?
Бадим качает на это головой, но ничего не говорит.
Затем на экранах и в поступающих сообщениях начинают появляться свидетельства поддержки безрассудной выходки Фреи. И не в одном-двух сообщениях, а во многих. Их был даже целый поток. Есть, например, большая группа людей, называющих себя защитниками Земли, и эмиграция людей, зачастую богатых, с Земли на другие тела Солнечной системы и даже за ее пределы, как видно, вызывает у них огромное негодование. И только сейчас эта группа обратила внимание на экипаж неудавшихся звездных путников.
— Так что, я теперь популярна? — спрашивает Фрея. — Меня ненавидят, потом я с кем-то дерусь, и вдруг я начинаю им нравиться?
— Но не тем, кто до этого ненавидел, — замечает Бадим, хмурясь. — Наверное. Не знаю. Но в целом да. Такова уж эта Земля. Это я и пытаюсь тебе объяснить. Здесь все так устроено.
— Мне не нравится это место.
Бадим качает головой.
— Тебе не нравятся эти люди. А это совсем другое. Да и не все они тебе не нравятся.
Арам, слушая их, спрашивает у Фреи:
— А ты не думаешь, что если твой разум заперт, то ты везде будешь чувствовать себя как в тюрьме?
— Ну и черт с ним, полетели тогда на Марс, — ворчит Фрея, вспоминая поразившее ее однажды стихотворение.
— Определенно нет, — отвечает Бадим, размахивая пальцем. — Там люди живут взаперти, как мы жили на корабле. Он вообще не слишком отличается от Авроры. Там много проблем — скорее химических, чем биологических. Они, конечно, могут изменить почву, но это будет нескоро. Несколько веков как минимум! Нет. Нам нужно обвыкаться здесь.
Во время их короткого отсутствия погибло еще шестеро их товарищей. Один из них, юный Рауль, был убит в стычке с каким-то человеком, которому не нравилось, что они вернулись на Землю. После поминок этих шестерых Арам рассказывает Бадиму историю о Шеклтоне, который вернул свою экспедицию из злоключений в Антарктике лишь затем, чтобы некоторых из ее участников тут же загнали в траншеи Первой мировой, где они вскоре погибли.
Фрея уже и так чувствует, что ей хочется ударить еще кого-то, а эта печальная история и вовсе ввергает ее в гнев.
— Что нам дальше делать? — кричит она им. — Я так не могу! Просто сидеть здесь и ждать, пока нас выкашивает одного за другим… Нет! Нет! Нет! Нет! Нам нужно что-то делать. Не знаю что, но что-то нужно. Что-то, что изменит это место… что-то! Так что нам делать?
Бадим неловко кивает. На его старом лице — такой же старый взгляд, и Фрея узнает его из своего детства: сдвинутые брови, сжатые губы — те самые, что появлялись, когда он пытался придумать, как ему быть с Деви. Этот взгляд всегда объединял в себе сразу несколько чувств: удовольствие, любовь, беспокойство, раздражение, гордость за то, что ему приходится решать подобную проблему. Его жена — воительница, еще и впавшая в ярость. Сейчас, возможно, он сталкивается с чем-то очень похожим, а может, и нет. Но как бы ни было, Фрея слишком рассержена, чтобы этот факт ее как-либо приободрил. Теперь он смотрит так на нее, а она не считает, что когда рядом присутствует безумный идеалист, которого ты любишь и которому должен помогать, в этом нет ничего приятного. Но не тогда, когда этот идеалист — ты. Хотя это можно сказать обо всех, о многих из числа звездных путников, в этом нет ничего особенного. Нет, к черту: им нужно приспособиться к жизни, найти себе занятие — иначе они навсегда останутся чудаками из космоса, погибающими от «земного шока». Это название придумали люди со станций из района Юпитера и Сатурна, которые возвращались на Землю в свои отпуска и подцепляли бактерий и всякого прочего, заболевали этим «земным шоком» и иногда даже умирали от этого. Сейчас кое-кто из сатурнианцев даже предлагал звездным путникам помочь приспособиться к их новым условиям. Как предлагали и защитники Земли. Вот так союз, замечает Арам. Нет, они точно чудаки! И только другие чудаки могут хотеть им помочь!
Арам начинает разузнавать об этих отпусках, которые берут себе люди с других планет. Все, кто живет где-нибудь еще в Солнечной системе, возвращаются на Землю на короткие периоды раз в несколько лет, словно это необходимо, чтобы достичь нормальной продолжительности жизни, которой и так почти все достигают. Ассоциация между возвращением на Землю и увеличением продолжительности жизни в космосе была необъяснимым статистическим феноменом, который никто не может испытать на себе, как не может и прожить две жизни параллельно, — поэтому и не факт, что непрерывная жизнь в космосе приводит к более скорой смерти. Просто в среднем те, кто не возвращается на Землю каждые пять-десять лет на период от нескольких месяцев до пары лет, умирают более молодыми, чем те, кто возвращается. Эти цифры оспариваются, но большинство исследований, которые, по мнению Арама, на самом деле весьма сильно подогнаны, сводятся к тому, что продолжительность жизни тех, кто устраивает себе отпуска, увеличивается примерно на двадцать-тридцать лет. Даже сейчас, когда некоторые живут до двух столетий, это довольно существенная разница. Она настолько велика, что большинство людей принимают то, что следует из статистики, и возвращаются на Землю по некому личному расписанию. Лучше не рисковать и довериться цифрам.
Изучая все это, Арам указывает на то, что истинный искусственный интеллект являет собой это актуарное долгосрочное исследование и ни один человек такого не определит. Конкретно этот ИИ привел убедительные аргументы. Слабые, сдержанные, убедительные — языковая шкала, по которой ученые оценивают имеющиеся свидетельства, не изменилась, как замечает Арам, и самая сильная степень по-прежнему сохраняет свое свойство — убеждать. Люди возвращаются, потому что их убеждают. Заставляет действительность. Заставляет жажда жизни.
Но есть и иное следствие, почти противоположное тому, что приносит отпуск, и почти столь же сильное, если не сильнее, — «земной шок». Люди возвращаются на Землю идеально здоровыми, а потом неожиданно от чего-то умирают. Выяснить причину иногда бывает очень тяжело, и это, разумеется, только усиливает страх перед данным синдромом. Резкий спад, «земной шок», терра-аллергия — по самим названиям видно, что обозначенный ими феномен слабо изучен и имеет неизвестное происхождение. Подобные названия выдают непонимание данных явлений — Большой взрыв, рак, резкий спад, любое заболевание с суффиксам «-ит» или «-пения» и т. д. Невежественных названий очень много.
Таким образом, вернувшиеся звездные путники не бывали в отпусках около ста пятидесяти лет, а сейчас, похоже, умирают от «земного шока». Даже если эти смерти объясняются индивидуальными причинами, все равно подозрительно, что они проявились так скоро после возвращения. Слабо верится, что это случилось бы на корабле, будь то в состоянии гибернации или нет. Все-таки что-то в этом было. Что-то, что им предстояло пережить либо от чего погибнуть.
Тем временем жизнь на этой огромной планете пугает Фрею до безумия, но что делать? Что делать? Она пребывает в полнейшем отчаянии.
Когда она проводит в таком состоянии около недели, к ней заходит Бадим и отвечает на ее «Так что нам делать?», будто с момента, как она задала этот вопрос, прошел всего миг.
— Мы идем на пляж! — радостно объявляет он.
— Что ты имеешь в виду? — с вызовом спрашивает Фрея.
Ведь никаких пляжей на Земле нет. В двадцать втором — двадцать третьем веках в результате необратимых процессов двадцать первого уровень моря поднялся на двадцать четыре метра, и пляжи по всей Земле тогда затопило. И как бы они с тех пор ни пытались охладить климат планеты, ничего не помогало значительно понизить уровень моря — для это требовались целые тысячи лет. Да, они теперь терраформируют Землю. Учитывая, какой урон был нанесен, избежать этого нельзя. Сейчас, в 2910 году, это называют проектом на пять тысяч лет. Некоторые говорят, это займет еще дольше. Может даже стать своеобразной гонкой с марсианами, шутят они.
Но пока с пляжами пришлось распрощаться, равно как и со многими знаменитыми островами прошлого, которые теперь оказались скрыты водой. Вместе с этими легендарными местами исчез целый мир, а с ним и целый образ жизни, существовавший еще со времени возникновения вида в Южной и Восточной Африке, где первые люди имели тесную связь с морем. Вся там влажная, песчаная, соленая, прекрасная пляжная жизнь — ее больше не было, как и, конечно, многого другого — животных, растений, рыб. Это была часть массового вымирания, которое они все еще стремились остановить, которого хотели избежать. Было потеряно столь многое, что уже не вернуть. Была потеряна радость сравнительно немногих, кому повезло жить на берегу, тех, кто рыскал по пляжам, рыбачил, катался на волнах и нежился на солнышке. Не такая уж великая потеря по сравнению со всем, что утрачено прежде, со всеми страданиями, голодом, смертями, вымираниями. Ведь и большинство видов млекопитающих исчезло.
И все равно такой образ жизни многие любили и помнили в картинах, песнях, историях — он был по-прежнему легендарен, по-прежнему был потерянной золотой эпохой, мерцающей на каком-то подсознательном уровне, в соленой крови и слезах, в длинных извилистых цепочках ДНК, все еще разливающейся повсюду внутри.
Поэтому остаются и люди, стремящиеся их вернуть. Сделать так, чтобы пляжи появились снова.
Эти люди составляют одну из фракций защитников Земли. Зеленые, ненавистники космоса — коротко говоря, пестрая компания. Многие из них отвергают не только космос, но и те виртуальные, симулированные и замкнутые пространства, которые земляне с такой радостью населяют. Защитники Земли считают, что такие люди фактически живут в звездолетах на земле или вовсе внутри экранов в своих головах. Столь многие люди постоянно находятся в закрытых пространствах, что Фрее это кажется безумием даже при том, что она сама все еще прячется в различных укрытиях. Но у нее, как она считает, есть на то причина — она провела взаперти всю жизнь. У землян такого оправдания нет: это место — их родной дом. Их пренебрежение своим естественным наследием, растрата данного им дара — вот что, помимо прочего, вынуждает ее скрежетать зубами и подходить к окнам и даже открытым дверям, чтобы в страхе постоять на пороге, желая, чтобы ее тело перестало сжиматься и она сумела выйти наружу. Она отчаянно хочет измениться. Но в этот момент пороговой паники обнаруживает, что иногда, если страх держит тебя за горло, невозможно заставить себя сделать даже то, чего желаешь сильнее всего на свете.
Таким образом, выходит, что эти любители пляжей сходятся с ней в своем отношении к Земле. Наверное, они родственные души. И они выражают свою любовь к потерянному миру тем, что стараются восстановить побережья.
Пока Фрея завороженно все это слушает, Бадим и Арам приводят в их комплекс пожилую женщину, низенькую, темнокожую и седовласую, которая рассказывает о своих товарищах и их проекте.
— Мы занимаемся формой восстановления ландшафта, которая называется «возвращение пляжей». Это такое ландшафтное искусство, игра, религия… — Она усмехается и пожимает плечами. — Да что угодно! Для этого мы адаптировали или создали сами ряд технологий и методик — бульдозер, камнедробилки, баржи, насосы, трубопроводы, экскаваторы, грейдеры и все такое. Прежде всего тяжелая промышленность. Восстанавливать нужно много. Мы развернули эти технологии по всему миру. Для этого приходится договариваться с правительствами и землевладельцами, чтобы получить необходимые права. Лучше всего получается на некоторых участках новых береговых линий. Там теперь в основном пустоши, прибрежные зоны, которые не были для этого предназначены. Жить одновременно на суше и в воде, как земноводное, — она усмехнулась, — это странно.
Они кивают.
— Так чем конкретно вы занимаетесь? — спрашивает Фрея.
Женщина объясняет, что в этих новых прибрежных зонах они пытаются восстановить пляжи в максимально близком виде к тем, что когда-то исчезли.
— Мы возвращаем их, вот и все. И любим свое дело. Посвящаем ему свои жизни. На каждый новый пляж уходит порядка двадцати лет, поэтому один человек за свою жизнь обычно работает всего над тремя-четырьмя, в зависимости от разных факторов. Но главное, что это работа, в которую веришь.
— А-а, — отзывается Фрея.
Это напряженный труд, продолжает женщина. Самой работы больше, чем работников. И сейчас, несмотря на то что звездные путники вызывают противоречия и находятся в беде — или, скорее, как раз потому, что звездные путники вызывают противоречия и находятся в беде, — создатели пляжей предлагают им присоединиться к себе. То есть полностью принять в свои ряды.
— И мы все можем участвовать? — спрашивает Фрея. — И остаться все вместе?
— Конечно, — отвечает женщина. — Нас всего около ста тысяч, и мы направляем наши команды на разные участки береговой линии. Каждый проект на самых напряженных этапах требует участия трех-четырех тысяч человек. Некоторые, выполнив свою часть, переезжают дальше, то есть ведут кочевой образ жизни. Другие же остаются на тех пляжах, которые сами создали.
— Значит, вы готовы нас принять, — уточняет Бадим.
— Да. Я пришла именно с этим предложением. Вы также должны понимать, что мы все это держим в тайне. Дело в том, что политических осложнений лучше всего, насколько это возможно, избегать, поэтому мы стараемся не афишировать свои проекты. Наши дела не должны быть у всех на виду, мы не хотим попадать в новостные репортажи. Уверена, вы сами понимаете почему!
Она смеется, а Арам, Бадим и Фрея одновременно кивают.
— Смотрите, — продолжает она, — во всем этом есть политический аспект, который вам также следует понимать. Мы не те лихие космонавты. Более того, многие из нас таких ненавидят. Идея о том, что Земля это колыбель человечества, на самом деле одна из главных причин ее засорения. Сейчас многие на Земле считают, что мы занимается правильным делом. Это будет нашим вкладом ради будущих поколений. А сейчас мы увидели, что вы — часть того урона, что они причинили. Мы поняли это не сразу, но когда ты ударила того придурка, это стало очевидно. — Она смеется, видя выражение на лице Фреи. — Ничего-ничего, все нормально! Мы уже приняли к себе несколько человек, у которых возникли трудности оттого, что они сопротивлялись тем или иным гадостям. Так что прибавить к нашим командам еще пятьсот потерянных душ нам не будет слишком накладно. Вы вольетесь и скроетесь из виду, будете делать свою работу, вносить свой вклад. Нам пригодится ваша помощь, ну а вы тоже сможете двигаться дальше.
Фрея пытается все это осмыслить. Строительство пляжей? Восстановление ландшафта? Такое бывает? Понравится ли это им?
— Бадим, а мне это понравится? — спрашивает она.
Губы Бадима чуть растягиваются в легкой улыбке.
— Да, мне кажется, понравится.
Остальные не столь уверены. Когда женщина уходит, они начинают долгое обсуждение, и в какой-то его момент Фрею просят выйти с исследовательской группой и взглянуть на один из этих проектов, чтобы составить свое мнение.
Разумеется, это подозревает выход наружу.
Фрея проглатывает комок, вставший в горле.
— Да, — отвечает она. — Конечно.
И они снова улетают. На этот раз их китайские хозяева, похоже, рады их отбытию. И снова комнаты и туннели, самолеты и трамваи, поезда и машины. Путешествия по Земле не слишком отличаются от путешествий по спицам, хотя здесь g всегда постоянна. Они едут без особой огласки. Их переводят из одного помещения в другое. На Земле можно где-нибудь войти в одно помещение, побродить между ними движущимся либо стоящим на месте, а потом выйти наружу (если выйдете!) совершенно на другой стороне планеты. Это так странно. Глядя в окно вниз, на океан, простирающийся под слоем облаков, Фрея решает побороть свой страх и заставить тело подчиниться своей воле. Она уже устала бояться. Ведь бывает же, что устаешь от себя и начинаешь меняться.
Западное побережье чего-то. Ей говорят, как это место называется, но она тут же забывает. Раньше она такого не слышала. Умеренная широта, средиземноморский климат. Утесы из желтого песчаника выступают прямо из окаймленного белой пеной моря. Раньше, как им рассказывают, у их подножий находились пляжи, настолько широкие, что там, когда еще только изобрели машины, устраивались гонки на влажном песке. По этим пляжам, сообщают гиды, любили гулять по утрам, и там всегда был ровный песок, лежавший толстыми слоями. Суть рассказов сводится к тому, что на мелководье и сейчас остается много этого песка. Часть его смыло в огромный подводный каньон, тянущийся от самого берега до края континентального шельфа, но даже теперь дно долины напоминает нечто вроде подводной реки из песка, струящегося вниз по абиссальной равнине, — реки из песка, который можно отсосать по трубкам на баржи, отвезти на сушу, к устьям мелких рек, прерывающих длинные изогнутые линии утесов, и оставить там. Старый песок — на новые пляжи, в самих устьях. Также сюда привозят крупные гранитные валуны; одни бросают их в воду, образуя рифы, другие — у подножий утесов, формируя новые берега, третьи перемалывают в новый песок, гравий, гальку и все, чем изобиловали берега в былые времена. Но чтобы пляж не смыло и чтобы он приобрел надлежащий вид, требовалось внедрить еще целый ряд различных минералов. А также установить в воде определенные рифы. Требовалось перенести миллионы тонн песка и пород. Гиды, загорелые, с ломкими от солнца и соли волосами, с горящими глазами, старательно пичкают их информацией о восстановлении пляжей.
Звездные путники устали от своего путешествия — страдали от синдрома смены часового пояса, как их научили это называть, нарушив синхронизацию с вращением планеты, суточный и циркадный ритмы, — и испытывали странное, новое для себя недомогание. Они проезжают на машине по дороге, расположенной вдоль вершины утеса и берегов устья, многократно останавливаясь и выходя осмотреться (Фрея не выходит), а потом отправляются в гостиницу на краю утеса. Гостиница выглядит небольшим скромным конференц-центром с бунгало вокруг главного строения. Фрея выходит из машины, когда та заезжает в гараж, поднимается в вестибюль, затем быстро перебегает в свое бунгало, по соседству с Бадимом и Арамом. Устроившись там, она выглядывает в открытую дверь и видит двоих стариков, растянувшихся на шезлонгах в тени навесов у своих бунгало, направив взоры в даль океана. Такие навесы, сказали им, называются «рамада».
Бадим замечает ее и зовет:
— Фрея, дорогая, выходи к нам! Решайся!
— Решусь, чуть позже, — отвечает она раздраженно. — Я вещи распаковываю.
С утеса открывается вид на океан, простирающийся в самую даль. Плоская голубая гладь необъятной площади, изборожденная полосками белого света. Бадим и Арам снова заговаривают об оптическом феномене. Похожие сейчас на страстных любителей подобных зрелищ, они надеются увидеть вскоре зеленую вспышку заката. То ли из-за гравитации, то ли из-за атмосферы — об этом они как раз спорят, — свет солнца преломляется таким образом, что перед тем, как опуститься за горизонт и исчезнуть, Земля физически находится между наблюдателем и солнцем, но свет из-за атмосферы или гравитации огибает земной шар, и поскольку голубого света больше, чем красного, эта его кривая раскалывает свет, словно пропуская его через призму, и это означает, что последняя видимая точка света становится не голубой, как остальное небо, а зеленой или, как говорят, чистой и яркой изумрудно-зеленой.
— Мы должны это увидеть! — возвещает Арам.
Бадим соглашается.
— Даже странно, что мы, такие старые, видим это в первый раз. — Он поворачивается и зовет Фрею: — Дочь, выходи, сейчас будет зеленая вспышка!
— Ты не такой уж старый, — отвечает она. — Ты всего лишь где-то на сотом месте по возрасту на корабле.
— Ну, это все равно старый, хотя на самом деле я, наверное, примерно пятнадцатый. Но давай лучше смотреть на закат. Мне сказали, что когда солнце зайдет на три четверти, на него можно смотреть без вреда для глаз. Недолго, правда, но достаточно, чтобы увидеть зеленую вспышку, когда она появится.
Фрея становится перед самым порогом своей выходящей на океан двери и, сжимая кулаки, выглядывает наружу. Устье едва видно из-за края обрыва слева. Там, где когда-то был пляж между двумя утесами, сейчас — белая линия изломанного прибоя. Там и строится пляж — с обеих сторон, поверх затонувшего.
Волны неумолимо накатывают с запада, под косыми лучами солнца, отражающимися от непроницаемой океанской поверхности. Низкие, но четко различимые линии волн, видимые как движения в синеве воды, непрерывно приближались к суше. Странное зрелище. На горизонте заметен серый остров, смутно выступающий поверх четкой линии, в которой небо встречается с океаном — где светло-голубое граничит с темно-синим. Мягкий соленый береговой бриз проникает через ее дверь, чайки, склонив головы, парят на уровне глаз. Стая пеликанов летит с севера на юг, словно внезапное видение из юрского периода, — черные силуэты на фоне сияния солнца и медленное хлопанье крыльев, хотя на самом деле они больше парят. Внутри Фреи вновь поднимается паника, словно прибывая с загадочной приливной волной. Ей очень хочется выйти наружу и оказаться под настоящим небом, но некие тиски сжимают ее сердце, и она ничего не может с этим поделать, не может сдвинуться с места. Даже присоединиться к Бадиму и Араму под рамадой — это для нее слишком. Делать нечего: придется вернуться внутрь и попробовать снова позже.
Несмотря на то что час уже поздний, ей звонят хозяева и зовут посмотреть на свою работу. Поскольку при этом они будут сидеть в кабине большого грейдера, Фрея решает, что может такое выдержать.
И они выходят, из одного помещения в другое, затем в кабину. Грейдер перемещает песок из огромных куч на приемной площадке на собственно берег. В горизонтальном предзакатном свете они громыхают и подскакивают по протяженному склону нового пляжа, который весь усеян следами колес. Они проезжают мимо всяких машин поменьше, ровняющих кучки песка по плоским поверхностям либо собирающих дюны в верхней части пляжа. Здесь важно принять новый уровень моря и отталкиваться от него, рассказывают Фрее люди, управляющие грейдером; он не опустится как минимум еще несколько веков, а то и вообще никогда. Но они точно уверены, что и подняться он не может, потому что весь лед на планете, который мог растаять, уже растаял. В Восточной Антарктиде еще есть сравнительно крупная ледяная шапка, но при стабилизировавшейся, наконец, температуре она там и останется. Если же нет — что ж, хорошего мало! Придется строить еще больше пляжей!
Но пока уровень моря такой, какой есть. При приливах и отливах он колеблется в пределах трех метров или больше — в периоды, когда луна находится ближе всего к Земле. Это явление возникает в результате приливного притяжения между Землей и Луной. Влияние гравитации, зловещее воздействие на расстоянии. Во многом — источник жизни на этой планете и, возможно даже, причина ее возникновения, как утверждают некоторые.
Они строят берег так, чтобы бо́льшая его часть оставалась высоко над водой даже во время максимального прилива, а значит, он не мог быть у́же ста метров. Сразу за берегом устраивают дюны, которые засаживают растениями и заселяют обитающими в таких условиях животными. Открывающаяся же во время отливов влажная часть берега состоит в основном из песка лишь с немногими каменистыми участками, с приливными заводями и подобным. Все эти параметры и элементы спроектированы специально, воплощены в жизнь и находятся под неустанным наблюдением. Фрея видит: этот пляж — произведение искусства. Эти люди — художники. И они любят то, что творят. Они способны заговорить ее рассказами о пляже до смерти — настолько они в него влюблены.
Когда поднялся уровень океана, в устья рек, прорезающих скалистую прибрежную линию, ворвалась вода и разрушила дома, улицы, поля, парки и все, что там было от цивилизации. Поэтому в числе первых задач пляжестроительства было достать и убрать затопленные обломки, причем делать это пришлось уже на солидной глубине. Поскольку, если бы этого не выполнили, все побережье осталось бы слишком опасным. Здесь эту работу завершили несколько лет назад и сейчас, как видит Фрея, уже заложили немало песка для нового пляжа. Примерно половину его достали с мелководья и из подводной долины, засосав на баржи и выложив в нужных местах. Вторую половину изготовили на утесах. Распространение песка проводят в соответствии с протоколами, которые постоянно меняются по мере изучения волн в регионе и особенностей рек данного устья. А также изучения пляжей в целом, по всему миру.
— Ах! — восклицает Фрея.
Этот пляж уже стабилен под северным утесом, под южным — тоже почти готов. Звездные путники могут поселиться здесь и помочь, научиться делу, познакомиться с людьми, которые все это сделали. Так они поймут, насколько им это понравится. А поскольку по всей планете работают десятки подобных команд, то, пожалуй, они могли бы просто раствориться среди этих пляжестроителей и превратиться в одну из забытых групп среди миллиардов людей, населяющих Землю.
Фрея кивает.
— Звучит неплохо.
Ей говорят, что она может ходить плавать, если захочет, — там сейчас безопасно, и многие молодые строители уже это опробовали. А она умеет плавать?
— Умею, — отвечает Фрея. — Я когда-то любила это делать в Лонг-Понде.
Прекрасно, прекрасно. Ей обязательно стоит попробовать здесь. Температура воды что надо — только слегка прохладная, но пока ты в ней — будто нагревается. Также она заметит, что соль как бы выталкивает из воды вверх. Держаться на поверхности — это весело. Завтра волны будут мелкие, но некоторые все равно будут заниматься бодисерфингом. Есть тут такие, кто просто не может вылезти из воды, — и неважно, есть волны или нет.
— Как здорово, — говорит она, чувствуя, как страх ползет вниз по ее позвоночнику и распространяется по рукам и ногам. Даже ее бесчувственные ступни начинает легонько покалывать.
Вернувшись в бунгало, изнуренная, она обнаруживает, что Бадим и Арам все еще сидят под своей рамадой, спорят о закате, наступившем несколькими минутами ранее. Они спорят о том, видели они зеленую вспышку или нет. Прения звучат расслабленно, и она понимает, что эту проблему им решить не дано. Ее можно только обсуждать и обсуждать.
Они рады ее возвращению. Небо на западе насыщенное, темное, прозрачно-голубое, и вода под ним — светлее неба, темновато-серебристая, сильнее, чем когда-либо, разлинованная без конца наступающими волнами. Картина необъятна настолько, что ее невозможно постичь. Фрея стоит в двери и наблюдает, ощущает дующий с моря ветер. Старики перестают обращать на нее внимание.
— Я заново перевел стихотворение Кавафиса, — говорит Арам Бадиму. — Точнее, его конец. Послушай-ка:
— Ага! — восклицает Бадим, будто внезапно обнаружив игру слов. — Очень красиво. Мне нравится, как эти слова умаляют то, когда ты становишься кем-то, кого сам из себя сделал. Они больше просто о том, как оно есть.
— Да, — соглашается Арам задумчиво.
Через какое-то время Бадим усмехается и легонько шлепает своего друга по бедру, показывает пальцем на сумеречное небо сине-фиолетового, ни с чем не сравнимого оттенка. — Но смотри… звездолет этот чертовски здоровый!
— Так и есть, — признает Арам. — Но разве размер имеет значение? Разве имеет?
— Может, и имеет! — отвечает Бадим. — Это делает его полноценным, не так ли? Он достаточно велик, чтобы быть полноценным. А я начинаю думать, что все, что нам нужно, — это и есть его полноценность.
— Может быть. Ты, я замечаю, и сам с каждым днем становишься все более полноценным.
— Ну, здесь, надо признать, очень хорошо кормят.
Фрея оставляет старых друзей подкалывать друг друга дальше и уходит в спальню, где ложится на кровать.
В эту ночь морской бриз вливается в ее комнату и облекает ее. Она чувствует запах соли почти до самого рассвета, когда ветер полностью стихает. Ей не удается уснуть всю ночь; она слегка дрожит — или это комната дрожит под ней. Ее бесчувственные ступни чуть-чуть покалывает, живот сжимает тисками. Страх давит на нее, словно некий груз, лежащий на груди. Ей тяжело дышать, она пытается дышать медленно и не так глубоко. Время от времени она ворочается в своем соленом трансе, который никак не переходит в настоящий сон.
Когда небо за западным окном освещается, вырисовывая квадрат занавесок, она поднимается и идет в ванную, затем выходит, садится на кровать, обхватывает руками голову. Встает и подходит к окну. Выглядывает наружу.
Восход взрывает океан своим светом. Рассвет на Земле. Аврора была богиней зари, и вот она — настоящая заря.
Фрея открывает дверь своего бунгало, ощущает ветерок, теперь дующий с берега. Кажется, будто так дышит сама Земля: ночью вдыхает, днем выдыхает. В Ветролове было так же. Сейчас уже тепло — значит, день должен быть жарким. Воздух сухой.
Она умывается над раковиной, смотрит на свое осунувшееся лицо в зеркало. Теперь, после того как пролетели все эти годы, она стала женщиной средних лет и едва помнит, как выглядела раньше. Она натягивает шорты и рубашку, страховочные сапоги, хватает большое полотенце и надевает шляпу.
— К черту все это! — заявляет она и выходит наружу.
Огромное голубое небо. Теплый сухой ветер, мягко дующий к океану. Тень от утеса, спуск к пляжу. Она неуверенно шагает вперед, не глядя, куда идет, зафиксировав взгляд только на своих ступнях. Она издает стоны, по лицу ее стекают слезы и сопли. Она едва что-либо видит и чувствует себя безумной, безрассудной, но сильнее всего — испуганной. Просто испуганной.
Снизу пляж кажется не таким большим — примерно как биом. Очень крупный биом, но не настолько, чтобы заставить ее упасть в обморок. Она дышит учащенно, потеет, хватает ртом воздух, пошатывается на ходу. В большой шляпе и солнечных очках, она не рискует поднимать голову.
Она выходит на дюны у подножия обрывов. При каждом шаге ее сапоги погружаются в песок на один-три сантиметра. Этого хватает, чтобы затруднить ей ходьбу, тем более с ее-то ступнями. Приближаясь к воде, она идет в гору, пока не достигает невысокого гребня, за которым песок опускается к пенящейся кромке океана. Разбивающиеся волны своими прозрачными водами подкатывают к ней по этой бурлящей наклонной глади над серым и бурым песком. Здесь всюду шумят волны, большинство которых разбивается метрах в ста от берега, как она думает. Они белеют, пенясь у края подходящей массы, с шипением возвышающейся над остальной поверхностью.
На уровне максимального прилива налипли почерневшие водоросли и вместе с ними — буро-зеленая трава с длинными широкими листьями и клубнями. Морская капуста, догадывается Фрея. Она спускается и не без труда усаживается на песок рядом с водорослями. Не поднимая головы, она дышит в размеренном ритме, стараясь перебороть тошноту, перестать чувствовать вращение окружающего мира. Это просто большой биом! Держись! Морская капуста на ощупь оказывается похожей на затвердевшее желе, только немного скользкое и облепленное песком. Отдельные зерна песка выглядят не такими уж круглыми: пятнадцать-двадцать их пристало к подушечке ее указательного пальца, и это, скорее, маленькие скошенные частицы. Она может разглядеть их получше, если поднести на расстояние сантиметров шести от носа. Среди них есть черные крошки чего-то напоминающего слюду, которые заметно мельче самих песочных частиц, с которыми они перемешаны. В месте, где разбитые волны подступают к берегу, метрах в двадцати от Фреи, эти частицы смываются обратно в воду. И стоит шум разбивающихся волн.
Солнце появляется над обрывом за ее спиной, и она ощущает его излучение задней частью шеи — словно ее охватывает огнем. И действительно — становится очень горячо. Ей снова сжимает желудок. Она роется в своей сумке и вытаскивает из-под полотенца баллончик солнцезащитного фильтра, распыляет его себе на шею. Запах кажется забавным. У нее дрожат руки, ее тошнит. От запаха фильтра становится только хуже, она чувствует, что ее вот-вот вырвет. Хорошо, что ей не нужно сейчас вставать, не нужно никуда идти. Не поднимай голову, смотри на песок, вон как он ярко сверкает на пальце. Постарайся, чтобы не вырвало. Боже, сколько же света! Она вынуждена крепко сжать зубы, чтобы те не стучали и не выплеснулась желчь.
— К черту все это! — снова говорит она сквозь стиснутые зубы. — Возьми себя в руки!
Эту песенку распевает молодой паренек, прохаживающийся по мягкому песку, низко перебирая ногами. Ему, наверное, лет шестнадцать-семнадцать, у него узкое лицо и голубые глаза. Он раздет, и кожа имеет странный коричневый оттенок — очевидно, загорел на солнце, догадывается Фрея. Его каштановые кудри так выцвели, что кончики стали желтыми, даже почти белыми. В руках у него пара голубых плавников, как на минойской фреске[467], которую она когда-то видела в книге. Мальчик-водонос с бурдюками для воды.
— Идешь плавать? — спрашивает его Фрея.
Он останавливается.
— Ага, собираюсь покататься на волнах. Тут есть хорошая точка разлома, называется Риферы.
— Точка разлома?
— Это большой риф в двухстах метрах, при отливе его хорошо видно. А сегодня там идут хорошие южные волны. Ты тоже на воду?
— Я не чувствую ступней, — признается Фрея, отчаянно ища оправдание. — Поэтому ношу такие сапоги, которые за меня ходят. Не знаю, как бы я смогла здесь плавать.
— Хм-м. — Он хмурится, смотрит на нее пристально, словно никогда не слышал о подобном, и, возможно, так и есть. — А что случилось?
— Долгая история, — отвечает она.
Он кивает.
— Ну, если наденешь плавники, это может помочь. Да и вообще, если просто встанешь в мелководье, вода сама почти вытолкнет. Тогда сможешь двигать руками и оттолнуться от дна, поймать небольшие волны.
— Хотела бы я попробовать, — лжет она, а может, и говорит правду. Она проглатывает ком, вставший в горле. Лицо покрывается румянцем, губы покалывает. Большие пальцы на ногах будто бы горят.
— Вон мои друзья идут. Может, у Пэм в сумке есть лишняя пара плавников — обычно есть.
Молодые парень и девушка, такие же раздетые и смуглые, мускулистые и с выцветшими волосами. Юные боги и богини, наяды или как их там — Фрея не может вспомнить, как называются морские фавны, но это точно они. Пляжные ребята. Они здороваются с парнем, с которым разговаривает Фрея, — оказывается, его зовут Кая.
— Кая, эй, Кая!
— Пэм, у тебя лишние плавники есть? — спрашивает Кая.
— Ага, конечно.
— Можешь одолжить их этой женщине? Она хочет покататься.
— Ага, конечно.
Кая поворачивается к Фрее:
— Вот, попробуй.
Трое молодых смотрят на нее.
— Ты умеешь плавать? — спрашивает Кая.
— Да, — отвечает Фрея. — В детстве я не вылезала из Лонг-Понда.
— Тогда просто оставайся на мелководье, и все будет хорошо. Сегодня море спокойное.
— Спасибо.
Фрея берет из рук девушки голубые плавники. Затем трое ребят убегают навстречу волнам, взметая перед собой массы белых брызг, и, когда оказываются в воде по бедра, заваливаются на разбитые волны. Держась на поверхности, как кажется, благодаря своим плавникам, они затем отталкиваются к набегающим белым стенам волн, которые разбиваются метрах в тридцати от них. И лишь тогда ребята плывут по-настоящему. Глядя на них, кажется, это легко.
Фрея стягивает сапоги, встает на ноги, снимает одежду, распыляет вокруг всего тела солнцезащитный фильтр, берет плавники и со всей осторожностью заходит в воду. Ступней она по-прежнему не чувствует, поэтому идет, по ощущениям, как на коротких ходулях, зато в больших пальцах теперь, кажется, возникло какое-то новое напряжение. Вода поначалу прохладна — Фрея чувствует это костями своих ступней, но быстро привыкает. Не такая уж она и холодная. Вода, подступающая к пляжу, достает ей до лодыжек, а затем возвращается обратно. Она почти вся белая от пузырьков — их даже больше, чем самой воды, и пузырьки эти с шипением лопаются, выплескивая вокруг мелкие брызги. Масса наступающей волны внезапно теряет инерцию, подходя к наклонной песчаной поверхности, затем отступает с рябью, и все это можно увидеть лишь при максимальной отдаленности волн. Может, это и есть настоящий уровень моря. Там, где она стоит, вода плескается вперед и назад, поднимается и опускается. Но больше — просто вперед и назад. Волны разбиваются о пляж — вот как это выглядит, вот как ощущается! Что-то внутри нее развязывается, и она теперь дрожит, больше ощущая тошноту, чем тепло. Стоя на жаре, она все равно дрожит.
Она по-прежнему не поднимает головы, но даже так понимает, что небо вверху — голубое, с обилием белого близ горизонта. Здесь очень шумно оттого, что непрестанно грохочут, разбиваясь и рассыпаясь брызгами, волны. Вся кромка океана напоминает низкий водопад, снова и снова накатывающий сам на себя. Блики солнца на поверхности воды распадаются на миллионы частиц и скачут у Фреи в глазах. Без солнечных очков ей слишком ярко — приходится сильно щуриться, почти совсем закрывая глаза. Ярко настолько, что некоторые вещи кажутся темными.
Кая подплывает к Фрее на волне — из белой воды торчит только голова. Он встает на ноги рядом с ней и указывает на своих друзей.
— Вон там Пэм, видишь?
По телу Фреи пробегает дрожь.
— Нам здесь правда можно находиться? — растерянно спрашивает она. — Нас радиация не спалит?
Она дышит глубоко, смотреть на солнце не может и близко — чересчур ярко, поэтому она щурится, глаза немного слезятся.
— Что ж, хорошо подметила. Посмотри на себя: ты фильтром попрыскала?
— Да.
— У тебя кожа очень белая.
— Я раньше этого не делала, — признается она. — Я никогда не загорала.
Он изумленно смотрит на нее.
— С ума сойти! Хотя, должен сказать, у тебя красивая кожа. Видны все веснушки, родинки… Но да, если ты фильтром попрыскала, то ничего не будет. А если где-то пропустила — там обгоришь.
— Не сомневаюсь!
— Да-да. Прыскай через каждые пару часов, и все будет нормально. В следующий раз я тебе помогу.
— А сам ты не прыскаешь?
— Ну иногда, но видишь ли, я загорел и теперь не боюсь. Днем прыскаю на нос и на губы, особенно если остаюсь на целый день.
— На целый день?
— Да, конечно, сегодня все условия практически идеальны.
— А можешь сейчас меня попрыскать? Я боюсь, что что-то пропустила.
— Да, конечно.
Он стягивает плавники, проходит вместе с ней по мягкому влажному песку к ее полотенцу, поддерживая за локоть. Распыляет фильтр по всему ее телу.
— У тебя красивое тело, такое белое. Ты как богиня, которая стоит где-нибудь на моле. Так, давай я попрыскаю тебе ноги и ягодицы. Нельзя ничего пропускать, иначе точно сгоришь.
Сгореть на солнце! Сгореть от звездной радиации! Ее снова начинает колотить, она старается не поднимать глаз. Ее тень тянется к воде, темная на светлом песке. Она по-прежнему плачет, прижав кулак ко рту. Песок кажется чересчур ярким, чтобы на него можно было просто так смотреть. Слишком много света.
Он помогает ей вернуться к воде. Он смуглый и проворный, будто какой-то зверь, а не человек, будто водяной, тритон, келпи[468], вышедший из воды, чтобы привести ее в свою стихию. Водный дух. Она трясется, но не от холода. Шок от погружения, скорее всего, должен удержать ее от тошноты.
Снова по щиколотку в белой шипящей пене. Вот она, на Земле, заходит в океан, вся залитая солнечным светом. Ей самой в это с трудом верится. Словно она живет чьей-то чужой жизнью, внутри тела, которым не может должным образом управлять. Кая помогает ей удерживать равновесие. Он пинает набегающую воду, выбрасывая облачка брызг. Со всех сторон лопаются пузырьки, издавая тихие звуки. Ей приходится кричать, чтобы Кая мог ее расслышать.
— А сейчас уже не так холодно!
— Так всегда и бывает, — отвечает он с белоснежной ухмылкой. — Вода сегодня двадцать четыре градуса, как раз то, что надо. Где-то через час охладится, но ничего страшного. А сейчас смотри, когда мы зайдем по бедра, дно начнет подниматься и опускаться, а когда подойдет большая волна, просто позвольте ей себя накрыть. Это лучший способ намокнуть. И лучше не оттягивать слишком долго.
Он держит ее за руку, и они проходят по рябящейся воде. Сокрушенные волны шипят, накатывают ей до пояса, а затем спадают до уровня бедер. Когда подходит волна побольше, Кая отпускает ее руку и с криком ныряет под нее. Фрея падает сразу за ним, волна толкает ее обратно к берегу, она выпрыгивает из воды, пораженная тем, что так резко намокла, и кричит от охватившей ее прохлады. Вода на вкус оказывается соленой, но чистой. Она щиплет глаза, но не сильно, и это ощущение быстро проходит. Кая наклоняется, чтобы немного хлебнуть, а затем выплескивает воду изо рта, будто фонтан.
— Выпей немного, — призывает он. — Она нормальная. Такая же соленая, как мы сами. Мы возвращаемся к матушке природе!
И с новым криком он ныряет под следующую надвигающуюся волну, чтобы потом, когда та минует, выскочить из воды. Фрея снова ныряет запоздало, после чего оправляется с трудом.
Он подплывает, чтобы помочь ей.
— Надень плавники на ноги. А потом ныряй под волны. Смотри, когда волна разбивается, вода идет прямо ко дну, а потом откатывается назад, вот так, — он показывает извивающуюся руку. — Поэтому если нырнешь и окажешься так в воде, она затянет тебя под волну и вытолкнет наружу, за пределом разлома. Когда туда попадешь, то почувствуешь, как она затягивает.
Она пристегивает плавники к ногам, когда прибывает очередная волна — они наступают одна за другой, это происходит постоянно, каждые семь-десять секунд, волна за волной. Фрея ныряет под следующую, погружается слишком глубоко, касается песчаного дна руками, затем море толкает ее вверх. Отталкиваясь, она также чувствует плавники своими, казалось бы, бесчувственными ногами и выныривает навстречу солнцу. Зрение заливает невероятным светом, соленая вода попадает в нос и рот, она слегка захлебывается, глаза едва заметно щиплет.
— Ты не закрываешь глаза под водой? — кричит она Кае.
— Не-а, — отвечает он, усмехаясь, весь погруженный, за исключением лица, плеч, волос и рук, скользя вокруг нее, будто выдра, забирая ртом пену и игриво выплескивая в нее.
Затем он становится на ноги рядом с Фреей.
— Ладно, первая игра — подняться на гребень, когда волна подойдет. Встань на глубине где-то по грудь, там они обычно разбиваются. Те, что побольше, будут разбиваться дальше, и тебе придется плыть к разлому. А которые поменьше — не разобьются, пока не доберутся до нас. Так что просто смотри, когда они подойдут, а потом запрыгивай сверху, и они тебя понесут к самому разлому. Потом она под тобой разобьется, обрушится и завалится назад. Это весело: ты почувствуешь, как она тебя вознесет. Потом, раз ты к этому привыкла и уже видела, как они разбиваются, когда большая волна к тебе подойдет и вот-вот разобьется, поверни в момент подъема и отпрыгивай в сторону берега. Тогда она тебя понесет, ты плавно заскользишь впереди нее. Когда доберешься до дна, можешь наклонить голову, и волна пронесет тебя на какое-то расстояние, или ты можешь пригнуться и сместиться в сторону — тогда сложишься под волной и снова встанешь на ноги, по талию в воде. Попробуй сама.
Она пробует. Волны вздымаются позади нее, и если они невелики и еще не разбиты, она подпрыгивает и в этот момент выглядывает вперед в море, чтобы увидеть ряды подступающих волн, еще низких и не сформировавшихся до конца. Иногда она видит, что та или иная волна, когда подойдет к мелководью, получается крупнее, и тогда другие пловцы — а их уже с дюжину — скорее плывут ей навстречу, чтобы поймать, пока она не разобьется, и если им это удается, они ее седлают. Собственные тела, видит Фрея, служат им досками для серфинга. У некоторых из этих ребят пониже груди закреплены куски пенокартона. Они радостно перекрикиваются, а когда происходит разлом — исчезают и в следующий раз появляются уже плывущими дальше, чтобы поймать следующую волну.
Вперед в волну, на нее, сквозь тонкую прозрачную стену воды на гребень, потом вниз, лежа на груди, на ее голубую изнанку. Кая был прав: ощущение великолепное. Она лишается страха — отбрасывает его с каждым новым прыжком и падением. Она возносится и падает вниз — снова и снова и снова. Во рту — соленая вода. Все вокруг шипит, булькает и разбивается на мелкие брызги. Не нужно ни с кем говорить, не нужно ни о чем думать. Солнце освещает весь квадрант неба, нельзя смотреть в ту сторону. Ведь очевидно, что так можно ослепнуть. Не смотреть туда! Океан такой чудесный на вкус — совсем не похож на кровь, он чистый, прохладный и соленый, но почему-то от этого даже приятнее. Будто это обычная вода.
Фрея ощущает все свое тело. Здесь ей, несомненно, радостнее, чем когда-либо было в воде, и на мгновение она вспоминает невесомость, которую ощущала в стержне на корабле. Она отметает воспоминание прочь, но тут же вытягивается и ухватывается за него — и со сжавшимся сердцем качается на волнах за корабль, за Джучи, за Деви, Юэна и всех остальных, кого больше нет. Даже внезапное воспоминание о Юэне в океане Авроры не пугает, но бодрит ее. Она катается на этих волнах за него и вместе с ним. Будто в каком-то единстве. Она пересилит свой страх. Пусть ее тело и дрожит до сих пор.
Наконец подходит такая волна, словно вот-вот готова разбиться, но еще держится, вздымаясь над Фреей, и она, видя свой шанс, поворачивается и отпрыгивает в направлении берега — волна подхватывает ее, и она оказывается наверху, скользит по ней примерно с такой же скоростью, так что одновременно зависает на волне и летит, и этот момент невероятен. Когда волна становится вертикальнее и она резко соскальзывает к основанию, спадая с нее, Фрея все еще продолжает смеяться. Она делает сальто, вода попадает в нос, заливается в горло и легкие, она давится ею, но еще находится в движении и не может выбраться на поверхность, даже не зная, в каком та направлении. Затем ударяется о дно и узнаёт, отталкивается вверх, вырывается на поверхность среди булькающих пузырей и вдыхает воздух, кашляя и фыркая, делает еще несколько вдохов-выдохов и начинает смеяться. Все это длилось, наверное, секунд пять. Если очутился под водой, рот следует держать закрытым. Это же очевидно.
Она пытается выразить все это Кае, когда тот ей кричит. Тогда он скрывается под водой, а через несколько мгновений уже стоит рядом с ней по грудь в воде.
— У тебя все хорошо? — спрашивает он.
— Да! Просто кувыркнулась!
— Тебя смыло. Попала в стиралку.
Он смеется.
— Нужно задерживать дыхание, когда под водой!
— Это точно! И если кувыркаешься, выдыхать через нос, — добавляет он. — Тогда все будет нормально. Так вода внутрь не зальется.
Фрея возвращается к гребням, и следующие разы у нее получаются лучше. И с каждой волной наступает момент, когда ее подъем и падение будто бы уравновешиваются, и Фрея словно летит, как когда-то, когда она парила без гравитации внутри стержня. Она снова вспоминает корабль и принимается кричать и смеяться, скорбя по всей своей жизни, о боже, почему все так случилось, как безумно все их существование и как оно нелепо. Столько смертей… Но вот где она оказалась сейчас — корабль был бы рад видеть ее на этих волнах, в этом она точно уверена.
Солнце, кажется, немного обжигает ей лицо, а еще она замечает, что дрожит между приближениями волн — не так, как раньше, теперь она просто замерзает. Большие волны приходят по три кряду, как замечает ей Кая, и она видит, что примерно так и есть. Они видят наступающую тройку и пытаются заскочить на первую, пока она не разобьется, а потом проплыть туда, откуда удобно будет подняться на следующие две. Ей хочется сделать, как другие, — пересечь стену волны перед тем, как она разобьется. Устроить это непросто. Похоже, придется двигаться быстрее обычного, и Кая соглашается, когда она об этом замечает.
— Сильней отталкивайся плавниками в момент, когда нужно набрать скорость!
— Я дрожу!
— Да, я тоже уже почти замерз. Иди полежи на солнце, тогда согреешься. Я тоже скоро подойду.
По пути она пытается оседлать волну, ошибается на выходе, и ее снова кувыркает, она захлебывается, не может ни дышать, ни выбраться на поверхность. Вдруг ее хватают и тянут вверх, она задыхается и откашливает воду, которой наглоталась, ее чуть не рвет.
Это оказывается Кая — он стоит по грудь в воде и пристально смотрит на нее своими бледно-голубыми глазами.
— Эй! — восклицает он. — Будь осторожней. Это же океан, знаешь ли. Здесь можно очень быстро ошибиться. Ты утонешь, а он и не заметит. Он не в пример сильнее.
— Извини. Я сама не ожидала.
— Знаешь что, тебе, наверное, лучше побыть пока на мелководье. Делать то, что мы называем «грунионингом». Просто лежи здесь, где волны набегают на берег, тогда сможешь держаться на воде, но и отталкиваться от дна, и волны будут выносить тебя на пляж, а потом, откатываясь, возвращать в океан. Просто позволь воде играть с тобой, как с грунионами. Это почти так же весело, как и здесь.
Она следует его совету, и действительно: так и есть. Никаких усилий не требуется. Держи лицо подальше от воды, а остальное пусти на самотек. Плыви, как коряга. Толкайся иногда о мокрый песок. Она видит, что на пляже теперь стало больше людей, дети у приливной отметки шумно строят песчаные замки. Волны громко шипят, от них поднимается пыль лопнувших пузырьков. Причем пузырьки видны всюду — их, кажется, больше, чем самой воды. Рядом с Фреей — длинные пряди морской капусты. Их клубни будто сделаны из пластика, а лопаясь, они источают запах.
— Там внутри китовое дыхание! — объясняет ей сидящая рядом девочка, видя, как Фрея лопает их и морщит нос.
Затем Фрея пробует листик на вкус — тот оказывается похожим на морскую капусту, которую они выращивали в своем соленом водоеме, совсем крошечном по сравнению с этим простором. Она заходит в воду и возвращается обратно — ее затягивает и выносит.
Наконец даже здесь, где вода теплее, а солнце греет спину и заднюю часть ног, она охлаждается настолько, что начинает дрожать. Тогда она снимает плавники, выпрямляется и очень осторожно проходит к своему полотенцу. По дороге она однажды падает, но на влажном песке это не страшно.
Фрея лежит на горячем сухом песке рядом с полотенцем. Она быстро сохнет и согревается. На коже у нее осталась соль, которая ощущается на вкус, если ее лизнуть. Теплый песок липнет везде, чем бы она к нему ни прикасалась; зато, поскольку он сухой, то легко стряхивается. Она может врезаться в песок руками и ногами и почувствовать, что чем глубже, тем он прохладнее. Она выкапывает ямку, добирается до уровня, где появляется вода. Стенки обрушиваются со всех сторон, заваливая лужицу, которая образуется на дне. Когда она вычерпывает влажный песок, тот постоянно проваливается у нее между пальцев. Раз или два ей попадаются мелкие песчаные крабики, заставляющие ее вскрикивать, — тогда она их отбрасывает, и те уползают, исчезая в песке. Наткнувшись таким образом на нескольких, она наконец понимает, что те не могут ее укусить — их челюсти слишком маленькие и мягкие для этого. И песок, похоже, весь кишит подобными созданиями. Возможно, они питаются морской капустой. Судя по всему, их завезли сюда пляжестроители. На некотором расстоянии она замечает стайку птиц, снующих на согнутых назад ножках. Продолговатыми клювами они тыкают в песок, несомненно, ища тех же маленьких крабов. Иногда останавливаются и клюют в мелкие пузырьки на влажном песке — возможно, крабьи выделения. Пляж живет.
Когда Кая выходит из воды, он заметно дрожит, на коже видны мурашки, она вся синеватая, губы белые, нос фиолетовый. Он падает на полотенце и трясется так сильно, что чуть не подпрыгивает на песке. Но мало-помалу дрожь утихает, и он ложится на живот, как спящий младенец, — открыв рот и закрыв глаза. На солнце его кожа быстро высыхает, и Фрея видит, что на ней остаются белые следы. Волосы у него — спутанные кудри, а тело — мышцы да кости, сам он расслаблен, как кот. Кот на солнышке. Юный водяной бог, дитя Посейдона.
Фрея осматривается вокруг, сильно щурится. Слишком тут ярко. Волны все так же шумят, и слышно шипение лопающихся пузырей. Вдалеке висит неясная дымка.
— Нам точно можно вот так здесь сидеть? — спрашивает она вдруг, чувствуя, как ее голос вновь пронзает тревога. — Звездный свет нас не убьет? То есть радиация?
Он открывает глаза и, не шевелясь, смотрит на нее.
— Звездный свет?
— Я имею в виду, который излучает звезда. Это должна быть очень сильная доза радиации, я это чувствую.
Он садится.
— Вообще да. Пожалуй, пора тебя еще попрыскать, а то ты совсем белая. — Он нажимает указательным пальцем ей на предплечье. — О, а теперь видишь, уже немного розовая, и если надавить, она становится белой, и нужно какое-то время, чтобы она снова стала розовой. У тебя появляется загар. Давай еще попрыскаем фильтром.
— А это спасет?
— Он поможет тебе продержаться еще час или около того. Особенно если вернешься в воду. Обычно мы так на солнце не лежим. Только согреваемся — и сразу обратно.
— И сколько раз так можете?
— Не знаю. Много.
— К концу дня ты, наверное, совсем голодный!
— О да. — Он смеется. — Говорят, серферы — как чайки. Едят все, что видят.
Он распыляет фильтр ей на кожу. Немного соленый, немного сырой привкус. Лосьон действует успокаивающе. Когда он прикасается к ней за ушами и вдоль линии роста волос, его руки кажутся прохладными и гладкими. По этим прикосновениям она чувствует, что он уже делал это раньше и что он был бы хорошим любовником. Когда он ложится обратно, она во все глаза смотрит на него. И ощущая, будто накаляется внутри, будто живот, наконец, отпускает, Фрея спрашивает:
— Как насчет секса на пляже, а? Прямо на этом солнце? Вы, люди, наверняка этим занимаетесь!
— Занимаемся, — отвечает он, едва заметно улыбаясь, и перекатывается на живот, словно целомудренно. — Главное, чтобы песок не попадал в определенные места. Но знаешь, обычно здесь этим занимаются по ночам.
— Почему так? Это открытый пляж, да?
— Ну да. Только когда ты говоришь «открытый», мне кажется, ты имеешь в виду что-то другое.
— Я думала, открытый — значит, твой, и ты можешь приходить и делать что хочешь.
— Думаю, да. Но это также значит, что заниматься интимными делами здесь нельзя.
— А мне кажется — что хочешь. И я бы запрыгнула на тебя здесь и сейчас.
— Не знаю. Могут быть неприятности. — Он всматривается в нее. — К тому же, сколько тебе?
— Не знаю.
Он смеется.
— Как это?
— Вот так: не знаю. Ты спрашиваешь, сколько я прожила или сколько прошло с того, как я родилась?
— Ну, сколько прожила, наверное.
— Один день, — мгновенно отвечает она. — Точнее, два часа. С тех пор как зашла в воду.
Он снова смеется.
— Ты забавная. Для тебя это, наверное, внове. Но знаешь, я уже согрелся, пора на следующий заход. — Быстро чмокнув ее в щеку, он вскакивает с места. — Увидимся. Я буду рядом и за тобой присмотрю.
Он бежит к волнам, разбрызгивая воду по пути, а потом прыгает в нее, поворачивается, поправляя плавники. Быстро уплыв вперед, он ныряет под разбитые волны за миг до того, как те его настигают. Все это он делает, как кажется, совершенно непринужденно.
Фрея отправляется следом. Сейчас вода ощущается немного холоднее, чем в последний раз; кожа теперь более чувствительна к воде. Но вскоре она погружается, и ей снова комфортно: волна выталкивает ее навстречу солнцу, и она вновь играет с океаном.
Волны становятся больше, с более крутыми стенами — Кая говорит, это потому, что сейчас уходит прилив. Солнце поднялось выше, и океан теперь практически пылает, вздымаясь вверх и вниз, разлинованный наступающими волнами, которые, прежде чем вздыбиться перед Фреей, сверкают ярким прозрачно-зеленым цветом. Держась на поверхности, она теперь может всмотреться в воду и разглядеть желтое и гладкое песчаное дно. Там же были видны целые комья водорослей, а один раз Фрея даже замечает в воде крупную рыбу, бурую и усеянную пятнами, — при ее виде она чувствует укол страха и говорит о ней Кае, когда тот проплывает рядом. Парень смеется и говорит, что это леопардовая акула и она безвредна: рот слишком маленький, да и люди ей неинтересны.
Она уже привыкает к своим плавникам и обнаруживает, что может отталкиваться от бедер и плыть с солидной, по ощущениям, скоростью. Как будто она русалка. Нырять под разбивающиеся волны, кувыркаться в воде, выскакивать из ее зеленой массы к солнцу. Или запрыгивать на волны, плыть прямо на них, очень быстро, проходить через гребни и со смехом падать с задней их части. Видеть, как волны разбиваются прямо перед тобой. Врезаться в них в этот момент, взлетать вверх и снова съезжать сзади, под разными углами, скользя боком поперек поверхности волны, все еще поднимающейся и закручивающейся как раз с такой скоростью, чтобы не дать ей свалиться. Просто напрягая мышцы и не делая больше ничего, Фрея все же летела — летела так быстро, что ее выталкивало из воды по пояс, и она могла даже положить руки на поверхность, как делали другие бодисерферы, и, будто поглаживая ее, лететь еще дальше!
Восхитительно.
На короткой закругленной доске появляются старик с, очевидно, внучкой, и когда волны перед ними вздымаются, он запускает ее туда, будто бумажный самолетик, при этом оба безумно ухмыляются. Русалы и русалки время от времени мудрено спускаются по стенкам волн, выезжают по ним к гребням, танцуют в их ритмах.
Волны становятся все больше и круче. Затем кто-то кричит, и все бросаются плыть от берега. Фрея поднимается на гребень и видит то же, что они, — у нее захватывает дух: это действительно большая волна, которая начинает подниматься, даже не достигнув мелководья. Похоже, она собирается разбиться задолго до того, как приблизится. Фрея, как другие, гребет изо всех сил.
Остальные поднимаются на гребень большой волны прежде, чем та разбивается. Фрея не успевает, поэтому ныряет под нее. Опускается ко дну, цепляется за песок, чувствует, как волна ее вытесняет, поднимает вверх и снова толкает вниз, играясь ею, и в это время у нее отрывается плавник. Она сильно отталкивается от дна и достигает поверхности ровно в тот момент, когда следующая волна разбивается над ней. Ее снова отбрасывает вниз, а затем, прежде чем она успевает что-либо сделать, выталкивает обратно на поверхность, в гущу шипящих пузырей, перемешанных с взметнувшимся со дна песком. Все это сопровождается оглушительным ревом. Тут появляется третья волна, еще формирующаяся вдали, и Фрея старается подойти к ней, пока та не разбилась. Она плывет так быстро, как может, но скоро начинает задыхаться, и когда волна оказывается рядом, Фрея вдруг с ужасом осознает, что находится в неправильном месте и волна обрушится прямо на нее. Тогда она набирает в грудь побольше воздуха и ныряет с головой…
Бам! Ее ударяет так сильно, что весь воздух выходит из легких, и ее всю вертит и кувыркает, она не понимает, где дно, где поверхность. Она словно оказывается в настоящей стиральной машине, но такой большой, что Фрея чувствует себя беспомощной тряпичной куклой. Когда же все успокоится? Ей становится нечем дышать, в голове словно возникает пустота, какой она еще никогда не ощущала. Отчаянно нужен воздух — такого она тоже не испытывала, внутри поднимается паника, нужен просто глоток воздуха, прямо сейчас! Но она кружится в поднявшемся со дна песке, крепко закрыв глаза, уже готовая сдаться и вдохнуть воды. «Черт, — думает, — пережив все это, вернуться домой и через месяц утонуть. Звездная девочка, погибшая на Земле… Как нелепо…»
Но в эту минуту она выныривает из воды, глотает воздух, хотя в легкие попадает и немного воды, она закашливается, глотает еще воздуха, вдыхает и выдыхает.
И видит, как разбивается четвертая волна. «Так нечестно!» — мелькает мысль, и ее снова прибивает ко дну, снова кружит под водой. Сила невероятная. У нее уже нет воздуха, остается только держаться. Сейчас она точно утонет. Жизнь проносится перед глазами, все по классике. Глупая звездная девочка наконец обретает свою погибель.
Фрея открывает глаза, борется со светом. Испытывая головокружение, с кипящей кровью, изнемогая от желания сделать вдох, пусть хотя бы соленой воды, — она должна его сделать! Должна! Но нет. Ей каким-то образом удается найти равновесие — вверху свет, внизу темнота. Она пытается двинуться к свету, но не может бороться с завихрениями — тряпичная кукла, только и всего.
И все-таки поднимается, вдыхает и выдыхает, в этот раз осторожнее, чтобы не попала вода, — уроки приходится усваивать быстро. Она оглядывается и видит: идет еще одна волна. Это что же? Океан пытается ее убить!
Впрочем, эта волна уже поменьше. И тем не менее разбиваться она начинает далеко, а Фрея слишком ослабла, чтобы к ней плыть, — она может только оставаться на месте и дышать, жадно и отчаянно. Когда волна вздымается и разбивается впереди, на Фрею накатывает бурлящая белая стена, подлинный хаос, под который никак невозможно занырнуть. Остается только еще раз набрать побольше воздуха и кувыркаться, безо всякого контроля над своими движениями, просто стараясь не задохнуться. Только в этот раз воздуха ей попросту не хватает — невозможно задержать дыхание, если ты задыхаешься. Снова хочется глотнуть воды. Черт. Сколько можно! Затем она снова выныривает, снова вдыхает воздух. Вдох-выдох, взгляд в океан и да — очередная чертова волна, с пеной и пузырьками, но она обрушивается далеко от Фреи, и ко времени, когда белый хаос достигает ее, он уже не так силен. Она позволяет хлынувшей массе подхватить себя и понести в направлении берега. При этом она задерживает дыхание. Теперь она либо отключится и погибнет, либо достигнет таким образом берега.
Она ударяется о дно, кое-как встает. Она не чувствует ног, потеряла все плавники, подпрыгивает вверх, опускается вниз, падает при очередной волне, но дно теперь рядом, она отталкивается, кувыркается, но теперь не уходит под воду надолго и ей удается дышать. К счастью, дно здесь песчаное — ведь будь оно каменистым, ее бы убило. Выясняется, что она единственная, кто остается в воде на глубине по грудь. В этот момент ее снова сбивает с ног. Черт! Задержка дыхания, переворот, дно, равновесие, одышка, падение, задержка дыхания, переворот. На этот раз, вставая, она заваливается, потому что уже нет воды, которая бы помогла ей устоять, — только по бедра, затем по колени. Очередной удар сзади — новое падение, но черт с ним: просто пара кувырков, задержка дыхания, подъем, вдох.
Наступает момент, когда она оказывается в воде на четвереньках, и вода под ней откатывает назад, к волнам. Еще один удар сзади, но она уже на мелководье, там, где плескалась вначале. Дети кричат, когда большие волны настигают их песочные замки, мгновенно обращая в нагромождение гладких комьев. На нее же никто внимания не обращает. И хорошо. Она забирается на пляж. Следующая волна ее уже не повалила — просто с белым шипением промчалась под ногами, в пузырьках и соленом тумане. Откатывающаяся вода пытается засосать ее обратно в море, но она врезается руками во влажный песок, и та просто омывает ее предплечья и колени до тех пор, пока сзади не прибывает новая волна. Но Фрею с ее места уже не сдвинуть. Еще несколько волн проносятся мимо нее и обратно, а она все сильнее погружается в мокрый песок. Тогда она высвобождает руки, разгибает колени и поднимается. Одна волна подносит к ней голубой плавник, она тянется к нему, но не достает. До песочных замков еще далеко. Фрея останавливается, чтобы передохнуть. Все вокруг ярко освещено, но она ощущает некоторую тьму. Она переводит дыхание, отплевывает соленую воду.
В этот момент подбегает Кая, кладет руку ей на шею.
— Эй, ты в порядке?
Она кивает.
— Гха, — только и удается вымолвить. — Агкха.
— Отлично! Мощная вышла серия, да? — И убегает обратно.
Солнце жарит спину, повсюду сияют блики. Все искрится и светится — невозможно смотреть. Сокрушенная волна устремляется вверх по берегу, останавливается, оставляет за собой пенный след. Затем целая масса воды возвращается обратно, обволакивая ее запястья и колени, затягивая ее глубже в мокрый песок. Бурлящая вода вымывает песок из-под Фреи в море, и черные крупицы образуют среди светлых V-образные узоры, вырезая новые дельты у нее на глазах. «Дельта-v, — вдруг думает она. — Вот что здесь значит дельта-v! Ну что за мир!» Она наклоняет голову ниже и целует песок.
Обезьяна никогда не умирает. Она вечно возвращается, чтобы прийти на помощь в минуту опасности так же, как приходила на помощь Трипитаке во время первого многотрудного путешествия из Китая на Запад за священными буддийскими сутрами.
Теперь она приняла облик низкорослого монгола по имени Болд Бардаш, всадника в армии Хромого Тимура. Отцом Болда был тибетский торговец солью, а матерью — монгольская корчемница и шаманка, и вышло так, что наш герой начал своё странствие ещё до появления на свет, да так и продолжал скитаться из конца в край да с края в конец, с гор да на реки, из пустынь да в степи, испещряя своими следами средоточие мира. Наш рассказ застанет его уже стариком: с квадратным лицом, кривым носом, седыми косичками и четырьмя колючками на подбородке вместо бороды. Болд знал, это будет последний поход Тимура, и гадал, что ожидает его самого.
Как-то раз на склоне дня несколько всадников, отправленных вперёд войска с дозором, выехали из-за тёмных гор. Тишина настораживала Болда. Впрочем не тишина как таковая — леса полнились шорохами, неслышными в степи, впереди текла широкая река, разбрызгивая рёв по ветру в кронах деревьев… Только чего-то недоставало. Может, птичьего гомона или какого другого звука, вылетевшего у Болда из памяти. Всадники подгоняли коней, животные пофыркивали. Некстати испортилась погода: лошади длинными хвостами отмахивались от рыжины в самой верхушке неба, поднимался ветер, сырел воздух; с запада подбиралась буря. Под широким степным небом они заметили бы её раньше. Здесь, в горном лесу, небо просматривалось хуже, ветры дули переменчивые, но приметы были налицо.
Всадники доскакали до безлюдного моста и переправились. Только копыта клацали по дереву. Они очутились среди деревянных изб с соломенными крышами. Ни одного костра, ни одной зажжённой лампы. Тронулись дальше. Из-за деревьев проглядывали ещё избы, а людей всё не было. Земля была темна и пустынна.
Псин поторопил дозорных. Ещё избы торчали по обе стороны от дороги, которая расходилась вширь и, совершив поворот, выводила из гор на равнину. Перед ними чернел опустевший город. Не видно света, не слышно разговоров — только ветер потирает ветви деревьев над чёрной простынёй речного русла. Город пустовал.
Известно, что мы перерождаемся многократно. Заполняем тела, как пузыри воздухом, и, когда пузырь лопается, растворяемся в бардо и там скитаемся, пока нас не вдохнёт в новую жизнь и мы не вернёмся на землю. Это знание не раз служило утешением Болду, когда по окончании очередного сражения он слонялся по полю боя, усыпанному изувеченными телами, словно пустой скорлупой.
Но странно было очутиться в городе, в котором не было войны, и обнаружить, что все давно мертвы. Давным-давно трупы иссохли, под сумеречной луной сверкают обнажённые кости, обглоданные волками и воронами. Болд проговорил про себя сутру сердца: «Форма есть пустота, и пустота есть форма. Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов, возрадуйся пробуждению!»
На окраине города лошади встали. Только шипение и клёкот реки нарушали неподвижную тишину. Прищур луны освещал каменную кладку посреди многочисленных деревянных изб — высокую каменную постройку в кругу каменных построек помельче.
Псин отдал приказ: закрыть лица покрывалами, не спешиваться, ни к чему не прикасаться самим и следить, чтобы лошади касались только земли своими копытами. Не спеша пошли они узкими улицами мимо деревянных домов в два, а то и три этажа, привалившихся друг к дружке, как на китайских улочках. Лошади были недовольны, но не смели упрямиться.
Они вышли к мощёной площади неподалёку от реки и остановились у высокого здания из камня. Его размеры были огромны. Много горожан пришло сюда умирать. Не иначе как местный ламаистский монастырь, только под открытым небом в отсутствие крыши (стройка не была доведена до конца). Точно лишь в свои последние дни эти люди открыли для себя религию, но слишком поздно — это место стало им кладбищем. «Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов». Ничто не шелохнулось, и Болду пришло в голову, что они могли ошибиться и пройти не свой перевал в горах, а тот, который завёл их на другой запад, в саму страну мёртвых. И на мгновение в его памяти мелькнуло краткой вспышкой воспоминание из прежней жизни: поселение, намного меньше этого, стёртое с лица земли лихорадкой, которая выкосила всех стремительно, разом отправив в бардо. Долгие часы, проведённые в ожидании смерти. Вот почему Болду часто казалось, что он узнавал встречных ему людей. Их существование было связано одной судьбой.
— Чума, — сказал Псин. — Надо уходить.
Он посмотрел на Болда. Его глаза блестели, а лицо было решительным. Он походил на каменного воина из императорской гробницы.
Болд содрогнулся.
— Хотел бы я знать, зачем они остались, — сказал он.
— Может быть, им некуда было идти.
Несколько лет назад чума вспыхнула в Индии. Монголов болезнь обходила стороной, только изредка поражая младенцев. Но подвержены ей были тюрки с индусами, а в войске Тимура, разумеется, встречались все: персы, тюрки, монголы, тибетцы, индусы, таджики, арабы, грузины. Чума могла убить каждого. Чума могла убить всех. Если это и впрямь чума истребила город — нельзя было знать наверняка.
— Вернёмся и обо всём расскажем, — решил Псин.
Остальные закивали, радуясь, что не им принимать такое решение. Тимур поручил им четыре дня скакать на запад и объехать с дозором Мадьярскую равнину и земли за её пределами. Он не любил, когда ездоки возвращались, не выполнив приказа, даже если отряд состоял из его каучинов. Но Псин будет готов к ответу.
Поскакали обратно в лунном свете, ненадолго встав на привал, только когда утомились лошади. На рассвете продолжили путь, вернулись через широкий проход в горах, который прежние ездоки прозвали Моравскими Воротами. Мимо хижин, из труб которых не поднимался дым. Подстегнули лошадей, и те пустились рысью и скакали весь день до изнеможения.
Когда спустились с протяжного восточного склона горы обратно в степь, огромная туча как стеной перекрыла западную половину неба.
Они подступили к обширному лагерю Тимура, когда чёрная грозовая туча покрыла остаток дня и стало темно, как ночью. Волоски на загривке Болда встали дыбом. С неба сорвалось несколько крупных капель дождя, загремел гром, словно гигантская железная колесница покатилась по небу с запада на восток. Всадники пригнулись в седлах и поддали лошадям пятками. Никто не горел желанием возвращаться в такую погоду да с такими вестями. Тимур увидит в этом знак, так же, как и они. Он всегда говорил, что своим успехом обязан асуре[469], который являлся ему и давал наставления. Однажды Болд даже видел воочию, как Тимур вёл беседу с незримой сущностью, после чего рассказывал людям, о чём они думали и что с ними станет. Эта чернильная туча не могла быть ничем иным, только знаком: на западе — зло. Что-то скверное там творилось (возможно, даже пострашнее чумы), и Тимуру придётся отказаться от планов завоевать мадьяр и франков, потому что сама богиня черепов успела опередить его. Не верилось, что он будет готов смириться с таким изменением планов, однако же вокруг бушевала гроза, каковой никто никогда не видывал, а мадьяры были мертвы.
От больших лагерных костров, где готовилась еда, восходил дым, будто здесь совершались жертвоприношения. Стоял привычный, но подзабытый запах — пахло домом, покинутым навсегда. Псин окинул взглядом собравшихся.
— Привал, — скомандовал он, чтобы всё обдумать. — Болд.
Болда пронзил страх.
— Подойди.
Болд сглотнул и кивнул. Он не был храбрецом, зато его отличала стойкость, присущая каучинам, старейшим воинам Тимура. Псин и Болд оба понимали, что вторглись на непознанную территорию и впереди ждёт страшное, чему предначертано неумолимо сбыться, — кармическая петля, из которой не выпутаться.
Как и Болду, Псину наверняка припомнился случай из их юности, когда они попали в плен к таёжным охотникам на севере от реки Камы. Сговорившись, они вдвоём спланировали фантастически удачный побег, зарезали главаря охотников и, перескочив через костёр, скрылись в ночи.
Проехав караульные посты, они поскакали через весь лагерь к шатру хана. На северо-западе вспышки молнии бередили чёрное небо. Ни один, ни другой не видели такой грозы за свою долгую жизнь. У Болда на руках вздыбились редкие волоски, как щетинки на свиной шкуре, и воздух наполнился треском: преты, голодные духи, слетелись поглядеть на выход Тимура. Сколько же душ он погубил!
Всадники спешились и встали. Из шатра показались стражники, развели в стороны шторы, закрывающие проход, и, натянув тетиву на луках, заняли боевые позиции. В горле у Болда пересохло так, что невозможно стало глотать; ему казалось, что синий свет исходит изнутри большой юрты хана.
Тимур появился, высоко восседая на носилках, которые слуги взвалили себе на плечи. Он был бледен и весь вспотел, в глазах виднелись одни белки. Он поглядел на Псина.
— Зачем вы вернулись?
— Мадьяр настигла чума, хан. Они все мертвы.
Тимур не сводил глаз со своего нелюбимого генерала.
— Зачем вы вернулись?
— Доложить тебе, хан.
Голос Псина был твёрд, он бесстрашно глядел в свирепые глаза Тимура. Но хан был рассержен. Болд сглотнул. Всё сейчас было не так, как в день побега от охотников, — нельзя было надеяться на повторение подвига. Вот только мысль, что это им под силу, никуда не делась.
На глазах у Болда что-то в Тимуре оборвалось: асура заговорил через него, и, похоже, слишком дорогой для хана ценой. Или не асура, а нафс — животное начало, сидящее внутри него. Он просипел:
— Им так легко не отделаться! Они поплатятся, сколько бы ни пытались убежать, — он слабо взмахнул рукой. — Возвращайтесь к своему взводу.
Потом спокойным тоном он обратился к стражникам:
— Отведите этих двоих обратно и убейте — их, их солдат и их лошадей. Разведите костёр и сожгите всё дотла. Затем выедем на восток, будем скакать два дня и разобьём лагерь там.
Он занёс руку.
Мир раскололся.
Между ними разорвалась молния. Болд оглох и осел на землю. Сконфуженно оглядевшись, он увидел, что и остальных распластало по земле, а шатёр хана полыхал огнём. Тимуровы носилки опрокинулись, слуги попятились в стороны, а сам хан, припав на колено, схватился за грудь. К нему подоспел кто-то из подданных. В гущу людей снова ударило молнией.
Ослеплённый, Болд заставил себя встать на ноги и бросился бежать. Он оглянулся и сквозь пульсирующую зелёную пелену перед глазами увидел, как чёрный Тимуров нафс выпорхнул у того изо рта и растворился в ночи. И нафс, и асура покинули Тамерлана, Железного Хромца. Опустошённое туловище рухнуло наземь, и на него пролился дождь. В темноте Болд побежал на запад. Нам неизвестно, куда побежал Псин и как сложилась его судьба, а вот что приключилось с Болдом, вы узнаете в следующей главе.
Болд бежал на запад всю ночь, иногда переходя на шаг. Под проливным дождём он продирался через заросли, поднимался на крутые склоны холмов, встречавшихся на пути, где его не достал бы никакой всадник. Никто бы не полез из кожи вон в погоне за возможным переносчиком чумы, но меткий выстрел мог поразить и на большом расстоянии. Болд решил уйти из этого мира, будто его здесь и не было. Если бы не эта неслыханная гроза, погибнуть бы ему и устремиться к новому витку существования — этот путь он сейчас и держал. «Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов…».
Он шёл весь следующий день и следующую ночь. Рассвет второго дня застал Болда, когда он вновь миновал Моравские Ворота: он понимал, что никто не посмеет последовать за ним сюда. Очутившись на Мадьярской равнине, он двинулся на юг, в леса. В росистом утреннем свете он заметил поваленное дерево и, скользнув под оголённое корневище, проспал остаток дня укромно и в сухости.
Ночью дождь перестал, и на третье утро Болд высунулся наружу, изнемогая от голода. Не теряя времени даром, он нашёл и нарвал дикого лука, поел, а затем отправился на поиски более плотной пищи. Возможно, в погребах опустевших деревень ещё висело вяленое мясо, а в амбарах сохранилось зерно. Там он надеялся найти лук и стрелы. Как Болд ни опасался приближаться к вымершим посёлкам, он не видел лучшего способа раздобыть пищи, а перед голодом меркли все остальные тревоги.
Болд спал плохо, мучаясь газами и тяжестью в животе из-за съеденного лука. Он вышел в путь на рассвете и берегом широкой реки двинулся на юг. Деревни и сёла пустовали. Если на глаза и попадались люди, то валяющиеся на земле, мёртвые. Жуткое зрелище, но им было уже не помочь. Болд как будто и сам влачил посмертное существование, уподобляясь голодным духам. Перебиваясь одним подножным кормом, без имени и без товарищей он начал замыкаться в себе, как бывало в особенно трудных степных походах, всё больше и больше уподобляясь зверю. Его мысли съёживались, как улитка, которой коснулись пальцем. Подолгу он не мог думать ни о чём, кроме сутры сердца. «Форма есть пустота, и пустота есть форма». Не просто так он был назван Сунь Укуном, Познавшим Пустоту, в своей прежней инкарнации. Обезьяной в вакууме.
Он дошёл до деревни, с виду нетронутой, обошёл околицу. В пустой конюшне нашлись лук без тетивы и колчан стрел, которые были сработаны топорно и криво. Что-то мелькнуло на лугу, и на свист Болда примчалась мелкая чёрная кобылица. Он приманил лошадь луковицей и легко приучил её держать себя в седле.
Верхом он переправился по каменному мосту на другой берег и не спеша поскакал на юг по бугристому долу, то с горы, то в гору, то в гору, то с горы. Деревни пустовали и здесь. Что из запасов не сгнило, то разворовали звери, но теперь хоть кобылье молоко и кровь подпитывали силы Болда, и вопрос провизии стоял не так остро.
Здесь была осень, и Болд начал жить подобно медведям — питаясь ягодами, мёдом и мясом кроликов, подстреленных из кривого лука. Похоже, смастерил его ребёнок — у Болда не укладывалось в голове, чтобы такое было делом рук взрослого человека. Обыкновенная ветка — тополиная, скорее всего, слегка обструганная, но безнадёжно кривая и мягкая, как гирлянда молитвенных флажков, без ложбинки для стрел и зарубок под тетиву. Прежний лук Болда состоял из наслоений рога, клёна и жильного клея, обтянутых синей кожей, с тугой и звонкой тетивой, и стрелял он так мощно, что пронзал броню с расстояния больше ли[470]. Он остался далеко, за пределами пределов, утрачен вместе с прочими скудными пожитками. Теперь, стреляя палками из ветки, он промахивался, качал головой и не знал, стоит ли искать упавшую стрелу. Немудрено, что все здесь вымерли.
В крохотной, в пять хижин всего, деревушке, возле брода через речку, Болд заглянул в дом старейшины. Там, в запертом чулане, он нашёл сухие рыбные котлеты, сдобренные непонятными на вкус пряностями, от которых крутило в животе. Однако, подкрепившись незнакомой пищей, Болд воспрянул духом. В конюшне нашёл сёдельные сумки и набил их сушёными продуктами. Поскакал дальше, с проснувшимся интересом разглядывая пейзаж вокруг.
Лишь к прежней жизни невозможно вернуться. На Тимура Болд не держал зла — на его месте он поступил бы так же. Чума есть чума, к ней нельзя относиться легкомысленно. А нынче зараза разбушевалась как никогда прежде, раз выкосила целый регион. У монголов она губила лишь малышей, да изредка взрослый мог переболеть. Как от крыс и мышей избавлялись, не задумываясь, так и младенцев, едва тех бросало в жар, а кожа покрывалась бубонами, матери уносили к реке — не выживут, так помрут. Больше всех доставалось индийским городам — там, говорят, помирали толпами. Но никогда не бывало, как сейчас. А может, что другое сгубило всех этих людей.
Но страх омыл его и сошёл, как потоки дождя, и в мыслях стало пусто, как повсюду на земле. Всё было неподвижно. «Ушло, ушло, ушло за пределы пределов».
Поначалу он верил, что вскоре пересечёт чумной регион и снова встретит людей. Но, перевалив через чёрные щербатые вершины горной гряды, он увидел простёршийся внизу большой город, доселе невиданных размеров — крыши его занимали всю пойму. Покинут. Ни дыма, ни шума, ни шолоха. В центре города, подставленный небу, стоял превысокий каменный храм без кровли. При виде этой картины страх вновь нахлынул на него, и Болд ускакал в лес, подальше от стольких человеческих жизней, унесённых вместе с пожухшей листвой.
Он примерно себе представлял, конечно, где сейчас находится. К югу отсюда лежали османские владения турок на Балканах. С турками можно будет говорить, снова начнётся жизнь — вдали от империи Тимура. Там что-нибудь подвернётся, он встанет на ноги.
И он продвигался на юг. Но по пути находил одни скелеты. Всё больше и больше его терзал голод. Подгоняя свою кобылицу, он часто думал о её крови.
Пока однажды ночью в подлунной темени внезапно не раздался вой и на них с необузданным рыком не набросились волки. Болд едва успел перерезать лошадиную привязь и взобраться на дерево. Почти все волки погнались за кобылой, но некоторые остались и, тяжело сопя, расселись под деревом. Болд устроился поудобнее и приготовился ждать. Когда пошёл дождь, волки убрели прочь. На рассвете Болд проснулся в десятый раз и спустился. Он пошёл вниз по течению реки и наткнулся на труп кобылы, от которой остались только шкура, хрящи да рассыпанные вокруг кости. Сумок нигде не было.
Он продолжил путь пешком.
Однажды, не в силах больше стоять на ногах, он залёг у реки в засаде и подстрелил оленя одной из куцых тоненьких стрел, развёл костер, наелся досыта, уплетая поджаренную добычу большими кусками. Он заснул подальше от останков, надеясь ещё вернуться. Волки не умели лазить по деревьям, зато медведи умели. Он увидел лисицу, и у него отлегло от сердца — плутовка была нафсом его жены, ещё давным-давно. Поутру пригрело солнце. Оленя, судя по всему, утащил медведь, но свежее мясо в желудке придало Болду сил, и он двинулся дальше.
Несколько дней он шёл на юг, по мере сил держась возвышенностей, шёл по безлюдным и безлесным холмам, земля у него под ногами заиндевела в камень и запеклась белым от сурового солнечного света. На рассветах он взглядом искал лисицу в долинах, пил воду из ручьёв, рыскал в поисках объедков по вымершим селениям. Находить пропитание становилось всё труднее, и был момент, когда ему пришлось жевать кожаные ремни упряжи — старая монгольская хитрость, вынесенная из многотрудных степных походов. Но ему казалось, что раньше от этого было больше толку, да и просторные зелёные поля преодолевать было проще, чем эти измученные белым солнцем холмы.
В конце одного дня, когда Болд давно свыкся с одиноким образом жизни, снуя по свету, как та самая обезьяна, он вошёл в небольшой перелесок, собираясь развести костёр, но, к своему удивлению, обнаружил уже горящий очаг, который ворошил живой человек.
Человек был невысоким, как Болд, с красно-рыжей, как листья клёнов, шевелюрой, косматой бородой такого же цвета и кожей бледной и рябой, как собачья шкура. Болд было решил, что человек болен, и думал держаться подальше. Но глаза у того были голубы и прозрачны — и он сам был напуган не меньше и настороженно ждал подвоха. Так безмолвно они и глазели друг на друга с противоположных концов небольшой поляны посреди леска.
Человек указал на костёр. Болд кивнул и опасливо вышел на просеку.
Человек жарил две рыбины. Болд вынул из-под полы тушу кролика, убитого этим утром, и освежевал его с помощью своего ножа. Человек голодными глазами следил за его действиями и кивал, узнавая знакомые движения. Он перевернул рыбу другой стороной и расчистил в золе место для кролика. Болд нанизал тушу на палку и сунул в огонь.
Когда мясо зажарилось, они молча поужинали, сидя на брёвнах по разные стороны костра. Оба вглядывались в языки пламени, лишь изредка косясь друг на друга, робея после долгого времени, проведённого в одиночестве. Каждый из них теперь смутно представлял, что может сказать другому человеку.
Наконец человек заговорил. Сперва ломано, но постепенно удлиняя фразы. То и дело он произносил слова, казавшиеся Болду знакомыми, и особенно знакомыми были его движения вокруг костра, но как Болд ни пытался, ему не удалось понять ничего из этого рассказа.
Болд и сам хотел сказать несколько простых фраз, но слова показались ему чужеродными во рту, как мелкая галька. Человек внимательно слушал, в свете костра его голубые глаза искрились на грязной бледной коже худощавого лица, но он не узнал ни монгольской речи, ни тибетской, ни китайской, ни турецкой, ни арабской, ни чагатайской, как не узнал ни одного из приветствий на многих других языках, которые выучил Болд за годы странствий по степи.
Под конец монолога Болда лицо человека перекосило, и он разрыдался. Он вытер насухо глаза, оставляя на щеках широкие грязные разводы, встал перед Болдом и что-то сказал, активно жестикулируя. Он ткнул пальцем в Болда, точно сердясь на него, а потом отошёл назад, присел на бревно и стал изображать, как показалось Болду, греблю на лодке. Он грёб против движения, как рыбаки в Каспийском море. Жестами он изображал рыбалку: вот он ловит рыбу, разделывает её, жарит, кормит рыбой маленьких детей. Жестами он взывал к жизни всех тех, кого раньше кормил — детей, жену и всех домочадцев.
Потом он поднял лицо на охваченный огнём хворост, пролёгший между ними, и снова заплакал. Он задрал грубую рубаху, покрывающую тело, и указал на свои плечи и подмышки, стиснув кулак. Болд кивнул, чувствуя, что его начинает мутить, пока человек, улегшись на землю и по-собачьи заскулив, изображал болезнь и смерть всех своих деток. Потом — жены, потом — остальных. Все умерли, кроме этого человека, который кружил теперь вокруг огня, указывая на листья, усыпавшие землю, и произнося какие-то слова — наверное, имена. Теперь Болду всё стало ясно как день.
Тогда человек сжёг свою деревню и уплыл, изображая всё абсолютно отчётливыми жестами. Он долго грёб на своём бревне — так долго, что Болд решил, что тот забыл о рассказе, — но вдруг резко остановился и упал на спину. Он выбрался и огляделся по сторонам в поддельном недоумении. Он пошёл. С дюжину раз он обогнул костёр, как будто бы поедая траву и палки, воя волком, прячась под бревно, потом снова походил и даже погрёб. Без конца он повторял одно и то же:
— Сме, сме, сме, сме, — крича на перечёркнутые ветками звёзды, дребезжащие у них над головами.
Болд кивнул. Эта часть истории была ему знакома. Человек застонал, глухо зарычал по-звериному, взрыл палкой землю. У него были красные, как у самого настоящего ночного волка, глаза. Болд поел ещё кроличьего мяса и протянул палку мужчине, который выхватил её и с жадностью впился в мясо. Вдвоём сидели они и смотрели на огонь. Болд чувствовал себя и в одиночестве — и нет. Он поглядел на человека, который съел обе свои рыбины и начинал клевать носом. Он вздрогнул, пробормотал что-то, устроился на земле, обнимая телом кострище, и уснул. С тревожным чувством Болд пошевелил хворост, устроился на другой стороне очага и тоже попытался уснуть. Когда он проснулся, огонь потух, а человека не было. Наступило промозглое утро, вымоченное в росе. Следы человека пересекали поляну и спускались к широкой излучине реки, где и обрывались. Нельзя было знать, куда направился человек оттуда.
Шли дни, Болд продолжал двигаться на юг. Долгими часами в мыслях у него гулял ветер, и он только поглядывал вокруг себя в поисках еды да на небо, наблюдая за погодой, бормоча себе под нос одни и те же слова. Познавший Пустоту. Однажды он вошёл в деревню, построенную вокруг родника.
Он не стал испытывать судьбу, заглядывая внутрь, и потому обошёл храмы кругом, напевая под нос: «Ом мани падме хум, ом мани падме хум, хуммм», — вдруг отчётливо осознав, что стал часто разговаривать сам с собой и петь, даже не замечая этого, как можно не замечать давнего приятеля, который постоянно талдычет об одном и том же.
Он продолжал продвигаться на юго-восток, хотя уже забыл, почему идёт именно туда. Переворачивал вверх дном придорожные дома в поисках еды. Шёл безлюдными дорогами. Здесь были древние земли. Узловатые оливковые деревья, почерневшие и отяжелевшие под весом несъедобных плодов, насмехались над ним. Усилий одного человека всегда мало, чтобы насытиться исключительно за их счёт, — всегда. Голод снедал Болда, и он уже не мог думать ни о чём, кроме еды, и так продолжалось каждый день. Он проходил мраморные храмы, мародёрствовал на виллах, которые миновал. Однажды он нашёл большой глиняный кувшин оливкового масла, и остался, и провёл там четыре дня, пока не выпил его до дна. Дальше земля стала щедрее к охотнику. Не раз и не два он видел лисицу. Меткие выстрелы из детского лука помогли забыть о голоде. Ночь от ночи он разводил костры всё ярче и не раз задавался вопросом о том, что же стало со случайно встреченным незнакомцем. Может, после встречи с Болдом он осознал, что ему суждено оставаться одному, кто бы ни встретился ему на пути и что бы с ним ни приключилось, и поэтому покончил с собой и воссоединился со своим джати? Или просто поскользнулся, когда наклонился напиться? Или переплыл на другой берег, чтобы Болд не нашёл его? Болд не знал, но снова и снова его мысли возвращались к той встрече, особенно вспоминая ту ясность, с которой он понимал рассказ человека.
Равнины бежали на юго-восток. Мысленно очертя линию своего пути, Болд обнаружил, что слишком мало помнит из последних недель, чтобы точно представлять своё местоположение относительно Моравских Ворот или каганата Золотой Орды. С Чёрного моря на запад они скакали дней десять, так? Нет, это было всё равно что пытаться вспомнить прежнюю жизнь.
Однако можно было предположить, что он приближался к Византийской империи, подступая к Константинополю с северо-запада. Опустив плечи, Болд сидел у ночного костра и гадал, встретит ли его Константинополь таким же опустевшим. Гадал, вымерла ли только Монголия, или людей не осталось нигде в мире? Ветерок прошелестел в кустах голосами призраков, и Болд забылся тяжёлым сном, просыпаясь в течение ночи, чтобы взглянуть на звёзды и подбросить хвороста в огонь. Ему было холодно.
Когда он проснулся вновь, у костра, напротив него, стоял призрак Тимура, и языки пламени плясали на его внушающем трепет лице. Его глаза были черны, как обсидиан, и Болд увидел горящие в них звёзды.
— Значит, решил убежать, — мрачно протянул Тимур.
— Да, — прошелестел Болд.
— Что же ты? Не хочешь снова отправиться на охоту?
Эти слова он когда-то уже говорил Болду. Под конец он так ослаб, что его приходилось таскать на носилках, но Тимуру никогда не пришла бы в голову мысль остановиться. В свою последнюю зиму он выбирал, отправиться ли по весне с походом на восток, против Китая, или на запад, против франков. Он тогда закатил пир горой и тщательно взвешивал аргументы в пользу каждого варианта. В какой-то момент его взгляд упал на Болда, и что-то в лице того заставило хана рявкнуть своим мощным голосом:
— Что же ты, Болд? Не хочешь снова отправиться на охоту?
Прежний Болд ответил:
— Всегда рад, великий хан. Я был с тобой, когда мы брали Фергану, Хорасан, Систан, Хорезм и Могулистан. Не откажусь и повторить.
Тимур расхохотался своим злым смехом.
— Но куда пойти на этот раз, Болд? Куда?
Болд был не дурак и в ответ пожал плечами.
— Мне без разницы, великий хан. Почему бы не бросить жребий?
Этим он заслужил ещё один раскат хохота, тёплую зимовку с ночёвками на конюшне и добрую лошадь в походе. Они вышли на запад весной 784 года.
Теперь же призрак Тимура, осязаемый, как и человек из плоти и крови, сидел напротив костра и прожигал Болда неодобрительным взглядом.
— Я бросил жребий, Болд, как ты и советовал. Вот только монета упала не той стороной.
— Может, в Китае сложилось бы ещё хуже, — предположил Болд.
Тимур недобро посмеялся.
— Куда уж хуже? Меня убило молнией! Это ваша вина, Болд. Твоя и Псина. Вы принесли с собой проклятие запада. Вам не стоило возвращаться. А мне стоило пойти на Китай.
— Может, и так.
Болд не знал, как вести себя с ним. Иногда рассерженным духам требовалось дать отпор, но не реже их нужно было и успокоить. Но эти чернильно-чёрные глаза, горящие звёздным светом…
Ни с того ни с сего Тимур поперхнулся. Он поднёс ко рту ладонь и отхаркнул на неё что-то красное. Поразглядывал это, а потом протянул руку и показал Болду красное яйцо.
— Это твоё, — сказал он и бросил Болду через огонь.
Болд изогнулся, чтобы поймать яйцо, и проснулся. Он застонал. Призрак Тимура точно был неспокоен. Блуждая между мирами, он навещал своих старых воинов, как самая обычная прета[471]… Зрелище в известном смысле жалкое, но Болд не мог стряхнуть с себя страх. Дух Тимура был силён вне зависимости от того, в каком царстве обитал. В любой момент его рука могла протянуться в этот мир и ухватить Болда за пятку.
Весь день Болд тащился на юг, в тумане воспоминаний почти не видя земли, по которой ступал. Последний визит хана в конюшню к Болду прошёл трудно, так как Тимур уже не мог ездить верхом. Он посмотрел на мускулистую вороную кобылу, как на женщину, огладив ей бок, и сказал Болду:
— Первый украденный мной конь выглядел в точности так же. Моя жизнь началась с бедности и тягот. Бог невзлюбил меня. Но я думал, он хотя бы позволит мне держаться в седле до самого конца.
И упёрся в Болда своим бдительным взглядом, таким же, как во сне, когда один глаз кажется чуть выше и круглее другого. Только при жизни его глаза были карими.
Голод вынуждал Болда охотиться. Изголодавшемуся призраку Тимура можно было не беспокоиться о пропитании, зато Болд беспокоился, и ещё как. Вся дичь водилась на юге, в равнинах. Однажды, высоко на горном склоне, он увидел бронзовеющую вдали воду. Не то крупное озеро, не то море. Истоптанные дороги помогли ему преодолеть очередной перевал, и он спустился в очередной город.
И снова никого в живых. Всё вокруг было беззвучно и недвижимо. Болд бродил по пустым улицам среди пустых домов, ощущая холодные ладони прет, гладившие его по хребту.
На центральном холме города виднелось скопище храмов, как белеющие на солнце обглоданные кости. Узрев это, Болд понял, что попал в столицу вымершей земли. Он прошёл от окраин, застроенных домиками из грубого камня, к столичным храмам из гладкого белого мрамора. Никто не выжил. Белая пелена затянула ему взор, и, превозмогая её, он поволок ноги по запылённым улочкам и поднялся на вершину холма, чтобы выплакаться здешним богам.
На священном плато три храма поменьше со всех сторон подпирали главный, самый большой храм, величественное прямоугольное сооружение с двойными рядами полированных колонн, со всех четырёх сторон державших блестящую на солнце крышу из мраморных изразцов. Под стрехой были вырезаны фигуры: они сражались, маршировали, летали, указывали что-то на огромной каменной таблице, изображавшей отсутствующих людей и их богов. Болд посидел на мраморном пеньке, остатке давно рухнувшей колонны, разглядывая каменный рельеф в попытке изучить этот утраченный мир.
Через некоторое время он встал, вошёл в храм и стал вслух возносить молитву. Этот храм не был похож на большие каменные северные храмы: у дальней стены не было места для общего сбора, внутри не лежали скелеты. Всё указывало на то, что место пустовало много лет. Летучие мыши свисали со стропил, а темноту разбавляли лучи солнечного света, проникающие сквозь прорехи в кровле. В дальней части храма был — похоже, поспешно — возведён алтарь. Там в чаше масла одиноко горел фитиль. Последний молебен, теплящийся даже после смерти.
Болду нечего было принести в подношение. Вокруг молчал великий мраморный храм.
— Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов, возрадуемся пробуждению!
Гулким эхом отозвались его слова.
Шатаясь, Болд вышел наружу, под свирепое полуденное солнце, и увидел, как с юга ему подмигнуло море. Он направился туда. Здесь его ничто не держало: умерли люди, умерли и их боги.
Узкий залив пролёг между холмами. Гавань в конце залива пустовала, если не считать лодок, которые или качались на волнах, или лежали, опрокинутые, неподалёку на галечной полоске берега. Болд не стал туда соваться — что он понимал в лодках? Он видел озёра Иссык-Куль и Цинхай, Аральское, Каспийское и Чёрное моря, но в жизни никогда не управлял судном, разве что по реке сплавлялся на барже. Он не горел желанием учиться сейчас.
У берега он зачерпнул ладонями воды, чтобы напиться, и выплюнул — вода оказалась солёной, как в Чёрном море или в реках на Таримской впадине. Непривычно было видеть столько воды, пропадающей зря. Он как-то слышал рассказы об океане, окружающем землю. Может, он дошёл до западного или южного края света. А может, за этим морем, на юге, жили арабы. Он не знал. И впервые за всё время странствий его посетило чувство, что он понятия не имеет, где оказался.
Он спал на тёплом прибрежном песке, чистым усердием воли не позволяя Тимуру вторгнуться в сновидение, и ему снилась степь, когда в него вдруг вцепились сильные руки, перекатили на живот и связали за спиной ноги и руки. Рывком Болда подняли.
Мужской голос произнёс:
— Кто это тут у нас?
Или что-то в этом роде. Человек говорил по-турецки. Болд не узнавал многих слов, но это точно было турецкое наречие, и ему обычно удавалось уловить общий смысл сказанного. Окружившие его люди были воинами или, возможно, пиратами, с огромными натруженными руками, золотыми кольцами в ушах и в грязных хлопковых одеждах. При виде них Болд зарыдал, растянув рот в наивной улыбке, — он чувствовал, как растягивается кожа на его лице и щиплет глаза. Они пристально за ним наблюдали.
— Сумасшедший, — предположил один.
Болд в ответ замотал головой.
— Я… не видел людей, — ответил он на улусско-турецком. Язык распух у него во рту, ведь, несмотря на беседы с самим собой и с богами, Болд слишком отвык от разговоров с людьми. — Я думал, все мертвы.
Он махнул рукой на северо-запад.
Его не поняли.
— Убьём его, — предложил один, так же безапелляционно, как Тимур.
— Все христиане мертвы, — заметил другой.
— Убьём, и дело с концом. Лодки и без того переполнены.
— Лучше возьмём с собой, — предложил кто-то. — Работорговцы его бы купили. Он же тощий, лодки на дно не утащит.
Или что-то в этом роде. Болда поволокли по берегу. Ему пришлось прибавить шаг, чтобы верёвка не выворачивала его спиной вперёд, и от таких усилий голова пошла кругом. Силы были на исходе. От мужчин разило чесноком, и от запаха, даже такого гадкого, он испытал неимоверный голод. Впрочем, если Болда надумали продать работорговцам, его обязательно покормят. Слюна потекла изо рта так обильно, что он стал походить на шелудивого пса, а он всё продолжал плакать и хлюпать носом, не имея возможности даже вытереть его завязанными за спиной руками.
— У него пена ртом идёт, как у лошади.
— Он болен.
— Не болен он. Тащите его. Не медли, — последнее было сказано уже Болду. — Тебе нечего бояться. Мы отведём тебя туда, где даже рабы живут лучше, чем вы, варвары.
Потом его втолкнули на борт пришвартованной к берегу лодки; размашистыми рывками лодку вытянули обратно на воду, и она неистово заколыхалась. Болд тут же припал боком к деревянному борту.
— Сюда, раб. Садись на этот мот верёвки!
Болд сел и стал наблюдать за их работой. Неважно, что произойдёт с ним дальше, — всё было лучше пустой земли. Уже глядя на то, как люди движутся, слушая их разговоры, он весь насыщался. Он будто снова видел, как бегут в степи лошади. Жадными глазами Болд проследил, как они подняли вверх по мачте парус, лодка накренилась набок, и Болд бросился к противоположному борту. Они прыснули со смеху, а Болд смущённо улыбнулся, тыча пальцем в большой треугольник.
— Чтобы нам опрокинуться, нужен ветер покрепче этого бриза.
— Да убережёт нас Аллах от такого.
— Да убережёт нас Аллах.
Мусульмане.
— Да убережёт нас Аллах, — подхватил Болд с учтивостью. И добавил по-арабски: — Во имя бога, милостивого и милосердного.
За годы службы в Тимуровом войске он научился вести себя как мусульманин в окружении мусульман. Будда не обращает внимания на слова, сказанные из вежливости. Вежливость не спасёт его от участи раба, но, если повезёт, поможет посытнее набить брюхо. Мужчины устремили на него любопытные взгляды. Мимо проплывала земля. Болду развязали руки и угостили сушёной бараниной и чёрствым хлебом. Он старался по сто раз пережёвывать каждый кусочек. Знакомые вкусы вызывали в памяти воспоминания о прошлой жизни. Он проглотил угощение и напился чистой воды из протянутой ему кружки.
— Хвала Аллаху. Благодарю вас, во имя бога, милостивого и милосердного.
Из узкого залива они вышли в широкое море. С наступлением темноты швартовались у крутых берегов и устраивались на ночлег. Болд сворачивался калачиком под мотом верёвки. А просыпаясь среди ночи, не сразу понимал, где находится.
По утрам плыли дальше, всё на юг и на юг, пока однажды не вышли из узкого пролива в открытое море. Волны тут были высокими, а качка напоминала езду верхом на верблюде. Болд указал на запад. Мужчины сказали какое-то слово, но он не понял.
— Там все мертвы, — пояснили они.
Солнце село, а они всё плыли по открытому морю. Впервые они не останавливались на ночь, и Болд, просыпаясь иногда, видел, как они неизменно несли вахту, глядя на звёзды и не разговаривая друг с другом. Так они плыли три дня, пока суша не скрылась из виду, и Болд не знал, сколько ещё это будет продолжаться. На четвёртое же утро южное небо побелело, а затем побурело.
Один моряк с радостью в голосе наконец назвал землю:
— Александрия!
Болд слышал про такое место, но ничего не знал о нём. Не знаем и мы. Но прочитав следующую главу, вы получите ответы на свои вопросы.
Похитители причалили, встали на якорь, привязав к верёвке булыжник, надёжно связали Болда и оставили одного, набросив сверху покрывало, а сами сошли на берег.
Все лодки швартовались здесь, на берегу, рядом с широким, загороженным молом деревянным причалом, куда приходили уже большие корабли. Вернулись похитители уже изрядно выпившими. Они о чём-то спорили. Болду развязали путы на ногах, оставив руки связанными, и, не сказав больше ни слова, выволокли из лодки и повели по широкому городскому взморью. Побережье запомнилось Болду пыльным, солёным и заветренным, к тому же пропахшим под палящим солнцем тухлой рыбой, которая и впрямь валялась тут на каждом шагу. На пристани против длинного строения громоздились тюки, ящики, высокие глиняные кувшины и рулоны ткани, оплетённые сетками, дальше открывался рыбный рынок, при виде которого у Болда потекли слюнки, а в животе всё стянуло узлом.
После они оказались на невольничьем рынке. В центре небольшой площади возвышался помост, смахивающий на трибуну, с которой читал свои учения далай-лама. Первых троих невольников продали быстро. Особое внимание толпы, не скупившейся на комментарии, привлекали выставленные на продажу женщины. Они были раздеты догола, если не считать верёвок и цепей, сковывавших их движения. Так и стояли невольники, бессильные и согбенные. У большинства кожа была чёрного цвета, у некоторых — коричневого. Торги, похоже, близились к закрытию, и покупатели разбирали последних рабов. Перед Болдом измождённую девочку лет десяти сбыли на руки тучному негру в грязном шёлковом одеянии. Переговоры велись на каком-то из диалектов арабского языка. За маленькую невольницу расплатились мелкими золотыми монетами, названия которых Болду не доводилось слышать прежде. Он помог своим похитителям стянуть с себя старую, до хруста заиндевевшую одежду.
— Можно обойтись без цепей, — попытался сказать он по-арабски, но его не стали слушать и заковали в кандалы.
Он поднялся на помост, и его обдало тяжёлым спёкшимся воздухом. Болд чуял, что от него смердит, а окинув себя взглядом, он понял, что за долгое время странствий по пустынной земле отощал, как та самая маленькая невольница. Зато теперь его кости обтягивали сплошные мускулы. Он расправил плечи, глядя на солнце, и пока продолжались торги, повторял про себя строки лазуритовой сутры, которые гласили: «Злые духи, недобрые духи, что бродят по земле: прочь изыдите! Будда не признаёт рабства!»
— Говорит он по-арабски? — спросил кто-то.
Один из похитителей вытолкнул Болда вперёд, и тот сам ответил:
— Во имя бога, милостивого и милосердного, я говорю по-арабски, а также по-тюркски, по-монгольски, по-улусски, по-тибетски и по-китайски, — и Болд по памяти затянул первую суру Корана, пока его не дёрнули за цепь, что он расценил как приказ умолкнуть.
Очень хотелось пить.
Его купил низкорослый, поджарый араб за двадцать незнакомых монет. Похитители остались довольны. Болд спустился с помоста, и ему вернули одежду, его похлопали по спине и удалились. Он было хотел натянуть свой засаленный халат, но новый хозяин остановил его, протянув обрез чистой хлопчатой ткани.
— Накинь лучше это. А обноски оставь здесь.
Болд опустил удивлённый взгляд на последнее, что оставалось от его прошлой жизни. Жалкое, казалось бы, тряпьё — но какой путь проделан в этом тряпье. Он вытащил из складок платья свой амулет, оставив припрятанный в рукаве нож, но вмешался хозяин и выбросил амулет вместе с одеждой.
— Идём. Я знаю рынок в Зинджи, где такого варвара можно продать втрое дороже, чем я заплатил за тебя здесь. А покамест поможешь мне собраться в дорогу. Ты меня понял? Поможешь мне — себе же сослужишь службу, и я буду тебя хорошо кормить.
— Я понял.
— То-то же. А о побеге даже не помышляй. Александрия — прекрасный город. Мамлюки правят здесь железной рукой, строже, чем при шариате. И они не прощают беглых рабов. Они прибыли сюда с севера Чёрного моря осиротевшими. Их родители встретили смерть от рук варваров, вроде тебя.
Болд и сам перебил немало воинов Золотой Орды, потому лишь молча кивнул. Хозяин продолжил:
— Арабы научили мамлюков служить Аллаху, и теперь они не просто мусульмане, — он даже присвистнул на этих словах. — Их взрастили, чтобы править Египтом независимо от чужого влияния — быть верными одному только шариату. Тот, кто перейдёт им дорогу, пожалеет об этом.
Болд снова кивнул.
— Я понял.
Переход через Синай был похож на кочевье по пустыням его родной страны, только на этот раз Болд вместе с рабами плёлся в хвосте верблюжьего каравана, глотая пыль, поднявшуюся от их копыт. Они оказались здесь в разгар хаджа[472]. Верблюды и люди истоптали тропу, пересекающую пустыню, и теперь она выделялась широкой гладкой пыльной лентой среди каменистых дюн. Слева их миновали странники, небольшими группами шедшие на север. Болд никогда не видел столько верблюдов.
Караван-сараи были ветхими и пыльными. Хозяин никогда не освобождал своих невольников от связывавших их верёвок — так они и спали по ночам, кольцом, вповалку на земле. Ночи были непривычно тёплыми и почти искупали собой дневную жару. Их господина звали Зейк. Он щедро поил и сытно кормил рабов по вечерам и на рассвете. Болд отмечал, что господин обращался с ними, примерно как с собственными верблюдами: заботился о своём товаре, как и положено купцу. Болд такой подход одобрял и всеми силами старался поддерживать шеренгу измождённых рабов в тонусе: когда никто не выбивается из строя, переносить поход намного легче. Однажды ночью Болд поднял глаза к небу и увидел, как сверху на него смотрит Стрелец. Тогда вспомнились ему долгие одинокие ночи на опустевшей земле.
Они вышли к берегу Красного моря и поднялись на корабль, раза в три или четыре превосходящий лодку, что доставила Болда в Александрию. «Дау», или «самбук», — так называли его в народе. Ветер дул постоянно с запада, иногда сильно, и корабль, прижимаясь к западному берегу и раздувая на ветру свой большой треугольный парус, двигался на восток. Шли полным ходом. Зейк давал невольникам всё больше и больше пищи, откармливая их на продажу. Болд с аппетитом уминал добавочные порции риса с огурцами, примечая, что язвы на ногах начинали потихоньку заживать. Впервые за долгое время голод не мучил его беспрестанно, и ему казалось, будто некий туман рассеялся, или спала дрёма, и он, Болд, постепенно пробуждается ото сна. И пусть теперь он был рабом, он не останется им навсегда. Что-нибудь непременно произойдёт.
Снявшись с якоря в Массауа, засушливом и буром портовом поселении, служившем перевалочным пунктом для паломников, они поплыли на восток, пересекая Красное море, обогнули пологий красный мыс, за которым заканчивалась Аравия, и достигли Адана — большого приморского оазиса. Болд никогда не видел такого огромного порта, как в этом богатом городе, где зелёные пальмы покачивались над черепичными крышами, росли цитрусовые деревья и повсюду виднелись бесчисленные минареты. Однако Зейк не высадил невольников на берег и не разгрузил товары — проведя день на берегу, он вернулся и покачал головой.
— В Момбасу, — сказал он капитану корабля и заплатил ему сверху.
Снова поплыли на юг: через пролив, обогнули мыс Рас-Хафун, а затем — вдоль побережья Зинджи, уходя в такие дали, где Болд никогда прежде и не бывал. К полудню солнце стояло прямо над головой и жарило нещадно, и так дни напролёт, день за днём, без единого облачка в небе. Воздух обжигал, как будто мир стал одной большой печкой. Побережье виднелось либо мертвенно-коричневым, либо ярко-зелёным, не зная полутонов. Они останавливались в Могадишо, Ламу и Малинди, процветающих арабских торговых портах, но Зейк сходил на сушу ненадолго и скоро возвращался.
Они зашли в гавань Момбасы, самую большую из встретившихся им на пути, и там их взорам предстала флотилия исполинских кораблей — они казались Болду немыслимыми, до того были огромными. Каждый размером с небольшое поселение, с шеренгой мачт вдоль центра палубы. Таких диковинных кораблей он насчитал здесь около десяти, а между ними стояли пришвартованными ещё двадцать кораблей, поменьше.
— Славно, — сказал Зейк, обращаясь к капитану самбука. — Китайцы уже здесь.
Китайцы! Болд и помыслить не мог, что у китайцев такой огромный флот. Впрочем, ничего удивительного. Пагоды, Великая стена — китайцы любили строить с размахом.
Флот походил на архипелаг. Все на борту самбука, притихнув и оробев, разглядывали гигантские, точно морские божества, корабли. Китайские суда длиной превосходили самые большие дау в дюжину раз, а на одном из них Болд насчитал целых девять мачт. Зейк посмотрел на него и кивнул.
— Смотри, смотри. Бог даст, скоро станут твоим новым домом.
Капитан самбука, подставляя бризу паруса, подвел его к берегу. Вся береговая линия была утыкана шлюпками приезжих, и после непродолжительного обсуждения с Зейком капитан поставил судно на якорь в южной части гавани. Зейк и его слуга закатали подолы, перешагнули через борт самбука и ступили в воду, после чего помогли всей связке невольников выбраться на сушу. Зелёная вода была тёплой, как кровь, почти горячей.
Болд заметил китайцев, даже здесь облачённых в традиционные красные войлочные халаты, слишком тёплые для местного климата. Они бродили по рынку, трогали товары на прилавках, шептались между собой и торговались, общаясь с купцами при помощи переводчика. Зейк, знакомый с переводчиком, подошёл к нему, расшаркался в приветствии и стал расспрашивать о том, как идёт торговля с китайскими гостями. Переводчик познакомил его с китайцами, которые вели себя по обыкновению обходительно, и даже дружелюбно. Болда немного потряхивало, то ли от духоты и голода, то ли всё-таки от того, что он снова, спустя столько лет и обойдя полмира, встретил на своём пути китайцев. Китайцев, которые по-прежнему преследовали свои корыстные интересы.
Зейк со слугой повели рабов по рынку. Среди буйства запахов, красок и звуков люди, чёрные как смоль, с белыми и жёлтыми глазами и зубами, сверкающими на фоне кожи, зазывно предлагали товары и договаривались о ценах. Болд шёл следом.
А дальше — ещё невольничий рынок, снова на отдельной площади рядом с главным рынком, с помостом в центре, который так похож на трибуну далай-ламы, когда не занят рабами.
Местные, заглянувшие на торги, столпились не в круг, а с одной стороны помоста. Преимущественно это были арабы, облачённые в синие суконные халаты и башмаки из красной кожи. Над рынком возвышалась мечеть с минаретом, за которой начинались ряды четырёх- и даже пятиэтажных зданий. Гвалт стоял неимоверный, но Зейк, оглядевшись, покачал головой.
— Дождёмся личной аудиенции, — решил он.
Он накормил рабов ячменными лепёшками и отвёл их к высокому зданию рядом с мечетью. Потом явились китайцы со своим переводчиком, и все вместе они перешли в тенистый внутренний дворик, густо засаженный зелёными широколиственными растениями вокруг журчащего фонтана. Во дворик выходила комната, где на стенах висели полки, красиво уставленные разнообразными чашами и статуэтками. Среди китайских пиал из белого фарфора, расписанного синими, золотыми и медными красками, Болд узнал самаркандскую керамику и расписные фигурки из Персии.
— Изящная работа, — похвалил Зейк.
После чего перешли к делу. Китайцы осмотрели рабов Зейка. Перебросились парой слов с переводчиком, с которым Зейк посовещался наедине, покивали. Болд даже вспотел, несмотря на холод. Их продавали китайцам партией.
Один китаец прошёлся вдоль связки рабов. Он смерил Болда взглядом.
— Как ты сюда попал? — спросил он по-китайски.
Болд сглотнул, махнул рукой на север.
— Я был купец, — его китайский оставлял желать лучшего. — Золотая Орда схватила меня и привезла в Анатолию, потом в Александрию, потом сюда.
Китаец покивал и двинулся дальше. Вскоре китайские моряки в штанах и коротких рубахах увели рабов обратно на берег. Там уже ждали несколько таких же невольничьих групп. Их раздели, омыли чистой водой, намылили, и снова окатили водой. Им выдали новую одежду из простого хлопка, посадили в лодки и погребли к борту одного из исполинских кораблей. Следуя за тощим чернокожим мальчишкой-невольником, Болд поднялся по лесенке в деревянной корабельной стене, ровно на сорок одну ступеньку вверх. Всех рабов загнали под палубу, собрав в одной каюте в задней части корабля. Мы не хотим рассказывать, что случилось дальше, но если мы этого не сделаем, рассказ наш не будет иметь смысла, так что придётся перейти к новой главе. А случилось вот что.
Корабль был так огромен, что не качался на волнах. Болд словно попал на остров, а не плыл по морю. Их держали в помещении с низкими потолками, которое протянулось в ширину от одного корабельного борта до другого. Решётки с обеих сторон пропускали воздух и какой-никакой тусклый свет. Под одной из них было проделано отверстие, выходящее на воду и служившее отхожим местом.
Тощий негритёнок глянул вниз, словно прикидывая, сумеет ли пролезть в такую дыру. Он говорил по-арабски лучше, чем Болд, хоть это был и не его родной язык, но говорил странно, с гортанным акцентом, которого Болд никогда раньше не слышал.
— С номи бращаются ког с грязью.
Глядя в отверстие, он рассказал, что сам родом с холмов за саванной. Он просунул в дыру одну ногу, потом другую — не пролезть.
Но заскрежетал дверной замок, мальчишка втащил ноги обратно и диким зверьком отскочил в сторону. Вошли трое и выстроили невольников перед собой. Корабельные боцманы, догадался Болд. Проверяют груз. Один из них внимательно осмотрел мальчишку. Кивнул остальным, и те поставили на пол деревянные миски с рисом и большое бамбуковое ведро с водой, после чего удалились.
Так продолжалось два дня. Негритёнок, звали которого Киу, большую часть времени проводил, глядя через бортовое отверстие на водную гладь или просто в никуда. А на третий день их вывели на палубу и приказали грузить товары. Груз затаскивали на борт верёвками, пропущенными через шкивы на мачтах, а затем заносили в открытые трюмы. Командовал погрузкой вахтенный офицер — обычно эта обязанность выпадала большому лунолицему Хану. Болд как-то выяснил, что грузовой трюм внутри был разделён перегородками на девять отсеков, и каждый в несколько раз превышал размерами самые большие дау Красного моря. Рабы, уже бывавшие на кораблях прежде, рассказали, что благодаря этому большой корабль сложнее пустить ко дну: если течь возникала в одном отсеке, достаточно было опустошить его, а позднее или залатать пробоину, или так и оставить затопленным, потому как другие удерживали корабль на плаву. Так ты будто одновременно находился на девяти связанных вместе кораблях.
Как-то утром палуба у них над головами задрожала от топота моряков, и все ощутили, как два увесистых каменных якоря поднимают на борт. Распустились огромные паруса, по одному на каждой мачте. Корабль стал медленно и вальяжно покачиваться на воде, слегка кренясь вбок.
Судно оказалось настоящим плавучим городом. Сотни людей обитали на нём. Перетаскивая из трюма в трюм тюки и ящики, Болд насчитал пятьсот человек, а их здесь, без сомнения, было куда больше. В голове не укладывалось, как столько людей помещалось на борту одного корабля. Рабы сошлись во мнении, что это вполне в духе китайцев. Те даже не замечали такой многолюдности, для них подобное было в порядке вещей и ничем не отличалось от любого, какой ни возьми, китайского города.
На их корабле плыл сам адмирал внушительной флотилии, Чжэн Хэ, великан с приплюснутым лицом из западного Китая. Хуэй[473], поговаривали втихаря некоторые невольники. Именно из-за адмирала на верхней палубе постоянно толпились офицеры, сановники, священники и чиновники всех рангов. А в трюмах всю грязную работу выполняли чернокожие мужчины, зинджи и малайцы.
Той ночью в трюм, где содержали рабов, зашли четверо. В их числе — Хуа Мань, первый помощник Чжэна. Они остановились перед Киу и рывком поставили его на ноги. Хуа ударил его дубинкой по голове, остальные сорвали халат и широко развели ему ноги. Бёдра и талию ему туго перевязали бинтами, придерживая полубессознательного мальчишку, чтобы тот не рухнул на пол. Тогда Хуа вынул из складок рукава короткий изогнутый нож. Он схватил мальчика за член, вытащил орган наружу и одним уверенным взмахом отсёк его вместе с яйцами под самое основание. Мальчишка заскулил, а Хуа зажал кровоточащую рану и набросил на неё кожаный ремень. Он наклонился и ввёл в рану тонкую металлическую пробку, после чего туго затянул ремень и закрепил концы. Он подошёл к отхожему окошку и вышвырнул гениталии мальчика в открытое море. Затем взял у одного из своих подручных рулон смоченной бумаги и приложил к собственноручно нанесённой ране, в то время как остальные бросились её перевязывать. Когда с процедурой было покончено, двое из них закинули руки мальчика себе на плечи и увели его.
Вернулись они много позже, когда караул, должно быть, уже сменился; уложили его на пол. Похоже, они так и таскали его на себе всё это время.
— Питья ему не давать, — распорядился Хуа, глядя на всполошённых рабов. — Он умрёт, если будет пить или есть в ближайшие три дня.
Мальчик всю ночь стонал. Невольники неосознанно переместились в дальний угол помещения. Им было слишком страшно обсуждать что-либо вслух. Болд, который в своё время оскопил немало лошадей, подошёл и сел рядом с Киу. Мальчишке было на вид лет десять или двенадцать от роду. Что-то в его сером лице влекло Болда, и тот не смог его бросить. Все три дня мальчишка хныкал, моля о глотке воды, но Болд не давал ни капли.
Вечером третьего дня вернулись евнухи.
— Ну, поглядим, выживет он или умрёт, — сказал Хуа.
Они подняли его на ноги, размотали бинты и резким движением вынули пробку из раны. Киу вскрикнул и завыл, когда в фарфоровый ночной горшок, который придерживал перед ним второй евнух, хлынула упругая струя мочи.
— Отлично, — Хуа обратился к рабам, не смевшим проронить и слова. — Подмывайте его почаще. Пусть не забывает: пока рана не заживёт, чтобы облегчиться, пробку нужно вынимать и сразу возвращать на место.
Они ушли и заперли за собой дверь.
Тогда абиссинские рабы обратились к мальчику:
— Подмывайся, и всё быстро заживёт. Моча тоже очищает рану, так что ничего страшного, если… если ты, значит, обмочишься на ходу.
— Повезло, что не всем нам так досталось.
— Мало ли, что ждёт дальше.
— Взрослых не тронут. Слишком многие умирают. Только дети могут перенести такую травму.
На следующее утро Болд отвёл Киу к отхожему месту и помог снять бинты, чтобы тот вытащил пробку и поссал. Затем Болд вернул пробку на место, показывая, как правильно вставлять её, стараясь избегать резких движений, но мальчишка всё равно заскулил.
— Пробка нужна обязательно, иначе проход срастётся и ты умрёшь.
Мальчонка лёг прямо на ткань своей рубахи. Его лихорадило. Остальные старались не смотреть на кошмарную рану, но не замечать её тоже было трудно.
— Как они могли так поступить? — сокрушался один по-арабски, пока мальчик спал.
— Так ведь они сами евнухи, — отозвался абиссинец. — Хуа — евнух. И сам адмирал евнух.
— Казалось бы, как никто должны понимать…
— Они понимают, потому и делают так. Они нас всех ненавидят. Они повинуются китайскому императору, а всех остальных ненавидят. Вот увидите, всё так и есть, — раб взмахом руки обвёл корабль. — Они нас всех ещё оскопят. Это конец.
— Вы, христиане, вечно так говорите, но конец пришёл одним вам.
— Бог забрал нас первыми, чтобы избавить нас от мучений. Придёт и ваш черёд.
— Я боюсь не бога, а адмирала Чжэн Хэ, евнуха Трёх Сокровищ. Они с императором Юнлэ были друзьями детства, но император велел кастрировать его, когда им обоим было по тринадцать лет. Представляете? И теперь евнухи поступают так со всеми пленными юношами.
В последующие дни Киу всё больше лихорадило, он редко приходил в сознание. Болд сидел рядом и вкладывал ему в губы смоченные влагой тряпки, твердя про себя сутры. Лет тридцать прошло с тех пор, как он в последний раз видел своего сына, — тому тогда было столько же примерно лет. Посеревшие губы мальчика обветрились, смуглая кожа потускнела и на ощупь казалась сухой и раскалённой. Болд по опыту знал, что от такой горячки обычно умирали, и фактически они лишь оттягивали неизбежное. Лучше всего было бы позволить бедному бесполому существу угаснуть, но Болд всё же продолжал поить больного. Он вспомнил, как во время погрузки мальчонка осматривал корабль напряжённым и ищущим взглядом. Теперь же его тело лежало на полу, напоминая жалкую африканскую девочку, умирающую от неведомой женской инфекции.
Но лихорадка миновала. Киу ел со всё возрастающим аппетитом. Постепенно он приходил в норму, однако уже не был таким разговорчивым, как прежде. И глаза у него стали не те: он смотрел на окружающих как-то по-птичьи, словно не до конца доверяя всему, что видит. Болд понял, что мальчишка покинул своё тело, попал в бардо и вернулся уже другим. Новым. Прежний чернокожий мальчик был мёртв, а этот начинал новую жизнь.
— Как твоё имя теперь? — спросил Болд.
— Киу, — ответил тот, даже не удивившись, будто не помнил, что они уже были знакомы.
— Добро пожаловать в эту жизнь, Киу.
Путешествовать по открытому океану было непривычно. Над головой пролетало небо, а казалось, что они стоят на месте. Болд пытался прикинуть, за какое время флот проходит то же расстояние, какое ездовая лошадь за день, гадая, кто в итоге быстрее, корабль или лошадь, но ни к чему не пришёл. Оставалось только наблюдать за погодой и ждать. Двадцать три дня спустя флот приплыл в Каликут[474]. Город оказался намного больше любого из портовых городов Зинджи, не уступая самой Александрии, если не превосходя её.
Несмотря на внушительные размеры города, жизнь встала, когда приплыли китайцы. Болд, Киу и эфиопы сквозь решётки смотрели на гудящую толпу, на людей в красочных одеждах, восторженно размахивающих руками.
— Эти китайцы завоюют весь мир.
— Тогда монголы завоюют Китай, — сказал Болд.
Он обратил внимание на Киу, который наблюдал за толпой зевак на берегу. Он глядел с выражением прет, не погребённых после смерти. Такое выражение носят старые маски демонов в тибетской религии бон, такое выражение принимал и отец Болда, когда приходил в ярость: этот взгляд проникал прямо в душу, он говорил: «Я забираю тебя с собой, и тебе меня не остановить, даже и не пытайся». Болд оторопел, увидев это выражение в глазах простого ребёнка.
Их снарядили носить грузы: одних — спускать в шлюпки, а других — поднимать со шлюпок на корабль. Но продавать рабов никто не собирался. Они всего только раз спустились на сушу — когда понадобилось разобрать кипу сукна на отрезы и снести их в длинные челноки, предназначенные для переправы товаров с берега на корабли-сокровищницы.
Пока они работали, самого Чжэн Хэ доставили к берегу на личной барже. Она была расписана красками и позолотой, инкрустирована драгоценными камнями и фарфоровыми мозаиками, а на носу громоздилась статуя из чистого золота. Адмирал спустился по трапу с баржи, разодетый, в золотых одеяниях, украшенных красно-синей вышивкой. Слуги раскатали на берегу ковровую дорожку, чтобы адмирал ступал только по ней, но он ею не воспользовался, а направился к невольникам — наблюдать за погрузкой товаров. Человек этот был поистине огромен: высокий, широкоплечий, с глубокой, как грузовое судно, осадкой. У него оказалось широкое, совсем не ханьское лицо, а сам он был евнухом — в точности как и рассказывали абиссинцы. Болд наблюдал за ним исподтишка, пока не заметил Киу, который, позабыв о работе, застыл и уставился прямо на адмирала, устремив на него такой взгляд, каким ястреб выслеживает мышь. Болд схватил мальчишку и потащил работать.
— Идём, Киу. Мы с тобой скованы одной цепью. Не стой столбом, а не то я собью тебя с ног и поволоку по земле. Не хочу наживать себе проблем — одной Таре ведомо, что будет с рабом, попавшим в немилость к такому человеку.
Отчалив из Каликута, мы поплыли на юг. В Ланке невольники не покидали корабля, а вот солдаты сошли на берег, да и пропали на несколько дней. Болд, понаблюдав за поведением оставшихся членов экипажа, пришёл к выводу, что солдаты отправились в разведку. Шли дни, офицеры на корабле всё больше нервничали, а Болд старался не терять бдительности. Он понятия не имел, что произойдёт, если Чжэн Хэ не вернётся, но сильно сомневался, что корабль уплывёт без своего адмирала. И в самом деле, корабельные артиллеристы уже вовсю корпели над боеприпасами, когда адмиральская баржа, сопровождаемая другими лодками, вышла из внутренней гавани Ланки. С триумфальным кличем солдаты поднялись на борт. Они поведали о засаде, которая поджидала их на суше, и о том, как им удалось отбиться от неприятеля, взяв в плен самого зачинщика этой засады, узурпатора, предательским образом свергнувшего здешнего короля, и самого законного правителя заодно. Впрочем, в этой истории чувствовалась некоторая путаница относительно того, кто есть кто и зачем понадобилось пленить законного короля. Но удивительнее всего было то, что в распоряжении короля оказалась священная реликвия острова — зуб Будды, называемый Далада. Чжэн поднял над головой миниатюрную золотую святыню, демонстрируя трофей всем на борту. Похоже, это был верхний клык. И экипаж, и пассажиры, и рабы — все как один загудели, благоговея. Их неистовые крики долго не умолкали.
— Это настоящее сокровище, — объяснил Болд Киу, когда рёв стих.
Он сложил ладони и принялся читать Лакаватара-сутру — сутру явления на Ланке. Ценность этого сокровища была столь велика, что Болд не мог не содрогнуться. Не приходилось сомневаться, что именно страх стал причиной такой бурной реакции всего экипажа. Будда благословил Ланку — он всегда благоволил этой земле, где проросла ветвь священного дерева Бодхи, минеральные слёзы которого и по сей день льются со склонов священной горы в центре острова — той самой, чья вершина припечатана подошвой Адама. Забирать Даладу из этих священных земель, со своего законного места, было непростительным прегрешением. Оскорбления, нанесённого этим поступком, никто не мог отрицать.
Пока плыли на восток, по кораблю поползли слухи, что Далада подтверждала право свергнутого короля на трон, и, когда император Юнлэ разберётся в этом деле, сокровище будет возвращено на Ланку. Услышав такие новости, рабы успокоились.
— Стало быть, китайский император будет решать, кому править островом? — спросил Киу.
Болд кивнул. Император Юнлэ сам взошёл на трон в результате кровавого переворота, так что оставалось гадать, кого из двух претендентов он предпочтёт. А пока Далада оставалась у них на борту.
— Это хорошо, — сказал он Киу, ещё немного поразмыслив. — Во всяком случае, в плавании с нами не приключится никакого несчастья.
Так оно и оказалось. Чёрные шквалистые ветры неслись прямо на них, но необъяснимым образом тут же улетучивались, даже не задев флота. Громадные драконьи хвосты вспенивали волны на всех горизонтах, заставляя широкие моря ходить ходуном, а они безмятежно плыли меж штормов при полном штиле. Даже Малаккский пролив они миновали без помех со стороны Палембанга, да и севернее оного не встретили орд ни тямских пиратов, ни японских вокоу. Но, как верно заметил Киу, ни один пират в здравом уме и не бросил бы вызов столь могущественному флоту, даже без всякого зуба Будды.
Позже, когда доплыли до Южно-Китайского моря, стали поговаривать, будто ночью кто-то видел Даладу парившим вокруг корабля, словно огонёк свечи.
— Почём знать, может это и был огонёк свечи? — сказал Киу.
А назавтра заалело рассветное небо. Чёрные тучи с юга застелили горизонт, напоминая Болду о грозе, убившей Тимура.
Хлынул проливной дождь, подул ветер, побеливший море. Болд в полутёмной каюте не находил себе места. Он подумал, что в море буря ещё страшнее, чем на суше. Корабельный астролог кричал о том, что гигантский подводный дракон рассвирепел и обрушил на них высокие волны. Болд присоединился к рабам, которые вцепились в решётки и выглядывали в маленькие оконца в надежде разглядеть хребет, лапу или морду зверя, да только шапки пены над белой водой затянули собой всю поверхность. В пене Болду привиделся краешек тёмно-зелёного хвоста.
На высоком юте солдаты вместе с астрологами проводили обряд, взывая к милости богов. Слышно было, как сам Чжэн Хэ обращается к Тяньфэй, китайской богине, покровительнице мореходов.
— Пусть тёмные водяные драконы скроются на глубине и не потревожат нас более! Смиренно, почтительно и трепетно мы приносим в подношение этот кувшин вина, единожды и снова проливаем мы пред тобой это дивное, благоухающее вино! Пусть попутный ветер подует в наши паруса и морские глади будут спокойны, пусть всевидящие и всеслышащие воины ветров и времён года, успокоители волн и едоки бурь, бессмертные небом рождённые духи, бог года и покровительница нашего корабля, Небесная Супруга, великолепная, божественная, чудотворная, отзывчивая, таинственная Тяньфэй придут нам на помощь!
Взглянув вверх сквозь щели в мокрой палубе Болд узрел мореходов, которые всем составом внимательно наблюдали за обрядом и, разинув рты, кричали поперёк рёва ветра. Охранник прикрикнул и на них:
— Молитесь Тяньфэй, молитесь Небесной Супруге, единственной подруге морехода! Молитесь о её заступничестве! Все вы! Ещё несколько таких порывов ветра, и весь корабль разнесёт в щепки!
— Да поможет нам Тяньфэй, — взмолился Болд и прижал Киу к себе, намекая, чтобы тот последовал его примеру.
Мальчик ничего не ответил. Он лишь указал на передние мачты, которые виднелись сквозь решётки трюма. Болд поднял глаза и увидел алые проблески, заплясавшие в мачтах; огоньки, похожие на китайские фонарики, смастерённые без бумаги и без свечей, загорелись на самой верхушке и выше, освещая потоки дождя и даже чёрные днища туч, шелушившихся у них над головами. Неземная красота этого зрелища погасила их страх: Болд и остальные покинули пределы кошмарного царства. Зрелище это было слишком странным и восхитительным, чтобы беспокоиться теперь о жизни или смерти. Все ликовали, во всю глотку выкрикивая слова молитвы. Из танцующего алого света показалась Тяньфэй. Её фигура ярко воссияла над ними, и ветер внезапно стих. Успокоилось море вокруг. Тяньфэй растаяла, красным светом растеклась по такелажу и растворилась в воздухе. Благодарные голоса мореходов теперь были хорошо слышны за шумом ветра. Волны продолжали накатывать и пениться белыми гребнями, но уже далеко-далеко от флотилии, на полпути к горизонту.
— Тяньфэй! — воскликнул Болд хором с остальными. — Тяньфэй!
Чжэн Хэ, встав у кормы, поднял обе руки к моросящим небесам и крикнул:
— Тяньфэй! Тяньфэй нас спасла!
Все заголосили, вторя его словам. Они преисполнились радостью так же, как воздух преисполнился красным божественным светом. Позже снова поднялся ветер, но они уже не боялись.
Как прошла остальная часть путешествия, не имеет значения. Ничего примечательного не приключилось, все благополучно добрались до места назначения. А что произошло после, вы можете узнать, прочитав следующую главу.
Побитый штормами, спасённый Тяньфэй флот кораблей-сокровищниц вошёл в широкое речное устье. На берегу, за высоким молом, виднелись крыши необъятного города. Даже крошечные фрагменты его, видимые с корабля, казались больше всех городов, знакомых Болду, вместе взятых. Все базары Центральной Азии, все индийские города, разрушенные Тимуром, заброшенные города Франкистана, приморские города Зинджи, Каликут — все уместились бы на трети, если на четверти этой земли, испещрённой лесом… нет, степью крыш, степью, простирающейся до самых дальних гор, видимых на западе.
Невольники молча стояли на палубе корабля, окружённые ликующими китайцами. «Благодарим тебя, о Тяньфэй, Небесная Супруга», — кричали они. «Ханчжоу, о, моя родина, уж и не думал я, что снова увижу тебя!», «Дом мой, жена моя, новогодние торжества!», «Нам повезло, как же нам повезло проделать такой путь, пересечь весь свет и вернуться домой!» — и так далее.
Корабли сбросили за борт огромные якорные камни. Там, где река Фучунцзян впадала в море, течение было бурным, и без якоря даже самый большой корабль могло отнести далеко на мель, а то и в открытое море. Потом началась разгрузка. Это было грандиозное предприятие. Однажды, поедая рис в перерыве между вахтами у подъёмника, Болд вдруг сообразил, что в целом городе не нашлось ни лошадей, ни верблюдов, ни буйволов, ни мулов, ни ослов — никакая скотина не помогала невольникам ни в этой, ни в другой работе. Одни только рабы, выстроившись в нескончаемые тысячеголовые цепочки, сгружали товары и провизию, а помои и нечистоты вываливали в канал, и казалось, будто весь город был телом царственного великана, возлежавшего на земле, которого сообща кормили и очищали от испражнений его верные подданные.
В разгрузочных трудах прошло немало дней. Болд и Киу успели лишь краем глаза увидеть гавань и сам город, когда сопровождали баржи, сплавлявшиеся к складам в южной долине, где сотни лет назад находился императорский дворец. Теперь же на территории бывшего дворца обитали дворяне, высокопоставленные чиновники и евнухи. Оттуда к северу протянулась стена, опоясавшая старый город, густо-густо застроенный деревянными домами в пять, шесть и даже семь этажей. Старые здания нависали над каналами, с балконов свешивались сохнущие на солнце простыни, а крыши поросли травой.
Болд и Киу глазели на всё это с воды, пока разгружали баржи. У Киу снова прорезался тот птичий взгляд — какой-то и не изумлённый, и не восторженный, и не испуганный.
— Много их, — сообщил он наконец.
Он постоянно спрашивал у Болда, как по-китайски называются те или иные вещи, и Болд, думая над ответами, сам выучил немало новых слов.
Когда с разгрузкой было покончено, рабов с корабля Болда собрали вместе, отправили на Холм Феникса, называемый здесь «холмом чужеземцев», и продали местному коммерсанту по имени Сэнь. Обошлось на этот раз без невольничьего рынка, без торгов, без лишнего шума. Они так и не узнали, за какую сумму их продали, да и кто, собственно, был их владельцем во время путешествия по морю. Возможно, сам Чжэн Хэ.
Болда и Киу, скованных вместе по лодыжкам одними цепями, по узким людным улочкам привели к дому на берегу озера, примыкавшего к западной границе старого города. На первом этаже располагался ресторан. Шёл четырнадцатый день первой луны нового года — об этом сообщил им Сэнь. Начинался праздник фонарей, поэтому схватывать приходилось на лету, ведь ресторан был любим публикой.
Старшая жена Сэня, И-Ли, заправляла кухней строго: Болд и Киу моргнуть не успели, как уже носили с барж, швартующихся у берегов канала за рестораном, мешки с рисом, сгружали отходы на мусорные баржи, драили столы, вытирали пыль и мели полы. Они трудились в поте лица, наводя порядок не только в ресторане, но ещё и на верхних этажах, в личных покоях семьи. Крутиться приходилось как белкам в колесе, зато их постоянно окружали женщины: кухарки в белых халатах с бумажными бабочками в волосах, и тысячи незнакомок, прогуливающихся при радужном свете фонариков. Даже Киу млел от таких красот, и ароматов, и напитков, допиваемых из чужих полупустых чашек. Они пили пунши из личи, мёда и имбиря, соки из папайи и груши, зелёный и чёрный чай. А ещё у Сэня подавали рисовое вино пятнадцати сортов — с донышек стаканов они перепробовали их все. И лишь простой воды они избегали, ибо были предупреждены, что та опасна для их здоровья.
А уж что до пищи, которая доставалась им также в виде объедков с чужих столов… О, и словами не описать. По утрам им накладывали полные миски риса с добавлением почек и прочего ливера, а уж после они самостоятельно подъедали то, что оставляли после себя посетители ресторана. Болд уплетал всё, что попадалось на глаза, дивясь разнообразию. В праздничные дни Сэнь с И-Ли готовили всё, что предлагалось у них в меню, и потому Болду посчастливилось отведать мяса косули, оленины, крольчатины, куропаток и перепелов, тушённых в рисовом вине моллюсков, гуся, начинённого абрикосами, суп из семян лотоса, суп из красных перцев с мидиями, рыбу со сливами, суфле и оладьи, пельмени, пироги и кукурузные лепёшки. Яства на любой вкус; не было тут разве что говядины и молочных продуктов, ведь, как ни странно, китайцы не разводили домашний скот. Зато Сэнь рассказал, что тут выращивали восемнадцать сортов сои, девять сортов риса, одиннадцать — абрикоса, восемь — груши. Каждый день пир закатывали горой.
Когда дни праздников миновали, оказалось, что И-Ли любила иногда отрываться от хлопот на кухне и посещать другие городские рестораны, изучая их ассортимент. По возвращении она говорила Сэню и кухаркам, что им, например, нужно приготовить сладкий соевый суп, какой она нашла на универсальном рынке, или свинину, запечённую в золе, как делают во Дворце долголетия и милосердия.
Она стала брать с собой Болда в утренние походы на скотобойню, расположенную в самом центре старого города. Там она выбирала свиные рёбрышки и ливер для рабов. Здесь Болд узнал, почему городскую воду пить ни в коем случае нельзя: отбросы и кровь после бойни смывались в огромный канал, который выходил прямиком к реке, однако приливы и отливы зачастую проталкивали воду по каналу вверх, тем самым распространяя её по всей городской системе водоснабжения.
Однажды, возвращаясь вместе с И-Ли со скотобойни и толкая перед собой полную тачку свинины, Болд остановился, чтобы пропустить компанию из девяти нетрезвых женщин в белом, и вдруг со всей ясностью осознал, что очутился в другом мире. Вернувшись в ресторан, он так и сказал Киу:
— Мы переродились, и сами того не заметили.
— Ты, может, и переродился. Смотришь на всё, как младенец.
— Нет, мы оба! Только оглянись! Это… — но он не мог подобрать слов.
— Они богаты, — заметил Киу, глядя по сторонам.
И они вернулись к работе.
Берег озера был особенным местом. Даже когда праздники, которые случались здесь чуть ли не ежемесячно, заканчивались, озеро оставалось одним из самых любимых мест горожан Ханчжоу. Каждую неделю, не занятую популярными праздниками, в ресторане устраивали частные торжества, и вечера неизменно заканчивались гуляньями большего или меньшего размаха. И хотя это значило, что работы по обслуживанию и уборке ресторана всегда было невпроворот, еды и питья, которые можно утащить со столов или из кухни, также всегда было вдоволь, и Болд с Киу отъедались всласть. Они быстро набрали вес, а Киу вытянулся в росте, начиная возвышаться над китайцами.
Вскоре стало казаться, что они никогда не жили другой жизнью. Задолго до рассвета били в гулкие деревянные барабаны в виде рыб, и синоптики громогласно объявляли с пожарных каланчей: «Сегодня дождь! Сегодня облачно!» Болд, Киу и ещё около двадцати рабов просыпались, их выпускали из комнаты, и большинство спускались к служебному каналу, соединявшему город с окраиной, встречать рисовые баржи. Рабы, обслуживавшие баржи, вставали ещё раньше — их работа начиналась в полночь за много ли от дома. Всем скопом рабы взваливали тучные мешки на тачки и катили переулками к дому Сэня.
Обычно самая тяжёлая работа по ресторану доставалась им как новоприбывшим рабам. Но даже самая тяжёлая работа здесь была не слишком тяжёлой, не говоря уж о нескончаемом изобилии пищи. Болд считал, что им сказочно повезло попасть сюда, где они получили возможность не только сытно набить брюхо, но и глубже изучить местный диалект и обычаи китайцев. Киу делал вид, что всё это ему неинтересно, и мог даже притворяться, что не понимает обращённых к нему китайских слов, но Болд видел, что на самом-то деле юноша всё впитывает, как губка посудомойки, наблюдая за всем исподтишка; казалось, он ничего вокруг себя не замечает, но он замечал. Таков был Киу. Он уже говорил по-китайски лучше Болда.
На восьмой день четвёртой луны отмечали ещё один большой праздник, который был посвящён божеству, покровительствовавшему многим гильдиям города. Гильдии организовали шествие по широкой имперской дороге, которая разделяла старый город на северную и южную части, после чего двинулись к Западному озеру, где состязались в скорости на лодках-драконах и гуляли по набережной, развлекая себя иными, более традиционными способами. Гости облачились в костюмы и маски каждый своей гильдии, вооружились идентичными зонтиками, флажками и букетами и шагали стройным маршем, восклицая: «Десять тысяч лет! Десять тысяч лет!» — как повелось с тех самых пор, когда императоры еще жили в Ханчжоу и лично слышали их громогласные пожелания долголетия. А под конец парада, рассредоточившись по всему берегу озера, они любовались хороводом сотни маленьких евнухов, что было особой традицией в этот день. Киу смотрел почти прямо на детей.
В тот же день его и Болда поставили работать на одной из прогулочных лодок Сэня на воде, которые использовали как дополнительные залы ресторана.
— Сегодня для наших пассажиров мы закатим невероятный пир, — воскликнул Сэнь, когда они поднялись на борт. — Мы подадим Восемь угощений: печень дракона, мозги феникса, лапы медведя, губы обезьяны, зародыш кролика, хвост карпа, жареную скопу и кумыс.
Болд улыбнулся, оттого что кумыс — по сути, просто перебродившее кобылье молоко — входил в число Восьми угощений. Он практически вырос на кумысе.
— Кое-что из этого достать проще, чем остальное, — сказал он, а Сэнь рассмеялся и подтолкнул его вглубь лодки.
Они выгребли на середину озера.
— Почему же твои губы ещё на месте? — спросил Киу у Сэня, когда тот был вне зоны слышимости.
Болд рассмеялся.
— Восемь угощений, — повторил он. — И чего только не придумают!
— Числа они действительно любят, — согласился Киу. — Три Чистых, Четыре Императора, Девять Светил…
— Двадцать восемь созвездий…
— Двенадцать ветвей хорара, Пять старейшин пяти областей…
— Пятьдесят звёздных Духов.
— Десять смертных грехов.
— Шесть плохих рецептов.
Киу хихикнул.
— Им нравятся не цифры, а списки. Списки всего, что есть в их жизни.
На озере Болд и Киу впервые увидели вблизи великолепное убранство драконьих лодок, украшенных цветами, перьями, разноцветными флажками и вертушками. На каждой лодке музыканты играли как заведённые, заглушая барабанами и рожками всех остальных, а пикинеры стояли на носу и тянули свои дреколья к соседним лодкам, пытаясь сбить пассажиров в воду.
Среди этой радостной суматохи внимание отдыхающих привлекли крики совсем иного толка. Все повернули головы на шум и заметили пожар. Игры мгновенно были забыты, и лодки устремились прямиком к берегу, в пять рядов набившись к причалам. Люди в спешке бежали прямо по лодкам: кто-то на пожар, кто-то — к себе домой. Болд и Киу, выбежав к ресторану, впервые увидали пожарную бригаду. Они были в каждом районе города, и даже оборудование было у каждой бригады своё. Пожарные следили за сигнальными флажками со сторожевых башен по всему городу, поливали водой крыши домов там, где возникала угроза пожара, и засыпали разлетающиеся угольки. Весь Ханчжоу был построен из древесины и бамбука, почти все кварталы города в то или иное время горели, и пожарные дело своё знали. Болд и Киу бросились за Сэнем к горящему кварталу: пожар разгорелся к северу от ресторана и с подветренной стороны, так что им тоже угрожала опасность.
Там тысячи мужчин и женщин выстроились в цепочки и передавали друг другу вёдра, черпая воду из ближайших каналов. Вёдра поднимали наверх, в задымлённые здания, и выливали на пламя. Также вокруг сновало немало людей, вооружённых дубинками, пиками и даже арбалетами. Они вытаскивали из граничащих с пожарищем переулков людей и набрасывались на них с расспросами. Вдруг одного из них избили в кровь, прямо там, возле пожара. Мародёр, сказал кто-то. Вскоре прибудут солдаты, и мародёров будут ловить и убивать на месте, подвергнув прилюдным пыткам, если времени хватит.
Болд теперь и сам видел, что, несмотря на риск, в горящих зданиях мелькают фигуры без вёдер. Борьба с мародёрами шла не менее напряжённо, чем борьба с огнём! Киу тоже всё видел, передавая по цепочке деревянные и бамбуковые вёдра с водой, открыто наблюдая за происходящим.
Проходили дни, каждый хлопотнее предыдущего. Киу по-прежнему ходил точно немой, с низко опущенной головой, как какое-нибудь вьючное животное или живая кухонная метла, неспособная выучить ни слова по-китайски (так, во всяком случае, считали все в ресторане), как какой-то недочеловек. Впрочем, так китайцы относились ко всем чёрным рабам в городе.
Болд проводил всё больше времени в услужении у И-Ли. Ей понравилось брать его с собой во время выходов в город, и он еле поспевал за ней, с тачкой лавируя в толпе. Она всегда куда-то торопилась в вечном поиске новых блюд. Казалось, ей не терпится попробовать всю еду на свете. Болд понимал, что ресторан своим успехом обязан именно её рвению. Её супруг Сэнь был скорее помехой, чем подмогой: он не умел пользоваться счётами и многое забывал (в первую очередь — свои долги), а к тому же нередко лупил своих рабов и наёмных работниц.
Поэтому Болд с радостью сопровождал И-Ли. Они ходили к матушке Сун за Банковские Ворота отведывали её белого соевого супа. Они наблюдали, как Вэй-Большой-Нож на Кошачьем мосту готовит отварную свинину, а Чоу в Пятом напротив Пятиколонного павильона печёт медовые оладьи. Вернувшись на ресторанную кухню, И-Ли пыталась воспроизвести эти блюда в точности, сердито качая головой. Иногда она удалялась в свою комнату, чтобы подумать, несколько раз вызывала Болда к себе и отправляла его на поиски какой-нибудь диковинной специи или ингредиента, который, по её мнению, был необходим в приготовлении.
Прикроватная тумбочка в её комнате была завалена флаконами с косметикой, украшениями, ароматическими мешочками, зеркалами и маленькими шкатулками из лакированного дерева, нефрита, золота и серебра. Видимо, всё это дарил ей Сэнь. Болд разглядывал их, пока она сидела и думала.
Как-то раз она вымазала ладони розовым бальзамином, в другой — всех собак и кошек на кухне. Просто посмотреть, что из этого выйдет, если Болд правильно всё рассудил.
Зато ей была интересна жизнь города. Выходя на прогулку, она больше половины времени проводила за разговорами, расспросами. Однажды пришла домой обеспокоенной:
— Болд, говорят, северяне ходят в рестораны, где едят человеческую плоть. «Двуногая баранина», слышал ты о таком? У стариков, женщин, молодых девушек и детей — у всех есть свои названия? Неужто там действительно живут такие чудовища?
— Сомневаюсь, — ответил Болд. — Я такого никогда не встречал.
Но это не до конца её успокоило. Ей во сне часто являлись голодные призраки, откуда-то же они должны были появиться. И призраки иногда жаловались ей на то, что их тела были съедены. Казалось вполне логичным, что они могут являться в рестораны в поисках какого-нибудь возмездия. Болд кивнул; ему это тоже казалось вполне логичным, хотя сложно было поверить, что в многотысячном городе прижились каннибалы, когда вокруг было столько другой еды.
Ресторан процветал, и И-Ли уговорила Сэня расширить помещение. В стенах прорезали окна и вставили в них квадратные решётки, под которыми крепилась промасленная бумага, пропускавшая солнечный свет, ослепительно яркий или сияюще мягкий — в зависимости от часа и погоды. Она убрала всю фасадную стену, открыв из ресторана вид на набережную у озера, и вымостила нижний этаж глазурованным кирпичом. Летом она жгла горшочки с травами, борясь с комарами, от которых не было спасения. Она установила несколько настенных алтарей, посвящённых различным божествам: духам места, духам животных, демонам, голодным призракам и даже, по скромной просьбе Болда, один из алтарей посвятила Небесной Супруге Тяньфэй, хотя и подозревала, что это было всего лишь ещё одно прозвище Тары, которую и так очень почитали во всех уголках этого дома. Если Тара разозлится, сказала она, это будет на совести Болда.
Однажды она вернулась домой и стала рассказывать о людях, которые умерли и вскоре вернулись к жизни: вероятно, из-за халатности небесных писцов, записавших неправильные имена. Болд улыбнулся: китайцы считали, что мёртвые подчиняются такой же сложной бюрократической системе, какую они создали здесь, на земле.
— Они вернулись и поведали своим живым родственникам такие вещи, которые впоследствии сбылись, чего умиравшие никак не могли знать заранее!
— Чудеса, — сказал Болд.
— Чудеса случаются каждый день, — ответила И-Ли.
Мироздание в её представлении было населенно духами, джиннами, демонами, призраками — потусторонними существами на любой вкус. Ей никогда не объясняли, что такое бардо, и поэтому она ничего не знала про шесть уровней реальности, из которых состоял космос. И Болд подозревал, что научить её ему не под силу. Поэтому она продолжала верить в своих призраков и демонов. Злых духов отваживали различными практиками, которые были им неприятны: фейерверки, барабаны и гонги — всё это помогало отогнать их прочь. Ещё можно было поколотить их палками или пожечь полыни — сычуаньский обычай, который практиковала И-Ли. Ещё она покупала магические письмена на миниатюрных бумажках или в серебряных цилиндрах и ставила в каждом дверном проёме белые нефритовые плитки — тёмные демоны не любили их свет. А поскольку ресторан и его обитатели процветали, она не сомневалась, что всё делает правильно.
Сопровождая её несколько раз в неделю, Болд многое узнал о Ханчжоу. Так он узнал, что лучшие носорожьи шкуры продаются у Цзяна, найти которого можно, спустившись от служебного канала к маленькому озеру Чэньгу; самые лучшие тюрбаны — у Кана в Восьмом, на улице Потёртой монеты, или у Яна в Третьем, спустившись по каналу за Тремя мостами. Самый большой выбор книг был на книжном развале под кронами деревьев возле летнего домика в Апельсиновых рощах. Плетёные клетки для птиц и сверчков можно было найти в Проволочном переулке, гребни из слоновой кости — у Фэя, красочные веера — у Угольного моста. И-Ли нравилось знать все места в городе, хотя покупала она только подарки для друзей и своей свекрови. Очень любознательная женщина. Болд никак не мог за ней угнаться. Однажды, идя по улице и пересказывая ему истории, она остановилась, посмотрела на него с удивлением и выдала:
— Я хочу знать всё!
А Киу всё это время тайно наблюдал. И вот однажды ночью, во время прилива месяца восьмой луны, когда река Фучунцзян взметала высокие волны и в городе было полно приезжих, когда ещё не наступил час бить в барабаны под голоса синоптиков, Болда разбудило лёгкое потягивание за ухо, после чего чья-то ладонь плотно прижалась к его рту.
Это был Киу. В руке он держал ключ от их комнаты.
— Я украл ключ.
Болд отнял руку Киу от своего рта.
— Что ты удумал? — прошептал он.
— Идём, — сказал Киу, используя фразу на арабском, которой понукают упирающегося верблюда. — Мы устроим побег.
— Что? Я тебя не понимаю.
— Побег, говорю.
— Но куда же мы пойдём?
— Подальше из этого города. На север, в Нанкин.
— Но мы так хорошо устроились!
— Вот ещё, ничего подобного. Мы здесь не останемся. Я уже убил Сэня.
— Как?!
— Тсс. Нужно успеть разжечь огонь и смыться отсюда до побудки.
Болд, потрясённый, вскочил на ноги и зашептал:
— Почему, почему, почему? У нас всё шло так хорошо, ты должен был сначала спросить меня, хочу ли я в этом участвовать!
— Я хочу сбежать, — сказал Киу, — и для этого мне нужен ты. Мне нужен хозяин, чтобы добраться до места.
— До какого места?
Но Болд уже следовал за Киу по безмолвному дому, уверенно ступая даже в полной темноте, так хорошо он успел узнать этот дом — первый, в котором ему доводилось жить. И ему здесь нравилось. Киу привёл его на кухню, взял ветку, торчавшую из тлеющего очага — должно быть, положил её туда, перед тем как разбудить Болда, потому что просмоленный конец её теперь пылал.
— Мы поедем на север, в столицу, — бросил Киу через плечо, выводя Болда на улицу. — Я хочу убить императора.
— Что?!
— Об этом позже, — бросил Киу и поднёс пылающий факел к охапке камыша с восковыми шариками, которые заблаговременно сложил в углу у стены.
Когда она загорелась, Киу бросился наружу, и Болд пошёл за ним в ужасе. Киу поджёг ещё одну охапку хвороста у соседнего дома, а затем бросил головню у третьего дома, и Болд всё это время не отставал от него ни на шаг, слишком ошеломлённый, чтобы осознать ситуацию. Он бы остановил юношу, если бы не тот факт, что Сэнь был уже мёртв. Киу и Болда ждала только смерть, и поджог квартала, пожалуй, был их единственным шансом на спасение, так как ожоги на трупе скроют следы убийства. Кто-то может даже предположить, что некоторые рабы сгорели дотла, не выбравшись из своей комнаты.
— Надеюсь, они все сгорят, — сказал Киу, вторя его мысли.
Мы не меньше вашего шокированы подобным развитием событий и не представляем, что происходило дальше, но об этом нам поведает следующая глава.
Они бежали на север тёмными переулками, петляющими параллельно служебному каналу. Позади уже забили тревогу: кричали люди, звонили пожарные колокола, свежий рассветный ветер дул с Западного озера.
— Ты взял деньги? — догадался спросить Болд.
— Много лент, — ответил Киу.
Под мышкой он нёс полную сумку.
Уходить нужно было как можно дальше и как можно быстрее. С чернокожим Киу сложно долго оставаться незамеченным. Как ни крути, ему придётся продолжить играть роль раба-евнуха, а его хозяином, соответственно, выступит сам Болд. На него лягут и все переговоры — вот почему Киу взял его с собой. Вот почему не убил вместе с остальными домочадцами.
— А как же И-Ли? Её ты тоже убил?
— Нет. В её комнате есть окно. Она будет в порядке.
Болд не был в этом уверен: вдовам всегда приходилось нелегко. Того и гляди, окажется на улице, как Вэй-Большой-Нож, и будет готовить на жаровне еду для прохожих. Хотя, возможно, она и из этого извлечёт максимум пользы.
Там, где много рабов, негры отнюдь не редкость. Канальные лодки передвигали по сельской местности зачастую именно их руками: чернокожие невольники либо вращали лебёдки вручную, как мулы или верблюды, либо тянули канаты. Возможно, они с Киу могли бы взяться за такую работу и залечь на дно? Болд тоже мог бы притвориться рабом… Нет, рабу нужен хозяин, который будет нести за него ответ. Но если исподтишка вклиниться в хвост связки… Болд поверить не мог, что помышляет о том, как присоединиться к бурлакам на канале, когда он мог бы вытирать столы в ресторане! От злости на Киу он даже зашипел.
Но он был нужен Киу. Болд мог бросить юношу, и тогда у него было бы гораздо больше шансов затеряться в толпе купцов, буддийских монахов и попрошаек на дорогах Китая. Даже хвалёная китайская бюрократия с их ямэнями и районными чиновниками не могла уследить за всеми бедняками, скитающимися по холмам на отшибе городов. А в обществе чернокожего ребёнка он выделялся, как цирковой клоун с обезьянкой.
Но он не собирался бросать Киу, вовсе нет, поэтому он просто зашипел. Они продолжали путь, выбравшись наконец из старого города. Киу время от времени тянул Болда за руку, подгоняя его по-арабски.
— Сам знаешь, что именно об этом ты мечтал всё это время, ведь ты великий монгольский воин, сам рассказывал, степной варвар, которого боятся все народы; ты только притворялся, что не против услужения на чужой кухне, просто ты умеешь не думать, не видеть, но это не более чем притворство, ты всегда всё понимал и просто делал вид, что не понимаешь, но всё это время хотел убежать.
Болд изумился, что кто-то мог истолковать его характер настолько неверно.
По окраинам Ханчжоу росло намного больше зелени, чем в центральном, старом квартале: каждая усадьба была засажена деревьями, а то и целыми тутовыми рощами. Позади пожарные колокола будили город: день начинался с паники. Оказавшись на небольшом взгорке, они оглянулись и, в щели между стенами, увидели, как полыхает озёрный берег. Пожар, подстёгиваемый крепким западным ветром, быстро охватил весь квартал, вспыхнув, как маленькие восковые шарики, которые Киу подбросил в хворост. Болд задумался, не специально ли Киу дождался ветреной ночи, чтобы совершить побег. Мысль заставила его похолодеть. Он знал, что мальчик смышлён, но такого хладнокровия не подозревал в нём никогда, несмотря на взгляд преты, то и дело мелькающий в его глазах, напоминая Болду Тимура своей напряжённой сосредоточенностью и животным характером. Это его нафс выглядывал наружу, не иначе. Каждый человек в своём естестве был един со своим нафсом, и Болд для себя решил, что Киу был соколом, в капюшоне и на привязи. Нафсом Тимура был орёл, пикирующий с высоты и готовый разорвать мир на части.
То есть он видел знаки, он мог догадаться. К тому же замкнутое поведение Киу давало понять, что мыслями он пребывал где-то совсем в ином месте с тех самых пор, как его кастрировали. Конечно, такое не могло обойтись без последствий. Прежний мальчик исчез, оставив нафса налаживать контакт с совершенно новым человеком.
Они поспешно пересекли северную супрефектуру Ханчжоу и вышли за ворота последней городской стены. Дорога здесь поднималась высоко в гору, к холмам Су Тун-по, откуда они снова увидели озеро, пламя вокруг которого уже не бросалось в глаза на рассвете. Пожар теперь клубился чёрным дымом, наверняка уносившим искры на восток, перекидывая пламя дальше.
— Много людей погибнет в этом пожаре! — воскликнул Болд.
— Они китайцы, — ответил Киу. — Их место займут другие.
Упорно пробираясь на север, параллельно западному берегу Великого канала, они в очередной раз подивились, до чего же перенаселён Китай. Целая страна рисовых полей и деревень кормила великий город на побережье. Фермеры уходили на работы при первом свете утренней зари…
— Не понимаю, почему они не переедут в город, — сказал Киу. — Я бы переехал.
— Они об этом не думают, — ответил Болд, изумляясь Киу, который всегда ожидал, что другие люди должны мыслить так же, как он. — Кроме того, здесь живут их семьи.
Великий канал виднелся сквозь деревья, растущие вдоль его берегов, в двух или трёх ли к востоку. Там возвышались насыпи из земли и брёвен, говоря о ремонте или работах по благоустройству. Болд и Киу держались на расстоянии, стараясь избежать встречи с солдатами и префектами, которые могли патрулировать канал в этот злополучный день.
— Хочешь воды? — спросил Киу. — Как думаешь, мы можем здесь напиться?
Он был осмотрителен. Болд, конечно, понимал, что бдительность им необходима. На берегах Великого канала на Киу, возможно, не взглянули бы дважды, но у Болда не было при себе документов, которые местные блюстители порядка вполне могли попросить его предъявить. Так что держаться Великого канала постоянно не вышло бы, как не вышло бы и держаться вдали от него. Оставалось подбираться к каналу наскоками, смотря по ситуации. Возможно, идти придётся по темноте, что затормозит их путешествие и сделает его ещё опаснее. С другой стороны, едва ли каждого из проходящих и переплывающих через канал в этом огромном потоке людей станут проверять на наличие документов — не факт, что эти люди вообще имели их при себе.
И они смешались с толпой и двинулись по дороге вдоль канала, Киу тащил свой узелок и цепи, подносил воду Болду и делал вид, что не понимает ничего, кроме элементарных приказов. Он пугающе правдоподобно изображал дурачка. Одни рабы тащили баржи, другие крутили лебёдки, поднимая и опуская шлюзовые ворота, через равные промежутки времени прерывающие течение воды в канале. Мужчины часто шли парами: хозяин и слуга или хозяин и раб. Болд всячески распоряжался Киу, но из-за волнения не мог получать от этого удовольствия. Кто знает, каких неприятностей ждать от Киу на севере. Болд не понимал собственных ощущений, мысли менялись с каждой минутой. Он всё ещё не мог поверить, что Киу вынудил его совершить побег. Он снова зашипел: он получил безграничную власть над юношей, и всё-таки боялся его.
На новой небольшой мощёной площадке, рядом с клетками из новой неотёсанной древесины, офицер из местного ямэня и его подчинённый останавливали каждого четвёртого или пятого. И вдруг они махнули Болду, и тот повернул к ним вместе с Киу, охваченный внезапным отчаянием. Его попросили предъявить документы. Офицера сопровождал чиновник в мантии, превосходящий его по рангу, — префект с нашивкой, изображающей парных ястребов-перепелятников. Символика с рангами префектов считывалась легко: самый низкий ранг изображал перепелов, клюющих землю, а самый высокий — журавлей, парящих в облаках. По всему выходило, что фигура была довольно высокопоставленная — возможно, он разыскивал поджигателя из Ханчжоу. Болд не знал, что сказать, его тело напряглось, готовое сорваться на бег, когда Киу залез в свою сумку и передал Болду стопку бумаг, перевязанных шёлковой лентой. Болд развязал ленту и вручил свёрток офицеру, недоумевая, что там могло быть написано. Он знал тибетский на уровне молитвы «ом мани падме хум», слова которой были вырезаны на каждом камне в Гималаях, но в остальном не мог похвастаться грамотностью, а китайская письменность, где каждая черта отличалась от остальных, напоминала ему следы куриных лапок.
Служащий ямэня и префект-перепелятник прочитали два верхних листа, затем вернули бумаги Болду, который перевязал их и отдал Киу, не глядя на мальчика.
— Осторожнее в Нанкине, — сказал перепелятник. — На холмах к югу от него водятся разбойники.
— Мы будем держаться канала, — обещал Болд.
Когда они скрылись из виду проверяющих, Болд впервые ударил Киу.
— Что это было? Почему ты не рассказал мне о бумагах? Откуда мне знать, что говорить людям?
— Я боялся, что ты заберёшь их и уйдёшь от меня.
— В каком смысле? Если там сказано, что у меня есть чёрный раб, мне нужен чёрный раб, не так ли? Или там сказано другое?
— Там сказано, что ты торговец лошадьми из флота адмирала Чжэн Хэ, направляешься в Нанкин для заключения сделки. И что я твой раб.
— Откуда они у тебя?
— Мне помог лодочник с рисовой фермы, который занимается поддельными бумагами.
— То есть он знает о наших планах?
Киу не ответил, и Болд подумал, что лодочник, может быть, уже мёртв. Казалось, этот мальчишка готов на всё. Раздобыть ключ, подделать бумаги, заготовить горючие шарики… Если наступит час, когда он решит, что ему не нужен Болд, то однажды утром Болд будет лежать с перерезанным горлом. Нет, один он будет в большей безопасности.
Он понуро размышлял об этом, пока они шли мимо барж, подтягиваемых бурлаками на канатах. Болд мог бы бросить мальчика на произвол судьбы — он снова угодит в рабство, его казнят или быстрой смертью как беглеца, или долгой и мучительной как поджигателя и убийцу — и затем отправиться на северо-запад, к Великой стене и простиравшимся за ней степям, домой.
По тому, как Киу избегал его взгляда и плёлся позади, становилось понятно, что он примерно представляет ход его мыслей. И в течение пары дней после инцидента Болд отдавал Киу приказы таким резким тоном, что мальчик вздрагивал от каждого слова.
Но Болд его не бросил, и Киу не перерезал ему горло. Рассудив хорошенько, Болд вынужден был признать, что его карма связана с кармой мальчика. Он каким-то образом стал её частью. Возможно, он оказался в это время и в этом месте, чтобы помочь юноше.
— Послушай меня, — сказал однажды Болд, когда они шли по улице. — Нельзя просто прийти в столицу и убить императора. Это невозможно. И потом, зачем тебе это?
Угрюмый, сгорбленный Киу наконец ответил по-арабски:
— Чтобы низложить их.
И снова он использовал термин, который использовали ездоки на верблюдах.
— Что-что?
— Остановить их.
— Но, убив императора (даже если бы тебе это удалось), этого всё равно не добиться. На его место просто посадят нового, и всё продолжится так же, как раньше. Такова жизнь.
Долго шли молча, а потом он ответил:
— И они не станут ссориться из-за того, кто станет новым императором?
— Ты о престолонаследовании? Иногда такое случается. В зависимости от того, кто стоит в очереди на престол. Не знаю, как с этим обстоит сейчас. Нынешний император, Юнлэ, узурпатор. Он отнял престол у своего не то племянника, не то дяди. Но обычно преимущество на стороне старшего сына, если император сам не назначит другого преемника. Династия в любом случае продолжается. Проблем обычно не возникает.
— Но ведь могут возникнуть?
— Могут, а могут и не возникнуть. А они между тем бессонными ночами будут изобретать для тебя новые способы пыток. То, что с тобой сделали на корабле, даже близко с этим не сравнится. На императоров династии Мин работают лучшие палачи в мире, это всем известно.
Прошли ещё немного.
— У них всё лучшее в мире, — пожаловался мальчик. — Лучшие реки, лучшие города, лучшие корабли, лучшие армии. Они приплывают за семь морей, и где бы они ни оказались, люди кланяются им в ноги. Они видят зуб Будды — и забирают его себе. Они сажают на трон короля, который будет служить им, и плывут дальше, и поступают так везде, где ни оказываются. Они завоюют весь мир, оскопят всех мальчиков, и все дети будут их, и весь мир станет принадлежать китайцам.
— Может, и так, — согласился Болд. — Это вполне возможно. Всё-таки их ужасно много. И корабли-сокровищницы впечатляют, нечего сказать. Но корабли не заплывут в самое сердце мира, в степи, откуда я родом. И народ там гораздо суровее, чем китайцы. И прежде они уже побеждали китайцев. Так что всё ещё образуется. Главное, пойми: что бы ни случилось, ты ничего не сможешь с этим поделать.
— Это мы ещё увидим в Нанкине.
Сущее безумие. Мальчишка не ведал, что говорил. Но в его взгляде снова появилось то самое выражение — нечеловеческое, животное, как будто он смотрел на мир глазами своего нафса. От этого взгляда холодок пробегал по нервным окончаниям Болда у самой первой чакры, под яичками. Помимо хищного нафса, с которым Киу родился, было что-то пугающее в силе ненависти евнуха, что-то безличное и зловещее. Болд не сомневался, что тот нёс в себе некую силу, рождённый от африканской колдуньи или шамана, тулку, похищенный из джунглей, удвоивший свою силу полученным увечьем, который теперь собирался мстить. Мстить китайцам! Несмотря на твёрдое убеждение, что это сущее безумие, Болду было любопытно посмотреть, что из этого выйдет.
Нанкин оказался даже громаднее Ханчжоу. Болд мог бы и перестать постоянно изумляться. Город был родиной великой флотилии кораблей-сокровищниц, и в устье реки Янцзы здесь выстроили целый судостроительный город. Его верфи состояли из семи огромных сухих доков, расположенных перпендикулярно реке за высокими плотинами, шлюзы которых охраняли стражники, чтобы не допустить диверсии. Тысячи плотников, корабельных и парусных мастеров жили в комнатах за доками, а приезжие рабочие и моряки всегда могли найти свободную гостиницу в этом городе мастеров, получившем название Лунцзян. Вечерние разговоры на постоялых дворах главным образом сводились к флоту сокровищниц и самому Чжэн Хэ, который в настоящее время был занят строительством храма в честь Тяньфэй и параллельно подготовкой очередной грандиозной экспедиции на запад.
Болду и Киу не составило труда влиться в их число, представившись мелким купцом в сопровождении раба, и они сняли две койки в гостинице «Южное море». Здесь по вечерам они узнавали новости о строительстве новой столицы в Пейпине — проект, который поглощал всё внимание императора Юнлэ и немалую часть казны. Пекин был провинциальной северной заставой на протяжении всей истории, за исключением периода правления монгольских династий, и служил главным опорным пунктом Чжу Ди до того, как он узурпировал Драконий трон и стал императором Юнлэ; теперь Юнлэ хотел отблагодарить город, снова сделав его столицей империи и изменив его название с Пейпина («северный мир») на Пекин («северная столица). Сотни тысяч рабочих были посланы из Нанкина на север, чтобы отстроить огромный дворец (судя по всему, и весь город планировалось превратить в подобие дворца). Дворец Внутреннего Величия, как его называли, запретный для всех, кроме императора, его наложниц и евнухов. За пределами этой неприкосновенной земли должен был появиться большой императорский город, построенный с нуля.
Поговаривали, что строительством были недовольны конфуцианские чиновники, которые управляли страной от имени императора. Новая столица вместе с флотом кораблей-сокровищниц требовала невероятных затрат, и властям приходилась не по душе такая расточительность императора, ибо это высасывало из страны её богатства. Или они никогда не видели, как сокровища загружают на корабли, или не верили, что эти сокровища равноценны потраченному на их приобретение. Они верили в слова Конфуция о том, что богатство империи должно основываться на земле, на углублённом земледелии и ассимиляции пограничных народов в соответствии с духом традиций. Все эти нововведения, кораблестроение и путешествия казались им проявлением крепнущей власти императорских евнухов, которых они ненавидели, потому как видели в них соперников в борьбе за влияние на императора. Постояльцы моряцких гостиниц в основном поддерживали евнухов, так как моряки были преданы мореплаванию, флоту и Чжэн Хэ, а также другим евнухам-адмиралам. Но чиновники были другого мнения.
Болд видел, как внимательно вникал в разговор Киу и даже задавал дополнительные вопросы, чтобы разобраться. Проведя в Нанкине всего несколько дней, он сумел вынюхать все сплетни, которые обошли Болда стороной. Так, императора сбросила лошадь, подаренная ему эмиссарами Тимуридов, которая некогда принадлежала самому Тимуру (Болд гадал, какая именно это лошадь; странно было думать, что животное оказалось таким долгожителем, хотя, поразмыслив, он понял, что со смерти Тимура прошло менее двух лет). Затем в новый дворец в Пекине ударила молния и сожгла его дотла. Император издал эдикт, в котором брал вину за небесную кару на себя, чем вызвал смятение в народе и навлёк на себя немало критики. После этих событий некоторые чиновники стали открыто выступать против огромных трат на новую столицу и содержание флота, истощающих казну, в то время как голод и восстания на юге страны требовали помощи императора. Император Юнлэ вскоре устал от их недовольства, и один из самых громких критиков был изгнан из Китая, а остальные сосланы в провинции.
— Так что плохи дела, — изрёк один из матросов, уже изрядно хвативший лишнего. — Но хуже всего то, что императору шестьдесят. Тут уж ничем не поможешь, даже когда ты император. Возможно, всё даже хуже, когда ты император.
Все покивали.
— Плохо дело, плохо.
— Он не сможет сдержать конфликт между евнухами и чиновниками.
— Того и гляди, начнётся гражданская война.
— В Пекин, — сказал Киу Болду.
Но, прежде чем покинуть город, Киу настоял, чтобы они поднялись к дому Чжэн Хэ. Это был асимметричный особняк с парадной дверью, вырезанной в форме кормы одного из кораблей-сокровищниц. Комнаты в доме (семьдесят две, по словам моряков) своим убранством навевали мысли о различных мусульманских странах, а в садах, разбитых во внутреннем дворе, улавливалось сходство с провинцией Юньнань.
Болд ныл всю дорогу, пока они поднимались на вершину холма.
— Он ни за что не примет нищего торговца и его раба. Его слуги вышвырнут нас за дверь, это просто смешно!
Всё вышло так, как и предсказывал Болд. Привратник смерил их взглядом и велел убираться восвояси.
— Хорошо, — сказал Киу. — Тогда пойдём в храм Тяньфэй.
Храм представлял собой грандиозный комплекс зданий, построенный Чжэн Хэ в честь Небесной Супруги и в благодарность за чудесное спасение во время шторма.
Там, посреди стройки, беседуя с людьми, которые выглядели не лучше Болда и Киу, стоял сам Чжэн Хэ. Когда они подошли, адмирал взглянул на Киу и прервался, чтобы поговорить с ним. Болд покачал головой, воочию лицезрея силу Киу.
Киу объяснил, что они были на его корабле во время прошлого плавания, и Чжэн кивнул.
— Твоё лицо показалось мне знакомым.
Однако когда Киу сказал, что они хотят служить императору в Пекине, он нахмурился.
— Чжу Ди собирается на запад, в военный поход. Верхом, с его-то ревматизмом, — он вздохнул. — Пора ему уяснить, что наш способ завоевания самый лучший. Корабли прибывают в порт, мы начинаем вести торговлю, сажаем на правящую должность человека, который, в случае чего, встанет на нашу сторону, и пусть себе живут. Нужна торговля. Нужен прикормленный человек в управлении. Целых шестнадцать стран платят нашему императору дань исключительно благодаря нашему флоту. Шестнадцать!
— Сложно направить корабли в Монголию, — сказал Киу, пугая Болда.
Но Чжэн Хэ рассмеялся.
— Да, суховата великая земля и высоковата. Нужно убедить императора забыть о монголах и обратить внимание на море.
— Мы тоже этого хотим, — горячо сказал Киу. — В Пекине мы будем отстаивать эту позицию при каждом удобном случае. Вы представите нас евнухам, служащим во дворце? Я могу присоединиться к ним, а мой хозяин отлично справится с лошадьми в императорской конюшне.
Чжэн развеселился.
— Это ничего не изменит. Но по старой памяти я тебе помогу и пожелаю удачи.
Он покачал головой и написал им записку, взмахивая кисточкой, как миниатюрной метлой. Что случилось с ним потом, хорошо известно: в наказание от императора он получил пост военного коменданта на суше, посвящал дни строительству девятиэтажной фарфоровой пагоды в честь Тяньфэй. Мы полагаем, что он тосковал по своим заморским плаваниям, но не можем знать наверняка. Зато мы знаем, что случилось с Болдом и Киу, и расскажем вам об этом в следующей главе.
В Пекине было, во всех смыслах слова, сыро: холодный и мокрый ветер, доски на зданиях ещё не потемнели и сочились соком. Повсюду витали запахи смолы, распаханной земли и мокрого цемента. Здесь тоже было многолюдно, хотя и не так, как в Ханчжоу и Нанкине, и Болд с Киу могли почувствовать себя космополитичными и просвещёнными, как будто вся эта гигантская стройка была ниже их достоинства. Здесь многие грешили подобным пренебрежением.
Они направились к лечебнице евнухов, упомянутой в записке Чжэн Хэ; она располагалась чуть поодаль от ворот Меридиан, южного входа в Запретный город. Киу предоставил записку от адмирала, и их с Болдом пропустили внутрь, к главному евнуху лечебницы.
— Рекомендация Чжэна позволит вам далеко продвинуться во дворце, — сказал евнух, — даже если у самого Чжэна возникнут неприятности с имперскими чиновниками. Я близко знаком с дворцовым церемониймейстером, Ву Ханем, и представлю вас ему. Он старый друг Чжэна, и ему нужны евнухи в Павильоне Литературной глубины для переписи копий. Впрочем, нет, вы же не обучены грамоте, не так ли? Что ж, Ву также назначает евнухов-жрецов, которые должны заботиться о духовном благополучии наложниц.
— Мой хозяин — лама, — сказал Киу, указывая на Болда. — Он обучил меня всем премудростям бардо.
Евнух смерил Болда скептическим взглядом.
— В общем, как бы то ни было, протекция Чжэна поможет вам устроиться. Он очень хорошо вас рекомендовал. А тебе, конечно, понадобятся твои пао.
— Пао? — переспросил Киу. — Моё хозяйство?
— Ну, ты понимаешь, — евнух указал на пах Киу. — Доказательство твоего статуса необходимо иметь при себе даже после того как я проведу осмотр и выпишу справку. И потом — что, пожалуй, самое главное, — когда тебя будут хоронить, их положат тебе на грудь, чтобы провести богов. В конце концов, ты же не хочешь вернуться сюда самкой мула, — он с любопытством оглядел Киу. — Ты их не сохранил?
Киу покачал головой.
— Ну, так у нас этого добра навалом, выбирай из тех, что остались от умерших пациентов. После бальзамирования негра от китайца и не отличишь!
Доктор рассмеялся и повёл их по коридору.
Он сказал, что его зовут Цзян. Он был бывшим моряком из Фукианя и недоумевал, с чего бы абсолютно здоровому юноше покидать побережье ради такого места, как Пекин.
— Ты так чёрен, что на тебя будут смотреть, как на цилиня, которого флот привёз в подарок императору из последнего плавания. Пятнистый единорог с длинной шеей, кажется, тоже из Зинджи. Видел его?
— Флот большой, — ответил Киу.
— Понимаю. Ву и прочие дворцовые евнухи любят экзотику вроде тебя и цилиня, император тоже, так что волноваться не о чем. Веди себя тихо и не влезай ни в какие заговоры, и всё будет хорошо.
В здании склада было прохладно. Они вошли в помещение, заставленное запечатанными фарфоровыми и стеклянными банками, и подобрали Киу чёрный пенис, чтобы взять его с собой. Старший евнух лично его осмотрел, убедившись, что он именно тот, за кого себя выдаёт, затем выписал ему справку прямо на рекомендательном письме Чжэна и шлёпнул по бумаге печатью с красными чернилами.
— Некоторые пытаются врать о том, что они евнухи, но когда они попадаются, им без лишних разговоров отрывают яйца, и врать больше не приходится. Я заметил, что тебе не вставили перо после кастрации. Перо нужно, чтобы проход не зарастал, а уже в перо вставляется пробка. Так гораздо удобнее. Они должны были сделать так, когда тебя резали.
— Я вроде обхожусь, — сказал Киу.
Он поднёс стеклянную банку к свету и внимательно посмотрел на свои новые пао. Болд вздрогнул и первым вышел из жуткого места.
Пока всё решалось во дворце, Киу выделили койку в общежитии, а Болду предложили палату в мужском корпусе лечебницы.
— Временно, разумеется. Если только вы не пожелаете присоединиться к нам в главном здании. У нас много возможностей для карьерного роста…
— Нет, спасибо, — вежливо ответил Болд.
Но он видел, как часто приходили в лечебницу мужчины с просьбами об операции, отчаянно нуждаясь в работе. Страну мучил голод, и недостатка в желающих не было, некоторым даже приходилось отказывать. Как и во всём Китае, здесь действовала строгая бюрократическая система — на благо дворца трудилось, ни много ни мало, несколько тысяч евнухов. Лечебница была лишь одним из её винтиков.
Так они остались в Пекине. Дела шли до того хорошо, что Болд подумал, вдруг Киу, который больше не нуждался в Болде так, как во время их путешествия на север, теперь оставит его, переедет в Запретный город и исчезнет из его жизни. Эта мысль, как ни странно, его опечалила.
Но Киу, получив назначение к наложницам Чжу Гаочжи, старшего законного сына императора и назначенного престолонаследника, попросил Болда пойти с ним и устроиться к наследнику на должность конюха.
— Мне всё ещё нужна твоя помощь, — сказал он просто, в тот момент слишком напоминая мальчика, который давным-давно поднялся на борт их корабля-сокровищницы.
— Я попробую, — согласился Болд.
Киу сумел уговорить старшего конюха Чжу Гаочжи пойти им навстречу и принять Болда, и Болд вошёл в конюшню, продемонстрировал свои навыки работы на больших красивых скакунах и получил работу. Монголам в конюшне не было равных — совсем как евнухам во дворце.
Болд решил, что работа ему досталась лёгкая. Наследник был праздным человеком, верхом ездил редко, и конюхам приходилось самим выгуливать скакунов на дорожках и в новых парках на территории дворца. Лошади были большими, белоснежными, но медлительными и невыносливыми. Теперь Болд понимал, почему китайцы никогда не пройдут на север от своей Великой стены и не захватят монголов, несмотря на несметное своё число. Монголы жили лошадьми и питались тоже ими: делали одежду и жилища из войлока и шерсти, пили лошадиное молоко и кровь, ели их, когда возникала необходимость. Лошади были жизнью монгольского народа, а эти увальни годны разве что вертеть жернова с закрытыми шорами, до того они были вялыми и ленивыми.
Выяснилось, что Чжу Гаочжи много времени проводил в Нанкине, где прошло его детство, навещая свою мать, императрицу Сюй. Так что по прошествии времени Болду и Киу пришлось неоднократно переезжать между двумя столицами или на барже по Великому каналу, или верхом вдоль него. Чжу Гаочжи предпочитал Пекину Нанкин, и климатом и культурой, что и неудивительно. Поздними вечерами, напившись вдоволь рисового вина, он объявлял своим приближённым, что перенесёт столицу обратно в Нанкин в самый день смерти своего отца. После этого странно было видеть, какой колоссальный труд вкладывается в строительство Пекина, когда они возвращались.
Но всё чаще и чаще они оставались в Нанкине. Киу работал в гареме наследника и большую часть времени проводил на территории наложниц. Он никогда не рассказывал Болду о том, чем там занимался, лишь только один раз заявился на конюшню поздно вечером немного хмельным. Это была чуть ли не единственная их встреча за долгое время, и Болд с нетерпением ждал этих ночных визитов, даже несмотря на то, что они заставляли его нервничать.
В тот раз Киу обмолвился, что его главной задачей в эти дни стал поиск мужей для тех наложниц, которые достигли тридцатилетнего возраста, ни разу так и не вступив в отношения с императором. Чжу Ди сбыл их на руки своему сыну, приказав выдать замуж.
— Хочешь жениться? — спросил Киу лукаво. — На тридцатилетней девственнице, обученной всем премудростям?
— Нет, спасибо, — неловко ответил Болд.
У него уже были отношения со служанкой в Нанкине, и предложение Киу вызвало в нём странные чувства, хотя он и подозревал, что Киу шутит.
Обычно, когда Киу ночами заявлялся в конюшню, он пребывал в глубокой задумчивости. Он не слышал ничего, что говорил ему Болд, и отвечал странно, словно отвечал на какие-то другие вопросы. Болд слышал, что юный евнух пользовался большой популярностью, знал каждую собаку во дворце и заслужил благосклонность церемониймейстера Ву. Но что происходило в покоях наложниц долгими зимними пекинскими ночами, он понятия не имел. Часто Киу появлялся на конюшне, пропахнув вином и духами, иногда мочой, а однажды даже рвотой. В такие моменты Болду вспоминалась расхожая поговорка «вонять, как евнух», оставляя тяжёлое послевкусие. Он замечал, как люди потешались над семенящей походкой евнуха, когда тот, сутулясь, перебирал ногами, выворачивая носки стоп наружу, то ли из-за физиологической особенности, то ли из-за принятого у них обычая, Болд не знал. Их называли воронами за фальцет — но как их только ни называли за спиной. И все сходились на том, что евнухи, когда жирели, а потом иссыхали в свойственной им манере, становились похожими на сгорбленных старух.
Однако Киу был ещё молод и хорош собой, а во время своих ночных визитов, когда он заваливался к Болду пьяным и взъерошенным, он казался весьма довольным собой.
— Сообщи, если тебе вдруг захочется женщин, — сказал он. — У нас их больше, чем нужно.
Во время одного из визитов наследника в Пекин, Болд мельком увидел императора и наследника вместе, когда выводил идеально ухоженных лошадей к воротам Небесной Чистоты, чтобы отец и сын могли прогуляться верхом по паркам императорского сада. Вот только император, судя по всему, хотел выехать за дворцовую территорию и ускакать куда-нибудь за город, к северу от Пекина, и переночевать в шатре, а наследник не воспылал энтузиазмом к этому предложению, равно как и сопровождавшие императора чиновники. В итоге император сдался и согласился на обычную дневную прогулку, но у реки, за пределами имперского города.
Когда седлали лошадей, он воскликнул, обращаясь к своему сыну:
— Тебе нужно понять, что наказание должно соответствовать преступлению! Люди должны чувствовать справедливость твоего решения! Когда Совет наказаний рекомендовал приговорить Сюй Пэй-и к мучительной смерти, всех его родственников мужского пола старше шестнадцати лет казнить, а родственников женского пола и детей заключить в рабство, я был милосерден! Я смягчил приговор, всего лишь обезглавив его и пощадив всех родственников. Поэтому теперь говорят: «Император знает меру, он понимающий».
— Точно, — сухо согласился наследник.
Император бросил на него быстрый взгляд, и они ускакали.
Когда они вернулись в конце дня, император всё ещё поучал своего сына, ещё более недовольным, чем с утра, голосом.
— Нельзя править страной, если ты не знаешь ничего, кроме дворцовой жизни! Народу нужно, чтобы император понимал их, чтобы он ездил верхом и стрелял хорошо, как Небесный Посланник! С чего ты взял, что твои подчинённые будут тебя слушаться, если сочтут тебя изнеженным? Они будут говорить тебе, что повинуются, а за глаза станут насмехаться над тобой и делать всё, что им заблагорассудится.
— Точно, — сказал наследник, глядя в другую сторону.
Император просверлил его взглядом.
— Слезай с лошади, — сказал он мрачно.
Наследник вздохнул и спешился. Болд перехватил поводья и успокоил лошадь опытной рукой, уводя её к императорскому скакуну, и был готов, когда император соскочил с лошади и взревел:
— Повинуйся!
Наследник рухнул на колени в низком поклоне.
— Ты думаешь, чиновники позаботятся о тебе, — кричал император, — но это не так! Твоя мать ошибается в этом, как во всём остальном! Они преследуют собственные цели и отвернутся от тебя, когда возникнет хоть малейшая проблема. Тебе нужны собственные люди.
— Или евнухи, — буркнул наследник в гравий.
Император Юнлэ грозно посмотрел на него.
— Да. Мои евнухи знают, что их положение прежде всего зависит от моей доброй воли. Кроме меня их никто не поддержит. Потому и я могу рассчитывать, что они всегда поддержат меня.
Коленопреклонённый старший сын не ответил императору. Болд, стоявший к ним спиной почти вне предела слышимости, рискнул обернуться. Император, тяжело качая головой, уходил прочь, оставив сына стоять на коленях.
— Возможно, ты поставил не на ту лошадь, — сказал Болд Киу, когда увидел его в следующий раз, во время очередного ночного визита Киу в конюшню, которые в последнее время становились всё реже. — Император сейчас всё время проводит со своим вторым сыном. Они ездят верхом, охотятся, шутят. Как-то раз на охоте застрелили триста оленей, которых мы для них окружили. В то время как наследника приходится вытаскивать на улицу из-под палки, а за территорию дворца он отказывается и ногой ступать. Император постоянно кричит на него, а наследник чуть ли не смеётся ему в лицо. Дерзит ему, как только осмеливается. И император всё понимает. Не удивлюсь, если он переназначит наследника.
— Он не может, — ответил Киу. — Он хочет, но не может.
— Почему нет?
— Старший — сын императрицы. Второй — сын куртизанки. К тому же куртизанки низкого ранга.
— Но разве император не волен поступать так, как захочет?
— Не всегда. Правило действует только до тех пор, пока все подчиняются закону. Если закон нарушить, это может привести к гражданской войне и свержению династии.
Болд видел такое в войнах чингизидов за царствование, не утихавших много поколений. И сейчас ходили разговоры о том, что сыновья Тимура воюют друг с другом с самой его смерти, а ханская империя поделена на четыре части, безо всякой надежды на будущее воссоединение.
Но Болд также знал, что сильный правитель всегда может выйти сухим из воды.
— Ты нахватался от императрицы, наследника и их приближённых. Но всё не так просто. Люди пишут законы, и люди же их переписывают. Или вовсе не обращают на них внимания. И если у них есть власть, то так тому и быть.
Киу обдумывал его слова молча.
— Сейчас много говорят о том, как страдают провинции. В Хунане голод, на побережьях процветает пиратство, юг загибается от болезней. Чиновники недовольны. Они считают, что великий флот привёз беду вместо сокровищ, растратив кучу казённых денег. Они не понимают преимуществ торговли, не верят в неё. Не верят в новую столицу. Они твердят императрице и наследнику, что те должны помочь народу, восстановить земледелие в стране и перестать тратить деньги на помпезные проекты.
Болд кивнул.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Но император упорствует. Он поступает так, как ему угодно, заручившись поддержкой армии и своих евнухов. Евнухи — за внешнюю торговлю, так как видят, что та приносит им богатство. И новая столица им нравится, и всё остальное. Так ведь?
Болд снова кивнул.
— Похоже, что так.
— Чиновники ненавидят евнухов.
Болд взглянул на него.
— Ты говоришь по собственному опыту?
— Да. Хотя императорских евнухов они ненавидят сильнее.
— Это естественно. Тот, кто подобрался так близко к власти, внушает страх всем остальным.
И снова Киу обдумал его слова. В последнее время Болду казалось, что юноша счастлив. Впрочем, он думал так и в Ханчжоу. И потому лёгкая улыбка Киу всегда заставляла его нервничать.
Вскоре после этого разговора, когда они были в Пекине, разразилась страшная буря.
Мечась между перепуганными лошадьми, бегая с вёдрами воды, Болд всё высматривал Киу и наконец на рассвете, когда тушить пожар уже перестали, ибо это было бесполезно, заметил его среди эвакуированных императорских наложниц. Все приближённые наследника имели жутко обеспокоенный вид, а вот Киу, напротив, показался Болду воодушевлённым. В его глазах были видны одни белки, как у шамана после успешного путешествия в мир духов. Болд понял, что это он устроил пожар, совсем как в Ханчжоу, на этот раз воспользовавшись молнией как прикрытием.
В следующий раз, когда Киу заглянул в конюшню за полночь, Болд почти боялся заговорить с ним.
И всё же он спросил:
— Это ты устроил пожар? — шёпотом, по-арабски, хотя они и были одни на улице у конюшни и никто их не подслушивал.
Киу в ответ просто посмотрел на него. «Да», — говорил этот взгляд, сам Киу молчал.
Наконец он произнёс невозмутимо:
— Волнующая была ночь, не правда ли? Я спас книжный шкаф из павильона и даже несколько наложниц. Красные мундиры были ужасно благодарны за спасение своих документов.
Он продолжал говорить о красоте огня, о панике женщин, о гневе, а впоследствии и страхе императора, который принял пожар за знак небесного неодобрения, тяжелейшее дурное предзнаменование, когда-либо поражавшее его. Но Болд не мог уследить за ходом разговора, так как его мысли переполняли образы медленной и мучительной смерти. Поджечь мёртвого торговца из Ханчжоу — это одно, но императора всего Китая! Хозяина Драконьего трона! Он снова увидел проблески этого существа, сидящего внутри юноши, его чёрный нафс, расправивший крылья внутри, и почувствовал, что расстояние между ними стало непреодолимо огромным.
— Тише ты! — резко оборвал он Киу по-арабски. — Дурак. Тебя ведь убьют, и меня с тобой заодно.
Киу нехорошо улыбнулся.
— Тогда вперёд, к лучшей жизни, не так ли? Не этому ли ты меня учил? Зачем мне бояться смерти?
У Болда не было ответа.
После этого они виделись ещё реже, чем прежде. Проходили дни, праздники, сменялись времена года. Киу вырос. Когда Болд замечал его, то видел высокого, стройного чернокожего евнуха, красивого и напомаженного, семенящего куда-то с блеском в глазах, и даже — один раз — с тем самым хищным взглядом, которым он смотрел на окружающих. Обвешанный драгоценными камнями, располневший, надушенный, облачённый в лучшие шелка, он был фаворитом императрицы и наследника, хоть те и презирали евнухов императора. Но Киу был их любимцем, а, возможно, и шпионом в императорском гареме. Болд боялся за него не меньше, чем его самого. Ходили слухи, что юноша сеял раздор среди наложниц императора и наследника (их пересказывали даже конюхи, которые ничего не могли знать из первых уст). Он нёс себя с такой дерзостью, что не мог не нажить врагов. Кто-нибудь наверняка строил заговоры против него. И он наверняка знал обо всём этом, наверняка нарочно этого добивался. Он смеялся всем в лицо, чтобы его возненавидели ещё больше. Казалось, это было ему в радость. Но у императора длинные руки. И если он решит наказать кого-то, то не остановится, пока не дойдёт до конца.
И потому, когда весть о двух повесившихся наложницах прогневила императора, который потребовал провести дознание, и клубок заговоров начал стремительно распутываться, по дворцу, подобно чуме, пополз страх. Круг виновных раздавался всё шире и шире, пока три тысячи наложниц и евнухов не оказались замешаны в скандале. Болд ожидал, что не ровён час, как он услышит о пытках и мучительной смерти своего юного друга, возможно даже из уст стражников, пришедших казнить и его.
Но этого не произошло. Киу находился под надёжным покровительством, словно колдун наложил на него защитное заклинание, и это было очевидно буквально всем. Император собственноручно казнил сорок наложниц, яростными взмахами меча разрубая их пополам или лишая головы — одним ударом или пронзая их снова и снова, пока ступени восстановленного после пожара зала Великой Гармонии не окрасились их кровью. А Киу, невредимый, стоял чуть в стороне. Одна наложница, стоя обнажённой перед собравшимися, даже обратила в его сторону свой бессловесный крик, а затем прокляла императора, глядя ему прямо в лицо:
— Ты сам виноват, ты слишком стар, твой ян пропал, даже евнухи делают это лучше тебя!
А потом — вжик, и её голова покатилась в лужу крови, как принесённая в жертву. Столько загубленной красоты! И всё же никто не прикасался к Киу; император не смел взглянуть на него, и чёрный юноша наблюдал за происходившим с блеском в глазах, наслаждаясь хаосом и тем, как презирают его за это чиновники. Придворным некуда было податься, они буквально ели друг друга поедом. И всё же ни у кого из них не хватило смелости донести на странного чёрного евнуха.
Последняя встреча Болда и Киу произошла накануне похода на запад против татар под предводительством Аргутая, в котором Болд сопровождал императора. Гиблая затея: татары были стремительны, а император нездоров. Ничего путного из этого не вышло бы. Наступит зима, и они вернутся всего через несколько месяцев. Поэтому Болд удивился, когда Киу зашёл в конюшню попрощаться.
Он словно видел перед собой незнакомца. Но тот вдруг схватил Болда за руку, ласково и серьёзно, как принц, обращающийся к доверенному старому слуге.
— Тебе никогда не хочется вернуться домой? — спросил он.
— Домой, — повторил Болд.
— Разве твоя семья не там?
— Я не знаю. Много лет прошло. Они наверняка считают меня погибшим. Они могут быть где угодно.
— Не «где угодно». Ты мог бы их найти.
— Возможно, — он с любопытством посмотрел на Киу. — А почему ты спрашиваешь?
Киу сначала не ответил. Он всё сжимал руку Болда.
— Ты слышал историю о евнухе Чао Као, который стал причиной падения династии Цин? — спросил он наконец.
— Нет. Не может быть, чтобы ты всё ещё помышлял об этом.
Киу улыбнулся.
— Нет.
Он вынул из рукава маленькую резную фигурку из чёрного железного дерева — половинку тигра, с полосками, вырезанными на гладкой поверхности. На срезе посередине фигурки был паз — опознавательный знак, подобный тем, которыми чиновники удостоверяют свою личность в переписке со столицей из провинции.
— Возьми это с собой в поход. Вторую половину я оставлю себе. На удачу. Мы ещё встретимся.
Болд, испугавшись, взял амулет. Тот показался ему похожим на нафс Киу, но, конечно же, нафс нельзя было просто передать другому человеку.
— Мы непременно встретимся вновь. Хотя бы в будущих жизнях, как ты мне всегда говорил. Молитвы за умерших подскажут им, как вести себя в бардо, верно?
— Верно.
— Мне пора.
И, поцеловав Болда в щёку, Киу скрылся в ночи.
Поход по завоеванию татар, как и ожидалось, с треском провалился, и одной дождливой ночью император Юнлэ скончался. Болд не смыкал глаз до самого рассвета, раздувая мехами огонь, в котором офицеры плавили все имевшиеся у них оловянные кружки, чтобы сделать гроб и отвезти тело императора обратно в Пекин. Всю обратную дорогу не прекращая шёл дождь — небо проливало слёзы. Только когда они добрались до Пекина, офицеры оповестили народ о случившемся.
Тело императора пролежало в гробу, в настоящем гробу, сто дней. В течение этого времени запрещалось играть на музыкальных инструментах, справлять свадьбы и проводить религиозные церемонии, и всем храмам страны было приказано отзвонить в колокола тридцать тысяч раз.
На похоронах Болд присоединился к десятитысячной императорской свите.
В день, когда наследник занял Драконий трон, его первый указ огласили повсюду на территориях Внутреннего и Внешнего Величия. Подходя к концу эдикта, дворцовый чтец возвестил всем собравшимся перед залом Великой Гармонии:
— Все плавания флота сокровищ отныне прекращаются. Кораблям, пришвартованным в Ханчжоу, приказано вернуться в Нанкин, а товары, на них имеющиеся, должны быть переданы на хранение в департамент внутренних дел. Официальным лицам, пребывающим за границей в деловых командировках, предписано немедленно вернуться в столицу. Всем членам экипажа — отбыть домой. Строительство и эксплуатация кораблей-сокровищниц будут немедленно приостановлены. Все официальные закупки для выезда за границу также должны быть прекращены, и все, занятые в закупках, должны вернуться в столицу.
Когда чтец закончил, заговорил новый император, который только что провозгласил себя императором Хунси.
— Мы были слишком расточительны в последнее время. Столица возвращается в Нанкин, а Пекин будет назначен вспомогательной столицей. Мы больше не собираемся тратить имперские ресурсы впустую. Народ страдает. Для спасения людей от нищеты требуется такое же рвение, как при спасении от пожара или утопления. Промедления недопустимы.
Болд увидел Киу на противоположной стороне большого двора, его маленькую чёрную фигурку с горящими глазами. Новый император повернулся, чтобы окинуть взглядом свиту своего покойного отца, многие её представители были евнухами.
— В течение многих лет вы, евнухи, наживались за счёт Китая. Император Юнлэ думал, что вы на его стороне. Но это не так. Вы предали весь Китай.
Киу подал голос прежде, чем товарищи успели остановить его.
— Ваше императорское высочество, это чиновники предают Китай! Они хотят стать регентами при вас и сделать из вас вечного ребёнка-императора!
Тут группа чиновников с рёвом бросилась на Киу и других евнухов, на ходу вынимая ножи из своих рукавов. Евнухи пытались сопротивляться или бежать, но многих убили на месте. В Киу ножи вонзили тысячу раз.
Император Хунси наблюдал. Когда всё закончилось, он сказал:
— Возьмите трупы и вывесьте их за воротами Меридиан. Пусть евнухи видят, что их ожидает.
Позже Болд сидел в конюшне, зажав в руке полуфигурку тигра. Во время резни евнухов он всё думал, что его тоже непременно убьют, и стыдился того, как сильно овладела им эта мысль. Но никто не обратил на него ни малейшего внимания. Возможно, никто даже не помнил о его знакомстве с Киу.
Он знал, что пора уходить, но не знал куда. Если отправиться в Нанкин и помогать в сожжении флота сокровищ, а также всех доков и складов, то, несомненно, он продолжит начинания своего юного друга. Впрочем, эта работа будет сделана и без его участия.
Болд вспомнил их последний разговор. Пора возвращаться домой, начинать новую жизнь.
Но в дверях появилась стража. Мы знаем, что случилось дальше, вы тоже это знаете, поэтому давайте перейдём к следующей главе.
В момент своей смерти Киу увидел чистый белый свет. Он был повсюду, омывал собой пустоту, и он, Киу, был частью этого света и изливался в пустоту.
Примерно вечность спустя он подумал: «Вот к чему мы стремимся», — и выпал из небытия, когда к нему пришло осознание самого себя. Его неуёмные мысли продолжали свой бурный бег даже после смерти. Удивительно, но так и было. Может, он просто ещё не умер. Но его тело, разрубленное на куски, лежало на песках Запретного города.
Он услышал голос Болда, прямо там, в своих мыслях. Болд молился за него.
Это я уже прошёл, подумал Киу. А что будет дальше? Но Болд не мог знать, на каком этапе пути сейчас находится Киу. В этом отношении от молитвы было мало толку.
И это я уже прошёл, подумал Киу. Переходи к следующей части!
— Силой разума сосредоточься на своём разуме. Не спи в это ответственное время. Твоя душа должна покинуть тело бодрствующей и выйти через отверстие Брахмы.
Мёртвые не спят, раздражённо подумал Киу. И душа моя давно покинула тело.
Его проводник сильно отставал, но с Болдом так было всегда. Придётся Киу самому искать свой путь. Пустота по-прежнему обволакивала единственную нить его мыслей. Он иногда видел это место во снах, которые видел при жизни.
Он моргнул или уснул, а потом оказался в огромном зале суда. Помост судьи находился на широком плато, как на острове в море облаков. Судьёй было огромное чернолицее божество, восседавшее на помосте, свесив свой тучный живот. Вместо волос огонь дико пылал на его голове. За его спиной стоял чернокожий мужчина и держал крышу пагоды, которая словно вторила крыше дворца в Пекине. Над ней парил маленький сидящий Будда, излучая спокойствие. Слева и справа от него расположились мирные божества с дарами в руках. Но всё это было слишком далеко и не для него. Праведные мёртвые взбирались к богам по длинным небесным дорогам. На плато вокруг помоста менее удачливых мертвецов кромсали на куски демоны, такие же чёрные, как Владыка смерти, но меньшие в размерах и более проворные. Под плато демоны продолжали истязать несчастные души. Царила суета, и Киу был недоволен.
Это мой суд, и он похож на бойню поутру! Как мне сосредоточиться?
Существо, похожее на обезьяну, приблизилось к нему и подняло руку:
— Твой суд, — произнесло оно низким голосом.
Молитва Болда зазвучала у него в голове, и Киу понял, что Болд и обезьяна как-то связаны.
— Помни, что любые твои страдания сейчас — это результат твоей собственной кармы, — говорил Болд. — Это всё твоё, и ничьё больше. Моли о пощаде. Появятся маленький белый бог и маленький чёрный демон и отсчитают белые и чёрные камешки в знак твоих добрых и злых дел.
Так оно и случилось. Белый божок был бледен, как яйцо, чёрный — тёмен, как оникс. Выхватывая белые и чёрные камни из огромных груд, они разложили их на отдельные кучки, которые, к удивлению Киу, оказались примерно одинакового размера. Он не помнил, чтобы совершал добрые дела.
— Ты испытаешь страх, ужас, трепет.
Ни за что! Эти молитвы предназначались для других мёртвых, для таких, как Болд.
— Ты захочешь солгать о том, что не совершал никаких дурных деяний.
Я не буду говорить таких глупостей.
Затем Владыка смерти, восседавший на троне, внезапно обратил внимание на Киу, и тот невольно вздрогнул.
— Принесите мне зеркало кармы, — сказал бог, жутко ухмыляясь.
Вместо глаз у него были горящие угли.
— Не бойся, — подбодрил его голос Болда внутри. — Не лги и не бойся Владыки смерти. Тело, в котором ты сейчас находишься, всего лишь плод твоего разума. В бардо нельзя умереть, даже если тебя порубят на куски.
Спасибо, с тревогой подумал Киу. Утешил так утешил.
— Наступает момент страшного суда. Держись крепко и думай о хорошем. Помни, всё, что сейчас происходит, — лишь твои галлюцинации, но то, что произойдёт дальше, всецело зависит от твоих мыслей в эту минуту. В единственный момент времени всё может измениться. Не отвлекайся, когда загорятся шесть огней. Относись ко всем с состраданием. Бесстрашно смотри на Владыку смерти.
Чёрный бог отточенным движением поднял зеркало, и Киу увидел в отражении своё собственное лицо, тёмное, как у самого бога. Он увидел, что лицо — это его обнажённая душа, и что так всегда, и что его лицо было таким же тёмным и страшным, как у Владыки смерти. Вот и момент истины! И ему нужно было сосредоточиться на нём, как постоянно напоминал Болд. Но древние пляски, вопли и лязг вокруг никак не стихали, всевозможные наказания и поощрение вершились единовременно, и Киу, вопреки всему, чувствовал раздражение.
— Почему зло чёрное, а добро белое? — дерзко спросил он у Владыки смерти. — Я всегда воспринимал это иначе. И если это моё собственное мышление, то почему здесь так? Почему мой Владыка смерти не тучный арабский работорговец, как было бы в моей родной деревне? Почему ваши помощники не львы и леопарды?
Но теперь он видел, что Владыка смерти был арабским работорговцем, — отпечатанный на чёрном лбу бога смерти, миниатюрный араб смотрел на Киу и махал ему рукой. Тот самый, что пленил его и увёз на побережье. А сквозь вопли мучеников слышался рык львов и леопардов, жадно пожиравших внутренности ещё живых жертв.
Всего лишь мои мысли, напомнил себе Киу, чувствуя, как к горлу подступает страх. Царство смерти было похоже на сновидение, но более осязаемое — более осязаемое даже, чем явь его только что завершённой жизни. Всё было втройне собой, вплоть до того, что листья на круглых декоративных кустах (в керамических горшках!) висели грузно, как из нефрита, в то время как нефритовый трон бога пульсировал твёрдостью, далеко превосходящей твёрдость камня. Из всех миров бардо был одним из наиболее реальных.
Белое арабское лицо на чёрном лбу засмеялось и пискнуло:
— Приговорён!
И огромный чёрный лик Владыки смерти прогремел:
— Приговорён к преисподней!
Он накинул верёвку на шею Киу и стащил его с помоста. Он отсёк Киу голову, вырвал сердце, вынул внутренности, выпил его кровь, обглодал кости; и всё же Киу не умер. Его тело разрубили на куски, но оно ожило. И всё началось сначала. Нестерпимая нескончаемая боль. Пытка реальностью. Как жизнь — предельная реальность, так и смерть — предельная.
Идеи, посеянные в сознании ребёнка, могут, как семена, прорасти, чтобы всецело овладеть его жизнью.
Мольба: я не делал зла.
Агония расслоилась на страдание, сожаление, угрызения совести; тошноту при мысли о своих прошлых жизнях и о том, сколь малому они его научили. В этот жуткий час он ощущал их все, не вспоминая ничего конкретного. Но он прожил их. О, как бы выбраться поскорее из бесконечного колеса огня и слёз! Тоска и горе, которые он испытывал сейчас, казались хуже боли от расчленения. Всё осязаемое отпало, и вспышки яркого света заполнили его мысли, и через этот свет судный зал виделся не то вуалью, не то картиной, написанной в воздухе.
Но здесь, наверху, был Болд, которого судили. Болд, трусливая обезьяна, единственный человек в жизни Киу после попадания в рабство, который хоть что-то для него значил. Киу хотел позвать его на помощь, но осёкся, так как не хотел отвлекать друга в тот единственный момент из всей бесконечной череды моментов, когда ему ни в коем случае нельзя было отвлекаться. И всё-таки что-то, видимо, вырвалось из Киу, какой-то внутренний стон, страдальческая мысль или крик о помощи, потому что стая диких четырёхруких демонов потащила Киу вниз, прочь, подальше от страшного суда Болда.
Тогда он действительно оказался в аду, и боль телесная была наименьшей из его тягот, поверхностной, как комариные укусы, не идущей ни в какое сравнение с глубочайшей, как океан, болью потери. Тоска одиночества! Яркие всполохи цвета мандаринов, лайма, ртути — каждый оттенок ядовитее предыдущего — прожигали его сознание ещё более горькой болью. Я заблудился в бардо, спаси меня, спаси!
И тогда рядом с ним оказался Болд.
Они стояли в своих прежних телах, глядя друг на друга. Свет стал прозрачнее, уже не резал глаз; единственный луч надежды пронзил бездонное отчаяние Киу, как одинокий бумажный фонарь, замеченный на другом берегу Западного озера. Ты нашёл меня, сказал Киу.
Да.
Просто чудо, что ты нашёл меня здесь.
Нет. Мы всегда встречаемся в бардо. Наши пути будут пересекаться до тех пор, пока шесть миров вращаются в этом космическом цикле. Мы — часть одного кармического джати.
А это ещё что такое?
Джати — кластер, семья, деревня. У него много названий. Мы явились в космос все вместе. Новые души рождаются из пустоты, но нечасто, особенно в этот момент цикла, ибо мы находимся в Кали-юга, Эре Разрушения. И когда рождаются новые души, они подобны семенам одуванчика, которые уносятся прочь на ветрах дхармы. Все мы — семена тех, кем могли бы стать. Но молодые семена путешествуют вместе и никогда не разлетаются далеко друг от друга, вот к чему я клоню. Мы уже прошли вместе много жизней. Наше джати всегда было крепко связано после схода лавины. Судьба связала нас вместе. Мы поднимаемся и падаем вместе.
Но я не помню других жизней. И я не помню никого из прошлой жизни, кроме тебя. Я узнал только тебя! Где же остальные?
Меня ты тоже не узнал. Мы нашли тебя. Ты уже много реинкарнаций пытаешься отдалиться от джати, всё глубже погружаясь в себя одного, во всё более низкие локи. Существует шесть локов: это миры, обители перерождения и иллюзий. Небеса, мир дэвов; затем мир асур, этих гигантов раздора; мир людей; мир животных; мир прет, голодных призраков, и преисподняя. Мы перемещаемся между ними по мере того, как меняется наша карма, жизнь за жизнью.
Сколько же нас в этом джати?
Не знаю. Дюжина, полдюжины. Границы джати размыты. Некоторые уходят и долгое-долгое время не возвращаются. Тогда, в Тибете, мы были деревней. К нам заезжали гости, торговцы. С каждым разом их всё меньше. Люди теряются, отдаляются. Так же, как пытаешься сделать ты. В минуты отчаяния.
От одного только звука этого слова оно, отчаяние, охватило Киу. Фигура Болда стала прозрачной.
Болд, помоги! Что мне делать?
Думай о хорошем. Слушай меня, Киу, слушай… Мы — это наши мысли. Здесь и сейчас, и после, и во всех мирах. Ибо мысли реальны, они прародители наших поступков — как хороших, так и дурных. Но как посеешь, так и пожнёшь.
Я буду думать о хорошем, я попытаюсь, но что мне делать? Что мне искать?
Следуй за светом. Каждому миру присущ собственный цвет. Белый принадлежит дэвам, зелёный — асурам, жёлтый — людям, синий — животным, красный — призракам, дымный — преисподней. Твоё тело примет цвет того мира, в который ты возвратишься.
Но мы жёлтые, воскликнул Киу, глядя на свою руку. И Болд тоже был жёлтым, как цветок.
Значит, у нас есть ещё одна попытка. Мы будем пытаться снова и снова, жизнь за жизнью, пока не достигнем мудрости Будды и наконец не освободимся. Некоторые после того решают вернуться в человеческий мир, чтобы помочь другим на их пути к освобождению. Они называются бодхисаттвами. Ты мог бы стать одним из них, Киу. Я вижу это в тебе. А теперь послушай меня. Скоро тебе нужно будет бежать. Тебя будут преследовать разные твари — прячься. В доме, в пещере, в джунглях, в цветке лотоса. Это всё утробы. Ты захочешь остаться в своём укрытии, чтобы избежать ужасов бардо. Но это путь преты, и ты станешь призраком. Ты должен появиться снова, чтобы получить хоть какую-то надежду. Выбери дверь в свою утробу, не испытывая ни притяжения, ни отторжения. Первые впечатления бывают обманчивы. Решай сам, куда тебе идти. Следуй за сердцем. И попробуй сперва помочь другим духам, как будто ты уже бодхисаттва.
Я не умею!
Учись. Будь внимателен и учись. Обязательно сделай так, иначе потеряешь джати навсегда.
Тут на них выскочили огромные львы с гривами, слипшимися от крови, и злобно зарычали. Болд бросился в одну сторону, Киу — в другую. Киу бежал и бежал, а лев всё дышал ему в спину. Юркнув между двумя деревьями, Киу оказался на тропинке. Лев пробежал мимо и потерял его.
На востоке Киу увидел озеро с чёрно-белыми лебедями, на западе — с лошадьми по колено в воде; на юге — россыпь пагод; на севере — озеро с замком посередине. Он направился на юг, к пагодам, смутно предчувствуя, что на них пал и выбор Болда; догадываясь также, что Болд и остальное джати уже там, дожидаются его в одном из храмов.
Он добрался до пагод и долго бродил среди них, заглядывая в двери храмов, где его взору представали страшные картины: кто-то сражался, кто-то убегал от гиеноголовых стражей и надзирателей. Адская деревня, где каждое возможное развитие событий оборачивалось кошмаром или катастрофой; родина Смерти.
Много времени провёл он в страшных поисках, когда наконец увидел за воротами храма своё джати, свою семью, Болда и остальных. Сэня, И-Ли, свою мать Дем, Чжэн Хэ — их он узнал сразу. Ну конечно же, подумал он. Они были наги и перепачканы кровью, но тем не менее готовились облачиться в доспехи. Но тут залаяли гиены, и Киу бросился наутёк сквозь сырой жёлтый утренний свет, за деревья, в густую, высокую слоновую траву. Гиены рыскали в её зарослях, и он зарылся в острые листья, найдя своё спасение в островке растущей особняком травы.
Он прятался долго, пока не ушли гиены и не стих зов джати — его искали, умоляя держаться вместе. Он провёл там целую ночь, испуганно слушая, как кого-то убивали и поедали. Но он сам, когда вновь наступило утро, был цел и невредим. Он решил выбираться, но обнаружил, что проход закрыт. Острая трава выросла, её длинные стебли, как лезвия мечей, смыкались вокруг него, сдавливая со всех сторон, и больно резали, не прекращая расти. Ах, так это и есть материнская утроба, догадался он. Я выбрал её бездумно, не послушав советов Болда, разлучённый со своей семьёй, идя на поводу у страха и случая. Хуже выбора и быть не могло.
И всё же остаться здесь означало стать голодным призраком. Придётся покориться. Придётся родиться заново. Он застонал от этой мысли, проклиная себя за глупость. Постарайся хотя бы в следующий раз проявить чуть больше присутствия духа, подумал он, чуть больше смелости! Это будет нелегко, ведь бардо — страшное место. Но сейчас, когда уже слишком поздно, он решил, что должен постараться. В следующий раз!
И он снова вернулся в мир людей. А что происходило с ним и его спутниками в следующей жизни, уже совсем другая история. «Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов, возрадуйтесь пробуждению!»
Иногда бывает так, что возникает путаница и перерождающаяся душа попадает в уже занятую утробу. Тогда две души оказываются в одном ребёнке и начинают соперничать. Мать может почувствовать это в том, как младенец мечется по утробе, сражаясь с самим собой. Затем души появляются на свет и, потрясённые такой встряской, на время успокаиваются, сосредоточившись на том, чтобы научиться дышать и всячески взаимодействовать с этим миром. Но потом борьба двух душ за обладание телом возобновляется. Так возникают колики.
Дети, страдающие коликами, вопят как резаные, корчатся от боли и бьются в мучительной агонии по много бессонных часов. И тут нечему удивляться, когда внутри две души схлестнулись в схватке, а потому в течение первых недель жизни младенец будет постоянно плакать, терзаемый противоборством. И его страдания ничем не облегчить. Долго такое состояние длиться не может: оно слишком изнурительно для маленького организма. В большинстве случаев душа-кукушка изгоняет первую душу, и тогда тело наконец успокаивается. Лишь иногда первой душе удаётся изгнать кукушку и возвратиться на своё законное место. А ещё бывает в редких случаях, что ни одной из душ не хватает сил изгнать другую и колики просто затихают, вот только ребёнок вырастает человеком расщеплённым — нерешительным, вечно сомневающимся, ненадёжным, склонным к безумию.
Кокила родилась в полночь. Повитуха приняла её и объявила:
— Девочка… бедняжка.
Мать, Чанита, прижала кроху к груди и сказала:
— Мы будем любить тебя, несмотря ни на что.
Ей была неделя от роду, когда начались колики. Девочка выплёвывала молоко и безутешно рыдала по ночам. Очень быстро Чанита забыла, какой счастливой была новорожденная дочка, этакой безмятежной личинкой, сосущей материнскую грудь, и как она восхищённо икала, взирая на мир. Но одолеваемая коликами малышка плакала, голосила, стонала и металась. На неё было больно смотреть. Чанита ничего не могла поделать, кроме как обхватить дочь руками под животом, скрученным болезненной судорогой, и прижать к бедру, свесив её вниз лицом. Отчего-то эта поза успокаивала Кокилу — возможно, уже тем, каких усилий стоило держать голову ровно. Но помогало это не всегда и ненадолго. Потом корчи и плач начинались по новой, постепенно сводя Чаниту с ума. Ей ещё нужно было кормить мужа, Раджита, и двух старших дочерей. Родив трёх девочек подряд, она и так попала к Раджиту в немилость, так ещё и ребёнок был невыносим. Чанита пробовала спать с дочкой на женской половине, но женщины, хотя и сочувствовали ей, не переносили шума во время менструаций. Им нравилось проводить время вне дома, но детям там было не место. И Чаните приходилось спать с Кокилой под стенами их семейного дома, где они вдвоём проваливались в беспокойный сон, прерываемый приступами плача.
Так продолжалось пару месяцев, а потом прошло. Но после болезни что-то во взгляде девочки изменилось. Даи Инсеф, которая принимала роды, смерила пульс, осмотрела радужки глаз девочки и мочу и заявила, что, действительно, новая душа поселилась в её теле, но это не страшно, ведь такое случается со многими младенцами и нередко оказывается к лучшему, так как обычно в коликах победу одерживает более сильная душа.
Но после всех этих пыток Чанита стала с настороженностью присматриваться к Кокиле, и с младенческих лет та отвечала ей каким-то тёмным, диким взглядом, взирая на мир словно бы с недоумением, где она оказалась и что здесь делает. Девочка росла, не находя себе места, часто злилась, хотя умела с лёгкостью манипулировать людьми, была скорой на ласку и на истерики и отличалась невероятной красотой. Вдобавок она была сильной, ловкой и к пяти годам пользы приносила больше, чем вреда. К тому времени Чанита родила ещё двоих, в том числе младшего, сына, ставшего светом их жизни, слава Ганеше и Карттикее, и работы по дому стало столько, что мать не могла не ценить самостоятельность и быстрый ум Кокилы.
Жизнь семьи закрутилась вокруг младшего сына, Джахана. Уделяя всё внимание Раджиту и ребёнку, за которым, понятно, нужен был глаз да глаз, Чанита почти не замечала смышлёную не по годам Кокилу, сосредоточенную на своих детских заботах.
Несколько лет девочка была предоставлена собственным мыслям. Инсеф часто говорила, что детство — лучшее время в жизни женщины, потому что тогда она ещё в определённой степени независима от мужчин, а главная её забота — помогать по дому и немного работать в поле. Но даи была стара и цинично относилась к любви и браку, на своём и на чужих примерах повидав, как скверно они зачастую оборачиваются. Кокила не собиралась прислушиваться к её советам. По правде говоря, она вообще редко кого слушала. Она на всех смотрела испуганным, настороженным взглядом, каким смотрят на тебя звери, случайно встреченные в лесу, и почти не разговаривала. А ежедневные хлопоты ей как будто даже нравились. Работая рядом с отцом, она была молчалива и наблюдательна, деревенские дети её не интересовали, за исключением только одной девочки, которую однажды утром нашли на женской половине. Инсеф взяла сиротку на воспитание, надеясь взрастить из неё знахарку, даи, себе на смену. Инсеф назвала её Бихари. Кокила часто приходила за ней к хижине даи и водила с собой, пока выполняла утренние дела по хозяйству. Разговаривала она с ней не больше, чем с другими детьми, но всё ей показывала и рассказывала. Уже то, что Кокила вообще брала девочку с собой, удивляло Чаниту. В конце концов, в найдёныше не было ничего особенного — обычная девочка, не лучше и не хуже остальных. Очередная загадка Кокилы.
За несколько месяцев до сезона дождей работы прибавилось, и всем, не исключая Кокилу, пришлось несколько недель подряд трудиться в поте лица. Просыпаться на рассвете и разводить огонь. Идти по продрогшей деревне, пока воздух ещё не набрался пыли. Забирать Бихари у маленькой хижины даи в лесу. Спускаться вниз по течению к отхожей земле, умываться, возвращаться в деревню за кувшинами. Оттуда вверх по течению, мимо бассейнов для стирки, где уже собирались женщины, к колодцу. Наполнять и таскать обратно тяжёлые кувшины, иногда останавливаясь, чтобы отдохнуть. Потом идти в лес за дровами. Это занимало почти всё утро. После этого Кокила отправлялась в поле к западу от деревни, где располагались угодья её отца и его братьев, сеять пшеницу и ячмень. Нужно было успеть засеять поле за несколько недель, чтобы зерно вызрело за долгий урожайный месяц. На этой неделе посев шёл слабо, зёрна были мелкими, но Кокила сыпала их во вспаханную землю, не раздумывая, а потом, по полудни, садилась вместе с другими деревенским женщинами и девушками и толкла зерно с водой в кашицу, из которой потом пекла лепёшки чапати. Потом она шла к корове. От ритмичных движений пальца в прямой кишке корова опорожнялась, и навоз проливался прямо в подставленные тёплые ладони Кокилы. Смешав навоз с соломой для просушки, она выкладывала получившиеся лепёшки на стену из камня и торфа, огораживавшую отцовское поле. После этого брала несколько сухих лепёшек навоза, сложенных у дома, одну клала на огонь и шла к ручью, мыть руки и стирать одежду: четыре сари, дхоти, шали. А потом она возвращалась в дом, где в угасающем свете дня всё было позолочено жарой и пылью, и готовила чапати и далбхат на маленькой глиняной плите рядом с очагом в главной комнате.
Вскоре после наступления темноты возвращался домой Раджит, и Чанита с дочками окружали его заботой, а он, наевшись далбхатом и чапати, устраивался отдыхать и рассказывал Чаните, как прошёл его день, если только день прошёл не слишком плохо — тогда он ничего не рассказывал. Но чаще всего он говорил о своих успехах в сделках с землёй и скотом. Семьи в их деревне иногда закладывали окраинные пастбища для покупки новых животных, или наоборот, и промышляли перепродажей телят, козлят и прав на пользование пастбищами — этим и занимался её отец, имея дело в основном с деревнями Йелапер и Сивапур. Кроме того он вечно хлопотал о замужестве для своих дочерей, что удавалось ему плохо, так как девочек было слишком много, но, когда мог, он откладывал приданое и выдавал их замуж без колебаний. Но и выбора у него не было.
Так подходил к концу вечер, и они укладывались спать на тюфяках, расстеленных у огня для тепла, если было холодно, и для защиты от комаров, если было тепло. Проходила ещё одна ночь.
Однажды вечером, после ужина, за несколько дней до того, как Дурга-пуджа ознаменует окончание сбора урожая, отец сказал матери, что он пришёл к соглашению с потенциальным женихом для Кокилы, которая была следующей на очереди, с юношей из Дхарвара, рыночной деревушки сразу за Сивапуром. Будущий муж был лингаят, как семья самого Раджита, как большинство жителей Йелапера, и третьим сыном старосты Дхарвара. Однако, разругавшись с отцом, он не мог просить у Раджита большого приданого. Кокила предположила, что в родном Дхарваре он теперь не мог найти себе невесту, но всё равно почувствовала волнение. Чанита обрадовалась и сказала, что поглядит на жениха во время Дурга-пуджи.
Повседневная жизнь протекала от одного праздника к другому, и каждый имел свою особенную природу, окрашивая предпраздничные дни в свои цвета. Так, праздник колесницы, посвящённый Кришне, проходит в сезон дождей, и его яркие краски и общее приподнятое настроение контрастируют с низкими серыми небесами. Мальчишки трубят в рожки из пальмовых листьев, как будто стараясь отогнать дождь силой своих лёгких. Все непременно сошли бы с ума от шума, если бы от силы дуновения рожки не превращались снова в пальмовые листья. Позже, в конце сезона дождей, проходит праздник качелей Кришны, и на праздничной ярмарке тесно среди прилавков, торгующих всякими ненужными вещами, вроде ситар, и барабанов, и шелков, и расшитых шапок, и стульев, столов и комодов. Праздник Ид выпадает на разные дни года, что, каким-то образом, очень очеловечивает это событие, освобождая его от земли и от земных богов, и все мусульмане во время него съезжаются в Сивапур смотреть на парад слонов.
А там уже Дурга-пуджа знаменует сбор урожая, самое ожидаемое событие года, почитающее богиню-мать и её труды.
И вот в первый день праздника женщины собрались и замешали в миске кашицу из киновари для бинди, выпили немного огненного чанга, приготовленного даи, накрасились, а затем разбежались, смеясь, и провожали мусульманских барабанщиков на церемонии открытия, крича: «За победу матери Дурги!» Раскосая статуя богини, вылепленная из глины и украшенная разноцветной пробкой и позолотой, самую малость смахивала на тибетку. Вокруг неё расположились точно так же одетые статуи Лакшми и Сарасвати и её сыновей Ганеши и Картикеи. К жертвенному столбу перед статуями поочерёдно привязали двух козлов, а затем отрубили животным головы. Их окровавленные морды остались лежать на песке и смотреть за происходящим.
Жертвоприношение буйвола было обставлено с ещё большей важностью: из Бхадрапура прибыл жрец с большим ятаганом, заточенным специально для этого случая. Это был важный момент, потому что если клинок не пронзал толстую шею буйвола насквозь, это означало, что богиня недовольна и отказывается от подношения. Мальчишки всё утро растирали шею животного топлёным маслом, чтобы размягчить шкуру.
В этом году тяжёлый удар жреца достиг цели, и участники праздника закричали и обступили тело буйвола, чтобы налепить шариков из крови и пыли и потом, визжа, бросаться ими друг в друга.
Час или два спустя настроение кардинально изменилось. Кто-то из стариков затянул песню:
— Мир полон страданий, его бремя неподъёмно.
Женщины подхватили песню, ибо никто не должен слышать, как мужчина говорит такое о Великой Матери. В этой песне даже женщины притворялись ранеными демонами:
— Кто та, что бредёт полями Смерти, та, что сражается и налетает, как Смерть? Мать не погубит своего ребёнка, свою плоть и радость творения, но мы видим Убийцу, что смотрит по сторонам…
Позже, когда наступила ночь, женщины отправились домой, оделись в свои лучшие сари, потом вернулись и встали в две шеренги, а мужчины кричали им:
— Слава великой богине!
Заиграла музыка, безудержная и беззаботная, все пустились в пляс, и вели разговоры вокруг костра, и выглядели красивыми и опасными в своих освещённых огнём нарядах.
А потом прибыли дхарварцы, и танцоры просто потеряли голову. Отец Кокилы взял её за руку и представил родителям жениха. Видимо, ради этой формальности конфликт отца с сыном решено было замять. Старосту Дхарвара Кокила видела и раньше, его звали Шастри; а с матерью встречалась впервые, так как муж заставлял ту соблюдать пурду[475], хотя и не был особенно богат.
Мать окинула Кокилу острым, но приветливым взглядом. Её лицо в жаркую ночь покрылось каплями пота, и бинди меж бровей подтекла. Достойная, пожалуй, выйдет свекровь. Затем к Кокиле подвели Гопала, третьего сына Шастри. Кокила сдержанно кивнула, глядя на него исподлобья и не понимая собственных чувств. Это был юноша с тонким лицом и пронзительным взглядом. Похоже, он нервничал, но она не могла сказать наверняка. Она была выше него ростом, но это ещё могло измениться.
Не обменявшись ни словом, они разошлись по своим компаниям. Один нервный взгляд, и после этого она не видела его ещё три года. Но Кокила знала, что им суждено пожениться, и это было хорошо, так как её дела теперь были улажены и отец мог перестать беспокоиться и относиться к ней без раздражения.
Со временем из женских сплетен она узнала немного больше о семье, в которую собиралась вступить. Шастри был нелюбим односельчанами. Последним проявлением его самодурства стало изгнание дхарварского кузнеца за то, что он посетил брата в горах, не испросив разрешения старосты. Он не созвал панчаят, чтобы вынести это решение на их суд. Он вообще никогда не созывал панчаят, с тех самых пор, как должность старосты перешла к нему по наследству от покойного отца несколько лет назад. Люди ворчали, мол, он и его старший сын правят Дхарваром так, словно они какие-нибудь заминдары![476]
Кокила не слишком беспокоилась по этому поводу и проводила всё свободное время с Бихари, пока та изучала травы, из которых даи готовила лекарства. И теперь, когда они собирали хворост в лесу, Бихари также смотрела по сторонам в поисках растений, которые можно собрать и принести домой: паслён на солнечных опушках, ваточник во влажной тени, клещевина в корневищах деревьев саал, и так далее. По возвращении в хижину Кокила помогала растирать высушенные растения или готовить их иным образом, добавляя к ним масло или алкоголь. В основном травы использовались Инсеф в акушерстве: для стимуляции схваток, расслабления матки, уменьшения боли, раскрытия шейки матки, замедления кровотечения и тому подобного. В её запасах были десятки растений и частей тел животных, и даи хотела, чтобы всё это они успели изучить.
— Я стара, — говорила она. — Мне тридцать шесть, а в тридцать моя мать уже умерла. Её обучила ремеслу мать, а мою бабушку — даи из дравидийской деревни на юге, где имена и даже имущество наследовались по женской линии. Она-то и научила мою бабушку всем премудростям дравидов, и знание это передавалось от одной даи к другой от времен самой Сарасвати, богини познания, так что науку эту нельзя забывать, вы должны запомнить всё сами и рассказать своим дочерям, чтобы роды у несчастных женщин проходили настолько легко, насколько возможно, и как можно больше рожениц оставалось в живых.
Про Инсеф говорили, что у неё в голове сороконожка (так обычно отзывались о чудаках, но многие матери действительно искали сороконожек в ушах детей, когда те полежат головой на траве, и промывали им уши маслом, потому что сороконожки терпеть не могут масла), и она иногда так тараторила, что никто не мог за ней угнаться, без умолку, как трещотка, бурчала что-то себе под нос. Но Кокиле нравилось её слушать.
Инсеф потребовалось совсем немного времени, чтобы убедить Бихари в важности этих вещей. Та росла подвижной и ласковой девушкой, зоркой в лесу, с хорошей памятью на растения, всегда улыбалась людям и поддерживала их добрым словом. Она была, пожалуй, даже слишком обаятельна и хороша собой, потому что в год, когда Кокиле предстояло выйти замуж за Гопала, Сардул, его брат и старший сын Шастри, будущий зять Кокилы, один из тех членов семьи мужа, который вскоре получил бы право указывать ей, что делать, одарил Бихари заинтересованным взглядом, и после того не сводил с неё глаз, что бы она ни делала. Ничем хорошим это кончиться не могло, поскольку Бихари была, возможно, неприкасаемой и, следовательно, не могла выходить замуж, и Инсеф делала всё возможное, чтобы оградить её от мужского внимания. Но праздники объединяли одиноких мужчин и женщин, да и в повседневной жизни молодые люди нет-нет да и пересекались взглядами. И Бихари льстило его внимание, хотя она и понимала, что свадьбы ей не видать. Но ей нравилась сама мысль о нормальной жизни, как бы даи ни умоляла её одуматься.
Настал день, когда Кокила вышла замуж за Гопала и переехала в Дхарван. Её свекровь оказалась замкнутой и раздражительной женщиной, да и сам Гопал был не подарок. Издёрганный, молчаливый, затюканный родителями, так и не помирившийся с отцом, он сначала пытался понукать Кокилой так же, как родители понукали им, но слишком робко, оробев ещё больше после того как она несколько раз огрызнулась в ответ. Он привык к такому обращению, и довольно быстро командовать стала она. Муж ей не нравился, и она с нетерпением ждала возможности навестить Бихари и даи в лесу. Только второй сын старосты, Притви, казался ей мужчиной, достойным уважения. Каждый день он уходил спозаранку и старался общаться со своей семьёй как можно меньше, держась тихо и отстранённо.
Дорога между двумя деревнями была шумной и многолюдной — Кокила никогда этого не замечала, пока это не коснулось её лично, но она справлялась. Она стала тайно принимать средство, приготовленное даи, чтобы не зачать. Ей было четырнадцать лет, но она хотела подождать.
Вскоре всё пошло наперекосяк. Из-за страшных отёков в суставах даи не могла двигаться, и Бихари пришлось взять на себя её работу. В Дхарваре её стали видеть гораздо чаще. Шастри и Сардул между тем решили подложить односельчанам свинью и заработать денег, условившись с заминдаром[477] о повышении налогового сбора так, чтобы основной куш отходил заминдару, а излишек доставался Шастри. По сути, они сговорились перевести Дхарвар на мусульманскую форму фермерского налога, пойдя против индуистского закона. Индуистский закон, который был религиозным предписанием и потому считался священным, разрешал взимать в качестве подати не более одной шестой части урожая, в то время как мусульмане могли притязать на всё, оставляя крестьянам лишь столько, сколько позволяла милость заминдара. На практике разница зачастую была не так велика, но мусульманские льготы варьировались в зависимости от урожая и обстоятельств, и тут-то Шастри и Сардул приходили заминдару на выручку, вычисляя, что ещё можно забрать у жителей деревни, не заморив их голодом. Ночью Кокила лежала в постели с Гопалом и через открытую дверь слышала, как Шастри и Сардул обсуждают возможные варианты.
— Пшеница и ячмень — две пятых с естественным поливом и три десятых с водочерпательным колесом.
— Неплохо. Потом финики, виноградники, кормовые культуры и сады, одна треть.
— А как же четверть с яровых?
В конце концов, чтобы облегчить процесс, заминдар назначил Сардула на должность канунго, налогового инспектора деревни, а ведь он и без того был ужасным человеком. И по-прежнему заглядывался на Бихари. В ночь праздника колесницы он увёл её в лес. Впоследствии Кокила поняла из её рассказа, что Бихари не слишком возражала против этого и теперь с удовольствием делилась подробностями:
— Я лежала в грязи на спине, дождь хлестал меня по лицу, и он слизывал с моих щёк капли дождя, приговаривая: «Я люблю тебя, я люблю тебя».
— Но он не женится на тебе, — заметила обеспокоенная Кокила. — И его братьям не понравится, если они узнают обо всём этом.
— Они не узнают. У нас была такая страсть, Кокила, ты даже не представляешь.
Она знала, что Гопал не произвёл на Кокилу впечатления.
— Да, да. Но у тебя могут быть проблемы. Стоит ли это нескольких минут страсти?
— Ещё как, ещё как. Поверь мне.
Какое-то время она была счастлива и напевала старые песни о любви, особенно ту, которую они когда-то пели вместе, совсем старинную.
Но Бихари забеременела, несмотря на снадобья Инсеф. Девушка старалась скрывать это ото всех, но из-за здоровья даи ей пришлось принимать роды, и она пошла, и её положение заметили, и люди вспомнили всё, что видели и слышали, и объявили, что Сардул её обрюхатил. Потом рожала жена Притви, и Бихари пришла принимать роды, а ребёнок, мальчик, умер через несколько минут после появления на свет, и Шастри отвел Бихари в сторону и ударил по лицу, назвав ведьмой и шлюхой.
Об этом Кокила услышала от жены Притви, когда пришла к ней домой. Она сказала, что роды прошли быстрее, чем можно было ожидать, и выразила сомнение, что Бихари сделала что-то плохое. Кокила побежала к хижине даи и обнаружила, что старуха, скрючившись между ног Бихари, усердно пыхтит, пытаясь вытащить ребёнка.
— Выкидыш, — бросила она Кокиле.
И Кокила заняла её место и делала всё, что велела ей даи, позабыв о собственной семье. Только когда наступила ночь, она опомнилась и воскликнула:
— Мне пора идти!
И Бихари прошептала:
— Иди. Всё будет хорошо.
Кокила помчалась через лес домой, в Дхарвар, где свекровь влепила ей пощёчину, возможно только для того, чтобы опередить Гопала, который ударил её по руке и запретил возвращаться в лес и в Сивапур. Смешно, учитывая реалии их жизни. Она почти спросила: «Откуда же мне носить тебе воду?» — но прикусила губу и потёрла руку, метая взглядом молнии, пока не решила, что они и так достаточно напуганы, и если напугать их сильнее, они только изобьют её. Тогда она уставилась в пол, как Кали, и прибралась после их импровизированного ужина, убогого в её отсутствие. Они даже поесть без неё оказались неспособны. Эту ярость она запомнит навсегда.
На следующее утро перед рассветом она вышла на улицу с кувшинами для воды и помчалась по мокрому серому лесу, разметавшему свою листву повсюду, от земли до высоких крон над головой. Она прибежала к хижине даи, перепуганная и запыхавшаяся.
Бихари была мертва, ребёнок был мёртв, даже старуха распласталась на своём тюфяке, задыхаясь от изнеможения, с таким видом, словно тоже могла в любую минуту умереть и покинуть этот мир.
— Они ушли час назад, — сказала она. — Ребёнок должен был выжить, я не знаю, что случилось. Бихари потеряла слишком много крови. Я пыталась остановить кровотечение, но не смогла дотянуться.
— Научи меня делать яд.
— Что?
— Научи меня, как приготовить действенный яд. Ты ведь знаешь, как. Научи меня самому сильному из известных тебе ядов, прямо сейчас.
Старуха отвернулась к стене и зарыдала. Кокила грубо развернула её к себе лицом и крикнула:
— Научи!
Старуха оглянулась на два тела, накрытые расстеленным сари, но больше бояться было некого. Кокила угрожающе занесла над ней руку, но остановилась.
— Пожалуйста, — взмолилась она. — Мне нужно.
— Это опасно.
— Не так опасно, как пырнуть Шастри ножом.
— Нет.
— Я заколю его, если ты меня не научишь, и меня сожгут на костре.
— Тебя и так сожгут на костре, если ты его отравишь.
— Никто не узнает.
— Нет, они подумают на меня.
— Всем известно, что ты не можешь ходить.
— Это ничего не меняет. Значит, они подумают на тебя.
— Я всё сделаю по-умному, поверь мне. Я буду у родителей.
— Это тебя не спасёт. В любом случае обвинят нас. Сардул не лучше Шастри, если не хуже.
— Научи.
Старуха долгое время смотрела ей в лицо. Затем перевернулась на другой бок и открыла корзинку для шитья. Она показала Кокиле маленькую сушёную травку и какие-то ягоды.
— Это водяной болиголов. Это семена клещевины. Измельчи листья болиголова в кашицу, а семена добавь непосредственно перед употреблением. У травы горький вкус, но понадобится немного. Одна щепотка на тарелку острого блюда убьёт и не почувствуется на вкус. Но предупреждаю заранее: симптомы отравления не похожи на обычное несварение.
И Кокила наблюдала и вынашивала свой план. Шастри и Сардул продолжали работать на заминдара, каждый месяц наживая себе новых врагов. Ходили слухи, что Сардул изнасиловал в лесу ещё одну девушку, в ночь Гаури, женского праздника, когда поклоняются глиняным изображениям Шивы и Парвати.
За это время Кокила успела изучить их распорядок в мельчайших деталях. Шастри и Сардул неспешно завтракали, затем Шастри выслушивал просителей в павильоне между своим домом и колодцем, в то время как Сардул рядом с домом решал финансовые вопросы. В полдень, когда солнце стояло высоко, они ложились отдыхать или принимали гостей на веранде, выходящей окнами на север, в лес. А пополудни обыкновенно полдничали, развалившись на кушетках, как маленькие заминдары, и уходили с Гопалом или парой помощников на рынок, где «занимались делами», пока не садилось солнце. В деревню возвращались в сумерках, пьяными или пьющими, нетвёрдой походкой направляясь к дому, где их ждал ужин. Заведённый порядок не менялся никогда, как и всё в деревне.
Так Кокила обдумывала свои действия и, уходя в лес по дрова, высматривала водяной болиголов и клещевину. Они росли в самых влажных уголках леса, почти превратившихся в болото, где в дебрях скрывались всевозможные опасные существа, от комаров до тигров. Но в полдень все вредители отдыхали; в жаркие месяцы всё живое, казалось, дремало в полуденные часы, даже растения свешивали головки. В вялой тишине сонно жужжали насекомые, и два ядовитых растения светились в тусклом свете, как маленькие зелёные фонарики. Помолившись Кали, она сорвала их, уколовшись до крови, раскрыла стручок клещевины, чтобы извлечь семена, сложила их в пояс своего сари и спрятала на ночь в лесу возле отхожего места. Это было за день до Дурга-пуджи. В ту ночь она почти не спала, лишь ненадолго проваливаясь в дрёму. Во сне к ней приходила Бихари и просила не грустить.
— Дурное случается в каждой жизни, — сказала Бихари. — Не нужно злиться.
Она говорила что-то ещё, но Кокила, проснувшись, не смогла ничего вспомнить, пошла к своему тайнику, достала оттуда травы и камнем яростно растёрла в тыкве листья болиголова, а затем отбросила камень и тыкву в заросли папоротника. Держа кашицу в листке на ладони, она отправилась в дом Шастри и дождалась, когда мужчины лягут спать после обеда — казалось, этот день никогда не закончится, — потом положила в кашицу маленькие зёрнышки и намазала небольшим её количеством булки, испечённые к полднику Шастри и Сардула. Затем она ушла из дома и бросилась бежать через лес. Сердце её колотилось быстрее, чем у оленя, — она вся напоминала оленя в эту минуту, когда бежала, охваченная трепетом от содеянного, и угодила в незаметный олений силок, поставленный здесь каким-то бхадрапурцем. К тому времени, как он нашел её, она едва успела прийти в себя и забилась в верёвках. На её пальцах остались следы отравы. Когда он доставил её в Дхарвар, Шастри и Сардул были мертвы, новым старостой деревни стал Притви, Кокилу провозгласили ведьмой и отравительницей и убили на месте.
В бардо Кокила и Бихари сидели рядом на чёрном полу мироздания, ожидая своей очереди на суд.
— Ты не понимаешь, — сказала Бихари, она же и Болд, и Бел, и Боронди, и многие, многие другие воплощения, вплоть до первоначального рождения на заре этой Кали-юги, Эры Разрушения, четвёртой из четырёх эпох, в которую она новорожденной душой вынырнула из пустоты.
Извержение бытия из небытия, чудо, необъяснимое законами природы и явно указывающее на существование некоего высшего царства, царства даже более высшего, чем мир богов, которые теперь сидели на помосте и смотрели на них сверху вниз. Царство, в которое все они интуитивно стремились вернуться.
Бихари продолжала:
— Дхарма не приемлет обмана. Ты должна пройти этот путь шаг за шагом, делая всё посильное в каждой данной тебе ситуации. Нельзя запрыгнуть прямиком в рай.
— Да чихала я на это, — сказала Кокила с грубым жестом в сторону богов.
Она пребывала в таком бешенстве, что чуть не исходила пеной. Но ей было страшно тоже, она рыдала и утирала нос тыльной стороной ладони.
— Будь я проклята, если соглашусь участвовать в этом отвратительном деле.
— И будешь! И будешь проклята! Вот почему мы тебя теряем. Вот почему ты никогда не узнаешь своё джати, когда находишься в земном мире, вот почему продолжаешь причинять вред своей собственной семье. Мы поднимаемся и падаем вместе.
— Не понимаю, зачем.
Сейчас судили Шастри, который стоял на коленях, молитвенно сложив руки.
— Надеюсь, он угодит в преисподнюю! — крикнула Кокила чёрному богу. — В самый дальний, самый гнусный уголок ада!
Бихари покачала головой.
— Шаг за шагом, как я и говорю. Маленькие ступени ведут вверх и вниз. А после того, что ты сделала, судить, скорее всего, будут тебя.
— Я поступила справедливо! — воскликнула Кокила с яростной горечью. — Я взяла правосудие в свои руки, потому что отвернулись все остальные! И сделала бы это снова, — она повернулась к чёрному богу и прикрикнула на него: — Правосудия, чёрт тебя побери!
— Тсс! — вмешалась Бихари. — Дождись своей очереди. Ты же не хочешь вернуться в виде животного.
Кокила метнула в неё взгляд.
— Мы уже животные, не забывай об этом.
Она хлопнула Бихари по руке, и её ладонь прошла прямо сквозь Бихари, что несколько ослабило произведённый эффект. Всё-таки они находились в царстве душ, от этого никуда нельзя было деться.
— Забудь этих богов, — прорычала она. — Нам нужна справедливость! Я устрою революцию прямо в бардо, если будет необходимо!
— Всё по порядку, — отвечала Бихари. — Шаг за шагом. Сначала попытайся просто узнать своё джати и позаботиться о нём. А потом всё остальное.
Тигрица Киа двигалась по слоновой траве, сытая, с нагретой под лучами солнца шерстью. Трава окружала её со всех сторон зелёной стеной. Над головой на ветру колыхались верхушки стеблей, перечёркивая синеву неба. Трава росла гигантскими пучками, и её стебли, расходясь от центра, верхушками клонились к земле. Заросли были густыми, но она пробиралась вперёд, находя узкие щели у основания пучков, переступая через упавшие стебли. Наконец она вышла к краю зарослей, окаймлявших паркоподобный майдан, который ежегодно выжигали, чтобы на земле ничего не росло. Здесь паслись в большом количестве аксисы[478] и другие олени, дикие свиньи и антилопы, такие как нильгау.
Этим утром там щипала траву одинокая самка вапити. Киа могла имитировать голос этого оленя и во время течки делала это просто так, без повода, но теперь она выжидала. Олениха что-то почувствовала и ускакала, но на поляну вышел молодой гаур, бычок тёмно-каштанового цвета в белых носочках. Когда он подошёл ближе, Киа подняла левую лапу, вытянула хвост и слегка качнулась вперёд и назад, ловя равновесие. Затем она вскинула хвост и пересекла парк за несколько двадцатифутовых прыжков, всё время рыча. Она атаковала гаура, сбила его, вцепилась зубами в горло и не отпускала, пока он не умер.
Она поела.
Ба-лу-а!
Знакомый шакал, изгнанный из стаи, который теперь таскался за ней хвостом, показал свою уродливую морду с дальнего конца майдана и снова залаял. Она рыкнула на него, чтобы он уходил, и шакал снова нырнул в траву.
Насытившись, она встала и побрела вниз по склону. Шакал вместе с воронами доедят, что осталось от гаура.
Она спустилась к реке, петлявшей по этим землям. Широкое мелководье было усеяно островками, покрытыми зеленью саровых деревьев и шишама, как миниатюрные джунгли. На некоторых из них в спутанных зарослях кустарника и лиан, под тамарисками, нависающими над тёплым песком у берегов ручья, тигрица свила свои гнёзда. Ступая по гальке, тигрица остановилась у кромки воды и утолила жажду. Она вошла в реку и постояла, ощущая, как течение реки омывает её мех. Вода была чистая и нагретая солнцем. На песке у ручья виднелись следы разных животных, а трава сохранила их запахи: вапити и оленька, шакала и гиены, носорога и гаура, свиньи и ящера. Целая деревня, и никого поблизости. Она перебралась вброд на один из своих островов и улеглась в смятую траву, в тень. Спать. В этом году детёнышей не было, и ещё пару дней можно было не охотиться: Киа широко зевнула в своей постели. Она заснула в тишине, которая в джунглях расходится от тигров волнами.
Кие снилось, что она была смуглой деревенской девочкой. Она дёрнула хвостом, снова ощутив жар костра, совокупление лицом к лицу, удары камней, забивающих ведьму. Она зарычала во сне, обнажая крупные клыки. Страх разбудил её, и она пошевелилась, пытаясь снова заснуть и увидеть другой сон.
Шум выдернул её обратно в реальность. Птицы и обезьяны говорили о прибытии людей с запада. Наверное, они шли к броду ниже по течению, которым пользовались все. Киа вскочила и, умчавшись с острова по воде, юркнула в заросли слоновой травы у изгиба ручья. Люди могли быть опасны, особенно в группах. По отдельности они были совершенно беспомощны — главное, улучить удачный момент и напасть сзади, но группами они погубили немало тигров, загоняя их в ловушки и засады, а потом снимая с них шкуру и обезглавливая. Однажды она видела, как тигр шёл по бревну к куску мяса, поскользнулся на сомнительном участке и упал на пики, спрятанные под листьями. Это подстроили люди.
Но сегодня не было слышно ни барабанов, ни криков, ни звона колоколов. Да и час слишком поздний для человеческой охоты. Скорее всего, это были путешественники. Киа незаметно скользнула сквозь слоновую траву, пробуя воздух ухом и носом, и направилась к длинной прогалине, откуда был хороший вид на брод.
Она устроилась в травяном островке и стала наблюдать, как они проходят мимо. Она лежала, полуприкрыв глаза.
Со своего укромного места она видела, что у брода путешественников поджидали ещё какие-то люди, рассредоточившиеся в зарослях саловых деревьев[479].
В тот момент, когда она заметила это, колонна людей как раз достигла брода, и те, другие, с криками повыскакивали из укрытий и начали стрельбу. Похоже, шла большая охота. Киа устроилась поудобнее и пригляделась, прижав уши. Однажды она уже становилась свидетельницей подобной сцены, и количество убитых показалось ей огромным. Именно тогда она впервые попробовала человеческое мясо — тем летом ей приходилось выкармливать близнецов. Да, всё же именно человек был самым опасным зверем в джунглях, не считая разве что слона. Человек убивал без смысла и цели, как иногда убивал шакал-изгой. Чем бы ни закончилась сегодняшняя охота, после них здесь останется много мяса. Киа присела на задние лапы и больше слушала, чем смотрела. Крики, вопли, рёв, горн, предсмертные хрипы — звуки, похожие на те, которыми обычно заканчивается её охота, только умноженные во сто крат.
Наконец стихло. Охотники удалились. Когда прошло достаточно времени и в джунглях воцарилась привычная тишина, Киа встала на лапы и огляделась. В воздухе пахло кровью, и у неё потекли слюнки. Мёртвые тела лежали по оба берега реки, зацепившись за коряги у ручья или повалившись в воду на отмели. Осторожно пробираясь между ними, тигрица оттащила одного крупного человека в тенистое место и немного поела. Но она была не голодна. Её насторожил какой-то звук, и она быстро ретировалась в тень. Шерсть на загривке стояла дыбом, пока она выискивала источник звука — треснувшую ветку. Шаги, в той стороне. Ага. Человек. Уцелевший.
Киа расслабилась. Уже насытившись, она из чистого любопытства подошла к человеку. Он заметил её и шарахнулся, испугав её; это была непроизвольная реакция с его стороны. Он стоял и таращился на неё, как иногда смотрят раненые животные, смирившись со своей участью; только человек ещё и закатил немного глаза, как бы вопрошая: «Ну, что ещё сегодня пойдёт не так?» — или, возможно: «Этого только не хватало». Его лицо в этот момент напомнило ей лица девушек, за которыми она наблюдала в лесу, когда они собирали дрова, и тигрица замерла. Охотники, напавшие на спутников человека, ещё оставались на тропе, ведущей к ближайшей деревне. Скоро они поймают и убьют его.
Он же ждал, что его убьёт тигрица. Люди такие самоуверенные, считают, что разгадали все загадки мира и стали его единственными повелителями. С их обезьяньим количеством и этими стрелами, они зачастую оказывались правы. Именно поэтому Киа убивала их, когда могла. Обед из них выходил, по правде говоря, весьма посредственный, но это никогда не являлось для неё помехой — многие тигры умирали, так и не добравшись до вкусного мяса дикобраза. Однако люди имели странный привкус. Учитывая, чем они питались, в этом не было ничего удивительного.
Меньше всего человек ожидал, что тигрица придёт ему на помощь. Поэтому она тихонько подошла к нему. У того зуб на зуб не попадал от страха. Первый шок миновал, но он оставался стоять на месте. Мордой тигрица подняла его ладонь и положила её себе на голову, между ушами. Она замерла в ожидании, пока он погладил её по шёрстке, затем сделала шаг вперёд, он погладил её между лопаток, и она встала рядом с ним, устремив взор в том же направлении, что и он. Затем она пошла, очень медленно, скоростью своего шага намекая, что ему нужно идти за ней. Он так и сделал, с каждым шагом продолжая поглаживать её по спине.
Она повела его через саловый лес. Блики солнечного света пробивались к ним через листву. Внезапно послышался шум, грохот и голоса с тропы, протоптанной внизу, среди деревьев, и в её мех вцепились его пальцы. Она остановилась и прислушалась. Это были голоса охотников. Она зарычала, хрипло закашлялась и коротко взревела.
Внизу стало мертвецки тихо. Без слаженного барабанного боя ни один человек не сможет найти её здесь. Ветер донёс звуки их торопливого бегства.
Теперь путь был свободен. Рука человека продолжала сжимать мех между её лопатками. Она повернула голову и уткнулась носом ему в плечо, и он отпустил её. Сейчас он боялся других людей больше, чем её, и это было правильно. Он был беспомощен, как новорождённый детёныш, но соображал быстро. Мать Кии когда-то так же брала её за шкирку, кусая ту же складку кожи между лопатками, и даже с тем же нажимом, как будто и он когда-то был тигрицей-матерью и инстинктивно знал, как себя с ней вести.
Она не спеша довела человека до следующего брода, переправила на другой берег и двинулась одной из оленьих троп. Вапити были крупнее людей, поэтому найти тропу было несложно. Она привела его к одному из известных ей входов в глубокий овраг, оставшийся от пересохшей в этом регионе реки, каменистый, узкий и такой отвесный, что на дно его можно было попасть только через несколько лазов. Одним из них она и провела человека на дно оврага, затем вниз по течению и к деревне, где люди пахли так же, как он. Ему приходилось идти быстро, чтобы не отставать, но она не замедлила шага. Дно оврага было абсолютно сухим, не считая нескольких редких луж, до того долго стояла жара. Родниковая вода капала с поросших папоротником камней. Пока они осторожно пробирались среди камней, она задумалась и как будто вспомнила хижину на краю деревни. Она спешила туда, и пахло там почти как от него. Она провела его через густую рощу финиковых пальм, выросших на дне оврага, через ещё более густые заросли бамбука. Зелёная листва джамана[480] покрывала склоны оврага, вперемешку с колючими кустарниками, усыпанными ядовито-оранжевыми плодами.
Прореха в благоухающих зарослях вела из оврага наружу. Она принюхалась: недавно здесь был самец тигра и пометил выход как свой. Она зарычала, и человек снова вцепился в мех на её загривке и не отпускал, пока они преодолевали последний выступ.
Вернувшись к лесистым холмам, растущим по берегам оврага, она повела его вверх по склону, тычась в него плечом: он хотел обойти гору стороной или направиться сразу к деревне, а не идти в гору и в обход. Но она несколько раз подтолкнула его в нужную сторону, и он сдался и последовал за ней без сопротивления. Теперь ему нужно было избегать ещё и другого тигра, но он этого не знал.
Она провела его через руины старой крепости на холме, заросшие бамбуком, — люди избегали этого места, и она несколько зимовок подряд устраивала там логово. Она родила своих детёнышей здесь, рядом с человеческой деревней и среди человеческих руин, чтобы обезопасить их от самцов тигров. Человек узнал руины и успокоился. Они продолжили путь к задней околице деревни.
С его скоростью, путь был долгим. Тело человека обмякло во всех суставах, и она подумала, как тяжело ему ходить на двух ногах. Ни минуты покоя, когда ты вечно ищешь равновесие, начинаешь падать и одёргиваешь себя, дрожа мокрым и слепым новорожденным тигрёнком, и вся жизнь как вечная переправа по бревну через ручей.
Но они добрались до околицы, где колыхалось в полуденном свете ячменное поле, и остановились у края слоновой травы под саловыми деревьями. Поле было испахано бороздами, которые люди, эти сообразительные обезьяны, поливали водой, крадучись по жизни на цыпочках в вечном поиске равновесия.
Завидев поле, измученный человек поднял голову и огляделся. Теперь уже он вёл тигрицу в обход поля, и Киа, следуя за ним, подошла к деревне ближе, чем осмелилась бы в иной ситуации, хотя дневной контраст солнца и тени обеспечивал ей хорошую маскировку, делая почти невидимой для окружающих, просто случайной рябью в пейзаже, если двигаться быстро. Но она подстраивалась под его слабеющий шаг. Это требовало определённой смелости, но тигры бывали смелыми и тигры бывали робкими — и она была одной из самых смелых.
Наконец она остановилась. Там, под фикусовым деревом, стояла хижина. Человек указал на неё тигрице. Она принюхалась: сомнений нет, это был его дом. Он шепнул что-то на своём языке, в последний раз сжал её в объятиях в знак благодарности, а затем, пошатываясь, побрёл по ячменному полю, чуть не валясь с ног от усталости. Когда он достиг двери, изнутри донеслись крики, и женщина с двумя детьми бросились обнимать его. Но тут, к изумлению тигрицы, навстречу ему грозно шагнул мужчина и несколько раз сильно ударил его по спине.
Тигрица устроилась поудобнее и стала наблюдать.
Мужчина отказался впустить путника в хижину. Женщина и дети вынесли ему еду во двор. В конце концов он свернулся за дверью калачиком, прямо на земле, и заснул.
В последующие дни он оставался в немилости у старика, хотя и питался в доме и работал на близлежащих полях. Киа наблюдала и примечала, из чего состоит его жизнь, какой бы странной она ни казалась. Он как будто забыл о ней или боялся рисковать, отправляясь на её поиски. Или, возможно, не подозревал, что она всё ещё рядом.
Поэтому она удивилась, когда однажды вечером он вышел на улицу, держа перед собой ощипанную и приготовленную птичью тушу, и даже, кажется, очищенную от костей! Он подошёл к ней вплотную и приветствовал её очень тихо и почтительно, протягивая подношение. Он был робок, напуган; он не знал, что, когда её усы опущены, она совершенно спокойна. Предложенное угощение пахло горячим птичьим соком и ещё какой-то смесью ароматов: мускатным орехом, лавандой. Она осторожно попробовала мясо на зуб и остудила, пробуя языком горячий сок. Странное мясо, такое пахучее. Она прожевала его, тихонько урча, и проглотила. Он попрощался и ушёл, вернувшись в хижину.
После этого она стала приходить время от времени в час, когда восходящее солнце начинало прорезывать горизонт, а молодой человек уходил на работу. Вскоре он стал выносить ей небольшие гостинцы: обрезки или лакомые кусочки, совсем не похожие на ту птицу, но вкуснее, неприготовленные. Каким-то образом он догадался. Он по-прежнему спал на улице у хижины, и однажды холодной ночью она подобралась к нему и уснула, свернувшись вокруг него калачиком, пока рассвет не окрасил небо в серый цвет. Обезьяны на деревьях пришли в недоумение.
А потом старик избил его снова, да так сильно, что у него пошла кровь ухом. Киа удалилась в свою крепость на холме, рыча и оставляя длинные царапины в земле. Огромное дерево махуа роняло груды цветов, и она съела несколько мясистых, пьянящих лепестков. Она вернулась на окраину деревни, тщательно принюхалась в поисках старика и нашла его на хорошо проторенной дороге, ведущей к соседней деревне на западе. Там он встретился с другими мужчинами, и они долго разговаривали, пили забродившие напитки и хмелели. Он смеялся, как её шакал-изгой.
Когда он возвращался домой, она сбила его с ног и убила, прокусив шею. Она съела часть его внутренностей, снова ощущая странные вкусы; люди ели такие диковинные вещи, что в конце концов сами приобретали диковинный вкус, насыщенный и многогранный. Этот вкус мало отличался от первого подношения ее друга. Вкус, к которому нужно было привыкнуть. И возможно, она привыкла.
Но к ним уже мчались другие люди, и она убежала, услышав позади себя их крики, сперва испуганные, затем негодующие, но с оттенком торжества или радости, которую часто можно услышать от обезьян, передающих плохие вести: какая бы ни приключилась беда, она приключилась не с ними.
Никому не было дела до этого старика, он ушёл из жизни одиноким, как самец тигр, и даже его домочадцы не будут о нём горевать. Люди оплакивали не его смерть, они боялись тигра-людоеда. Тигры, пристрастившиеся к человеческой плоти, несли опасность; обычно это были матери, которые испытывали сложность в выкармливании детёнышей, или престарелые самцы, сломавшие свои клыки, — такие тигры наверняка продолжат убивать. Стало быть, сейчас начнётся кампания по её уничтожению. Но она не сожалела об убийстве. Напротив, она скакала между деревьями и тенями, как молодая тигрица, вышедшая порезвиться, облизываясь и рыча. Киа, королева джунглей!
Но когда в следующий раз она пришла навестить молодого человека, тот вынес ей кусок козлятины, а затем нежно потрепал по носу и заговорил, очень серьёзно. Он предупреждал её о чем-то и тревожился, что смысл этого предупреждения ускользнёт от неё. Так и получилось. В следующий раз, когда она подошла, он закричал, чтобы она уходила, и даже начал бросать в неё камни, но было уже поздно: она зацепила трос, соединённый с подпружиненными луками. Отравленные стрелы пронзили её, и она умерла.
Когда тело тигрицы несли в деревню, за лапы привязав к шесту из крепкого бамбука, который подрагивал на плечах у четверых мужчин, пыхтевших и тужившихся под её весом, Бистами понял: Бог всюду. И Бог, пусть все его девяносто девять имён процветают и западают в наши души, не хотел этой смерти. Стоя на пороге хижины старшего брата, Бистами кричал сквозь слёзы:
— Она была мне сестрой, она была мне тёткой, она спасла меня от индуистских повстанцев, не нужно было убивать её, она защищала нас!
Конечно же, никто его не услышал. Нас никто и никогда не понимает.
И возможно, всё было к лучшему, потому как сомнений в том, что тигрица убила его брата, не оставалось. Но он десять раз отдал бы жизнь брата за свою тигрицу.
Сам того не желая, он потащился следом за процессией в центр деревни. Все пили ракши, а барабанщики выбегали на улицу и радостно стучали в свои барабаны.
— Киа-Киа-Киа-Киа, оставь нас и больше не возвращайся!
Шёл праздник тигра, и остаток дня, а может быть, и весь следующий день, будет посвящён спонтанному торжеству. Усы Кии сожгут, чтобы убедиться, что её душа не перейдёт к убийце в следующем мире. Тигровые усы ядовиты: если один ус растолочь и втереть в мясо тигра, можно убить человека, а если вложить целый ус в нежный бамбуковый побег, у того, кто его съест, образуются цисты, что тоже приведёт к смерти, но более медленной. Так, во всяком случае, говаривали. Китайцы-ипохондрики верили в медицинские свойства почти всего на свете, включая все части тела тигра. Скорее всего, большую часть туши Кии сохранят и увезут на север торговцы, а шкура отойдёт заминдару.
Бистами с жалким видом сидел на земле на окраине деревни. Выговориться было некому. Он сделал всё, что мог, чтобы предупредить тигрицу, но безрезультатно. Он обращался к ней не как к Кие, а как к госпоже — Тридцатой госпоже, как называли тигров жители деревни в джунглях, чтобы не обидеть. Он делал ей подарки и убедился, что отметины на её лбу не складывались в букву «S», знак того, что зверь был оборотнем и в момент смерти навсегда примет человеческий облик. Этого не случилось, впрочем, и буквы «S» на её лбу не было — её отметины скорее походили на расправленное в полёте птичье крыло. Он смотрел ей прямо в глаза, как и полагается делать при нечаянных встречах с тиграми; он сохранял спокойствие, и она спасла его от смерти. Да, все эти истории о тиграх-помощниках, которые ему доводилось слышать — о тигре, который вывел к дому двух заблудившихся детей, и о тигре, поцеловавшем спящего охотника в щёку, — меркли по сравнению с его собственной, хотя благодаря им он оказался готов к их встрече. Она стала ему сестрой, и теперь он сходил с ума от горя.
Деревенские жители начали расчленять её тело. Бистами ушёл из деревни, не в силах смотреть. Его суровый старший брат был мёртв; другие родственники, как и брат, порицали его за интерес к суфизму. «Высокое смотрит на высокое, и потому они видят друг друга издалека». Но мудрецы были слишком далеко от него, и он не видел вообще ничего. Он вспомнил, что сказал ему его суфийский учитель Тустари, когда он покидал Аллахабад: «Храни хадж в своём сердце и приходи в Мекку, как будет на то воля Аллаха. Долго ли, коротко ли, но никогда не сходи со своего тариката, пути к просветлению».
Он собрал свои скудные пожитки в заплечную сумку. Смерть тигрицы теперь показалась Бистами судьбой, знамением: принять подарок от Бога и использовать его в своих деяниях, ни о чём не жалея. «Пришло время сказать спасибо Богу, спасибо Кие, моей сестре, и навсегда покинуть родную деревню».
Бистами отправился в Агру и там на последние деньги купил платье суфийского странника. Он попросил убежища в суфийской ложе, длинном старом здании в самом южном районе старой столицы, и омылся в их бассейне, очистив себя изнутри и снаружи.
Затем он покинул город и отправился в Фатехпур-Сикри, новую столицу империи Акбара. Он заметил, что не достроенный ещё город своими очертаниями повторяет в камне огромные шатровые лагеря могольских армий, вплоть до мраморных колонн, обособленных от стен, подобно колышкам шатра. В городе было то ли пыльно, то ли грязно, и белый камень уже пошёл пятнами. Деревья росли низко, сады стояли молодые и голые. Длинная стена императорского дворца выходила на широкую аллею, разделявшую город на север и юг. Аллея вела к большой мраморной мечети и дарге, о которой Бистами слышал в Агре: мавзолею суфийского святого шейха Салима Чишти. Под конец своей долгой жизни Чишти был наставником молодого Акбара, и теперь память о нём оставалась крепчайшей нитью, связывавшей Акбара с исламом. И ещё, этот Чишти в юности путешествовал по Ирану и учился у шаха Исмаила, у которого, в свою очередь, учился Тустари, наставник самого Бистами.
И вот Бистами подошёл к большому белому мавзолею Чишти, ступая задом наперёд и читая отрывки из Корана.
— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного! Будьте терпимы к тем, кто выстаивает молитву рассветную и закатную, чтобы узреть лик его; не отводите от них взгляда в поисках нарядной жизни; не слушайте тех, чьё сердце забыло помнить о нас, тех, кто не знает меры и следует собственным похотям.
У входа он простёрся ниц в направлении Мекки, произнёс утреннюю молитву, а затем вошёл во внутренний двор мавзолея и отдал дань уважения Чишти. Другие посетители были заняты тем же, и, почтив память мудреца, он остался побеседовать с некоторыми из них. Он рассказывал им о своём путешествии в Иран, умалчивая об остановках, сделанных по пути. В конце концов он рассказал свою историю одному из придворных улемов Акбара, подчёркивая косвенное знакомство своего наставника с Чишти, после чего вернулся к молитвам. Он стал приходить к мавзолею каждый день и взял за правило молиться, совершать обряды очищения, а потом отвечать на вопросы паломников, говоривших только по-персидски, а также беседовать с многочисленными посетителями святыни. Это в итоге привело к тому, что однажды он говорил с внуком самого Чишти, и, как впоследствии рассказали Бистами, тот хорошо отозвался о нём Акбару. Он ел только раз в день в суфийской ложе, и ему хватало. Он был голоден, но полон надежд.
Однажды утром, с первыми лучами солнца, когда он уже молился во дворе мавзолея, в святилище вошёл сам император Акбар, взял обычную метлу и стал прибирать двор. Стояло зябкое утро, ночной холод ещё витал в воздухе, и всё же Бистами вспотел, когда Акбар закончил свой обряд, но тут пришёл внук Чишти и позвал Бистами присоединиться к ним, когда тот дочитает молитву, чтобы представить его императору.
— Почту за честь, — ответил он и продолжил молиться, бездумно бормоча, в то время как в его голове крутились мысли о том, что он может сказать императору; и он задумался, сколько же ему медлить, прежде чем подойти к нему, чтобы показать, что молитва идёт прежде всего.
В мавзолее было ещё относительно пусто и прохладно, солнце только вставало над горизонтом. Когда оно окончательно взошло над деревьями, Бистами поднялся, подошёл к императору и внуку Чишти и низко поклонился. Последовали приветствия, поклоны, а затем он уступил почтительной просьбе рассказать свою историю внимательному юноше в императорском платье, который не отрывал немигающего взгляда от его лица, — он смотрел Бистами прямо в глаза. Учёба в Иране у Тустари, паломничество в Кум, возвращение домой, год преподавания Корана в Гуджарате, поездка в гости к семье, облава индуистских мятежников, спасение тигром — к концу своей повести Бистами уже сам видел, что понравился императору.
— Мы приветствуем тебя, — сказал Акбар.
Весь Фатехпур-Сикри строился для демонстрации его набожности, а также для того, чтобы взывать к набожности других. И он воочию убедился в набожности Бистами, проявившейся во всех формах благочестия, и когда они продолжили свой разговор, а мавзолей начал заполняться посетителями, Бистами сумел повернуть разговор к одному известному хадису, который попал в Иран через Чишти, так что иснад, его история происхождения, непосредственно увязывал его образование и образование императора.
— Я услышал эту мудрость от Тустари, который слышал её от шаха Исмаила, учителя шейха Чишти, а тот слышал её от Бахр ибн Каниза аль-Сакки, которому её поведал Усман ибн Садж, слышавший от Саида ибн Джубаира, да почтит Аллах его имя: «Равно приветствуй всех мусульман, включая детей и подростков. И входящий в класс пусть не позволит сидящему вставать в знак почтения, ибо за этим лежит верная смерть души».
Акбар нахмурился, пытаясь понять, о чём речь. Бистами пришло в голову, что эти слова могут быть истолкованы в том смысле, что именно он воздержался и не просил к себе поклонения со стороны другого. В холодном утреннем воздухе его прошиб пот.
Акбар повернулся к одному из своих слуг, незаметно стоявшему у мраморной стены гробницы.
— Забери этого человека с собой, когда мы будем возвращаться во дворец.
За молитвой пролетел ещё один час. Пока Бистами молился, Акбар говорил с подданными. Он был спокоен, но становился всё более немногословным по мере того, как утро близилось к полудню, а очередь просителей перед ним росла и никак не кончалась, и наконец император приказал всем разойтись и возвращаться позже. После этого он направился вместе со свитой и Бистами к своему дворцу, минуя новые городские стройки.
Город строился в форме большого квадрата, как и всякий военный лагерь великих моголов — или, как справедливо заметил Бистами его конвоир, в форме самой империи, которая образовала собой четырёхугольник, укреплённый четырьмя городами: Лахор, Агра, Аллахабад и Аджмер. Все они были большими по сравнению с новой столицей, и особенно конвоир Бистами полюбил Агру, где был занят в строительстве великого императорского форта, теперь подошедшем к концу.
— Зданий там — более пятисот, — сказал он, как, верно, всегда говорил, рассказывая о форте.
Он считал, что Акбар основал Фатехпур-Сикри, потому что форт Агры был уже почти достроен, а император любил браться за масштабные проекты.
— Этот человек — строитель, он весь мир перестроит, прежде чем остановится, я в этом уверен. Ислам никогда не знал такого служителя, как он.
— Должно быть, ты прав, — сказал Бистами, поглядывая на идущее вокруг строительство, на белые здания, что поднимались из коконов строительных лесов, утопающих в море чёрной грязи. — Хвала Господу.
Конвоир, звали которого Хусейн Али, посмотрел на Бистами с подозрением. Но набожные паломники встречались здесь на каждом шагу. Следуя за императором, он провёл Бистами в ворота нового дворца. За его внешней стеной были разбиты сады, да такие, что казалось, они стояли здесь годами: большие сосны возвышались над кустами жасмина, на клумбах, куда ни глянь, росли цветы. Сам дворец был меньше мечети и меньше мавзолея Чишти, но изящен в деталях. Белый мраморный шатёр, широкий и приземистый, с чередой прохладных залов, окружал центральный двор и сад с фонтанами. Одно крыло, в задней части двора, представляло собой длинную галерею, увешанную картинами. На них были изображены сцены охоты под бирюзовым небом: собаки, олени и львы, ожившие на полотне, охотники с луками и кремнёвыми ружьями на привале. Напротив полотен протянулись анфилады комнат с белыми стенами, уже достроенные, но пустые. Одну из них выделили Бистами для ночлега.
К ужину в тот вечер закатили настоящее пиршество. Стол нарядно накрыли в длинном зале, выходящем в центральный двор. По ходу разговора Бистами понял, что так всегда проходили вечерние трапезы во дворце. Он ел жареных перепелов, йогурт с огурцом, мелко нарезанное карри и много-много блюд, названий которых не узнал.
Так начались для него сказочные дни, когда он чувствовал себя Манджушри из сказки, упавшим вверх тормашками в страну молока и мёда. Пища преобладала в его мыслях и в его распорядке. Однажды к нему в покои явилась группа чернокожих рабов, одетых лучше, чем он сам, которые взялись за него со знанием дела и быстро подняли до своего уровня, и даже выше, нарядив в дивное белое платье, красивое, но тяжёлое. После этого его снова пригласили к императору.
Эта аудиенция в окружении зорких советников, генералов и императорских слуг всех мастей сильно отличалась от утренней встречи у мавзолея, когда два молодых человека дышали утренним воздухом, наблюдая восход солнца и воспевая славу Аллаху, и говорили друг с другом глаза в глаза. Однако, даже при всём этом параде, на него смотрело то же любопытное и серьёзное лицо человека, которому было интересно услышать, что он хотел сказать. Сосредоточившись на этом лице, Бистами заставил себя расслабиться.
Император сказал:
— Мы приглашаем тебя остаться у нас и делиться с нами своим знанием закона. В благодарность за твою мудрость и вынесение суждений по некоторым делам и вопросам, которые будут поставлены перед тобой, ты получишь должность заминдара в поместьях покойного шаха Музафара, да почтит Аллах его имя.
— Хвала Аллаху, — пробормотал Бистами, опуская глаза. — Я буду молить его о помощи в выполнении этой задачи к вашему полному удовлетворению.
Даже не отрывая взгляда от земли, лишь иногда возвращаясь глазами к лицу императора, Бистами чувствовал, что члены императорской свиты остались недовольны этим решением. Но позже те, кто казался особенно недовольными, подходили к нему, знакомились, говорили ласково, водили по дворцу, самым тактичным образом расспрашивая о его прошлом и родословной, и рассказывали о поместье, которым он должен будет управлять. Как оказалось, непосредственно этой работой занимались помощники на местах, а он получал главным образом титул и источник дохода. Взамен он обязался снаряжать и предоставлять императорской армии сотню солдат, когда это требуется, обучать своих подопечных всему, что знал о Коране, и судить гражданские споры, возникавшие среди них.
— Бывают споры, которые могут разрешить только улемы, — сказал советник императора Раджа Тодор Мал. — На императоре лежит огромная ответственность. Империи до сих пор грозит опасность со стороны её врагов. Дед Акбара Бабур пришёл сюда из Пенджаба и основал мусульманское королевство всего сорок лет назад, и неверные продолжают нападать на нас с юга и востока. Каждый год приходится затевать несколько военных походов, чтобы отбросить неприятеля назад. Да, в теории, все верующие в империи находятся под опекой императора, но на практике его обязанности не оставляют на это времени.
— Конечно.
— Между тем не существует иной формы правосудия для решения споров между людьми. Поскольку закон основан на Коране, логично переложить это бремя на кади, улемов и других мудрецов, вроде тебя.
— Конечно.
В последующие недели Бистами действительно судействовал в решении споров между подданными, которых приводили к нему рабы императора. Двое мужчин претендовали на одну и ту же землю; Бистами спросил, где жили их отцы и отцы их отцов, и выяснил, что семья одного из них жила в этом регионе дольше, чем семья другого. Рассуждая подобным образом, он и выносил свои решения.
Портные изготовили ему много новой одежды; ему предоставили новый дом и полную свиту слуг и рабов, дали сундук в сто тысяч золотых и серебряных монет. И всё, что от него требовалось в ответ, — просто обратиться к Корану, вспомнить изученные им хадисы (каковых было немного, а значимых среди них — ещё меньше) и вынести решение, которое обычно было очевидно для всех. А когда оно бывало не так очевидно, он старался рассудить дело по справедливости и удалялся в мечеть, где молился, одолеваемый тревогой, а затем посещал императора и вечернюю трапезу. Он продолжал ежедневно на рассвете посещать мавзолей Чишти в одиночестве, где снова встречался с императором в той же неформальной обстановке, что и при знакомстве, примерно раз или два в месяц — достаточно, чтобы занятой император помнил о его существовании. Он всегда заранее готовил историю, которую расскажет Акбару при встрече, когда его спросят, чем он был занят; каждый раз он выбирал рассказ с поучительной моралью для императора — о нём самом, о Бистами или об империи и мире. Почтительный и назидательный урок был наименьшим, чем он мог отплатить Акбару за неслыханную щедрость, проявленную к нему.
Как-то раз он поведал историю из восемнадцатой суры, где говорилось о городе, жители которого отвернулись от Бога. Тогда Бог отвёл их в пещеру, где они должны были провести одну ночь; но когда они проснулись и вышли, то обнаружили, что прошло триста девять лет.
— Так же и твой труд, о могучий Акбар, забрасывает нас далеко в будущее.
На другое утро он рассказал императору историю Эль-Хадира, знаменитого визиря Зу-ль-Карнайна, который, по слухам, пил из источника жизни, благодаря чему он всё ещё жив и будет жить до Судного дня, и который являлся, одетый в зелёные одежды, к мусульманам, попавшим в беду, чтобы помочь им.
— Так же и твои труды, о великий Акбар, продолжатся бессмертно, в течение многих лет помогая мусульманам в трудную минуту.
Император, похоже, ценил эти холодные, росистые разговоры. Он несколько раз брал Бистами с собой на охоту, и Бистами вместе со своей свитой располагался в большом белом шатре и проводил жаркие дни верхом на лошадях, мчавшихся по джунглям за лающими собаками и загонщиками, или, что было больше по душе Бистами, восседал в слоновьем седле и наблюдал, как большие соколы снимаются с запястья Акбара и парят высоко в небе, чтобы пикировать оттуда под жутким углом на зайца или птицу. Акбар сосредотачивал своё внимание на человеке точно так же, как это делали соколы.
Акбар любил своих соколов, как родных, и всегда проводил дни охоты в прекрасном расположении духа. Он подзывал к себе Бистами, чтобы произнести слова молитвы над прекрасными птицами, которые равнодушно взирали на горизонт. Затем их подбрасывали в воздух, и они мощно хлопали крыльями, стремительно поднимаясь на охотничью высоту, широко расправляя перья больших крыльев. Когда соколы уже уверенно кружили над головами, выпускали голубей. Птицы пытались укрыться в деревьях и кустах, хлопая крыльями на пределе своих возможностей, но чаще всего им не удавалось избежать нападения соколов. Хищные птицы складывали их изломанные тела к ногам императорских слуг, после чего летели обратно к руке Акбара, где их встречали таким же твёрдым, как их собственный, взглядом и кормили кусочками сырой баранины.
Шёл один из таких безмятежных дней, когда охоту прервали плохие вести с юга. Прибыл гонец, сообщивший, что поход Адам-хана против султана Малвы, Баз-Бахадура, увенчался успехом, но армия хана перебила всех пленных мужчин, женщин и детей города, включая многих мусульманских богословов и даже некоторых сеидов, то есть прямых потомков Пророка.
Светлая кожа на лице и шее Акбара побагровела, оставив нетронутой только бородавку на левой стороне лица, похожую на белую изюминку, въевшуюся в кожу.
— Довольно, — обратился он к своему соколу, а затем принялся отдавать приказы, сбыв птицу на руки сокольничему и забыв об охоте. — Он до сих пор считает меня ребёнком.
Он сел на коня и ускакал во весь опор, оставив свиту и взяв с собой только Пир-Мухаммед-хана, своего самого доверенного генерала. Позже Бистами узнал, что Акбар лично освободил Адам-хана от командования.
Целый месяц мавзолей Чишти был в распоряжении Бистами. И вот однажды утром он застал там императора с мрачным выражением лица. Адам-хана на посту вакиля, главного министра, сменил Зейн.
— Это приведёт его в ярость, но так нужно, — сказал Акбар. — Придётся посадить его под домашний арест.
Бистами кивнул и продолжил подметать холодный сухой пол внутреннего зала. Мысль о том, что Адам-хан находится под постоянной охраной, что обычно являлось прелюдией к казни, вызывала беспокойство. У Адам-хана было много друзей в Агре. Он может отважиться и на мятеж, и император, конечно, прекрасно это понимал.
И в самом деле, два дня спустя Бистами стоял с краю свиты Акбара во время дневного приёма у императора и испугался, но не удивился, когда во дворце появился Адам-хан, с топотом поднялся по лестнице, с оружием, в крови, и начал кричать, что не далее как час тому назад убил Зейна в его собственной зале для аудиенций за то, что тот занял место, принадлежавшее по праву ему.
Услышав это, Акбар снова побагровел и наотмашь ударил хана по голове своей чашей для питья. Он схватил его за грудки и потащил через залу. Малейшее сопротивление повело бы за собой мгновенную смерть от рук императорской гвардии, стоявшей по обе стороны от них с мечами наготове, поэтому Адам-хан позволил выволочь себя на балкон, откуда Акбар и вышвырнул его в пустоту, перебросив через перила. Затем Акбар, раскрасневшись ещё больше прежнего, кинулся вниз по лестнице, подбежал к полубессознательному хану, схватил его за волосы и опять потащил наверх, прямо в доспехах, и по ковру выволок обратно на балкон, откуда снова перекинул через перила. Адам-хан ударился о площадку внизу с глухим тяжёлым стуком.
Да, он действительно был убит. Император удалился в свои личные покои.
На следующее утро Бистами мёл мавзолей с таким усердием, что всё его тело звенело от напряжения.
Появился Акбар, и сердце Бистами заколотилось в груди. Акбар казался спокойным, разве что мысли его витали далеко отсюда. Усыпальница была для него местом, где он всегда мог на время обрести умиротворение. Но внешняя безмятежность шла вразрез с агрессивными движениями, которыми он подметал пол, уже чисто выметенный Бистами. «Он император, — внезапно подумалось Бистами, — он волен поступать так, как пожелает».
Но будучи мусульманским императором он подчинялся Богу и шариату. Всемогущий и вместе с тем всепокорный, два в одном. Неудивительно, что он казался задумчивым и даже рассеянным, подметая храм на рассвете. Трудно было представить, что он способен потерять голову от гнева, как слон во время муста, и швырнуть человека на верную смерть. В нём залегли бездны ярости.
Восстание предположительно мусульманских подданных щедро зачерпнуло из этой бездны. Пришло сообщение о новом восстании в Пенджабе, для подавления которого туда направили армию. Мирных жителей региона, и даже тех, кто сражался за повстанцев, пощадили. Но их предводителей, около сорока человек, доставили в Агру и там поместили в круг боевых слонов, к бивням которых были привязаны длинные клинки, наподобие гигантских мечей. Слонов натравили на предателей, и те кричали, пока их резали и топтали слоны, которые, обезумев от крови, подбрасывали их тела высоко в воздух. Бистами и не подозревал, что слонов можно довести до такой жажды крови. Акбар смотрел на всё свысока, восседая на троне в седле самого большого из слонов. Тот стоял неподвижно при виде такого зрелища, и вместе с императором наблюдал за резнёй.
Несколько дней спустя император пришёл к мавзолею на рассвете, и Бистами показалось странным подметать вместе с ним тенистый двор усыпальницы. Он усердно работал метлой, стараясь не встречаться взглядом с Акбаром.
Наконец ему пришлось отреагировать на присутствие государя: Акбар уже открыто смотрел на него.
— Ты выглядишь обеспокоенным, — сказал Акбар.
— Нет, о могучий Акбар, ничего подобного.
— Ты не одобряешь казнь предателей ислама?
— Вовсе нет; конечно… конечно, одобряю.
Акбар вперил в него взгляд, каким смотрели обычно его соколы.
— Разве Ибн Хальдун не говорил, что халиф должен слушать Аллаха так же, как самый смиренный раб? Разве не говорил, что халиф обязан подчиняться мусульманским законам? И разве мусульманский закон не запрещает пытки пленных? Разве не об этом говорит Хальдун?
— Хальдун был историком, — ответил Бистами.
Акбар рассмеялся.
— А как же хадис, рассказанный Абу Тайбой, которому рассказал Мурра ибн Хамдан, а тому Суфьян Аль-Таври, а тому Али ибн Абу Талиб, в котором сказано, что Посланник, да благословит Аллах навеки имя его, говорил: «Не пытайте рабов?» А как же строки Корана, которые повелевают правителю подражать Аллаху и проявлять сострадание и милосердие к заключённым? Разве я не нарушил дух этих заповедей, о мудрый суфийский паломник?
Бистами разглядывал каменную плитку двора.
— Может, и так, о великий Акбар. Тебе одному известно.
Акбар внимательно посмотрел на него.
— Покинь мавзолей Чишти, — приказал он.
Бистами поспешно вышел за ворота.
В следующий раз Бистами увидел Акбара во дворце, куда ему приказано было явиться; оказалось, за объяснениями, почему, как холодно выразился император, «твои друзья из Гуджарата восстают против меня?».
— Я уехал из Ахмадабада именно потому, что там царил раздор, — с тревогой ответил Бистами. — Между мирз всегда было неспокойно. Султан Музаффар-шах Третий не мог больше сдерживать ситуацию. Тебе это всё известно. Именно поэтому ты взял Гуджарат под своё крыло.
Акбар кивнул, словно вспоминая тот поход.
— Но теперь Хусейн Мирза вернулся с Декана, и многие представители гуджаратской знати присоединились к нему в восстании. Если разнесётся слух, что мне так легко можно бросить вызов, кто знает, что за этим последует?
— Конечно, Гуджарат должен быть отбит, — неуверенно сказал Бистами; возможно, как и в прошлый раз, это были именно те слова, которых Акбар не хотел слышать.
Что ожидалось от Бистами, ему было неясно; он был придворным чиновником, кади, но прежде все его советы носили религиозный или юридический характер. Теперь же, когда его прежнее место жительства было охвачено мятежом, он оказался между молотом и наковальней — крайне незавидное положение, когда Акбар сердится.
— Может, уже слишком поздно, — сказал Акбар. — До побережья два месяца пути.
— Разве? — спросил Бистами. — Мне одному хватило десяти дней на это путешествие. Если ты возьмёшь только свои лучшие сотни, навьючив одних верблюдиц, у тебя будет шанс застать мятежников врасплох.
Акбар наградил его своим ястребиным взглядом. Он подозвал Раджу Тодор Мала, и вскоре всё было устроено, как предлагал Бистами. Кавалерия из трёх тысяч солдат под предводительством Акбара, в сопровождении Бистами, взятого в поход в приказном порядке, покрыла расстояние между Агрой и Ахмадабадом за одиннадцать долгих пыльных дней, и армия, полная сил и осмелевшая благодаря стремительному маршу, разбила многотысячное гнездо мятежников — пятнадцать тысяч, по подсчётам одного генерала, большинство из которых были убиты в сражении.
Бистами провёл этот день верхом на верблюде, на линии основных атак армии, стараясь не терять Акбара из виду, а когда потерпел в этом неудачу — перетаскивая раненых в тень. Даже без огромных осадных орудий армии Акбара, на поле битвы стоял чудовищный шум, в котором смешались крики людей и верблюдов. Пыль, стоявшая столбом в горячем воздухе, пахла кровью.
Ближе к вечеру, изнемогая от жажды, Бистами спустился к реке. Там уже собрались десятки раненых и умирающих, окрашивая реку в красный цвет. Даже вверх по течению, с самого краю толпы, невозможно было сделать глоток, который не имел бы привкуса крови.
Затем прибыл Раджа Тодор Мал с группой солдат, которые мечами казнили мирз и афганцев, возглавивших восстание. Один из мирз заметил Бистами и закричал:
— Бистами, спаси меня! Спаси!
В следующее мгновение он был обезглавлен, и кровь из вскрытой шеи хлынула на берег. Бистами отвернулся. Раджа Тодор Мал смотрел ему вслед.
Акбар, очевидно, узнал об этом, потому что во время неспешного возвращения в Фатехпур-Сикри, несмотря на триумф похода и явно приподнятое настроение самого императора, он не пригласил Бистами к себе. И это несмотря на то, что молниеносное нападение на мятежников было идеей Бистами. Или, возможно, отчасти именно из-за этого. Радже Тодор Малу и его последователям едва ли это понравилось.
Это настораживало, и даже грандиозное празднование по случаю победы, встретившее их по возвращении в Фатехпур-Сикри всего через сорок три дня после отъезда, не вселяло в Бистами надежду. Напротив, его больше и больше охватывало беспокойство, так как дни шли, а Акбар у мавзолея Чишти всё не показывался.
Но однажды утром появились трое стражников. Им было поручено охранять Бистами у мавзолея и в его собственном доме. Они сообщили Бистами, что никуда, кроме этих двух мест, ему ходить не дозволяется. Его помещали под домашний арест.
Это была обычная практика накануне допроса и казни предателей. По глазам стражников Бистами видел, что этот раз не станет исключением: они смотрели на него, как на покойника. Он не мог поверить, что Акбар отвернулся от него: это никак не укладывалось у него в голове. Страх рос с каждым днём. Он всё время вспоминал тело обезглавленного мирзы, истекающего кровью, и каждый раз в эти моменты кровь в его собственном теле начинала бежать по жилам быстрее, словно нащупывая выходы, желая поскорее вырваться наружу бурлящим красным фонтаном.
В один из таких полных страха дней он отправился к мавзолею и решил там остаться. Он приказал одному из своих слуг каждый день на закате приносить ему пищу и, отужинав за воротами усыпальницы, спал на циновке в углу двора. Несколько дней он постился, как в Рамадан, и чередовал чтения из Корана с чтениями из «Маснави» поэта Руми и других суфийских текстов на фарси. В глубине души он надеялся и верил, что хотя бы один из стражников говорит по-персидски, чтобы изливающиеся из него слова Руми, или Мевляны, великого поэта и голоса суфиев, были кому-то понятны.
— «Вот чудесные знамения, которых ты ждёшь, — говорил он громко. — Как ты плачешь всю ночь и встаёшь на рассвете с мольбой; как темнеет твой день в отсутствие того, о чём молишь; как тонка твоя шея, словно веретено; как ты отдаёшь всё и остаёшься ни с чем; как ты жертвуешь имуществом, сном, здоровьем, головой; как ты часто горишь в огне, подобно алойному дереву, и подаёшься навстречу клинку, как дырявый шлем. Когда беспомощность становится привычкой, знамения таковы. Ты мечешься взад и вперёд, прислушиваясь к необычному, вглядываясь в лица путников. Почему ты смотришь на меня как на сумасшедшего? Я потерял друга. Пожалуйста, простите меня. Поиски не подведут. Придёт всадник и крепко прижмёт тебя. Ты упадёшь в обморок и будешь что-то бормотать. Непосвящённые скажут, что ты притворяешься. Откуда им знать? Вода омывает выброшенную на берег рыбу».
— «Благословен тот разум, чьё сердце слышит зов, доносящийся с небес: «Иди сюда». Осквернённое ухо не услышит звука, только достойные получат сладость. Не оскверняй глаз свой человеческими уродствами, ибо приближается владыка вечной жизни; и если глаз твой осквернён, вымой его слезами, ибо со слезами приходит исцеление. Караван с сахаром прибыл из Египта; звук шагов и колокольный звон приближаются. Молчи, ибо завершит эту оду слово нашего царя».
Спустя множество таких дней Бистами начал повторять Коран суру за сурой, часто возвращаясь к самой первой суре, открывающей Книгу, Аль-Фатихе, целительнице, которую стражники не могли не узнать:
— Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому, милосердному, Владыке Судного дня! Тебе одному мы поклоняемся и к Тебе взываем о помощи. Наставь нас на правильный путь, путь Твоих рабов, которым Ты оказал Свою милость, но не веди нас путём тех, которые вызвали Твой гнев и сбились с пути.
Эту великую вступительную молитву, столь соответствующую его положению, Бистами повторял сотни раз на дню. Иногда он читал только один стих, «Довольно нам Аллаха, нет защитника, кроме Него», однажды повторив его тридцать три тысячи раз подряд. Затем он перешёл на другой: «Аллах милостив, будь покорен Аллаху, Аллах милостив, будь покорен Аллаху», — и твердил так до тех пор, пока во рту не пересохло, голос не сел, а мышцы лица не свело судорогой от усталости.
Все эти дни он продолжал подметать двор, а затем и все комнаты святилища, одну за другой; наполнял маслом лампы, подрезал фитили и снова подметал, поглядывая на небо, которое менялось с каждым днём, и повторял одно и то же снова и снова, чувствуя пронизывающий ветер, наблюдая, как листья деревьев вокруг мавзолея излучают свой полупрозрачный свет. Арабский язык — знание, но фарси — сладость. На закате он ужинал и чувствовал вкус пищи как никогда раньше. Но поститься стало легко — возможно, потому что наступила зима и дни укоротились. Страх сковывал его по-прежнему часто, заставляя кровь пульсировать, как под давлением, и он молился вслух каждую минуту бодрствования, наверняка сводя с ума охранников своим бубнёжем.
В конце концов весь мир сжался до мавзолея, и он начал забывать и то, что происходило с ним раньше, и то, что, скорее всего, продолжало происходить в мире за пределами мавзолея. Он забыл обо всём. Его ум прояснился: и правда, всё в мире стало как будто слегка прозрачным. Он смотрел на листья и видел их изнутри, а иногда и насквозь, как будто те были сделаны из стекла; то же самое происходило с белым мрамором и алебастром мавзолея, которые в сумерках светились, как живые; и с его собственной плотью. «Всё тленно, кроме лика Аллаха. К Нему мы возвратимся». Эти слова из Корана были включены в прекраснейшее стихотворение Мевляны о перевоплощении:
Он повторял это стихотворение тысячи раз, шёпотом, боясь, вдруг стражники доложат Акбару, что он готовится к смерти.
Проходили дни, недели. Он совсем оголодал и стал слишком остро ощущать сперва вкусы и запахи, а затем воздух и свет. Он чувствовал ночи, которые продолжали быть жаркими и влажными, как спеленавшие его одеяла, и когда наступал короткий холодный рассвет, он ходил кругами, метя полы и молясь, глядя в небо над лиственными деревьями, становившимися всё светлее и светлее; и вот однажды, на рассвете, всё вокруг превратилось в свет.
— О, это ты, это Ты, ты не можешь быть ничем иным как Тобой!
Снова и снова восклицал он, обращаясь к миру света, и даже слова были осколками света, вырывавшимися из его рта. Мавзолей превратился в сущность чистого белого света, сияющего в прохладном зелёном свете деревьев, деревьев из зелёного света, и фонтан выбрасывал струи воды из света в освещённый воздух, и стены двора были из кирпичей света, и всё было светло и дрожало от переизбытка света. Он видел сквозь землю и сквозь время, за Хайберский проход, сложенный из плит жёлтого света, до самого своего рождения в десятый день месяца мухаррама, в день, когда погиб, защищая веру, имам Хосейн, единственный живущий внук Мухаммеда, — и он увидел, что это неважно, убьёт его Акбар или нет: он будет жить, потому что он жил много раз прежде и не собирался умирать, когда закончится эта жизнь. «Чего мне бояться? Что я терял, умирая?» Он был творением света, как и всё в этом мире, и когда-то он родился деревенской девушкой, а в другой раз степным всадником, в третий — слугой двенадцатого имама, который знал, как и почему исчез имам и когда он вернётся, чтобы спасти мир. Зная это, ему нечего было бояться. «Чего мне бояться? О, это ты, это Ты, довольно Аллаха, и нет защитника, кроме Аллаха, милостивого, милосердного!» Аллах отправил Мухаммеда в исру, путешествие к свету, — туда же отправится вскоре и Бистами, к мираджу, вознесению, где всё станет светом, совершенно прозрачным и невидимым.
Уразумев это, Бистами поглядел сквозь прозрачные стены, деревья и землю на Акбара в прозрачном дворце на другом конце города, облачённого в свет, точно ангел, — он, конечно, и был больше ангелом, чем человеком, и его ангельский дух Бистами знал в прошлых жизнях и будет знать в будущих, пока все они не соберутся в одном месте и голос Аллаха не огласит мироздание.
Только светлый Акбар повернул голову и посмотрел сквозь светлое пространство, разделяющее их, и Бистами увидел, что глаза его были чёрными, как оникс, шарами, и он сказал Бистами: «Мы никогда прежде не встречались; я не тот, кого ты ищешь. Тот, кого ты ищешь, находится в другом месте».
Бистами отпрянул и повалился в угол между двумя стенами.
Когда он пришёл в себя, всё ещё пребывая в красочном стеклянном мире, Акбар стоял перед ним во плоти, подметая двор метлой Бистами.
— Господин, — сказал Бистами и заплакал. — Мевляна.
Акбар остановился над ним и посмотрел на него сверху вниз.
После паузы он положил руку ему на голову.
— Ты слуга Господа, — произнёс он.
— Да, Мевляна.
— «Теперь Бог милостив к нам», — процитировал Акбар по-арабски. — «Ибо тем, кто боится Бога и терпит страдания, Аллах воздаёт за их праведные дела».
Это были стихи из двенадцатой суры: рассказ об Иосифе и его братьях. Бистами, приободрённый, всё ещё видя сквозь границы вещей, включая Акбара, и его руку, и лицо — творение света, пронизывающего жизни днями, зачитал из конца следующей суры, «Гром»:
— «Их предшественники замышляли козни; но все козни известны Аллаху: Он ведает дела каждого».
Акбар кивнул, глядя на усыпальницу Чишти и думая о своём.
— «Не вини себя теперь», — проговорил он слова, которые произнёс Иосиф, прощая своих братьев. — «Господь простит тебя, ибо Он — самый милосердный из всех, кто когда-либо проявлял милосердие».
— Да, Мевляна. Бог источник всего, он милосерден и сострадателен, такова Его суть. О, это Он, это Он, это Он…
С трудом он остановился.
— Да, — Акбар снова посмотрел на него сверху вниз. — Так вот, что бы ни случилось в Гуджарате, я не желаю больше об этом слышать. Я не верю, что ты имеешь отношение к восстанию. Прекрати рыдать. Но Абуль Фазл и шейх Абдул Наби верят, а они одни из моих главных советников. Как правило, я им доверяю. Я предан им, как и они мне. Так что я могу закрыть глаза на этот вопрос и велеть им оставить тебя в покое, но даже если я так сделаю, твоя жизнь здесь уже не будет такой беспечной, как раньше. Ты всё понимаешь.
— Да, господин.
— Поэтому я собираюсь отправить тебя…
— Нет, господин!
— Молчи. Я отправляю тебя в хадж.
У Бистами отвисла челюсть. После стольких дней бесконечных монологов его челюсть обмякла, как сломанная калитка. Белый свет заполнил всё вокруг, и на минуту он потерял сознание.
Затем краски вернулись, и он снова начал слышать:
— … Ты поедешь в Сурат и поплывёшь на моём корабле паломников, «Илахи», через Аравийское море в Джидду. В Мекку и Медину направлено щедрое пожертвование, и я назначил визиря на роль мир-хаджа. К паломникам присоединятся моя тётка Бульбадан Бегам и моя жена Салима. Я бы и сам хотел поехать, но Абуль Фазл настаивает, что я нужен здесь.
Бистами кивнул.
— Ты незаменим, господин.
Акбар внимательно посмотрел на него.
— В отличие от тебя.
Он убрал руку с головы Бистами.
— Мир-хаджу не помешает ещё один кади. К тому же я хочу основать постоянную школу Тимуридов в Мекке. Ты можешь помочь в этом.
— Но… не вернуться?
— Нет, если ты ценишь нынешнюю жизнь.
Бистами уставился в землю, его прошиб озноб.
— Ну же, — сказал император. — Такого набожного учёного, как ты, должна осчастливить жизнь в Мекке.
— Да, господин. Конечно.
Но он захлебнулся этими словами. Акбар засмеялся.
— Всё лучше, чем лишиться головы, согласись! И потом, кто знает? Жизнь долгая. Возможно, когда-нибудь ты ещё вернёшься.
Они оба знали, что это маловероятно. Жизнь была коротка.
— Как на то будет воля Аллаха, — пробормотал Бистами, оглядываясь по сторонам.
Двор, усыпальница, деревья, которые он знал как свои пять пальцев, каждый камень, каждую ветку, каждый листок… жизнь, заполнившая сто лет за последний месяц, — всему приходил конец. Всё, что он так хорошо знал, отбирали у него, включая этого удивительного, ненаглядного юношу. Странно думать, что каждая истинная жизнь длится всего несколько лет, что один человек проживает несколько жизней в одном теле. Он сказал:
— Бог велик. Мы больше никогда не встретимся.
Из порта Джидды до самой Мекки тянулись караваны паломников, от горизонта до горизонта, непрерывным потоком через всю Аравию, и даже казалось, что через весь мир. В скалистых пологих долинах вокруг Мекки теснились шатры, на закате в ясное небо поднимался пропитанный бараньим жиром дым костров от еды. Холодные ночи, тёплые дни, никогда ни единого облачка в белёсо-голубом небе, и тысячи паломников, переполненных энтузиазмом на подступах к заключительному этапу хаджа. Весь город участвовал в едином радостном обряде, все в толпе были одеты в белое, разбавленное зелёными тюрбанами сеидов, которые претендовали на прямое родство с Пророком (довольно большая семья, если судить по тюрбанам), и все читали стихи из Корана, следуя за впередиидущими, которые следовали за своими предшественниками, а те — за своими, и так далее, на девять веков назад.
На пути в Аравию Бистами постился основательнее, чем когда-либо в своей жизни, чем даже в мавзолее. И сейчас он плыл по каменным улицам Мекки, лёгкий как пёрышко, глядя на пальмы, нежно отирающие небо своими колышущимися зелёными листьями, и чувствовал себя до того воздушным в Божьей милости, что иногда казалось, будто он смотрит на верхушки пальм сверху вниз или заглядывает за угол Каабы, и ему приходилось на время уставиться себе под ноги, чтобы восстановить равновесие и ощущение себя, хотя, когда он так делал, ноги его начинали казаться далёкими созданиями, которые двигались сами по себе, сначала одна, потом другая, и опять, и снова. «О, это ты, это Ты…»
Он отделился от представителей Фатехпур-Сикри, видя в семье Акбара неприятное напоминание о потере господина. С ними только и слышно было, что Акбар то и Акбар сё, его жена Салима (вторая жена, не императрица) тосковала, упиваясь собственной тоской, а тётка только поощряла её… Нет. Женщины в любом случае совершали паломничество отдельно, но и с мужчинами из могольской свиты было почти так же тяжело. Визирь, союзник Абуль Фазла, относился к Бистами с подозрением и пренебрежением, почти презрительно. В могольской школе для Бистами не нашлось бы места, даже если проект действительно воплотится в жизнь, и дело не ограничится посольскими пожертвованиями беднякам и городской казне, к чему всё, похоже, и шло. В любом случае, ясно было одно: Бистами там будут не рады.
Но в те благословенные моменты будущее не имело значения, потому что ни прошлого, ни будущего не существовало в мире. Это больше всего и поражало Бистами, уже тогда, когда они плыли по линии веры, одни из миллиона одетых в белое хаджи, паломников со всего Дар-аль-Ислама, от Магриба до Минданао, от Сибири до Сейшельских островов: то, что в этот момент все они были вместе и небо и город под ним сияли от их присутствия не прозрачным светом, как у мавзолея Чишти, а красочным, вместившим все цвета мира. Все люди в мире были едины.
Такая святость расходилась от Каабы кругами. Бистами двинулся вместе с очередью человечества в наисвятейшую мечеть и прошёл мимо большого гладкого чёрного валуна, чернее эбена и гагата, чёрного, как ночное беззвёздное небо, как дыра в реальности, принявшая форму камня. Он чувствовал, как его тело и душа бьются в такт с очередью, с миром. Прикосновение к чёрному камню было подобно прикосновению к плоти. Тот словно вращался вокруг него. Ему вспомнились чёрные глаза Акбара из сна, и он отмахнулся от видения, понимая, что собственные мысли отвлекают его, памятуя о запрете Аллаха на образы. Камень был всем сущим, самый простой камень, чёрная реальность, воплощённая Богом в твердь. Он стоял в очереди и чувствовал, как духи идущих впереди людей покидают площадь, поднимаясь ввысь, словно по лестнице в небеса.
Разошлись; вернулись в лагерь хлебнуть супа и кофе на закате, впервые за день. Тихий прохладный вечер под звёздами. Всё в умиротворении. Изнутри омыто чистотой. Глядя на эти лица, Бистами думал: «О, почему мы не живём так всё время? Какие важные дела уводят нас от этого момента?» Освещённые огнём лица, звёздная ночь над головой, отголоски песни или тихого смеха, и покой, покой: никто не хотел засыпать и заканчивать это мгновение и просыпаться на следующий день снова в чувственном мире.
Семья Акбара и хадж отбыли вместе с караваном и теперь возвращались в Джидду. Бистами пошёл провожать их на окраину города; жена и тётка Акбара попрощались с ним, помахав рукой со спины верблюда. Остальные уже были мыслями в долгом путешествии в Фатехпур-Сикри.
После этого Бистами остался один в Мекке, городе чужаков. Караван за караваном уезжали паломники. Это было мрачное, тяжёлое зрелище: сотни караванов, тысячи людей, счастливых, но опустошённых, уже упаковавших свои белые одежды, которые вдруг показались пыльными, замаранными у подола коричневой грязью. Уезжало так много людей, что казалось, они бегут из города перед надвигающейся катастрофой, что, возможно, и случалось раз или два во время войн, голода или чумы.
Но через пару недель взору открылась обычная Мекка: побелённый пыльный городок с несколькими тысячами жителей. Многие из них были священнослужителями, учёными, суфиями, кади, улемами или инакомыслящими беженцами того или иного сорта, просящими пристанища в святом городе. Но купцы и торговцы преобладали. После хаджа народ выглядел изнеможённым, обессиленным и как будто даже опустошённым, и люди были склонны прятаться в своих домах с глухими стенами, предоставив оставшимся в городе чужакам самим заботиться о себе в течение этих первых месяцев. Оставшимся в Мекке улемам и учёным могло показаться, что они разбили стоянку в пустом сердце ислама, наполняя его своими молитвами и кострами, на которых готовили себе пищу на окраине вечереющего города, угощая проходящих мимо кочевников. По ночам многие пели песни.
Персидскоязычная группа была большой и собиралась в ночи вокруг костров в хитте на восточной окраине города, где по склонам холмов спускались каналы. Поэтому они стали первыми, кто испытал на себе потоп, обрушившийся на город после бурь на севере, которые они слышали, но которых не видели. Стена грязной чёрной воды хлынула по каналам и заполнила улицы, подхватывая пальмовые стволы и валуны, как орудия, и унося их в верхнюю часть города. После этого затопило всё, и даже Кааба стояла в воде, доходящей до серебряного кольца, которое сдерживало её подъём.
Бистами с превеликим удовольствием бросился помогать выкачивать воду, а затем чистить город. После света, увиденного в мавзолее Чишти, и наивысшего религиозного переживания хаджа он чувствовал, что другие откровения в области мистического его не ждут. Теперь он жил последствиями этих событий и чувствовал себя другим человеком; но сейчас ему хотелось только читать персидские стихи в недолгий час утренней прохлады, а днём работать на улице под низким горячим зимним солнцем. Поскольку город был разрушен и стоял по пояс в грязи, работу предстояло проделать большую. Молись, читай, работай, ешь, молись, спи — так проходил хороший день. И день сменялся другим в этом приятном круговороте.
Затем, когда зима подходила к концу, он начал учиться в суфийском медресе, основанном учёными из Магриба, и узнал, что западный край становился сейчас всё более могущественным, простираясь на север до Аль-Андалуса и Фиранджи, а на юг до Сахеля. Там Бистами и другие ученики читали и обсуждали не только Руми и Шамса, но и таких философов, как Ибн Сина и Ибн Рушд, а также древнегреческого Аристотеля и историка Ибн Хальдуна. Магрибцы в медресе были заинтересованы не столько в оспаривании доктрин, сколько в обмене знаниями об окружающем мире; они знали множество историй о повторной оккупации Аль-Андалуса и Фиранджи, а также о потерянной Франкской цивилизации. Они относились к Бистами дружелюбно, не имея о нём никакого однозначного мнения; они воспринимали его как перса, и поэтому с ними было гораздо приятнее находиться, чем с моголами в посольстве Тимуридов, где к нему относились в лучшем случае сдержанно. Если для Бистами изгнание в Мекку стало наказанием из-за отлучения от Акбара, то другие командированные в Мекку моголы наверняка задавались вопросом, были ли они также в немилости, а не в почёте за свои религиозные деяния. Встречи с Бистами служили напоминанием об этом, и потому его избегали, как прокажённого. И он всё больше и больше времени проводил в магрибском медресе и в персидскоязычной хитте, расположенной теперь чуть выше в горах, над каналами к востоку от города.
Год в Мекке всегда вращался вокруг хаджа точно так же, как исламский мир вращался вокруг Мекки. Шли месяцы, начались всеобщие приготовления, и с приближением Рамадана ничто в мире не имело значения, кроме предстоящего хаджа. Немало усилий направлялось на то, чтобы просто накормить толпы, стекающиеся в город. Здесь, в этом отдалённом уголке почти безжизненного пустынного полуострова (хотя к югу от них были богатые Аден и Йемен), развернули целую программу, поразительную по своим масштабам и эффективности, чтобы совершить этот невероятный подвиг. Проходя мимо пастбищ, где собирались на выпас овцы и козы, и размышляя над своими чтениями из Ибн Хальдуна, Бистами подумал, что эта программа развивалась вместе с развитием самого хаджа. Что, должно быть, произошло стремительно: ислам, как он теперь понимал, вышел за пределы Аравии в первом столетии после хиджры. Аль-Андалус был исламизирован к 100-му году, дальние пределы островов пряностей — к 200-му году; весь известный мир узнал о новой религии всего лишь через два столетия после того как Пророк услышал Слово Божье и распространил его среди жителей этой маленькой срединной страны. С тех пор с каждым годом сюда приходит всё больше и больше людей.
Однажды он и ещё несколько молодых учёных, читая молитвы, отправились в Медину пешком, чтобы снова увидеть первую мечеть Мухаммеда. Мимо бесконечных загонов с овцами и козами, мимо сыроварен, амбаров, финиковых рощ; затем оказались в предместье Медины, сонном, когда паломники не оживляли его во время хаджа, песчаном, обветшалом маленьком поселении. В тени толстых древних пальм пряталась небольшая побелённая мечеть, отполированная, как жемчужина. Здесь проповедовал во время своего изгнания Пророк, и здесь он записал большую часть аятов[481] Корана от Аллаха.
Бистами бродил по саду этого святого места, пытаясь представить, как это было. Чтение Хальдуна заставило его понять: всё это действительно было. Сначала Пророк стоял среди этих деревьев и проповедовал под открытым небом. Позже он проповедовал уже опираясь на пальму, и кто-то из его последователей предложил ему стул. Он согласился только на низкую табуретку, чтобы ни у кого не возникало мысли, будто он требует каких-то привилегий для себя. Пророк был человеком, идеальным во всём, включая собственную скромность. Он согласился построить мечеть, где преподавал, но в течение многих лет отказывался покрывать её крышей: Мухаммед заявил, что у верующих есть более важное дело, которое нужно выполнить в первую очередь. И они вернулись в Мекку, и Пророк лично возглавил двадцать шесть военных кампаний, джихад. И как быстро распространилось после этого слово! Хальдун приписывал эту быстроту готовности людей вступить на новый этап развития цивилизации и воплощённой истине Корана.
Бистами, обеспокоенный чем-то неопределённым, задумался над таким объяснением. В Индии цивилизации рождались и умирали, рождались и умирали. Ислам в том числе покорил и Индию. Но древние верования индийцев выстояли даже при моголах, и сам ислам изменился, постоянно взаимодействуя с ними. Это стало понятно Бистами, когда он изучал чистую религию в медресе. Хотя и сам суфизм, пожалуй, был чем-то большим, нежели возвращением к неприкосновенному первоисточнику. Шагом вперёд, или, если можно так сказать, видоизменением, даже совершенствованием. Попыткой миновать улемов. В общем, переменами. Казалось, это невозможно предотвратить. Всё менялось. Как сказал суфий Джуннаид в медресе, Слово Божье снизошло на человека, как дождь на землю, и в результате получилась не чистая вода, а грязь. После страшного зимнего наводнения это сравнение звучало особенно наглядно и тревожно. Ислам, распространяясь по всему миру, был подобен грязевым брызгам, смешавшим Бога и человека; это не имело ничего общего с его откровением в мавзолее Чишти или во время хаджа, когда казалось, что Кааба вращается вокруг него. Но даже его воспоминания об этих событиях изменились. Всё в мире изменилось.
В том числе Медина и Мекка, население которых быстро росло по мере приближения хаджа, и пастухи стекались в город со своими стадами, а торговцы со своими товарами: одеждой, дорожным снаряжением для замены сломанных или утерянных элементов, религиозными текстами, памятными сувенирами и тому подобным. В последний месяц подготовки начали прибывать первые паломники: длинные вереницы верблюдов несли грязных с дороги, счастливых путников, чьи лица светились чувством, которое Бистами помнил с прошлого года — года, пролетевшего так незаметно, хотя его личный хадж уже казался чем-то очень далёким в необъятной пропасти сознания. Он не мог вызвать в себе то, что видел на их лицах. На этот раз он был не паломником, а местным жителем, и начал разделять недовольство некоторых горожан из-за того, что их мирная деревня, похожая на большое медресе, разрастается, как волдырь, словно огромная семья энергичных родственников всем скопом свалилась им на голову. Подобный образ мыслей удручал его, и Бистами виновато принялся молиться, поститься и помогать людям, особенно переутомлённым и больным: он вёл их в хитты, фины, караван-сараи и на постоялые дворы, с головой погружаясь в рутину, чтобы глубже прочувствовать дух хаджа. Но даже ежедневно видя перед собой восторг на лицах паломников, он лишь убеждался в очередной раз, что далёк от этого. В их лицах сиял Бог. Словно окна в глубокий внутренний мир, за которыми Бистами ясно видел их обнажённую душу.
И он надеялся, что радость, с которой он приветствовал паломников со двора Акбара, отражалась на его лице. Но ни сам Акбар, ни ближайшие его родственники не пришли, а из тех, кто пришёл, никто не был рад оказаться здесь или увидеть Бистами. Новости из дома были тревожными. Акбар подверг сомнению своих улемов. Он принимал индуистских раджей и сочувственно выслушивал их заботы. Он даже начал открыто поклоняться Солнцу, четыре раза в день падая ниц перед священным огнём, отказываясь от мяса, алкоголя и половых сношений. Таковы были индуистские обычаи, и каждое воскресенье он посвящал в обряд двенадцать своих эмиров. Неофиты во время этой церемонии простирались ниц, опуская голову прямо на ноги Акбара, что называлось саджда; припадать же к ногам человека считалось богохульным для мусульман. И Акбар отказался финансировать большое паломничество — более того, его пришлось уговаривать послать на хадж хоть кого-нибудь. В итоге он выбрал шейха Абдула Наби и Малауна Абдуллу, изгнав их таким образом из города, как и Бистами годом ранее. Иными словами, всё указывало на то, что он отходил от веры. Акбар — и отходил от ислама!
И, как откровенно сказал Бистами Абдул Наби, многие при дворе винили его, Бистами, в этой перемене в Акбаре. Хотя Абдул Наби заверил его, что так просто было удобнее для всех.
— Безопасно обвинять того, кто находится далеко, пойми. Но теперь все знают, что тебя послали в Мекку с целью перевоспитания. Ты всё твердил о своём свете, вот тебя и отослали, а теперь Акбар поклоняется Солнцу, как зороастриец или какой-нибудь древний язычник.
— Значит, мне нельзя возвращаться, — сказал Бистами.
Абдул Наби отрицательно покачал головой.
— Не только это, но тебе небезопасно и оставаться здесь, не то улемы обвинят тебя в ереси, придут и заберут тебя в суд. Или даже судят прямо на месте.
— Ты говоришь, я должен уехать отсюда?
Абдул Наби медленно и вдумчиво кивнул.
— Наверняка ты найдёшь для себя место поинтереснее, чем Мекка. Такой кади, как ты, может хорошо устроиться в любом месте, где правят мусульмане. Во время хаджа, конечно, ничего не случится, но когда он закончится…
Бистами кивнул и поблагодарил шейха за честность.
Он понял, что и сам предпочитает уйти. Он не хотел оставаться в Мекке. Он хотел вернуться к Акбару, к безвременью в мавзолее Чишти, и жить в этом пространстве вечно; но если это невозможно, ему придётся начать свой тарикат[482] заново и пуститься в странствие в поисках настоящей жизни. Он вспомнил, что случилось с Шамсом, другом Руми, когда ученики Руми устали от этого его увлечения. Шамс исчез, и никто его больше не видел, и некоторые говорили, что его сбросили в реку, привязав к нему камни.
Если в Фатехпур-Сикри думали, что Акбар нашёл в Бистами своего Шамса, то Бистами казалось ровно наоборот. Несмотря на то, что они много времени проводили вместе (даже больше, чем казалось объяснимым) и никто не знал, что происходило между ними на этих встречах, и как часто именно Акбар, а не Бистами, учил своего учителя. Учителю всегда нужно учиться больше других, думал Бистами, иначе общение не принесёт реальных плодов.
Остаток хаджа прошёл странно. Толпы казались гигантскими, нечеловеческими, одержимыми — мор, пожирающий сотни овец ежедневно, и все улемы, как пастухи, заправляли этим каннибализмом. Конечно, говорить о подобном вслух было нельзя, и оставалось только повторять отдельные фразы, которые так глубоко въелись в его душу: «О, это ты, это Ты, ты не можешь быть никем, кроме как Тобой, Аллах милосердный, милостивый. Чего мне бояться? Бог приводит всё в действие». Было очевидно, что он должен продолжать свой тарикат, пока не найдёт что-то ещё. После хаджа полагалось двигаться дальше.
Магрибские учёные оказались самыми приветливыми из его знакомых: они проявляли образцовую суфийскую гостеприимность, а также любознательный взгляд на мир. Он, пожалуй, мог бы вернуться в Исфахан, но что-то тянуло его на Запад. После откровения, полученного в царстве света, он не хотел возвращаться в пышные иранские сады. В Коране слово, обозначающее Рай, и все слова Мухаммеда, описывающие Рай, происходили от персидских слов, в то время как слово, обозначающее Ад, в тех же самых сурах, произошло из иврита, языка пустыни. Это был знак. Бистами не хотел Рая. Он хотел чего-то, чему не знал определения, человеческого вызова неизвестной природы. Если допустить, что человек был смесью материального и божественного и что божественная душа продолжала жить, должна же была быть какая-то цель в этом путешествии сквозь дни, какое-то движение к высшим сферам бытия, чтобы хальдунскую циклическую модель развития династий, с бесконечными переходами от юношеского задора к летаргической тучной старости, можно было исправить добавлением разума к человеческим деяниям. Таким образом, в круговороте, являющемся на самом деле восходящей спиралью, признаётся и становится целью идея, согласно которой начало следующей молодой династии возникает на более высоком уровне, чем в прошлый раз. Этому он хотел научить, этому он хотел научиться. На Западе, следуя за солнцем, он найдёт это, и всё станет хорошо.
Всюду, где бы он ни очутился, любой новый город казался ему новым центром мироздания. Когда он был молод, Исфахан казался столицей всего мира; затем Гуджарат, затем Агра и Фатехпур-Сикри; затем Мекка и чёрный камень Авраама, истинное сердце всего сущего. Теперь же он думал, что апогей метрополии, невероятно древний, пыльный и огромный, — Каир. По многолюдным улицам, сопровождаемые верной свитой, прохаживались мамлюки, властные мужчины в шлемах с перьями, уверенные в своём господстве над Каиром, Египтом и большей частью Леванта. Замечая их, Бистами обычно на время увязывался следом, как поступали и многие другие; так он обнаружил, что мамлюки одновременно и напоминали ему Акбара своей помпезностью, и поразительным образом отличались от остальных, образуя своё собственное джати, рождавшееся заново в каждом поколении. Ничто не могло быть менее имперским, династии не было вовсе — и всё же их власть над населением ощущалась даже сильнее, чем власть династических правителей. Возможно, всё, что говорил Хальдун о династическом цикле, аннулировалось этой новой системой государственного управления, которой в его время не существовало. Всё так изменилось, что даже величайший историк не мог оставить последнего слова за собой.
Так что дни, проведённые в великом старом городе, увлекли его. Но магрибским учёным не терпелось продолжить своё долгое путешествие домой, и Бистами помог им снарядить караван и, когда они были готовы, присоединился к ним, продолжая двигаться на запад по дороге в Фес.
Этот отрезок тариката привёл их в первую очередь на север, в Александрию. Они поставили верблюдов в караван-сарай и спустились к морю, чтобы взглянуть на историческую гавань с её длинным изогнутым причалом на фоне бледной воды Средиземного моря. Бистами глядел на море, когда на него накатило чувство, которое иногда посещало его, — что он уже видел это место раньше. Он выждал, пока оно пройдёт, и последовал за остальными.
По вечерам, когда караван пересекал Ливийскую пустыню, у костров велись разговоры о мамлюках и Сулеймане Великолепном, недавно скончавшемся Османском императоре. То самое побережье, вдоль которого они сейчас шли, тоже входило в число его завоеваний, хотя никто не мог знать этого наверняка — можно было только судить по особому пиетету, с которым относились к османским чиновникам в городах и караван-сараях, которые они проезжали. Их никогда не беспокоили и не взимали плату за проезд. Бистами пришёл к выводу, что суфийский мир, помимо всего прочего, являлся убежищем от мирской власти. В каждом уголке земли правили султаны и императоры, Сулейманы, Акбары и мамлюки — все мусульмане, да, и всё же приземлённые, могущественные, переменчивые и опасные. Большинство из этих династий пребывало, по хальдунской оценке, на этапе позднего упадка. И отдельно от них существовали суфии. По вечерам Бистами наблюдал за своими товарищами-учёными, которые собирались вокруг костра, задумавшись о постулате доктрины или сомнительного иснада хадиса и его трактовке, ведя дискуссии с преувеличенной дотошностью, с шутками и прибаутками, пока густой горячий кофе с серьёзной торжественностью разливали в маленькие глазурованные глиняные чашки, и все глаза сверкали от света костра и приятного спора. И он думал: вот мусульмане, которые делают ислам хорошим. Они, а не солдаты, завоевали мир. Армии были бы бессильны без Слова Божия. Земные, но не могущественные, набожные, но не педантичные (во всяком случае, большинство из них) люди, заинтересованные в прямых отношениях с Богом, без вмешательства какого-либо человеческого авторитета; в отношениях с Богом и братстве среди людей.
Однажды вечером разговор зашёл об Аль-Андалусе, и Бистами прислушивался с особым интересом.
— Странно, наверное, возвращаться в такую безлюдную страну.
— Рыбаки и зотты, падальщики, уже давно обосновались на побережье. Зотты и армяне продвинулись и вглубь суши.
— Боюсь, это опасно. Чума может вернуться.
— Пока никто не заразился.
— Хальдун говорит, что чума — следствие перенаселения, — сказал Ибн Эзра, главный среди них знаток Хальдуна. — В «Мукаддиме», в сорок девятом параграфе главы о династиях, он пишет, что чума возникает из-за загрязнения воздуха, вызванного перенаселением, гниением и злокачественными испарениями, возникающими оттого, что слишком много человек живёт в тесном соседстве. Лёгкие поражаются, и таким образом передаётся болезнь. Он не без иронии подмечает, что всё это происходит от раннего расцвета династии, когда хорошее управление, доброта, безопасность и посильное налогообложение ведут к росту популяции, а следовательно и к эпидемии. Он говорит: «Так, наука ясно даёт понять, что пустые пространства и территории для отходов, перемежающиеся между заселёнными районами, просто необходимы. Это позволяет воздуху циркулировать и препятствует загрязнениям и гниению, воздействующим на воздух после контакта с живыми существами, и оздоравливает воздух». Если он прав, хм… Фиранджа пустует уже давно, и возможно, уже снова пригодна для жизни. Чума никому не угрожает, пока регион снова не будет густо заселён. Но до этого ещё очень долго.
— Это был Божий суд, — сказал другой учёный. — Христиан истребил Аллах за то, что они преследовали мусульман и евреев.
— Но Аль-Андалус во время чумы принадлежал мусульманам, — заметил Ибн Эзра. — Гранада была мусульманской, весь юг Иберии тоже. Но и они вымерли. Как и мусульмане на Балканах; во всяком случае, так говорит аль-Газзави в истории греков. Похоже, всё дело в территориальных условиях. Фиранджу, возможно, подкосило перенаселение, если верить Хальдуну; а возможно, сырость в многочисленных долинах, рождавшая дурной воздух. Никто не знает.
— Христианство умерло. Они следовали Писанию, но карали за исповедание ислама. Веками они воевали с исламом и пытали каждого пленного мусульманина до смерти. И Аллах покончил с ними.
— Но Аль-Андалус тоже погиб, — повторил Ибн Эзра. — А христиане были и в Магрибе, и в Эфиопии, и в Армении — и они выжили. В этих местах, в горах, всё ещё доживают небольшие поселения христиан, — он покачал головой. — Не думаю, что мы разберёмся, что же произошло. Аллах судья.
— Именно это я и говорю.
— Значит, Аль-Андалус теперь снова заселён людьми, — сказал Бистами.
— Да.
— А суфии там есть?
— Конечно. Суфии есть везде. Я слышал, что в Аль-Андалусе они были первыми. Они продвигаются на север, в ещё безлюдные земли, с именем Аллаха, осваивая их и изгоняя прошлое. Они демонстрируют, что путь безопасен. В своё время Аль-Андалус был огромным садом. Хорошая там земля и стоит пустая.
Бистами посмотрел на дно глиняной чашки, чувствуя искры, зажжённые в нём этими двумя словами. Хорошо и пусто, пусто и хорошо. Именно так он чувствовал себя в Мекке.
Бистами казалось, что он брошен на произвол судьбы: бродячий суфийский дервиш, лишённый дома, пребывающий в вечном поиске. Его тарикат. Он старался содержать себя в чистоте, насколько позволяла пыль и пески Магриба, памятуя слова Мухаммеда о святости (человек достигает её, умыв руки и лицо и не принимая в пищу чеснока). Он много постился, замечая, что легчает в воздухе, а его зрение меняется с каждым днём, от хрустальной ясности на рассвете до мутно-жёлтой дымки в полдень, к полупрозрачности заката, когда сияние золота и бронзы окружало ореолами деревья, скалы и горизонт. Города Магриба, маленькие и аккуратные, часто располагаясь на склонах холмов, были засажены пальмами и экзотическими деревьями, которые превращали каждый город и каждую крышу в сад. Дома, квадратные побелённые блоки в гнёздах пальм, с верандами на крышах и внутренними садиками, прохладные и зелёные, омывались фонтанами. Города строились там, где из горных склонов сочилась вода, и самые большие источники оказались в самом большом городе: Фес — конечный пункт их каравана.
В Фесе Бистами остановился в суфийской ложе, а затем они с Ибн Эзрой отправились на верблюде на север, в Сеуту, и заплатили за переправу на корабле в Малагу. Корабли здесь были округлее, чем в Персидском море, с ярко выраженными высокими килями, небольшими парусами и штурвалами прямо под ними. Переход через узкий пролив на западной оконечности Средиземного моря проходил сурово. Они не теряли Аль-Андалус из виду с того момента, как покинули Сеуту, однако сильные течения, врывающиеся в Средиземное море, в сочетании со штормовыми порывами западного ветра, постоянно подбрасывали их судно на волнах.
Берег Аль-Андалуса оказался скалистым, и над одной из впадин возвышалась огромная скалистая гора. За ней берег гнулся к северу, и, подставив маленькие паруса морскому бризу, они поплыли к Малаге. Далеко в глубине острова виднелась белая горная гряда. Бистами, находясь под впечатлением от перехода через море, вспомнил горные виды Загроса в Исфахане, и внезапно его сердце сжало тоской по почти позабытому дому. Но здесь и сейчас, раскачиваясь на бурных волнах океана этой новой жизни, он собирался ступить на новую землю.
В Аль-Андалусе всё было садом: лес зелёных деревьев покрывал склоны холмов, снежные шапки — горы на севере, а на прибрежных равнинах раскинулись огромные поля зерновых и рощи круглых зелёных деревьев с круглыми оранжевыми плодами, замечательными на вкус. Небо каждый день рассветало ясно-голубым, и по небу катилось тёплое солнце, сохраняя прохладу в тени.
Малага была прекрасным маленьким городом, со скромным каменным фортом и большой древней мечетью, заполнившей собой центр города. Широкие тенистые улицы лучами расходились от мечети, которую сейчас реставрировали, к холмам, со склонов которых открывался вид на синее Средиземное море, простирающееся до костлявых и сухих гор Магриба, что поднимались над водой с юга. Аль-Андалус!
Бистами и Ибн Эзра нашли себе жилище, похожее на персидский рибат, в одной деревне на окраине города, зажатой между полями и апельсиновыми рощами. Суфии выращивали там апельсины и виноград. По утрам Бистами помогал им в работе. Большую часть времени проводили на пшеничном поле, тянувшемся на запад. С апельсинами было легче.
— Ветви мы подрезаем, чтобы плоды не доставали до земли, — объяснила Бистами и Ибн Эзре однажды утром Зея, работница из рибата. — Сами посмотрите. Я по-разному пробовала их прореживать, чтобы проследить, что произойдёт с плодами, но деревья, если их не трогать, развивают форму оливы, и если не позволять ветвям касаться земли, то плоды не подцепят оттуда никакой гнили. Имейте в виду, что апельсины довольно восприимчивы к болезням. Плоды заражаются зелёной или чёрной плесенью, листья становятся ломкими, белыми или коричневыми. Кора покрывается коркой оранжевых или белых грибов. Божьи коровки помогают, окуривать деревья тоже полезно, что мы и делаем, чтобы спасти их во время морозов.
— Здесь бывают такие холода?
— Иногда в конце зимы, да. Здесь, знаете ли, не рай.
— Мне казалось, именно так и есть.
Из дома донёсся зов муэдзина, и они достали молитвенные коврики и преклонили колени на юго-восток, в направлении, к которому Бистами до сих пор не привык. Потом Зея подвела их к каменной печке, в которой горел огонь, и сварила им по чашке кофе.
— Не похоже на новую землю, — заметил Бистами, с удовольствием сделав глоток.
— На протяжении многих веков это была мусульманская земля. Омейяды правили здесь со II века, пока не пришли христиане и не захватили эту область, и чума не убила их.
— Верующие люди, — пробормотал Бистами.
— Да, но испорченные. Жестоко распоряжающиеся и свободными людьми, и рабами. И вечно воюющие между собой. Тогда царил хаос.
— Как в Аравии до Пророка.
— Да, именно так, хотя у христиан и была идея единого Бога. Что странно, они были полны противоречий. Они даже самого Бога пытались разделить на три части. Поэтому ислам превозмог. Но затем, спустя несколько столетий, жизнь здесь стала настолько беспечной, что даже мусульмане испортились. Омейяды потерпели крах, и никакая крепкая династия не пришла им на смену. Эмираты (тайфы) насчитывали более тридцати государств, и они постоянно воевали между собой. Затем в V веке вторглись Альморавиды из Африки, а уже в шестом — Альмохады из Марокко вытеснили Альморавидов и сделали столицей Севилью. Христиане тем временем продолжали сражаться на севере, в Каталонии и за горами в Наварре и Фирандже, а когда вернулись, отвоевали большую часть Аль-Андалуса обратно. Но им так и не удалось заполучить самый юг, королевство Насридов, включая Малагу и Гранаду. Эти земли оставались мусульманскими до самого конца.
— И они тоже погибли, — сказал Бистами.
— Да. Все погибли.
— Я не понимаю. Говорят, это Аллах наказал неверных за гонения мусульман, но если это так, зачем ему убивать мусульман?
Ибн Эзра уверенно помотал головой.
— Не Аллах убил христиан. Люди ошибаются.
— Даже если и нет, он позволил этому случиться. Он не защитил их. Однако Аллах всемогущ. Вот я чего не понимаю.
Ибн Эзра пожал плечами.
— Это очередной наглядный пример проблемы смерти и зла в мире. Наш мир не Рай, и Аллах, сотворив нас, дал нам свободу воли. Этот мир дан нам, чтобы мы могли доказать свою преданность Богу или же свою греховность. Это очевидно, потому как главное не то, что Аллах могуществен, — главное, что он добр. Он не способен творить зло — и всё же зло существует в мире, из чего следует, что мы творим это зло сами. Поэтому наши судьбы не высечены в камне и не предопределены Аллахом. Мы должны строить их сами. Но иногда мы создаём зло — из страха, жадности или лени. Мы несём за это ответ.
— А чума? — подала голос Зея.
— В том вина не наша и не Аллаха. Оглянитесь: все живые существа едят друг друга, и часто меньшее съедает большее. Династия заканчивается, и маленькие воины поедают её. Так, например, плесень поедает упавший апельсин. Плесень похожа на миллион крохотных грибов. Я могу показать вам в увеличительное стекло, у меня с собой. И взгляните на этот апельсин, кроваво-красный апельсин, с тёмной мякотью. Вы их, верно, скрещивали, чтобы получить такой сорт?
Зея кивнула.
— Есть гибриды, наподобие мулов. Но растения можно скрещивать друг с другом снова и снова, пока не вырастет новый апельсин. Именно так нас и создал Аллах. Оба родителя смешивают своё естество в потомстве. Все черты, как мне кажется, взяты от них, хотя глазу видны только некоторые. Другие же, оставшись незримыми, передаются следующему поколению. И вот, скажем, какая-нибудь плесень, развившись в их хлебе или даже в их воде, скрестилась с другой плесенью и родила какой-то новый организм, оказавшийся ядом. Он стал разрастаться и, будучи сильнее родителей, вытеснил их. И погибли люди. Возможно, он разносился по воздуху, как пыльца по весне, а возможно, селился внутри людей и отравлял их в течение долгих недель, прежде чем убить, и передавался вместе с их дыханием или через касания. И такой это оказался яд, что в конце концов уничтожил всю свою пищу и затем вымер сам из-за её недостатка.
Бистами уставился на куски кроваво-красного апельсина, которые лежали у него в руке, чувствуя лёгкую тошноту. Красная мякоть была похожа на дольки красной смерти.
Зея, глядя на него, посмеялась.
— Ну что же ты, ешь! Святым духом жив не будешь! Всё это случилось более ста лет назад, и люди давно уж вернулись и живут, не испытывая никаких проблем. Наша земля чиста от чумы, как и любая другая. Я живу здесь с рождения. Так что доедай апельсин.
Бистами так и сделал, размышляя.
— Иными словами, всё это было случайным.
— Да, — ответил Ибн Эзра. — Думаю, так.
— Мне казалось, Аллах не должен допускать такого.
— Всем живым существам дана свобода в этом мире. И потом, возможно, что это случилось не на пустом месте. Коран учит нас жить в чистоте, и не исключено, что христиане игнорировали это правило на свой страх и риск. Они ели свиней, держали собак, пили вино…
— Ну, лично мы не считаем, что проблемой было вино, — усмехнулась Зея.
Ибн Эзра улыбнулся.
— Но если они жили в собственных нечистотах, среди кожевенных цехов и руин, ели свинину и касались собак, убивали и истязали друг друга, как варвары с востока, насиловали мальчиков и вывешивали мёртвые тела врагов у своих ворот, а они всё это делали, возможно, они сами и навлекли на себя чуму; понимаете, к чему я клоню? Они создали условия, которые их погубили.
— Но разве они так уж отличались от остальных? — спросил Бистами, думая о толпах и грязи в Каире и Агре.
Ибн Эзра пожал плечами.
— Они были жестокими.
— Более жестокими, чем Хромой Тимур?
— Не знаю.
— Разве они разоряли города и предавали мечу каждого жителя?
— Не знаю.
— Это делали монголы, а они стали мусульманами. Тимур был мусульманином.
— Значит, они изменили своим привычкам. Я не знаю. Но христиане были палачами. Может, это сыграло свою роль, а может и нет. Всем живым существам дана свобода. Во всяком случае, теперь их нет, а мы остались.
— И здравствуем, по большому счёту, — добавила Зея. — Разве что дети могут подхватить лихорадку и умереть. Но, в конечном счёте, все умирают. Но пока мы живы, жизнь у нас хороша.
Когда урожай апельсинов и винограда был собран, дни стали короче. Такого холода Бистами не чувствовал с той поры, как жил в Исфахане. И всё же в это самое время года, холодными зимними ночами, незадолго до самого короткого дня в году, цвели апельсиновые деревья: маленькие белые цветочки на зелёных круглых деревьях благоухали, и аромат напоминал их вкус, но был более насыщенным и очень сладким, почти приторным.
В этом дурманящем воздухе явилась кавалерия, возглавляя длинный караван верблюдов и мулов, а за ними, к вечеру, пешком явились рабы.
Кто-то сказал, что это султан Кармоны, города близ Севильи, — некто Моджи Дарья и его спутники. Султан был младшим сыном нового халифа; у него возникли разногласия со старшими братьями в Севилье и Аль-Маджрити, вследствие которых он покинул город вместе со своими слугами с намерением перейти через Пиренеи на север и основать там новый город. Его отец и старшие братья правили в Кордове, Севилье и Толедо, и он планировал вывести свой караван через Аль-Андалус и вверх по Средиземноморскому побережью, древним маршрутом в Валенсию, а затем вглубь страны в Сарагосу, где, по его словам, находился мост через реку Эбро.
В начале этой «хиджры сердца», как называл их странствие султан, с ним в путь вышли более дюжины единомышленников из знати и из народа. И когда пёстрая толпа заполнила двор рибата, стало ясно, что вместе с семьями молодых севильских дворян, слугами, друзьями и иждивенцами к ним присоединилось ещё много последователей из деревень и ферм, попадавшихся в сельской местности на пути от Севильи до Малаги. Суфийские дервиши, армянские торговцы, турки, евреи, зотты, берберы — кого тут только не было; их скопление напоминало торговый караван или какой-то фантастический хадж, где в Мекку направлялись только самые неподходящие люди — все те, кто никогда не станет хаджи[483]. Были здесь и пара карликов на пони, и группа одноруких и безруких бывших преступников, и музыканты, и двое мужчин, одетых как женщины; в этом караване нашлось место всем.
Султан широко развёл руки в стороны.
— Они называют нас «караваном дураков», как «корабль дураков». Мы переправимся через горы к земле благодати и будем дураками рядом с Богом. Бог наставит нас на путь.
Среди них появилась его султанша верхом на лошади. Она спешилась, не обращая внимания на огромного слугу, который стоял рядом, чтобы помочь ей, и присоединилась к султану, которого приветствовали Зея и другие жители рибата.
— Моя жена, султанша Катима, родом из Аль-Маджрити.
Кастильская женщина, невысокая и стройная, стояла с непокрытой головой, юбки её платья для верховой езды были оторочены золотом, которое волочилось по пыли, длинные чёрные волосы были гладкой волной зачёсаны со лба назад и удерживались ниткой жемчуга. У неё было тонкое лицо с бледно-голубыми глазами, из-за которых её взгляд казался странным. Она улыбнулась Бистами, когда их представили друг другу, а потом с улыбкой оглядела водяные мельницы и апельсиновые рощи. Её увлекали мелочи, которых не замечал больше никто. Мужчины бросились всячески угождать султану, чтобы только оставаться рядом и иметь возможность находиться и в её присутствии. Бистами и сам поступил так же. Она посмотрела на него и сказала какой-то пустяк, голосом, похожим на турецкий гобой, гнусавый и низкий, и Бистами, услышав его, вспомнил, что сказало ему видение Акбара во время его откровения на свету: «Тот, кого ты ищешь, находится в другом месте».
Ибн Эзра низко поклонился, когда его представили.
— Я суфийский паломник, султанша, и скромный ученик мира. Я намереваюсь совершить хадж, но мне близка идея вашей хиджры, я и сам хотел бы увидеть Фиранджу. Я изучаю древности.
— Христианские? — поинтересовалась султанша, пристально глядя на него.
— Да; но также и римлян, которые жили до христиан, во времена до жизни Пророка. Возможно, я совершу свой хадж на обратном пути.
— Мы рады всем, кто сам желает присоединиться к нам, — сказала она.
Бистами откашлялся, и Ибн Эзра ненавязчиво вывел его вперёд.
— А это мой юный друг Бистами, суфийский учёный из Синда, который уже совершал хадж и теперь продолжает свои искания на Западе.
Султанша Катима впервые пристально посмотрела на него и застыла, как громом поражённая. Её густые чёрные брови сосредоточенно насупились над светлыми глазами, и Бистами вдруг увидел в этом символ птичьего крыла, пересекавший лоб его тигрицы, из-за чего та всегда выглядела слегка удивлённой или озадаченной, как происходило сейчас и с этой женщиной.
— Рада встрече с тобой, Бистами. Нам не терпится набраться мудрости у знатоков Корана.
Позже в тот день она послала к нему раба с приглашением присоединиться к ней для личной беседы в саду, отведённом для неё на время её пребывания в рибате. И Бистами пошёл, беспомощно одёргивая на себе одежду, безнадёжно грязную.
Дело было на закате. На западном небе среди чёрных кипарисовых силуэтов сияли облака. Цветы лимонных деревьев дарили свой аромат, и, увидев её одиноко стоящей у журчащего фонтана, Бистами почувствовал, словно пришёл куда-то, где уже бывал раньше, вот только здесь всё было наизнанку. Не похоже в деталях, но, на удивление, до странности, до ужаса знакомо, совсем как то чувство, которое ненадолго охватило его в Александрии. Она не была похожа ни на Акбара, ни даже на тигрицу. Но это случалось с ним раньше. Он слышал собственное дыхание.
Она заметила его, стоящего под арабесковыми арками у входа в сад, и поманила к себе, улыбнувшись.
— Надеюсь, ты не будешь возражать, что я без вуали. Я никогда её не ношу. В Коране ничего не говорится о вуалях, за исключением предписания покрывать грудь, что и так очевидно. А что касается лица, то жена Мухаммеда Хадиджа никогда не носила вуали, как и другие жёны Пророка после смерти Хадижи. Пока она была жива, он хранил верность ей одной. И если бы не её смерть, он никогда бы не женился на другой женщине, он сам говорит об этом. И если она не носила вуаль, я тоже не чувствую в этом необходимости. Вуали вошли в обиход, когда их стали носить багдадские халифы, чтобы отделиться от общей массы и от кадаритов, которые могли оказаться среди них. Это стало символом власти, находящейся в опасности, символом страха. Женщины, конечно, опасны для мужчин, но не настолько, чтобы было необходимо скрывать лица. Ведь когда мы видим лица, мы отчётливее понимаем, что все равны перед Богом. Между нами и Богом нет вуали, не этого ли добился каждый мусульманин, подчинившись его воле?
— Да, — согласился Бистами, всё ещё потрясённый охватившим его чувством повторения.
Даже очертания облаков с запада показались ему знакомыми в этот момент.
— И я сомневаюсь, что где-либо в Коране даётся дозволение на то, чтобы муж бил свою жену, не так ли? Единственное подобное предположение можно сделать в суре 4:34: «Тех же, непокорных и непослушных, которые проявляют упрямство и неповиновение, сначала вразумляйте и увещевайте хорошими и убедительными словами, затем отлучите их от своего ложа, — вот было бы ужасно, — а если это не поможет, тогда слегка ударяйте их, не унижая их». Сказано: «дараба», а не «дарраба», что на самом деле означает «ударять». «Дараба» значит «подтолкнуть», или даже «огладить пёрышком», как в поэме, или поддразнить во время занятия любовью: дараба, дараба. Мухаммед очень ясно дал это понять.
Потрясённый, Бистами через силу кивнул. Он мог чувствовать, что его лицо сейчас выражает удивление.
Она заметила это и улыбнулась.
— Вот что говорит мне Коран, — сказала она. — Сура 2:223 говорит: «Ваши жёны — нива для вас, так обращайтесь с ними, как со своей нивой». Улемы цитируют эти слова так, словно они означают, что с женщиной можно обращаться, как с грязью под ногами, но эти священнослужители, влезающие непрошеными заступниками между нами и Богом, никогда не возделывали землю, а земледельцы читают Коран правильно и понимают, что их жёны — это их пища, их питьё, их работа, постель, на которой они лежат по ночам, сама земля под их ногами! Да, конечно, относись к своей жене, как к земле под ногами! Благодари Бога за то, что он дал нам священный Коран и всю его мудрость.
— Я благодарен, — сказал Бистами.
Она посмотрела на него и громко рассмеялась.
— Ты считаешь меня слишком прямолинейной.
— Вовсе нет.
— О, но я и правда прямолинейна, поверь мне. Даже очень. Но разве ты не согласен с моей трактовкой священного Корана? Я не внемлю его букве, как хорошая жена внемлет каждому движению мужа?
— Уверен, что так и есть, султанша. Моё мнение, что Коран… всегда говорит о всеобщем равенстве перед Богом. Не исключая мужчин и женщин. Во всём есть свои иерархии, но члены любой иерархии имеют равный статус перед Богом, и это единственный статус, который действительно имеет значение. Так, стоящие высоко и низко в положении здесь, на земле, должны иметь уважение друг к другу как собратья по вере. Братья и сёстры по вере, не важно, халифы вы или рабы. И таковы все правила Корана, касающиеся отношения друг к другу. Умеренность, даже во власти императора над самым низким рабом или врагом, взятым в плен.
— В священной книге христиан слишком мало правил, — ответила она невпопад, следуя ходу собственных мыслей.
— Я этого не знал. Вы читали?
— Власть императора над рабом, как ты и сказал. Даже для этого есть правило. И всё же никто не предпочтёт быть рабом, все хотят быть императором. И улемы переиначивали Коран своими хадисами, постоянно передёргивая его в пользу тех, кто находился у власти, пока послание Мухаммеда, изложенное ясно и просто, полученное напрямую от Бога, не вывернули наизнанку и добрые мусульманские женщины вновь не стали рабынями или того хуже. Чуть больше, чем скот, чуть меньше, чем люди. Жена по отношению к мужу теперь изображалась как раб по отношению к императору, а не как женское начало к мужскому, сила к силе, равная к равному.
Она раскраснелась лицом, и он видел её алеющие щёки даже в слабом предвечернем свете. Её глаза были такими бледными, что казались маленькими озерцами на фоне сумеречного неба. Когда слуги принесли факелы, её румянец стал ещё ярче, а бледные глаза заблестели, и пламя факелов плясало в этих зеркалах её души. Там плескалось столько гнева, горячего гнева, но Бистами никогда прежде не видал такой красоты. Он залюбовался ею, пытаясь запечатлеть этот момент в памяти: «Ты никогда этого не забудешь, никогда этого не забудешь!»
После некоторого молчания Бистами сообразил, что, если он ничего сейчас не скажет, разговор может на этом закончиться.
— Суфии, — начал он, — часто говорят об обращении к Богу напрямую. Это вопрос озарения; у меня был… Я сам испытал подобное, в момент крайнего отчаяния. По ощущению это было подобно тому, будто ты весь наполняешься светом, а душа входит в состояние бараки, божественной благодати. И этого состояния способны достичь все, в равной степени.
— Но разве суфии имеют в виду женщин, когда говорят «все»?
Он задумался. Суфии были мужчинами, это так. Они сплачивались в братства, они путешествовали поодиночке и останавливались в рибатах или завиях — жилищах, где не было ни женщин, ни женских покоев; если суфии женились, то они оставались суфиями, а их жёны становились жёнами суфиев.
— Всё зависит от того, где находиться, — ответил он, выждав паузу, — и какому суфийскому наставнику следовать.
Она посмотрела на него с полуулыбкой, и он понял, что, сам того не сознавая, сделал ход в этой игре, целью которой было оставаться с ней рядом.
— Но суфийским наставником не может стать женщина, — сказала она.
— Нет: иногда они проводят молебны.
— А женщине нельзя проводить молебны.
— Никогда не слышал о подобном, — ответил Бистами, не отходя от шока.
— Так же, как мужчине нельзя родить.
— Да.
Накатило облегчение.
— Но мужчины не способны родить, — заметила она. — В то время как женщины запросто могут провести молебен. В гареме я занимаюсь этим ежедневно.
Бистами не знал, что сказать. Мысль всё ещё казалась ему странной.
— И матери всегда обучают своих детей молитве.
— Да, это так.
— Тебе известно, что до Мухаммеда арабы поклонялись богиням?
— Идолам.
— Но у них была идея. Женщины — это силы в царстве души.
— Да.
— И как вверху, так и внизу. Это верно во всём.
И вдруг она шагнула к нему и накрыла ладонью его обнажённую руку.
— Да, — сказал он.
— В нашем путешествии на север нам понадобятся знатоки Корана, которые помогут снять с Корана эти паутины, скрывающие его истинный смысл, и научат нас, как достичь озарения. Ты согласен? Ты пойдёшь с нами?
— Да.
Султан Моджи Дарья был почти так же красив и любезен, как и его жена, и с не меньшим увлечением говорил о своих идеях, постоянно возвращаясь к излюбленной теме конвивенции. Ибн Эзра объяснил Бистами, что это движение сейчас набирает популярность среди молодых аль-андалусских дворян, желающих воссоздать Золотой век Омейядского халифата VI века, когда мусульманские правители не притесняли христиан и иудеев и бок о бок с ними взрастили прекрасную цивилизацию, каковой был Аль-Андалус в период до инквизиции и чумы.
Когда караван во всём своём разнузданном великолепии покинул Малагу, Ибн Эзра рассказал Бистами больше об этом периоде, который Хальдун описал кратко, а учёные Мекки и Каира опустили вовсе. Особенно благотворно сложилась судьба для андалузских евреев, переводивших на арабский язык многочисленные древнегреческие тексты с собственными комментариями, а также проводивших оригинальные исследования в области медицины и астрономии. Так мусульманские богословы из Андалузии, наиболее важными из которых были Ибн Сина и Ибн Рашд, получили возможность использовать достижения греческой науки о логике, опираясь главным образом на Аристотеля, для обстоятельной защиты исламских догматов. Ибн Эзра рассыпался им в похвалах за труды.
— Даст Бог, и я посильным мне образом постараюсь продолжить эту традицию в отношении природы и руин древности.
Они заново освоились с давно знакомыми всем ритмами каравана. Рассвет: разжигать костры, варить кофе, кормить верблюдов. Собирать вещи, вьючить верблюдов, подгонять их в путь. Их колонна растянулась более чем на лигу[484], и отдельные группы пилигримов отставали, догоняли, вставали на привал, трогались с места; а чаще медленно шли в ногу со всеми. День: разбить лагерь или заехать в караван-сарай, хотя чем дальше на север, тем реже они встречали что-то, кроме заброшенных развалин, и даже дорога почти исчезла, заросшая зрелыми уже деревьями с толстыми, как бочки, стволами.
Они пересекали красивую местность, прошитую горными хребтами, перемежёванными высокими, широкими плато. Там Бистами казалось, что они попали в высшее пространство, где закаты отбрасывали длинные тени на огромный, тёмный, подветренный мир. Однажды, когда последний луч закатного солнца спрятался за тёмные опускающиеся облака, Бистами услышал, как где-то в лагере музыкант играет на турецком гобое, высекая в воздухе долгий заунывный мотив, который всё лился и лился, словно пело само сумеречное плато или плакала его душа. Султанша стояла на краю лагеря, прислушивалась вместе с ним и провожала взглядом закатное солнце, по-ястребиному повернув свою прекрасную голову. Солнце падало за горизонт со скоростью самого времени. Не было нужды говорить в этом певучем мире, таком огромном, перепутанном узлами; понять его было не под силу ни одному человеческому разуму, и даже музыка касалась его только краешком, но и эту малость они не сознавали, а только чувствовали. Вселенское целое было выше их понимания.
И всё же, и всё же иногда, как в этот момент, на закате, на ветру, мы улавливаем шестым чувством, о существовании которого не подозреваем, проблески этого большего мира: огромные формы космического значения, ощущение святости в измерениях, лежащих за пределами чувств, мыслей и даже восприятия, — наш видимый мир освещается изнутри, доверху переполняясь реальностью.
Султанша пошевелилась. В небе цвета индиго сияли звёзды. Она подошла к одному из костров. Она избрала его своим кади, понял Бистами, чтобы оставить себе как можно больше места для собственных идей. Такая община, как их, нуждалась в суфийском учителе, а не в обычном богослове. Люди говорили, что раньше она была прилежной девочкой и три года назад мучилась припадками. Теперь она изменилась.
Что ж, всё прояснится, когда придёт время. А пока — султанша, звук гобоя, бескрайнее плато. Такие моменты случаются лишь однажды. Сила этого чувства поразила его так же сильно, как и чувство узнавания, посетившее в саду рибата.
Как андалузские плато легли высоко под солнцем, андалузские реки текли глубоко в ущельях, подобно магрибским вади, но никогда не иссякающим. Реки были длинными, и пересечь их было непросто. В прошлом город Сарагоса вырос благодаря большому каменному мосту, который перекинулся через одну из самых больших здешних рек, Эбро. Теперь город стоял практически заброшенным, и только несколько коммивояжёров, купцов и пастухов собирались в каменных домиках вокруг моста, которые выглядели так, словно сам мост построил их во сне. Остальной город исчез — зарос соснами и кустарником.
Но мост остался. Он был сделан из тёсаного камня и массивных квадратных брусьев, вытертых до такого состояния, что казались отполированными, хотя они и сходились на стыках так плотно, что в щель не пролезла бы ни монета, ни даже ноготь. Опоры моста с обоих берегов представляли собой приземистые тяжёлые каменные башни, которые, как сказал Ибн Эзра, были возведены прямо в породе. Он с большим интересом их разглядывал, когда застопорившийся караван перешёл через мост и разбивал стоянку на другой стороне. Бистами посмотрел на его рисунок.
— Красиво, не правда ли? Своего рода уравнение. Семь полукруглых арок, с самой большой посередине, где течение наиболее глубокое. Все римские мосты, которые я видел, идеально подогнаны под место. Почти всегда в них использованы полукруглые арки, которые добавляют прочности, хотя арку и нельзя перекинуть на большое расстояние, поэтому их нужно много. И непременно бут — вот эти квадратные камни. Они ложатся ровно друг на друга, и их уже нипочём не сдвинуть с места. В этом нет никакой хитрости. Мы и сами могли бы до такого додуматься, если бы потратили время и силы. Единственная существенная проблема — это защита опор от паводков. Я видел немало опор, сработанных на совесть, с железными наконечниками на сваях, вколоченных в дно реки. Но если что-то идёт не так, опоры страдают первыми. Когда строители спешат и компенсируют это большим количеством камня, они запруживают реку и увеличивают этим воздействие потока на камень.
— Там, откуда я родом, мосты постоянно смывает, — сказал Бистами. — И люди просто строят на их месте новые.
— Да, но так гораздо аккуратнее. Любопытно, сохранились ли их записи в бумажном виде. Я не видел ни одной их книги. Оставшиеся здесь библиотеки ужасны: сплошная бухгалтерская отчётность, изредка разбавленная эротикой. Если и было что-то ещё, всё пустили на розжиг костров. Ну, хотя бы камни расскажут свою историю. Смотри, они так хорошо вытесаны, что не было нужды покрывать их извёсткой. А железные колышки, которые торчат наружу, вероятно, использовались для крепления лесов.
— Моголы в Синде хорошо строят, — заметил Бистами, вспоминая безупречные соединения в мавзолее Чишти. — Храмы и крепости в основном. Мосты у них чаще всего из бамбука, уложенного на груды камней.
Ибн Эзра кивнул.
— Такое много у кого. Впрочем, возможно, эта река разливается не так сильно. Местность-то, похоже, засушливая.
Вечером Ибн Эзра показал им небольшой макет подъёмников, которые, вероятно, использовали римляне для перемещения огромных камней: треноги, верёвки. Султан и султанша стали его главными зрителями, но и многие другие наблюдали, то попадая в круг факельного света, то пропадая из него. Они задавали Ибн Эзре вопросы, высказывали своё мнение; они остались, когда начальник кавалерии султана, Шариф Джалиль, вошёл в круг с двумя всадниками, под руки державшими третьего, которого обвиняли в воровстве, и, по-видимому, не в первый раз. Когда султан обсуждал происшествие с Шарифом, Бистами понял из разговора, что у обвиняемого была сомнительная репутация — по причинам им известным, но оставленным невысказанными. Возможно, из-за его увлечения юношами. Дурное предчувствие, сродни страху, сковало Бистами, вызывая в памяти сцены из Фатехпур-Сикри: строгий шариат требовал отрубать ворам руки, а содомия, постыдный порок христианских крестоносцев, каралась смертной казнью.
Но Моджи Дарья просто подошёл к мужчине и дёрнул его к себе за ухо, словно отчитывал ребёнка.
— С нами ты ни в чём не нуждаешься. Ты присоединился к нам в Малаге, и от тебя требовалось только честно трудиться, чтобы оставаться частью нашего города.
Султанша кивнула.
— Если бы мы захотели, то могли бы с полным правом наказать тебя за это, и тебе бы это совсем не понравилось. Иди, спроси у наших безруких страдальцев, если не веришь мне! А то мы могли бы просто бросить тебя здесь одного, и посмотрим, как бы ты нашёл общий язык с местными жителями. Зотты не приемлют подобного поведения ни от кого, кроме себя. Они бы от тебя быстро избавились. Даю слово, именно это и случится, если Шариф приведёт тебя ко мне снова. Ты будешь отлучён от своей семьи. Поверь мне, — он многозначительно посмотрел на жену, — ты об этом пожалеешь.
Мужчина прорычал что-то в знак послушания (Бистами видел, что он пьян), и его уволокли прочь. Султан велел Ибн Эзре продолжить свою лекцию о римских мостах.
Позже Бистами присоединился к султанше в большом королевском шатре, отмечая общую открытость их двора.
— Никаких вуалей, — отрезала Катима. — Ни изаров, ни хиджабов, ни покрывал, прячущих халифа от народа. Хиджаб стал первым шагом на пути к деспотизму халифата. Мухаммед никогда не был таким, никогда. Он построил первую мечеть и сделал её местом сбора для товарищей. Каждый имел туда доступ, каждый мог высказать своё мнение. Так могло бы оставаться и по сей день, и мечети были бы… совсем иными, чем теперь. И женщины, и мужчины имели бы слово. Так хотел Мухаммед, и кто мы такие, чтобы менять его начинания? Зачем следовать примеру тех, кто возводил преграды, кто превратился в тиранов? Мухаммед хотел, чтобы в мечети главенствовало чувство общности, а возглавлял молитву не более чем хакам, арбитр. Этот титул он любил больше всех остальных и в особенности гордился им, ты знал это?
— Да.
— Но когда он ушёл на небеса, Муавия основал халифат и поставил стражу в мечетях, чтобы обезопасить себя, и с тех пор там правит тирания. Ислам перешёл от покорности к повиновению, и женщинам запретили посещать мечети и наказали покинуть своё законное место. Ислам превратился в карикатуру!
Она раскраснелась и вся дрожала от еле сдерживаемых эмоций. Бистами никогда не видел такого пыла и такой красоты в одном лице; он не мог думать ни о чём, точнее, мысли переполняли его сразу на нескольких уровнях, и, сосредотачиваясь на одном потоке сознания, он тонул в остальных, теряя покой и желая прекратить барахтаться в этом русле, желая просто, чтобы все потоки сознания накатили на него одновременно.
— Да, — сказал он.
Она отошла к следующему костру, легко присела на корточки в ворохе юбок, среди безруких и одноруких мужчин. Они бодро с ней поздоровались и протянули одну из своих чарок, и она сделала большой глоток, затем отставила её и сказала:
— Что ж, садитесь, пришло время. Вы снова становитесь похожи на крыс.
Они выдвинули табурет, и она села, а один из мужчин опустился перед ней на колени, повернувшись к ней широкой спиной. Она взяла протянутый гребень и флакон с маслом и начала расчёсывать длинные спутанные волосы мужчины. Разношёрстная публика их корабля дураков с довольным видом расположилась вокруг неё.
К северу от Эбро караван перестал расти в размерах. Города на старой дороге на север встречались гораздо реже, и были они совсем небольшими, населённые недавними переселенцами из Магриба, берберами, которые приплыли сюда из Алжира и даже Туниса. Они выращивали ячмень и огурцы, пасли овец и коз в длинных плодородных долинах, окаймлённых скалистыми хребтами, недалеко от Средиземного моря. Каталония — так называлась эта земля, славная земля, густо заросшая лесами на склонах холмов. Оставив королевства тайфы на юге, люди жили здесь в довольстве; они не чувствовали потребности следовать за изгнанным суфийским султаном и его пёстрым караваном, через Пиренеи и в дикую глушь Фиранджи. К тому же, как отметил Ибн Эзра, караван не располагал бесконечными запасами еды для содержания новых иждивенцев, не говоря уже о золоте или деньгах, на которые можно было бы докупать продукты в деревнях, мимо которых они проезжали.
Так они держались старой дороги, пока в начале длинной сужающейся долины не очутились на широком, засушливом, каменистом плато, которое вело к лесистым склонам горной гряды, образованном каменной породой более тёмной, чем Гималайские горы. Старая дорога вилась по самой ровной части наклонного плато, вдоль галечного русла почти обезвоженного ручья. Чуть дальше дорога повторяла контур расселины в холмах, пролёгшей прямо над руслом этого маленького ручейка, и поднималась в горы, которые, набирая высоту, становились всё более каменистыми. Теперь, разбивая стоянку на ночь, они никого не встречали и укладывались на ночлег в палатках или под звёздами, спали под свист ветра в деревьях, под плеск ручьёв и и поскрипывание лошадиной упряжи. Наконец дорога завилась среди скал: плоская лента, ведущая через скалистый перевал, затем через горный луг среди вершин, потом вверх через другой узкий перевал, окружённый гранитными бойницами, и наконец вниз. По сравнению с Хайберским проходом путь оказался не таким уж тяжёлым, решил Бистами, но многие в караване тряслись от страха.
На другой стороне перевала старую дорогу периодически преграждали каменные оползни, и она превращалась в обычную пешеходную тропу, вынуждая пробираться мимо камней, залёгших под острыми углами. Преодолеть их было нелегко, и султанша часто слезала с лошади и шла пешком, ведя за собой своих женщин и пресекая на корню жалобы и нерасторопность. Когда она сердилась, то бывала особенно остра на язык и не скупилась на язвительные комментарии.
Каждый вечер, когда они останавливались на привал, Ибн Эзра осматривал дорогу и оползни, мимо которых они проезжали, делая зарисовки виднеющейся каменной дорожной кладки и сточных канав.
— Типичная римская работа, — сказал он однажды вечером у костра, когда они ели жареную баранину. — Они оплели этими дорогами всю землю вокруг Средиземного моря. Не удивлюсь, если этот маршрут был их основным при переходе через Пиренеи. Впрочем, это слишком далеко на западе. Мы скорее выйдем к западному океану, чем к Средиземному морю. Однако возможно, этот проход самый лёгкий. Дорога такая большая; трудно поверить, что этот путь — не главный.
— Может быть, они все большие, — предположила султанша.
— Возможно. Они использовали такие повозки, которые потом нашли люди, поэтому им требовались более широкие дороги, чем наши. Верблюдам-то, ясное дело, дорога вообще не нужна. Или это всё-таки и есть их главная дорога. Возможно, та самая, по которой Ганнибал шёл на Рим с карфагенской армией и их слонами! Я видел руины их страны к северу от Туниса. Карфаген был очень большим городом. Но Ганнибал проиграл, и Карфаген проиграл; римляне разорили город, засыпали поля солью, и Магриб высох. Нет больше Карфагена.
— Значит, по этой дороге могли ходить слоны, — сказала султанша.
Султан посмотрел на тропу вниз и покачал головой в изумлении. Они оба радовались новым знаниям.
Спустившись с гор, они попали в холодные страны. Полуденное солнце едва-едва освещало вершины Пиренеев. Земля была плоской и серой, часто подёрнутой туманом. Океан лежал на Западе, серый, холодный и неистовый от высокого прибоя.
Караван подошёл к реке, которая изливалась в это западное море, окружённое руинами древнего города. По обе стороны недавно возведенного деревянного моста стояли скромные домики рыбаков.
— Только взгляните, насколько римляне были мастеровитее нас, — сказал Ибн Эзра, но всё равно отправился взглянуть на новую работу.
Он вернулся.
— Судя по всему, раньше этот город назывался Байонна. Вон там есть табличка, на уцелевшей башне моста. Судя по картам, к северу отсюда есть ещё один город, более крупный, под названием Бордо. На самом берегу.
Султан покачал головой.
— Мы уже зашли достаточно далеко. Этот подойдёт. За горами, но всё же лишь в умеренном удалении от Аль-Андалуса. Именно так, как я и хотел. Мы поселимся здесь.
Султанша Катима кивнула, и караван начал долгий процесс обустройства.
Строились, как правило, поднимаясь вверх по течению от развалин древнего города, выкапывая камни и балки, пока от прежних зданий не осталось практически ничего. Не тронули только храм, построенный наподобие огромного каменного амбара, лишённого всяких идолов и изображений. Сооружение в виде грубого приземистого параллелепипеда нельзя было назвать красивым по сравнению с мечетями цивилизованного мира, но оно было большим и располагалось на возвышенности, с которой открывался вид на излучину реки. Поэтому, обсудив это со всеми членами каравана, они решили сделать из храма свою главную, или пятничную, мечеть.
Преобразования начали безотлагательно. Этот проект взял на себя Бистами, он много времени проводил с Ибн Эзрой, описывая то, что ему запомнилось: о мавзолее Чишти и других великих строениях империи Акбара, рассматривая рисунки Ибн Эзры, выискивая, что можно сделать, чтобы уподобить древний храм мечети. В итоге они приняли решение снять со старого здания крышу, которая и так уже во многих местах прохудилась, а стены сохранить как внутренние подпорки для круглой или, скорее, овальной мечети с куполом. Султанша хотела, чтобы молитвенный дворик выходил на большую городскую площадь, как бы демонстрируя, что в их версии ислама двери мечети открыты для каждого, и Бистами делал всё возможное, чтобы угодить ей, хотя все указывало на то, что дворик будет заливать частый для этого региона дождь, а зимой его завалит снег. Ничто не имело значения: место поклонения протянется от мечети к площади, а затем от площади по всему городу, и заодно и по всему миру.
Ибн Эзра увлечённо разрабатывал строительные леса, тачки, тележки, подпорки, балки, цементный раствор и тому подобное. По звёздам и тем немногим картам, что у них имелись, он определил направление на Мекку, куда, помимо обычных указательных знаков, должна будет смотреть и сама мечеть. Город стягивался к большой мечети, сметая на своём пути старые здания и используя их в строительстве новых, по мере расселения людей всё ближе и ближе. Редкие армяне и зотты, жившие среди руин до их прибытия, либо присоединялись к общине, либо уходили на север.
— Нужно оставить место возле мечети для медресе, — сказал Ибн Эзра, — пока город не занял весь этот район.
Султану Моджи понравилась эта идея, и он приказал тем, кто поселился рядом с мечетью во время работы над ней, переехать. Некоторые рабочие стали возражать против этого, а потом и вовсе отказались работать. На общем собрании султан вышел из себя и пригрозил недовольным изгнанием из города, хотя на деле в его подчинении находилась лишь немногочисленная личная стража, едва достаточная, по мнению Бистами, для охраны даже самого султана. Бистами вспомнил огромную кавалерию Акбара, солдат мамлюков — ничем подобным султан не располагал, и даже теперь, столкнувшись с десятком-другим обиженных непокорных, ничего не мог с ними поделать. Открытость каравана вызывало ощущение опасности.
Но султанша Катима подъехала на своей арабской кобылице, спешилась и подошла к султану. Она положила руку ему на плечо и сказала что-то, предназначенное ему одному. Он встрепенулся, быстро соображая. Султанша бросила на несговорчивых поселенцев такой свирепый взгляд, что Бистами содрогнулся: ни за что на свете не пожелал бы он увидеть её такой ещё раз. Баламуты и впрямь побледнели и пристыженно опустили глаза.
Она сказала:
— Мухаммед сказал нам, что через учение Бог возлагает величайшую надежду на человечество. Мечеть — сердце знания, дом Корана. И медресе — продолжение мечети. Так должно быть в любой мусульманской общине, которая хочет всесторонне познать Бога. И так будет и здесь. Вне всяких сомнений.
И она увела мужа, во дворец по другую сторону старого городского моста. Среди ночи султанские стражники вернулись с обнажёнными мечами и пиками, готовые поднять поселенцев с постелей и прогнать, но их уже не было.
Услышав эту новость, Ибн Эзра кивнул с облегчением.
— В будущем придётся всё планировать хорошо заранее, чтобы избежать подобных сцен, — тихо поделился он с Бистами. — Этот инцидент в некоторой степени, наверное, упрочил репутацию султанши, но дорогой ценой.
Бистами не хотел об этом думать.
— Главное, теперь наши мечеть и медресе будут стоять бок о бок.
— Это две стороны одной медали, как и сказала султанша. Особенно если включить в программу медресе изучение чувственного познания мира. А я на это надеюсь. Нельзя допустить, чтобы такое место разменивалось на простые коленопреклонения. Бог послал нас в этот мир, чтобы познать его! Это высшая форма преданности Богу, как сказал Ибн Сина.
Этот небольшой кризис вскоре был позабыт, и новый город, названный султаном Баракой — по слову, означавшему «благодать», о котором говорил ему Бистами, — принял форму, которая сейчас казалась им единственно возможной и верной. Руины старого города исчезли за улицами и площадями нового, его садами и мастерскими; архитектурой и планом город напоминал Малагу и другие прибрежные города Андалусии, только с высокими стенами и маленькими окнами, потому что зимы здесь стояли холодные, а осенью и весной с океана дул сырой ветер. Дворец султана был единственным в городе зданием, таким же открытым и светлым, как средиземноморские дома; он напоминал горожанам об их корнях и демонстрировал, что султан выше банальных погодных условий. За мостом напротив дворца площади были маленькими, а улицы и переулки узкими, так что медина — или касба, городской центр — разрослась, как и в любом другом магрибском или арабском городе, в настоящий лабиринт зданий, в основном трёхэтажных, верхние окна которых смотрели друг на друга через переулки настолько узкие, что можно было, как говорилось, передавать соль из окон в окна.
Когда в первый раз выпал снег, все выбежали на площадь перед большой мечетью, напялив на себя почти всё, что у них имелось из одежды. Разожгли большой костёр, муэдзин огласил час молитвы, все помолились, и дворцовые музыканты синими губами и замёрзшими пальцами играли музыку, а люди танцевали вокруг костра на суфийский манер. Хоровод дервишей в снегу! Все смеялись, глядя на это, и чувствовали, что они принесли ислам на новую землю, в новый климат. Они создавали новый мир! В девственных лесах к северу от города было предостаточно дров, всегда в изобилии была рыба и птица — они не замёрзнут, не оголодают. Зимой город продолжит жить, укрытый тонким одеялом влажного тающего снега, как высоко в горах; длинная река впадала в серый океан, он с неуёмной яростью накатывал на берег, тут же поглощая падавшие в волны снежинки. Эта страна принадлежала им.
Как-то раз, весной, прибыл новый караван с чужеземцами и их пожитками; все они услышали о новом городе Бараке и захотели переехать туда. Ещё один караван дураков, прибывший из армянских и зоттских поселений в Португалии и Кастилии, чьи преступные наклонности были очевидны из-за большого числа безруких людей, музыкантов, кукольников и гадалок.
— Я удивлён, что им удалось перебраться через горы, — сказал Ибн Эзре Бистами.
— Видимо, тяжёлые условия сделали их изобретательными. Аль-Андалус — опасное место для таких, как они. Брат султана — очень жесток в роли халифа, насколько мне известно, почти Альмохад в своей строгости вероисповедания. Он насаждает такую строгую форму ислама, какой ещё не видывал этот мир, даже во времена Пророка. Нет, в этом караване идут беглецы, какими и мы были.
— Убежище, — сказал Бистами. — Место, где тебе всегда предоставят защиту. Для христиан убежищами часто становились их церкви или королевский двор. Как некоторые суфийские рибаты в Персии. Это очень хорошо. Хорошо, что к нам приходят люди, когда в других местах закон становится слишком суров.
И им позволили остаться. Некоторые из них были отступниками или еретиками, и Бистами дискутировал с ними прямо в мечети, пытаясь создать атмосферу, в которой подобные вопросы могли бы обсуждаться свободно и безбоязненно (да, опасность существовала, но она осталась далеко за Пиренеями), но также не допуская богохульственных высказываний в адрес Бога или Мухаммеда. Не имело значения, кто был перед ним, суннит или шиит, араб или андалусец, турок или зотт, мужчина или женщина, — значение имели только вера и Коран.
Бистами с интересом подмечал, что поддерживать это религиозное равновесие становилось тем легче, чем дольше он над этим работал, как будто он упражнялся в материальной эквилибристике, стоя на высокой изгороди или стене. Бросить вызов халифу? Смотрите, что говорит об этом Коран. Забудьте хадисы, которыми обросла священная книга, как ржавчиной (они слишком часто искажали её), — тянитесь к источнику. Послания могут показаться вам неоднозначными, и часто так и бывало, но книга приходила к Мухаммеду в течение многих лет, и самые важные понятия нередко в ней повторялись, каждый раз привнося что-то новое. Они прочтут все соответствующие отрывки и обсудят различия.
— Когда я учился в Мекке, истинные богословы говорили…
Большего авторитета Бистами не мог себе приписать, он мог только ссылаться на то, что слышал от по-настоящему знающих богословов. Да, так передавались и хадисы, но с другим содержанием: он учил не доверять хадису, но только Корану.
— Я говорил с султаншей…
Это был ещё один его излюбленный ход. Он действительно советовался с ней почти по любому поводу и непременно во всех вопросах, касающихся женщин или воспитания детей; в делах семейных он тоже полагался на её суждения, которым за первые годы научился доверять безоговорочно. Она знала Коран вдоль и поперёк, выучила наизусть все суры, помогавшие ей бороться с проблемами иерархии, и всегда покровительствовала слабым. И прежде всего она пленяла взоры и сердца каждого, где бы ни оказалась, и в мечети в особенности. Никто больше не оспаривал её право присутствовать там, а иногда даже вести молебны. Казалось противоестественным запрещать такому созданию, исполненному божественной благодати, посещать место поклонения в городе под названием Барака. Как сказала она сама:
— Разве не Бог меня создал? Не он дал мне ум и душу столь же великие, как у любого мужчины? Разве дети мужчин рождаются не от женщин? Неужели вы откажете вашей матери в месте на небесах? И может ли обрести небеса тот, кто не допущен к Богу на этой земле?
Те, кто отвечал на эти вопросы отрицательно, надолго в Бараке не задерживались. К северу, выше по течению располагались другие города, основанные армянами и зоттами, которые не разделяли мусульманского рвения. Со временем разъехалось изрядное число подданных султана. И тем не менее толпы у большой мечети росли. Люди строили новые мечети на раздвигающихся окраинах города, обычные районные мечети, но пятничная мечеть всегда оставалась местом, где собирался весь город, и горожане заполняли прилегающую к ней площадь и территорию медресе в дни религиозных праздников и Рамадана, а также в первый день снега, когда на площади разжигали зимний костёр. Тогда Барака была одной семьей, а султанша Катима — их матерью и сестрой.
Медресе росло так же стремительно, как и город, если не быстрее. По весне, когда сходил снег с горных дорог, прибывали новые караваны во главе с провожатыми-горцами. И всегда в караване находились те, кто приехал, чтобы учиться в медресе, которое прославилось исследованиями Ибн Эзры о растительном и животном мире, о римлянах, о строительной технике и о звёздах. Приезжая из Аль-Андалуса, иногда привозили с собой недавно найденные книги Ибн Рашда, Маймонида или новые арабские переводы древних греков, и обязательно — желание делиться собственным знанием и узнавать больше. Новая конвивенция обрела своё сердце в медресе Бараки, и земля полнилась слухами.
И вот в один скверный день, на исходе 6-го года бараканской хиджры, султан Моджи Дарья тяжело заболел. За последние месяцы он сильно располнел, и Ибн Эзра пытался лечить его, посадив на строгую диету из зерна и молока, что как будто положительно сказалось на цвете его лица и энергии; но однажды ночью ему стало плохо. Ибн Эзра разбудил спящего Бистами:
— Идём. Султан слишком болен, и ему нужно прочесть молитву.
Из уст Ибн Эзры это звучало как приговор, так как он не был большим любителем молитв. Бистами поспешил за ним, и вместе они встретились с королевской семьёй в их крыле большого дворца. Султанша Катима побелела как полотно, и Бистами поразился, отметив, как огорчило её его появление. Она не имела ничего против него лично, но сразу поняла, почему Ибн Эзра привёл его в такой час, и, прикусив губу, отвернулась, пряча тёкшие по щекам слёзы.
В их опочивальне султан метался по кровати, не произнося ни слова, лишь тяжело, придушенно хрипя. Его лицо было тёмно-красного цвета.
— Его отравили? — шёпотом спросил Бистами у Ибн Эзры.
— Я так не думаю. Дегустатор здоров, — ответил он, указывая на большую кошку, которая спала, свернувшись калачиком на своей лежанке в углу. — Если только кто-нибудь не уколол его отравленной иглой. Но я не вижу никаких признаков.
Бистами сел рядом с беспокойным султаном и взял его горячую руку. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, султан слабо застонал и изогнул спину дугой. Он перестал дышать. Ибн Эзра схватил его за руки, скрестил их у него на груди и сильно надавил, сам кряхтя от усилий. Но всё было напрасно: султан умер, его тело застыло в последнем спазме. Султанша, рыда навзрыд, ворвалась в комнату, пытаясь привести его в чувство, взывая к нему, к Богу, умоляя Ибн Эзру не останавливаться. Мужчинам потребовалось некоторое время, чтобы убедить её, что всё это напрасно: султан был мёртв.
Похоронные традиции в исламе берут начало из древних времён. Мужчины и женщины на время прощания собираются отдельно друг от друга и встречаются только потом, во время непродолжительного погребения.
Но это, конечно же, были похороны первого султана Бараки, и султанша сама повела всё городское население на площадь большой мечети, куда велела вынести тело султана для прощания. Бистами оставалось только идти вместе с толпой и произносить знакомые слова молитвы, как и во время всякого общего молебна. И почему нет? Некоторые слова богослужения имели смысл, только обращённые ко всем членам общины; и вдруг, глядя на непокрытые, убитые горем лица всех горожан Бараки, он понял, что традиции ошибались, что неправильно и даже жестоко разделять общину в тот момент, когда люди должны смотреть друг на друга как на единое целое. Никогда ещё так сильно он не проникался настолько неортодоксальной мыслью — до этого он просто соглашался с идеями султанши из инстинктивной аксиомы, что она всегда права. Потрясённый этой внезапной переменой в образе мыслей и видом тела любимого султана, лежащего в гробу на помосте, он напомнил всем, что на всякую жизнь солнце светит лишь некоторое количество часов. Он произнёс слова этой спонтанной проповеди хриплым, надрывным голосом, который даже ему самому показался каким-то чужим; он чувствовал то же самое, что и в те бесконечные дни, оставшиеся в далёком прошлом, когда читал Коран под нависшими тучами гнева Акбара. Эта ассоциация оказалась последней каплей, и он заплакал, не в силах продолжать. Плакали все на площади, многие голосили и били себя в грудь в самоуничижении, что немножко унимало боль.
Весь город последовал за кортежем с султаншей Катимой во главе на гнедом коне. Толпа выла от горя, как волны на каменном берегу. Султана опустили в могилу с видом на величественный серый океан, и после этого много месяцев носили чёрное и посыпали голову пеплом.
Почему-то год траура так и не закончился. Дело было не только в смерти правителя, дело было в том, что султанша продолжала править самостоятельно.
Теперь и Бистами, и все остальные согласились бы, что султанша Катима всегда была истинным лидером, а султан — её благосклонным и возлюбленным супругом. В этом не оставалось никаких сомнений. Но теперь, когда султанша Бараки Катима входила в мечеть и читала слова пятничной молитвы, Бистами становилось снова не по себе, и он видел, что горожанам тоже неловко. Катима уже не раз выходила к ним с проповедями, но теперь все ощущали отсутствие ангела-покровителя в образе кроткого султана за рекой.
Это беспокойство передалось и Катиме, и речи её стали напористее и жалобнее.
— Богу угодно, чтобы в браке муж относился к жене и жена к мужу как равные. Что может муж, то может и жена! Во времена разлада перед первым годом, во времена, ставшие точкой отсчёта, мужчины обращались с женщинами, как с домашней скотиной. Бог, говоря своё слово через Мухаммеда, ясно дал понять, что женская душа равна мужской и к ним следует относиться как к равным. Богом женщинам дано много прав: право наследования, право развода, право выбора, право распоряжаться своими детьми — женщинам дана жизнь, слышите? Перед первой хиджрой, перед 1-м годом, посреди царившего межплеменного хаоса, убийств и воровства, среди общества обезьян Бог сказал Мухаммеду изменить это. Он сказал: «Да, ты можешь брать в жены нескольких женщин, если захочешь, если ты сможешь сделать это, избежав раздоров». И следующий же стих гласит: «Но раздоров избежать нельзя!» Что же это, как не запрет на многожёнство, изложенный в двух частях, в форме загадки или урока для мужчин, которые не подумали бы об этом сами?
Но теперь стало совершенно ясно, что она пытается изменить порядок вещей в мире, в исламе. Конечно, они все пытались, всё это время, но втайне, не сознаваясь в этом никому, даже самим себе. Они оказались лицом к лицу со своим единственным правителем, женщиной, — но в исламе не было цариц. Для них не существовало подходящего хадиса.
Бистами, страстно желая помочь, сочинял собственные хадисы, либо снабжая их правдоподобными, но ложными иснадами и приписывая древним суфийским мыслителям, выдуманным из воздуха, либо приписывая их султану, Моджи Дарье, или какому-нибудь известному ему старому персидскому суфию, либо оставлял без авторства, как мудрость, слишком распространённую, чтобы в нём нуждаться. Султанша делала то же самое, как ему казалось, следуя его примеру, но чаще всего находила опору в самом Коране, многократно возвращаясь к сурам, которые подкрепляли её точку зрения.
Но все знали, как заведено в Аль-Андалусе, Магрибе, Мекке и по всему Дар аль-Исламу, от западного до восточного океана (которые, как теперь утверждал Ибн Эзра, были двумя берегами одного и того же океана, охватывавшего большую часть Земли, а Земля, на самом деле, представляла собой шар, более чем наполовину покрытый водой). Женщины не читали проповеди. Когда это делала султанша, это было шокирующим, и шокирующим втройне после смерти султана. Все говорили о том, что султанше, если она хотела и дальше идти по этой стезе, нужно было повторно выйти замуж.
Но она не выражала ни малейшей заинтересованности в браке. Она носила чёрное траурное платье, держалась особняком от других горожан и не поддерживала дипломатических связей ни с кем из Аль-Андалуса. Единственный мужчина, с которым она проводила больше всего времени наедине, не считая Моджи Дарьи, был сам Бистами; и когда он понял, почему некоторые горожане косились на него, намекая на то, что он мог бы жениться на султанше и избавить их от затруднительного положения, у него закружилась голова, его чуть не стошнило. Он так сильно любил её, что не мог вообразить себя женатым на ней. Это была не та любовь. Он думал, что и она не может себе такого представить, поэтому не было и речи о том, чтобы опробовать эту идею, одновременно привлекательную и пугающую, и потому болезненную до крайности. Однажды она беседовала с Ибн Эзрой в присутствии Бистами, расспрашивая о его предположениях насчёт океана, простёршегося перед ними.
— Ты хочешь сказать, это тот же самый океан, который видели молуккцы и суматранцы на другом конце света? Как такое возможно?
— Мир — это сфера, в этом не может быть сомнений, — сказал Ибн Эзра. — Он круглый, как луна или как солнце. Это шар. Мы добрались до западного конца суши, а на другой стороне земного шара находится восточный конец суши. Этот океан покрывает весь остальной мир, вот так.
— Значит, мы можем доплыть до Суматры?
— Теоретически, да. Я пытался рассчитать размеры Земли, используя вычисления древних греков, Брахмагупты из Южной Индии и мои собственные исследования неба. И хотя я не могу быть уверен, но думаю, что Земля составляет около десяти тысяч лиг в обхвате. Брахмагупта называл число в пять тысяч йоганд, что, как я понимаю, примерно равно этому расстоянию. А размеры суши, от Марокко до Молуккских островов, составляют около пяти тысяч лиг. Таким образом океан, который мы видим сейчас перед собой, покрывает полмира, пять тысяч лиг или больше. Ни один корабль не сможет преодолеть такое расстояние.
— И ты уверен, что Земля настолько большая?
Ибн Эзра неопределённо махнул рукой.
— Не уверен, султанша. Но полагаю, что это похоже на правду.
— А острова? Не может же океан пустовать на протяжении пяти тысяч лиг! Наверняка в нём есть острова!
— Наверняка, султанша. Во всяком случае, это немаловероятно. Андалусские рыбаки рассказывали, что иногда их прибивало к островам, когда штормы или течения уносили их на запад, но они не описывают, как далеко и в каком именно направлении.
На лице султанши мелькнуло обнадёженное выражение.
— Тогда мы могли бы уплыть и найти те самые острова, или другие, похожие на них.
Ибн Эзра снова махнул рукой.
— Что? — спросила она резко. — Ты сомневаешься, что сможешь построить корабль, который выдержит морское путешествие?
— Это возможно, султанша. Но обеспечить его всем необходимым для такого долгого плавания… Мы ведь не знаем, как долго оно продлится.
— Что ж, — протянула она мрачно, — возможно, нам придётся это выяснить. Теперь, когда султан мёртв и мне некого взять в мужья… — и она метнула в Бистами один-единственный взгляд, — … нас пожелают захватить коварные андалусцы.
Этот взгляд резанул Бистами, как ножом по сердцу. Всю ночь он проворочался, снова и снова вспоминая тот короткий момент. Но что он мог поделать? Как помочь в этой ситуации? Он всю ночь не сомкнул глаз.
Потому что муж знал бы, как помочь ей. Из Бараки ушла гармония, и слух об этом, видимо, распространился по Пиренеям, ибо ранней весной следующего года, когда вода в реках стояла ещё высоко, а горы, защищавшие их с юга, белели зубцами, по тропе с холмов спустились всадники, едва обогнав холодную весеннюю бурю, подходившую с океана. Всадники шли длинной колонной под развевающимися флагами Толедо и Гранады, вооружённые мечами и пиками, сверкающими на солнце. Они въехали на площадь перед мечетью в центре города, красочного под низко нависшими облаками, и опустили пики так, что все они указывали вперёд. Их предводителем был один из старших братьев султана, Саид Дарья, и он привстал в серебряных стременах, возвышаясь над собравшимися горожанами, и заявил:
— Именем халифа Аль-Андалуса, мы заявляем свои права на этот город, чтобы избавить его от вероотступничества и от ведьмы, которая приворожила моего брата и убила его в собственной постели.
Горожане, прибывавшие с каждой секундой, непонимающе смотрели на всадников. Кто-то побагровел и поджал губы, кто-то обрадовался, большинство были растеряны и угрюмы. Кое-кто из изгоев с первого «каравана дураков» уже поднимал с земли булыжники.
Бистами наблюдал это с улицы, ведущей к реке, и что-то в этой картине подействовало на него, как удар под дых: эти указующие пики и арбалеты напомнили ему ловушку на тигра в Индии. А сами всадники были похожи на ба-мари, кланы профессиональных убийц тигров, которые ездили по стране, избавляясь от назойливых тигров за плату. Он уже видел их раньше! И не только с тигрицей, но и до этого, в какой-то другой раз, который он с большим трудом вспомнил: какая-то засада на Катиму, смертельная ловушка, мужчины, режущие её ножами, когда она была высокой и чернокожей, — о, всё это уже случалось раньше!
В панике он помчался через мост ко дворцу. Султанша Катима уже собиралась садиться верхом на коня, чтобы сразиться с захватчиками, но он бросился между ней и конём; в бешенстве она попыталась обогнуть его, но он обхватил её за талию, тонкую, как у девочки, что потрясло их обоих, и воскликнул:
— Нет, нет, нет, нет! Нет, султанша, заклинаю вас, заклинаю, не ходите туда! Вас убьют, это ловушка! Я видел! Вас убьют!
— Мне нужно идти, — сказала она, раскрасневшись. — Я нужна людям…
— Нет! Вы нужны им живой! Давайте уйдём, и они последуют за нами! А они последуют! Оставим город этим людям, здания ничего не значат, мы пойдём на север, и ваши люди последуют за нами! Послушайте же меня! — и он крепко схватил её за плечи и не отпускал, заглядывая в глаза. — Я уже видел, чем это заканчивается. Мне снизошло озарение. Нужно спасаться бегством, или же нас убьют.
За рекой раздавались крики. Андалсские всадники не привыкли к сопротивлению со стороны населения без солдат и без кавалерии — и они носились по улицам за толпами горожан, которые бросали в них камни и убегали. Многие баракийцы обезумели от гнева: однорукие наверняка будут готовы сложить головы, защищая её, и захватчикам придётся не так легко, как они думали. Снег кружился в тёмном воздухе, гонимый ветром из серых облаков, плывущих низко над головой, а в городе уже начались пожары: горел район вокруг большой мечети.
— Ну же, султанша, не будем терять времени! Я видел, как это случается, они не пощадят, они уже близко, около дворца, мы должны немедленно уходить! Такое случалось раньше! Мы построим новый город на севере, и часть ваших людей уйдёт с нами, мы соберём караван и начнём всё сначала, и тогда сможем защитить себя!
— Чёрт с тобой! — крикнула вдруг султанша Катима, обводя взглядом горящий город. Налетел порыв ветра и принёс едва различимые крики из города. — Проклятье! Будь они прокляты! Тогда седлайте лошадей, слышите, все вы! Нам придётся мчаться во весь опор.
И когда много лет спустя они вновь собрались в бардо, уже совершив путешествие на север и основав там город Нсара в устье реки Лавийя, и отстояв его против андалусских султанов тайфы, которые попытались напасть на них несколько лет спустя, заложив начало морской державы, рыбача по всему морю и ведя торговлю даже за морями, Бистами был всем доволен. Они с Катимой так и не поженились, никогда больше не затрагивая эту тему, но в течение многих лет он был главным улемом Нсары и помогал отстаивать религиозную правомерность такого неслыханного доселе явления: женщины во главе исламского государства. И вместе с Катимой они работали над этим проектом почти каждый день этих своих жизней.
— Я узнал тебя! — напомнил он Катиме. — В середине жизни, сквозь завесу забвения, когда это было нужно, я увидел тебя, и ты… ты тоже что-то во мне увидела. Ты знала, что произошло нечто из высшей реальности! Мы делаем успехи.
Катима не ответила. Они сидели на каменных плитах во дворе какого-то места, очень похожего на мавзолей Чишти в Фатехпур-Сикри, за исключением того, что двор был значительно больше. Люди стояли в очереди, чтобы войти в мавзолей и предстать перед судом. Они выглядели как хаджи в очереди к Каабе. Изнутри до Бистами доносился голос Мухаммеда, одних поощряющий, других увещевающий.
— Попробуй ещё раз, — услышал он голос, похожий на голос Мухаммеда, обращённый к кому-то.
Всё было тихо и приглушённо. Оставался час до восхода солнца, прохладный и влажный воздух полнился далёким пением птиц. Сидя рядом с ней, Бистами теперь совершенно ясно видел, что Катима совсем не похожа на Акбара. Акбар наверняка был послан в низшее царство и теперь рыскал по джунглям в поисках пищи, как Катима в своё прежнее существование, когда была тигрицей-убийцей, каким-то чудом подружившейся с Бистами. Сначала она спасла его от индуистских мятежников, а затем забрала из рибата в Аль-Андалусе.
— Ты тоже узнала меня, — сказал он. — И мы оба знали Ибн Эзру, — который в этот момент осматривал стены внутреннего двора, ведя ногтем по линии стыка между двумя камнями, восхищаясь каменной кладкой в бардо.
— Это большой успех, — повторил Бистами. — Наконец-то мы чего-то добились!
Катима бросила на него полный сомнений взгляд.
— И это ты называешь успехом? То, что нас загнали в дыру на самом краю света?
— Какая разница, где? Мы узнали друг друга, тебя не убили…
— Прелестно.
— Но так и есть! Я видел время, я прикоснулся к вечности. Мы создали место, где люди смогли полюбить добро. Шаг за шагом, жизнь за жизнью; и в конце концов мы останемся здесь навсегда, в этом белом свете.
Катима сделала жест рукой: ее шурин, Саид Дарья, входил в судилище.
— Посмотри на него. Жалкое создание, и всё же не брошен в ад, и даже не превращён в червя или шакала, как того заслуживает. Он вернётся в мир людей и снова посеет хаос. И ведь он тоже часть нашего джати, ты узнал его? Ты знал, что он часть нашей дружной семейки, как Ибн Эзра?
Ибн Эзра сел рядом с ними. Очередь продвинулась вперёд, и они вместе с ней.
— Стены твёрдые, — сообщил он. — И довольно хорошо сложены. Не думаю, что нам удастся сбежать.
— Сбежать! — вскричал Бистами. — Это Божий суд! От него никому не сбежать!
Катима и Ибн Эзра переглянулись. Ибн Эзра сказал:
— Моё мнение таково, что любой положительный сдвиг в укладе нашего существования должен быть антропогенным.
— Что? — воскликнул Бистами.
— Всё зависит от нас самих. И никто нам не поможет.
— Я и не говорю этого. Хотя Бог всегда помогает, если обратиться к Нему. Но всё действительно зависит от нас, я твержу это с самого начала, мы стараемся, как можем, и мы делаем успехи.
Катиму это не убедило.
— Посмотрим, — сказала она. — Время покажет. А я пока воздержусь от умозаключений, — она повернулась к белой усыпальнице, по-королевски выпрямилась и добавила, скривив губы, как тигрица: — И никто меня не осудит.
Жестом она отмахнулась от мавзолея.
— Здесь всё не важно. Важно то, что происходит в мире.
На 35-м году правления император Ваньли обратил свой лихорадочный и вечно недовольный взгляд на Ниппон[485]. Десять лет назад ниппонский генерал Тоётоми Хидэёси имел неосторожность попытаться завоевать Китай, и когда корейцы отказали ему в переходе, ниппонская армия вторглась в Корею в качестве первого шага на своём пути. Великой китайской армии потребовалось три года, чтобы прогнать захватчиков с Корейского полуострова, и двадцать шесть миллионов унций серебра, которых это стоило императору Ваньли, нанесли государственной казне ощутимый урон, от которого она так и не оправилась. Император вознамерился отомстить за это неспровоцированное (если не считать двух безуспешных посягательств на Ниппон, предпринятых ханом Хубилаем) нападение и на корню пресечь риск возникновения подобных проблем из-за Ниппона в будущем, подчинив его китайскому сюзеренитету. Хидэёси умер, и Токугава Иэясу, глава нового сёгуната Токугава, успешно объединил под своим предводительством все Ниппонские острова, после чего закрыл въезд в Ниппон иноземцам. Ниппонцам было запрещено покидать страну, а тем, кто всё-таки покинул, — возвращаться. Строительство мореходных судов также прекратилось, хотя Ваньли в своих киноварных меморандумах с недовольством отмечал, что это не остановило орды ниппонских пиратов от нападений на протяжённую береговую линию Китая посредством более мелких судов. Попытки Иэясу оградиться от внешнего мира казались китайскому императору проявлением слабости, и в то же время страна-крепость, родина нации воителей, практически прилежащая к побережью Срединного государства, не давала ему покоя. Ваньли доставляла удовольствие мысль о возвращении этого бастарда китайской культуры на своё законное место под властью Драконьего трона, в компанию к Корее, Аннаму, Тибету, Минданао и Островам пряностей[486].
Его советники не пришли в восторг от затеи. Во-первых, казна была истощена. Во-вторых, положение династии Мин пошатнулось в результате предыдущих потрясений эпохи правления Ваньли — не только войны за Корею, но и изнуряющей междоусобицы из-за престолонаследования, лишь номинально решённой Ваньли в пользу старшего сына и изгнания младшего в провинции; всё могло перевернуться с ног на голову уже через неделю. И вокруг этой чрезвычайно взрывоопасной ситуации, подобной закипающей гражданской войне, сгущались склоки и козни придворных завистников: императрицы-матери, императрицы, высших государственных чинов, евнухов и генералов. Что-то в сочетании ума Ваньли и его нерешительности, постоянного недовольства и непредсказуемых вспышках мстительной ярости к старости Ваньли превратило его двор в потрёпанный и обессилевший клубок интриг. Его советникам, особенно генералам и главам казначейства, покорение Ниппона даже теоретически не виделось возможным.
Император, что было в его духе, настоял на том, чтобы это было сделано.
Старшие генералы выступили с альтернативным планом, который, как они надеялись, удовлетворит императора. Они предложили китайским дипломатам заключить договор с одним из мелких ниппонских сёгунов, тодзама-дайме, которые не пользовались благосклонностью Иэясу, поскольку присоединились к нему только после его военной победы при Сэкигахаре[487]. Договор предусматривал, что сёгун впустит китайцев в один из своих портов и на постоянной основе откроет его для торговли с Китаем. Затем китайский флот высадится там с многочисленным подкреплением и, по существу, сделает порт китайским, защищённым силами китайского же флота, который намного вырос за время правления Ваньли в постоянной борьбе с пиратами. Большинство пиратов были ниппонцами, и в этом присутствовала определённая справедливость, не говоря о возможности открыть торговлю с Ниппоном. После этого порт мог исполнять роль центра подготовки к постепенному завоеванию Ниппона, задуманному как поэтапное, а не единовременное завоевание. Такой план был им по карману.
Ваньли поворчал по поводу убогого, приблизительного, евнухоподобного исполнения его желаний своими советниками, но терпеливые объяснения самых доверенных советников тех лет в конце концов убедили его, и он одобрил план. Был заключён тайный договор с местным феодалом, Омурой Сумитадой, который принял китайцев и позволил им начать торговлю в маленькой рыбацкой деревушке с отличной гаванью под названием Нагасаки. Снаряжение экспедиции, которая планировала прибыть в Ниппон с превосходящими силами, велось на восстановленных верфях Лунцзяна, близ Нанкина, также на побережье Кантона. Большие новые корабли флота-оккупанта, заполненные достаточным количеством припасов, чтобы десант мог выдержать длительную осаду, впервые встретились у берегов Тайваня, и никто в Ниппоне, за исключением Омуры и его советников, ни о чём не догадывался.
По прямому приказу Ваньли флот был отдан под командование адмирала Кеима из Аннама. Этот адмирал уже командовал императорским флотом во время покорения Тайваня несколько лет тому назад, но китайский чиновничий аппарат и сами военные продолжали считать его чужаком, который достиг своего мастерства в подавлении пиратов лишь благодаря тому, что большую часть своей юности провёл на пиратском корабле, разоряя берега Фуцзяня. Императору Ваньли это было безразлично, и он даже счёл это очком в пользу Кеима: ему требовался человек, способный добиваться результатов, и тем лучше, если такой человек появился извне военного аппарата и его многочисленных связей при дворе и в провинциях.
Флот отправился в путь в 38-м году правления Ваньли, в третий день первого месяца. Весенние ветры дули с северо-запада, не стихая в течение восьми дней, и флот занял позицию в водах Куросио, крупного океанского течения, «чёрного течения», у южных берегов Ниппонских островов, которое разливается, как река, на ширину в сотню ли.
Всё шло по плану, и они держались намеченного курса, но потом ветер стих. Ничто не шевелилось. Не было видно птиц, и бумажные паруса кораблей безвольно обвисли, их поперечные планки на мачтах продолжали тихонько постукивать только из-за ряби Куросио, которое несло их на север и восток мимо главных Ниппонских островов, мимо Хоккайдо, до самого бескрайнего Дахая, Великого океана. Невидимое, но мощное «чёрное течение» рассекало надвое безбрежное синее пространство, безжалостно устрёмленное на восток.
Адмирал Кеим приказал всем капитанам Восьми больших кораблей и Восемнадцати малых грести к кораблю-флагману, где стали держать совет. Среди них собрались самые опытные моряки Тайваня, Аннама, Фуцзяня и Кантона, и их лица были тяжело обеспокоенными: дрейфовать на волнах Куросио было рискованно. Кто не слышал историй о джонках, упокоившихся в этих водах, или потерявших паруса в шквалах, или о тех, кому пришлось срубить мачты, чтобы не опрокинуться, и кто пропадал после этого долгие годы (в одной байке на девять лет, в другой на тридцать), после чего течения приносили их джонки обратно с юго-востока, бесцветные и пустые, со скелетами вместо экипажа. Выслушав эти рассказы, а также свидетельства очевидца, доктора адмиральского корабля И-Чиня, со слов которого следовало, что в юности он благополучно совершил плавание вокруг Дахая, когда его рыболовецкую джонку вывел из строя тайфун, все решили сойтись на том, что, вероятно, существует большое круговое течение, огибающее весь огромный океан, и, если они, конечно, смогут продержаться достаточно долго, течение вынесет их обратно к дому.
Никто из них не согласился бы на этот план добровольно, но в тот момент у них не было другого выхода. Капитаны сидели в адмиральской каюте на корабле-флагмане и с трагическим видом смотрели друг на друга. Многие китайцы здесь знали легенду о Сюй Фу, адмирале древней ханьской династии, который отплыл со своим флотом в поисках новых земель, чтобы обосноваться на другом берегу Дахая, — и больше о нём никогда не слышали. Не менее хорошо они знали и историю о двух попытках хана Хубилая завоевать Ниппон, чьи планы нарушили налетевшие не в сезон тайфуны, внушив ниппонцам уверенность, что некий божественный ветер защищает их родные острова от чужеземного вторжения. И как тут поспоришь? Слишком было похоже на то, что этот божественный ветер решил выполнить свою работу, в шутку или в виде иронического парадокса проявив себя как божественный штиль, пока они плыли по Куросио, разгромив их наступление не менее эффектно, чем любой тайфун. Да и штиль стоял абсолютный, сверхъестественный, словно по волшебству подгадав момент. Быть может, они действительно вмешались в дела богов, но в таком случае оставалось только вверить судьбу собственным богам и надеяться, что всё образуется.
Адмирала Кеима не устраивал подобный образ мыслей.
— Довольно, — мрачно сказал он, подводя конец совещанию.
Он не верил в благоволение морских богов и не интересовался старыми легендами, за исключением тех случаев, когда они оказывались полезны. Они попали в плен Куросио. Располагая некоторыми знаниями о течениях Дахая (что к северу от экватора они устремлялись на восток, а к югу от экватора — на запад), они также знали, что господствующие ветры склонны следовать за течениями. Доктор И-Чинь успешно совершил полный оборот вокруг океана, и его захваченная врасплох команда корабля питалась рыбой и водорослями, пила дождевую воду и останавливалась на островах, мимо которых проплывала, чтобы запастись провизией. Это вселяло надежду. И поскольку воздух оставался пугающе неподвижным, кроме надежды у них не оставалось ничего. Других вариантов попросту не было: корабли мёртвым грузом стояли на воде, слишком тяжёлые, чтобы совладать с ней вёслами. По правде говоря, им оставалось только смириться со сложившимся положением и искать из него выход.
Поэтому адмирал Кеим приказал большинству матросов взойти на борта Восемнадцати малых кораблей и половине из них грести на север, а половине на юг, с расчётом на то, что им удастся выйти из «чёрного течения» под углом и вернуться домой, когда подует ветер, чтобы сообщить императору о случившемся. Восемь больших кораблей, укомплектованных наименьшими экипажами, которые смогут управлять ими, и таким большим количеством припасов, какое только умещалось в трюмах, остались пережидать путешествие по течению вокруг океана. Если малые корабли благополучно доплывут до Китая, они предупредят императора ожидать возвращения восьмерки в более поздний срок и с юго-восточного направления.
Через пару дней малые корабли исчезли за горизонтом, а Восемь больших кораблей продолжили дрейфовать, связанные канатами, в полном штиле на территории, не изученной картографами, на неизведанный восток. Больше они ничего не могли сделать.
Тридцать дней прошло без малейшего ветерка. День ото дня течение уносило их всё дальше на восток.
Никто из них никогда не видел ничего подобного. Адмирал Кеим, однако, пресекал все разговоры о божественном промысле, напоминая, что за последние годы погода изменилась: холода стали сильнее, озёра, которые никогда раньше не замерзали, теперь покрывались льдом, а ураганные ветры и даже иногда смерчи могли не утихать неделями. Что-то неладное творилось на небесах, погода была лишь частью этого.
Когда ветер наконец вернулся, он крепко дул с запада, проталкивая их ещё дальше в океан. Они развернулись на юг, под небольшим углом против преобладающего ветра, но осторожно, стараясь остаться в пределах предполагаемого кругового течения, которое быстрее всего обведёт их вокруг океана и вернёт обратно домой. В середине круга, по слухам, находилась зона вечного штиля — возможно, ровно посередине Дахая, где было недалеко от экватора, и, опять же, возможно, в равном удалении от его восточных и западных берегов (никто не мог знать этого наверняка). Штилевая полоса, от которой не спастись никакой джонке. Им придётся отплыть порядочно на восток, чтобы обойти её, затем плыть на юг, а затем, ниже экватора, снова на запад.
Островов они не видели. Иногда прилетали морские птицы, моряки подстреливали их и съедали — на удачу. Днём и ночью они рыбачили неводами, ловили парусами летучих рыб, рвали пучки водорослей, которые попадались всё реже и реже, а когда шёл дождь, наполняли водой бочки, устанавливая в них воронки, похожие на перевёрнутые зонтики. Они редко испытывали жажду и никогда не голодали.
Но земли по-прежнему не было видно. Путешествие продолжалось день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Канаты и такелаж истончались. Паруса стали прозрачными. Даже кожа людей начала просвечивать.
Матросы роптали. Они больше не одобряли план обогнуть Мировой океан, следуя круговым течениям, но пути назад не было, как и сказал им Кеим. И они справились со своим недовольством так же, как справлялись со штормами. Никто не хотел перечить адмиралу Кеиму.
Они пережидали небесные бури и чувствовали, как бури подводные раскачивают корабли. Прошло так много дней, что жизнь перед путешествием как будто отдалилась и потеряла чёткость очертаний: Ниппон, Тайвань и даже Китай стали казаться грёзами о былом существовании. Мореплавание стало им целым миром (водным миром с синим блюдом волн под перевёрнутой чашей голубого неба), и не было ничего больше. Они даже перестали искать взглядом землю. Найти водоросли казалось таким же чудом, как когда-то найти остров. Дождь ждали всегда, поскольку редкие периоды голода и жажды на горьком опыте научили, что они всецело зависят от пресной воды. Её собирали преимущественно во время дождя, несмотря на небольшие перегонные кубы, которые смастерил И-Чинь для очистки солёной воды, что давало им несколько вёдер в день.
Всё свелось к стихийному существованию. Вода — океан, воздух — небо, земля — их корабли, огонь — солнце и их мысли. Огни гасли. Иногда Кеим просыпался, жил, смотрел, как солнце снова садится за горизонт, и понимал, что за весь день он ни разу ни о чем не задумался. А он был адмиралом.
Как-то раз они миновали выгоревшие на солнце обломки большой джонки, обвитые водорослями, едва держащиеся на плаву и в белых крапинках птичьего помёта. В другой раз на востоке, у самого горизонта, они увидели морского змея, который, возможно, указывал им путь.
Быть может, огонь их разума погас окончательно и осталось одно солнце — пылать над головой в безоблачные дни. Но что-то должно было остаться, какая-то серая, почти прогоревшая зола, потому что, когда однажды в конце дня из-за горизонта на востоке показалась земля, они закричали так, словно только об этом и думали всё это время, каждую секунду из ста шестидесяти дней их нежданного путешествия. Зелёные склоны гор круто срывались в море и, по-видимому, пустовали. Это не имело значения: это была земля. Какой-то очень большой остров.
На следующее утро земля всё ещё была впереди них. Берег!
Очень крутой, но берег; настолько крутой, что они не могли найти ни одного приемлемого места для высадки: ни бухт, ни устьев рек, хоть сколько-нибудь малых, — только огромная стена зелёных гор, влажно поднимающихся из моря.
Кеим повелел им двигаться на юг, уже начиная думать о возвращении в Китай. Наконец-то ветер был на их стороне и течение тоже. Весь этот день и весь следующий они плыли на юг, не видя ни одной гавани. А потом, когда однажды утром рассеялся лёгкий туман, они увидели, что обогнули мыс, заслонявший песчаный южный пляж; а ещё дальше к югу, между гор, бросалась в глаза брешь, которую нельзя было пропустить. Залив. С северной стороны этого величественного входа в пролив пенился поток белой воды, но за ним виднелась чистая водная гладь, и прилив сам подталкивал их вперёд.
И вот они вошли в бухту, подобной которой не встречали никогда за всё время своих странствий. Какое-то внутреннее море с тремя или четырьмя скалистыми островами, со всех сторон окружённое горами и топями, окаймляющими большую часть его берегов. Горы были каменистые, но по большей части покрытые лесом, топи — лаймово-зелёные, пожелтевшие от осенних красок. Дивная земля — и пустая!
Они повернули на север и бросили якорь в мелкой бухте, защищённой холмистым хребтом, спускавшимся в воду. Затем кто-то заметил столбик дыма, поднимавшегося в вечерний воздух.
— Люди, — сказал И-Чинь. — Но не думаю, что это западная оконечность мусульманских земель. Для этого мы плыли недостаточно долго, если верить Синь-Хо. Мы должны быть очень далеко оттуда.
— Возможно, течение было сильнее, чем мы думали.
— Возможно. Когда опустится ночь, я уточню наше расстояние до экватора.
— Хорошо.
Расстояние до Китая сослужило бы им большую службу, но такие расчёты были им неподвластны. В течение долгого дрейфа навигация была невозможна, и, несмотря на постоянные попытки И-Чиня строить догадки, Кеим опасался, что они не могут знать этого расстояния с точностью до тысячи ли.
Насчёт расстояния же до экватора, И-Чинь, смерив в ту ночь звёзды, сообщил, что находятся они примерно на той же широте, что и Эдо или Пекин — точнее, чуть повыше Эдо и чуть пониже Пекина. И-Чинь задумчиво постучал по астролябии.
— Мы примерно на таком же расстоянии от экватора, что и хуэйские страны на дальнем западе, в Фулане, где все люди погибли. Если карте Синь-Хо можно доверять. Знаете Фулань? Там ещё гавань под названием Лиссабон. Но здесь не чувствуется ци Фуланя. Я сомневаюсь, что это он. Полагаю, мы наткнулись на остров.
— Какой большой остров!
— Действительно, большой, — И-Чинь вздохнул. — Если б только мы могли выяснить его удалённость от Китая.
Это было предметом его вечного недовольства, вылившегося в одержимость часовым делом; точные часы позволили бы рассчитать расстояние от Пекина, взяв за основу звёздное время в Китае из астрономического альманаха и сравнив его со звёздным временем здесь. Говорили, что у императора во дворце имелись часы, которые точно показывали время, но на корабле таких не было. Кеим оставил ворчащего доктора в одиночестве.
На следующее утро, по пробуждении, они увидели группу местных жителей: мужчин, женщин и детей, одетых в кожаные юбки, ожерелья из ракушек, с перьями на головах. Они стояли на пляже и смотрели на них. Судя по всему, у них не имелось ни тканей, ни металла, кроме небольших кусочков чеканного золота, меди и серебра. Наконечники стрел и копий были сделаны из осколков обсидиана, корзины сплетены из тростника и сосновых иголок. На берегу, на уровне высоты прилива, громоздились большие груды ракушек, и путешественники видели дым от огня, разведённого внутри плетёных лачуг — скромных сарайчиков наподобие тех, где бедные китайские фермеры держали свиней зимой.
Моряки рассмеялись и стали переговариваться при виде таких людей. Отчасти они испытывали облегчение, отчасти интерес, но бояться их было невозможно.
Кеим не был так уверен.
— Они похожи на тайваньских дикарей, — сказал он. — Мы несколько раз серьёзно пострадали от них, когда охотились на пиратов в горах. Мы должны быть осторожны.
— Такие племена встречаются и на некоторых Островах пряностей, — сказал И-Чинь. — Я видел. Но даже они носят больше одежды, чем эти.
— Я не вижу ни домов из кирпича или дерева, ни железа, и значит, оружия тоже нет…
— Да и полей, если уж на то пошло. Наверное, они питаются одними моллюсками, — он указал на большие груды ракушек, — и рыбой. И, возможно, промышляют ещё охотой и собирательством. У них ничего нет.
— Тогда и нам не на что рассчитывать.
— Да.
Моряки закричали местным с корабля:
— Здравствуйте! Здравствуйте!
Кеим велел им замолчать. Они с И-Чинем сели в одну из маленьких шлюпок, которые были припасены на большом корабле, и четыре гребца отвезли их на берег.
Выплыв на мелководье, Кеим встал со своего места и приветствовал местных жителей, подняв руки ладонями вперёд, как приветствуют обычно дикарей на Островах пряностей. Местные не понимали его слов, но жесты ясно говорили о мирных намерениях, и это они поняли. Некоторое время спустя он сошёл на берег, уверенный в мирном приёме, но предупредив матросов, чтобы те держали кремневые ружья и арбалеты под сиденьями наготове, на всякий случай.
На берегу его со всех сторон окружили любопытные люди, что-то лепечущие на своём языке. Слегка растерявшись от вида голых женских грудей, он поздоровался с вышедшим вперёд мужчиной, чей сложный и красочный головной убор с большой степенью вероятности выдавал в нём вождя. На Кеиме был шёлковый шейный платок, выгоревший и изъеденный солью, с изображением птицы феникс. Он развязал платок и отдал мужчине, развернув так, чтобы тот мог рассмотреть рисунок. Но мужчина заинтересовался шёлковой тканью больше, чем картинкой на ней.
— Надо было взять с собой больше шёлка, — сказал Кеим И-Чиню.
И-Чинь покачал головой.
— Мы вторгались в Ниппон. Попробуем узнать, как на их языке называются эти вещи.
И-Чинь поочерёдно указывал на корзины, копья, платья, головные уборы, ракушки; повторял за ними, быстро записывая их ответы на своей грифельной дощечке.
— Хорошо, хорошо. Рады, рады встретить вас. Император Китая и его покорные подданные приветствуют вас.
Мысль об императоре вызвала у Кеима улыбку. Что скажет Ваньли, Небесный Посланник, об этих несчастных собирателях ракушек?
— Нужно обучить кого-нибудь из них китайскому языку, — сказал И-Чинь. — Желательно, мальчишку: они схватывают быстрее.
— Или девочку.
— Давайте не будем про это, — сказал И-Чинь. — Нам придётся провести здесь некоторое время, пока мы будем чинить корабли и пополнять запасы. Мы же не хотим, чтобы эти люди озлобились на нас.
Кеим жестами передал их намерения вождю. Остаться на время, разбить лагерь на берегу, есть и пить, чинить корабли, возвращаться домой, на запад, туда, где заходит солнце. Не сразу, но почти всё из этого они, похоже, поняли. В свою очередь от них он узнал, что они едят жёлуди и тыкву, рыбу и моллюсков, птиц и более крупных животных (судя по всему, имелись в виду олени). Охотились они в горах. Еды было много, и они были рады поделиться с китайцами. Им понравился шёлк Кеима, и они бы с радостью обменяли его на крепкие корзины и еду. Узорчатое золото добывалось в горах к востоку отсюда, за дельтой большой реки, руслом которой они вошли в залив, почти прямо на восток; они указали на промежуток между гор, где текла река, примерно похожий на промежуток, ведущий к океану.
Поскольку информация об их земле явно заинтересовала И-Чиня, они сообщили ему подробности более затейливым способом: хотя они и не знали ни бумаги, ни чернил, ни письма, ни рисунка, за исключением орнаментов на корзинах, у них были своеобразные карты на песке на пляже. Вождь и несколько других представительных местных присели на корточки и принялись скрупулёзно лепить из мокрого песка. Сначала разгладили участок, изображающий залив, а затем стали оживлённо спорить об истинной форме горы между ними и океаном, которая называлась Тамалпи (гора, судя по их жестовым объяснениям, была спящей девой и, по-видимому, богиней, хотя сложно было сказать с уверенностью). Они использовали траву, чтобы изобразить широкую долину в ложбинке между гор, ограждающих залив с востока, и наполнили водой русла дельты и двух рек, одна из которых орошала северную, а другая — южную стороны широкой долины. К востоку от этой большой долины предгорья вырастали в горы гораздо большего размера, чем прибрежный хребет, и покрытые снежными шапками (обозначенными одуванчиковым пухом), с одним или двумя большими озёрами в их кольце.
Всё это они размечали под бесконечные споры о деталях, заботливо вычерчивая ногтями складочки, раскладывая травинки или сосновые лапки; и всё ради карты, которую смоет ближайшим приливом. Но к моменту, когда они закончили, китайцы понимали, что золото добывают в предгорьях, а соль — с берегов залива, обсидиан с севера и из-за высоких гор, где добывают также и бирюзу, и так далее. И всё это не понимая ни слова на языке друг друга, — простые вещи, описания вещей исключительно жестами и песчаной моделью их земли.
В последующие дни, однако, они узнали местные названия многих повседневных вещей и явлений; И-Чинь всё подробно записывал, составляя словарь, и начал учить китайскому одну из местных девочек, лет шести, дочку вождя, которая делала хорошие успехи. Постоянно чирикающую на своём родном языке девочку китайские моряки прозвали Бабочкой, как за манеру поведения, так и за шутку о том, что, возможно, в этот момент они ей просто-напросто снились. Она увлечённо и очень напористо объясняла И-Чиню, что к чему; и гораздо быстрее, чем мог предположить Кеим, она стала говорить по-китайски так же бегло, как и на родном языке, иногда смешивая их вместе, но чаще всего приберегая китайский для разговоров с И-Чинем, как будто этот язык был его собственным, а сам он — каким-нибудь безнадёжным дурачком, вечно сочиняющим ненастоящие слова, что не могло быть дальше от истины. Её старшие видели в И-Чине чудаковатого чужака, который ощупывал их пульсы и животы, заглядывал им в зубы, просил изучить их мочу (от чего они отказались), и так далее. У них самих имелся своего рода врач, который проводил ритуальные омовения в незамысловатой паровой бане. Этот пожилой человек с жидкими дикими глазами был не таким доктором, как И-Чинь, но И-Чинь весьма заинтересовался его гербарием и объяснениями, насколько И-Чинь мог их разобрать, используя всё более сложный язык жестов и приобретённый навык Бабочки говорить по-китайски. Местные жители называли себя «мивоки», и так же назывался их язык. Само слово означало «люди», или что-то подобное. Из их карт прекрасно следовало, что их деревня пользуется той частью реки, которая как раз впадает в залив. Другие мивоки жили близ соседних речных бассейнов полуострова, между заливом и океаном; в других частях земли народ назывался по-своему и контролировал собственную территорию, хотя мивоки могли бесконечно спорить между собой, кто, что и как. Они объяснили китайцам, что большой пролив, ведущий к океану, возник в результате землетрясения, и до того, как катаклизм впустил океан, залив был пресной водой. Это казалось И-Чиню и Кеиму маловероятным, но однажды утром, когда они спали на берегу, их разбудила сильная тряска; землетрясение не утихало в течение многих ударов сердца, дважды возвращалось в то утро, и с тех пор они начали сомневаться в происхождении пролива.
Им обоим нравилось слушать речь мивоков, но только И-Чинь интересовался тем, как женщины делают съедобными горькие жёлуди, собранные с криволистных дубов, смалывая и высолаживая порошок желудей в ванночках из листьев и песка, создавая что-то вроде муки; И-Чинь считал это очень изобретательным. Желудевая мука и лососина, как свежая, так и вяленая, составляли основу их рациона, которой они делились с китайцами бесплатно. Ещё они ели мясо оленей какой-то гигантской породы, крольчатину и всевозможных водоплавающих птиц. И действительно, когда на них мягко опустилась осень и прошли месяцы, китайцы начали понимать: продовольствия в этих местах было столько, что не было никакой необходимости вести сельское хозяйство, которое практиковалось в Китае. Но, несмотря на это, народу здесь обитало совсем немного. Это была лишь одна из загадок острова.
Охотились мивоки в горах и уходили на целый день, снаряжаясь большими группами, к которым разрешалось присоединиться Кеиму и его людям. Луками мивоки пользовались хлипкими, но хватало и этого. Кеим приказал своим матросам оставить арбалеты и ружья спрятанными на кораблях, а пушки просто оставили на виду, но не объяснили, и никто из местных жителей не спросил о них.
Во время одной из таких охотничьих вылазок Кеим и И-Чинь следовали за вождём Та-Ма и небольшой группой мивоков вдоль ручья, протекавшего через их деревню, вверх по горным склонам к высокому лугу, с которого открывался вид на океан с западной стороны. На востоке виднелась бухта, а за ней тянулись зелёные холмы.
Луг у ручья был болотистым, а повыше — поросшим травой, с дубами и другими деревьями, поднимающимися высоко в небо. В низине луга разлилось озеро, на поверхности которого тесно жались друг к другу гуси белым покрывалом живых птиц, которые гудели наперебой, словно жаловались, чем-то расстроенные. Но потом стая взмыла в воздух, закружилась, то дробясь на мелкие стайки, то снова собираясь вместе, низко пролетела над охотниками, кто-то — пронзительно крича, кто-то — молча, сосредоточившись на полёте, характерно поскрипывая мерно взмахивающими крыльями и оглашая воздух. Тысячи и тысячи птиц.
Мужчины стояли и смотрели на это зрелище горящими глазами. Когда все гуси улетели, они увидели причину их бегства: стадо гигантских оленей пришло к озеру на водопой. Олени стояли, развесив свои огромные рога. Через озеро они наблюдали за людьми, бдительно, но не страшась.
На мгновение всё замерло.
В конце концов большой олень отступил. Мир снова ожил.
— Разумные существа, — сказал И-Чинь, который всё это время бормотал свои буддийские сутры.
Обычно Кеим пропускал мимо ушей подобную чепуху, но в тот день, когда охота продолжалась и они поднялись в горы, где увидели огромные количества мирно сосуществовавших бобров, перепелов, кроликов, лис, чаек, ворон, оленей, медведя с двумя медвежатами, стройного длиннохвостого серого зверя на охоте, похожего на лису, скрещенную с белкой, и так далее, и так далее, — целую страну, которая принадлежала одним зверям, соседствующим под безмолвным голубым небом в полной гармонии, на земле, плодоносящей самой по себе, где люди лишь малая её часть, — Кеим почувствовал себя странно. Он понял, что принимал Китай за единственную реальность. Тайвань, Минданао и другие знакомые ему острова казались ему незначительными лоскутами земли, её объедками; Китай же казался целым миром. А Китай означал людей. Построенный, возделанный, по гектарам разделённый на земельные участки, Китай являлся всецело человеческим миром, и Кеиму никогда не приходило в голову, что когда-то на его месте мог существовать иной мир, мир природы, отличный от сегодняшнего. Но сейчас он собственными глазами видел невозделанную землю, полную всевозможных животных, и земля эта, очевидно, была гораздо больше Тайваня, больше Китая, больше мира, известного ему прежде.
— Где же мы оказались? — спросил он И-Чиня.
И-Чинь ответил:
— Мы нашли источник персикового потока.
Наступила зима, но даже теперь дни стояли тёплые, а ночи холодные. Мивоки снабдили китайцев накидками из шкур морских выдр, сшитых кожаными нитками, и никакой шёлк не ощущался таким приятным для тела, а меха были так же роскошны, как одежды Нефритового Императора. Во время грозы лили ливни, и небо затягивалось тучами, но в остальное время погода стояла ясная и солнечная. Они находились на одной широте с Пекином, по словам И-Чиня, но в Китае в это время года должно было быть холодно и ветрено, поэтому моряки часто обсуждали здешний климат. Кеим едва мог поверить местным жителям, когда те говорили, что тут каждую зиму так.
В день зимнего солнцестояния, солнечный и тёплый, как и все остальные дни, мивоки пригласили Кеима и И-Чиня в своё святилище, маленькую круглую хижину, наподобие карликовой пагоды, где пол был утоплен в землю и весь покрыт дёрном, а крыша поддерживалась стволами деревьев, разветвляющимися в гнездо из веток. Они словно очутились в пещере, только свет костра и дымное солнце пробивались сквозь дымоход в крыше, освещая тусклый интерьер. Мужчины нацепили церемониальные головные уборы из перьев и обвешались ожерельями из ракушек, которые блестели в свете костра. Под мерный барабанный ритм они пустились танцевать вокруг костра, сменяя друг друга, как ночь сменяет день, пока заворожённому Кеиму не начало казаться, что они никогда не остановятся. Он изо всех сил старался держать глаза открытыми, чувствуя важность этого события для людей, что выглядели сейчас как животные, которыми они питались. Всё же этот день знаменовал возвращение солнца. Но бороться со сном было непросто. И наконец он тяжело поднялся на ноги и присоединился к хороводу юных танцоров, и они расступились, освобождая ему место, пока он дрыгался, переступая с ноги на ногу, как во время качки. Он танцевал и танцевал, пока ему не захотелось свалиться в углу и выйти наружу только на рассвете, когда небо уже полностью осветилось, а солнце вот-вот готово было вырваться из-за холмов, заграждающих залив. Молодые незамужние девушки отвели довольных и уставших танцовщиков и барабанщиков в парилку, и в своём заворожённом состоянии Кеим обратил внимание на то, как прекрасны эти женщины, как они невероятно сильны и не уступают в крепости мускулов мужчинам, с голыми стопами и ясными, непокорёнными глазами: казалось, они искренне смеялись над усталыми мужчинами, когда провожали их в баню и помогали снимать головные уборы и наряды, отпуская как будто даже непристойные комментарии в адрес Кеима, хотя, возможно, ему это просто показалось, исходя из собственного желания. Но пережжённый воздух, стекающий с него пот, резкое неловкое погружение в ручей, стряхнувшее с него остатки сна в утреннем свете, — всё это только усиливало его ощущение женской прелести, превосходящее всё, что припоминалось ему в Китае, где моряков всегда уводили из ресторанов милые хрустальные девицы. Удивление, вожделение и речной озноб боролись с усталостью, пока он не заснул на пляже под солнцем.
Он уже вернулся на борт своего корабля, когда к нему подошёл И-Чинь, плотно поджавший губы.
— Один из местных умер прошлой ночью. Меня привели посмотреть. Это оспа.
— Что? Ты уверен?
И-Чинь серьёзно кивнул с таким мрачным видом, какого Кеим никогда у него не видел.
Кеим пошатнулся.
— Придётся нам оставаться на кораблях.
— Придётся отплывать, — сказал И-Чинь. — Подозреваю, что болезнь завезли мы.
— Но как? Никто из нас не болел оспой за всё время пути.
— Ни у кого из местных нет шрамов от оспы. Я полагаю, они с ней не сталкивались. А некоторые из нас переболели оспой в детстве, как можно заметить. У Ли и Пэна осталось немало оспин, и Пэн спал с одной из местных женщин, а как раз её ребёнок сегодня умер. Сама женщина тоже больна.
— Нет…
— Да. Увы. Вы же знаете, что происходит с дикарями, когда они оказываются подвержены незнакомой болезни. Я видел это в Аочжоу. Чаще всего они умирают. Выживших останется несоизмеримо мало, и возможно, останется ещё меньше, если они случайно заразят не переболевших, я не знаю. В любом случае дело плохо.
Они слышали, как весело визжит Бабочка, играющая на палубе с матросами. Кеим указал наверх.
— А как же она?
— Думаю, мы можем взять её с собой. Если вернём её на берег, она, вероятно, умрёт вместе с остальными.
— А если она останется с нами, может всё равно заразиться и умереть.
— Всё так. Но я буду рядом и попытаюсь её вылечить.
Кеим нахмурился.
— Провизии и воды у нас достаточно, — решил он наконец. — Сообщи всем. Мы отплывём на юг и займём позицию для весеннего возвращения в Китай.
Перед отъездом Кеим усадил Бабочку в лодку и погрёб с ней к деревенскому берегу, останавливаясь подальше от пляжа. Отец Бабочки их заметил, выбежал к ним и, стоя по колено в слабо плещущихся волнах, сказал что-то срывающимся голосом. Кеим увидел на нём волдыри оспы. Кеим взмахнул вёслами, отгребая подальше.
— Что он сказал? — спросил он у девочки.
— Сказал, что люди болеют. И умирают.
Кеим сглотнул.
— Скажи ему, что это мы завезли болезнь.
Она посмотрела на него непонимающим взглядом.
— Объясни ему, что это мы привезли с собой болезнь. Не нарочно. Можешь сказать ему это? Скажи.
Она сидела на дне лодки и дрожала.
Внезапно разозлившись, Кеим крикнул вождю мивоков:
— Это мы привезли с собой болезнь! Случайно!
Та-Ма только уставился на него.
— Бабочка, пожалуйста, скажи ему что-нибудь. Хоть что-нибудь.
Она вскинула голову и что-то крикнула. Та Ма сделал два шага вперёд, погрузившись в воду по пояс. Кеим выругался и отплыл ещё на пару гребков. Он злился, но злиться было не на кого.
— Мы должны уехать! — закричал он. — Мы уезжаем! Скажи ему это, — яростно прикрикнул он на Бабочку. — Скажи!
Она обратилась к Та-Ма, с надрывом в голосе.
Кеим приподнялся в лодке, раскачивая её. Он указал на свои шею и лицо, затем на Та-Ма. Он изобразил жестами мучения, рвоту, смерть. Указал на деревню и взмахнул рукой, словно стирая её изображение с дощечки. Указал на Та-Ма и жестом изобразил, что тот должен уйти, что все они должны уйти, разойтись в разные стороны. Но не в другие деревни, а в горы. Он указал на себя, на девочку, съёжившуюся в лодке. Изобразил жестами, как гребёт и уплывает прочь. Он указал на девочку, изображая её счастливой, весёлой, растущей, всё это время крепко стискивая зубы.
Та Ма, казалось, не понимал ни единого слова из этой шарады. С озадаченным видом он что-то сказал.
— Что он сказал?
— Спросил, что нам делать.
Кеим снова махнул рукой в сторону гор, изображая, что им нужно рассредоточиться.
— Уходите! — громко сказал он. — Скажи ему, пусть уходят отсюда! Пусть разбегаются, кто куда!
С несчастным видом она сказала что-то своему отцу. Та-Ма что-то ответил.
— Что он сказал, Бабочка? Ты можешь перевести?
— Он попрощался.
Мужчины переглянулись. Бабочка испуганно переводила взгляд с одного на другого.
— Разойдитесь подальше друг от друга на пару месяцев! — сказал Кеим, понимая, что это бесполезно, но всё равно продолжал: — Оставьте больных и разбегайтесь. После этого можете встретиться, и болезнь больше не поразит вас. Уходите. Мы возьмём Бабочку и позаботимся о ней. Мы поселим её на корабле с теми, кто никогда не болел оспой. Мы позаботимся о ней. Вперёд!
Он сдался.
— Передай ему мои слова, — попросил он Бабочку.
Но она только всхлипывала и плакала на дне лодки. Кеим выгреб обратно к кораблю, и они уплыли прочь, прочь из большого залива, к югу от берегов.
Первые три дня после отплытия Бабочка постоянно плакала, потом жадно ела, а после этого стала говорить исключительно по-китайски. Каждый раз, глядя на неё, Кеим чувствовал укол в сердце, гадая, правильно ли они поступили, забрав её с острова. И-Чинь напомнил ему, что она, скорее всего, умерла бы, оставь они её там. Но Кеим сомневался, что даже это было достаточным оправданием. А её стремительная адаптация к новой жизни только усиливала его беспокойство. Все ли они были такими по своей природе? Живучими и забывчивыми? Способными влиться в любую предложенную жизнь? Ему было странно наблюдать это воочию.
К Кеиму подошёл один из офицеров.
— Пэна нет ни на одном из кораблей. Мы думаем, он уплыл на берег и остался с ними.
Бабочка тоже заболела; И-Чинь запер её в передней части корабля-флагмана, в проветриваемом закутке под бушпритом и над золотой статуей Тяньфэй, украшавшей нос корабля. Много часов он провёл рядом с девочкой, выхаживая её на протяжении всех шести этапов болезни: от жара и скачущего пульса большого ян к меньшему ян и яркому ян, для которых характерны попеременные озноб и лихорадка, вплоть до самого высшего инь. Он каждый час проверял её пульс и другие жизненные показатели, вскрывал волдыри, мазал её лекарствами из своих мешочков, в основном микстурой под названием «Подарок Оспяного Бога», которая содержала измельчённый рог носорога, снежных червей из Тибета, толчёный нефрит и жемчуг; а когда она надолго застряла на стадии малого инь и ей, казалось, уже грозила смерть, доктор добавлял в микстуру мизерные дозы мышьяка. Болезнь развивалась не так, как обычная оспа, но моряки тем не менее приносили соответствующие жертвы богу оспы, раскуривая благовония и сжигая бумажные деньги над алтарём, возведённым на всех восьми кораблях.
Позже И-Чинь сказал, что, по его мнению, ключом к её выздоровлению стало пребывание в открытом море. Её тельце, лежащее в постели, колыхалось на широких волнах, и он заметил, как её дыхание и сердцебиение синхронизировались с качкой: четыре вдоха и шесть ударов сердца на волну, в дрожащем ритме её пульса, снова и снова. Такое слияние со стихиями пошло ей на пользу, солёный воздух наполнил её лёгкие ци, и язвы сошли с её языка; он даже поил её океанской водой из маленькой ложечки и пресной водой, лишь недавно набранной из родника у неё на родине, столько, сколько в неё влезало. И вот она пошла на поправку, и болезнь ушла, оставив на память о себе лишь еле заметные оспины на спине и шее.
Всё это время они плыли на юг вдоль побережья этого нового острова и с каждым днём всё больше удивлялись тому, что так и не достигли его южной оконечности. Один из мысов выглядел так, словно за ним-то и должен кончиться остров, но, обогнув его, они увидели, как берег поворачивает в очередной раз на юг, протянувшись за какими-то обожжёнными пустыми островами. Ещё дальше к югу они увидели деревни вдоль берегов, и теперь они уже знали достаточно, чтобы опознать парилки. Кеим не подпускал корабли близко к берегам, но позволил приблизиться одному каноэ и попросил Бабочку поговорить с ними, но они не поняли её, а она их. Кеим пантомимой обозначил болезни и опасность, и местные быстро убрались восвояси.
Они поплыли против течения с юга, но оно было мягким, а с запада всё время дул ветер. Рыбалка здесь шла отлично, погода стояла приятная. День сменял день в круге бессменного однообразия. Земля снова ушла на восток, затем снова на юг, почти до самого экватора, минуя огромный архипелаг низких островов, где было удобно вставать на якорь и водились большие морские птицы с синими лапами.
Наконец они добрались до круто вздымающейся береговой линии, где вдалеке виднелись огромные снежные вулканы, похожие на Фудзи, только вдвое, если не больше, превышающие его по высоте, ярко выделявшиеся на фоне неба за крутым прибрежным хребтом, который был высок и сам по себе. Эти масштабы отбили у всех последние попытки думать об этом месте как об острове.
— Ты уверен, что это не Африка? — спросил Кеим у И-Чиня.
И-Чинь не был уверен.
— Не исключено. Возможно, люди, которых мы оставили на севере, — единственные выжившие фуланчи, доведённые до первобытного состояния. Возможно, это западный край света и мы плыли мимо прохода в их срединное море ночью или не заметили его в тумане. Но я так не думаю.
— Тогда где же мы?
И-Чинь на длинных полосах карты показал Кеиму, где они, по его мнению, находились: к востоку от крайних обозначений, где карта была совершенно пуста. Но сначала он ткнул в крайнюю западную полосу.
— Взгляните: Фулань и Африка с западного края выглядят примерно так. Мусульманские картографы единодушны в этом вопросе. А по расчётам Синь-Хо, весь мир составляет около семидесяти пяти тысяч ли в обхвате. Если он прав, мы проплыли по Дахаю только половину того расстояния, которое разделяет нас с Африкой и Фуланем, если не меньше.
— Тогда, возможно, он ошибался. Возможно, суша занимает большую часть земного шара, чем он думал. Или сам земной шар меньше.
— Но его результаты точны. Я повторил его измерения во время нашего путешествия на Молуккские острова, сравнил геометрию и убедился, что он был прав.
— Но посмотри! — воскликнул Кеим, указывая на гористую местность впереди. — Если это не Африка, то что же?
— Остров, надо полагать. Большой остров глубоко в Дахае, куда ещё никто никогда не заплывал. Другой мир, похожий на уже известный, только восточный, а не западный.
— Остров, куда ещё никто никогда не заплывал? О котором никто даже слыхом не слыхивал? — Кеим не мог в это поверить.
— А что? — возразил И-Чинь, упрямо настаивая на своей идее. — Разве кто-то до нас плавал сюда и возвращался, чтобы рассказать об этом?
Кеиму пришлось согласиться.
— Но и мы пока не вернулись.
— Нет. И нет никаких гарантий, что сможем вернуться. Быть может, Сюй Фу добрался сюда и хотел вернуться, но потерпел неудачу. Быть может, на этом самом берегу мы найдём его потомков.
— Быть может.
Приблизившись к огромной земле, они увидели на побережье город. Не слишком большой по сравнению с городами на родине, но весьма внушительный по сравнению с крохотными деревушками на севере. Город был по большей части землистого цвета, но несколько гигантских построек в самом городе и за его чертой были покрыты сверкающими пластинами чеканного золота. Это были не мивоки!
Они осторожно подплыли к берегу и, чувствуя тревогу, зарядили и нацелили корабельные пушки. И изумились, увидев на берегу брошенные примитивные лодки, рыбацкие каноэ, подобные тем, что иногда видели на Молуккских островах, в основном двухвёсельные, сделанные из связанного тростника. Не было видно ни пушек, ни парусов, ни верфей, ни доков, за исключением одного бревенчатого пирса, который словно держался на плаву, заякоренный поодаль от берега. Великолепные здания с золотыми крышами на суше странно сочетались с этой морской нищетой.
— Должно быть, изначально это было внутреннее королевство, — сказал И-Чинь.
— И к счастью для нас, если судить по этим зданиям.
— Полагаю, если бы не падение династии Хань, именно так сегодня выглядело бы побережье Китая.
Странная мысль. Но даже простое упоминание Китая приносило утешение. Затем они указывали на отдельные черты города, приговаривая: «Как в Чаме», или «Так строят на Ланке», и так далее; и хотя это по-прежнему казалось им странным, они не сомневались, ещё до того, как разглядели на пляже глазеющих на них людей, что увидят в городе именно людей, а не обезьян или птиц.
Хотя они не возлагали особых надежд на то, что Бабочку тут поймут, они всё же взяли её с собой на берег, загрузившись в самую большую шлюпку. Они спрятали под сиденьями кремнёвые ружья и арбалеты, а Кеим стоял на носу, сообщая им мирные жесты, которые успокоили мивоков. Затем он попросил Бабочку приветливо поздороваться с ними на её языке, что она и сделала высоким, чистым, звонким голосом. Толпа наблюдала за ними с пляжа, и некоторые из людей в головных уборах говорили с ними, но это был не язык Бабочки, и никто из прибывших такого никогда не слышал.
Хитрые головные уборы, украшавшие головы части этой толпы, показались Кеиму смутно воинственными, и он велел матросам отгрести чуть дальше, на глубину, высматривая луки, копья или любое другое оружие. Что-то во взгляде этих людей говорило о возможном нападении.
Ничего подобного не произошло. Более того, когда они приплыли на следующий день, на пляже их встретила целая делегация мужчин в клетчатых туниках и перьевых головных уборах. Кеим опасливо приказал высаживаться, но не терять бдительности.
Всё прошло хорошо. Помогло общение жестами и взаимный обмен несколькими базовыми словами на языках друг друга, хотя местные жители, казалось, приняли Бабочку за их вожака, или, вернее, талисман, или жрицу — сложно было сказать; очевидно, что они отнеслись к ней с почтением. Общался с ними — а точнее, жестикулировал — в основном пожилой мужчина в головном уборе с бахромой, свисающей со лба на глаза, и кокардой, торчавшей высоко над перьями. Общение сохраняло дружелюбный тон и было исполнено любопытства и доброжелательности. Им предложили лепёшки из какой-то плотной, сытной муки и необычные крупные клубни, которые можно было приготовить и съесть, слабое кислое пиво, кроме которого местные жители ничего и не пили. Также им вручили стопку тончайших покрывал, тёплых и очень мягких, сотканных из шерсти овец, которые выглядели как помесь шерсти овцы и верблюда, хотя на самом деле явно были из шерсти совершенно другого зверя, неизвестного путешественникам.
В конце концов Кеим почувствовал себя достаточно комфортно, чтобы принять приглашение покинуть пляж и посетить местного не то царя, не то императора в огромном дворце с золотой крышей или в храме на вершине холма за городом. Убедило его в конечном счёте золото, понял Кеим, готовясь к походу, но всё ещё чувствуя тревогу. Он зарядил короткое кремнёвое ружьё, убрал его в заплечную сумку, спрятанную под накидкой, и оставил И-Чиню указания отправляться за ним только в том случае, если он не вернётся. И они ушли — Кеим, Бабочка и дюжина самых рослых матросов с адмиральского корабля в сопровождении толпы местных мужчин в клетчатых туниках.
Они шли тропой мимо полей и домов. Женщины, работавшие в полях, носили младенцев, привязанных к доскам на своей спине, и на ходу пряли шерсть. Они за верёвки подвешивали прялки к деревьям, добиваясь необходимого натяжения, и пряли исключительно клетчатые узоры, чаще чёрно-коричневые, иногда чёрно-красные. Их поля состояли из вспаханных насыпей прямоугольной формы, начинавшихся от болот у реки. Вероятно, в этих насыпях выращивали клубни. Поля были затоплены водой, как рисовые, но иначе. Всё было похоже, но иначе. Золото здесь использовали повсеместно, как железо в Китае, а вот железа не было видно совсем.
Дворец над городом был огромным, даже больше, чем Запретный город в Пекине, с множеством прямоугольных зданий, расположенных по схеме, напоминающей прямоугольный орнамент. Такие же орнаменты были и на одеждах горожан. Каменные постаменты перед дворцом были вырезаны в виде необычных фигур, каких-то помесей птиц и животных, окрашенных во все цвета, так что Кеиму было даже страшно смотреть на них. Интересно, живут ли странные существа, изображённые на них, в глубине этой страны, или это их версии дракона и феникса? Он увидел много меди и кое-где бронзу и латунь, но в основном всё было из золота. Стражники, рядами стоявшие вокруг дворца, держали длинные копья с золотыми наконечниками, их щиты тоже были покрыты золотом; красиво, но не очень практично. Наверное, их врагам тоже было незнакомо железо.
Во дворце их провели в огромную залу, одна стена которой отсутствовала, открывая вид на внутренний двор, а три другие покрывала золотая филигрань. Кеима вместе с Бабочкой и другими китайцами пригласили устраиваться на покрывалах, расстеленных вокруг.
В залу вошёл их император. Все поклонились и расселись на земле. Император устроился на клетчатом покрывале рядом с гостями и сказал что-то учтивым тоном. Это был человек лет сорока и белозубый, он был хорош собой — с широким лбом, высокими рельефными скулами, ясными карими глазами, острым подбородком и сильным ястребиным носом. На нём была корона из золота, украшенная маленькими золотыми головами, подвешенными в прорезях, как головы пиратов у ворот Ханчжоу.
Это укрепило тревожное чувство внутри Кеима, и он придвинул ружьё под накидкой, украдкой оглядываясь по сторонам. Поводов для беспокойства не было. Да, там присутствовали грозные на вид мужчины, императорские воины, готовые броситься на него, если безопасности императора что-то будет угрожать, но это и всё, и это казалось разумной мерой предосторожности при встрече с чужаками.
Вошёл жрец в мантии из кобальтово-синих птичьих перьев и провёл церемонию для императора, после чего весь день они пировали, объедаясь мясом, на вкус похожим на баранину, овощами и овощными пюре, которые Кеим раньше не пробовал. Пили почти одно только слабое пиво, за исключением крепкого, огненного бренди. В итоге Кеим почувствовал опьянение и заметил, что его люди едва держатся на ногах. Бабочке еда не понравилась на вкус, и потому она почти не ела и не пила. Выйдя во двор, мужчины танцевали под барабаны и тростниковые дудочки, звучали напевы, очень уж похожие на корейские, отчего Кеим вздрогнул: ему пришло в голову, что предки этих людей могли попасть сюда из Кореи много веков назад, подхваченные Куросио. Возможно, несколько пропавших кораблей населили всю эту землю, основав здесь свои династии; их музыка и впрямь звучала как эхо прошлого века. Кеим решил поговорить об этом с И-Чинем, когда вернётся на корабль.
На закате Кеим выразил желание вернуться к своим кораблям. Император посмотрел на него, подал знак жрецу в мантии и встал. Все тоже встали и поклонились. Император вышел.
После его ухода Кеим встал, взял Бабочку за руку и попытался увести её тем же путём, каким они пришли (хотя он сомневался, что запомнил дорогу), но стражники преградили им путь, скрестив перед ними копья с золотыми наконечниками и приняв позы столь же церемониальные, как и их танцы.
Кеим изобразил неудовольствие, что оказалось совсем легко, и жестами объяснил, что Бабочка будет расстроена и сердита, если не сможет вернуться на корабль. Но стражники не сдвинулись с места.
Что ж, приплыли. Кеим проклинал себя за то, что покинул пляж с такими подозрительными людьми. Он нащупал оружие под накидкой. У него будет всего один выстрел. Оставалось надеяться, что И-Чинь придёт с подмогой. Хорошо, что он уговорил доктора остаться, потому как понимал, что И-Чинь лучше всех справится с организацией спасательной операции.
Пленники провели ночь, свернувшись рядышком на покрывале, окружённые бдящими стражниками; стражники не спали, а только жевали маленькие листочки, которые доставали из заплечных сумок, спрятанных под клетчатыми туниками. Они не смыкали блестящих глаз. Кеим обнимал Бабочку, и она жалась к нему, как кошка. Было холодно. Кеим сказал остальным лечь вокруг, всем вместе, защищая её хотя бы своей близостью, или, по крайней мере, теплом своих тел.
На рассвете вернулся император, разодевшись, как большой павлин, или птица феникс, в сопровождении женщин с золотыми чашами на груди, причудливым образом напоминавшими формой настоящие груди с рубиновыми сосками. Вид женщин вселил в Кеима наивную надежду, что с ними всё будет в порядке. Следом за ними вошли верховный жрец в мантии и неизвестный в клетчатой маске, чей головной убор украшали крошечные золотые черепа. Здешнее воплощение бога смерти, в этом не могло быть сомнений. Он явился сюда, чтобы казнить их, подумал Кеим, и осознание этого заставило его встрепенуться и воспринимать окружающее с особой остротой; всё золото белым покрывалом блестело на солнце, пространство, по которому их вели, приобрело дополнительную глубину и плотность, и клетчатые люди казались такими же твёрдыми и яркими, как ярмарочные демоны.
Их вывели в туманный рассвет, занимавшийся горизонтальной полосой, и повели на восток, вверх по склону горы. Весь день они шли наверх, и весь следующий день, пока Кеим не начал задыхаться от подъёма, изредка оглядываясь из-за гряды и глядя вниз, на море, которое казалось оттуда синей массой, совершенно плоской и очень далёкой. Он никогда не думал, что можно подняться так высоко над океаном, он чувствовал себя птицей. И всё же впереди, на востоке, ждали ещё более высокие горы, а некоторые гребни хребта были грузными белыми вулканами, как гигантские горы Фудзи.
Они направлялись к горам. Их хорошо кормили и поили чаем, горьким, как квасцы; а позже, во время музыкального обряда, угостили маленькими чайными листьями в маленьких же мешочках — это были те же рваные зелёные листья, которые жевали в первую ночь их охранники. Листья тоже оказались горькими на вкус, но вскоре рот и горло от них онемели, и тогда Кеим почувствовал себя лучше. Листья бодрили не хуже чая или кофе. Он сказал Бабочке и своим матросам тоже жевать листья. Сила, тонко заструившаяся по его нервам, дала достаточно энергии ци, чтобы задуматься о побеге.
Казалось маловероятным, что И-Чинь сможет пересечь весь землисто-золотой город и повторить их путь, но Кеим не прекращал в это верить с какой-то яростной надеждой, которую чувствовал всякий раз, как смотрел на лицо Бабочки, ещё не тронутое сомнениями и страхом; происходящее казалось ей просто очередным этапом путешествия, которое и до того складывалось очень необычно. Нынешние впечатления даже увлекали её своими птичьими цветами, золотом и высокими горами. Казалось, высота, на которую они поднялись, не оказывала на неё никакого воздействия.
Кеим начал понимать, что облака, теперь часто проплывавние под ними, существовали в воздухе более холодном и менее насыщенном, чем живительный солёный бульон, которым они дышали на поверхности моря. Однажды он уловил дуновение этого морского воздуха — или, возможно, только запах соли, ещё остававшейся в его волосах, — и теперь жаждал его, как пищи. Он изголодался по воздуху! Он содрогнулся, представив, как высоко они поднялись.
И они всё ещё не пришли. Они поднялись на гребень, покрытый снегом. Тропа была утоптана до глянцевого плотного белого вещества. Им выдали мягкие сапоги на деревянной подошве с мехом внутри, тяжёлые туники и покрывала с прорезями для головы и рук, всё в скрупулёзном орнаменте из шашечек, с маленькими рисунками в каждом квадратике. Покрывало, которое вручили Бабочке, оказалось таким длинным, что казалось, будто она облачена в рясу буддийского монаха, оно было сшито из такой дорогой ткани, что Кеим внезапно испугался. С ними путешествовал ещё один ребёнок, мальчик, как показалось Кеиму, хотя он не был в этом уверен, и этот ребёнок тоже был одет во всё самое лучшее, как облачённый в мантию жрец.
Вышли к месту привала, где в снегу лежало несколько плоских камней. В углублении этой платформы они развели большой костёр, а вокруг установили несколько юрт. Похитители устроились на покрывалах и поели, после чего было выпито много чашек ритуального горячего чая, пива и бренди; затем они провели церемонию в честь заходящего солнца, которое скрылось в облаках, летящих над океаном. Они поднялись уже высоко над облаками, но огромный вулкан на востоке пронзал небо цвета индиго, и его снежные склоны светились ярко-розовым в первые послезакатные моменты.
Ночь была промозглой. И снова Кеим обнимал Бабочку, просыпаясь от страха всякий раз, когда она шевелилась. Время от времени у девочки как будто останавливалось дыхание, но через несколько секунд она делала новый вдох.
На рассвете их разбудили, и Кеим был благодарен за горячий чай и плотный завтрак, которым их накормили; затем им дали пожевать ещё зелёных листьев, хотя последнее было преподнесено богом-палачом.
Они начали подниматься по склону вулкана, когда тот ещё выглядел серым снежным склоном под белым рассветным небом. Океан на западе был скрыт облаками, но когда они рассеялись, огромная синяя плоскость лежала далеко-далеко внизу и казалась Кеиму родной деревней или детством.
По мере подъёма похолодало, и идти стало трудно. Снег под ногами был хрустким, и ледяные осколки его звенели и сверкали. Он был невероятно ярким, но всё остальное казалось слишком тёмным: иссиня-чёрное небо, вереница тусклых людей. Глаза Кеима слезились, и слёзы замерзали на его лице и в тонких седых бакенбардах. Он шёл, осторожно переставляя ноги по следам, оставленным идущими впереди стражниками, и неуклюже протягивал руку назад, чтобы держать Бабочку и вести её за собой.
Наконец, когда он уже давно забыл смотреть вверх, не ожидая, что когда-нибудь хоть что-нибудь изменится, снежный покров сошёл. Показались голые чёрные скалы, торчащие слева и справа, и особенно впереди, где выше уже ничего не осталось.
Действительно, они достигли пика: широкая беспорядочная россыпь камней, похожая на раскуроченную и заледеневшую грязь, смешанную со льдом и снегом. На самой высокой точке горного хребта торчало несколько шестов, на которых развевались тряпичные ленты и флаги, как в тибетских горах. Возможно, они были тибетцами.
Жрец в плаще, бог-палач и стражники собрались у подножия этих камней. Детей подвели к священнику, пока стражники силой удерживали Кеима. Он отступил назад, словно сдаваясь, сунул руки под одежду, как будто они замёрзли, что соответствовало правде, и нащупал холодную, как лёд, рукоятку ружья. Он взвёл курок и вытащил оружие из-под своей накидки — теперь оно было укрыто только одним покрывалом.
Детям дали ещё горячего чая, который они охотно выпили. Жрец и его приспешники пели, обратив взоры на солнце, стуча в барабаны, ритм которых болезненной пульсацией отдавался за полуслепыми глазами Кеима. У него жутко болела голова, и всё вокруг напоминало тени реальных вещей.
Внизу, по снежному склону, быстро поднимались фигуры. Они были завёрнуты в покрывала местного производства, но Кеиму они показались похожими на И-Чиня и его команду. Гораздо ниже них по склону в погоню бросилась ещё одна группа людей.
Сердце Кеима и до того выскакивало из груди, теперь же оно забилось, как бой обрядовых барабанов. Бог-палач вынул золотой нож из деревянных ножен изящной работы и перерезал мальчику горло. Он слил кровь в золотую чашу, и на солнце от неё пошёл пар. Под звуки барабанов, труб и молитву тело завернули в саван из мягкой клетчатой ткани и бережно опустили на вершину, в расщелину между двумя большими камнями.
Палач и жрец в мантии повернулись к Бабочке, которая беспомощно вырывалась из чужих рук. Кеим вытащил ружьё из-под покрывала, проверил кремень и обеими руками навёл оружие на бога-палача. Он что-то выкрикнул и затаил дыхание. Стражники двинулись на него, и палач посмотрел в его сторону. Кеим нажал на спусковой крючок, и ружьё выстрелило, выпустив клуб дыма, отбросив Кеима на два шага назад. Бог-палач отлетел и заскользил по снегу, обильно истекая кровью из горла. Золотой нож выпал из его разжавшейся ладони.
Наблюдатели ошеломлённо уставились на бога-палача; они не поняли, что произошло.
Кеим продолжал держать их на прицеле, пока рылся в поясной сумке в поисках заряда, поршня, дроби и пыжа. Прямо у них на глазах он перезарядил пистолет и пару раз резко прикрикнул, что заставило их подпрыгнуть.
Одни опустились на колени, другие попятились. Он видел, как И-Чинь и матросы карабкаются по снегу, преодолевая последний склон. Жрец сказал что-то ещё, и Кеим, старательно прицелившись, выстрелил.
Снова послышался хлопок, оглушительный, как раскат грома в ушах, и струя белого дыма вырвалась наружу. Жрец отлетел назад, словно от удара гигантским невидимым кулаком, упал навзничь и скорчился на снегу в мантии, залитой кровью.
Кеим шагнул сквозь дым к Бабочке. Он вырвал её из рук похитителей, которые дрожали, словно парализованные страхом. Он взял её на руки и понёс вниз по тропе. Она была в полубессознательном состоянии: вероятно, в чай подмешали какой-то наркотик.
Он подошёл к И-Чиню, который, пыхтя, вёл за собой матросов, вооружённых кремнёвыми ружьями, пистолетами и мушкетами.
— Возвращаемся на корабли, — приказал Кеим. — Стреляйте в любого, кто встанет на пути.
Спускаться с горы оказалось несравненно легче, чем подниматься, но именно в лёгкости спуска и заключалась опасность, потому что они всё ещё страдали от головокружения, еле видели перед собой и так устали, что то и дело поскальзывались; чем становилось теплее, тем сильнее размякал снег у них под ногами. Кеим нёс Бабочку на руках и не видел, куда ступает, и потому часто, иногда опасно, поскальзывался. Но двое из его людей шли рядом, когда это было возможно, подхватывая его под локти, если он оступался; и, несмотря ни на что, все спускались довольно быстро.
Толпы людей собирались каждый раз, когда они проходили мимо очередного горного поселения, и тогда Кеим передавал Бабочку мужчинам, чтобы держать пистолет в высоко поднятой руке, у всех на виду. Если толпа пыталась им помешать, он стрелял в человека с самым большим головным убором. Грохот выстрела, казалось, пугал зевак даже больше, чем внезапное падение и кровавая смерть их жрецов и вождей, и Кеим решил, что в здешней политической системе императорские воины, вероятно, часто казнили местных предводителей за те или иные проступки.
Во всяком случае, люди, которые встречались им на пути, главным образом бывали ошеломлены шумом, производимым китайцами. Раскат грома — и мгновенная смерть, как при ударе молнии, что, должно быть, случалось достаточно часто в открытых горах, чтобы дать им представление о том, что сумели подчинить себе китайцы. Молния в трубке.
В итоге Кеим передал Бабочку своим людям и тяжело зашагал вниз по тропе во главе цепочки, перезаряжая ружьё и стреляя в каждого, кто оказывался достаточно близко для выстрела, чувствуя, как в нём клокочет странное воодушевление от ужасной власти над этими примитивными невеждами, которые впадали в транс при одном только виде оружия. Он был их богом-палачом во плоти, и он шёл сквозь них, как сквозь марионеток, подрезая их нитки.
Ближе к вечеру он приказал своей команде остановиться, захватить еду из ближайшей деревни и поужинать, после чего они продолжали спуск, пока не наступила ночь. Они укрылись в каком-то большом амбаре с каменными стенами и деревянной крышей, под самые стропила набитом тканями, зерном и золотом. Его люди надорвались бы, если б вынесли столько золота на своих спинах, поэтому Кеим велел каждому брать с собой не больше одного предмета в руки: либо одну драгоценность, либо один слиток.
— Когда-нибудь мы вернёмся сюда, — пообещал он, — и станем богаче императора.
Он забрал с собой золотую статуэтку в виде мотылька.
Несмотря на усталость, ему не хотелось ложиться, и даже остановиться на месте было трудно. Погрузившись ненадолго в кошмарный сон, сидя рядом с Бабочкой в полудрёме, он разбудил всех ещё до рассвета, и они снова двинулись вниз по склону, зарядив ружья и приготовившись пустить их в ход.
Когда они спустились к берегу, стало ясно, что за ночь их обогнали гонцы и предупредили местных жителей о побоище на вершине. Группа воинственных мужчин оцепила перекрёсток прямо над огромным прибрежным городом. Крича и стуча в барабаны, они потрясали дубинками, щитами, копьями и пиками. Они явно превосходили приближавшихся китайцев в числе — против пятидесяти человек, которых привёл И-Чинь, стояли четыреста или пятьсот местных воинов.
— Рассредоточьтесь, — приказал Кеим своим людям. — Идите на них маршем, прямо по дороге, и пойте «Снова пьян на Великом канале». Наставьте на них все свои ружья; когда я дам команду, вы остановитесь и возьмёте их вожаков на прицел — цельтесь в тех, у кого больше перьев на голове. Стреляйте из всех орудий, когда я скажу «пли», затем перезаряжайте. Делайте это как можно быстрее, но не стреляйте, пока не услышите моей команды. А потом стреляйте и снова перезаряжайте.
И они строем прошли по дороге, затянув во всю глотку старую застольную песню, после чего остановились и дали залп, и эффект, который произвели их кремнёвые ружья, был сравним с пушечной канонадой: люди попадали с ног и истекали кровью, а выжившие бежали в панике.
Потребовался всего один залп, чтобы прибрежный город покорился им. Они могли сжечь его дотла, разорить, но Кеим вёл их по улицам, не задерживаясь, продолжая горланить песню, пока они не оказались на берегу среди китайских десантных шлюпок, в безопасности. Им даже не пришлось стрелять во второй раз.
Кеим подошёл к И-Чиню и пожал ему руку.
— Я благодарен тебе, — сказал он официально при всех. — Ты спас нас. Они бы принесли Бабочку в жертву, как ягнёнка, а остальных перебили бы, как мух.
Кеим резонно предположил, что местные жители вскоре оправятся от шока, нанесённого им выстрелами, после чего станут опасны своим количеством. Уже сейчас толпы людей собирались на безопасном расстоянии, внимательно наблюдая за чужаками. Поэтому, посадив Бабочку и большую часть команды на корабли, Кеим посоветовался с И-Чинем и провиантмейстером корабля, чтобы выяснить, чего ещё им не хватает для обратного плавания через Дахай. Затем он в последний раз высадил большой вооружённый отряд на берег, и, после того как корабельные пушки открыли огонь по городу, вместе с отрядом направился прямо ко дворцу императора, снова напевая и маршируя в такт барабанам. Во дворце они обежали вокруг стены и перехватили жрецов и женщин, пытавшихся бежать через ворота с противоположной стороны; одного жреца Кеим застрелил, остальных связали его люди.
После этого он встал перед жрецами и жестами изложил свои требования. В голове до сих пор болезненно пульсировало, он пребывал в странном возбуждении, вызванном убийствами, и оказалось удивительно легко передать одной только пантомимой довольно непростой список требований. Он указал на себя и своих людей, потом на запад и одной рукой изобразил парус, уплывающий под ветром другой руки. Он взял в руки кусочки еды и мешочки с чайными листьями, обозначая, что им это потребуется. Он изобразил, что всё это нужно доставить на берег. Он подошёл к вожаку среди заложников и сделал вид, что развязывает его и машет рукой на прощание. Если товар не прибудет… Он поочередно направил оружие на каждого заложника. Но если их требования выполнят, китайцы всех отпустят и уплывут.
Он разыграл каждое действие поэтапно, глядя заложникам в глаза и лишь изредка подавая голос, так как считал, что это только отвлечёт их от смысла. Затем он приказал своим людям освободить всех пленных женщин и нескольких мужчин, не носивших головных уборов, и отослал их с чёткими указаниями касательно желаемых товаров. По их глазам он понял, что они прекрасно понимают, что от них требуется.
После этого он вывел заложников на берег, и они стали ждать. Ближе к вечеру того же дня на одной из главных улиц города появились люди, тащившие за спинами мешки на верёвках, которыми были перехвачены их лбы. Они сложили мешки на берег, поклонились и отступили, не поворачиваясь спиной к китайцам. Вяленое мясо, хлебные лепёшки, мелкие зелёные листья, золотые диски и украшения (хотя Кеим не просил об этом), покрывала и мягкая ткань в рулонах. Глядя на всё это добро, разложенное на берегу, Кеим почувствовал себя сборщиком податей, жестоким и бескомпромиссным, но вместе с тем испытал и облегчение. Его власть здесь была зыбкой и как будто зачарованной, он не понимал её и не мог контролировать. Но в первую очередь он чувствовал успокоение: теперь у них было всё необходимое, чтобы вернуться домой.
Он сам развязал заложников и жестом разрешил им уходить. Каждому из них он вручил по ружейной дроби, зажав шарики их непослушными пальцами.
— Однажды мы вернёмся, — сказал он им. — Если не мы, то люди ещё страшнее нас.
У него мелькнула мысль, что и эти люди могут подхватить оспу, как мивоки, ведь его матросы спали во дворце на покрывалах местных жителей.
Нельзя было знать наверняка. Местные попятились прочь, кто-то вцепившись в шарики, кто-то роняя их. Их женщины стояли на безопасном удалении, довольные тем, что Кеим сдержал обещание и их мужчины снова свободны. Кеим скомандовал своим матросам садиться в лодки. Они выгребли к кораблям и отчалили от большого горного острова.
После пережитого плавание по Великому океану казалось им знакомым и очень мирным. Дни шли своим чередом. Они следовали за солнцем на запад, всегда на запад. Погода почти всё время стояла жаркая и солнечная. Затем в течение месяца каждый день облака сгущались и проливались во второй половине дня серыми грозовыми ливнями, которые быстро высыхали. После этого ветер всегда дул с юго-востока, облегчая им путь. Воспоминания о великом острове, оставшемся позади, стали казаться сном или мифами о царстве асур, которые слышал каждый из них. Если бы не присутствие Бабочки, они могли бы усомниться в том, что действительно испытали это.
Бабочка резвилась на корабле-флагмане. Она лазила по такелажу, как маленькая обезьянка. На борту были сотни мужчин, но присутствие одной маленькой девочки изменило всё: их плавание было благословенно. Остальные корабли держались поближе к флагману в надежде увидеть её или быть осчастливленными редким визитом. Большинство моряков верили, что она была воплощением богини Тяньфэй, которая плыла с ними ради их же безопасности, и именно поэтому обратный путь протекал намного легче. Погода была благосклоннее, воздух теплее, рыбные косяки обильнее. Трижды они проходили мимо небольших необитаемых коралловых островов и собирали там кокосовые орехи и пальмовые сердцевины, а один раз даже воду. А главное, как казалось Кеиму, они направлялись на запад, домой, в известный им мир. Это так разительно отличалось от первого путешествия, что казалось странным называть эти вещи одним словом. Всего лишь направление — а какое огромное оно имело значение! Но под утренним солнцем плыть было тяжело, тяжело уплыть прочь от мира.
Так они и плыли день за днём. Солнце вставало на корме и клонилось к носу, увлекая их за собой. Даже солнце помогало им, возможно, слишком усердствуя: шёл седьмой месяц пути, и стояла адская жара, а потом почти целый месяц не было ветра. Они молились Тяньфэй, старательно не глядя на Бабочку во время молитвы.
Девочка играла на корабле, не обращая внимания на их косые взгляды. Она уже довольно бегло говорила по-китайски и научила И-Чиня всему, что помнила по-мивокски. Каждое слово И-Чинь выписал в словарь, который, как он считал, мог бы пригодиться в будущих экспедициях на новый остров. Он как-то поделился с Кеимом наблюдением, которое показалось ему интересным: обычно он просто выбирал иероглиф или комбинацию иероглифов, которые звучанием больше всего походили на произносимое мивокское слово, и записывал максимально подробное его толкование, в зависимости от источника информации; но теперь, при взгляде на эти позвучные иероглифы, невозможно было не подставлять под них и их китайские толкования, так что весь язык мивоков стал очередным набором омонимов, которые дополнят собой и без того длинный список, уже существовавший в китайском языке. Метафорическая связка во многих китайских литературных или религиозных символах происходила исключительно благодаря таким омонимичным совпадениям: так, один иероглиф обозначал, что рождение камня (ши) произошло в десятый день месяца (ши); а в изображениях цапли и лотоса (лу, лянь) через омонимы стало иметься в виду пожелание: «Пусть тропа (лу) ведёт вас только наверх (лянь)»; в изображении обезьяны на спине другой обезьяны можно было считать подобным образом примерно следующее: «Пусть тебя чтят как главного из поколения в поколение». И теперь для И-Чиня слова мивоков, означающие «возвращение домой», выглядели как «у» и «я», пять уток, а слова, означающие «плыть» — как Пэн Цзу, герой народных легенд, проживший на свете восемьсот лет. Поэтому он напевал что-то вроде: «Пять уток плывут домой, они управятся всего за восемьсот лет», или: «Прыгну в море и стану Пэн Цзу», — и Бабочка верещала от смеха. А сходства в морских терминах этих двух языков заронили в душу И-Чиня подозрение, что восточная экспедиция Сюй Фу всё-таки добралась до океанского континента Инчжоу и подарила ему несколько — если не больше — китайских слов; если, конечно, сами мивоки не были потомками китайской команды.
Кое-кто уже начал поговаривать о возвращении на новую землю, особенно в южное золотое царство, чтобы покорить дикарей с помощью оружия и привезти золото в настоящий мир. Они не говорили: «Это сделаем мы», что, конечно, было дурной приметой, а скорее рассуждали о том, что кто-то сделает это за них. Остальные слушали на расстоянии, пряча глаза, зная: если Тяньфэй позволит им добраться до дома, ничто на свете не заставит их пересечь Великий океан снова.
Затем они встали в мёртвый штиль в том уголке океана, где не было ни дождя, ни облаков, ни ветра, ни течений. Словно проклятие пало на них — возможно, как раз из-за пустых разговоров о возвращении за золотом. Они начали обгорать на солнце. В воде плавали акулы, так что моряки не могли искупаться и охладиться, но они растянули парус между двух кораблей и слегка утопили его в воде, после чего смогли окунаться в бассейн с тёплой водой примерно по грудь глубиной. Кеим разрешил Бабочке надеть сорочку и тоже прыгнуть в воду. Отказать ей в прихоти значило бы повергнуть в шок и разозлить команду. Оказалось, что плавает она ловко, как выдра. Мужчины обращались с ней, как с богиней, и она смеялась, глядя, как они по-мальчишески резвятся. Было приятно заниматься чем-то новым, но парус не выдержал сырости и веса и постепенно разошёлся по швам, так что искупались они только раз.
Они впадали в меланхолию. Сначала у них кончится вода, а затем и еда. Возможно, слабые течения продолжали нести их на запад, но И-Чинь не питал на это больших надежд.
— Скорее всего, мы попали в центр великого кругового течения, как в центр водоворота.
Он рекомендовал плыть на юг, когда это возможно, чтобы поймать и ветры, и течения, и Кеим послушал его совета, но ветра не было. Всё слишком напоминало первый месяц их путешествия, только без Куросио. И снова они обсудили, что нужно спускать лодки и грести на кораблях, но огромные джонки были слишком велики, чтобы сдвинуть их с места на одних только вёслах, и И-Чинь счёл чересчур опасным раздирать кожу на ладонях моряков, когда они и так сильно обезвожены. Не оставалось ничего, кроме как очищать перегонные кубы, греть их на солнце целыми днями и тщательно нормировать оставшуюся в бочках воду. И ни за что не позволять Бабочке испытывать жажду, как бы она ни настаивала на том, что ей не нужно больше остальных. Они бы отдали ей последнюю флягу во флоте.
Дошло до того, что И-Чинь предложил морякам сохранять свою тёмно-жёлтую мочу и смешивать её с остатками воды, когда с юга пришли чёрные тучи и стало ясно, что вместо недостатка воды их проблемой очень скоро станет её избыток. Налетел сильный ветер, над головами заклубились тучи, вода обрушилась на них стеной, и над бочками установили воронки, наполнив их почти мгновенно. Теперь нужно было пережить шторм. Только самые большие джонки, как у адмирала, были достаточно высоки и подвижны, чтобы выдерживать такой натиск в течение долгого времени; и даже Восемь больших кораблей, пересохших за время мёртвого штиля, теперь разбухали под ливнем, канаты лопались, и ломались штыри, удерживающие их на месте, так что шторм превратился в непрерывную, суматошную борьбу промокших до нитки людей с течами и ломающимися рангоутами, шестами и канатами.
Тем временем волны становились всё больше, пока наконец корабли не начали подниматься и опускаться, словно передвигаясь по огромным дымным холмам, перекатываясь с юга на север в неспешном, но неумолимом и даже величественном темпе. Они вскинули нос флагманского корабля и покрыли палубу белым месивом пены, после чего их взорам на мгновение открылся хаос от горизонта до горизонта; они заметили ещё два или три корабля, раскачивавшихся в разных ритмах и уносимых прочь в водяную мглу. По большей части они ничего не могли поделать и потому отсиживались в каютах, промокшие и встревоженные, не слыша друг друга за рёвом ветра и волн.
В самый разгар шторма они вошли в «рыбий глаз», то странное и зловещее затишье, где волны беспорядочно расплёскивались во все стороны, сталкиваясь друг с другом и выбрасывая в тёмный воздух густые всплески белой воды, пока вокруг них низкие чёрные тучи закрывали горизонт. Стало быть, тайфун; никто не удивился. Как и в символе инь-ян, в центре урагана были точки затишья. Скоро он вернётся с противоположной стороны.
Поэтому они в спешке взялись за починку неполадок, веря, как это всегда бывает, что, пройдя половину пути, они должны дойти до его конца. Кеим вглядывался в темноту, на ближайший к ним корабль, попавший в бедственное положение. Мужчины столпились у парапета, томительно глядя на Бабочку, а некоторые даже звали её. Наверняка они думали, что беда приключилась с ними из-за того, что они не взяли её с собой на борт. Капитан прокричал Кеиму, что, когда шторм грянет снова, им, возможно, придётся срубить мачты, чтобы не опрокинуться: пусть остальные, если придётся, найдут их после окончания шторма.
Но когда тайфун обрушился с другой стороны, дела на флагмане тоже пошли плохо. Бабочку под неуклюжим углом отшвырнуло волной в стену, и после этого страх моряков стал практически осязаем. Они потеряли из виду другие корабли. Ветер снова кромсал в пену огромные волны, и их гребни обрушивались на корабль, словно намеренно взявшись потопить его. Штурвал отломился от оси, и хотя они пробовали достать штурвал с помощью реи, после этого они фактически стали огромной деревяшкой, которую било о борт каждой волной. Пока матросы пытались восстановить штурвал и спасти корабль — некоторых смыло за борт, или они утонули, запутавшись в канатах, — И-Чинь осматривал Бабочку. Он прокричал Кеиму, что девочка сломала руку и, кажется, несколько рёбер. Кеим заметил, что ей трудно дышать. Он продолжил бороться с управлением, и наконец они перебросили через борт морской якорь, который быстро развернул носовую часть корабля по направлению ветра. Это ненадолго выручило их, но даже по носу волны били ощутимо, и морякам пришлось приложить все усилия, чтобы не сорвало люки и трюмы не залило водой. И всё это время мужчины сходили с ума от страха за Бабочку и гневно кричали, что о ней надо было лучше заботиться, что ничего подобного не должно было с ней случиться и что это непростительно. Кеим знал, что это его вина.
Когда выдалась свободная минутка, он сел рядом с ней в самой высокой каюте на задней палубе и жалобно посмотрел на И-Чиня, который не мог его обнадёжить. Она кашляла пенистой кровью, очень красного цвета, и И-Чинь время от времени высасывал жидкость трубкой, которую вставил ей в рот.
— Ребро пробило лёгкое, — объяснил он коротко, не сводя с девочки глаз.
Она оставалась в сознании, глядя на них широко распахнутыми глазами. Ей было больно, но она хранила спокойствие. Она только спросила:
— Что со мной?
После того как И-Чинь прочистил ей горло от очередного кровавого сгустка, он повторил то, что сказал Кеиму. Она дышала как собака, часто и мелко.
Кеим вернулся в водный хаос, царивший на палубе. Ветер и волны были как прежде, а возможно, даже слегка ослабли. Нужно было решить массу больших и не очень проблем, и он брался за них с яростью, бормоча себе под нос или крича на богов, но это не имело значения: на палубе ничего не было слышно, если только не кричали тебе прямо в уши.
— Тяньфэй, не покидай нас, умоляю тебя! Отпусти нас домой. Дай нам вернуться, чтобы мы могли рассказать императору о своей находке. Сохрани девочке жизнь.
Бурю они пережили, но на следующий день Бабочка умерла.
Только три корабля нашли друг друга и встретились вновь на тихой глади моря. Тело Бабочки зашили в мужское платье и вплели в него два золотых диска из горной империи, после чего опустили за борт; оно тихо скользнуло в волны. Все плакали, даже И-Чинь, а Кеим едва мог вымолвить слова погребальной молитвы. Кому было молиться? Казалось невероятным, что после всего, через что они прошли, обычный шторм мог убить морскую богиню, — но вот она тонет в волнах, принесённая в жертву морю, точно так же, как мальчик-островитянин, принесённый в жертву вулкану. Солнце или морское дно, не всё ли равно?
— Она умерла, чтобы спасти нас, — сказал он мужчинам сдержанно. — Она отдала свою оболочку богу бурь, чтобы он оставил нас в покое. Теперь мы должны чтить её память. Мы обязаны вернуться домой.
И вот они, как могли, починили корабль и выдержали ещё один месяц засухи. Это был самый долгий месяц в их плавании, во всей их жизни. Всё ломалось на кораблях, ломалось в их телах. Еды и воды не хватало. Язвы выступили на языках и на коже. У них почти не оставалось ци, и у них даже не было аппетита доедать то, что осталось.
Мысли Кеима покинули его. Он обнаружил, что, когда мыслей не остаётся, вещи делаются сами по себе. Чтобы делать, не нужно думать.
В один день он решил: слишком большой парус поднять невозможно. В другой день: «Больше, чем достаточно, — это слишком. Слишком много — значит меньше. Поэтому наименьшее — это наибольшее». Наконец он понял, что имели в виду даосы.
Иди, куда ведёт дорога. Вдыхай и выдыхай. Двигайся вместе с волнами. Море не знает корабля, корабль не знает моря. Плавание происходит само по себе. Равновесие в равновесии. Садись, не думая.
Море и небо слились воедино. В сплошную синеву. Ничего не делалось — делать было нечего. Плавание просто продолжалось.
И когда они обошли кругом Великий океан, это случилось само по себе.
Кто-то поднял голову и заметил остров. Оказалось, что это Минданао и за остальным архипелагом показался Тайвань и знакомые берега Внутреннего моря.
Три уцелевших больших корабля вернулись в Нанкин почти через двадцать месяцев после отплытия, удивив всех горожан, которые считали, что они присоединились к Сюй Фу на дне моря. И они, конечно же, были счастливы вернуться домой и изобиловали рассказами об удивительном гигантском острове на востоке.
Но всякий раз, когда Кеим встречался взглядом с кем-нибудь из своих попутчиков, он видел в их глазах боль. Он видел также, что они винят его в смерти Бабочки. Поэтому он был счастлив покинуть Нанкин и вместе с группой официальных лиц отправиться вверх по Великому каналу, в Пекин. Он знал, что моряки разбредутся по всему побережью, пойдут своими дорогами, чтобы не видеть друг друга и не вспоминать; только по прошествии лет захотят они встретиться, чтобы напомнить себе о боли, когда та станет такой далёкой и незаметной, что они захотят её вернуть, просто чтобы снова почувствовать, что действительно прошли через это, что в их жизни всё это было.
Но сейчас некуда было деться от чувства, что они потерпели неудачу. Поэтому, когда Кеима ввели в Запретный город, чтобы он предстал перед императором Ваньли выслушать похвалу важных столичных чиновников, Кеим принял заинтересованную и милостивую благодарность самого императора, сказав лишь одно:
— Когда пересекаешь Великий океан, это не заслуга человека.
Император Ваньли кивнул, повертев в руках сначала золотой слиток, один из тех, что они привезли с собой, а затем большого мотылька из чеканного золота, чьи крылышки и усики изумительно тонкой работы были очерчены с исключительным мастерством. Кеим уставился на Небесного Посланника, пытаясь заглянуть под кожу императору, увидеть Нефритового Императора внутри него. Кеим сказал:
— Эта далёкая страна затерялась во времени, её улицы вымощены золотом, золотом покрыты крыши её дворцов. Вы могли бы завоевать её за месяц, править ей во всей её необъятности и привезти в Китай все её несметные сокровища, нескончаемые леса и меха, бирюзу и золото, больше золота, чем есть во всём мире; но величайшее сокровище этой страны уже утрачено.
Снежные вершины возвышаются над тёмной землей. Первый ослепительный луч солнечного света затапливает всё вокруг. Он мог сделать это тогда (всё было так ярко), он мог в тот самый миг погрузиться в чистейшую белизну и никогда не возвращаться, навсегда раствориться. Освободиться, освободиться. Нужно было многое повидать, чтобы так сильно желать освобождения.
Но этот миг миновал, и он очутился на чёрном полу судилища бардо, на его китайской стороне, в кошмарном лабиринте пронумерованных уровней, и юридических палат, и бюрократов, потрясающих списками душ, подлежащих возвращению под надзор старательных палачей. Над этой адской бюрократией возвышался помост высотой с Тибет, где расположился весь зверинец демонических божков, разрубающих осуждённые души и изгоняющих их ошмётки или в ад, или в новую жизнь в царстве прет или зверей. Мрачное свечение, гигантский помост, похожий на пологий склон горы, возвышающийся над ним, галлюцинаторно-цветастые божки ревут и пляшут, сверкая мечами в чёрном воздухе; шёл страшный суд, дело нечеловеческих рук, не счёт соринок в чужом глазу, но истинный суд, вершимый высшими силами, создателями мироздания. Кто, в конце концов, сделал людей такими слабыми, трусливыми и жестокими, какими они так часто оказывались? Так что здесь возникало определённое ощущение свершённого рока, краплёных костей, кармы, мстящей за все маленькие удовольствия и красоты, которые несчастные смертные существа сумели слепить из грязи своего существования. Ты жил смело и шёл наперекор всему? Возвращайся собакой! Упорствовал, несмотря ни на что? Возвращайся мулом, возвращайся червём. Так всё устроено.
Так размышлял Кеим, шагая сквозь туманы, всё более распаляясь, пока продирался сквозь бюрократов, отбиваясь от них их собственными грифельными дощечками, их списками и счётами, пока не увидел Кали и её придворных, стоящих полукругом вокруг Бабочки, насмехаясь над ней, осуждая её, как будто этой бедной неприхотливой душе было за что отвечать перед этими богами-мясниками и эонами сотворённого ими зла — зла, просочившегося в самое сердце космоса, который они и создали!
Кеим взревел в приступе немой ярости, бросился вперёд, выхватил меч из одной из шести рук богини смерти и одним взмахом отрубил их все с одной стороны; лезвие было очень острым. Кровоточащие руки разлетелись по полу, сначала заметавшись; а затем, к невыразимому ужасу Кеима, все они вцепились в половицы и поползли, по-крабьи шевеля пальцами. Хуже того, из ран, всё ещё обильно кровоточащих, вырастали новые плечи. Кеим с криком сбросил обрубки с помоста, затем повернулся и разрубил Кали пополам, не обращая внимания на других собратьев из своего джати, которые стояли там с Бабочкой, прыгая и крича на него: «О нет, Кеим, не делай этого, ты не понимаешь, так нельзя, ты должен следовать протоколу». Даже И-Чинь, крича громче всех, перекрывая голоса остальных, молил: «Мы можем хотя бы направить свои усилия на подпорки помоста или флаконы забвения, на что-то более техническое, не так бесцеремонно!» Тем временем торс Кали на кулаках полз по полу; её ноги и бёдра шатались, продолжая стоять, и недостающие половинки росли из разрубленных частей, как рога улитки. И вот уже две Кали надвигались на него, обнажив мечи в дюжине рук.
Он соскочил с помоста и с грохотом приземлился на голые доски космоса. Его собратья упали рядом, вскрикнув от боли при ударе.
— Из-за тебя у нас будут неприятности, — заныл Сэнь.
— Так ничего не получится, — сообщила ему Бабочка, когда они вместе, задыхаясь, побежали в тумане. — Я видела многих, кто пытался. В припадке гнева они набрасываются на страшных богов и рубят их на куски, вполне заслуженно, и всё же боги возвращаются, умножаясь в других людях. Кармический закон вселенной, мой друг. Как постоянство инь и ян, как гравитация. Мы живём во вселенной, которой правит много законов, но умножение насилия насилием является одним из основных.
— Я в это не верю, — сказал Кеим и остановился, отбиваясь от двух преследующих их Кали.
Он замахнулся и обезглавил очередную Кали. Тут же выросла новая голова, вздуваясь над фонтаном, хлещущим из горла чёрного тела, и её новый белозубый рот смеялся над ним, и её кроваво-красные глаза сверкали. Он понял, что нажил себе неприятностей, понял, что она разрубит его на куски. За то, что он воспротивился этим жестоким, несправедливым, бессмысленным, чудовищным божествам, его разрубят на куски и вернут в мир в виде мула, обезьяны или увечного дряхлого брюзги…
И вот случилось так, что, когда красный труд великого алхимика близился к своей кульминации (преумножению вещества и проекции софического гидролита на фермент, образующий эликсир, иными словами, к превращению неблагородных металлов в золото), зять алхимика, Бахрам аль-Бухара, врезаясь в людей, носился по самаркандскому базару, спеша выполнить последние поручения тестя и не реагируя на окрики многочисленных приятелей и кредиторов.
— Нет времени, — отвечал он им, — мне нельзя задерживаться!
— А долги задерживать, значит, можно! — заметил Дивенди, чей кофейный лоток был втиснут в проулок за мастерской Иванга.
— Есть такое, — согласился Бахрам, но выпить кофе остановился. — Вечно опаздываю, зато никогда не скучаю.
— Загонял тебя Калид.
— Вчера так и вовсе, буквально. Большой пеликан треснул во время погружения, и весь состав пролился рядом со мной — смесь кипрского купороса с нашатырным спиртом!
— Это опасно?
— О, Боже! Ткань штанов разъело в тех местах, куда угодили брызги, а дымило-то как! Пришлось удирать со всех ног, чтобы с жизнью не расстаться!
— Как обычно.
— Вот уж правда. Я чуть сердце не выкашлял, и глаза всю ночь слезились. Я как будто твоего кофе напился.
— Для тебя я всегда завариваю на спитом.
— Я знаю, — ответил он, последним глотком осушая чашку зернистого напитка. — Ты завтра придёшь?
— Смотреть на то, как свинец превращается в золото? Непременно.
В мастерской Иванга центральное место занимала кирпичная печь. Знакомое шипение и запах ревущего огня, звон молотка, горящее расплавленное стекло, Иванг, внимательно вращающий прут. Бахрам приветствовал стеклодува и ювелира со словами:
— Калиду нужно ещё волка.
— Калиду всегда нужно больше волка, — отозвался Иванг, продолжая вращать шар горячего стекла. Высокий и плечистый, с широким лицом, он был тибетцем по происхождению, но давно жил в Самарканде и являлся одним из ближайших сподвижников Калида. — С деньгами на этот раз?
— Разумеется, нет. Просил записать это на его счёт.
Иванг поджал губы.
— Слишком много счетов у него в последнее время.
— Всё будет оплачено послезавтра. Он закончил семьсот семьдесят седьмую перегонку.
Иванг отложил работу и подошёл к стене, заставленной коробками. Протянул Бахраму небольшой кожаный кошель, тяжёлый от веса мелких свинцовых бусин.
— Золото растёт в земле, — сказал он. — Сам Ар-Рази не смог бы вырастить его в горниле.
— Калид бы с этим поспорил. Да и Ар-Рази жил давным-давно. Он не мог добиться температур, которые доступны нам сейчас.
— Пусть так, — Иванг был настроен скептически. — Передай ему, чтобы был осторожен.
— Чтобы не обжечься?
— Чтобы хан его не обжёг.
— Ты придёшь посмотреть?
Иванг неохотно кивнул.
Наступил день демонстрации, и великий Калид Али Абу аль-Самарканди нервничал; Бахрам вполне понимал, почему. Если хан Сайед Абдул-Азиз, правитель Бухарского ханства, человек невероятно богатый и влиятельный, решит оказать поддержку начинаниям Калида, всё будет хорошо; но такого человека было опасно разочаровывать. Даже его ближайший советник, министр финансов Надир Диванбеги, всеми правдами и неправдами старался не огорчать его. Вот недавно, например, по приказу Надира построили новый караван-сарай в восточной части Бухары, и хана пригласили на церемонию его открытия, а он, будучи человеком по своей природе не самым внимательным, поздравил их с открытием прекрасного медресе; вместо того, чтобы поправить его, Надир приказал переоборудовать комплекс в медресе. Вот каким человеком был хан Сайед Абдул-Азиз, и именно ему Калид собирался продемонстрировать свой эликсир. Этого хватило, чтобы у Бахрама скрутило живот и участился пульс, и хотя голос Калида звучал, как всегда, резко, нетерпеливо и уверенно, Бахрам заметил, что его лицо необычайно бледное.
Но он много лет работал над проекцией и изучил все алхимические тексты, которые смог найти, и даже книги, приобретённые Бахрамом в караван-сарае у индуистов, включая «Книгу об окончании поиска» Джилдаки, «Книгу весов» Джабира, «Тайну тайн», когда-то считавшуюся утерянной, и китайский «Справочник для проникающих в реальность»; и обширные мастерские Калида были оборудованы для того, чтобы производить необходимое количество перегонок при высоких температурах и с сохранением хорошей чистоты, все семьсот семьдесят семь раз. Две недели назад он объявил, что его последние эксперименты принесли плоды, и теперь всё было готово к публичной демонстрации, на которой, разумеется, должно было присутствовать правящее лицо, без чего демонстрация не имела бы значения.
И Бахрам бегал, сломя голову, по комплексу зданий, где жил Калид, на северной окраине Самарканда, раскинувшегося вдоль берегов реки Зеравшан, которая снабжала энергией литейные цеха и многочисленные мастерские города. Стены вокруг этого комплекса были обложены громадными кучами угля, ждущими сожжения, а внутри располагалось несколько зданий, сгруппированных на некотором отдалении вокруг центральной рабочей зоны, дворика, где повсюду стояли чаны и выцветшие соляные ванны. Несколько зловонных запахов сливались в общий резкий запах, столь характерный для дома Калида. Помимо всего прочего, он был главным металлургом и поставщиком пороха в ханстве, и эти практические направления давали ему возможность заниматься алхимией, которая была его главной страстью.
Бахрам лавировал среди завалов, проверяя, чтобы демонстрационная зона была готова. Длинные столы в мастерских с открытыми стенами ломились от аккуратно расставленного оборудования; стены были увешаны ровными рядами инструментов. Главный атанор[488] ревел от жара.
Но Калида нигде не было. Рабочие его не видели, Эсмерина (жена Бахрама и дочь Калида) тоже. Дом, расположенный в дальней части комплекса, казался пустым, и никто не откликался на голос Бахрама. Он начал сомневаться, уж не сбежал ли Калид от страха.
Но потом Калид объявился, выйдя из библиотеки, расположенной рядом с его кабинетом, единственной комнатой в комплексе, где дверь запиралась на замок.
— Вот ты где, — выдохнул Бахрам. — Хватит, отец, Ар-Рази и Мария Еврейка тебе сейчас не помогут. Пришло время показать всему миру проекцию, как она есть.
Калид, не ожидавший его здесь увидеть, сдержанно кивнул.
— Я заканчивал с приготовлениями, — сказал он.
Он повёл Бахрама в печной сарай, где мехи, приводимые в действие водяным колесом на реке, качали воздух в ревущие очаги.
Хан со своей свитой прибыл довольно поздно, когда день уже близился к концу. Под топот копыт прискакали двадцать всадников, сверкая пышным убранством, а за ними караван верблюдов в пятьдесят голов, взмыленных от галопа. Хан соскочил со своего белого коня и пересёк двор в сопровождении Надира Диванбеги и нескольких придворных чиновников, следовавших за ним по пятам.
Калид попытался торжественно поприветствовать хана, преподнеся в дар одну из самых дорогих ему алхимических книг, но Сайед Адбул-Азиз перебил его.
— Показывай, — приказал хан, взяв книгу, не глядя.
Калид поклонился.
— Я использовал дистиллятор, который называется «пеликан». Исходное вещество представлено в основном кальцинированным свинцом с незначительной примесью ртути. Они были проецированы в процессе длительной дистилляции и повторной перегонки, пока пеликан не пропустил всё вещество семьсот семьдесят семь раз. К этому моменту дух льва — или, выражаясь более обывательскими терминами, золото — конденсируется при максимальном нагреве атанора. Теперь мы наливаем волка в этот сосуд, помещаем его в атанор и ждём час, помешивая в течение этого времени семь раз.
— Показывай.
Подробности явно уже наскучили хану.
Без лишних слов Калид повёл их в печной сарай, где его помощники отворили тяжёлую прочную дверцу атанора, и Калид, выждав, пока гости пощупают и со всех сторон осмотрят керамическую чашу, взялся за щипцы и влил в чашу серый дистиллят, после чего поместил поднос в атанор и задвинул в точку наивысшего жара. Воздух над печью задрожал; мулла Сайеда Абдул-Азиза взялся читать молитву, а Калид неотрывно следил за секундной стрелкой своих самых точных часов. Каждые пять минут он делал знак рабочим, которые открывали дверцу и вынимали поднос, и Калид своим ковшом перемешивал жидкий металл, теперь светящийся оранжевым, семь раз по семь круговых движений, а затем поднос снова погружался в жар огня. В последние минуты процедуры стало так тихо, что слышно было потрескивание древесного угля во дворе. Вспотевшие наблюдатели, среди которых были и знакомые горожане, следили, как тикают секунды последней минуты часа в молчании, подобном суфиям в безмолвном трансе или, подумал Бахрам с нехорошим предчувствием, ястребам, высматривающим жертву на земле с неба.
Наконец Калид кивнул рабочим, самолично большими щипцами снял чашу с подноса и отнёс её на стол во дворе, расчищенный специально для этой демонстрации.
— Теперь сливаем шлак, великий хан, — он вылил расплавленный свинец из чаши в каменную лохань на столе. — И на дне мы увидим… ах…
Он улыбнулся, вытер лоб рукавом и кивнул на чашу.
— Даже расплавленное, оно слепит глаза.
На дне чаши плескалась жидкость тёмно-красного цвета. С помощью лопатки Калид осторожно снял остатки шлака, и на дне чаши обнаружилась остывающая масса жидкого золота.
— Пока оно не затвердело, можем вылить его в форму для слитка, — сказал Калид с тихим удовлетворением. — Кажется, здесь будет около десяти унций. Одна седьмая всего сырья, как и предполагалось.
Лицо Сайеда Абдул-Азиза сияло, как золото. Он повернулся к своему секретарю Надиру Диванбеги, который внимательно разглядывал керамическую чашу.
Не меняясь в лице, Надир жестом подозвал одного из стражников хана. Остальные, стоя позади бригады алхимика, шевельнулись. Наконечники их пик всё ещё смотрели вверх, но стражники вытянулись по стойке смирно.
— Конфискуйте инструменты, — приказал Надир старшему стражнику.
Три солдата помогли ему собрать всё оборудование, задействованное в процедуре, включая даже великого пеликана. Когда всё было собрано, Надир подошёл к одному из стражников и взял ковш, которым Калид помешивал жидкие металлы. Внезапным движением он ударил ковшом по столу. Ковш зазвенел, как колокольчик. Секретарь посмотрел на Сайеда Абдул-Азиза, который озадаченно смотрел на него в ответ. Надир кивнул одному из копейщиков, затем положил ковш на стол.
— Пили.
Пика тяжело опустилась на ковш, и тот раскололся прямо под рукояткой. Надир взял ручку и черпак и осмотрел их. Потом показал их хану.
— Вот, взгляните: основание полое. Золото было в трубке внутри рукоятки, и во время помешиваний жар расплавил золото, и оно вытекло в свинец в чаше. И по мере того, как он продолжал мешать, металл переместился на дно чаши.
Бахрам перевёл на Калида потрясённый взгляд и понял, что это правда. Лицо его тестя стало белее мела, и он перестал обливаться потом. Живой мертвец.
Хан бессловесно взревел, а потом набросился на Калида и ударил его книгой, которую ему подарили. Он колотил его книгой, и Калид не сопротивлялся.
— Вяжите его! — закричал Сайед Абдул-Азиз своим солдатам.
Схватив Калида под руки, они поволокли его по пыльной земле, не позволяя подняться на ноги, и забросили на спину верблюду. Через минуту они покинули двор, оставив после себя в воздухе дым, пыль и отзвуки криков.
Никто не надеялся, что после такого позора Калида пощадят. Его жена Федва уже погрузилась в траур, Эсмерина тоже была безутешна. Вся работа на его дворе встала. Бахрам не находил себе места в странной тишине опустевших мастерских, в ожидании новостей и разрешения забрать тело Калида. Он вдруг понял, что недостаточно разбирается в ремесле, чтобы хорошо управлять производством.
Наконец они дождались: им было велено явиться на казнь. Иванг отправился в Бухару вместе с Бахрамом, где они посетили столичный дворец. Иванг был опечален и вместе с тем сердит.
— Нужно было попросить у меня, если ему не хватало средств. Я бы помог.
Бахрам немного удивился, услышав это, так как захудалая лавчонка Иванга на базаре не казалась особенно процветающей, но он ничего не сказал. Несмотря ни на что, он любил своего тестя и испытывал сейчас такое беспросветное горе, которое оставляло мало места для размышлений о финансовом положении Иванга. Надвигающаяся жестокая смерть близкого ему человека, отца его жены (а она будет горевать много месяцев, если не лет), человека, столь полного жизни, эта мысль не позволяла думать ни о чём другом, и его мутило от страшного ожидания.
На следующий день они добрались до Бухары, подрагивающей в летнем зное, в россыпи коричневых и песчаных оттенков, увенчанных тёмно-синими и бирюзовыми куполами мечетей. Иванг указал на один из минаретов.
— Башня смерти, — сказал он. — Скорее всего, его сбросят оттуда.
К горлу подступила тошнота. Они вошли в восточные ворота города и направились во дворец. Там Иванг объяснил, по какому они вопросу. Бахрам испугался, что их тоже сейчас схватят и казнят как сообщников. Раньше такое не приходило ему в голову, и он дрожал как осиновый лист, когда их ввели в помещение, выходившее во дворцовый сад.
Вскоре прибыл Надир Диванбеги. Он взглянул на них своим обычным пристальным взглядом: невысокий элегантный мужчина, с чёрной бородкой клинышком и бледно-голубыми глазами, тоже сеид, и очень богатый.
— Говорят, ты такой же великий алхимик, как и Калид, — внезапно обратился Надир к Ивангу. — И ты веришь в философский камень, в проекцию и в так называемые красные труды? Возможно ли превратить неблагородные металлы в золото?
Иванг кашлянул.
— Трудно сказать, эфенди. Я не могу этого сделать, и адепты, которые утверждали, что им это удавалось, в своих текстах никогда не давали точных указаний. Таких, которые мне могли бы пригодиться.
— Пригодиться, — повторил Надир. — Хочу подчеркнуть это слово. Такие люди, как ты и Калид, обладают знаниями, которые могли бы пригодиться нашему хану. В практическом применении — например, изготовлении пороха, который менее непредсказуем в своей силе. Или для более крепкой металлургии, или более эффективной медицины. Это может дать нам реальные преимущества в мире. Тратить такие возможности на мошенничество… Естественно, хан гневается.
Иванг кивнул, опустив глаза.
— Я долго говорил с ним на эту тему и припомнил ему все заслуги Калида как оружейника и алхимика. Его прошлые успехи в оружейном деле. Сколько раз он оказывал хану помощь. И наш мудрый хан решил проявить милосердие, достойное самого Мухаммеда.
Иванг поднял глаза.
— Ему сохранят жизнь, если он пообещает работать над реальными вещами для ханства.
— Не сомневаюсь, что он согласится на это, — сказал Иванг. — Это великая милость.
— Да. Правую руку ему, конечно, отрубят за воровство, как того требует закон. Но, принимая во внимание дерзость его преступления, это ещё очень лёгкое наказание, как он сам признаёт.
Наказание было приведено в исполнение тем же днём, в пятницу, после базарного часа и перед молитвой, на центральной площади Бухары, рядом с большим бассейном. Поглазеть собралась большая толпа зевак. Люди приободрились, когда стражники вывели из дворца Калида, одетого в белые одежды, как во время празднования Рамадана. Многие бухарцы выкрикивали оскорбления в адрес Калида, как за воровство, так и за его самаркандские корни.
Он преклонил колени перед Сайедом Абдул-Азизом, который возвестил милость Аллаха, и себя самого, и Надира Диванбеги за то, что заступился за негодяя с просьбой сохранить ему жизнь за такое гнусное мошенничество. Калида за руку, издали похожую на тощую и когтистую птичью лапу, привязали к колодке, после чего один из солдат занёс над головой большой топор и опустил его на запястье Калида. Кисть Калида упала с колодки, и на песок брызнула кровь. Толпа загудела. Калид завалился на бок, и один солдат, пока двое других придерживали его, засмолил рану горячей смолой из горшка на жаровне, при помощи короткой палки нанося чёрную жижу на обрубок культи.
Бахрам и Иванг повезли его обратно в Самарканд, уложили в воловью повозку, сооружённую Ивангом для перевозки тяжёлых грузов из стекла и металла, которыми нельзя было навьючить верблюда. Повозку страшно трясло на дороге, которая представляла собой широкую пыльную колею между двумя городами, протоптанную вековыми переходами верблюжьих караванов. Большие деревянные колёса подпрыгивали на каждом ухабе и на каждом бугре, и Калид стонал с воза, в полубессознательном состоянии и тяжело дыша, вцепившись левой рукой в обескровленное, обожжённое правое запястье. Иванг заставил его проглотить опиумную настойку, и если бы не эти стоны, могло бы показаться, что Калид мирно спит.
Бахрам смотрел на культю с тошнотой и любопытством. Увидев, что Калид левой рукой сжимает запястье, он сказал Ивангу:
— Ему придётся есть левой рукой. И всё делать левой рукой. Он навсегда останется нечистым.
— Такая чистота не имеет значения.
Им пришлось заночевать на обочине дороги, потому что ночь застала их в пути. Бахрам сидел рядом с Калидом и пытался хотя бы немного покормить его супом Иванга.
— Давай, отец. Ну же. Съешь что-нибудь, и тебе полегчает. А когда тебе полегчает, всё образуется.
Но Калид только стонал и ворочался с боку на бок. В темноте, под раскинувшейся сетью звёзд, Бахраму казалось, что от жизни их не осталось камня на камне.
Но когда Калид пришёл в себя, оказалось, что сам он всё видит иначе. Он хвалился своим поведением во время наказания перед Бахрамом и Ивангом:
— Я не проронил ни слова, ведь ещё в тюрьме испытывал себя на прочность, проверяя, как долго могу задерживать дыхание, не потеряв сознания, и поэтому, когда понял, что момент близок, я просто задержал дыхание и так хорошо подгадал время, что как раз был на грани обморока, когда произошёл удар. Я даже ничего не почувствовал. Я даже не помню ничего.
— Мы помним, — сказал Иванг, нахмурившись.
— Но происходило это со мной, — резко сказал Калид.
— Хорошо. Можешь снова воспользоваться этим методом, когда тебе будут рубить голову. Можешь ещё и нас научить, когда нас прикажут сбросить с Башни смерти.
Калид уставился на него.
— Вижу, ты сердишься на меня, — протянул он язвительно и обиженно.
— Из-за тебя мы все могли погибнуть, — сказал Иванг. — Сайед Абдул отдал бы такой приказ без долгих колебаний. Если бы не Надир Диванбеги, всё могло бы так и случиться. Тебе стоило обговорить всё со мной. И с Бахрамом, и со мной. Мы бы тебе помогли.
— Как ты вообще оказался в таком положении? — спросил Бахрам, осмелев после упрёков Иванга. — Мастерские приносят достаточно денег.
Калид вздохнул и провёл культёй по лысеющей голове. Он встал, подошёл к закрытому шкафу, отпер его и достал оттуда книгу и коробку.
— Это пришло из индуистского караван-сарая два года назад, — сказал он, показывая им старые книжные страницы. — Это манускрипт Марии Еврейки, великой алхимистки. Очень древний. Её формула проекции показалась мне весьма убедительной. Мне нужны были только правильные печи, много серы и много ртути. Поэтому я выложил целое состояние за эту книгу и за подготовку оборудования. А когда я оказался в долгу перед армянами, всё закрутилось, как снежный ком. Теперь мне требовалось золото, чтобы расплатиться за золото.
Он недовольно пожал плечами.
— Нужно было так и сказать, — повторил Иванг, листая древнюю книгу.
— Всегда обращайся ко мне, когда нужно торговаться с кем-то в караван-сарае, — добавил Бахрам. — Они знают, что тебе нужны сами книги, тогда как я бестолковый, и потому со мной они торгуются без азарта.
Калид нахмурился.
Иванг постучал пальцем по книге.
— Это просто освежённый Аристотель. А у Аристотеля ничему дельному не научишься. Я читал багдадские и севильские переводы его трудов, и мне кажется, что ошибается он чаще, чем говорит истину.
— Что ты имеешь в виду? — негодующе воскликнул Калид.
Даже Бахрам знал, что Аристотель был мудрейшим из древних и первейшим авторитетом для всех алхимиков.
— А где он не ошибается? — отмахнулся Иванг. — Да от распоследнего сельского врача из Китая больше пользы, чем от Аристотеля. Он считал, что сердце мыслит, и не знал, что оно качает кровь; он понятия не имел о селезёнке и меридианах, и он никогда даже не упоминал о пульсе или языке. Ему хорошо удавались вскрытия животных, но он никогда не проводил вскрытия человека, насколько я могу судить. Пойдём со мной на базар в любую пятницу, и я покажу тебе пять вещей, в которых он заблуждался.
Калид нахмурился.
— Ты читал «Гармонию Аристотеля и Платона» Аль-Фаради?
— Да, но такой гармонии достичь невозможно. Аль-Фаради предпринял эту попытку лишь потому, что не знал «Биологии» Аристотеля. Если бы он был знаком с этой работой, то понял бы, что для Аристотеля всё существует в материальном мире. Все четыре стихии у него пытаются достичь своих уровней, и когда это у них получается, происходит наш мир. Вполне очевидно, что всё не так просто.
Он взмахнул рукой в солнечном пыльном воздухе и лязге мастерской Калида, обводя ею сами мастерские, станки, водяные колёса, приводящие в действие большие плавильные печи, шум и движение.
— Платоники это понимали. Они знали, что всё связано математикой, что всё происходит в числах. Их следовало бы называть пифагорейцами. В этом смысле они так же, как буддисты, воспринимают мир живым организмом. Что так и есть в действительности. Величайшее живое существо среди живых существ. А для Аристотеля и Ибн Рушда мир больше похож на сломанные часы.
Калид проворчал что-то в ответ, но находился не в том положении, чтобы спорить. Его философию от него оторвали вместе с рукой.
Он частенько испытывал боль, курил гашиш и пил опиумные настои Иванга, которые притупляли боль, но вместе с тем и его ум, что, в свою очередь, притупляло уже его дух. Он не мог вмешаться и научить ребят правильному обращению с механизмами; он не мог никому пожать руку, не мог есть вместе с остальными, оставшись лишь при своей нечистой руке; он был постоянно нечист. Это — часть его наказания.
Осознание этого и крах всех его философских и алхимических изысканий в конце концов доконали его, и он погрузился в меланхолию. Он выходил из спальни поздно утром и бродил по мастерским, наблюдая за кипящей деятельностью, как призрак самого себя. Всё продолжало происходить почти так же, как и раньше. Большие мельницы вращались в русле реки, приводя в движение толчеи для руды и мехи плавильных печей. Бригады рабочих прибывали сразу после утренней молитвы, ставили отметки на листочках, на которых вёлся учёт рабочего времени, а затем разбредались по территории двора, чтобы лопатить соль, просеивать селитру или выполнять любую другую работу из сотни видов работ, которые требовались на производстве Калида, под присмотром группы старых ремесленников, помогавших Калиду в организации процесса.
Но всё это узнавалось, выполнялось, становилось рутиной и больше ничего для Калида не значило. Бесцельно слоняясь по двору или сидя в своём кабинете в окружении книг, как сорока в гнезде со сломанным крылом, он мог часами смотреть в пустоту или листать манускрипты Ар-Рази, Джалдуки и Джами, глядя неизвестно на что. Он водил пальцем по разным диковинкам, которые раньше так его завораживали: осколок коралла, рог единорога, древние индийские монеты в виде вставленных друг в друга многоугольников из слоновой кости и рога, кубок из рога носорога, украшенный золотыми листьями, окаменелые раковины, бедренная кость тигра, золотая статуя тигра, смеющийся Будда из какого-то неизвестного чёрного материала, ниппонские нэцкэ, вилки и распятия из исчезнувшей цивилизации Франгистана — всё, что раньше доставляло ему безграничную радость и что он мог часами обсуждать в своём кабинете, утомляя своих постоянных гостей, теперь только раздражало его. Он сидел среди своих сокровищ и больше не «охотился», как называл это про себя Бахрам, находя сходства, выстраивая догадки и предположения. Бахрам раньше не понимал, насколько это важно для Калида.
По мере того как мысли Калида становились всё мрачнее, Бахрам отправился в суфийский рибат на площади Регистан и спросил об этом Али, суфийского учителя, возглавляющего это место.
— Мевляна, его наказание оказалось хуже, чем он думал вначале. Он стал другим человеком.
— Его душа осталась прежней, — отвечал Али. — Ты просто видишь его с новой стороны. В каждом человеке есть тайное ядро, которое даже Джибрил не может познать, пытаясь сделать это. Слушай меня внимательно. Интеллект происходит от чувств, которые ограничены и происходят от тела. Соответственно интеллект также ограничен и никогда не сможет по-настоящему познать реальность, которая бесконечна и вечна. Калид хотел познать реальность через интеллект, но так нельзя. Видишь ли, интеллект не обладает характером и при первых признаках угрозы зарывается в нору. Но любовь божественна. Она исходит из царства бесконечного и вверяется сердцу как божественный дар. Любви неведом расчёт. «Бог любит тебя» — единственно возможная мысль! И ты должен вселить любовь в сердце своего тестя. Любовь — жемчужина в раковине устрицы, живущей в океане, а интеллект живёт на берегу и не умеет плавать. Достань устрицу и пришей жемчужину на рукав так, чтобы все увидели. Это приведёт мужество к интеллекту. Любовь — это царица, которая должна спасти своего трусливого раба. Ты понимаешь меня?
— Кажется, да.
— Будь искренен и открыт. Твоя любовь должна гореть ярко, как вспышка молнии! Чтобы он своим внутренним сознанием смог увидеть твою любовь и стремительно вырваться из собственного плена. Ступай и почувствуй любовь, изливающуюся от тебя к нему.
Бахрам пробовал следовать этому совету. Проснувшись в своей постели с Эсмериной, он почувствовал, как в нём расцветает любовь к жене и её прекрасному телу, телу дочери изувеченного старика, к которому он относился со всей сердечностью. Переполняясь любовью, он обходил мастерские или шёл в город, чувствуя свежесть весеннего воздуха на своей коже, и деревья вокруг бассейнов пыльно мерцали, как огромные ожившие драгоценные камни, и ярко-белые облака подчёркивали сочную синеву неба, отражённую на земле в бирюзовых и кобальтовых изразцовых куполах мечетей. Прекрасный город, прекрасное утро в самом центре мира, и базар, как обычно, полон шума и красок, где все человеческие взаимоотношения видны сразу, как на ладони, но всё это бессмысленно, как муравейник, если не наполнено любовью. Каждый был занят своим делом из любви к людям в своей жизни, и так было день за днём — так, по крайней мере, казалось Бахраму по утрам, когда он брал на себя всё больше и больше прежних обязанностей Калида на производстве, — и по ночам, когда его обнимала Эсмерина.
Но он никак не мог передать Калиду свои опасения. Старик принимал в штыки любое проявление возвышенных чувств, тем более любви, и раздражался в ответ на любую ласку, не только со стороны Бахрама, но и его жены Федвы, и Эсмерины, и детей Бахрама и Эсмерины, Фази и Лейлы, и кого угодно ещё. Солнечными днями их окружала суета мастерских с их шумом и вонью, ковка металлов и изготовление пороха проходили по всем правилам, которые внедрил Калид, как некий масштабный лязгающий танец, и Бахрам обводил всё это взмахом руки и говорил:
— Любовь наполняет всё до краёв!
А Калид рычал:
— Молчи! Не будь дураком!
Однажды он выбежал из своего кабинета, одной рукой держа две старые книги по алхимии, и швырнул их в зев пылающего атанора.
— Полная чепуха, — ответил он раздосадовано, когда Бахрам закричал ему остановиться. — Не мешай, я всё сожгу.
— Но почему? — воскликнул Бахрам. — Это твои книги! Почему, почему, почему?
Калид взял в руку комок крошащейся киновари и потряс им перед Бахрамом.
— Почему? Я скажу тебе, почему! Взгляни-ка на это! Все великие алхимики, от Джабира до Ар-Рази и Ибн Сины, сходятся во мнении, что все металлы — суть различные комбинации серы и ртути. Иванг говорит, даже китайские и индуистские алхимики согласны с этим мнением. Но когда мы соединяем серу и ртуть, даже очищенные от всех посторонних примесей, вот что мы получаем на деле: киноварь! И что это значит? Алхимики, которые описывают эту проблему (а их, замечу, крайне мало), уточняют, что, говоря о сере и ртути, на самом деле они не имеют в виду вещества, которые мы обычно называем серой и ртутью, а скорее чистые элементали сухости и влажности, которые подобны сере и ртути, но более эфемерны. Что ж! — он швырнул кусок киновари через весь двор, в реку. — Какой от этого прок? Зачем их так называть? Зачем верить тому, что они говорят? — он махнул культёй на кабинет и свою алхимическую мастерскую, а также на приборы, разбросанные снаружи. — Это всё груда хлама. Мы ничего не знаем. Они писали, сами не ведая, о чём.
— Ладно, отец, пусть так, только не сжигай книги! В них может оказаться что-то полезное, если внимательно читать. Кроме того, они обошлись нам недёшево.
Калид только фыркнул и смачно плюнул.
В следующий раз, когда Бахрам оказался в городе, он рассказал Ивангу об этом инциденте.
— Он сжёг много книг. Я не сумел отговорить его. Я хочу, чтобы он увидел, как любовь наполняет всё вокруг, но он не видит.
Плечистый тибетец выдохнул воздух губами, как верблюд.
— С Калидом такой подход не сработает, — сказал он. — Легко любить, когда ты молод и здоров. А Калид стар и однорук. Он лишился опоры, его инь и ян перемешались. Любви здесь места нет.
Иванг не был суфием. Бахрам вздохнул.
— Тогда я не знаю, что и делать. Помоги мне, Иванг. Он сожжёт все свои книги и уничтожит всё оборудование, и кто знает, что с ним станется тогда.
Иванг проворчал что-то нечленораздельное.
— Что?
— Я подумаю, что можно сделать. Дай мне время.
— Времени у нас в обрез. В следующий раз он перебьёт все приборы.
Уже на следующий день Калид приказал подмастерьям кузнеца вынести всё, что находилось в алхимических мастерских, во двор и уничтожить. Чёрным и диким взглядом он смотрел, как в солнечном свете разлетается с приборов пыль. Сосуды для песка, сосуды для воды, духовые печи, перегонные кубы, колбы, фляги, дистилляторы с двойными и даже тройными горлышками — всё стояло в облаке старой пыли. Самый большой гальванический дистиллятор в последний раз использовался для перегонки розовой воды, и, увидев его, Калид фыркнул.
— Это единственное, что у нас получилось. Столько приспособлений — и мы научились делать розовую воду.
Ступки и пестики, пузырьки, склянки, тазы и мензурки, стеклянные кристаллизаторы, графины, тигели, свечи, масляные лампы, жаровни, лопатки, щипцы, ковши, ножницы, молотки, алудели, воронки, разнообразные линзы, фильтры из волос, ткани и льна — наконец, на солнце было вынесено всё. Калид сделал жест, как бы отмахиваясь.
— Сожгите это, а то, что не горит, разбейте и бросьте в реку.
Но в этот момент появился Иванг, неся с собой небольшой прибор из стекла и серебра. Увидев такую картину, Калид нахмурился.
— Кое-что из этого ты мог бы, по крайней мере, продать, — упрекнул он Калида. — Разве ты все долги погасил?
— Всё равно, — ответил Калид. — Я не стану продавать ложь.
— Приборы не лгут, — возразил Иванг. — Они могут сослужить тебе хорошую службу.
Калид смерил его мрачным взглядом. Иванг решил сменить тему и обратил внимание Калида на устройство, которое принёс с собой.
— Я принёс тебе игрушку, которая начисто опровергает всего Аристотеля.
Калид с удивлением осмотрел предмет. Два железных шарика крепились к каркасу, который показался Бахраму похожим на молоточек водяного колеса в миниатюре.
— Вес воды, наливаемой сюда, приводит в движение рычаг, а две дверцы работают как одна и открываются одновременно. Одна створка не может открыться, пока закрыта вторая, понимаешь?
— Конечно.
— Казалось бы, просто, но вспомни слова Аристотеля о том, что тяжёлые объекты падают быстрее, чем лёгкие, потому как у них сильнее тяга соединиться с землёй. Однако смотри. Вот два железных шарика, большой и маленький, тяжёлый и лёгкий. Положи их на дверцы, при помощи ватерпаса установи устройство на высоком заборе, чтобы падать было дольше. Минарет подошёл бы лучше, Башня смерти ещё лучше, но даже с забора всё должно получиться.
Всё сделали так, как он предложил. Калид не спеша взобрался по лестнице, чтобы осмотреть установленное устройство.
— А теперь налей воды в воронку и смотри.
Вода наполняла резервуар, пока дверцы внезапно не распахнулись. Шары упали вниз. Они коснулись земли одновременно.
— Хм, — Калид спустился вниз по лестнице, чтобы поднять шары и повторил эксперимент, после того как взвесил их на ладони, а потом ещё раз — на точных весах.
— Убедился? — спросил Иванг. — То же самое можно проделать с шарами разного или одинакового размера, без разницы. Всё падает с одинаковой скоростью, за исключением лёгких и плоских предметов, таких как пёрышко, что просто парит в воздухе.
Калид попробовал ещё раз.
— Вот и весь твой хвалёный Аристотель, — бросил Иванг.
— Тем не менее, — ответил Калид, осмотрев шары, а затем поднимая их над головой в ладони левой руки. — Он мог ошибиться в этом и оказаться прав во всём остальном.
— Разумеется. Но если хочешь знать моё мнение, все его теории должны быть подвергнуты испытанию и, кстати, сопоставлены со словами Синь-Хо, Ар-Рази и индусов. Чтобы мы могли воочию убедиться, что правда, а что ложь.
Калид закивал головой.
— Не скрою, у меня возникли некоторые вопросы.
Иванг махнул рукой на алхимическое оборудование, вынесенное во двор.
— То же касается и твоих приборов: сперва испытай их, проверь, что может быть полезно, а что нет.
Калид нахмурился. Иванг снова переключился на падающие шары. Мужчины стали сбрасывать с устройства различные предметы, продолжая разговор.
— Но что-то же заставляет их падать, — сказал Калид. — Заставляет, притягивает, влечёт — что бы это ни было.
— Разумеется, — ответил Иванг. — Всё на свете имеет свою причину. Притяжение должно быть вызвано каким-то фактором, действующим по определённым законам. Но каким может быть этот фактор?..
— Но так можно сказать про что угодно, — проворчал Калид. — Мы ничего не знаем, вот и вся история. Мы живём во тьме.
— Слишком много взаимозависимостей, — заметил Иванг.
Калид кивнул, взвешивая на ладони резную деревяшку.
— Но я так устал.
— Мы будем пробовать. Делать что-то одно, получать что-то другое. Как в причинно-следственной цепочке. Это можно описать как логическую последовательность, даже как математическую операцию. В каком-то смысле, так проявляется реальность. Не слишком заботясь о том, чтобы объяснить нам, в чём её сила.
— Быть может, сила — в любви, — предположил Бахрам. — Та же влекущая сила, что влечёт людей к людям, распространяется на всю природу в целом.
— Это объяснило бы, почему мужской член встает, удаляясь от земли, — с улыбкой отозвался Иванг.
Бахрам рассмеялся, но Калид сказал:
— Шутники. То, о чём говорю я, совершенно не похоже на любовь. Это физическая сила, такая же неизменная, как положение звёзд в небе.
— Суфии говорят, что любовь и есть сила, всё наполняющая и всё приводящая в движении.
— Суфии, — презрительно фыркнул Калид, — последние люди на Земле, к чьим воззрениям я прислушаюсь, если захочу знать, как устроен мир. Они вздыхают о любви, пьют вино и слагают небылицы. Ха! До суфиев ислам являлся интеллектуальной дисциплиной, изучающей мир таким, каков он есть, у нас были Ибн Сина, Ибн Рушд, Ибн Хальдун и многие другие, но потом пришли суфии, и с тех пор не появилось ни одного мусульманского философа или учёного, который бы хоть на йоту приблизил нас к истинному пониманию вещей.
— Они и приблизили, — возразил Бахрам. — Они объяснили значение любви в мире.
— Ах да, любовь, всё есть любовь, Бог есть любовь. Но если всё есть любовь и все едины с Аллахом, зачем же они так беспробудно пьют?
Иванг рассмеялся.
— На самом деле это не так, — сказал Бахрам.
— Ещё как! Славные братья-суфии набиваются в залы своего славного братства в поисках приятного времяпрепровождения, в то время как медресе пустеют, и ханы не выделяют им денег, и вот результат: в 1020 году мы с вами спорим об идеях древних франгейцев, не имея ни малейшего представления, почему что-то происходит так, а не иначе. Мы ничего не знаем! Ничего!
— Мы начнём с малого, — предложил Иванг.
— Мы не можем начать с малого! Всё связано воедино!
— Тогда мы обособим одну совокупность явлений, которые сможем наблюдать и контролировать, после чего изучим каждое из них, и постараемся постичь их природу. А дальше будем отталкиваться от результатов. Вот, например, это падение — самое элементарное действие. Если мы сможем постичь движение, мы сможем изучить и его проявление в других вещах.
Калид задумался. Он наконец остановился, перестав сбрасывать вещи с устройства.
— Пойдёмте со мной, — сказал Иванг. — Я покажу вам одну вещь, которая вызывает у меня любопытство.
Они последовали за ним в мастерскую с большими плавильными печами.
— Посмотрите, как вы сегодня добиваетесь таких раскалённых температур. Ваша водопроводная система приводит меха в движение быстрее, чем самая большая толпа рабочих, и огонь, соответственно, разгорается намного жарче. Но Аристотель полагает, что огонь заключён в древесине и высвобождается нагреванием. Допустим, но почему огонь горит жарче тогда, когда получает больше воздуха? Почему ветром так разгоняет лесные пожары? Значит ли это, что огню необходим воздух? Можем ли мы это выяснить наверняка? Если мы построим камеру, из которой меха будут выкачивать воздух, а не наоборот, станет ли от этого огонь гореть меньше?
— Выкачать воздух из камеры? — переспросил Калид.
— Да. Установить клапан, который выпускает воздух, но не пропускает обратно. Откачать весь имеющийся воздух и не позволять новому набраться в камеру.
— Интересно! Но что останется в камере?
Иванг пожал плечами.
— Понятия не имею. Пустота? Может, сгусток изначальной пустоты? Об этом нужно спросить лам или ваших суфиев. Или Аристотеля. Или сделай камеру стеклянной и загляни внутрь.
— Так и сделаю, — согласился Калид.
— А движение изучить легче всего, — добавил Иванг. — Здесь можно бесконечно экспериментировать. Можно засечь скорость притяжения вещей к Земле. Можно пронаблюдать, одинакова ли она в горах и в долинах. Вещи при падении набирают скорость — видимо, и это тоже можно измерить. Вероятно, даже свет можно измерить. Во всяком случае, углы преломления — величина постоянная, их я уже замерял.
Калид согласно кивал головой.
— Первым делом обратить действие мехов, чтобы опустошить камеру. Но нет, конечно, там не может образоваться истинной пустоты. Небытие невозможно в этом мире. Скорее всего, в камере что-то останется, что-то более разреженное, чем обычный воздух.
— И снова Аристотель, — вставил Иванг. — «Природа не терпит пустоты». Но что, если это не так? Не попробуем — не узнаем.
Калид кивнул. Если бы у него было две руки, он бы уже потирал их друг о друга.
Втроём они направились к водопроводу. Канал приносил с реки мощный поток воды, мокро блестя в утреннем свете. Вода вращала колесо мельницы, приводя в движение оси с тяжёлыми молотками и кувалдами и наконец сменяющие друг друга меха, которые разогревали печи. Здесь было шумно от плеска воды, ударов по камню, рёва огня, опалённого воздуха; все стихии неистовствовали в трансмутации, причиняя боль ушам и оставляя в воздухе запах гари. Калид некоторое время просто стоял, наблюдая за водопроводом. Это была его гордость: именно он сумел соединить все ремёсла в этой огромной сочленённой машине, которая оказалась намного мощнее, чем люди и лошади. Бахрам решил, что они стали самыми могущественными людьми во всей мировой истории благодаря находчивости Калида, но Калид только отмахнулся от него. Он просто хотел понять, как оно работало.
Вместе с остальными он вернулся в мастерскую.
— Нам понадобится стеклодув, а также мои кожевники и металлурги, — постановил Калид. — Клапан, о котором ты говоришь, наверное, можно изготовить из овечьих кишок.
— Думаю, нужно что-то прочнее, — сказал Иванг. — Какая-то металлическая заслонка, вставленная в кожаную прокладку откачиванием воздуха.
— Да.
Калид занял своих мастеровых делом, а Иванг взялся за выдувание стекла, и через несколько недель у них появился механизм, состоящий из двух частей: стеклянного шара из толстого стекла, из которого предстояло выкачать воздух, и мощного насоса для откачки. То и дело случались аварии, утечки, выходили из строя клапаны, но старые механики мануфактуры Калида отличались находчивостью, и в сражениях с неисправностями в итоге увидели свет пять похожих, одинаково тяжёлых версий устройства. Массивный насос был идеально подогнан под новые поршни, трубки и клапаны; стеклянные сферы представляли собой толстостенные сосуды с ещё более толстыми горлышками и шишковатыми выступами на внутренней поверхности, чтобы подвешивать на них предметы и наблюдать, как они себя поведут после удаления воздуха. Когда решили проблему утечки, пришлось соорудить небольшой реечный механизм, чтобы силы, приложенной к насосу, оказалось достаточно для удаления последних остатков воздуха из сферы. Иванг посоветовал не добиваться такой абсолютной пустоты, которая в конечном счёте засосёт сам насос, и мануфактуру, и, возможно, весь мир, как джинн, возвращающийся в заточение; каменное лицо Иванга, как всегда, не позволяло делать выводы о том, шутит он или говорит серьёзно.
Когда механизмы работали достаточно надёжно (хотя иногда ненароком стекло всё равно трескалось или клапан ломался), они установили один в деревянную раму, и Калид начал серию экспериментов: помещал предметы в стеклянные сферы, откачивал воздух и наблюдал, что из этого выйдет. О философской стороне всех вопросов касательно природы того, что остаётся внутри сферы после выкачивания воздуха, он говорить отказывался.
— Для начала просто посмотрим, что произойдёт, — говорил он, — что останется.
На столе рядом с аппаратом лежали толстые тетради с чистыми страницами, и он или его помощники подробнейше описывали в них каждый эксперимент, засекая время по лучшим часам Калида.
После нескольких недель изучения возможностей аппарата и практических экспериментов он попросил Иванга и Бахрама организовать небольшое собрание, пригласив нескольких кади и учителей из всех медресе Регистана, и особенно математиков и астрономов из медресе Шердор, которые уже давно вели дискуссии о представлениях древних греков и классического халифата о физической реальности. В назначенный день, когда гости собрались в мастерской без стен рядом с кабинетом Калида, он представил им аппарат, описал принципы его работы и указал на будильник, который, как все и без того видели, подвесил на выступ внутри стеклянной сферы, так что часы легонько покачивались на конце короткой шёлковой ленты. Калид двадцать раз нажал на поршень реечного механизма, усиленно налегая на свою единственную руку. Он объяснил, что будильник заведён на шесть часов пополудни, как раз когда отзвучат вечерние молитвы на самом северном минарете Самарканда.
— Чтобы удостовериться, что будильник действительно прозвенит, — сказал Калид, — мы вынули молоточек наружу, чтобы вы сами увидели, как он ударяет по колокольчику. И после того как мы увидим первые результаты, мало-помалу я начну впускать воздух обратно в сферу, так что вы сами всё услышите.
Калид говорил скупо и прямо. Бахрам понимал, что он хочет дистанцироваться от напыщенного, колдовского образа, который принимал во время своих алхимических превращений. Он не делал громких заявлений, не произносил заклинаний. Ни он сам, ни все остальные не забыли о крахе его последней демонстрации — о его обмане. Он просто указал на часы, время на которых неуклонно приближалось к шести.
Тут часы начали раскручиваться на ленте, и молоточек заметался туда-сюда между двумя маленькими латунными колокольчиками. Всё было видно, но из-за стекла не доносилось ни звука. Калид сказал:
— Вы подумаете, что стекло не пропускает звук само по себе, но когда воздух снова впустят в сферу, вы увидите, что это не так. Но сначала я вам предлагаю приложить ухо к стеклу, чтобы вы сами могли убедиться, что звука нет вообще.
Все по очереди так и сделали. Затем Калид отвинтил кран, открывая клапан, вмонтированный в боковую стенку сферы, и вместе с коротким пронзительным шипением воздуха послышался глухой треск будильника, который становился всё громче, пока не сравнился с громкостью будильника, расположенного в соседней комнате.
— Судя по всему, мы не слышим звука, когда нет воздуха, по которому он мог бы передаваться, — разъяснил Калид.
Гости из медресе охотно бросились осматривать аппарат, обсуждать его применение в различных испытаниях и строить догадки о том, что же остаётся в шаре, когда из него выкачивают воздух, и остаётся ли вообще что-нибудь. Калид по-прежнему категорически отказывался говорить на эту тему, переводя разговор к тому, что его демонстрация позволяет строить предположения о природе звука и его перемещения.
— Эхо тоже по-своему проливает свет на этот вопрос, — сказал один из кади. И у него, и у всех приглашённых наблюдателей глаза горели от удовольствия и любопытства. — Что-то воздействует на воздух, толкая его, и этот толчок перемещается по воздуху, как волны по воде, рождая звук. Звук отражается от препятствий, как волны отскакивают от стен, разбиваясь о них. Чтобы преодолеть промежуточное пространство, волне требуется время, и таким образом возникает эхо.
Бахрам сказал:
— Выйдя на утёс, откуда хорошо разносится эхо, можно попробовать рассчитать скорость звука.
— Скорость звука! — воскликнул Иванг. — Какая мысль!
— Превосходная идея, Бахрам, — похвалил Калид и удостоверился, что его секретарь протоколирует каждое их действие и слово.
Он отвинтил кран до конца, снял его, и все услышали громкий звон будильника, после чего сунул руку в сосуд, чтобы выключить его. Странно, что до этого молоточек стучал так тихо. Он потёр голову правым запястьем.
— Интересно, — протянул он, — сможем ли мы определить скорость и для света, используя тот же принцип?
— Но какое эхо у света? — спросил Бахрам.
— Скажем, если направить луч света на удалённое зеркало… Фонарь, с которого сдёрнули завесу, удалённое зеркало, часы, показывающие предельно точное время, а лучше — отмеряющие начало и конец…
Иванг покачал головой.
— Зеркало должно быть установлено очень далеко, чтобы секундомер успел определить интервал, но издалека не видна будет вспышка фонаря, если только не расположить зеркало под определённым наклоном.
— Рядом с зеркалом можно поставить человека, — предложил Бахрам. — Когда человек на дальнем холме увидит свет первого фонаря, пусть откроет свой фонарь, и мы зафиксируем момент появления второго луча света рядом с первым человеком.
— Очень хорошо, — единогласно поддержали сразу несколько человек.
— Всё равно можно не успеть, — добавил Иванг.
— Это мы и выясним, — ответил Калид, не унывая. — Эксперимент прояснит все вопросы.
На этих его словах Эсмерина и Федва вкатили поднос со льдом и «демонстрацией мороженого», как окрестил это Иванг, и толпа налетела на угощение, оживлённо переговариваясь, а Иванг стал рассказывать о разреженном воздухе на вершинах Гималаев, где даже звуки казались редкими, и так далее, и тому подобное.
Так Иванг вывел Калида из его чёрной меланхолии, и Бахрам согласился с тем, как мудро Иванг решил эту проблему. Теперь каждый день Калид просыпался и сразу спешил взяться за дела. Заниматься делами мануфактуры поручили Бахраму и Федве, в каждой мастерской назначили старшего из самых опытных рабочих, и Калид отвечал рассеянно и равнодушно, если к нему обращались с производственными вопросами. Всё свободное время он посвящал разработке, планированию, проведению и протоколированию новых экспериментов с откачивающим насосом, а затем и с другими аппаратами и феноменами. Они подходили к высокой западной городской стене на рассвете, когда всё было тихо, и засекали время между звуком стукающих друг о друга деревянных брусков и их отражённым эхом, замеряя расстояние от стены с бечёвкой длиной в треть ли. Иванг произвёл расчёты и вскоре объявил, что скорость звука составляет около двух тысяч ли в час, — все восхитились такой скоростью.
— Примерно в пятьдесят раз быстрее самой быстрой лошади, — сказал Калид, довольно разглядывая записи Иванга.
— А всё же свет будет намного быстрее, — предсказал Иванг.
— Скоро узнаем.
Тем временем Иванг бился над своими расчётами.
— Остаётся вопрос, замедляется ли звук по мере движения. Или ускоряется, если уж на то пошло. Но, скорее всего, он должен замедляться, если не оставаться неизменным, потому что воздух оказывает сопротивление.
— Чем дальше, тем звук становится тише, — заметил Бахрам. — Может, он затихает, вместо того чтобы замедляться.
— Но почему? — спросил Калид, и они с Ивангом погрузились в обсуждение звука, движения, причины и следствия и действия на расстоянии.
Бахрам сразу потерялся, так как был далёк от философии, да и Калиду не нравился метафизический аспект дискуссии, и он подытожил её словами, которые постоянно говорил в последние дни:
— Проведём испытание.
Иванг был солидарен. Ломая голову над вычислениями, он сказал:
— Нам нужны формулы, которые будут работать не только с постоянными скоростями, но и со скоростью изменения скорости. Интересно, что об этом думали индусы?
Он всегда считал индийских математиков самыми передовыми, на голову опережавшими китайцев. Калид давным-давно предоставил ему доступ ко всем книгам по математике в своей библиотеке, и Иванг проводил там по много часов, читая, решая непонятные уравнения и рисуя на грифельных досках мелом.
Весть об их вакуумном насосе распространилась, и они часто встречались в медресе с заинтересованными лицами — обычно с учителями математики и естественной философии. Эти встречи нередко носили полемический характер, но все старались придерживаться подчёркнутой официальности, характерной для богословских дебатов.
Тем временем в индусском караван-сарае продолжали останавливаться книготорговцы, и они приглашали Бахрама посмотреть старые свитки, книги в кожаных и деревянных переплётах или короба с несшитыми листами ходи.
— Даю слово, Однорукому Старцу будет интересно, что говорил Брахмагупта о размерах Земли, — уверяли они с ухмылочками, зная, что Бахрам не может судить сам.
— В этой книге собрана мудрость сотен поколений буддийских монахов, убитых моголами.
— А в этой — все сведения о потерянном Франгистане, об Архимеде и Евклиде.
Бахрам перелистывал страницы, как будто что-то понимал в этом, выбирая книги в основном по их объёму и возрасту, а также по часто мелькающим цифрам, особенно индусским и тибетским галочкам, расшифровать которые мог только Иванг. И если ему казалось, что книга заинтересует Калида и Иванга, он торговался с твёрдостью, оправданной только его невежеством:
— Да она даже не на арабском, не на хинди, не на фарси и не на санскрите, я вообще не узнаю этот алфавит! Как прикажете Калиду в этом разбираться?
— О, эта книга с Декана, любой буддист может её прочитать, и твой Иванг будет очень доволен!
Или:
— Это алфавит сикхов, их последний гуру придумал для них алфавит, очень похожий на санскрит, а сам язык — это вариация панджаби, — и так далее.
Бахрам возвращался домой с находками, переживая, что потратил кучу денег на пыльные, непонятные ему фолианты; Калид с Ивангом пролистывали книги и либо набрасывались на них, как стервятники, поздравляя Бахрама с хорошим выбором и выгодной ценой, либо Калид проклинал его за глупость, а Иванг смотрел на него и изумлялся тому, как можно было не опознать траванкорский гроссбух, полный накладных на доставку (это как раз и был деканский том, который мог прочитать любой буддист).
Но их изобретение привлекало к себе и нежелательное внимание. Однажды утром у ворот появился Надир Диванбеги в сопровождении нескольких стражников хана. Слуга Калида, Пахтакор, провёл их через двор, и Калид, старательно проявляя невозмутимость и гостеприимство, приказал подать кофе в кабинет.
Надир старался вести себя дружелюбно, но скоро перешёл к делу.
— Я убедил хана сохранить тебе жизнь, потому что ты великий учёный, философ и алхимик, достояние ханства и жемчужина великого Самарканда.
Калид кивнул, чувствуя себя не в своей тарелке, и опустил глаза в чашку с кофе. Он на секунду поднял палец, как бы говоря: «довольно», и прошелестел в ответ:
— Я благодарен вам, эфенди.
— Так вот. Теперь, когда до нас дошли слухи о твоей деятельности и чудесных открытиях, мне очевидно, что я не ошибся, отстаивая твою жизнь.
Калид поднял на него взгляд, проверяя, не издеваются ли над ним, и Надир выставил ладонь в знак своей искренности. Калид снова опустил глаза.
— Но я пришёл напомнить о том, что эти увлекательные эксперименты происходят в опасном мире. Ханство находится на перекрёстке всех торговых дорог мира, со всех сторон нас окружают враги. Хан беспокоится за безопасность своих подданных, однако до нас доходят вести о пушках, которые способны снести стены наших городов за неделю или меньше. Хан желает, чтобы ты нашёл для него решение этой проблемы. Он не сомневается, что ты с радостью поделишься с нами плодами своих трудов и поможешь ему защитить наше ханство.
— Все мои открытия принадлежат хану, — серьёзно сказал Калид. — Каждый мой вздох принадлежит хану.
Надир кивнул, соглашаясь с этим.
— Однако ты не пригласил его на демонстрацию своего насоса, который создаёт пустоту в воздухе.
— Я не думал, что ему интересны такие пустяки.
— Хану интересно всё.
По лицу Надира нельзя было понять, шутит он или нет.
— Мы с радостью проведём для него демонстрацию вакуумного насоса.
— Хорошо. Мы будем весьма признательны. Но не забывай, что он ждёт конкретной помощи в пушечном деле и вопросе обороны.
Калид кивнул.
— Его желание будет исполнено, эфенди.
Когда Надир ушёл, Калид недовольно заворчал:
— Всё ему интересно! Как он может говорить такое всерьёз!
Тем не менее он отправил слугу к хану с официальным приглашением взглянуть на его новый аппарат. И в ожидании этого визита вся мануфактура взялась за работу над новым экспериментальным насосом, который, как надеялся Калид, произведёт впечатление на хана.
К приезду Сайеда Абдул-Азиза и его свиты изготовили сосуд для пустоты, на этот раз составленный из двух полусфер, точно подогнанных друг к другу по краям тонкой промасленной прокладки из кожи, вложенной между ними перед откачиванием воздуха, и тонких стальных скоб для каждого полушария, к которым привязывались верёвки.
Сайед Абдул сидел на подушках и внимательно рассматривал сферу. Калид объяснял:
— Когда мы удалим весь воздух, две половины шара останутся сцеплены друг с другом с невероятной прочностью.
Он сложил из половинок сферу и разобрал её; снова сложил, ввинтил насос в полусферу, в которой было проделано специальное отверстие, и жестом велел Пахтакору качать насос десять раз. Затем он вручил устройство хану и предложил тому попробовать разъединить две половинки шара.
Ничего не получалось. Хан начинал скучать. Калид вынес устройство на середину двора, где уже ждали две лошадиные тройки. К буксировочным шлеям каждой упряжки прикрепили по полусфере, и лошадей развели в разные стороны, пока шар не повис между ними в воздухе. Лошадей поставили, повернув мордами в противоположные стороны, и тогда конюхи щёлкнули кнутами, и лошади в обеих упряжках зафыркали, напряглись и зацокали копытами, пытаясь сдвинуться с места; они уклонялись вбок, переступали с копыта на копыто, вырывались, а шар всё это время болтался на дрожащих от натяжения верёвках. Разорвать шар на части не получалось; робкие попытки лошадей заканчивались неудачей, и животные только спотыкались и топтались на месте.
Хан с интересом наблюдал за лошадьми, но на шар, казалось, внимания не обращал. После нескольких минут пыхтения, Калид остановил лошадей, снял аппарат с верёвок и поднёс его хану, Надиру и их свите. Когда он отвинтил запорный кран и воздух с шипением вернулся в шар, две половинки разошлись легко, как дольки апельсина. Калид снял помятую кожаную прокладку.
— Дело в том, — сказал он, — что именно сила воздуха, или, скорее, тяга пустоты, так крепко держала половинки вместе.
Хан встал, собираясь уходить, и его слуги поднялись вместе с ним. Казалось, он вот-вот заснёт от скуки.
— И что мне с того? — сказал он. — Я хочу разнести врагов на куски, а не удерживать их вместе.
Махнув рукой, он ушёл.
Безразличие хана обеспокоило Бахрама. Полное отсутствие интереса к аппарату, который восхищал учёных медресе! Вместо этого — лишь приказ изобрести новое оружие или оборонительное сооружение, которое не пришло в голову ни одному оружейнику за всю предыдущую историю мира. Слишком легко представить, какое наказание они могут понести, если потерпят неудачу. Отсутствующая рука Калида коварно напоминала о себе своей собственной пустотой. Калид разглядывал верх обрубка своего запястья и приговаривал:
— Когда-нибудь я весь стану таким.
Сейчас он просто осматривал территорию мануфактуры.
— Скажи Пахтакору, пусть возьмёт у Надира новые пушки для изучения. По три каждого веса, а также порох и дробь.
— У нас есть порох.
— Разумеется, — испепеляющий взгляд. — Я хочу проверить, не отличается ли их порох от нашего.
В последующие дни он обошёл все старые здания мануфактуры, которые строили он и его старые металлурги, когда только начинали изготавливать оружие и порох для хана. В те дни, ещё до того как они, следуя китайской системе, подвели водяное колесо к своим очагам, сделав первые плавильные печи, приводимые в действие течением реки, что освободило бригады молодых рабочих для других занятий, всё было маленьким и примитивным, железо — более хрупким, а всё, что они делали, — грубее, неказистее. Об этом напоминали и сами здания. Теперь же лопасти водяных мельниц шумели всей речной мощью, вливаясь в меха и ревя, как сам огонь. В химикатных ямах выпаривались на солнце лимоны и лаймы, а рабочие упаковывали коробки, водили здесь верблюдов и таскали по двору горы угля. Калид, глядя на это, покачал головой и сделал необычный жест, вроде как взмахнув и ударив в воздух фантомной рукой.
— Нам нужны более точные часы. Мы добьёмся успеха только в том случае, если сможем найти способ идеального измерения времени.
Услышав это, Иванг выпятил губы.
— Нам нужно более точное понимание.
— Да, да, конечно. С этим не поспоришь в нашем-то проклятом мире. Но никакая вековая мудрость не даст нам ответ на вопрос, сколько времени требуется, чтобы порох воспламенил заряд.
Когда наступал вечер, на большом производстве воцарялась тишина, которую нарушал лишь плеск воды в мельнице на канале. После того как рабочие умывались, ужинали и читали свои последние молитвы за день, они отправлялись в свои комнаты, расположенные со стороны реки, и засыпали. А те рабочие, что жили в городе, расходились по домам.
Бахрам заваливался на постель рядом с Эсмериной, в соседней комнате спали их дети, Фази и Лейла. Почти каждую ночь, стоило лишь голове коснуться шёлковой подушки, он проваливался в сон. Благословенный сон.
Но нередко они с Эсмериной просыпались где-то после полуночи и лежали так, часто дыша, касаясь друг друга, разговаривая шёпотом, чаще мало и ни о чём, но иногда подолгу и на такие глубокие темы, каких никогда не затрагивали раньше; и если они хотели заняться любовью, то теперь, когда появились дети, отнимавшие всё внимание Эсмерины, они могли сделать это лишь в благословенной прохладе и тишине этих полуночных часов.
Потом Бахрам мог встать и пройтись по территории производства, перепроверяя при свете луны, всё ли в порядке, и тогда он чувствовал, как течёт по его венам любовь; иногда на таких прогулках он видел свет в кабинете Калида и, проходя мимо, заставал его склонившимся над книгой или строчившим что-то левой рукой за письменным столом, или на кушетке, когда они тихо беседовали с Ивангом, держа кальянные мундштуки, окутанные сладким запахом гашиша. Если Иванг был с Калидом и они не спали, Бахрам мог присоединиться к ним на некоторое время, пока не начинал клевать носом, а затем снова возвращался к Эсмерине. Калид и Иванг могли беседовать о природе движения или зрения, иногда поднимая увеличительное стекло Иванга, чтобы посмотреть сквозь него, не отрываясь от разговора. Калид придерживался мнения, что глаз получает уменьшенные изображения или отпечатки вещей, которые передаются ему по воздуху. Он нашёл многих философов древности, от Китая до Франгистана, которые считали так же, называя уменьшенные изображения «эйдосами», или «симулякрами», или «видом», или «образом», или «идолом», или «фантазмом», или «формой», или «мыслью», или «пламенем», или «подобием объекта», или «тенью философов» (название, которое вызвало у Иванга улыбку). Лично он полагал, что глаз посылает проекции флюидов, быстрых, как сам свет, которые возвращаются к глазу подобно эху, и приносят контуры объектов и их истинные цвета.
Бахрам всегда настаивал на том, что ни одно из этих объяснений не является исчерпывающим. Зрение не может быть объяснено оптикой, говорил он; зрение — вопрос душевный. Мужчины выслушивали его, а потом Калид качал головой.
— Может, оптики и недостаточно, чтобы объяснить всё в полной мере, но она необходима, чтобы с чего-то начать. Оптика — это лишь часть феномена, которую можно испытать и описать математически, если нам хватит на это ума.
Прибыли ханские пушки, и Калид ежедневно по несколько часов проводил на утёсе за излучиной реки, стреляя из них вместе со стариком Джалилем и Пахтакором; но большую часть времени он думал об оптике и предлагал Ивангу разные эксперименты. Иванг вернулся в свою мастерскую, где выдувал толстые стеклянные шары с огранёнными боковинами, вогнутые и выпуклые зеркала и большие, идеально отполированные треугольные стержни, которые чуть ли не почитал как божества. Вместе с Калидом они проводили полуденные часы в кабинете старика за закрытыми дверями, проделав в южной стене кабинета маленькое отверстие, пропускавшее тонкий луч света. Они помещали призму перед отверстием, и настоящая радуга начинала мерцать на стенах или на специальном экране, который они установили. Иванг сказал, что в радуге семь цветов, Калид — шесть, так как выделенный Ивангом синий и голубой он назвал двумя оттенками одного цвета. Они бесконечно спорили обо всём, что видели, по крайней мере поначалу. Иванг рисовал схемы с их расположением, скрупулёзно отмечая углы, под которыми преломлялась каждая полоса цвета, проходя через призму. Они подносили к отверстию стеклянные шарики и гадали, почему в них свет не дробится на цвета так, как в призме, когда все видели, как небо, полное крошечных прозрачных шаров, то есть дождевых капель, в лучах низкого предвечернего солнца рождало высокую радугу, повисающую после ливня к востоку от Самарканда. Много раз, когда над городом проходили чёрные бури, Бахрам выходил на улицу с двумя немолодыми мужчинами, которые наблюдали за поистине восхитительными радугами, часто двойными, когда более светлая радуга перекидывалась над более яркой, а изредка даже с третьей, самой бледной, поверх первых двух. В итоге Иванг вывел закон преломления света, заверив Калида, что он распространяется на все цвета.
— Первичная радуга создаётся преломлением, когда свет проникает в каплю, отражаясь внутренне на задней поверхности и выходя вторым преломлением наружу из капли. Вторичная же создается светом, отражённым внутри капель дважды или трижды. А теперь, внимание: каждый цвет имеет свой уникальный показатель преломления, и потому перемещение внутри капли отделяет каждый цвет от всех остальных, причём они всегда предстают перед глазом в единой последовательности, но во вторичной радуге — в обратном порядке, потому что дополнительное отражение переворачивает их вверх ногами, как на моём рисунке, видите?
— Выходит, если бы капли дождя были кристаллической формы, радуги бы не было.
— Да, именно. Был бы снег. При одном лишь отражении небо сверкало бы исключительно белым светом, будто заполненное зеркалами. Иногда в метель такое случается. Но круглая форма дождевых капель предполагает стабильную градацию угла отражения от нуля до девяноста градусов, что позволяет видеть разные лучи наблюдателю, если тот находится под углом от сорока до сорока двух градусов по отношению к солнечному свету. Вторая радуга появляется при угле наблюдения между пятьюдесятью с половиной и пятьюдесятью четырьмя с половиной градусами. Эти цифры мы получили путём геометрических вычислений, после чего провели замер сами, используя замечательную небесную подзорную трубу, которую Бахрам раздобыл в китайском караван-сарае, и наблюдения подтвердили, насколько позволила твёрдость руки, точность математического предсказания!
— Ну да, ну да, — сказал Калид, — но это порочный логический круг. Ты выявил углы падения, наблюдая за призмой, а затем получил им подтверждение, снова-таки наблюдая за небом.
— Но в первом случае это цветные зайчики на стене, а во втором — радуга в небе!
— Как вверху, так и внизу.
Это был излюбленный афоризм алхимиков, и потому в возражении Калида зазвучали мрачные ноты.
Солнце закрылось облаком с запада, и радуга побледнела. Однако старики, поглощённые спором, ничего не заметили. Один Бахрам любовался разноцветным коромыслом, перекинувшимся через небо, — подарок Аллаха, знаменующий, что он больше никогда не потопит мир. Мужчины тыкали пальцами то в меловую дощечку Иванга, то в подзорную трубу Калида.
— Она прячется, — сказал Бахрам, и они вскинули на него головы, слегка раздражённые тем, что их отвлекают.
Пока радуга горела ярко, небо под ней было заметно светлее, чем небо над ней; теперь же внутри и снаружи оно стало одинаково сизого цвета.
Радуга покинула мир, и они пошлёпали по двору обратно в дом. Калид продолжал возбуждённо говорить и изучать цифры на дощечке Иванга, то и дело угождая при этом в лужи.
— Так… так… что же. Должен признать, доказательство выглядит не менее логичным, чем у Евклида. Два преломления, два или три отражения, дождь и солнце, наблюдатель — и вот оно! Радуга!
— И сам свет, делимый на гамму цветов, — размышлял Иванг, — вместе исходящих от солнца. Ведь оно такое яркое! И когда свет натыкается на какое бы то ни было препятствие, он отскакивает от него и попадает в глаз, если глаз есть на его пути, и какая-то часть гаммы… хм, как же это работает… Не окажется ли, что все поверхности в мире округлены по-своему, если присмотреться к ним достаточно близко?..
— Удивительно, что вещи не меняют свой цвет, когда мы передвигаемся, — заметил Бахрам, и его спутники замолчали, а потом Калид рассмеялся.
— Ещё одна загадка! Да хранит нас Аллах! Они будут множиться вечно, пока мы не воссоединимся с Богом.
Эта мысль доставила ему неизмеримое удовольствие.
Он обустроил в доме тёмную комнату, заколотив досками и завесив шторами окна, пока там не стало намного темнее, чем у него в кабинете. В восточной стене проделали закрывающиеся ставнями просветы, которые пропускали слабые солнечные лучи, и по утрам он вместе со своими помощниками проводил много времени в этой комнате, снуя туда-сюда и ставя разнообразные опыты. Оставшись доволен результатами одного такого опыта, он пригласил учёных из медресе Шердор засвидетельствовать результаты, ибо его выводы решительно опровергали утверждение Ибн Рушда о том, что белый свет неразделим, а в цвета, производимые призмой, его окрашивает само стекло. Калид на это возражал, что в таком случае свет, дважды преломлённый, и цвет менял бы дважды. Для проверки этой гипотезы, помощники Калида впустили солнечный свет в проём в стене, и на экране в центре комнаты отобразились красочные лучи из первой призмы. Калид открыл отверстие в экране, такое маленькое, что пропускало лишь красный сегмент миниатюрной радуги в плотно занавешенный шкаф, где его тотчас поймала вторая призма, направленная на экран, заранее установленный внутри шкафа.
— Итак, если излом луча сам по себе вызывает изменение цвета, то и красный луч, несомненно, должен измениться при втором преломлении. Однако взгляните: он остался красным. Все цвета остаются неизменными, когда их пропускают через вторую призму.
Он не спеша смещал отверстие от цвета к цвету для наглядной демонстрации. Его гости столпились вокруг шкафа, внимательно изучая результат.
— Что из этого следует? — спросил один.
— В этом вопросе я рассчитываю на вашу помощь — или же задайте его Ивангу, сам я не философ — однако я, думаю, это доказывает, что изменение цвета вызвано не преломлением как таковым. Я думаю, солнечный свет — белый свет, если хотите, или общий свет, или просто свет — состоит из отдельных цветов, перемещающихся вместе.
Наблюдатели закивали. Калид приказал отпереть комнату, и они, щурясь на солнце, отправились пить кофе с пирожными.
— Это очень интересно, — сказал Захар, один из старших математиков Шердора. — Проливает, так сказать, свет на многое. Но что, как вы думаете, это говорит нам о природе света? Что такое свет?
Калид пожал плечами.
— Одному Богу ведомо, а людям — нет. Я только знаю, что нам удалось, так сказать, прояснить отчасти поведение света. И это поведение имеет геометрический аспект. Оно, судя по всему, подчиняется числам. Как и многое другое в этом мире. Аллах любит математику, как ты сам неоднократно говорил, Захар. Что же до вещества, из которого состоит свет, — вот где загадка! Он движется быстро, но неизвестно, насколько быстро; неплохо было бы выяснить. Свет жарок, что мы знаем по солнцу, и он распространяется в пустоте, если и существует в этом мире такая вещь, как пустота, тогда как звук — нет. Возможно, правы индусы, и существует стихия, помимо земли, огня, воздуха и воды, — эфир, столь эфемерный, что не виден глазу, — который наполняет вселенную до краёв и является проводником движения. Возможно, это маленькие тельца, отскакивающие от любой поверхности, как от зеркала, но более опосредованно. И в зависимости от того, куда он попадает, глаз видит отражение определённого цвета. Как знать, — он пожал плечами. — Загадка.
Опыты с радугой вызвали немало дискуссий и споров среди медресе, и Калид за этот период научился никогда не выносить излишне категоричных суждений и не лезть на территорию богословов, говоря о воле Аллаха или любом другом аспекте природы реальности. Он только повторял: «Аллах дал нам разум, чтобы мы могли постичь величие его дел», или: «Мир подчинён законам математики. Аллах любит числа, и комаров по весне, и красоту».
Учёные уходили заинтригованные или раздражённые, но, во всяком случае, охваченные философским брожением. Медресе и на площади Регистан, и в других уголках города, и даже в старой обсерватории Улугбека гудели от новой моды на демонстрации различных физических явлений, и мастерская Калида не единственная располагала необходимым оборудованием, чтобы соорудить новые, ещё более сложные аппараты и устройства. Так, математики из медресе Шердор вызвали всеобщий интерес диковинной ртутной шкалой, крайне простой в изготовлении: в чашу с ртутью вертикально помещали узкую трубку ртути, запечатанную сверху, но не снизу. Ртуть в трубке падала на некоторое расстояние, создавая ещё одну загадочную пустоту в верхней части трубки, но нижняя часть трубки оставалась заполненной столбиком ртути. Шердорские математики утверждали, что вес мирового воздуха давит на ртуть в чаше, не позволяя ртути из цилиндра вытечь в чашу полностью. Другие же придерживались мнения, что дело в нежелании пустоты в верхней части трубки увеличиваться. Следуя совету Иванга, они принесли устройство на вершину Снежной горы Зеравшанского хребта, и все увидели, как уровень ртути в трубке упал — по той, вероятно, причине, что там, на высоте двух или трёх тысяч ладоней над городом, воздух давил с меньшей силой. Это подкрепило прежние утверждения Калида о том, что воздух давит на них, и опровергло слова Аристотеля, Аль-Фараби и других аристотелевых арабов, которые говорили, что четыре стихии предпочитают находиться на своих местах на высоте и на земле. Это заявление Калид открыто высмеивал, по крайней мере за закрытыми дверями.
— Как будто камни или ветер могут выбирать, где им быть, как это делает человек. Всё это не более чем пустая риторика. «Объекты падают, потому что стремятся упасть», как будто у них могут быть стремления. Объекты падают, потому что падают, вот что на самом деле это значит. И хорошо, и пусть, никто не знает, почему что-то падает, уж точно не я, это великая загадка. Все кажущиеся явления выглядят загадкой на расстоянии. Но нужно для начала это озвучить, нужно назвать загадку загадкой и исходить из этого, проводить опыты, наблюдать, а затем только решать, приблизило ли нас это к разгадке, как или почему.
Суфийские учёные по-прежнему норовили экстраполировать результаты любого эксперимента на природу космоса в целом, тогда как математические умы завораживали сами числа, обнажаемая геометрия мира. Эти и другие методы сливались в бурную деятельность, состоявшую из опытов и дебатов, уединённой работы с математическими формулами на грифельных досках и ремесленного производства новых и усовершенствованных устройств. В иные дни Бахраму казалось, что исследованиями заполнился весь Самарканд: дом Калида, другие дома, медресе, рибаты, базары, кофейни, караван-сараи, откуда купцы развозили новости по всему миру… В этом была красота.
За западной стеной города, где древний Шёлковый путь вёл к Бухаре, армяне тихо сидели в своём маленьком караван-сарае, приютившемся рядом с большим и шумным индийским. Армяне в сумерках готовили ужин на жаровнях. Женщины с непокрытыми головами и дерзкими глазами разговаривали между собой на своём языке. Армяне были хорошими купцами, оставаясь при этом затворниками. Они привозили только самые дорогие товары и, казалось, знали всё обо всём на свете. Из всех торговых народов они были самыми богатыми и влиятельными. В отличие от евреев, несториан и зоттов, у них была родина, небольшая страна на Кавказе, куда многие из них регулярно возвращались, и большинство исповедовало ислам, что давало им огромное преимущество в дар аль-исламе, то есть во всём мире, за исключением Китая и Индии ниже Деканского плоскогорья. Слухи о том, что они только притворялись мусульманами и втайне исповедовали христианство, Бахраму казались злопыхательствами завистливых конкурентов — скорее всего, подлых зоттов, давным-давно изгнанных из Индии (в Египет, как говорили некоторые), а теперь безродно скитавшихся по свету, которым не нравилось привилегированное положение армян, торговавших самыми лучшими вещами на самых прибыльных рынках.
Бахрам бродил среди их костров и фонарей, останавливаясь то поболтать, то выпить вина со своими знакомыми, пока какой-то старик не указал ему на книготорговца Мантуни, ещё более дряхлого, сморщенного и сгорбленного старичка в очках, из-за которых его глаза казались размером с лимон. Он говорил по-тюркски мало и с сильным акцентом, и Бахрам перешёл на фарси, за что Мантуни благодарно склонил перед ним голову. Старик показал ему деревянный ящик на земле, битком набитый книгами, которые он раздобыл для Калида во Франгистане.
— Унесёшь? — с сомнением спросил он Бахрама.
— Конечно, — сказал Бахрам, но заботило его другое: — Сколько это будет стоить?
— О нет, всё уже оплачено. Калид дал мне деньги вперёд, иначе я не смог бы позволить себе купить всё это. Эти книги куплены на барахолке в Дамаске и принадлежали древнему роду алхимиков, который закончился на отшельнике, не оставившем после себя потомства. Вот, смотри, «Трактат о приспособлениях и печах» Зосимы, изданный всего два года назад, это тебе. Остальное, видишь, я разложил в хронологическом порядке по дате написания: вот «Сумма совершенства» Джабира, вот его «Десять книг о ректификации», а вот «Секрет творения».
Огромный фолиант был обтянут овчинным переплётом.
— Написано греком по имени Аполлоний. Одна из глав — легендарная «Изумрудная скрижаль», — он бережно постучал по обложке. — Только она одна стоит вдвое больше, чем я заплатил за всё собрание, но они об этом не знали. Оригинал «Изумрудной скрижали» нашла Сара, жена Авраама, в пещере близ Хеврона, некоторое время спустя после Великого Потопа. Изумрудную дощечку с текстом скрижали Сара нашла зажатой в руках мумифицированного трупа Гермеса Трисмегиста, отца всей алхимии. Надписи были сделаны финикийскими буквами. Хотя, признаюсь, читал я и другие рассказы — о том, что скрижаль впервые обнаружил Александр Великий. Как бы то ни было, вот она, в арабском переводе времен Багдадского халифата.
— Ясно, — сказал Бахрам.
Он сомневался, что Калиду до сих пор это интересно.
— Здесь вы также найдёте «Полные жизнеописания бессмертных», довольно тонкий том, если задуматься, и «Ларец мудрых мыслей», и ещё книгу одного франгейца, Бартоломея Английского «О свойствах вещей», а также «Эпистолу солнца к полумесяцу», и «Книгу ядов», вероятно, небесполезную, и «Великое сокровище», и «Грамоту о трёх подобиях» на китайском языке…
— Иванг умеет читать по-китайски, — сказал Бахрам. — Спасибо.
Он попытался поднять ящик. Тот был словно полон камней, и Бахрам пошатнулся.
— Уверен, что сможешь доставить его в город в целости и сохранности?
— Всё будет в порядке. Я отнесу книги к Калиду, у Иванга там есть своя комната, где он работает. Ещё раз спасибо. Думаю, Иванг к вам ещё заглянет, чтобы обсудить книги, да и Калид, возможно, тоже. Как долго вы пробудете в Самарканде?
— Ещё месяц, не больше.
— Они точно захотят побеседовать с вами.
И Бахрам пошёл, балансируя с ящиком на голове. Время от времени он делал остановки, чтобы дать отдых голове и подкрепиться вином. Домой он вернулся поздно, и голова у него шла кругом, но в кабинете Калида горели лампы, и Бахрам, обнаружив старика за чтением, с торжествующим видом водрузил перед ним ящик.
— Ещё книги, — сказал он и рухнул в кресло.
Поглядев на захмелевшего Бахрама, Калид покачал головой и принялся рыться в ящике, насвистывая и бубня себе под нос.
— Ничего нового, — заявил он в какой-то момент. Затем вытащил одну книгу и открыл. — Ага! — воскликнул он. — Франгийский текст, переведённый с латыни на арабский Ибн Раби из Нсары. Оригинал написан Бартоломеем Английским веке где-то в VI. Ну-ка, посмотрим, что он тут пишет, гм, гм… — он стал водить указательным пальцем левой руки по строчкам, быстро перескакивая глазами со страницы на страницу. — Что?! Это же Ибн Сина!.. И это тоже! — он поднял взгляд на Бахрама. — Главы по алхимии заимствованы напрямую из Ибн Сины!
Он стал читать дальше и вдруг невесело рассмеялся.
— Ты только послушай! «Жидкое серебро, — так он называет ртуть, — обладает великим благородством и силой, и потому выдерживает всякий вес, даже если на металл весом в два фунта водрузить камень весом в сто фунтов».
— Что?
— Слышал ты когда-нибудь подобную ересь? Если уж взялся говорить о мерах веса, потрудился бы для начала разобраться в вопросе.
Он продолжал читать.
— Ага, — сказал он через некоторое время. — Здесь он прямо цитирует Ибн Сину. «Стекло среди камней, как говорит Авиценна, что глупец среди людей, ибо принимает любые цвета и краски». Сказано человеком-зеркалом… Ха! Гляди-ка, вот история, которая могла случиться с нашим Сайедом Абдул-Азизом. «Давным-давно жил да был человек, который научился делать стекло податливым, таким, что его можно было гнуть и ковать молотком, изготовил сосуд из такого стекла, принёс его императору Тиберию и бросил оземь, но оно не разбилось, а изогнулось и смялось. Тогда он взял и исправил его своим молотком… — нужно заказать такое стекло у Иванга! — … Тогда император приказал немедленно отрубить голову умельцу, чтобы никто не проведал о таком диве. Ибо золото станет тогда не лучше глины, а всякие другие металлы потеряют свою ценность, ибо если стеклянный сосуд нельзя разбить, то цена его много выше, чем сосуда из золота». Странная логика; наверное, в его время стекло считалось редкостью, — Калид встал, потянулся, вздохнул. — Тибериев, с другой стороны, всегда будет полным-полно.
Он быстро пролистывал остальные книги и большую часть из них бросал обратно в коробку. Он проштудировал «Изумрудную скрижаль», изучив её страницу за страницей, обращаясь за помощью сперва к Ивангу, а позже и к некоторым математикам Шердора, чтобы опытным путём проверить все мало-мальски конкретные тезисы, ставя эксперименты в мастерских или во внешнем мире. В итоге пришли к таким выводам, что сведения в тексте представлены в основном ложные, а истинные же оказались самыми банальными наблюдениями, давно известными в металлургии и естественной природе.
Бахрам думал, что это разочарует Калида, но оказалось, что после всех событий он остался доволен такими результатами, и как будто даже успокоился. Бахрам вдруг понял: Калид пришёл бы в смятение, если бы что-то магическое произошло на самом деле, это потрясло бы и разочаровало его, ибо лишило бы стройности и смысла тот самый порядок, который, как теперь полагал Калид, существует в природе. Поэтому он с мрачным удовлетворением наблюдал, как проваливаются испытания, после чего поставил старую книгу с мудрыми мыслями Гермеса Трисмегиста высоко на полку к её собратьям и с тех пор о них не вспоминал. С тех пор он обращался только к своим тетрадям, заполняя чистые страницы сразу после экспериментов и позже, долгими ночами, они лежали раскрытые повсюду: на столах и на полу его кабинета. Одной холодной ночью, когда Бахрам вышел прогуляться во двор, он заглянул в кабинет к Калиду; найдя старика спящим на кушетке, накрыл его одеялом, погасил почти все лампы и при свете той, что осталась гореть, заглянул в толстые тетради, открытые на полу. Леворукий почерк Калида был острым до неразборчивости, как одному ему понятный шифр, но маленькие зарисовки показались Бахраму довольно точными, хотя и схематичными: поперечное сечение глазного яблока, телега, лучи света, летящие пушечные ядра, птичьи крылья, механизмы, длинные списки разновидностей дамасской стали, внутренности атанора, термометры, альтиметры, часовые механизмы всех сортов, маленькие фигурки, сражающиеся на мечах или повисшие на гигантских спиралях, как липовые серёжки, жуткие лица чудовищ, тигры в покое и в прыжке, рычащие с тетрадных полей.
Слишком замёрзший, чтобы листать дальше, Бахрам посмотрел на спящего старика, своего тестя, в чьей голове всегда было тесно мыслям. Необычные люди окружают нас в этой жизни. На заплетающихся ногах он вернулся в постель и прильнул к теплу Эсмерины.
Многочисленные опыты Калида со светом в призме вернули к вопросу о скорости его перемещения, и, несмотря на участившиеся визиты Надира и его слуг, Калид мог говорить только об экспериментах по определению этой скорости. Наконец всё было готово для испытаний: они разделятся на две группы, вооружившись фонарями, а группа Калида ещё и самым точным секундомером, который теперь останавливался мгновенным нажатием рычага, блокирующего движение стрелок. Предварительные опыты показали, что при полной темноте ночи свет самых больших фонарей было видно с вершины холма Афрасиаб до Шамианского хребта, через всю речную долину, примерно на десять ли по прямой. Использование небольших костров, закрываемых и открываемых коврами, увеличило бы дальность видимости, но Калид решил обойтись без них.
И вот в полночь следующего новолуния они вышли в путь: Бахрам с Калидом, Пахтакором и несколькими другими слугами на холм Афрасиаб; Иванг, Джалиль и ещё несколько слуг — на Шамианский хребет. Фонари были оборудованы створками, которые распахивались в хорошо смазанных желобках одновременно с включением секундомера, и это была максимально приближенная к синхронности конструкция, какую им удалось придумать. Команда Калида откроет фонарь и запустит часы; когда команда Иванга увидит свет, они откроют свой фонарь, а когда команда Калида увидит свет их фонаря, они остановят часы. Схема предельно простая.
До холма идти было далеко, через старый восточный мост, по тропе через руины древнего городища Афрасиаб, смутно видневшиеся в свете звёзд. В сухом ночном воздухе разносились лёгкие ароматы вербены, розмарина и мяты. Как и всегда перед опытами, Калид пребывал в хорошем настроении. Он заметил, как Пахтакор и слуги по очереди прикладываются к бурдюку с вином, и сказал:
— Присосались сильнее, чем наш вакуумный насос! Смотрите, а не то дососётесь до буддийской пустоты, и всех нас затянет в этот бурдюк.
На плоской безлесой вершине холма они остановились и ждали, когда группа Иванга достигнет Шамианского хребта, чернеющего на фоне звёзд. За вершиной Афрасиабского холма, если смотреть с Шамианы, проступали горы Джизакского хребта, так что Иванг не увидит никаких сбивающих с толку звёзд над его вершиной, а лишь чернильный массив пустого Джизака.
Они заранее оставили флажки на вершине, повёрнутые в нужном направлении, а теперь Калид нетерпеливо покряхтел и сказал:
— Проверим, на месте ли они.
Бахрам повернулся к Шамианскому хребту, откинул дверцу фонарного короба и помахал им из стороны в сторону. В следующую секунду они увидели отчётливый жёлтый отблеск фонаря Иванга, возникший под чёрным контуром хребта.
— Отлично, — сказал Калид. — Теперь закрывай.
Бахрам поднял створку, и фонарь Иванга тоже погас.
Бахрам стоял слева от Калида. Часы и фонарь были установлены на раздвижном столике и скреплены вместе одним каркасом, который отпирал створку фонаря и запускал секундомер одним движением. Указательный палец Калида лежал на рычажке, который останавливал часы.
— Давай, — обронил Калид, и Бахрам с заполошно колотящимся сердцем щёлкнул язычком замочка, и в тот же миг на Шамианском хребте зажёгся фонарь Иванга.
Калид изумлённо выругался и остановил часы.
— Аллах милосердный! — воскликнул он. — Я не был готов. Давайте повторим.
Они условились о двадцати пробах, так что Бахрам просто кивнул, пока Калид проверял часы, подсвечивая себе вторым фонарём, прикрытым заслонками, и диктовал Пахтакору конечное время: два удара с третью.
Они попробовали ещё раз, и снова свет на холме Иванга зажёгся в тот же момент, когда Бахрам открыл фонарь. Когда Калид свыкся со скоростью сообщения, пробы стали проходить в мгновение ока. Бахраму казалось, что он открывает фонари на обратной стороне долины; он был впечатлён быстротой Иванга, не говоря уже о быстроте света. Однажды он даже притворился, что открывает створку, легонько толкнув её и замерев, чтобы проверить, не читает ли тибетец его мысли.
— Что ж, — сказал Калид после двадцатой пробы, — хорошо, что мы остановились на двадцати попытках, не то мы бы достигли такого мастерства, что видели бы их фонарь ещё до того, как открывали свой.
Все засмеялись. Во время самих испытаний Калид только огрызался, зато теперь казался довольным, и все вздохнули с облегчением. Они спустились с холма и пошли по городищу, громко разговаривая между собой и потягивая вино из бурдюка, и даже Калид, который пил теперь очень редко, хотя когда-то алкоголь был одной из его главных радостей в жизни, составил им компанию. Дома они проверяли себя на быстроту реакции и знали, что в большинстве проб засекали себя с той же скоростью, если не быстрее.
— Если отбросить первый результат и рассчитать среднее из остальных, то выйдет примерная скорость самого процесса.
— Наверное, свет движется мгновенно, — предположил Бахрам.
— Мгновенное движение? Бесконечная скорость? Сомневаюсь, что Иванг согласится с таким мнением, уж точно не по результатам одного только этого эксперимента.
— А ты сам что думаешь?
— Я-то? Думаю, нам нужно находиться дальше друг от друга. Но мы доказали, что свет скор, в этом не остаётся никаких сомнений.
Они миновали разрушенный и опустевший Афрасиаб и пошли к мосту по главной дороге древнего городища с севера на юг. Слуги прибавили шаг, оставив Калида и Бахрама позади.
Калид мимо нот мычал себе какой-то мотивчик, и Бахрам, слушая его и вспоминая исписанные страницы стариковских тетрадок, спросил:
— С чего это ты такой счастливый в последнее время, отец?
Калид удивлённо посмотрел на него.
— Я? Вовсе я не счастливый.
— Неправда!
Калид рассмеялся.
— Бахрам, Бахрам, святая ты простота.
Вдруг он затряс обрубком правой руки под носом у Бахрама.
— Взгляни на это, мальчик мой. Взгляни! Как я могу быть счастлив, когда у меня есть это? Никак! Это мой позор, это моя глупость и жадность, вот они, чтобы все видели и не забывали ни на один день. Аллах мудр даже в своих наказаниях. Я навеки обесчещен в этой жизни и никогда не смогу отмыться от позора. Ни поесть в чистоте, ни помыться в чистоте, ни погладить Федву на ночь по волосам. С той жизнью покончено. И всё из-за страха и из-за гордыни. Конечно, мне стыдно, и, конечно, я зол: на Надира, на хана, на себя, на Аллаха, да, и даже на него! На всех вас! Я никогда не перестану злиться, никогда!
— О, — потрясённо протянул Бахрам.
Некоторое время они молча шли мимо залитых звёздным светом руин.
Калид вздохнул.
— Но послушай, сынок… Теперь-то, что мне остаётся? Мне всего пятьдесят, у меня ещё есть немного времени до того, как Аллах заберёт меня, и я должен чем-то заполнить это время. И у меня, несмотря ни на что, есть гордость. Не говоря уже о том, что с меня не сводят глаз. Я был заметной фигурой, и людям понравилось наблюдать за моим падением, ещё как понравилось, вот они и продолжают наблюдать! Так какой же историей мне порадовать их в следующий раз? Потому что только этим мы и являемся для других людей, мальчик мой, мы — их сплетни. И вся цивилизация — это гигантская мельница, перемалывающая сплетни. Вот и я: могу остаться историей о человеке, который высоко взлетел да больно упал, и дух его был сломлен, и он, как шелудивый пёс, уполз в свою нору, подыхать поскорее. Или я могу стать историей о человеке, который высоко взлетел, больно упал, но потом поднялся, несломленный, и пошёл в другом направлении. Который не оглядывался назад и не позволял толпе развлекаться за его счёт. И именно эту историю они все у меня проглотят. И пусть подавятся, если хотят получить от меня что-то иное. Я — тигр, мальчик мой, я, верно, был тигром в прошлом существовании, я вижу это во снах — как крадусь по джунглям и охочусь. Теперь мой тигр запряжён в мою колесницу, и мы трогаемся с места! — он махнул левой рукой на простиравшийся впереди город. — Запомни, сынок: ты должен научиться запрягать своего тигра в свою колесницу.
Бахрам кивнул.
— Проводить эксперименты.
— Да! Да! — Калид остановился и поднял руку, указывая на россыпь звёзд. — И это самое лучшее, самое удивительное, ведь всё это так безумно интересно! Не просто способ скоротать время или уйти от реальности, — он снова потряс культёй. — Это единственное, что по-настоящему имеет значение! Ну, то есть, зачем мы здесь, мальчик мой? Зачем?
— Чтобы творить любовь.
— Ну ладно, допустим. Но как лучше всего любить этот мир, который дал нам Аллах? Люби мир, изучая его! Вот он, в гармонии с самим собой, каждый рассвет его прекрасен, а мы берём и втаптываем его в грязь, придумывая себе ханов, халифаты и тому подобное. Нелепица. Но если ты хочешь постичь природу вещей, если ты смотришь на мир и спрашиваешь: почему происходит то-то и то-то, почему падают вниз предметы, почему солнце встаёт по утрам, и светит нам, и греет воздух, и наполняет листья зеленью — как всё это происходит, по каким законам Аллах создал этот прекрасный мир?.. Тогда всё преображается. Бог видит, что ты ценишь его творение. Но даже если нет, и даже если ты так никогда и не найдёшь ответов на свои вопросы, даже если на них невозможно ответить, ты всё равно можешь попытаться.
— И многому научиться, — добавил Бахрам.
— Не совсем. Вовсе нет. Но бок о бок с таким математиком, как Иванг, у нас есть шанс решить хотя бы несколько простейших проблем или сделать первые шаги в их решении, чтобы проложить путь другим. Вот где истинный Божий промысел, Бахрам. Бог дал нам этот мир не для того, чтобы мы паслись в нём и жевали пищу, как верблюды. Сам Мухаммед сказал: «Ищите знания, даже если для этого придётся отправиться в Китай!» А мы с помощью Иванга перенесли Китай к нам. И всё стало ещё более интересным.
— Выходит, ты счастлив. Как я и сказал.
— Счастлив и зол. Счастливо зол. Всё сразу и одновременно. Это жизнь, мальчик мой. Ты пытаешься насытиться ею, пока не лопнешь и Аллах не приберёт тебя к рукам и не отправит твою душу в следующую жизнь. И всё продолжаешь насыщаться.
На окраине города запел первый петух. В восточном небе стали гаснуть звёзды. Слуги уже успели добраться до дома Калида и открыли им ворота, но Калид остановился снаружи среди высоких куч угля и огляделся с видимым удовлетворением.
— А вот и Иванг, — сказал он тихо.
Рослый тибетец подошёл к ним, по-медвежьи сутулясь, выбитый из сил, но с улыбкой на лице.
— Ну? — спросил он.
— Слишком быстро для замера, — сознался Калид.
Иванг застонал.
Калид протянул ему бурдюк, и Иванг сделал большой глоток.
— Свет, — фыркнул он. — Что тут поделать?
Восточное небо наливалось загадочным не то веществом, не то сутью. Иванг пошатывался из стороны в сторону, как медведь, двигающийся под музыку, и Бахрам никогда не видел его таким счастливым. Оба старика остались довольны ночными трудами. У Иванга в группе всю ночь что-то шло наперекосяк: они пили вино, терялись, валились в канавы, пели песни, принимали посторонние огоньки за фонарь Калида, а позже, в ходе самих проб, не имели ни малейшего представления о том, какие результаты фиксируют на холме Афрасиаб, и это казалось им забавным. Они веселились.
Но не эти приключения были причиной хорошего настроения Иванга, а скорее какой-то особый ход собственных мыслей, который ввёл его в «состояние», как называли это суфии, и он бормотал что-то на своём языке, рокотавшем глубоко в его груди. Слуги затянули песню о восходе солнца.
Он сказал Калиду и Бахраму:
— Спускаясь с хребта, я засыпал прямо на ходу, и мысли о нашем эксперименте послали мне видение. Я думал о свете вашего фонаря, мигающем в темноте долины, и мне пришло в голову, что, если бы я мог видеть все мгновения единовременно, но каждое отдельно и обособленно, пока мир плывёт под звёздами, где каждое чуть отличается от предыдущего… если бы я мог перемещаться в пространстве через мгновения, словно через комнаты, я мог бы составить карту путешествия самого мира. Каждый шаг вниз по склону виделся бы мне как бы отдельным миром, кусочком бесконечности, возникшим из мира этого шага. И так я шагал бы от мира к миру, шаг за шагом, не видя в темноте земли под ногами, и мне казалось бы, что если бы было такое число, которое указывало бы место каждого шага, весь хребет предстал бы перед глазами нарисованной линией от одного шага к следующему. Наши слепые ноги в темноте повинуются инстинкту, так же и мы слепы к реальности как таковой, но мы тем не менее можем охватить целое отдельными прикосновениями. Тогда мы могли бы сказать: здесь — это, а там — то, полагаясь на то, что между шагами не встретилось ни валунов, ни выбоин, и таким образом форма всего хребта станет нам понятна. С каждым шагом я переступал из мира в мир.
Он посмотрел на Калида.
— Ты понимаешь, о чём я?
— Возможно, — отвечал Калид. — Ты предлагаешь математически построить график движения.
— Да, и так же движения внутри движения, изменения в скорости, которые должны постоянно происходить в нашем мире, где есть сопротивление и подмога.
— Сопротивление воздуха, — смакуя, протянул Калид. — Мы живём на дне воздушного океана. Он имеет вес, как показала ртутная чаша. Он давит на нас. Он приносит к нам лучи солнца.
— Которые согревают нас, — добавил Бахрам.
Солнце выступило из-за далёких гор на востоке, и Бахрам сказал:
— Хвала Аллаху и благодарность за это славное солнце, знак его бесконечной любви в этом мире.
— А теперь, — сказал Калид, широко зевая, — спать.
Однако их бурная деятельность закономерно привела к очередному визиту Надира Диванбеги. На этот раз Бахрам ходил по базару с мешком, закинутым за плечо, покупая дыни, апельсины, кур и бечёвку, когда перед ним внезапно появился Надир со своей личной охраной. Такое событие Бахрам никак не мог списать на совпадение.
— Какая встреча, Бахрам. Слышал, ты сильно занят в последнее время.
— Как всегда, эфенди, — ответил Бахрам, пригнув голову.
Телохранители Надира, облачённые в доспехи и вооружённые длинноствольными мушкетами, не сводили с него соколиных взглядов.
— И эти увлекательные занятия, несомненно, включают в себя работу на благо хана Сайеда Абдул-Азиза и славы Самарканда?
— Конечно, эфенди.
— Расскажи подробнее, — попросил Надир. — Перечисли всё, что делается для хана, и расскажи, как продвигается каждое из этих дел.
Бахрам испуганно сглотнул. Понятно, что Надир подловил его здесь, потому что полагал, что из Бахрама он вытрясет больше, чем из Калида или Иванга, тем более в таком людном месте, где Бахрам будет слишком растерян, чтобы увильнуть от разговора.
Поэтому он нахмурился и постарался принять серьёзный, но глупый вид, что в настоящий момент не составило для него большого труда.
— То, что они делают, моей голове не понять, эфенди. Но кажется, работают они над чем-то вроде оружия и обороны.
Надир кивнул, и Бахрам кивнул на дынные прилавки, у которых они стояли.
— Можно?
— Пожалуйста, — ответил Надир, направляясь за ним.
Бахрам подошёл к блюдам с медовой и мускусной дыней и начал накладывать их на весы. Ох, и хорошую же цену он за них выручит, делая покупки в компании Надира Диванбеги и его телохранителей!
— В оружии, — сочинял Бахрам на ходу, указывая хмурому продавцу на красные дыни, — мы работаем над укреплением металла пушечных стволов, чтобы они стали легче и прочнее. Ещё мы проводили опытные полёты пушечных ядер, запуская их в различных условиях, на различном порохе и из различных пушек, а потом записывали результаты и изучали, чтобы всегда можно было точно определить, куда угодит выстрел.
— Это было бы действительно полезно, — сказал Надир. — У них получилось?
— Они работают над этим, эфенди.
— А оборона?
— Укрепление стен, — коротко ответил Бахрам.
Калид пришёл бы в бешенство, узнай он обо всех обещаниях, которыми так опрометчиво разбрасывался Бахрам, но Бахрам не знал, как ещё выпутаться из такой щекотливой ситуации, и потому старался делать описания как можно более расплывчатыми и надеяться на лучшее.
— Понятно, — сказал Надир. — Прошу, окажи мне любезность, проведите одну из ваших хвалёных демонстраций, чтобы удовлетворить любопытство двора, — он поймал взгляд Бахрама, давая понять, что это не праздное предложение. — И поскорее.
— Конечно, эфенди.
— Что-нибудь, что удержит внимание хана. Что-то интересное.
— Конечно.
Надир подал своим людям знак пальцем, и они пошли дальше по базару, оставляя суету толпе позади себя.
Бахрам тяжело вздохнул и вытер лоб.
— Эй, там, — строго одёрнул он продавца, который исподтишка снимал с весов дыню.
— Так нечестно, — сказал продавец.
— Согласен, но уговор есть уговор.
Продавец не стал этого отрицать и даже ухмыльнулся себе в усы, когда Бахрам снова вздохнул.
Бахрам вернулся домой и пересказал разговор с Надиром Калиду, который, услышав об этом, разворчался, как и предполагал Бахрам. Калид закончил ужин в молчании, пронзая куски крольчатины маленькой серебряной вилкой, которую держал в левой руке. Он отложил вилку, вытер лицо салфеткой и тяжело поднялся.
— Пойдём ко мне в кабинет. Расскажешь, что конкретно ты ему наговорил.
Бахрам постарался передать разговор во всех подробностях, пока Калид вращал в руках кожаный глобус, на котором пытался нарисовать карту мира. Большую часть шара он оставил незаполненной, отвергая заявления китайских картографов о золотых островах, которые плавали в океане к востоку от Ниппона, расположенные по-разному на каждой карте. Когда Бахрам закончил, он вздохнул.
— Ты молодец, — похвалил он. — Ты не пообещал ничего конкретного, и в том, что ты говорил, есть свой резон. Мы можем заняться этими проблемами, и они даже могут пролить свет на некоторые вопросы, на которые мы давно хотели ответить.
— Новые эксперименты, — понял Бахрам.
— Да, — Калид просиял при этой мысли.
В следующие недели деятельная суета на мануфактуре приняла новый оборот. Калид вытащил во двор все пушки, полученные от Надира, и дни заполнились звуками залпов. Калид, Иванг, Бахрам и мастера-пороховщики уходили на равнину к западу от города и палили там по большим мишеням, после чего тащили ядра обратно, так как выстрелы очень редко поражали цель.
Калид заворчал, потянув за трос и возвращая пушку на исходную позицию.
— Как бы нам закрепить пушку на земле, — проговорил он. — Может, при помощи крепких канатов и толстых клиньев… Возможно, тогда ядра будут лететь дальше.
— Можно попробовать.
И каких только испытаний они не проводили! Под вечер в ушах у них звенело от залпов, и Калид придумал затыкать их ватой, чтобы хоть немного поберечь слух.
Иванг всё больше и больше увлекался полётом пушечных ядер. С Калидом они обсуждали математические формулы и диаграммы, которых Бахрам не понимал. Бахраму казалось, что они начали забывать о конечной цели испытаний и воспринимали пушки исключительно как механизмы для опытов с движением, скоростью и изменением скорости.
А потом явился Надир с новостями. Хан и его свита намеревались приехать с визитом на следующий день, чтобы посмотреть на их прогресс и открытия.
Калид провёл ночь без сна в своём кабинете, составляя списки демонстраций, которые они могли бы провести. В полдень следующего дня все собрались на залитой солнцем равнине у реки Зеравшан. Для хана разбили большой шатёр, где он и устроился, чтобы наблюдать оттуда за событиями.
Хан лежал, развалившись, на кушетке, покрытой шелками, зачерпывал ложечкой мороженое и уделял больше внимания молодой куртизанке, чем испытаниям. Но Надир стоял рядом с пушками и внимательно наблюдал за происходящим, после каждого залпа вынимая из ушей вату, чтобы задать очередной вопрос.
— С укреплениями, — ответил ему Калид в какой-то момент, — уже давным-давно разобрались франгейцы, ещё до того, как вымерли. Пушечное ядро ломает любое твёрдое препятствие.
Он велел помощникам дать залп в стену из каменных кирпичей, которую они сложили и зацементировали прямо на месте. Ядро эффектно пробило мишень, и хан со свитой захлопали в ладоши, даром что и Самарканд, и Бухару окружали стены именно из такого песчаника, как только что упавшая мишень.
— А теперь, — сказал Калид, — посмотрите, что произойдёт, когда ядро того же размера, выпущенное из той же пушки, заряженной тем же зарядом, поразит следующую мишень.
Следующей мишенью был земляной курган, который насыпали в поте лица бывшие рабочие Калида. Дали залп, едкий дым рассеялся; земляная насыпь осталась нетронутой, не считая едва заметной вмятины посередине.
— Пушечное ядро бессильно. Оно погружается в дёрн и там застревает. Целая сотня пушечных ядер не причинит такой стене ни малейшего вреда. Они просто станут его частью.
Хан услышал это и остался недоволен.
— Предлагаешь насыпать груду земли вокруг Самарканда? Невозможно! Это испортит вид! Остальные ханы и эмиры поднимут нас на смех. Мы не муравьи в муравейнике!
Калид повернулся к Надиру с учтивым, ничего не выражающим лицом.
— Дальше, — сказал Надир.
— Пожалуйста. Как вы помните, мы установили, что ядро не может преодолевать те расстояния, которые позволяет пушечный залп, по прямой линии. Ядра перемещаются по воздуху беспорядочно и могут уклоняться от курса в любом направлении, что регулярно и происходит.
— Но не может же воздух оказывать существенное сопротивление железу, — Надир взмахнул рукой, как бы иллюстрируя свои слова.
— Да, сопротивление невелико, но учтите, что ядро преодолевает в воздухе более двух ли. Представьте, что воздух — это что-то вроде разжиженной воды. Он, безусловно, оказывает своё воздействие. Легче всего это заметить на примере лёгких деревянных шаров аналогичного размера, брошенных вручную, чтобы можно было воочию пронаблюдать за их движением. Мы бросим их против ветра, и вы сами увидите, как шары мотает по воздуху.
Бахрам и Пахтакор бросили лёгкие деревянные шары в воздух, и они взметнулись на ветру, как летучие мыши.
— Что за чушь! — воскликнул хан. — Пушечные ядра гораздо тяжелее, они прорежут ветер, как нож масло!
Калид кивнул.
— Истинно так, великий хан. Мы используем деревянные шары только для наглядной демонстрации эффекта, производимого на любой предмет, будь он хоть из свинца.
— Или из золота, — пошутил Сайед Абдул-Азиз.
— Или из золота. Сейчас ядра заносит лишь самую малость, но чем больше дальность залпа, тем ощутимее отклонение от курса. Поэтому мы никогда не знаем наверняка, куда угодит ядро.
— Что правда, то правда, — сказал Надир.
Калид махнул левой рукой, на мгновение забыв о культе.
— Мы нашли способ значительно уменьшить этот эффект. Смотрите, как полетят деревянные шары, если бросить их с подкруткой.
Бахрам и Пахтакор запустили шары из бальзамического дерева в воздух, слегка выкрутив пальцы перед самым броском, чтобы придать им вращение. И хотя некоторые из этих шаров изгибались в полёте дугой, они летели дальше и быстрее, чем шары, брошенные просто с ладони. Бахрам попал по стрелковой мишени пять раз из пяти, чем остался ужасно доволен.
— Вращение стабилизирует их полёт по воздуху, — объяснил Калид. — Ветер, конечно, продолжает оказывать своё сопротивление. Этого никак не избежать. Но они больше не совершают непредсказуемых рывков, когда их подхватывает порывом. Оперение на конце стрелы придаёт ей вращение с тем же эффектом.
— Ты предлагаешь оперить пушечные ядра? — расхохотался хан.
— Не совсем, ваше высочество, но, в сущности, да. Мы хотим добиться такого же вращения, но иным путём. Добиться этой цели мы пытались двумя способами. Первый состоял в том, чтобы вырезать канавки в ядрах. Но в результате сильно сократилась дальность залпа. Второй же способ заключается в том, чтобы делать канавки внутри самой пушки, в виде длинной спирали, не больше одного оборота вдоль всей длины ствола. Благодаря этому ядро вылетит из пушки с подкруткой.
Калид приказал своим людям вытащить пушку поменьше. Пушка выстрелила, и стоявшие рядом помощники проследили траекторию ядра и отметили место его падения красным флажком. Оно залетело дальше, чем ядро большой пушки, хотя и ненамного.
— Это влияет не столько на расстояние, сколько на точность залпа, — пояснил Калид. — Ядра теперь будут лететь строго по прямой линии. Мы составляем таблицу, которая позволит выбирать порох, по типу и весу соответствующий ядрам разного веса, чтобы с помощью одних и тех же пушек всегда направлять ядра ровно туда, куда нужно нам.
— Любопытно, — сказал Надир.
Хан Сайед Абдул-Азиз подозвал секретаря к себе.
— Мы возвращаемся во дворец, — оповестил он и увёл свою свиту к лошадям.
— Но не слишком интересно, — обратился Надир к Калиду. — Пробуйте дальше.
— Может, мне изготовить хану новые булатные доспехи?.. — рассуждал Калид позже. — Что-то красивое.
Иванг ухмыльнулся.
— Ты умеешь ковать булат?
— Разумеется. Это же дамасская сталь. Ничего сверхъестественного. В тигель закладывается губчатое железо, вутц, предварительно выкованное в железную пластину, вместе с древесиной, зола которой примешивается к стали, и добавляется вода. Часть тиглей помещают в печь, после чего вливают расплавленное содержимое в расплавленный чугун при температуре чуть более низкой, чем нужно для полного слияния двух элементов. В результате на стали образуются вытравленные разводы того или иного минерального сульфата. Узоры и оттенки варьируются в зависимости от того, какой сульфат был использован, какой вутц и при каких температурах проходила выплавка. Вот этот орнамент, — он потянулся наверх и достал толстый изогнутый кинжал с рукояткой из слоновой кости, на лезвии которого красовался густой узор из белых и тёмно-серых штрихов, — называется «Лестница Мухаммеда». Персидская работа, предположительно из кузницы алхимика Джундишапура. Говорят, в этом клинке есть алхимия, — он задумался и пожал плечами.
— И ты думаешь, хан…
— Если систематически варьировать состав вутца, структуру сырья, температуры, составы для травления, нам наверняка удастся найти и какие-то новые узоры. Мне нравились завихрения, которые получались при высоком содержании древесины в стали.
Повисло молчание. Калид был не рад, это понимали все.
— Относись к этому как к серии опытов, — предложил Бахрам.
— Это понятно, — раздражённо ответил Калид. — Но в этом случае мы действуем, не понимая самой природы вещей. Слишком много исходных материалов, субстанций и действий, и всё это разом. Полагаю, что-то здесь происходит на уровне, чересчур малом для человеческого глаза. Трещины, которые образуются после отливки, напоминают кристаллы в разломе. И за этим любопытно наблюдать, но невозможно понять, почему так, или предсказать поведение стали заранее. В этом и заключается полезность всякого эксперимента. Он даёт нам конкретный результат. Отвечает на вопрос.
— Тогда мы поставим перед собой такие вопросы, на которые сможет ответить сталеварение, — сказал Бахрам.
Калид, всё ещё недовольный, кивнул. Но он бросил взгляд на Иванга, желая узнать его мысли на этот счёт.
Иванг счёл это хорошей идеей в теории, но на практике оказалось не так-то просто определиться с задачей, которую они могли перед собой поставить. Они знали, до каких температур раскалять печь, знали, какую руду, древесину и сколько воды добавлять, как долго смешивать, какую прочность им это даст. Все задачи, касающиеся практической стороны вопроса, давно были решены, ещё с тех пор, как дамасскую сталь начали делать в Дамаске. Более фундаментальные вопросы о природе процесса, на которые ещё предстояло ответить, оказалось трудно сформулировать. Бахрам и сам старался изо всех сил, но ничего не приходило в голову. А ведь Бахраму всегда приходили в голову самые замечательные идеи — по крайней мере, так ему говорили.
Пока Калид бился над этой проблемой, Иванг с головой погрузился в математические труды, забывая даже про стеклодувное и серебряное дело, которое он практически переложил на плечи своих новых учеников, рослых и худощавых тибетских юношей, свалившихся некоторое время назад ему как снег на голову. Он штудировал индуистские книги и старые тибетские свитки, делая пометки мелом на грифельных досках, а затем копируя их на бумагу, как хранил и все свои записи: чернильные диаграммы, вязи из цифр на хинди, символы и буквы на китайском, тибетском и санскрите (его личный алфавит для личного языка, как казалось Бахраму). Безнадёжная затея, о которой было страшно долго задумываться, поскольку от бумаги, казалось, исходила осязаемая сила, какое-то волшебство — или, возможно, просто безумие. Чужие мысли, вписанные в многоугольники чисел и идеограмм; лавка Иванга стала казаться Бахраму пещерой тёмного колдуна, ощупывающего кромки реальности…
Иванг в итоге сам стряхнул с себя эту паутину. Выйдя из дома Калида на солнце, он сел рядом с Калидом, Захаром и Тази из Шердора, и Бахрама, заслонявшего их от солнца, и, заглядывая им через плечо, изложил математику движения, которую называл «скоростью скорости».
— Всё находится в движении, — объяснял он. — Вот что такое карма. Земля вращается вокруг Солнца, Солнце путешествует сквозь звёзды, и звёзды тоже путешествуют. Но для науки, для чистоты эксперимента, мы допустим, что существует царство неподвижности. Возможно, вот такая неподвижная пустота содержит в себе вселенную, но не суть: нас сейчас интересуют чисто математические области измерения, которые можно обозначить вертикалями и горизонталями, вот так, или длиной, шириной и высотой, если брать три измерения реального мира. Но для простоты начнём с двух. Так вот, любой движущийся объект — скажем, пушечное ядро — имеет свои величины в пределах этих двух измерений. Как высоко, как низко, насколько влево и насколько вправо. Можно поместить его сюда, как на карту. Опять же, горизонтальным измерением можно отмечать время полёта, а вертикальным — движение в заданном направлении. Так мы получим кривые линии, обозначающие перемещение объектов в воздухе. А линии, проведённые по касательной к кривой, укажут на скорость скорости. Так можно измерить всё что угодно, составить карту этих измерений, как будто бы переходя из комнаты в комнату. Каждая комната имеет различный объём, как колбы, в зависимости от того, насколько они широки и высоки. То есть, как далеко и за какой отрезок времени. Количество движения, понимаете? Бушель движения, драхма.
— Полёт пушечного ядра можно описать досконально, — заметил Калид.
— Да. Легче, чем во многих других случаях, потому что ядро следует по одной линии. Да, изогнутой линии, но это не полёт орла или, скажем, ежедневный маршрут обычного человека. Математически это было бы… — Иванг ушёл в себя, встрепенулся и вернулся к ним. — О чём я говорил?
— О пушечных ядрах.
— Ах, да. Их движение легко измерить.
— То есть, если знать скорость, с которой ядро покидает пушку, и угол её наклона…
— Именно. Можно довольно точно предсказать, где оно приземлится.
— Нужно рассказать об этом Надиру при частном разговоре.
Калид собрал все таблицы для расчёта пушечного огня с искусно выведенными кривыми, описывающими траекторию ядра, взял небольшую книжечку с вычислениями Иванга, заполненную его аккуратным почерком, и сложил всё это в резную шкатулку из железного дерева[489], богато инкрустированную серебром, бирюзой и ляпис-лазурью. Шкатулку доставили в ханаку Бухары вместе с восхитительной дамасской кирасой для хана. На стальном прямоугольнике в центре нагрудного панциря красовались размашистые росчерки из белой и серой стали, вперемешку с железными крапинками, едва заметно вытравленными после обработки серной кислотой и другими едкими веществами. Этот узор Калид называл «Зеравшанскими водоворотами», и действительно, узор напоминал стоячий водоворот, возникающий у основания Дагбитского моста всякий раз, когда река разливалась высоко. Кованых изделий красивее этого Бахрам не видел в своей жизни, и он решил, что из кирасы и драгоценной шкатулки, наполненной Иванговыми формулами, выйдут впечатляющие подарки для Сайеда Абдул-Азиза.
Они с Калидом нарядились в самое лучшее, готовясь к аудиенции, и Иванг присоединился к ним, одетый в бордовую мантию и остроконечный колпак тибетского монаха — более того, ламы высочайшего ранга. Дарители выглядели не менее презентабельно, чем их дары, думал Бахрам; но когда на площади Регистан Бахрам ступил под огромную золочёную арку медресе Тилля-Кари, он немного сдулся. А в окружении знати показался себе блёклым, чуть ли не оборванцем, как будто они были детьми, заигравшимися в дворян, и попросту деревенщинами.
Однако хан пришёл в восторг от кирасы и высоко оценил мастерство Калида, и даже надел доспех поверх своего наряда, да так и оставил. Шкатулкой он тоже залюбовался, передав её содержимое Надиру.
Через несколько минут их отпустили, и Надир повёл их в сад Тилля-Кари. Он изучил диаграммы и признал, что они действительно представляют интерес; он хотел разобраться в них подробнее, однако оружейники доложили хану, что вырезание желобов внутри пушечных стволов привело к тому, что одна из пушек взорвалась во время залпа, а остальные потеряли в дальности. Теперь Надир хотел, чтобы Калид заглянул к оружейникам и решил с ними этот вопрос.
Калид невозмутимо кивнул, хотя Бахрам увидел задумчивость в его глазах: снова его оторвут от того, чем он хотел заниматься. Надир этого не заметил, хотя не сводил с лица Калида внимательного взгляда. Он продолжил, бодро сообщая, как высоко хан ценит великую мудрость и мастерство Калида и как сильно будут обязаны ему подданные ханства и всего дар аль-ислама, если его труд, что теперь казалось весьма вероятным, поможет им предотвратить дальнейшие посягательства китайцев на их империю, которые якобы уже подбирались к её западной границе. Калид вежливо кивнул, и их отпустили восвояси.
Возвращаясь обратно по речной дороге, Калид сердился.
— Эта поездка ничего не дала.
— Это пока неизвестно, — возразил Иванг, и Бахрам кивнул.
— Известно. Хан такой… — он вздохнул. — А Надир явно считает нас своими слугами.
— Все мы слуги хана, — напомнил ему Иванг.
Это заставило Калида замолчать.
Возвращаясь в Самарканд, они проходили мимо руин древнего Афрасиаба.
— Вот бы нам снова согдийского царя, — сказал Бахрам.
Калид покачал головой.
— Это руины Марканды, а не согдийских царей. Марканда стояла здесь до Афрасиаба. Александр Македонский назвал её прекраснейшим городом, что он когда-либо завоёвывал.
— И что с ним стало теперь, — сказал Бахрам.
Пыль на древнем фундаменте, сломанные стены…
Иванг сказал:
— Когда-нибудь и Самарканд таким станет.
— И что же теперь, неважно, что мы у Надира на побегушках? — вспылил Калид.
— Во всяком случае, и это тоже пройдёт, — сказал Иванг.
Надир требовал, чтобы Калид уделял ему всё больше и больше времени, и Калиду это начинало действовать на нервы. Однажды он отправился к Диванбеги с предложением по постройке комплексной системы сточных труб, проведённых под Бухарой и Самаркандом, чтобы сливать воду из множества стоячих водоёмов, которыми изобиловали эти два города, и в особенности Бухара. Это могло бы предотвратить загрязнение воды, снизить количество комаров в городах и восприимчивость к болезням, в том числе к чуме, которая, по сообщениям индуистских караванов, лютовала в некоторых регионах Синда. Калид предложил изолировать путешественников за чертой города всякий раз, когда такое будет случаться, и задерживать караваны, прибывающие из заражённых регионов, пока их здоровье не подтвердится. Очищение в ожидании, аналогичное духовному очищению во время Рамадана.
Но Надир отмахнулся от всех этих предложений. Система подземных труб, которыми пользовались ещё персы до нашествия монголов, теперь стоила слишком дорого. От Калида ждали военной помощи, а не медицинской. Надир сомневался, что тот сколько-нибудь понимает в медицине.
Поэтому Калид вернулся на мануфактуру и согнал всех рабочих корпеть над ханскими пушками, превращая каждый аспект их устройства в публичные демонстрации, бросив попытки разобраться в первопричинах, как он их называл, лишь иногда случайно узнавая что-то новое о движении. Он работал с Ивангом над прочностью металла, использовал его расчёты для изучения полёта ядра и разными способами пытался заставить пушечные ядра вращаться в полёте, но чтобы без взрывов.
Всё это делалось неохотно и с дурным настроением; и только ближе к вечеру, вздремнув и подкрепившись йогуртом, или к ночи, раскурив кальян, он приходил в себя и хватался за исследования мыльных пузырей и призм, воздушных насосов и ртутных чаш.
— Если можно измерить вес воздуха, значит можно измерить и тепло, вплоть до температур, далеко превосходящих те, которые мы различаем по своим волдырям и охам.
Надир ежемесячно посылал к нему своих людей за последними новостями об исследованиях, а время от времени появлялся сам, без предупреждения, погружая мастерские в хаос, как муравейник, облитый водой. Калид был неизменно вежлив, но потом горько жаловался Бахраму на постоянные требования новостей, особенно он жаловался потому, что новостей было мало.
— Я уж думал, что избавился от лунного проклятия, когда у Федвы наступила менопауза, — ворчал он.
По иронии судьбы, эти нежеланные визиты лишили его союзников в медресе, поскольку все считали его фаворитом казначея, а он не мог рисковать и объяснять всем реальное положение дел. Поэтому на базаре и в мечети в него летели холодные взгляды и обидные слова, а многие и отчаянно лебезили. Он раздражался, иногда даже впадал в приступы праведной ярости.
— Получи хоть немного власти, и ты увидишь, как ужасны люди.
Чтобы не дать ему снова погрязнуть в чёрной меланхолии, Бахрам выискивал в караван-сараях вещи, которые могли бы ему приглянуться, особенно часто посещая индусов и армян, но и китайцев тоже, и возвращался с книгами, компасами, часами или занятной раздвижной астролябией, на которой орбиты шести планет были вписаны в многоугольники, каждый из которых отличался от соседнего на одну грань, так что Меркурий вращался внутри десятиугольника, Венера — внутри девятиугольника, в который едва помещался десятиугольник, Земля — внутри восьмиугольника снаружи девятиугольника, и так далее, вплоть до Сатурна, кружившего в большом квадрате. Вещица поразила Калида настолько, что по ночам он стал вести дискуссии с Ивангом и Захаром о расположении планет вокруг Солнца.
Новоприобретённый интерес к астрономии быстро вытеснил все остальные и перерос в главную страсть Калида, после того как Иванг принёс ему любопытное устройство, которое соорудил в своей мастерской: длинную, полую серебряную трубу со стеклянными линзами на обоих концах. Когда ты глядел в трубу, вещи казались ближе, чем были на самом деле, а их детали — более отчётливыми.
— Как это работает? — спросил Калид, посмотрев в трубу.
От изумления его лицо приняло забавное и искреннее выражение, напомнив кукольное. Бахраму было радостно видеть его таким.
— Как призма? — неуверенно предположил Иванг.
Калид покачал головой.
— То, что предметы кажутся больше и ближе, это понятно, но почему мы видим всё в таких деталях! Как такое возможно?
— Детали, должно быть, всегда на свету, — сказал Иванг. — Но глаз слишком слаб и различает только малую их часть. Я и сам удивлён, признаюсь, но посудите сами, большинство людей с возрастом начинают хуже видеть, особенно вблизи. И я не стал исключением. Я изготовил свой первый комплект линз, по одной для каждого глаза, чтобы вставить в оправу и сделать себе очки. И пока я собирал эту конструкцию, я посмотрел через две линзы, сложенные друг за другом, — он усмехнулся, изображая свои действия. — Честно говоря, мне хотелось убедиться, что вы оба увидите то же, что и я. Я не мог поверить своим глазам.
Калид снова взглянул в трубу.
И они стали смотреть на всё вокруг. Далёкие горные хребты, парящие птицы, идущие издалека караваны. Надиру показали это стекло, и он сразу оценил его военный потенциал. Он отнёс одну трубу, инкрустированную гранатами, к хану, и позже им сообщили, что хан остался доволен. Давление ханства на Калида от этого, увы, не уменьшилось, напротив, Надир упомянул мимоходом, что хан с нетерпением ждёт следующих удивительных открытий из мастерских Калида, тем более что среди китайцев сейчас царил разлад. И кто знает, чем это могло закончиться.
— Это никогда не кончится, — с горечью подытожил Калид, когда Надир ушёл. — Это петля, которая с каждым нашим движением затягивается всё туже.
— Скармливай ему свои открытия по кусочкам, — предложил Иванг. — Пусть кажется, что их больше, чем есть на самом деле.
Калид последовал его совету и выиграл себе немного времени, продолжая работать над всевозможными приспособлениями, которые могли бы помочь войскам хана в сражении. Своему главному интересу, первопричинам всего, Калид предавался главным образом по ночам, когда они наводили подзорную трубу на звёзды, а позже и на Луну, оказавшуюся скалистым, каменистым и пустынным миром в бесчисленных кратерах, словно некая сверхдержава обстреляла её из пушек. А в одну памятную ночь они посмотрели в подзорную трубу на Юпитер, и Калид воскликнул:
— Клянусь Богом, и это тоже отдельный мир! Перехваченный обручем по широте… а это, взгляните, эти три звезды рядом с ним, они ярче всех остальных звёзд. Могут ли это быть луны Юпитера?
Могли. Они быстро вращались вокруг Юпитера, и быстрее всех те, что были к Юпитеру ближе, точно так же, как планеты вокруг Солнца. Вскоре Калид и Иванг увидели четвёртый спутник и зарисовали все четыре орбиты, чтобы показывать будущим наблюдателям, подготавливая их тем самым к невероятному зрелищу. Они сделали из этого книгу и преподнесли хану ещё один подарок — подарок, бесполезный для ведения войны, но они назвали луны Юпитера в честь четырёх главных жён хана, и это ему, несомненно, понравилось. Говорили, что он сказал на это: «Сокровища в небе! Мои сокровища!»
Некоторые городские коалиции их недолюбливали. Когда Бахрам шагал по Регистану, он замечал, как его провожают взгляды, как с его появлением смолкают люди или начинаются разговоры; он понимал, что считается членом клики, или коалиции, каким бы безобидным ни было его поведение. Он был роднёй Калиду, который союзничал с Ивангом и Захаром, и вместе они примыкали к ближнему кругу Надира Диванбеги. И потому все считали их наперсниками самого Надира, хотя тот и принудил их к сотрудничеству силой, как будто вминая древесную жижу в бумажный пресс, — и они ненавидели его за это. Многие в Самарканде ненавидели Надира, кто-то наверняка даже больше, чем Калид, поскольку Калид хотя бы находился под его протекцией, в то время как другие имели с ним личные счёты: кто-то приходился родственниками его врагам, мёртвым, пленённым или изгнанным, а кто-то, возможно, проиграл ему в былых дворцовых интригах. У хана были и другие советники — придворные, генералы, родственники при дворе — и все они завидовали положению Надира и его огромному влиянию. До Бахрама порой доходили слухи о том, что во дворце против него плетут интриги, но подробностей он не знал. То, что их вынужденное общение с Надиром могло опосредованно навредить им, казалось ему ужасно несправедливым: это знакомство и без того доставляло им немало проблем.
Однажды чувство, что они окружены скрытыми врагами, получило весьма конкретное подтверждение: Бахрам был в гостях у Иванга, когда в дверях лавки тибетца появились два кади, которых Бахрам никогда раньше не видел, в сопровождении двух ханских солдат и группки улемов из медресе Тилля-Кари с требованием, чтобы Иванг предъявил свои налоговые квитанции.
— Я не зимми, — сказал Иванг с привычным спокойствием.
Зимми, граждане пакта, были теми неправоверными, кто родился и всю жизнь прожил в ханстве, они облагались отдельным налогом. Ислам был справедливой религией, в которой все мусульмане равны перед Богом и законом; но из людей «второго сорта», женщин и рабов только зимми могли изменить свой статус простым решением перейти в истинную веру. Да, история помнит времена, когда всем язычникам приходилось выбирать между книгой и мечом, и только книжникам — евреям, зороастрийцам, христианам и сабианам — позволялось не менять религию, если они на том настаивали. Теперь же всем язычникам дозволялось оставаться в своей вере, если они состояли на учёте у кади и платили ежегодный налог зимми.
Всё это было известно и в порядке вещей. Однако с тех пор как трон в Иране заняли шиитские Сефевиды, положение зимми заметно ухудшилось — преимущественно в самом Иране, где шиитские муллы слишком заботились о чистоте, но порой доставалось и зимми в восточных ханствах. Всё на усмотрение правителя. Как однажды заметил Иванг, неопределённость сама по себе была частью налога.
— Не зимми? — удивлённо переспросил один кади.
— Нет, я родом из Тибета. Я — мустамин.
Мустаминами назывались приезжие с разрешением на проживание в мусульманских землях в течение определённого периода времени.
— У вас есть аман?
— Да.
Это был документ, который выдавался мустамину и требовал ежегодного продления ханакой. Иванг принёс из соседней комнаты лист пергамента и показал его кади. Внизу документа стояло несколько восковых печатей, которые кади внимательно изучил.
— Он здесь уже восемь лет! — возмутился один. — Это больше, чем позволяет закон.
Иванг безразлично пожал плечами.
— Я получил продление этой весной.
Повисло тяжёлое молчание, пока кади перепроверяли печати на документе.
— Мустамину не разрешается владеть собственностью, — заметил кто-то.
— Вы хозяин этой лавки? — в очередной раз удивился старший кади.
— Нет, — ответил Иванг. — Разумеется, нет. Я снимаю её в аренду.
— Помесячно?
— Погодно. Обновляю аман и продлеваю договор аренды.
— Откуда вы родом?
— С Тибета.
— У вас там дом?
— Да. В Иванге.
— Семья?
— Братья и сёстры. Жён и детей нет.
— И кто проживает в вашем доме?
— Сестра.
— Когда вы возвращаетесь?
Короткая пауза.
— Пока не знаю.
— Другими словами, возвращаться в Тибет вы не планируете?
— Нет, я планирую вернуться. Но… дела здесь идут хорошо. Сестра присылает мне серебро, я делаю из него украшения и прочее. Это Самарканд.
— И дела здесь всегда будут хороши! Зачем же вам уезжать? Становитесь зимми, получайте постоянное гражданство как неправоверный подданный хана.
Иванг пожал плечами и лишь кивнул на бумаги. Бахраму пришло в голову, что такое положение дел в ханстве было заслугой Надира и почерпнуто оно из самого сердца ислама: закон есть закон. Документ защищал как зимми, так и мустамина, каждого по-своему.
— Он даже не книжник, — заметил один из кади с негодованием.
— Мы в Тибете читаем много книг, — спокойно ответил Иванг, делая вид, что не понял его.
Кади оскорбились.
— Какую религию вы исповедуете?
— Я буддист.
— Значит, вы не верите в Аллаха, вы не молитесь Аллаху?
Иванг не ответил.
— Буддисты — многобожники, — сказал кто-то. — Вроде язычников, которых Мухаммед обратил в Аравии.
Бахрам вышел перед ними.
— «Нет принуждения в религии», — горячо произнёс он. — «У вас — ваша вера, а у меня — моя вера». Так нам говорит Коран!
Гости наградили его холодными взглядами.
— Ты что же, не мусульманин? — спросил один.
— Я мусульманин! И вы бы это знали, если бы посещали мечеть Шердор! Я никогда вас там не видел, где вы молитесь в пятницу?
— В мечети Тилля-Кари, — ответил кади, начиная злиться.
— Очень интересно, ведь в медресе Тилля-Кари собирается шиитский кружок, выступающий против Надира.
— «Аль-куфу миллатун вахида», — сказал один из них.
Контраргумент, как называли это теологи. Все неверующие принадлежат к одной религии.
— Только дигараз может обратиться с жалобой в суд, — огрызнулся Бахрам. «Дигаразами» назывались те, кто говорит без злобы и желчи, непредвзятые мусульмане. — Ты не подходишь.
— Вы тоже, юноша.
— А ну-ка, послушайте! Кто вас прислал? Вы идёте поперёк закона об амане, кто дал вам на это право? Убирайтесь! Вы даже не представляете, как много этот человек делает для Самарканда! Ваши выпады — выпады в адрес самого Сайеда Абдула, самого ислама! Убирайтесь вон!
Кади не двинулись с места, но в их глазах сверкнула настороженность.
— Поговорим будущей весной, — пообещал старший кади, бросив последний взгляд на аман Иванга.
Махнув рукой, точь-в-точь как хан, он вышел на узкую базарную улочку, и остальные последовали за ним.
Долгое время товарищи молча стояли в лавке, чувствуя неловкость. Наконец Иванг вздохнул.
— Разве Мухаммед не писал законов о том, как нужно обращаться с людьми в дар аль-исламе?
— Законы писал Бог. Мухаммед только пересказал их.
— Все свободные мужчины равны перед законом. Женщины, дети, рабы и неверующие — равны чуть меньше.
— Они тоже равны, просто у них есть свои особые права, защищённые законом.
— Не так много прав, как у свободных мусульман.
— Они слабее, и потому их права не так обременительны. Все они находятся под защитой свободных мусульман, соблюдающих Божьи законы.
Иванг поджал губы. Наконец он сказал:
— Бог — это сила, наполняющая всё. Это форма, которую принимают вещи в движении.
— Бог — это любовь, наполняющая всё, — согласился Бахрам. — Так говорят суфии.
Иванг кивнул.
— Бог — математик. Великий и тонкий математик. Как наши тела рядом с грубыми печами и перегонными кубами вашей мануфактуры, так божья математика рядом с нашей математикой.
— Так ты согласен, что Бог есть? Я думал, Будда отрицал существование Бога.
— Я не знаю. Пожалуй, некоторые буддисты скажут тебе, что Бога нет. Бытие возникает из пустоты. Сам я не знаю, что и думать. Если всё сущее объемлет одна лишь пустота, то откуда берётся математика? Сдаётся мне, она могла возникнуть лишь как результат чьей-то мысли.
Бахраму было неожиданно слышать это от Иванга. И он не понимал до конца, насколько искренне говорил Иванг, учитывая состоявшийся только что разговор с кади из Тилля-Кари. Хотя его слова имели смысл, ведь невозможно представить, чтобы такая сложная и восхитительная вещь, как наш мир, могла быть сотворена без участия великого и любящего Бога.
— Приходи в суфийскую общину и послушай, что говорит мой учитель, — сказал наконец Бахрам и улыбнулся, представив большого тибетца в их кружке.
Учителю он наверняка понравится.
Бахрам возвращался домой через караван-сарай у западной границы, где разбили лагерь индуистские торговцы, пахнущие ладаном и молочным чаем. Бахрам выполнил поручение Калида, купив для него благовония и мешочки с кальцинированными минералами, а затем увидел Дола, приятеля из Ладаха, присоединился к нему, сел рядом, и некоторое время они пили чай, а потом перешли на ракси, и Бахрам разглядывал его подносы со специями и маленькими бронзовыми статуэтками тонкой работы. Он указал на фигурки.
— Это ваши боги?
Дол посмотрел на него удивлённо и весело.
— Некоторые из них — боги, да. Вот Шива, вот Кали-разрушительница, вот Ганеша.
— Бог в виде слона?
— Так мы его изображаем. Но они могут принимать и другие формы.
— Но слон?
— Ты когда-нибудь видел слона?
— Нет.
— Это внушительные создания.
— Я знаю, что они большие.
— Дело в другом.
Бахрам отхлебнул чаю.
— Мне кажется, Иванг может принять ислам.
— Проблемы с аманом?
Дол рассмеялся, увидев выражение лица Бахрама, и протянул ему кувшин с ракси.
Бахрам послушно выпил, но затем продолжил:
— Думаешь, так можно? Менять веру?
— Многие меняли.
— А ты мог бы? Мог бы сказать, что есть только один Бог? — жестом он показал на статуэтки.
Дол улыбнулся.
— Все они — части Брахмы. Великий бог Брахма стоит за всем, и всё в нём едино.
— Выходит, и Иванг может изменить веру. Возможно, он уже верит в единого Бога, Бога всех Богов.
— Возможно. Разным людям Бог показывается по-разному.
Бахрам вздохнул.
Бахрам только вошёл в ворота их комплекса и собирался рассказать Калиду о происшествии у Иванга, как двери химической мастерской распахнулись и оттуда высыпали люди, а за ними — кричащий Калид, удиравший от густого облака жёлтого дыма. Бахрам повернул и бросился к дому, чтобы забрать Эсмерину и детей, но они уже выскочили на улицу и бежали к воротам, и Бахрам побежал вместе с ними. Люди кричали, а потом, когда облако накрыло их с головой, упали на землю и поползли, как крысы, кашляя, хрипя, отхаркивая и рыдая. Они скатились по склону холма; в глотках и глазах горел пожар, лёгкие ныли от едкого запаха ядовитого жёлтого облака. Почти все последовали примеру Калида и с головой окунулись в реку, выныривая лишь для того, чтобы сделать несколько быстрых вдохов, а затем снова спрятаться в воду.
Когда облако рассеялось, Калид немного пришёл в себя и начал ругаться.
— Что это было? — сказал Бахрам, продолжая кашлять.
— Взорвался тигель с кислотой. Во время испытаний.
— Каких испытаний?
Калид не ответил. Постепенно едкая боль от ожогов на нежных мембранах стала затухать. Рабочие, промокшие и несчастные, возвращались на мануфактуру. Калид оставил несколько человек наводить порядок в мастерской, и Бахрам поплёлся за ним в его кабинет, где Калид переоделся и умылся, а затем записал что-то в своей большой тетради — скорее всего, результат неудачного опыта.
Однако он оказался не таким уж неудачным, как начал понимать Бахрам, прислушавшись к бормотанию Калида.
— Чего вы пытались добиться?
Калид отвечал уклончиво.
— Я уверен в том, что существуют разные виды воздуха, — сказал он вместо ответа. — Или он состоит из разных компонентов, как металлы. Только все они невидимы для глаза. Но иногда мы чувствуем эти различия через запахи. Иногда воздух может даже убить — например, на дне колодца. В этих случаях дело не в отсутствии воздуха, а в зловредной его разновидности, или его компонента. Несомненно, самого тяжёлого. По-разному очищен, по-разному горит… можно как потушить огонь, так и разжечь… В общем, я подумал, что смешением аммиака, селитры и серы можно получить новый тип воздуха. Что и произошло, только слишком быстро, слишком интенсивно. Точно взрыв какой-то. К тому же ядовитый, — он смущённо кашлянул. — Это похоже на рецепт китайских алхимиков «вань-цзень-ти», что, как говорит Иванг, в переводе означает «убийца мириад». Я хотел показать этот состав Надиру и предложить в качестве оружия. С его помощью можно истребить целую армию.
Они молча обдумали эту мысль. Бахрам сказал:
— Это помогло бы ему укрепить своё положение перед ханом.
Он пересказал сцену, свидетелем которой стал у Иванга.
— Так ты считаешь, у Надира неприятности при дворе?
— Да.
— И ты думаешь, Иванг может принять ислам?
— Во всяком случае, он задаёт вопросы.
Калид рассмеялся и мучительно закашлялся.
— Это будет странно.
— Люди не любят, когда над ними смеются.
— Что-то мне подсказывает, что Иванг был бы не против.
— Ты знал, что так называется его родной город? Иванг?
— Нет. Серьёзно?
— Да. Так он сказал.
Калид пожал плечами.
— Выходит, мы не знаем его настоящего имени.
Ещё одно пожатие плечами.
— Никто из нас не знает своих настоящих имён.
Сбор осеннего урожая наступил и прошёл, опустели караван-сараи, когда закрылись на зиму восточные горные дороги. Дни Бахрама стали полнее из-за присутствия Иванга в суфийском рибате, где он сидел у стены и внимательно слушал всё, что рассказывал старый учитель Али, почти не перебивая, разве только чтобы задать небольшой вопрос, например, уточнить значение того или иного слова. Суфии много оперировали словами арабского и персидского происхождения, и хотя Иванг хорошо владел тюркско-согдийским, богословский лексикон оставался для него тёмным лесом. В итоге учитель дал Ивангу словарь суфийских терминов, истирахат Ансари под названием «Сто полей и мест для отдохновения», введение которого заканчивалось фразой: «Истинная суть духовных состояний суфиев такова, что всякие слова бессильны их описать; тем не менее, эти слова абсолютно понятны тем, кто испытал эти состояния сам».
Бахрам чувствовал, что именно в этом и заключалась главная проблема Иванга: он никогда не испытывал описываемых состояний.
— Возможно, возможно, — соглашался Иванг, когда Бахрам говорил ему об этом. — Но как мне их достичь?
— Любовью, — отвечал Бахрам. — Ты должен полюбить всё сущее, и особенно людей. И ты увидишь, что именно любовь движет миром.
Иванг поджимал губы.
— С любовью приходит ненависть, — говорил он. — Это две стороны переизбытка чувств. Я предпочитаю любви сострадание, вот, по-моему, лучший выход. У сострадания нет обратной стороны.
— Безразличие, — предположил Бахрам.
Иванг кивнул, обдумывая это. И Бахрам не знал, сможет ли он когда-нибудь увидеть истину. Источником любви самого Бахрама, подобно крепкому горному роднику, стало его чувство к жене и детям, и к Аллаху, который подарил ему возможность делить жизнь с такими прекрасными душами: не только с ними тремя, но и с Калидом, и Федвой, и их роднёй, и всей мануфактурой, мечетью, рибатом, Шердором, да и всем Самаркандом, и всем белым светом, когда он чувствовал такую любовь. У Иванга не было такой отправной точки. Одинокий и бездетный, насколько знал Бахрам, вдобавок ещё и неверующий — как мог он испытать чувство всеобщей и неопределённой любви, если не знал любви конкретной?
«Сердце, которое сильнее разума, — не то сердце, что бьётся в груди». Так сказал бы Али. Ему нужно было открыть своё сердце Богу и позволить возникнуть в нём любви. Иванг уже научился быстро успокаиваться, замечать мир в минуты безмятежности, встречая рассветы во дворе после ночей, проведённых на кушетке в мастерской. Пару раз Бахрам присоединялся к нему в это время, а однажды золото в чистом безветренном небе вдохновило его прочитать стихи Руми:
Иванг отозвался, только когда солнце уже вышло из-за восточных гор и залило долину сливочно-жёлтым светом. Он сказал:
— Неужели мир так велик, как говорил Брахмагупта?
— Он ведь говорил, что мир — это сфера?
— Да, конечно. Это хорошо видно в степях, когда первые головы каравана показываются из-за горизонта. Мы обитаем на поверхности большого шара.
— Сердце Бога.
Иванг не ответил, только качнув головой. Это обычно означало, что Иванг не согласен, но не хочет не соглашаться. Бахрам не стал напирать и спросил, как оценивают размеры Земли индусы, потому что, судя по всему, теперь его интересовало именно это.
— Брахмагупта заметил, что в определённый день года солнце светит ровно в один из колодцев Декана, и на следующий год устроил так, чтобы быть в тысяче йоганд к северу от этого места; тогда он измерил угол теней и использовал сферическую геометрию, чтобы вычислить, какой процент окружности составляет эта дуга длиной в тысячу йоганд. Очень просто и очень интересно.
Бахрам кивнул; всё это, конечно, так, но они видят лишь малую толику этих йоганд, а здесь и сейчас Иванг нуждался в духовном просветлении. Или в любви. Бахрам пригласил его пообедать со своей семьёй, посмотреть, как Эсмерина накрывает на стол и учит детей манерам. Наблюдать за детьми было одно удовольствие: блестящие глаза казались огромными, когда они прерывали свои игры и нетерпеливо выслушивали наставления Эсмерины. Их беготня по двору комплекса тоже приносила только радость. Иванг кивнул, глядя на это.
— Ты счастливый человек, — сказал он Бахраму.
— Мы все счастливые, — ответил Бахрам.
И Иванг согласился.
Параллельно с изучением религии Иванг продолжал проводить исследования и испытания с Калидом. Большая часть их изысканий была направлена на новые разработки для Надира и хана. Они разработали для ханского войска систему передачи сигналов на дальние расстояния с использованием зеркал и небольших телескопов; теперь они отливали пушки всё большего и большего размера, на огромных платформах для перевозки лошадиными или верблюжьими упряжками с одного поля боя на другое.
— Для этого понадобятся широкие дороги, — заметил Иванг.
Потому что даже Шёлковый путь на протяжении почти всей своей грандиозной длины представлял собой не что иное, как обычную верблюжью тропу.
Последнее из их личных исследований о природе вещей вращалось вокруг небольшого телескопа, который увеличивал предметы настолько маленькие, что они были не видны глазу. Астрономы из медресе Улугбека изобрели этот прибор, который фокусировался лишь на очень узкой полосе воздуха так, чтобы полупрозрачные объекты, запечатанные между двумя стеклянными пластинами, освещались светом, отражённым снизу. И тогда прямо у них в руках возникали новые крошечные миры.
Трое мужчин часами смотрели в микроскоп на озёрную воду, в которой плавали странно сочленённые существа. Смотрели на тончайшие, до прозрачности, срезы с каменных плит, древесины и кости; на собственную кровь, которая оказалась полна сгустков, пугающе похожих на животных из воды.
— Мир становится меньше и меньше, — изумлялся Калид. — Если бы мы могли взять кровь у этих малюток из нашей крови и поместить её под линзу ещё более мощную, чем наша, уверен, что и их кровь содержала бы микроорганизмы точно так же, как наша, и в их крови оказались бы другие микроорганизмы, и так далее, вплоть до…
Он осёкся, и его взгляд подёрнулся восторженной поволокой. Бахрам никогда не видел его таким счастливым.
— Должен существовать какой-то наименьший возможный размер вещей, — практично рассудил Иванг. — Так утверждали древние греки. Исходные микрочастицы, из которых строится всё остальное. Наверняка они так малы, что мы никогда их не увидим.
Калид нахмурился.
— Это только начало. В будущем наверняка придумают более сильные линзы. Кто знает, что мы увидим в них. Может быть, это наконец позволит нам понять состав металлов и осуществить трансмутацию.
— Может быть, — согласился Иванг. Он уткнулся в линзу прибора, напевая себе под нос. — Во всяком случае, кристаллики в граните отчётливо видны уже сейчас.
Калид кивнул и что-то записал в тетради. Потом снова обратился к микроскопу и сделал набросок того, что увидел.
— Очень малое и очень большое, — сказал он.
— Эти линзы — великий дар Бога, — сказал Бахрам, — напоминающий нам, что всё вокруг — это единый мир. Единая материя; пронизанная сложной структурой, но всё же единая во всём, от мала до велика.
Калид кивнул.
— Стало быть, и звёзды всё-таки могут оказывать на нас влияние. Возможно, звёзды — тоже животные, как эти создания под микроскопом, и нам нужно только рассмотреть их поближе.
Иванг покачал головой.
— Всё едино, конечно. С этим становится всё сложнее и сложнее спорить. Но не всё — живое. И звёзды могут быть больше похожи на камни, чем на эти удивительные создания.
— Звёзды — это огонь.
— Камни, огонь… только не животные.
— Но всё едино, — напомнил Бахрам.
И оба старика кивнули: Калид горячо, Иванг неохотно, гортанно что-то промычав.
С того дня Бахраму казалось, что Иванг всё время что-то мычит себе под нос. Он приходил на мануфактуру и присоединялся к Калиду в его испытаниях, посещал с Бахрамом рибат, слушал лекции Али и всякий раз, когда Бахрам приходил к нему в магазин, решал свои задачки или щёлкал влево-вправо китайскими счётами, он всё витал в облаках, мыча себе что-то под нос. По пятницам он приходил в мечеть, стоял за дверью и слушал молитвы и чтения, повернувшись лицом к Мекке и щурясь на солнце, но никогда не вставал на колени, не опускал головы и не молился сам — только мычал.
Бахрам думал, что ему не следует менять религию, даже если придётся уехать в Тибет на некоторое время и потом вернуться. Иванг, вне всякого сомнения, мусульманином не был, и потому принимать ислам было бы неправильно.
И действительно, проходили недели, и он стал даже более чужим и незнакомым, чем ранее, более неправоверным; лично для себя он проводил небольшие опыты, как жертвоприношения религии света, магнетизма, пустоты или гравитации. Настоящий алхимик, но следующий восточной традиции, более странной, чем у любого суфия, как будто он не обращался к буддизму, но выходил за его пределы, возвращаясь к куда более древней религии Тибета — бон, как называл её Иванг.
Ту зиму они проводили в мастерской Иванга, протягивали руки к открытому печному горнилу, грея пальцы, торчащие из обрезанных перчаток, как младенчики; Иванг курил гашиш из трубки с длинным мундштуком, время от времени предлагая угоститься Бахраму, и так они сидели вдвоём, пока жаркую рыжину на дне печи не покрывала дрожащая плёнка золы. Однажды ночью, в сильную метель, Иванг вышел за дровами для растопки; Бахрам обернулся, заметив какое-то движение, и увидел, что у печки сидит старая китаянка в красном платье, с волосами, стянутыми в узел на макушке. Бахрам вздрогнул; старуха повернула голову и посмотрела на него, и он увидел, что её чёрные глаза полны звёзд. Он свалился с табурета и ощупью поднялся на ноги, но старухи уже не было. Когда вернулся Иванг, Бахрам описал её, а Иванг пожал плечами и хитро улыбнулся:
— В этой части города старухи не редкость. Здесь живут бедняки, и среди них есть вдовы, которым приходится спать на голых полах в лавках покойных мужей, с молчаливого согласия новых хозяев, и всеми правдами и неправдами пытаться не допустить голод на свой порог.
— Но красное платье… её лицо… её глаза!
— Вообще-то, твоё описание очень похоже на богиню очага. Тому, возле чьей печи она появляется, очень повезёт.
— Не буду больше курить твой гашиш.
Иванг рассмеялся.
— Если бы дело было только в этом!
В другую морозную ночь, несколько недель спустя, Иванг постучался в ворота Калида и вошёл разгорячённый — другого человека на его месте можно было бы принять за пьяного — и воодушевлённый.
— Слушай! — воскликнул он, хватая Калида за укороченную руку и увлекая в его кабинет. — Наконец-то я всё понял.
— Ты про философский камень?
— Нет, нет! Забудь эти пустяки! Единый закон, закон, стоящий над всеми остальными. Уравнение. Вот, смотри.
Он достал грифельную доску и принялся строчить на ней мелом алхимические символы, которыми они с Калидом решили обозначать величины, отличающиеся в разных условиях.
— Что вверху, то и внизу, как всегда говорит Бахрам. Всё притягивается ко всему остальному именно этим уровнем притяжения. Умножим две массы, притягивающие друг друга, разделим их на квадрат расстояния, на которое они отстоят друг от друга, умножим на скорость, с которой они удаляются от центрального тела, и получим силу притяжения. Вот… подставь сюда планеты, вращающиеся вокруг солнца, — всё сходится. Они движутся вокруг солнца по эллипсам, потому что притягиваются друг к другу, и в то же время отзываются на притяжение солнца, так что солнце находится в одном фокусе эллипса, а сумма всех остальных притяжений образует второй фокус, — он говорил, параллельно чертя мелом наброски, как одержимый, и Бахрам никогда не видел его таким взбудораженным. — Это объясняет нестыковки в наблюдениях Улугбека. Формула подходит и для планет, и, конечно же, для звёзд в их созвездиях, и для полёта пушечного ядра над поверхностью земли, и для движения микроорганизмов в озёрной воде и в нашей крови!
Калид покивал в ответ.
— Это сила самой гравитации, выраженная математически.
— Да.
— Притяжение обратно пропорционально квадрату расстояния.
— Да.
— И это справедливо для всего вокруг.
— Думаю, так.
— И для света?
— Не знаю. Масса света наверняка слишком мала. Если она у него вообще есть. Но если так, то сколь бы мала она ни была, она притягивается ко всем остальным массам. Масса притягивает массу.
— И снова, — сказал Калид, — действие на расстоянии.
— Да, — Иванг улыбался. — Некий дух вселенной, возможно, проявляющийся через какого-то неведомого посредника. В гравитации, магнетизме, молнии.
— Невидимый огонь.
— Скорее, то же по отношению к огню, что мельчайшие организмы по отношению к нам. Неуловимая сила. Но от которой ничто не ускользает. Она везде. Мы окружены ею.
— Активный дух во всём сущем.
— Как любовь, — вставил Бахрам.
— Да, как любовь, — в кои-то веки согласился Иванг. — В том смысле, что без неё всё было бы мертво на Земле. Ничто бы не притягивалось и не отталкивалось, не циркулировало, не меняло форму и вовсе никак не жило, а просто покоилось, безжизненное и холодное.
И он улыбнулся во весь рот, сверкнув большими лошадиными зубами, и на его лоснящихся тибетских щеках проступили ямочки глубоких морщин:
— И вот мы здесь! Всё как и должно быть, понимаете? Всё движется, всё живет. И сила действует строго в обратной зависимости к расстоянию между телами.
— Интересно, поможет ли это нам преобразовать… — начал Калид, но его собеседники закончили за него, передразнивая:
— Свинец в золото! Свинец в золото!
— Всё уже и так золото, — сказал Бахрам, и глаза Иванга внезапно заблестели, словно богиня очага вселилась в него, и он притянул Бахрама к себе и крепко обнял, снова мыча про себя.
— Ты хороший человек, Бахрам. Очень хороший. Если я поверю в твою любовь, могу я остаться здесь? Сочтёшь ли ты святотатством, если я буду верить в гравитацию, любовь и единство всего сущего?
Дни Бахрама наполнились ещё большей суетой, чем прежде, что можно было сказать про всех на мануфактуре. Калид и Иванг продолжали обсуждать значение всеобщей формулы Иванга и проводить всевозможные эксперименты, либо проверяя её на истинность, либо исследуя связанные с ней задачи. Но их изыскания мало помогали Бахраму в кузнечном деле, потому как трудно, а то и невозможно применить эзотерические и глубоко математические дискурсы двух первооткрывателей к насущным проблемам литья более прочной стали и более мощных пушек. Для хана «больше» — значило лучше, и он был наслышан о новых пушках китайского императора, рядом с которыми казались игрушечными даже гигантские древние орудия, брошенные в Византии после чумных бедствий седьмого века. Бахрам пытался выдержать сравнение с этими мифическими пушками, но испытывал затруднения с отливкой, с транспортировкой, со стрельбой, когда от каждого залпа ствол пушки попросту раскалывался. Калид и Иванг давали свои советы, но они не сработали, и Бахраму пришлось возвращаться к старому дедовскому методу проб и ошибок, который использовали металлурги в течение многих веков, вечно возвращаясь к одному: вот если бы только раскалить железо достаточно горячо, да правильно подобрать сырьё, вот тогда-то получится по-настоящему прочный сплав. И снова приходилось увеличивать силу речного тока, воздействующую на печи, чтобы нагреть их до температур, при которых жидкий металл раскалялся до слепяще-яркой белизны. Калид и Иванг наблюдали за этой сценой в сумерках и спорили до рассвета о причине такого яркого света, выделяемого из железа теплом.
И всё бы хорошо, но, независимо от того, сколько воздуха они вдували в угли очага, заставляя железо растекаться белым, как солнце, и жидким, как вода, если не жиже, готовые пушки шли трещинами так же быстро, как и раньше. А Надир появлялся без предупреждения, осведомлённый даже о самых последних результатах. У него явно были шпионы на мануфактуре, и его даже не волновало, знает ли об этом Бахрам. Может, он хотел, чтобы Бахрам знал. И он приходил и выражал своё недовольство. «Ещё, и поторапливайтесь!» — говорили его глаза, даже когда слова убеждали в том, что хан доволен результатами и понимает, что они, конечно же, делают всё возможное. Он говорил: «Хан впечатлён силой математики, способной остановить китайских захватчиков», — и Бахрам безрадостно кивал в знак того, что понял намёк, даже если Калид старательно делал вид, что никакого намёка нет, и молчал, не спрашивая о продлении амана для Иванга следующей весной, думая, что сейчас не лучшее время взывать к благосклонности Надира, и возвращался в мастерскую пробовать заново.
Поэтому, с практической точки зрения, Бахрам заинтересовался тусклым серым металлом, который снаружи выглядел как свинец, а внутри как олово. Очевидно, в ртути содержался переизбыток серы, если на подобное описание металлов ещё можно было ссылаться, что стало заметно не сразу и поначалу не привлекало к себе внимания. Но во время экспериментов и небольших испытаний установили, что металл был менее хрупким, чем железо, более гибким, чем золото, и в целом оказался другим металлом, нежели те, о которых писали Ар-Рази и Ибн Сина. Новый металл! И он смешивался с железом, образуя такую сталь, которая, казалось, могла бы хорошо подойти для отлива пушечных стволов.
— Откуда мог взяться новый металл? — спрашивал Бахрам у Калида и Иванга. — И как его называть? Я не могу продолжать описывать его как «серое вещество».
— Металл не нов, — сказал Иванг. — Он всегда был здесь, среди остальных, но мы достигаем температур, которых никто не достигал прежде, и металл проявляет себя.
Калид в шутку назвал его «золотосвинцом», но за неимением другого это название прижилось. И металл, который теперь добывали каждый раз, когда плавили синеватую медную руду, стал частью их арсенала.
Дни проходили в рабочей лихорадке. Слухов о войне на востоке стало больше. Говорили, что в Китае варвары снова устроили набег за Великую стену, свергнув прогнившую династию Мин и приведя гигантскую страну в состояние агрессии, которая теперь изливалась наружу и расходилась кругами на весь мир. На сей раз варвары пришли не из Монголии, а из Маньчжурии, расположенной к северо-востоку от Китая; таких искусных воинов ещё не видывал свет, и казалось вполне возможным, что они покорят и уничтожат всё на своём пути, включая исламскую цивилизацию, если ничего не будет сделано для обороны.
Так говорил народ на базаре, и Надир косвенно, в своей манере, подтвердил, что не всё спокойно; за зиму чувство надвигающейся опасности окрепло, и наступило время нового военного похода. Весна — время войны и чумы, двух самых сильных рук шестирукой смерти, как выразился Иванг.
Бахрам эти месяцы трудился так, словно с востока всё время подступала страшная гроза, выйдя из-за горизонта и двигаясь против ветров, предвещая беду. Это мучительное состояние примешивалось к радостям, которые приносили ему его близкие, когда его дети носились по двору или ёрзали во время молитв, опрятно одетые Эсмериной, такие воспитанные, пока ничто не выводило их из себя, к чему и сын, и дочь испытывали склонность — и чем несказанно удивляли обоих родителей. Это было одной из главных тем их разговоров среди ночи, когда они просыпались, и Эсмерина отлучалась облегчиться, а вернувшись, снова снимала сорочку, и её груди серебрились в лунном свете, как дождевые капли, стекая по рёбрам и в руки Бахрама, и он согревал их в том убаюкивающем мире позднего секса, который был одним из прекраснейших сторон повседневности, избавлением от сна, грёзой тела, где больше тепла и любви, чем в любое другое время дня, так что иногда по утрам было трудно поверить, что это действительно происходило, что он и Эсмерина, такая строгая в одежде и манерах, Эсмерина, которая управляла женщинами за работой так же лихо, как Калид, который бывал совершенным деспотом, и которая никогда не говорила с Бахрамом и не смотрела на него иначе, кроме как самым деловым образом, согласно всем правилам приличия, на самом деле перенеслась вместе с ним в другие миры, миры экстаза, глубокой ночью в их постели. По вечерам, глядя на неё за работой, Бахрам думал: любовь всё меняет. Всё же люди — такие же животные, Божьи твари, которые не слишком многим отличались от обезьян, и не было никакой реальной причины, почему грудь женщины не должна походить на коровье вымя, беспорядочно колыхающееся, когда она наклонялась вперёд и делала ту или иную работу, но любовь превращала их в сферы величайшей красоты, и то же было верно для всего мира. Любовь всё вводит в «состояние», и только в любви их спасение.
В поисках происхождения этого «золотосвинца» Калид перечитал некоторые наиболее содержательные из своих старых фолиантов и с интересом наткнулся на отрывок из древней классической «Книги свойств» Джабира ибн Хайяма, написанной в первые годы джихада, где Джабир называл семь металлов, а именно золото, серебро, свинец, олово, медь, железо и харсини, что означает «китайское железо»: тускло-серый металл, серебряный после полировки, среди самих китайцев известный как «пайтун», или «белая медь». Китайцы, писал Джабир, делали из него зеркала, способные лечить глазные болезни тех, кто в них заглядывал. Калид, глаза которого слабели год от года, немедленно взялся изготовить зеркальце из имевшегося у них золотосвинца, чтобы проверить это. Джабир также писал, что из харсини получаются особенно мелодичные колокольчики, и потому Калид велел отлить из оставшегося у них металла колокольчики, чтобы послушать, будут ли они отличаться приятным тоном, и точнее идентифицировать металл. Все согласились, что колокольчики звенели очень мелодично; но зрение Калида после того как он посмотрел в металлическое зеркало, не улучшились.
— Будем звать его харсини, — сказал Калид и вздохнул. — Кто знает, что это такое. Ничего мы не знаем.
Но он продолжал экспериментировать, составляя подробнейшие комментарии после каждого опыта, много ночей напролёт и до самых рассветов, не смыкая глаз. Они с Ивангом продолжали заниматься наукой. Калид поручил Бахраму, Пахтакору, Джалилю и другим своим старым мастеровым делать новые телескопы, микроскопы, барометры и насосы. Мануфактура стала местом, где их познания в металлургии и механике объединялись, наделяя их великой силой творить новые вещи; если они могли что-то вообразить, они могли сделать и первое примерное подобие этого. Каждый раз, когда старым ремесленникам удавалось сделать молды и инструменты более точными, это ещё ненамного приближало их к идеалу, и таким образом, по мере того как они прогрессировали, всё, от тонких часовых механизмов до массивных водяных мельниц и пушечных стволов, продолжало совершенствоваться. Разобрав персидский ткацкий станок для ковров, Калид изучил мелкие металлические детали и заметил Ивангу, что, если оставить реечный механизм устройства, а крючки заменить на последовательность штампов в виде букв, которые можно покрыть чернилами и затем прижать к бумаге, таким образом сразу заполнив текстом целую страницу, и повторить процесс столько раз, сколько потребуется, книги станут таким же обычным делом, как пушечные ядра. А Иванг рассмеялся и сказал, что тибетские монахи именно с этой целью вырезали чернильные доски, но идея Калида была лучше.
Иванг тем временем бился над своими математическими задачами. Однажды он сказал Бахраму:
— Только бог мог бы такое выдумать, а затем использовать, чтобы воплотить целый мир! Если мы выявим хотя бы миллионную его часть, то сможем узнать больше, чем знали все живые существа за всю многовековую историю, и своими глазами увидеть божественное начало.
Бахрам неуверенно кивнул. Он уже решительно не хотел, чтобы Иванг принимал ислам. Это казалось нечестным и по отношению к Богу, и по отношению к Ивангу. Он знал, что его чувство эгоистично, и знал, что Бог обо всём позаботится. Так и оказалось, поскольку Иванг перестал приходить в мечеть по пятницам и на богословские лекции в рибат. Бог, или Иванг — или они вместе — прислушались к Бахраму. Веру нельзя подделать, и нельзя использовать в мирских целях.
Теперь, когда Бахрам захаживал в караван-сарай, он постоянно слышал тревожные истории с востока. Повсюду царила сумятица: новой правящей китайской династией овладели захватнические настроения. Маньчжурский император, будучи узурпатором, остался недоволен состоянием ветхой и угасающей империи, которую покорил, но твёрдо намерился придать ей сил новыми завоеваниями, включив в свои границы богатые рисовые царства на юге (Аннам, Сиам и Бирму), а также выжженные пустоши в сердце мира, пустыни и горы, отделяющие Китай от исламского мира, пересечённые нитями Шёлкового пути. Преодолев же пустошь, они вторгнутся в Индию, исламские ханства и империю савафидов. В караван-сарае поговаривали, что Яркенд и Кашгар уже взяты, — очень может быть, учитывая, что десятилетиями их оборону держали остатки минских гарнизонов и полководцы-отщепенцы. Только Таримская впадина лежала между Бухарским ханством и этими пустошами, да горы Ферганы, которые и то в паре мест пересекал Шёлковый путь. А куда идут караваны, безусловно, пройдут и знамёна.
Вскоре так и случилось. Пришло известие, что маньчжуры заняли перевал Торугарт, наивысшую точку одного из торговых путей между Ташкентом и пустыней Такла-Макан. Ход караванов с востока будет прерван на неопределённое время, а это означало, что Самарканд и Бухара превратятся из центрального узла всей мировой коммерции в практически бесполезный тупик. Для торговли это была катастрофа.
С такими новостями прибыла последняя группа караванщиков: армяне, зотты, евреи и индусы. Им пришлось спасаться бегством и бросить весь свой товар. Похоже, и Джунгарские Ворота, расположенные между Синьцзяном и казахской степью, тоже были на грани взятия. Как только новость облетела караван-сараи, окружавшие Самарканд, большинство стоявших в нём караванов изменили свои планы. Многие решили вернуться во Франгистан, который, хоть там и не утихали внутренние конфликты тайф, по крайней мере полностью принадлежал мусульманам, а мелкие ханства, эмираты и султанаты не прекращали торговли друг с другом даже во время войн.
Подобные решения не могли не нанести Самарканду непоправимого ущерба. Как конечный пункт назначения город был просто краем дар аль-ислама и ничего собой не представлял. Надир был обеспокоен, хан — в ярости. Сайед Абдул-Азиз дал приказ отвоевать Джунгарские Ворота и послать армию на защиту Хайберского перевала, чтобы сохранить торговые отношения хотя бы с Индией.
Надир, сопровождаемый вооружённой охраной, кратко изложил эти приказы Калиду и Ивангу. Он обрисовал ситуацию так, словно в этом была вина Калида. В конце визита он сообщил им, что Бахрам, его жена и дети поедут вместе с Надиром в ханаку в Бухаре. Их отпустят в Самарканд только тогда, когда Калид и Иванг изобретут оружие, способное победить китайцев.
— Никто не запрещает им принимать гостей во дворце. Вы можете навещать их или даже поселиться с ними, хотя мне кажется, что вам будет удобнее работать отсюда, где в вашем распоряжении остаются все ваши мастера и техника. Если бы я посчитал, что вам удобнее работать во дворце, я бы и вас туда поселил, поверьте.
Калид сверкнул на него глазами, ничего не говоря, чтобы в запале гнева не поставить их всех под удар.
— Иванг поживёт здесь, с тобой, так как я считаю, что здесь он принесёт наибольшую пользу. Ему продлят аман заблаговременно, в знак признания его роли в решении вопросов государственной важности. Покидать страну ему запрещается. Не то чтобы он смог: дракон, проснувшийся на востоке, уже проглотил Тибет. Вы можете гордиться тем, что на вас возложено ярмо такой праведной миссии.
Он бросил взгляд и на Бахрама.
— Мы позаботимся о твоей семье, а ты позаботишься о деле. Можешь жить во дворце с ними или помогать работе здесь, как тебе будет угодно.
Бахрам кивнул, потеряв дар речи от негодования и страха.
— Я буду совмещать, — выдавил он, глядя на Эсмерину и детей.
И всё перестало быть нормальным.
Жизнь многих меняется вот так: внезапно и навсегда.
Сочувствуя Бахраму, Калид и Иванг превратили весь комплекс в оружейный склад, и отныне все испытания и исследования посвящали сугубо увеличению военной мощи ханства. Крепкие пушки, легковоспламеняемый порох, вращающиеся ядра, «убийца мириад», а также огнестрельные таблицы, протоколы снабжения, зеркальные алфавиты для сообщения на больших расстояниях — всё это и многое другое производили они, пока Бахрам половину времени проводил в ханаке с Эсмериной и детьми, а половину — на мануфактуре и Бухарская дорога стала ему знакома, как тропки на собственном дворе, так часто он путешествовал по ней, в любое время дня и ночи, иногда засыпая верхом на лошадях, знавших дорогу вслепую.
Они ощутимо усилили военное оснащение ханства; точнее, усилили бы, если бы командиры армии Сайеда Абдула исполняли указания Калида, а Калиду хватило бы терпения научить их, но обе стороны были слишком упрямы, чтобы пойти на уступки, и хотя Бахрам видел в этом стратегическую ошибку Надира, который не поставил вопрос ребром и не приказал своим генералам подчиниться Калиду, а также не потратил больше денег из казны на найм солдат с большим опытом, никто ничего не предпринимал. Даже силы великого Надира Диванбеги, которые сводились, в сухом остатке, к его влиянию на хана, были не безграничны. Другие советники давали хану другие советы, и вполне возможно, что власть Надира действительно ослабла именно в тот момент, когда она была наиболее необходима, даже несмотря на изобретения Калида и Иванга — или, как знать, как раз из-за них. Хан никогда не славился своим здравым смыслом. А возможно, и его карманы были не так глубоки, как это казалось в те дни, когда базары, караван-сараи и стройки гудели ульями и платили налоги.
Так, видимо, решила и Эсмерина, хотя Бахраму приходилось полагаться в основном на её взгляды и молчание, чтобы сделать такой вывод. Ей казалось, что за ними постоянно наблюдают, даже в часы без сна глубокими ночами, что было страшной мыслью. Дети, попав во дворец, словно провалились в сон, навеянный «Тысячей и одной ночью», и Эсмерина никак их в этом не разубеждала, хотя, конечно, понимала, что они были здесь пленниками и могли проститься с жизнью в любой момент, если бы у хана внезапно испортилось настроение из-за того, как шли дела у Калида, или на востоке, или где-нибудь ещё. Поэтому, естественно, она старалась не говорить ничего предосудительного и только благодарила за то, как сытно их кормят, как ласково с ними обращаются и как они с детьми ни в чём не знают нужды. И только её взгляд, когда они оставались наедине, говорил Бахраму, как ей страшно и как она хочет поторопить его в исполнении желаний хана.
Калид, конечно же, всё понимал и без взглядов дочери. Бахрам видел, что он всё больше и больше выкладывается ради укрепления военной мощи хана, не только корпя над производством оружия, но и добиваясь расположения наиболее уступчивых полководцев, намёками или напрямик выдвигая свои предложения по всем вопросам, начиная с реконструкции городских стен, в соответствии с результатами его испытаний прочности земляных насыпей, и заканчивая планами рытья колодцев и дренажной системы в Бухаре и Самарканде. На теоретические опыты в этих попытках пришлось махнуть рукой, тратить время на ворчание тоже не приходилось. Но успехи были непостоянны.
По городу, как летучие мыши, разлетелись слухи, застилая дневной свет. Маньчжурские варвары захватили Юньнань, Монголию, Чам, Тибет, Аннам и восточные границы Могольской империи; каждый новый день они оказывались где-то ещё, где-то ближе. Ни одному из этих заявлений не было подтверждения — напротив, зачастую они опровергались либо прямым противоречием, либо тем фактом, что из некоторых этих регионов продолжали прибывать караваны и купцы говорили, что не видели ничего необычного, хотя и до них доходили слухи. Ничего не было известно наверняка, кроме того, что на востоке неспокойно. Караваны явно стали приходить реже, и прибывали с ними не только торговцы, но и целые семьи, мусульманские, еврейские или индуистские, в страхе бежавшие от новой династии, получившей название Цин. Вековые иностранные поселения таяли, как иней на солнце, и беженцы устремлялись на запад в надежде, что в дар аль-исламе, под моголами, или османами, или в султанатах тайфы, им будет лучше. И наверняка они были правы, поскольку ислам чтил законы, но Бахрам видел горе, написанное на их лицах, нужду и страх, потребность скитаться и выпрашивать еду, потому что их торговые запасы уже истощились, а необъятная западная половина мира всё ещё лежала впереди.
Хорошо хоть то, что эта половина принадлежала мусульманам. Но посещение караван-сараев, в которых Бахрам когда-то так любил проводить время, теперь вызывало в нём тревогу и страх, такие же острые, как желание Надира, чтобы Калид и Иванг преуспели в обороне ханства от вторжения.
— Не мы замедляем события, — ожесточённо сказал Калид как-то поздно вечером в своём кабинете. — И сам Надир не великий полководец, и его влияние на хана шатко и продолжает расшатываться. А хан-то… — он выдохнул одними губами.
Бахрам вздохнул. С этим никто не мог поспорить: Сайед Абдул-Азиз не был мудрым человеком.
— Нам нужно что-то смертоносное и зрелищное, — сказал Калид. — Что-то и для хана, и против маньчжуров.
Бахрам оставил его изучать рецептуры различных взрывчатых веществ и выехал в долгий и холодный обратный путь в Бухарский дворец.
Калид договорился о встрече с Надиром и вернулся, ворча, что, если предложенная им демонстрация пройдёт по плану, Надир отпустит Эсмерину и детей обратно домой. Бахрам приободрился, но Калид осадил его:
— Всё зависит от того, останется ли доволен хан, а никогда нельзя знать, что произведёт впечатление на такого человека.
— Какую демонстрацию ты задумал?
— Мы изготовим снаряды, заложив китайский состав «вань-цзень-ти» в оболочки, которые разрываются не при залпе, а при падении на землю.
Они опробовали несколько различных конструкций, и даже их испытания оказались довольно опасными: не раз им приходилось спасать свою жизнь, убегая со всех ног. Это будет страшное оружие, если только им удастся с ним совладать. Бахрам каждый день сбивался с ног, грезя о возвращении семьи и спасении Самарканда от рук неверных; конечно, ведь, если таково было желание Аллаха, оружие было подарком от Него самого. Нетрудно было закрыть глаза на скрытый в нём ужас.
В итоге они изготовили полые оболочки с плоским дном, наполнив две камеры, разделённые жестяной перегородкой, жидкими компонентами «убийцы мириад». Отсек с порохом в головке снаряда взрывался при столкновении, ломая перегородку и смешивая компоненты газа.
Они добились того, что снаряды срабатывали как надо в восьми случаях из десяти. Снаряды второго типа, доверху заполненные порохом и снабжённые запалом, при ударе взрывались с оглушительным звуком, разметая вокруг осколки оболочки, как дробные пули.
Они изготовили по пятьдесят снарядов каждого типа и провели демонстрацию на испытательном полигоне у реки. Калид купил у клеевщика небольшое стадо побитых кляч, пообещав продать их обратно уже готовыми к вытопке сала. Конюхи вывели несчастных животных на самое дальнее расстояние от испытательной пушки, и, когда прибыли хан и его придворные, разодетые в шелка и слегка уже утомлённые этими поездками, Калид не повернулся к ним лицом, выражая своё презрение единственным способом, на который мог осмелиться, он сделал вид, что завозился с пушкой. Бахрам, понимая, что так они ничего не добьются, подошёл к Надиру и Сайеду Абдул-Азизу и, раскланявшись и расшаркавшись, объяснил им принцип работы оружия, после чего представил Калида, легонько взмахнув рукой, когда старик, потея и пыхтя, подошёл к ним.
Калид объявил, что всё готово к демонстрации. Хан небрежно махнул кистью руки (излюбленный его жест), и Калид подал знак стоявшим у пушки стрелкам; те подожгли фитиль. Пушка ухнула и, выплюнув белый дым, откатилась назад. Ствол пушки установили под довольно большим углом, чтобы снаряд упал на землю прямо носом вниз. Сквозь клубящийся дым все смотрели за равнину, на привязанных лошадей; ничего не происходило, Бахрам затаил дыхание…
Облако жёлтого дыма взорвалось среди лошадей, и животные дёрнулись в стороны: две ускакали прочь, вырвав колышки из земли, несколько упали, когда верёвки потянули их назад. Всё это время дым расползался вокруг, как от невидимого лесного пожара: густой, горчично-жёлтый, он окутывал лошадей, пряча их из вида. Он накрыл и клячу, которая порвала верёвку, но случайно угодила в щупальце облака (это её они видели в тумане, когда она вставала на дыбы, падала, отчаянно пыталась подняться и снова падала, заходясь в конвульсиях).
Жёлтое облако постепенно рассеялось, уносимое вниз по долине попутным ветром, и тяжёлый дым ещё долго задерживался в рельефе земли. Трупы двух дюжин лошадей остались валяться на земле по кругу не меньше двухсот шагов в обхвате.
— Если бы в этом круге стояли солдаты, о превосходнейший слуга единого истинного Бога, великий хан, — сказал Калид, — они были бы так же мертвы, как и эти лошади. А если зарядить такими снарядами два десятка или сотню пушек, ни одна армия этого мира не сможет завоевать Самарканд.
— А если ветер переменится и подует в нашу сторону? — спросил Надир, который выглядел слегка потрясённым.
Калид пожал плечами.
— Тогда и мы умрём. Важно делать снаряды небольшого размера, чтобы запускать их на дальнее расстояние, и по возможности строго с подветренной стороны. Но всё-таки газ рассеивается, и даже если небольшой ветер будет в вашу сторону, это не сыграет большой роли.
Хан остался шокирован зрелищем, но по большей части доволен, как будто ему показали новый фейерверк; с ним трудно было знать наверняка. Бахрам подозревал, что иногда он притворяется дурачком, чтобы создать завесу между собой и своими советниками.
Сейчас он кивнул Надиру и увёл придворных за собой в направлении дороги на Бухару.
— Пойми, — напомнил Калид Бахраму на обратном пути, — в этой стае, что вьётся вокруг хана, есть люди, которые хотят убрать Надира с дороги. Для них не имеет значения, хорошо ли наше оружие. Для них чем лучше, тем хуже. Так что дело тут не в том, что они чего-то не понимают.
На следующий день Надир вышел в сопровождении всей своей охраны и привёл Эсмерину и детей. Надир отрывисто кивнул в ответ на горячие благодарности Бахрама, а затем сказал Калиду:
— Ядовитые воздушные снаряды могут нам понадобиться. Изготовь их столько, сколько успеешь, не менее пятисот, и хан вознаградит тебя по возвращении, и в качестве аванса этой будущей награды он возвращает тебе твою семью.
— Он уезжает?
— В Бухаре чума. Караван-сарай, базары, мечети, медресе и ханака — все закрыты. Важные лица из придворной знати будут сопровождать хана в его летнюю резиденцию. Я продолжу вести его дела оттуда. Берегите себя. Если вы можете покинуть город без ущерба для работы, хан этого не запрещает, но он надеется, что вы запрётесь на своей мануфактуре и возьмётесь за производство. Когда чума пройдёт, мы встретимся снова.
— А маньчжуры? — спросил Калид.
— Нам стало известно, что чума не обошла их стороной. Как и следовало ожидать. Не исключено, что они и принесли её с собой. Они могли специально подослать к нам своих больных, чтобы распространять заразу. Это немногим лучше, чем окружить противника ядовитым воздухом.
Калид покраснел, но промолчал. Надир ушёл — очевидно, решать остальные необходимые вопросы перед бегством из Самарканда. Калид захлопнул за ним ворота и вполголоса выругался. Бахрам, радуясь неожиданному возвращению жены и детей, стискивал их в объятиях, пока Эсмерина не вскрикнула, что он их задушит. Все плакали от радости, и только потом, в разгар огораживания территории, что так выручило их десять лет назад во время эпидемии чумки, когда они потеряли лишь одного слугу, который сбежал в город проведать любовницу, да так и не вернулся, — только потом Бахрам заметил, что его дочка Лейла апатично лежит, а на её щеках горит лихорадочный румянец.
Её положили в комнату с кроватью. Лицо Эсмерины было перекошено от страха. Калид распорядился, чтобы Лейлу держали в уединении, кормили и поили передавая еду через двери, при помощи шестов и сеток, тарелок и калабас, которые следовало оставлять там, не возвращая. Но Эсмерина, конечно, обняла дочку перед тем, как был установлен этот режим, и на следующий день, в спальне, Бахрам заметил, как раскраснелись её щеки и как она застонала, проснувшись, подняла руки, а в подмышках у неё виднелись метки — твёрдые жёлтые бугорки, выпирающие из-под кожи, и даже (он успел разглядеть, пока она не опустила руку) как будто огранённые, словно граниты, или словно она превращалась в драгоценный камень изнутри.
После этого дом превратился в лазарет, и Бахрам целыми днями ухаживал за остальными, круглые сутки на ногах, охваченный лихорадкой, отличной от болезни, и Калид всё уговаривал его не притрагиваться к своей заражённой семье и не приближаться к ней на расстояние вздоха. Иногда Бахрам пытался, иногда нет, обнимая их так крепко, словно мог руками удержать в этом мире. Или вытянуть обратно — когда умерли дети.
Потом начали умирать взрослые, и они почувствовали себя запертыми в хосписе, а не в убежище. Федва умерла, но Эсмерина держалась; Калид и Бахрам ухаживали за ней по очереди, Иванг тоже присоединялся к ним.
Однажды вечером Иванг и Калид попросили Эсмерину подышать на стекло и стали смотреть на влагу сквозь свои увеличительные линзы, почти не комментируя. Бахрам тоже взглянул и увидел скопище крохотных драконов, горгулий, летучих мышей и иных существ. Он не захотел смотреть дольше, но понял, что они обречены.
Эсмерина умерла, и в тот же час метки проступили у Калида. Иванг не мог подняться со своей кушетки в мастерской, но изучал собственное дыхание, кровь и желчь в стекле микроскопа, стараясь подробно зафиксировать протекание болезни через себя. Однажды ночью, когда он лежал там и задыхался, он сказал своим низким голосом:
— Я рад, что не принял ислам. Я знаю, ты не хотел этого. А я был бы теперь богоотступником, ибо, если существует Бог, я бы отвернулся от Него за это.
Бахрам ничего не сказал. Это была кара, но за что? Чем они провинились? Или газовые снаряды оскорбили Бога?
— Старики живут до семидесяти лет, — сказал Иванг. — Мне же едва за тридцать. Куда мне деть оставшиеся годы?
Бахрам не мог думать.
— Ты сказал, что мы ещё вернёмся, — глухо произнёс он.
— Да. Но мне нравилась эта жизнь. У меня были на неё планы.
Он оставался на кушетке, но уже не принимал пищу, и его кожа была горячей на ощупь. Бахрам не стал ему говорить, что Калид уже умер: он ушёл стремительно, убитый горем или гневом из-за потери Федвы, Эсмерины и детей, словно и не от чумы, а от апоплексического удара. Бахрам просто сидел с тибетцем в онемевшем доме.
В какой-то момент Иванг прохрипел:
— Интересно, знал ли Надир, что они заражены, и не вернул ли их, чтобы убить нас.
— Но зачем?
— Возможно, он испугался «убийцы мириад». Или какой-нибудь придворной клики. У него были и другие проблемы, кроме нас. Или это мог быть кто-то другой. Или никто.
— Мы этого не узнаем.
— Не узнаем. Никого из них уже могло не остаться. Надира, хана — никого.
— Я надеюсь на это, — произнёс Бахрам одними губами.
Иванг кивнул. Он умер на рассвете, молча, не желая уходить.
Бахрам велел всем выжившим в лагере закрыть лица тряпками и перенести тела в закрытую мастерскую за химикатными ямами. Он был так отрешён, что движения собственных онемевших конечностей удивляли его, и когда он говорил, ему казалось, что говорит кто-то другой. Сделай это, сделай то. Обед. Когда он нёс на кухню большой котёл и нащупал у себя шишку, он сел так, словно ему перерезали сухожилия под коленями, и подумал: «Похоже, настал и мой черёд».
Несложно себе представить, что на этот раз, после такого-то конца, на чёрном полу бардо сгрудилось крайне опустошённое и приунывшее маленькое джати. И кто их попрекнёт? Откуда взяться желанию продолжать? Они не видели ни награды за добродетель, ни продвижения вперёд — никакой дхармической справедливости, в любом её проявлении. Даже Бахрам затруднялся найти какие-то плюсы в их положении, а остальные даже не пытались. Оглядываясь назад, в долину веков, на бесконечное повторение их реинкарнаций, прежде чем им придётся выпить эликсир забвения и всё снова погрузится для них в темноту, они не ощущали никакой закономерности в своих попытках: если у богов был план, или хотя бы строгий порядок действий, если долгая цепочка переселений должна была к чему-то их привести, если всё не было бессмысленным повторением, а само время ничем иным как чередой хаосов, никто не мог его разглядеть, и история их переселений, вместо того чтобы быть повествованием без смерти, как, возможно, предполагали первые опыты реинкарнации, превратилась в натуральное кладбище. Зачем читать дальше? Зачем доставать их книгу с дальней полки, куда её запрятали с отвращением и болью, и читать дальше? Зачем мучить себя такой жестокостью, такой плохой кармой, такими дурными сюжетами?
Причина проста: всё это было. Всё было бесчисленное количество раз, именно так. Океаны солёные от наших слёз. Никто не станет отрицать, что всё это было.
Поэтому выбора у них нет. Они не могут избежать колеса рождения и смерти, им придётся сначала пережить его, а впоследствии — созерцать; и старец Красное Чернило, их летописец, должен рассказывать их истории честно, смотря в лицо реальности, иначе истории эти ничего не значат. А они непременно должны что-то значить.
Итак. От реальности не убежать: они сидели, дюжина горемычных душ, прижимаясь друг к дружке в дальнем углу большого судного зала. Было мрачно и холодно. Совершенный белый свет на этот раз длился считаные мгновения, ослепив вспышкой, похожей на взрыв глазного яблока; они снова попали сюда. Там, на помосте, псы, и демоны, и чёрные боги плясали в мутном тумане, который обволакивал всё вокруг, заглушая звуки.
Бахрам попробовал что-то сказать, но ничего не придумал. Он всё ещё не оправился от событий их последних дней на земле; он до сих пор готов был встать, выйти и начать новый день, новое утро, такое же, как и все остальные. Даже если это означало вновь разбираться с восточным нашествием, с пленом его семьи — какие бы хлопоты ни принёс день; пусть проблемы, пусть конфликты — это и есть жизнь. Но нет. Ещё рано. Солёные слёзы своевременной смерти, квасцовые слёзы безвременной смерти — воздух полнился горечью, как дымом. Мне нравилась эта жизнь! У меня были на неё планы!
Калид сидел, как и всегда, словно находился в своём кабинете и обдумывал решение какой-то проблемы. Глядя на него, Бахрам испытал горький укол сожаления и печали. Всей жизни не стало. «Ушла, ушла за пределы, ушла за пределы пределов…» Не стало прошлого. Даже если ты помнишь о нём, его нет. И даже в то время, когда оно происходило, Бахрам любил его и каждый день своего прошлого жил в состоянии ностальгии по настоящему.
Теперь его нет.
Остальные сидели или лежали вокруг Калида на дешёвом дощатом полу. Даже Сайед Абдул выглядел безутешным, горюя не только о себе, но и обо всех в своём джати, сожалея, что им пришлось покинуть этот тревожный, но такой интересный мир.
Прошёл промежуток времени: мгновение, год, век, целая кальпа[490] — кто мог знать в таком страшном месте?
Бахрам глубоко вздохнул и с усилием сел.
— Мы делаем успехи, — твёрдо заявил он.
Калид фыркнул.
— С нами играют, как кошки с мышками, — он кивнул на помост, где продолжали разворачиваться гротескные сцены. — Мелочные ублюдки, все они, я так скажу. Убивают нас ради забавы. Сами не умирают, вот ничего и не понимают.
— Забудь о них, — посоветовал Иванг. — Нам придётся всё делать самостоятельно.
— Бог выносит свой суд и отправляет нас обратно в мир, — сказал Бахрам. — Человек предполагает, Бог располагает.
Калид покачал головой.
— Только посмотрите на них. Сборище злорадных детей, которые заигрались в песочнице. Ими никто не правит: нет бога среди богов.
Бахрам удивлённо посмотрел на него.
— Неужели ты не видишь того, что объемлет всех остальных, того, в чём мы покоимся? Аллах, или Брахма, как будет угодно, единственный истинный Бог среди богов?
— Нет. Ничего такого я не вижу.
— Но ты не смотришь! Ты ни разу не присмотрелся! Присмотрись, и сразу увидишь. И когда ты увидишь его, для тебя всё изменится. Тогда всё будет хорошо.
Калид нахмурился.
— Не оскорбляй нас своими глупостями. Господь милосердный, Аллах, если ты есть, зачем ты посадил мне на шею этого глупого мальчишку? — он лягнул Бахрама ногой. — Мне проще, когда тебя нет рядом! Тебя и твоего проклятущего «всё будет хорошо»! Ничего не хорошо! Всё отвратительно! И ты делаешь только хуже своей белибердой! Ты что, не видел, что с нами произошло? С твоей женой и детьми, с моей дочерью и внуками? Ничего не хорошо! И заруби это себе на носу! Может, мы и находимся в галлюцинации, но это не повод закрывать глаза на правду!
Бахрама задели его слова.
— Это ты постоянно опускаешь руки, — ответил он. — Каждый раз. Вот и весь твой цинизм — ты просто не пытаешься. Тебе не хватает мужества продолжать.
— Как же! Да я ещё ни разу не опускал руки. Я просто не хочу рассыпаться во лжи. Нет, это ты у нас никогда не пытаешься. Вечно ждёшь, пока мы с Ивангом сделаем грязную работу за тебя. А попробуй-ка сам хоть раз! Перестань чесать языком о любви и попробуй сделать всё сам, хотя бы раз, чёрт тебя побери! Попробуй сам и увидишь, как трудно улыбаться, когда смотришь правде в глаза.
— Ого! — воскликнул уязвлённый Бахрам. — Я своё дело знаю. И я всегда выполнял свою роль. Да без меня никто из вас не смог бы продолжать дальше. Требуется мужество, чтобы сохранить любовь в сердце всего, когда не хуже других понимаешь реальное положение вещей! Злиться легко, это может каждый. Мириться — вот что трудно, сохранять надежду, вот что трудно! Оставаться влюблённым — вот что трудно.
Калид махнул левой рукой.
— Красиво сказано, но всё это имеет значение только в том случае, если смотреть правде в глаза и бороться. Меня тошнит от любви и благости — я хочу справедливости.
— Я тоже!
— Ладно, тогда докажи. Покажи, на что ты способен, в следующий раз в этом злосчастном мире, на что-то помимо радости и счастья.
— И докажу!
— Отлично.
Калид тяжко поднялся на ноги, прихрамывая, подошёл к Сайеду Абдул-Азизу и без всякого предупреждения пнул его ногой, отчего тот распластался по полу.
— А ты! — взревел он. — Какое ОПРАВДАНИЕ у тебя? Почему ты всегда так ужасен? Постоянство — не оправдание, ХАРАКТЕР — не ОПРАВДАНИЕ!
Сайед с пола буравил его взглядом, посасывая ссадину на костяшке.
— Оставь меня в покое, — бросил он, продолжая метать глазами молнии.
Калид отвёл ногу, чтобы ударить его снова, но передумал.
— Ты своё ещё получишь, — пообещал он. — Однажды ты непременно получишь своё.
— Забудь о нём, — посоветовал Иванг. — Проблема на самом деле не в нём, и он всегда будет частью нас. Забудь о нём, забудь о богах. Сосредоточимся на том, чтобы всё сделать самостоятельно. Мы можем создать свой собственный мир.
Одна ночь может изменить мир.
Привратники послали гонцов с нитками вампума, оповещая о собрании совета на Плавучем мосту. Они хотели провозгласить вождём чужеземца, которого прозвали Иззапад. Пятьдесят сахемов согласились на встречу, не находя в предложении ничего необычного. Вождей всегда было намного больше, чем сахемов, и титул умирал вместе с человеком, и каждый народ мог выбирать своих собственных вождей, в зависимости от обстановки на тропе войны и в деревнях. Единственная необычная деталь, связанная с этим кандидатом, заключалась в его иностранном происхождении, но он жил с Привратниками уже довольно долго, и по всем девяти народам и восьми племенам распространился слух, что человек он интересный.
Его спас военный отряд Привратников, зашедший глубоко на запад, чтобы нанести очередной удар по племени сиу, западному народу, граничащему с ходеносауни. Воины вышли на сиу, когда те пытали свою жертву, подвесив её на крюки за грудину, а внизу разведя костёр. Воинов, готовящихся к налёту, удивила речь этого человека, который говорил на внятном диалекте Привратников, как будто он видел их в засаде.
Нормальным поведением во время пыток считался страстный смех в лицо врагу, демонстрирующий, что никакая боль, нанесённая рукой человека, не сломит твоей силы духа. Иностранец вёл себя совсем не так. Он невозмутимо обратился к своим похитителям, говоря на языке не сиу, но Привратников:
— Вы совершенно ничего не понимаете в пытках. Дух ломает не страсть, ибо всякая страсть есть поощрение. Своей ненавистью ко мне вы мне же помогаете. Что действительно больно, так это когда тебя смалывают в муку, как жёлуди в ступе. Там, откуда я родом, знают тысячи приспособлений, чтобы уничтожить плоть, но по-настоящему ранит их равнодушие. Вы же сейчас напоминаете мне, что я человек и полон страсти, и стал целью вашей страсти. Я счастлив быть здесь. И скоро меня спасут воины, которым вы и в подмётки не годитесь.
Сенека, лежавшие в засаде, восприняли это как недвусмысленный сигнал к нападению и с боевыми кличами обрушились на сиу и сняли скальпы со всех, кого успели поймать, особо озаботившись спасением пленника, который так складно и красноречиво выражался на их родном языке.
— Как ты узнал, что мы здесь, — спросили они.
Он ответил, что висел так высоко, что видел их глаза среди деревьев.
— Откуда ты знаешь наш язык?
— На западном побережье этого острова живёт племя ваших сородичей, переселившихся туда давным-давно. От них я и научился вашему языку.
И они выходили его, и привели к себе домой, и он жил с Привратниками и народом Великого холма близ Ниагары в течение нескольких лун. Он охотился с ними и выходил с ними на тропу войны, и слух о его достижениях разлетелся среди девяти народов, и он встречался со многими людьми, и на всех производил хорошее впечатление. Никто не удивился его выдвижению на роль вождя.
Совет созвали на холме у крайнего берега озера Канандейгуа, где первыми появились ходеносауни, выползая из-под земли, словно кроты.
Люди Гор, Люди Гранита, Хозяева Кремня и Плетущие Рубашки, явившиеся с юга два поколения назад после тяжёлой стычки с заморскими пришельцами с востока, пришли с запада по тропе Длинного Дома, тянувшейся с востока через все земли лиги. Они разбили лагерь на некотором отдалении от дома советов Привратников, послав гонцов с сообщением о своём прибытии, как того требовал старый обычай. Сахемы сенека подтвердили дату совета и отправили повторное приглашение.
В назначенный день проснулись до рассвета, убрали спальные мешки и сгрудились вокруг костров, чтобы быстро позавтракать подгоревшими кукурузными лепёшками и кленовой водой. Рассветное небо было ясным, и лишь на востоке серели редкие, почти рассеявшиеся облака, напоминая тончайшую вышивку, украшавшую подолы плащей, в которые наряжались женщины. По озеру стелился туман, словно подхваченный водяными духами, скользящими по поверхности озера, чтобы успеть присоединиться к совету водяных, зеркальному отражению человеческого, как нередко случалось. Воздух был прохладным и влажным, без малейшего намёка на удушающий зной, который, скорее всего, даст о себе знать после полудня.
Приезжие племена толпами выходили на заливные луга у берега озера и занимали свои привычные места. К тому времени, когда сероватое небо высветлилось до голубого, уже несколько сотен человек собрались послушать приветствие солнцу, которое затянул один из старейших сахемов племени сенека.
Клеймо совета хранилось у народов онондага вместе с вампумом, в который наговаривались законы лиги, и теперь влиятельный старый сахем, Ключник Вампума, поднялся, протягивая руки, на которых висел вампум, тяжёлые бусы из белых ракушек. Онондага — центральный народ, и за их совещательным костром проходят все советы лиги. Ключник Вампума в танце топтался по лугу, бормоча что-то нараспев, но до большинства из них доносились только слабые крики.
В середине их круга разожгли костёр, и по кругу начали передавать курительную трубку. Могавки, онондага и сенека, братья друг другу и отцы шести других народов, расположились к западу от костра; онайды, каюги и тускароры сидели на восточной стороне; молодые народы — чероки, шони и чокто — на южной. Солнце показалось над горизонтом и осветило долину, как кленовая вода, заливая всё вокруг летними жёлтыми красками. Струйка дыма поднималась вверх, сливаясь серым и коричневым цветами. Утро было безветренным, и хлопья тумана на озере растаяли. Под пологом леса к востоку от луга пели птицы.
Из стрел тени и света вышел низкорослый широкоплечий человек, босой и одетый лишь в поясную повязку гонца. У него было круглое и плоское, как лепёшка, лицо. Иностранец. Он прошагал, сложив руки вместе, смиренно глядя вниз, мимо младших племён к центральному костру, где протянул открытые ладони Хоноуэнато, Ключнику Вампума.
Ключник сказал ему:
— Сегодня ты станешь вождём ходеносауни. По этому случаю обычай предписывает мне рассказать об истории лиги, которую хранит этот вампум, и вновь повторить законы лиги, помогавшие нам хранить мир на протяжении многих поколений и расти, когда к нам присоединялись молодые народы от моря до Миссисипи, от Великих озёр до Теннесси.
Иззапад кивнул. Его грудь испещряли глубокие зарубцевавшиеся шрамы, оставшиеся после пыток сиу с крюками. Он был серьёзен, как филин.
— Для меня это невероятная честь. Ваш народ самый великодушный из народов.
— Мы — величайшая лига народов под этими небесами, — ответил Ключник. — Мы живём здесь, на самой высокой точке Длинного Дома, откуда удобно спускаться во всех направлениях.
Каждый народ состоит из восьми племён, разделённых на две группы. Волки, Медведи, Бобры и Черепахи — одна; Олени, Бекасы, Цапли и Ястребы — другая. Каждый член племени Волка является братом и сестрой всем остальным Волкам, независимо от того, из какого народа они происходят. Их связь с другими Волками едва ли не крепче, чем отношения с представителями своего же народа. Связи перекрещиваются, подобно утку и основе в плетении корзин и сукна. Так мы становимся одним одеянием. И нашим народам нельзя иметь разногласий, иначе это разорвало бы ткань племён. Брат не пойдёт против брата, сестра не пойдёт против сестры.
Итак, Волки, Медведи, Бобры и Черепахи, будучи братьями и сёстрами, не могут породниться. Они должны искать себе супругов среди Ястребов, Цапель, Оленей или Бекасов.
Иззапад кивал в ответ на каждое слово Ключника, произносимое густым, громогласным тоном человека, всю жизнь положившего на то, чтобы наладить эту систему отношений и распространить повсеместно. Иззапада объявили членом племени Ястреба и поставили играть с соплеменниками в утренний матч по лакроссу. Теперь он не сводил с Ключника внимательного ястребиного взгляда, впитывая каждое слово порывистого старца и не обращая ни малейшего внимания на растущую толпу у берега озера. Те же, в свою очередь, разошлись заниматься каждый своим делом: женщины готовили угощение у своих очагов, а мужчины на самом большом лугу организовывали площадку для игры в лакросс.
Наконец Ключник окончил свою речь, и Иззапад обратился ко всем, кто мог его слышать:
— Это величайшая честь в моей жизни, — проговорил он громко и медленно, со странным, но понятным акцентом, — быть принятым в свои ряды лучшими людьми на свете — о большем бедный странник вроде меня и мечтать не мог. Хотя я надеялся. Много лет бродил я по этому огромному острову и надеялся.
Он склонил голову и сложил руки вместе.
— Какой скромный человек, — заметила Иагогэ — Та-Которая-Слышит — жена Ключника Вампума. — И не такой уж молодой. Интересно будет послушать его рассказы.
— И посмотреть, как он играет, — добавила Текарнос — Капнувшая Маслом — одна из племянниц Иагогэ.
— Займись супом, — сказала Иагогэ.
— Да, мама.
Поле для лакросса осматривали судьи, проверяя его на наличие камней и кроличьих нор, а на противоположных концах установили высокие перекладины ворот. Как и всегда, Волки, Медведи, Бобры и Черепахи играли против Оленей, Бекасов, Ястребов и Цапель. Принимали ставки, организаторы ровными рядами раскладывали перед собой товары: преимущественно украшения, но также огнива, флейты, барабаны, табак в мешочках, трубки, спицы и стрелы, и ещё два кремневых пистолета и четыре мушкета.
Команды и судьи собрались в центре поля, а зрители толпились вдоль границы зелёного поля и на склоне холма, возвышающегося над ним. В этот день играли десятеро на десятеро, поэтому условились на пять попаданий в ворота для победы. Главный судья привычно перечислил основные правила: не дотрагиваться до мяча руками, ногами, туловищем или головой; не наносить намеренных ударов по противникам клюшкой. Он поднял круглый мяч размером со свой кулак, сшитый из оленьей шкуры, которую набили песком. Двадцать игроков, по десять с каждой стороны, стояли по бокам от него, защищая свои позиции; по одному человеку вышли вперёд, чтобы сразиться за брошенный мяч, который должен был начать игру. Под рёв толпы судья подкинул мяч и отступил на край поля, откуда вместе с другими судьями следил за малейшими нарушениями правил.
Капитаны команд замахали клюшками в бешеном сражении за мяч, стукаясь деревяшками и царапая землю сачками на концах палок. Толкаться было запрещено, но бить по клюшке соперника своей разрешалось; однако манёвр был рискованный, поскольку, промахнувшись и попав игроку по телу, можно было заработать штрафной удар по пустым воротам. Так что соперники только бодались клюшками, пока Цапля не выхватила мяч сачком и не бросила одному из товарищей по команде; забег начался.
Соперники набросились на игрока, завладевшего мячом, и тот лавировал между ними, сколько смог, а затем взмахом клюшки перекинул мяч в сетку члену своей команды. Когда мяч падал на землю, большинство игроков, что оказывались поблизости, сходились на нём, ожесточённо колотя клюшками, отбирая мяч друг у друга. По паре игроков от каждой команды стояли в стороне от стычки и держали оборону — на случай, если мячом завладеет соперник и бросится к их воротам. Довольно скоро стало ясно, что Иззапад играл в лакросс не впервые — вероятно, участвовал в матчах между Привратниками. Он был не так молод, как другие игроки, и не так резв, как самые быстрые бегуны обеих команд, но самые быстрые держали оборону друг против друга, и Иззападу приходилось отбиваться лишь от крупнейших из команды Медведей-Волков-Бобров-Черепах, которые могли остановить низкорослого игрока своей массой тела, но не отличались быстротой Иззапада. Иностранец обхватил клюшку обеими руками, держа её или как косу, сбоку и низко к земле, или прямо перед собой, словно напрашиваясь на подсечку, которая выбьет мяч из сетки. Но его противники скоро поняли, что никакой подсечкой ничего не добьются, потому что, стоило им попытаться, Иззапад уворачивался, не даваясь в руки, и бежал дальше, угловато, но на удивление резво для такого крупного и невысокого человека. А когда его блокировали другие игроки, он передавал мяч товарищам по команде так, словно стрелял из лука; пожалуй, даже слишком агрессивно, потому что остальным не всегда удавалось поймать его мячи. Но поймав, они кидались к воротам, размахивая клюшками, чтобы смутить последнюю защиту у ворот, и кричали вместе с возбуждённой толпой. Иззапад никогда не кричал и не произносил ни слова, храня загадочное молчание, никогда не поддразнивал команду соперника и даже не встречался с её членами взглядом, наблюдая исключительно за мячом или, как будто, за небом. Он играл, словно в трансе, словно не до конца понимая, что происходит; но когда его товарищей по команде нагоняли или преграждали им путь, он каким-то образом всегда оказывался открыт для передачи, независимо от того, как сильно пытался подрезать ему путь противник, или противники. Окружённые товарищи, стараясь не подпускать противника к клюшкам, чтобы в любой момент выбросить мяч, находили Иззапада в единственном направлении, которое чудом оказывалось открытым, и, изловчась, бросали ему мяч, а он умело ловил его и убегал своей неуверенной походкой, ныряя за людей и преодолевая поле странными зигзагами под неправильными углами, пока его не блокировали и не открывалась новая возможность передачи; его агрессивно брошенный мяч проносился над травой, словно привязанный бечёвкой. Одно удовольствие было смотреть на эту сцену, почти комичную в своей неуклюжести, и толпа взревела, когда команда Оленей-Бекасов-Ястребов-Цапель забросила мяч мимо метнувшегося за ним вратаря прямо в ворота. Редко когда счёт открывали быстрее.
После этого команда Медведей-Волков-Бобров-Черепах чего только не испробовала, чтобы остановить Иззапада, но они были озадачены его неожиданными реакциями и не могли держать оборону. Когда они наваливались всем скопом, он отдавал мяч молодым и быстрым игрокам, которые смелели по мере своего успеха. Если они пытались справиться с ним поодиночке, он извивался, наклонялся и угловато обходил очередного защитника в мнимом замешательстве, пока не оказывался на расстоянии удара от ворот — тогда он поворачивался, резко ловя равновесие, держа клюшку у колена, и, выкрутив запястье, запускал мяч в ворота, как стрелу. Никто из них никогда не видал столь мощных бросков.
В перерыве между голами они собирались на краю поля, чтобы утолить жажду простой или кленовой водой. В команде Медведей-Волков-Бобров-Черепах с мрачным видом совещались, делали замены. После этого «случайный» удар клюшкой по голове рассёк Иззападу скальп, перепачкав его собственной красной кровью, но нечестный приём дал ему право удара по пустым воротам, который он произвёл из полузащиты под рёв толпы. Рана не помешала его чудной, но эффективной манере игры и не заставила его даже взглядом удостоить своих противников.
— Он играет так, словно за другую команду играют призраки, — сказала Иагогэ своей племяннице. — Словно он один на поле и учится бегать более грациозно.
Она любила игру, и её радовало то, что она видела.
Счёт достиг четырёх к одному в пользу младшей команды гораздо быстрее, чем обычно, и старшие племена отошли обсудить стратегию. Женщины раздавали калабасы с водой и кленовую воду, а Иагогэ, сама тоже Ястреб, подошла к Иззападу и протянула ему калабасу с водой, так как успела заметить, что, кроме воды, он ничем не угощался.
— Тебе нужно найти хорошего напарника, — проговорила она, присаживаясь рядом. — В одиночку ни одно дело нельзя довести до конца.
Он бросил на неё удивлённый взгляд. Она же кивком головы указала на своего племянника Дошоу — Зубец Вилки.
— Вот он — твой человек, — сказала она и ушла.
Игроки вновь собрались в центре поля в ожидании первого броска, и команда Медведей-Волков-Бобров-Черепах оставила позади в защите всего одного человека. Они выиграли мяч и устремились на запад с рвением, порождённым отчаянием. Игра продолжалась долго, и ни одной из команд, сломя голову носившейся из одного конца поля в другой, не удавалось вырваться вперёд. Но потом один из Оленей-Бекасов-Ястребов-Цапель повредил лодыжку, и Иззапад позвал Дошоу выйти на поле.
Команда Медведей-Волков-Бобров-Черепах снова рванула в атаку, зажимая нового игрока. Но одна из их передач была сделана слишком близко от Иззапада, который поймал мяч в воздухе, перепрыгнув через упавшего игрока. Он бросил его Дошоу, и все набросились на мальчишку, который выглядел испуганным и уязвимым; но он не растерялся и совершил длинную передачу через всё поле обратно Иззападу, который уже со всех ног бежал за мячом. Иззапад поймал мяч, и все бросились в погоню. Но он, похоже, вышел на новую для себя скорость, которой раньше ещё не показывал, потому что никто так и не смог догнать его, когда он достиг восточных ворот; после ложного выпада корпусом и клюшкой, он развернулся и бросил мяч, который пролетел мимо вратаря, далеко в лес, завершая матч.
Толпа взорвалась радостным скандированием. В воздух взметнулись шапки и табачные сумки и дождём посыпались на поле. Игроки распростёрлись на земле, затем поднялись и соединились в одном большом объятии под бдительным присмотром судей.
Иззапад потом сидел на берегу озера вместе с остальными.
— Какое облегчение, — сказал он. — Я уже начал уставать.
Он позволил женщинам обернуть рану на голове вышитой тканью и поблагодарил их, склонившись.
Во второй половине дня младшие племена развлекались метанием копий через катящийся обруч. Иззападу предложили попробовать, и он согласился на одну попытку. Он замер неподвижно, сделал бросок плавным движением, и копьё пролетело сквозь обруч, который покатился дальше. Иззапад поклонился и уступил место другим.
— Я играл в эту игру в детстве, — сказал он. — Это входило в наше воинское обучение, чтобы стать тем, кого у нас называли самураем. Тело ничего не забывает.
Иагогэ стала свидетельницей этой сцены, после чего пошла к своему мужу, Ключнику Вампума.
— Нужно пригласить Иззапада, пусть он больше расскажет нам о своей стране, — предложила она.
Он кивнул, как всегда хмурясь её вмешательству, хотя они вместе обсуждали каждый вопрос, связанный с лигой, каждый день в течение этих сорока лет. Таков уж был Ключник, вспыльчивый и вечно сердитый; но только потому, что лига слишком много для него значила, поэтому Иагогэ не придавала значения его поведению. Как правило.
Приготовили угощение, и все приступили к трапезе. Солнце ушло за лес, в сгустившихся сумерках ярко потрескивали костры, и церемониальный круг между четырьмя старшими кострами заполнился сотнями людей, которые подходили к еде, наполняли свои миски пряной мамалыгой и кукурузными лепёшками, фасолевым супом, варёной тыквой и жареным мясом оленей, лосей, уток и перепелов. Пока ели, все разговоры стихли. После главного блюда вынесли воздушную кукурузу и клубничное повидло, посыпанное кленовым сахаром, которым лакомились обычно не спеша и которое так любили дети.
Во время этого закатного пиршества Иззапад бродил вокруг с гусиной ножкой в руке, представляясь незнакомцам, и слушал их рассказы или отвечал на вопросы. Он посидел с семьями своих партнёров по команде, вспоминая сегодняшний триумф на поле для лакросса.
— Эта игра похожа на мою старую работу, — сказал он. — В моей стране воины сражаются оружием, похожим на гигантские иглы. Я видел, у вас есть иглы и даже несколько пистолетов. Скорее всего, они достались вам от моих земляков или от тех, кто пришёл сюда из-за вашего Восточного моря.
Они закивали. Заморские гости построили укреплённую деревню у них на побережье, у входа в залив устья Восточной реки. Они оставили после себя иглы, а также лезвия для томагавков из такого же материала, и пистолеты.
— Иглы у нас высоко ценятся, — сказала Иагогэ. — Спроси вот Ломателя Игл.
Все посмеялись над Ломателем Игл, который смущённо улыбнулся.
Иззапад сказал:
— Металл выплавляется из особых — красных — горных пород, в которых примешаны его частицы. Если в большой глиняной печи развести достаточно жаркий огонь, то можно сделать металл самому. Горы с подходящими для этого породами находятся к югу от земель вашей лиги, в узких кривых долинах, — он начертил палкой на земле примерную карту.
Пара сахемов и Иагогэ выслушали его. Иззапад поклонился им.
— Я обязательно подниму этот вопрос перед советом сахемов.
— Выдержит ли глиняная печь такой жаркий огонь? — спросила Иагогэ, разглядывая толстое шило, подвешенное на одном из своих ожерелий.
— Да. И чёрный камень, сгорая, прогорает насквозь, как уголь. Я и сам раньше делал мечи. Они похожи на лезвия кос, только длиннее. Их можно сравнить с травой или с клюшкой для лакросса. Длинные, как клюшки, но острые по краям, как томагавки или побеги травы, тяжёлые, прочные. Научитесь хорошо владеть мечом, — он взмахнул перед ними рукой, — и будете непобедимы. Никому не сносить головы.
Все, кто находился поблизости, заинтересованно прислушались. У всех до сих пор перед глазами стояло то, как он размахивает клюшкой, словно сеет вязовые семена, бросая их по ветру.
— Кроме человека с ружьём, — заметил сахем могавков Садагаваде — Невозмутимый.
— Верно. Но важнейшей частью ружья является ствол из такого же металла.
Заинтригованный, Садагаваде кивнул. Иззапад поклонился.
Ключник Вампума послал несколько нейтральных юношей за остальными сахемами, и они блуждали по территории, пока не нашли всех пятьдесят. Когда все вернулись, Иззапад сел среди них и взял мяч для лакросса большим и указательным пальцами. У него были большие квадратные ладони, густо покрытые шрамами.
— Вот здесь я изображу вам мир. Он, по большей части, покрыт водой. В мировом озере есть два больших острова. Самый большой из них находится на противоположной стороне света отсюда. Ваш остров тоже большой, но не такой большой, как тот, другой. Он вдвое, а может и ещё меньше. Насколько велики мировые озёра — не знаю.
Он чертил на мяче углем, размечая острова в великом мировом море. Закончив, он отдал мяч Ключнику.
— Это что-то вроде вампума.
Ключник кивнул.
— Картинка.
— Да, картинка. Всего мира, на мяче, потому что мир — это большой мяч. И вы можете подписать на нём названия островов и озёр.
Ключник усомнился в его словах, но что именно его смутило, Иагогэ не могла сказать. Он велел сахемам готовиться к совету.
Иагогэ удалилась помогать женщинам с уборкой. Иззапад отнёс посуду на берег озера для мытья.
— Не стоило, — сказала смущённая Иагогэ. — Это наша работа.
— Я никому не прислуживаю, — ответил Иззапад и продолжил подавать девушкам миски, расспрашивая их о вышивке.
Он заметил, как Иагогэ отошла к берегу и присела на выступающий мыс, и устроился рядом с ней.
— Мне известно, что ходеносауни настолько мудры, что их женщины сами решают, кому и кого брать в мужья.
Иагогэ задумалась над этими словами.
— Что ж, пожалуй, так и есть.
— Теперь я Привратник и Ястреб. Остаток своих дней я проведу здесь, среди вас. И я тоже надеюсь когда-нибудь взять себе жену.
— Понимаю, — она посмотрела на него, потом на девушек. — У тебя кто-то есть на примете?
— О нет! — ответил он. — Не смею навязываться. Решение за вами. Твои советы касательно сегодняшней игры были очень дельными, и я не сомневаюсь, ты рассудишь лучше меня.
Она улыбнулась и посмотрела на праздничные наряды девушек, они могли замечать, а могли и не замечать присутствия старших.
— Сколько вёсен ты видел? — спросила она.
— В этой жизни — тридцать пять, или около того.
— Ты жил другие жизни?
— Мы все жили. Разве ты не помнишь?
Она поглядела на него, не понимая, шутит ли он.
— Нет.
— Воспоминания приходят чаще всего во сне, но иногда и наяву, когда происходит что-то такое, что ты как будто бы узнаёшь.
— Мне знакомо это чувство.
— Это твои воспоминания.
Она задрожала. Холодало. Пора было возвращаться к костру. Над паутиной зелёных ветвей над головой зажглась одна, потом вторая звезда.
— Ты точно не имеешь в виду кого-то конкретного?
— Точно. Женщины ходеносауни — самые сильные женщины в мире. Не только из-за наследственности и семейных черт, но и потому, что сами выбирают себе партнёров для брака. Таким образом, вы решаете, кто вернётся в этот мир.
Она фыркнула:
— Если бы ещё дети были похожи на своих родителей.
Их с Ключником отпрыски внушали Иагогэ тревожное чувство.
— Каждый, кто пришёл в этот мир, ждал своего часа. Но ждут многие. Кто из них придёт, зависит от родителей.
— Ты так считаешь? Иногда, когда я смотрю на своих детей, они кажутся мне чужими, гостями в нашем длинном доме.
— Как я.
— Да. Как ты.
Потом сахемы нашли их и отвели Иззапада на обряд инициации.
Иагогэ удостоверилась, что с мытьём посуды почти покончено, и отправилась следом за сахемами, присоединяясь к ним в подготовке нового вождя. Она расчесала его прямые чёрные волосы, почти такие же, как у неё, и завязала их ему в узел на макушке, как он просил. Она заглянула в его радостное лицо. Необыкновенный человек.
Ему выдали соответствующие чину поясные и плечевые ремни, над каждым из которых всю зиму корпела какая-нибудь опытная мастерица, и они вдруг оказались ему необычайно к лицу: в них он выглядел настоящим воином и вождём, несмотря на круглое плоское лицо и опущенные веки. Иагогэ никогда не встречала людей, которые были бы похожи на него, — уж точно не среди пришлых иностранцев, причаливавших к их берегам с Восточного моря, которых она видела буквально мельком. И всё равно ей начинало казаться, что он ей знаком, и от этого она чувствовала себя странно.
Он поднял на неё глаза, благодаря за помощь. Встретившись с ним взглядом, она испытала странное чувство узнавания.
В центральный костёр были брошены ветки и несколько больших поленьев, загремели барабаны и черепаховые погремушки, и пятьдесят сахемов ходеносауни встали в широкий круг для проведения обряда. За их спинами собирались зрители, маневрируя, выискивая место и устраиваясь так, чтобы всем было видно, образуя тем самым своеобразную широкую долину лиц.
Церемония посвящения в чин вождя была недолгой по сравнению с выступлением пятидесяти сахемов. Ответственный сахем, сегодня им стал Широкий Лоб из племени Ястреба, вышел вперёд и провозгласил нового вождя, и вновь пересказал историю Иззапада: о том, как его пытали сиу, о том, как он поучал их, поведав им о куда более действенных методах пыток, практикуемых в его родной стране, о том, как он говорил на необычном диалекте Привратников и как выражал надежду попасть к обитателям Длинного Дома до того, как сиу схватили его в плен. Как он жил среди Привратников и перенимал их обычаи, как вёл за собой воинов далеко вниз по реке Огайо, вызволяя пленённых лакотами сенека, командуя отрядом так, что им удалось спасти соплеменников и вернуть их домой. Как эти и многие другие его поступки привели к решению посвятить его в вожди племени, и как все, кто знал его, поддержали это решение.
Широкий Лоб продолжил словами о том, что этим утром сахемы посовещались и одобрили выбор Привратников, ещё до того, как Иззапад продемонстрировал своё мастерство на поле. И под одобрительный гул в круг сахемов ввели Иззапада, плоское лицо которого лоснилось в свете костра, а улыбка была такой широкой, что глаза полностью спрятались в складках век.
Он протянул руку, давая знак, что готов произнести свою речь. Сахемы сидели на утоптанной земле так, чтобы все собравшиеся могли его видеть. Он сказал:
— Сегодня самый важный день в моей жизни. До самой своей смерти я не забуду ни одного его мгновения. Позвольте же мне теперь рассказать вам, как я здесь оказался. Вы слышали только часть моей истории. Я родился на острове Хоккайдо, принадлежащем ниппонскому островному народу, и там вырос, будучи сперва молодым монахом, а затем самураем, воином. Звали меня Бушо.
В Ниппоне люди решали вопросы не так, как вы. У нас были свои сахемы и один правитель во главе всего народа, которого мы называли императором, и было племя воинов, обученных сражаться за своих господ и отбирать у фермеров часть их урожая. Я оставил службу у своего первого господина из-за его жестокого обращения со своими фермерами и стал ронином, воином без племени.
Я прожил так много лет, скитаясь по горам Хоккайдо и Хонсю — попрошайкой, монахом, менестрелем, воином. А потом весь Ниппон оказался захвачен людьми с дальнего запада, с самого великого острова мира. Эти люди, китайцы, правят половиной западного конца света, если не больше. Когда они вторглись в Ниппон, в море не было великого шторма, и ветер-камикадзе не потопил их каноэ, как это всегда случалось раньше. Древние боги покинули Ниппон — возможно, из-за почитателей Аллаха, осевших на его южных островах. Так или иначе, когда море перестало быть преградой, их было не остановить. Мы перепробовали всё: пушечные батареи, цепи под водой, поджоги, ночные засады, атаки на водах внутреннего моря, и мы перебили многих из них, но, флот за флотом, они продолжали наступать. Они построили форт для укрепления длинного побережья, форт, который мы так и не смогли у них отбить, и через месяц они заняли весь полуостров. Тогда они обрушились на весь остров разом, тысячами высаживаясь на всех западных берегах. Весь народ лиги ходеносауни показался бы горсткой по сравнению с таким войском. И хотя мы отбивались и отбивались, отступая в горы и за холмы, где только мы знали входы и выходы во все пещеры и ущелья, они покорили равнину, и Ниппона, моего народа и моего племени не стало.
К тому времени я должен был уже сто раз погибнуть, но в каждом бою какая-то случайность спасала меня, и я одерживал верх над врагом или ускользал из его рук и доживал до следующего боя. В итоге нас осталось всего несколько десятков на всём Хонсю, и мы придумали план и однажды ночью, объединив усилия, украли три китайских каноэ, огромных, как множество плавучих длинных домов, связанных вместе. Мы направили их на восток и поплыли под командованием тех из нас, кто прежде бывал на Золотой горе.
Их корабли были оснащены матерчатыми крыльями, которые крепились на высоких шестах, чтобы ловить ветер, — такие вы могли видеть у иностранцев с востока, а большинство ветров приходит с запада и у вас, и у них. Несколько лун мы плыли на восток, а когда ветры стихали, нас влекло великим морским течением.
Достигнув Золотой горы, мы обнаружили, что другие ниппонцы добрались туда раньше нас, кто на месяцы, кто на годы, кто на десятки лет. Мы встретили там правнуков первых переселенцев, говоривших на древнениппонском языке. Они обрадовались, увидев земляков из страны самураев, и сказали, что мы явились, как пятьдесят три легендарных ронина, ведь в их гавани уже побывали китайские корабли и обстреляли деревни снарядами из огромных пушек, после чего возвратились в Китай доложить своему императору о том, где их искать, и заготовить для них иглы, — он сделал пальцем жест, иллюстрируя, как происходит смерть от огромной иглы, и его пантомима была чудовищно красноречива.
— Мы решили помочь нашим соотечественникам защитить свой дом и превратить его в новый Ниппон, надеясь рано или поздно вернуться на нашу истинную родину. Но через несколько лет китайцы появились снова, уже не на кораблях, входящих через Золотые ворота, а пешком, с севера, с огромной армией, попутно строя дороги и возводя мосты, с рассказами о золоте в горах. И ниппонцев снова истребили, как амбарных крыс, оттиснув на юг и на восток, на безжизненные крутые скалы, где выживал только один из десятка.
Когда уцелевшие надёжно укрылись в пещерах и ущельях, я дал себе слово сделать всё, что в моей власти, чтобы не позволить китайцам поработить Черепаший остров так же, как они поработили великий западный мировой остров. Я жил среди разных племён, выучил разные языки и несколько лет шёл на восток, преодолевая пустыни и высокие горы, голые каменистые пустоши, поднявшиеся так близко к солнцу, что земля вокруг жарилась и становилась похожа на сожжённую кукурузу и хрустела под ногами. Горы высились гигантскими скалистыми пиками, и только узкие каньоны вели через них. А на их широких восточных склонах раскинулись пастбища, те, что за вашими реками, где пасутся огромные стада бизонов и живут племена, которые питаются их мясом и молоком. Они селятся в становьях и перемещаются за буйволами на север или на юг, куда бы те ни пошли. Это опасный народ, люди там постоянно сражаются между собой, несмотря на изобилие, и я старался не попадаться им на глаза, держа свой путь мимо них. Я продвигался на восток, пока не наткнулся на группу рабов-земледельцев из ходеносауни, и из того, что они мне поведали на языке, который, на удивление, оказался мне понятен, я пришёл к выводу, что ходеносауни — первые на моём пути, кто мог бы остановить вторжение китайцев.
И я отправился на поиски ходеносауни, и они привели меня сюда, где я спал среди бревен и ползал змеёй, наблюдая за вами по мере своих возможностей. Я поднялся вверх по течению Огайо и исследовал все земли вокруг вашей, спас там сенекскую рабыню и узнал от неё ещё больше новых слов, но потом мы угодили в плен к воинам сиу. Это случилось по вине девушки, и она сопротивлялась до последнего, пока они не убили её. Они готовы были убить и меня, когда появились вы и спасли мне жизнь. Они пытали меня, а я думал про себя, что меня обязательно спасут воины сенека — вот их отряд, уже рядом. Вот их глаза, отражающие блики костра. И потом появились вы.
Он распростёр руки и воскликнул:
— Я благодарю вас, обитатели Длинного Дома! — он вынул табачные листья из-за поясной повязки и ловко бросил их в огонь. — Благодарю и тебя, Великий Дух, Единый Разум, что держит нас всех.
— Великий Дух, — вторя ему, прошелестели все остальные, чувствуя своё единение.
Иззапад принял из рук Широкого Лба длинную обрядовую трубку и бережными движениями набил её табаком. Сминая листочки в её углублении, он продолжил свою речь:
— То, что я увидел у вашего народа, поразило меня. Повсюду в мире правит оружие. Императоры держат на прицеле своих сахемов, а те, в свою очередь, солдат, которые держат на прицеле крестьян, и все они вместе держат на прицеле женщин, и только императору и избранным сахемам позволено распоряжаться их жизнью. Они владеют землёй, как вы одеждой, а все остальные находятся в рабстве того или иного толка. В целом мире существует пять, может, десять таких империй, но их число становится всё меньше — по мере того, как они нападают друг на друга и воюют до тех пор, пока кто-то один не возьмёт верх. Они правят миром, но никто их не любит, и люди уходят, когда на них направлено оружие, или бунтуют, и продолжается насилие одного над другим, человека над человеком, мужчины над женщиной. И несмотря ни на что их ряды продолжают расти, потому что они разводят скот, животных вроде лосей, которые дают мясо, молоко и кожу. Они разводят свиней, вроде диких кабанов, и овец, и коз, и лошадей, на которых ездят верхом, как на карликовых буйволах. И потому их стало так много, больше, чем звёзд на небе. Одомашненные животные и овощи, вроде ваших трёх сестёр (тыквы, фасоли и кукурузы), а также зерно, которое у них называется рисом и растёт в воде, позволят им прокормить такие массы народа, что вскоре в каждой из ваших долин поселится столько людей, сколько есть всех ходеносауни вместе взятых. Истинная правда, я видел это собственными глазами. Это уже началось и на вашем острове, на западном его побережье, возможно, и на восточном тоже.
Он обвёл всех кивком головы и прервался, чтобы достать из огня головню и зажечь набитую трубку. Он передал дымящийся предмет Ключнику Вампума и продолжал, пока все сахемы делали по большой затяжке из трубки.
— Я наблюдал за ходеносауни так пристально, как ребёнок наблюдает за матерью. Я видел, как сыновья воспитываются по линии матерей и ничего не наследуют от своих отцов, чтобы никакая власть не накапливалась в руках одного мужчины. Здесь нет места императорам. Я видел, как женщины выбирают себе супругов и как выносят свои суждения в любой жизненной сфере, как заботятся о стариках и сиротах. Как народы делятся на племена, взаимно переплетённые, и все в лиге остаются братьями и сёстрами друг другу: уток и основа. Как сахемов избирает народ, не исключая и женщин. И если сахем совершит дурной поступок, он будет изгнан. А их сыновья — обычные мужчины, ничем не отличающиеся от других мужчин, которые вскоре женятся и родят сыновей, которые уйдут, и дочерей, которые останутся, пока все не скажут своё слово. Я видел, как эта система отношений приносит мир в вашу лигу. На всём свете это лучшая форма правления, когда-либо придуманная человечеством.
Иззапад поднял руки в жесте благодарения. Он снова набил трубку табаком, раскурил её и выпустил густой столб дыма, поднимавшегося от костра. Подбросив в огонь ещё несколько листьев, он передал трубку другому сахему их круга, Боящемуся Человеку, который в этот момент и впрямь слушал его с каким-то трепетом. Но ходеносауни воздавали должное за ораторские способности так же, как и за военные, и потому все увлечённо слушали, когда он продолжал.
— Да, лучшая форма правления. Но задумайтесь: ваш остров так богат пищей, что вам даже не нужны специальные орудия, чтобы кормить себя. Вы живёте в согласии и изобилии, но у вас мало орудий, и вас не становится больше. У вас нет ни металлов, ни оружия, сделанного из металла. Почему так? Вы можете копать землю, пока не найдёте в её недрах воду, но зачем вам это делать, когда повсюду ручьи и озёра? Так вы живёте.
Но жители большого острова воевали друг с другом на протяжении многих поколений и сделали много орудий и оружия, и теперь они могут переплыть великие моря, окружающие ваш остров со всех сторон, и высадиться на его берега. И они придут, как стадо оленей, за которым гонятся волки. Это уже произошло на восточном побережье, за границей Открытого Прохода. Люди с обратного края того же великого острова, откуда сбежал я, охватили собой уже полмира.
И придут новые! И я скажу вам, что случится, если вы не защитите себя и свой остров. Они придут и построят новые укрепления на побережье, что они уже и начали делать. Они захотят торговаться с вами, выменивать шкуры на сукно. Сукно! Сукно за право владеть этой землёй, как если бы речь шла об одежде. Когда ваши воины начнут возражать, они станут стрелять в вас из ружей и приведут с собой ещё и ещё больше воинов с ружьями, и вы не сможете долго противостоять им, как бы много ни убивали, потому что их столько, сколько песчинок на берегу. Они хлынут на вас, как Ниагара.
Иззапад выждал, чтобы этот яркий образ отложился в их головах.
Он поднял руки.
— Но всё ещё может быть по-другому. Такой замечательный народ, как ходеносауни, где женщины мудры, а воины находчивы, народ, за который каждый из вас охотно отдаст жизнь, как за свою семью, — такой народ может научиться, как одержать верх над империями — империями, в которые по-настоящему верят только императоры. «Как мы это сделаем? — спросите вы. — Как мы остановим падение Ниагары?»
Он сделал ещё одну паузу, набил трубку и подбросил в огонь ещё табаку. Он передал трубку дальше, за пределы круга сахемов.
— Вот так. Ваша лига может стать шире, как вы уже показали, включив в себя Плетущих Рубашки, шони, чокто и чикасо. Пригласите все соседние народы вступить в ваш союз, затем обучите их вашему образу жизни и расскажите им об угрозе, исходящей от большого острова. Каждый народ может привнести свои навыки и свою преданность в оборону острова. Если вы будете действовать сообща, захватчики никогда не смогут продвинуться вглубь великого леса, который почти непроходим даже без дополнительных усилий. Кроме того, и это самое главное, вы должны уметь делать собственное оружие.
Толпа теперь слушала очень внимательно. Один из сахемов поднял вверх мушкет, который нашёл на берегу, показывая его всем. Деревянный приклад, металлический ствол, металлический спусковой крючок и кремень, зажатый в блестящей конструкции. В оранжевом свете костра мушкет выглядел гладким и неземным, светился, как их лица, и казался чем-то рождённым, а не сотворённым.
Но Иззапад ткнул в него пальцем.
— Да. Именно такое. Элементов в нём меньше, чем в какой-нибудь корзине. Металл добывается из дроблёной горной породы, которую помещают в огонь. Горшки и формы для отливки расплавленного металла делаются из металла ещё более стойкого, который больше не плавится. Или из глины. То же самое касается и стержня, который оборачивается слоем горячего металла, чтобы сделать оружию ствол. Огонь до нужного каления доводят, используя древесный и каменный уголь, всё время раздувая его мехами. Кроме того, в русле реки можно установить вращающееся колесо, которое будет сжимать и разжимать мехи с силой тысячи мужчин.
Он пустился в подробное описание процесса, постоянно переходя, по-видимому, на свой родной язык. Что-то делало нечто с чем-то. Но он пояснил слова жестами, поднеся ко рту тлеющую ветку и дуя на её светящийся конец, пока она не разгорелась жёлтым огоньком.
— Меха похожи на кожух из оленьей шкуры, которые непрерывно сжимаются деревянными рукоятями в виде двух стенок на шарнире, — энергично размахивая руками, объяснял он. — Управлять ими может течение реки. Все рабочие процессы можно привязать к мощи речных потоков и значительно улучшить результаты. Сила реки таким образом становится вашей силой. Ниагара подчиняется и отдает свою силу вам. Если изготовить металлические диски с зазубренными краями и установить их в реке, можно разрезать деревья, как палки, делая продольные доски для домов и лодок, — он обвёл рукой вокруг себя. — Лес покрывает всю восточную половину Черепашьего острова. Это несметное количество деревьев. Вы можете построить из них всё что угодно. Большие корабли, чтобы плавать за дальние моря и обрушиваться с войной на их берега. Как захотите. Можно приплыть туда и спросить их народ, хотят ли они оставаться рабами империи или стать частью племени, сплетённого в союз. Всё, как вы захотите!
Иззапад прервался, чтобы сделать ещё одну затяжку из трубки. Ключник Вампума воспользовался паузой и сказал:
— Ты всё говоришь о соперничестве и войнах. Но иностранцы на побережье были очень дружелюбными и великодушными. Они выменивают свои ружья на наши шкуры, они не стреляют в нас и не боятся нас. Они говорят о своём боге как о том, что не должно нас касаться.
Иззапад кивнул.
— Так и будет, пока однажды вы не оглянетесь вокруг и не обнаружите, что чужеземцы повсюду: в ваших долинах, в крепостях на вершинах ваших холмов; и они будут стоять на том, что владеют землёй, на которой разбита их ферма, как будто это не земля, а кисет с табаком, и будут готовы застрелить любого, кто убьёт животное или срубит дерево на этой земле. Вот тогда-то они и скажут, что их закон стоит над вашим законом, потому что их больше и оружия у них больше. И с ними будут вооружённые до зубов воины, всегда готовые выйти за них на тропу войны, в любой точке мира. И тогда вы отступите на север, чтобы только сбежать от них, и покинете эту землю, высочайшую землю на свете.
Он слегка подпрыгнул вверх, изображая большую высоту. Многие засмеялись, несмотря на растущую тревогу. Они наблюдали за тем, как он три или четыре раза глубоко затянулся, да и сами уже все сделали по затяжке, так что прекрасно понимали, на какой высоте он себя должен был ощущать. Он уже был не с ними, они все это видели. Он заговорил, как бы издалека, изнутри своего духа или из средоточия звёзд.
— Они принесут с собой болезни. Многие из вас умрут от лихорадки и других болезней, возникающих словно бы из ниоткуда, перекидываясь с человека на человека. Болезни источат вас изнутри, разрастутся везде, как омела. Мелкие паразиты внутри вас, большие паразиты снаружи; люди, живущие плодами ваших трудов, даже оставаясь на другой стороне света, законом и оружием заставят вас работать на них. Законы, как омела, призваны обеспечивать роскошную жизнь императора ценой всего мира. Их так много, что они срубят под корень все деревья в этом лесу.
Он тяжело вздохнул и тряхнул головой, как собака, возвращаясь из этого тёмного места.
— Да! — воскликнул он. — Так вот! Живите так, как будто вы уже мертвы! Живите, как будто вы воины, уже захваченные в плен, вы слышите? Иностранцам с побережья нужно оказать сопротивление и по возможности не позволить им расползтись за пределы портового города. Война рано или поздно придёт, с этим ничего не поделать. Но чем позже она придёт, тем лучше вы сможете подготовиться, и тем больше будет у вас шансов победить. Ведь защищать свой дом всегда легче, чем завоёвывать противоположную окраину мира. У нас всё может получиться! Во всяком случае, мы должны попытаться, ради всех поколений, которые появятся после нас!
Ещё один долгий вдох из трубки.
— Поэтому — оружие! Оружие большое и маленькое! Порох. Лесопилки. Лошади. Уже этого нам должно хватить для успеха. И письменное сообщение на бересте. Определённый знак для каждого звука в разных языках. Чертишь знак — произносишь звук. Легко. Подобным образом можно вести разговоры постоянно, даже на огромном удалении говорящего от слушающего, и во времени, и в пространстве. Так общаются во всём мире. Смотрите: ваш остров обособлен от остальных такими великими морями, что вы словно существовали в своём отдельном мире много веков, с тех самых пор как Великий Дух сотворил людей. Но теперь другие идут сюда! Чтобы противостоять им, у вас есть только ваши знания, ваш дух, ваше мужество и устройство вашего общества, как уток и основа ваших корзин, которые намного прочнее, чем того требует обычное собирательство тростника. Ваши корзины сильнее оружия!
Внезапно он задрал голову и закричал на восточные звёзды:
— Сильнее оружия!
На западные звёзды:
— Сильнее оружия!
На северные звёзды:
— Сильнее оружия!
На южные звёзды:
— Сильнее оружия!
Вместе с ним кричали многие.
Он дождался, когда снова наступит тишина.
— Каждый новый вождь имеет право выступить перед советом сахемов, собравшимся в честь его инициации, с тем или иным политическим предложением. И я прошу сахемов принять к рассмотрению вопрос об иностранцах на восточном побережье и мой план оказать им сопротивление, используя речную мощь, начав делать оружие и собрав против них поход. Я прошу сахемов поставить вопрос нашей власти выше наших обычных проблем.
Он сложил руки вместе и поклонился.
Сахемы встали.
Ключник сказал:
— Это больше, чем одно предложение. Но мы примем во внимание первое, и это покроет всё остальное.
Сахемы собрались небольшими группками и начали совещаться, и Иагогэ видела, что Пролом-в-Скале, как всегда, тараторит, приводя доводы в поддержку Иззапада.
В принятии подобных решений все должны быть единодушны. Сахемы каждого народа делятся на классы по два-три человека в каждом и ведут обсуждение между собой тихими голосами, сосредоточенные исключительно друг на друге. Определившись с тем, какой точки зрения будет придерживаться их класс, один из них присоединяется к представителям других классов их народа — четверо у Привратников и Болотников. Дальше они некоторое время совещаются, в то время как сахемы, закончившие свою работу, возвращаются к трубке. После один сахем от каждого народа выражает их позицию другим восьми, и становится понятно решение.
В эту ночь совещание восьми сахемов продолжалось очень долго, так долго, что люди стали поглядывать на них с любопытством. Несколько лет назад, держа совет о том, как поступить с иностранцами на восточном побережье, им не удалось прийти к единому мнению, и ничего так и не было предпринято. Случайно или намеренно, но Иззапад вновь затронул одну из самых важных нерешённых проблем своего времени.
Дело и теперь решилось похожим образом. Ключник объявил перерыв в совещании и обратился к народу:
— Утром сахемы соберутся снова. Проблема, поставленная перед ними, слишком велика, чтобы решить её за одну ночь, и мы не хотим ещё больше откладывать танцы.
Это вызвало всеобщее одобрение. Иззапад низко поклонился сахемам и присоединился к первой группе танцоров, которые вышли в круг с черепаховыми погремушками. Он тоже взял погремушку и стал энергично трясти ею из стороны в сторону, теми же странными движениями, какими размахивал клюшкой для лакросса. Было в них что-то текучее, совершенно непохожее на танцы воинов ходеносауни, которые двигались так, словно делали зарубки своими томагавками, чрезвычайно подвижно и умело, то и дело подпрыгивая в воздух и без конца напевая. Вскоре их тела покрылись плёнкой блестящего пота, а напевы стали прерываться напряжёнными глотками воздуха. Иззапад наблюдал за их кружениями с восхищённой усмешкой, качая головой, как бы сокрушаясь, насколько сильно его способности не дотягивают до уровня остальных танцоров, и люди, довольные тем, что хотя бы в чём-то он не был силён, смеялись и присоединялись к танцу. Иззапад скользнул назад и танцевал с женщинами; как и женщины, вереница танцоров обошла вокруг костра, вокруг поля для лакросса и вернулась обратно к огню. Иззапад вышел из цепочки, достал из кисета измельчённые табачные листья и клал по щепотке на язык каждому проходящему мимо, включая Иагогэ и остальных танцовщиц с их скользящей походкой, которые не устанут ещё долго после того, как скачущие воины выбьются из сил. «Шаманский табак, — объяснял он каждому. — Подарок шамана, для танцев». Табак был горьким, и многие запивали его кленовой водой, чтобы перебить вкус. Юноши и девушки продолжали танцевать, их руки и ноги расплывались в свете костра, более сочного и яркого, чем прежде. Остальные, молодые и взрослые, разбредались в разные стороны и, чуть пританцовывая на месте, обсуждали события дня. Многие сгрудились вокруг мяча для лакросса, на котором Иззапад изобразил карту мира, изучая его, и казалось, он мерцал в залитой огнём ночи, как будто что-то горело в самом его сердце.
— Иззапад, — позвала Иагогэ через некоторое время, — что было в этом шаманском табаке?
— Мне его дали люди, с которыми я жил на западе, — ответил Иззапад. — Сегодня та самая ночь, когда всем ходеносауни необходимо вместе испытать видение. Отправиться в духовное путешествие, если угодно. Покинуть Длинный Дом на этот раз сообща.
Он взял протянутую ему флейту, бережно прикрыл пальцами отверстия и сыграл сначала несколько нот, а затем гамму.
— Ха! — воскликнул он и пригляделся к инструменту. — А в наших флейтах они расположены по-другому! Но я всё равно попробую.
И он сыграл песню, такую пронзительную, что все вместе они танцевали под её звучание, как птицы. Иззапад играл и кривился, пока наконец его лицо не успокоилось, и продолжил играть, смирившись с новизной тональности.
Закончив, он снова посмотрел на флейту.
— Я играл «Сакуру», — сказал он. — Зажимал отверстия, как для «Сакуры», но вышло что-то иное. Уверен, всё, что я вам говорю, претерпевает такие же изменения. И ваши дети возьмут то, что делаете вы, и сделают по-другому. Так что не имеет большого значения, что я скажу сегодня или что вы сделаете завтра.
Какая-то девочка танцевала, держа в руках свою игрушку, яйцо, выкрашенное в красный цвет, и Иззапад уставился на неё, чем-то поражённый. Он огляделся, и все заметили, что ссадина на его голове снова начала кровоточить. Его глаза закатились, он осел, как от удара, и выронил флейту из рук. Он прокричал что-то на другом языке. Толпа притихла, и те, кто был к нему ближе всех, тоже сели на землю.
— Это уже случалось раньше, — объявил он незнакомым голосом, медленным и скрипучим. — О да… теперь я всё помню! — то ли тихо вскрикнул, то ли простонал он. — Не эту ночь, в точности повторённую, а свой предыдущий раз здесь. Послушайте… Мы проживаем многие жизни. Мы умираем, а затем возвращаемся в другой жизни, пока не проживём её достаточно хорошо, чтобы покончить со всем. Когда-то давным-давно я был ниппонским воином… нет, китайским! — он сделал паузу, о чём-то соображая. — Да. Китайским. И это был мой брат Пэн. Он пересёк Черепаший остров и все его вершины, он спал в брёвнах, сражался с медведицей в её берлоге, прошёл весь путь до вершины, к этому самому поселению, к этому дому советов, к этому озеру. Он рассказал мне об этом после нашей смерти, — он коротко взвыл, огляделся по сторонам, словно в поисках чего-то, и побежал к Дому Костей.
Там хранились останки предков после индивидуальных погребений, когда они уже достаточно долго пролежали на виду у птиц и богов, чтобы те очистили их добела. Тогда их аккуратно складывали в Доме Костей под холмом, и обычно это место не посещали во время танцев, да и редко когда посещали вообще.
Но шаманы славятся своей смелостью в таких ситуациях, и все наблюдали за огоньком, прошивавшим щербатую кору стен Дома Костей, когда Иззапад водил факелом из стороны в сторону. Его зычный хриплый вскрик перерос в вопль: «Аааааааа!» Он вышел, держа перед собой факел, освещающий белый череп, которому он лепетал что-то на своём языке.
Он остановился у костра и протянул им череп.
— Смотрите, это мой брат! Это я!
Он поднёс треснувший череп к лицу, и череп смотрел на них своими пустыми глазницами, и действительно казалось, что он очень подходит к его голове. Это заставило всех затаить дыхание и снова прислушаться к нему.
— Я сбежал со своего корабля на западном побережье и двинулся в глубину острова вместе с подругой. Мы шли всегда на восток, за восходящим солнцем. Я попал сюда в тот момент, когда вы собирались на совет, такой же, как сегодня, чтобы договориться, по каким законам вам жить дальше. Пять народов перессорились, и Дагановеда собрал вас вместе, чтобы раз и навсегда решить, как прекратить раздоры в этих прекрасных долинах.
Эта история случилась на самом деле — так начинались ходеносауни.
— Я видел Дагановеду, видел, как он всё устроил! Он собрал всех вместе и предложил создать лигу народов под управлением сахемов, и племён, связующих народы, и старых женщин. И все народы согласились, и ваша лига мира зародилась на том собрании, в самый первый год, и существует до сих пор в том виде, в каком она была задумана первым советом. Наверное, многие из вас тоже там были, в прежних жизнях, или, возможно, вы находились на другом конце света, наблюдая за строительством монастыря, в котором я вырос. Неисповедимы пути перерождения. Неисповедимы. Я был здесь, чтобы уберечь ваши народы от болезней, которые мы же обречены были принести. Я не придумывал вашей прекрасной системы правления — это сделали Дагановеда и все вы вместе, мне об этом ничего не известно. Но я научил вас струпьеванию. Он дал вам струпья и научил, как сделать неглубокую царапину и вложить струп в порез, и сохранить струп, образовавшийся впоследствии, и повторять все ритуалы против оспы, и соблюдать диету, и читать молитвы богу оспы. О, если бы мы могли исцелить все свои болезни на этой земле! И на небесах.
Он повернул череп к себе и заглянул внутрь.
— Он сделал это, и никто ничего не знал, — проговорил он. — Никто не знал его, никто не помнит этот мой поступок, ему нет никаких свидетельств, кроме вспышек в моей памяти и существования этих людей, которые бы умерли, если бы не мой поступок. Вот что такое человеческая история: не императоры и генералы и их войны, а безымянные поступки людей, о которых не остаётся свидетельств, добрые дела, которые мы делаем, раздавая добро как благословение, просто делая для незнакомых людей то, что наша мать делала для нас, и не делая того, против чего она всегда увещевала. И всё это передаётся дальше и делает нас такими, какие мы есть.
Он продолжил говорить на своём родном языке, и это длилось некоторое время. Все внимательно наблюдали, как он обращается к черепу в своей руке и гладит его. Зрелище заворожило, и, когда он умолк, чтобы зачарованно прислушаться к черепу, отвечавшему ему, они, казалось, тоже услышали его слова на этом странном птичьем языке. Они продолжали переговариваться, и в какой-то момент Иззапад всплакнул. Для всех было неожиданностью, когда он повернулся к ним и снова заговорил с ними на необычном наречии сенека:
— Прошлое упрекает нас! Так много жизней. Мы меняемся медленно, о, как же медленно. Вам кажется, что этого не происходит, но это так. Ты, — он указал черепом на Ключника Вампума, — ты никогда не стал бы сахемом, когда я знал тебя в прошлый раз, брат мой. Ты был так зол, но теперь ты успокоился. А ты…
Он направил череп на Иагогэ, и у той ёкнуло сердце.
— Раньше ты бы не знала, что делать с твоей великой силой, сестра моя. Ты никогда бы не смогла столь многому научить Ключника.
Мы растём вместе, как и предсказывал Будда, только теперь мы можем постичь и принять наше бремя. Ваше правительство самое прекрасное на земле, никто ещё не понял, что все рождены благородными, все являются частью единого разума. Но и это тоже бремя, понимаете? И вам его нести: все будущие нерождённые жизни зависят от вас! Без вас мир превратится в кошмар. Суд наших предков, — он размахивал черепом, как курительной трубкой, беспорядочными жестами указывая в сторону Дома Костей. Его рана на голове кровоточила уже вовсю, а он рыдал, хлюпая носом, и толпа смотрела на него, разинув рты, путешествуя с ним в священном шаманском космосе.
— Все народы на этом острове — ваши будущие братья, ваши будущие сёстры. Вот как вы должны их приветствовать: «Здравствуй, будущий брат! Как поживаешь?» Они узнают свою душу в вашей душе. Они присоединятся к вам, если вы будете им старшим братом и покажете путь вперёд. Соперничество между братьями и сёстрами прекратится, и народ за народом, племя за племенем все вступят в лигу ходеносауни. Когда прибудут иностранцы на своих каноэ, готовые захватить вашу землю, вы встретите их как одно целое, вы не сломитесь под их нападением, а возьмёте у них то, что полезно, и отринете то, что вредно, и сразитесь с ними как с равными на этой земле. Теперь я вижу всё, что случится дальше, я вижу! Я вижу! Вижу! Вижу! Люди, которыми я стану, видят сейчас сны и говорят через меня, и со мной, и говорят мне, что все народы мира посмотрят на ходеносауни и изумятся справедливости их правительства. История будет передаваться от одного Длинного Дома к другому, и повсюду, где люди порабощены своими правителями, будут говорить о ходеносауни и о том, какой могла бы быть жизнь, когда всё общее, когда всем дано равное право принимать участие в управлении общиной, когда нет рабов и императоров, нет завоевателей и нет покорённых, и люди — как птицы в небе. Как орлы в небе! О, мы ждём, ждём, когда настанет этот день, о, оооооооооооооо…
Тут Иззапад сделал паузу и втянул носом воздух. Иагогэ подошла к нему и обвязала голову тряпкой, чтобы остановить кровь. От него разило потом и кровью. Он уставился сквозь неё, затем поднял глаза к ночному небу и воскликнул: «Ах!» — словно звёзды были птицами или мерцанием нерождённых душ. Он уставился на череп, словно удивляясь, как тот оказался у него в руке, и отдал его Иагогэ, и она взяла его. Сделав шаг в сторону молодых воинов, он слабо пропел начало одной из танцевальных песен. Это освободило их от оцепенения, и они повскакивали на ноги, барабанный бой и стук погремушек возобновились. Танцоры встали в хоровод вокруг костра.
Иззапад забрал череп у Иагогэ. Ей казалось, будто она отдаёт ему его собственную голову. Он медленно побрёл назад к Дому Костей, пьяно шатаясь на ногах и мельчая, удаляясь от неё с каждым усталым шагом. Он вошёл внутрь, не зажигая факела, и вышел уже с пустыми руками. Тогда он взял протянутую ему флейту и встал чуть в стороне от танца. Там он устало покачивался на месте и играл с другими музыкантами, выводя ритм без какой-то определённой мелодии. Иагогэ заскользила в танце и, проходя мимо него, втянула его обратно в цепочку танцующих, и он последовал за ней.
— Это было хорошо, — сказала она. — Ты рассказал нам хорошую историю.
— Правда? — спросил он. — Я ничего не помню.
Она не удивилась.
— Тебя здесь не было. Через тебя говорил другой Иззапад. Он рассказал хорошую историю.
— Сахемам тоже понравилось?
— Мы скажем им, что им понравилось.
Она провела его через толпу, глядя, как реагируют на него незамужние девушки, которые казались ей подходящими кандидатурами. Он не обращал внимания на это сватовство, а только танцевал и дышал во флейту, глядя под ноги или в огонь. Он казался опустошённым и маленьким, и после очередного танца Иагогэ увела его подальше от костра. Он сел, скрестив ноги, и играл на флейте с закрытыми глазами, добавляя к мелодии безумные трели.
К рассвету от костра осталась только груда серой золы, дотлевающей оранжевым там и сям. Одни ушли в длинный дом онондага, другие уснули, свернувшись, как собаки, на одеялах, расстеленных на траве под деревьями. Те же, кто ещё не спал, кругами сидели у костра, пели песни и рассказывали друг другу истории в ожидании рассвета, подбрасывая в огонь ветки и наблюдая, как они вспыхивают и разгораются.
Иагогэ бродила по полю для лакросса, уставшая, но взбудораженная танцами и табаком. Она поискала Иззапада, но его нигде не было видно — ни в длинном доме, ни на лугу, ни в лесу, ни в Доме Костей. Она начала сомневаться, что вся эта удивительная встреча была не просто сном, привидевшимся им всем.
Небо на востоке начинало сереть. Иагогэ спустилась к берегу озера, на женскую территорию за небольшой косой, заросшей леском, думая искупаться, пока вокруг никого не было. Она сняла с себя одежду, оставшись в одной сорочке, и вошла в озеро, остановившись, когда вода стала выше колен, и начала мыться.
На другом берегу озера она заметила какое-то движение. Чёрная голова в воде — точно бобёр. Иззапад, поняла она, плавает в озере, прямо как выдра или бобёр. Возможно, он снова стал животным. Перед его головой по поверхности воды бежала рябь. Он дышал, как медведь.
Какое-то время она стояла неподвижно, а когда его ноги коснулись дна у самой косы, где было грязно, она повернулась и встала лицом к нему. Он заметил её и замер. На нём был только поясной ремень, как во время игры. Он сложил руки вместе и низко поклонился. Она медленно двинулась к нему в воде, с песчаного дна на глинистое.
— Пойдём, — сказала она тихо. — Я сделала выбор за тебя.
Он спокойно посмотрел на неё. Он выглядел намного старше, чем накануне.
— Спасибо, — сказал он и добавил что-то на своём языке.
Имя, подумала она. Её имя.
Они вышли из озера. Ногой она зацепилась за корягу и чинно положила руку на его подставленное плечо, чтобы сохранить равновесие. Она смахнула воду ладонью и оделась, а он подобрал свою одежду, сделав то же самое. Бок о бок они вернулись к костру, проходя мимо людей, встречающих рассвет и мычащих себе под нос, мимо спящих вповалку тел. Иагогэ остановилась у одного из них. Текарнос, молодая женщина, уже не девушка, но незамужняя. Острая на язык, весёлая, умная и энергичная. Во сне ничего этого не было видно, но одна нога у неё была изящно вытянута, и под одеялом она выглядела сильной.
— Текарнос, — мягко сказала Иагогэ. — Моя дочь. Дочь моей старшей сестры. Племя Волка. Хорошая женщина. На неё всегда можно положиться.
Иззапад кивнул, снова сложив руки перед собой и наблюдая за ней.
— Я благодарен.
— Мы обсудим это с другими женщинами. Расскажем Текарнос, а затем и мужчинам.
Он улыбнулся, огляделся вокруг, как будто видя всё насквозь. Рана у него на лбу была свежей и всё ещё сочилась сукровицей. Солнце проглядывало из-за деревьев с востока, и пение у костров стало громче.
— Вы вдвоём принесёте в этот мир много добрых душ, — сказала она.
— Будем надеяться.
Она положила руку ему на плечо, как тогда, когда они выходили из озера.
— Всё может случиться. Но мы, — имея в виду их двоих, женщин, всех ходеносауни, — постараемся не упустить ни одного шанса. Это всё, что в наших силах.
— Знаю, — он посмотрел на её руку на своём плече, на солнце в кронах деревьев. — Может, и правда всё будет хорошо.
Иагогэ, рассказчица этой истории, видела всё своими глазами.
Вот как вышло, что много лет спустя, когда джати снова собралось в бардо после долгой и непростой борьбы с чужеземцами, обосновавшимися в устье Восточной реки, после попыток выстоять перед лицом многочисленных болезней, не обошедших их стороной, после заключения союза с земляками Иззапада, которые так же, как они, сражались на западном побережье острова, после того как было сделано всё возможное, чтобы сплотить их народ и наслаждаться жизнью в лесу со своими сородичами и соплеменниками, Иззапад подошёл к Ключнику Вампума и гордо сказал ему:
— Придётся тебе признать, я сделал то, чего ты от меня требовал: я пришёл в мир и боролся за то, что считал правильным! И мы снова сделали доброе дело!
Ключник, приблизившись к огромному помосту в судилище бардо, положил руку на плечо своему младшему брату и сказал:
— Да, ты славно потрудился, юноша. Мы сделали всё, что могли.
Но он уже смотрел вперёд, на высокие башни и зубчатые стены бардо, настороженный и недовольный, сосредоточенный на предстоящих задачах. Обстановка в бардо, казалось, стала ещё более китайской с момента их последнего визита — возможно, так же, как и во всех остальных царствах, а возможно, всё объяснялось обычным совпадением, вызванным их взглядом на вещи, но великая стена судилища была разбита на десятки этажей с коридорами, ведущими в сотни комнат, так что со стороны помост походил на разрез пчелиного улья.
Бог-бюрократ, стоявший у входа в этот лабиринт, по имени Бяньчен, раздавал руководства по описанию ожидающего их наверху процесса, толстые фолианты, озаглавленные «Нефритовой книгой», каждый длиной в сотни страниц, заполненный подробными инструкциями и обильно иллюстрированный различными наказаниями, которые они могли ожидать за преступления и бесстыдства, совершённые в их последней жизни.
Ключник взял одну из толстых книг и, недолго думая, замахнулся ею, как томагавком, и ударил Бяньчена через заваленный бумагами стол. Ключник окинул взглядом длинную очередь душ, ожидающих своего судного часа, увидел, что все они изумлённо уставились на него, и закричал им:
— Бунт! Мятеж! Революция!
И, не дожидаясь их реакции, повёл своё маленькое джати в зеркальную комнату, которая была первой на их пути по этапам страшного суда, где души могли посмотреть на себя и увидеть, кем они были на самом деле.
— Хорошая идея, — признал Ключник, остановившись в центре комнаты и уставившись на своё отражение, видя то, чего не видел никто, кроме него. — Я чудовище, — заявил он. — Приношу вам всем свои извинения. В особенности тебе, Иагогэ, за то, что ты терпела меня в этот раз и во все предыдущие. И тебе, юноша, — он кивнул на Бушо, которого знал под именем Иззапад. — Однако нас ждут дела. Я намерен сровнять это место с землёй, — и он начал оглядывать комнату в поисках чего-нибудь, чем можно разбить зеркала.
— Подожди, — сказала Иагогэ. Она читала свой экземпляр «Нефритовой книги», быстро перелистывая страницы. — Лобовые атаки, насколько я помню, не приносят результата. Я начинаю вспоминать. Мы должны обратиться к самой системе. Тут нужно техническое решение… Вот. Вот что нам нужно: прямо перед тем, как нас вернут обратно в мир, богиня Мэн даст нам эликсир забвения.
— Я этого не помню, — сказал Ключник.
— В этом и суть. Мы вступаем в новую жизнь, не зная о своём прошлом, и каждый раз выбиваемся из сил, ничего не усвоив из прежнего опыта. Мы должны избежать этого, если получится. Так что слушайте и запоминайте: когда вы находитесь в ста восьми комнатах богини Мэн, ничего не пейте! Если вас заставят силой, только притворитесь, что пьёте, и выплюньте, как только вас отпустят, — она продолжала. — Мы выйдем из Конечной реки, реки крови, разделяющей это царство и мир. Если мы доберёмся туда, сохранив свой разум, то сможем действовать более взвешенно.
— Хорошо, — сказал Ключник. — Но я всё-таки намерен уничтожить само это место.
— Вспомни, что случилось, когда ты пытался это сделать в прошлый раз, — предупредил Бушо, забившись в угол комнаты, откуда он видел отражения отражений. Отдельные воспоминания возвращались к нему, по мере того как говорила Иагогэ. — Когда ты поднял меч на богиню смерти, она лишь удваивалась с каждым твоим ударом.
Ключник нахмурился, усиленно вспоминая. Снаружи доносились гам, крики, пальба и топот сапог. Он отвлёкся и раздражённо ответил:
— В такие моменты нельзя осторожничать, нужно бороться со злом всякий раз, когда представляется случай.
— Да, но не теряя головы. Маленькими шажками.
Ключник смерил его скептическим взглядом. Он поднял вверх большой и указательный пальцы и свёл их вместе.
— Настолько маленькими?
Он выхватил книгу у Иагогэ из рук и швырнул ею в зеркальную стену. Одно зеркало треснуло, и из-за стены донёсся визг.
— Хватит спорить, — одёрнула их Иагогэ. — Лучше держите ухо востро.
Ключник подобрал упавшую книгу, и они поспешили по коридору тесных комнат, то поднимаясь выше и выше, то опускаясь, то снова поднимаясь, вверх и вниз по лестницам, с количеством ступеней, числом кратным семи или девяти. Ключник поколотил ещё несколько чиновников своей толстой книгой. Пролом-в-Скале то и дело шнырял в боковые комнаты и куда-то девался.
Наконец они добрались до ста восьми покоев Мэн, богини забвения. Каждый из них должен был пройти через какую-то одну комнату и испить из приготовленной для них чаши вина, которое не было вином. Стражники, по виду которых казалось, что удара книгой, даже самой толстой, они не заметят, стояли у каждого выхода, следя за тем, чтобы условие было исполнено: души не должны возвращаться к жизни, обременённые или слишком много почерпнувшие в своём прошлом.
— Я отказываюсь, — прокричал Ключник, так что все услышали его из соседних комнат. — Я не помню, чтобы раньше от нас требовалось что-то подобное!
— Это потому, что мы делаем успехи, — попытался крикнуть ему Бушо. — Помни наш план, помни наш план.
Он взял свой сосуд, к счастью, довольно маленький, и сделал вид, что выпил сладкое содержимое чаши, преувеличенно сглотнув, а сам спрятал жидкость под языком. Это Этот напиток был так хорош на вкус, что у него возникло сильное искушение проглотить его, но он сдержался и позволил лишь капельке скатиться по языку в горло.
Поэтому, когда стражник вышвырнул его вместе с остальными в воды Конечной реки, он выплюнул всё, что осталось, но, тем не менее, плохо понимал, что происходит. Остальные члены джати барахтались вместе с ним на мелководье, задыхаясь и отплёвываясь, а Сломанная Стрела пьяно хихикал, ничего не замечая вокруг. Иагогэ собрала их, и Ключник, даже если забыл что-то, не утратил своей главной цели, а именно: сеять хаос любыми доступными способами. Они полуплыли, покачиваясь на красных волнах, несущих их к дальнему берегу.
Там, у высокой красной стены, их вытащили из реки двое демонических божков бардо, Жизнь Коротка и Медленная Смерть. Высоко на стене у них над головами было растянуто знамя с лозунгом, гласившим: «Быть человеком легко, жить человеческой жизнью трудно; желать стать человеком во второй раз ещё труднее. Если вы хотите выйти из колеса, упорствуйте».
Ключник прочитал надпись и фыркнул.
— «Во второй раз»… А десятый не хотите? А пятидесятый?
И, взревев, он столкнул Медленную Смерть в кровавую реку. Они выплюнули в её русло достаточно напитка забвения богини, чтобы божок-привратник быстро позабыл, кто его толкнул, в чём состояла его работа и как это — плавать.
Но остальные в джати видели, что сделал Ключник, и их цель всплыла в сознании с особенной ясностью. Бушо толкнул в реку второго привратника:
— Правосудие! — крикнул он вслед вмиг растерявшемуся пловцу. — Жизнь действительно коротка!
Выше по течению, на берегу Конечной реки, появились другие стражники и бросились к ним. Члены джати действовали быстро и наконец-то как одна команда; завязав узлами болтавшееся на стене знамя, они скрутили из него подобие верёвки, с помощью которой смогли перелезть через Красную Стену. Бушо, Ключник, Иагогэ, Пролом-в-Скале, Сломанная Стрела, Чудак и все остальные вскарабкались на вершину стены, достаточно широкую, чтобы растянуться на ней в полный рост. Там они смогли отдышаться и осмотреться: оглянуться назад, на тёмное, затянутое дымом бардо, ввергнутое в ещё больший хаос развернувшейся там перепалкой. Похоже, они затеяли всеобщий бунт; заглянуть вперёд, в мир, окутанный облаками.
— Всё так, как тогда, когда они повели Бабочку на вершину горы, чтобы принести в жертву, — проговорил Ключник. — Теперь я помню.
— Там, внизу, мы можем сделать что-то новое, — сказала Иагогэ. — Всё зависит от нас. Не забывайте!
И они прыгнули со стены, падая вниз, как капли дождя.
Вдова Кан всегда с особой дотошностью относилась к церемониальным аспектам своего вдовства. Себя она называла не иначе как «вэй-ван-жэнь»: «та, которая ещё не мертва». А от предложения сыновей отпраздновать её сорокалетие отказалась со словами: «Это недопустимо для той, которая ещё не мертва».
Овдовев в возрасте тридцати пяти лет, сразу после рождения третьего сына, она погрузилась в пучину отчаяния: Кун Синя, своего супруга, она очень любила. Однако мысли о самоубийстве она отвергла, считая их мирской блажью. В более точной же интерпретации конфуцианского долга самоубийство недвусмысленно трактовалось как отказ от ответственности перед своими детьми и мужниной роднёй, а уж об этом, конечно, не могло быть и речи. Тунби, вдова Кан, была исполнена решимости и после пятидесяти лет хранить целибат, сочинять стихи, штудировать работы классиков и управлять семейным хозяйством. По наступлении пятидесятилетия ей полагался аттестат благочестивой вдовы и благодарность, выписанная изящным каллиграфическим почерком императора Цяньлуна, которую она намеревалась вставить в рамочку и повесить над порогом своего дома. А сыновья могли бы даже возвести каменную арку в её честь.
Двое старших её сыновей, состоя чиновниками на службе у императора, колесили по стране, в то время как младшего вдова растила сама, продолжая вести семейное хозяйство, оставшееся в Ханчжоу. Количество домочадцев теперь сократилось до её сына Сиха и слуг, оставленных старшими сыновьями. Главным источником дохода для семьи оставалось шелководство, поскольку старшие сыновья пока были не в том положении, чтобы посылать домой крупные суммы денег, так что всё производство шёлка, от прядения до вышивки перешло под её начало. Ни один окружной магистрат не знал такой железной руки. И это также почиталось учениями Ханя: в благополучных семьях женский труд (чаще всего — производство конопли и шёлка) считался добродетелью задолго до того, как цинские реформы возродили его официальную поддержку.
Вдова Кан жила в женском секторе небольшой усадьбы, расположенной на берегу реки Чу. Наружные стены усадьбы были оштукатурены, внутренние — покрыты деревянной черепицей, а женщинам в самом дальнем её конце отведён красивый белый дом квадратной формы с черепичной крышей, залитый светом и полный цветов. В этом доме и в примыкающих к нему мастерских вдова Кан и её женщины ткали и вышивали по несколько часов в день, а то и больше, если день выдавался светлый. И здесь же по её требованию младший сын зачитывал отрывки из классических произведений, заученные наизусть. Работала ли она за ткацким станком, щёлкая вверх-вниз челноком, или пряла вечером нитки, или корпела над крупными узорами вышивки — в любое время она гоняла Сиха по «Аналектам» Конфуция или текстам Менция, настаивая на дословном запоминании, как в своё время будут настаивать экзаменаторы. Маленькому Сиху зубрёжка давалась даже с большим трудом, чем его старшим братьям, которым едва удалось пройти минимальный порог, и нередко вечер заканчивался слезами. Но Кан Тунби была неумолима, и, дождавшись, когда высохнут слёзы, она велела сыну продолжать. Со временем дела у него пошли лучше. Но он рос нервным и несчастливым ребёнком.
Поэтому радости Сиха не было предела, когда серые домашние будни прерывались праздниками. Все три дня рождения бодхисаттвы Гуаньинь свято чтились его матерью, особенно главный из них — девятнадцатый день шестого месяца. Строгость уроков ослабевала по мере приближения великого торжества, когда вдова приступала к собственным приготовлениям: занималась чтением, сочинением стихов, сбором благовоний и раздачей продуктов живущим по соседству беднякам, — все эти занятия добавлялись к её и без того насыщенному графику. В канун праздников она постилась и воздерживалась от всяких нечистых помыслов, в том числе от гневливости, приостанавливая на время обучение Сиха и принося воздаяния в маленьком поселковом святилище.
Когда наступал день торжества, постились все, а вечером присоединялись к церемониальному шествию и поднимались на вершину местного холма, неся с собой в мешке сандаловое дерево, размахивая знамёнами, зонтами и бумажными фонарями, следуя за флагом своего храма туда, куда указывал путь большой смоляной факел, отгоняющий демонов. Восторг от ночной процессии, вкупе с перерывом в занятиях, превращал этот день в грандиозный праздник для Сиха, который ступал позади матери, крутя в руках бумажный фонарь, распевая гимны и испытывая такое счастье, которого обычно был лишён.
— Мяо Шань была девушкой, которая отказалась выходить замуж по приказу отца, — рассказывала его мать идущим впереди молодым женщинам, хотя все они уже слышали эту историю. — Разгневавшись, он отправил её в монастырь, а после сжёг тот монастырь дотла. Бодхисаттва Дицзанг-ван забрал её дух в Лес Мертвецов, где она помогала призракам обрести покой. После этого она прошла все области преисподней, обучая духов превозноситься над своими страданиями, и так в этом преуспела, что бог Яма возвратил её как бодхисаттву Гуаньинь, чтобы впредь она помогала осваивать это славное умение живым, пока ещё не слишком поздно.
Сих пропускал мимо ушей уже прекрасно известную ему легенду, в которой не видел смысла. Ничто в этой истории не походило на жизнь вдовы, и потому Сих не понимал, чем она так пленила его мать. Пение, свет костра и сильный дымный запах ладана встречали их в святилище на вершине холма. Там буддийский настоятель читал молитвы, а люди пели и ели маленькие сладости.
Много времени спустя, после захода луны, они спустились с холма и возвращались домой по берегу реки, распевая песни в зябкой темноте. Их домочадцы двигались медленно — не только из-за усталости, но подстраиваясь под семенящую поступь вдовы Кан. Несмотря на миниатюрные красивые стопы, передвигалась она почти так же споро, как и плосконогие служанки, делая шажки быстрыми и характерно вращая бёдрами, но никто никогда не указывал ей на эту особенность.
Ши ушёл вперёд, сжимая в руке последнюю оплывшую свечу, и в её свете заметил движение у поселковой стены — большую тёмную фигуру, бредущую точно такой же неуклюжей поступью, что и его мать, — так что на мгновение Сиху показалось, будто это её тень он видит на стене.
Но тут раздался звук, похожий на собачий скулёж, и Сих отскочил назад, предупредительно вскрикнув. Люди бросились вперёд, Кан Тунби впереди всех, и в свете факелов они увидели человека в рваных одеждах. Грязный, согбенный, он уставился на них испуганными, огромными в свете факелов глазами.
— Вор! — прокричал кто-то.
— Нет, — отозвался он хриплым голосом. — Я Бао Сю. Я буддийский монах из Сучжоу. Я просто хотел набрать воды из реки. Вон там, я слышу, — он махнул рукой в сторону реки и поковылял, было, на звук.
— Попрошайка, — сказал ещё кто-то.
Но ходили слухи, что к западу от Ханчжоу объявились колдуны, и вдова Кан поднесла фонарь к лицу человека вплотную, вынуждая того щуриться.
— Настоящий монах или один из тех проходимцев, что отсиживаются в храмах?
— Настоящий, даю слово. У меня был документ, но его изъяли в магистрате. Я был учеником мастера Юя из Храма лиловой бамбуковой рощи.
И он начал читать Алмазную сутру, любимую женщинами зрелого возраста.
Кан внимательно изучила его лицо в свете фонаря. Она заметно вздрогнула и сделала шаг назад.
— Я тебя знаю? — пробормотала она, а потом воскликнула: — Я тебя знаю!
Монах склонил голову.
— Не могу представить, откуда, госпожа. Я родом из Сучжоу. Быть может, вы там бывали?
Она взволнованно помотала головой, внимательно заглядывая ему в глаза.
— Я знаю тебя, — прошептала она.
Затем обратилась к слугам:
— Он может переночевать у задней калитки. Сторожите его, утром мы узнаем остальное. Сейчас слишком темно, чтобы разглядеть человеческую натуру.
Утром к гостю присоединился мальчишка всего на несколько лет младше Сиха. Одинаково грязные, они сосредоточенно просеивали компост в поисках свежих объедков, которые тут же с жадностью поглощали. По-лисьи настороженно они наблюдали за домочадцами у ворот. Но убежать не могли: лодыжки монаха распухли и были покрыты синяками.
— За что тебя задержали? — требовательно поинтересовалась Кан.
Мужчина заколебался, опустив взгляд на мальчишку.
— Возвращаясь в Храм лиловой бамбуковой рощи, мы с сыном проезжали одну деревню, где именно в это время какому-то мальчишке, по всей видимости, отрезали косу.
Кан зашипела, и мужчина вскинул руку, глядя ей прямо в глаза.
— Мы не колдуны. Потому нас и отпустили. Но меня зовут Бао Сю, я четвёртый сын Бао Цзюя, и когда допрашивали нищего, которого арестовали за то, что тот проклял деревенского старосту, он сказал, что имел дело с колдуном по имени Бао Сю-Цзюй. Судья решил, что этим человеком мог быть я. Но я не краду души. Я обычный бедный монах, и это мой сын. В конце концов, они нищего привели снова, и он признался, что выдумал всё это, чтобы прекратить допрос. И нас отпустили.
Кан смотрела на них с неослабевающим подозрением. Не ввязываться в конфликты с судьями было непреложным правилом, так что по крайней мере в этом они были повинны.
— Тебя тоже пытали? — спросил Сих у мальчика.
— Хотели, — ответил тот, — но вместо этого дали мне грушу, и я сказал им, что отца зовут Бао Сю-Цзюй. Я думал, так и есть.
Бао продолжал поглядывать на вдову.
— Вы не возражаете, если мы наберём воды из реки?
— Нет. Конечно, нет. Ступай.
Он поковылял по тропинке к реке, и она проводила его взглядом.
— Нельзя их впускать, — решила она. — Сих, ты тоже не подходи к ним близко. Впрочем, они могут сторожить святилище у ворот. Пока не наступит зима, здесь им будет лучше, чем в пути.
Это не удивило Сиха. Его мать всегда подбирала бездомных кошек и оставленных наложниц; она помогала в городском сиротском приюте и поддерживала буддийских монахинь деньгами из семейного бюджета. Она часто говорила о том, чтобы самой уйти в монахини. И писала стихи:
— Цветы, по которым я ступаю, ранят моё сердце, — зачитывала она строки одного из своих дневных стихотворений. — Когда закончатся мои дни риса и соли, я перепишу сутры и буду молиться весь день. Но до тех пор нам всем лучше заняться делом насущным!
С тех пор монаха Бао и его сына постоянно видели у ворот поселения и у ближних берегов, в бамбуковых рощах и в храме, скрытом в редеющем лесу. Бао так и не избавился от хромоты, но значительно окреп по сравнению с ночью просветления Гуаньинь, а с тем, что было ему не под силу, за двоих управлялся его сын Циньу, очень сильный для своего роста. На следующий Новый год они присоединились к торжествам, и Бао удалось раздобыть и раскрасить в красный цвет несколько яиц, которые он раздал Кан, Сиху и другим местным[491].
Бао презентовал яйца самым торжественным образом.
— Гэ Хун пишет, что, по словам Будды, космос имеет форму яйца и Земля — это желток внутри неё, — он протянул яйцо Сиху и добавил: — Возьми яйцо, положи его на ладонь и попробуй раздавить.
Сих был в недоумении, а Кан возразила:
— Оно слишком красивое.
— Не волнуйтесь, оно выдержит. Ну же, сожми его. Я всё уберу, если раздавишь.
Сих осторожно надавил, отворачиваясь в сторону, потом надавил сильнее. Он стискивал яйцо, пока не устали мышцы на предплечье. Яйцо выдержало. Вдова Кан взяла у него яйцо и попробовала сама. Её руки были хорошо натренированы вышивкой, но яйцо выдержало.
— Вот видишь, — сказал Бао. — Яичная скорлупа — хрупкая вещь, но изгиб силён. Так же и с людьми. Каждый слаб по отдельности, но вместе люди сильны.
После этого в дни религиозных праздников Кан часто присоединялась к Бао за воротами и обсуждала с ним буддийские писания. Всё остальное время она не обращала на гостей внимания, сосредоточенная на жизни в стенах поселения.
Учёба по-прежнему давалась Сиху плохо. В арифметике он не мог освоить ничего сложнее сложения и забывал все классические тексты, кроме нескольких начальных слов. Мать была крайне огорчена его успехами.
— Сих, я ведь знаю, что ты неглупый мальчик. Твой отец обладал выдающимся умом, твои братья тоже неглупого десятка, и сам ты за словом в карман не лезешь, когда нужно объяснить, что ты опять ни в чём не виноват и всё всегда должно быть по-твоему. Сосредоточься на уравнениях так же, как на оправданиях, и всё получится! Но ты горазд только придумывать, как бы тебе ни о чём не думать!
Никто бы на его месте не выдержал такого потока грубых упрёков. Дело было даже не столько в самих словах, сколько в том, как их произнесла Кан, словно прокаркала, желая задеть за живое. Перед изгибом её губ и испепеляющим, самоуверенным взглядом, проникающим прямо в душу, пока слова били наотмашь, невозможно было сохранить самообладание. Горько заплакав, Сих привычно сбежал от очередной вспышки её губительного гнева.
Вскоре после выговора он примчался с рынка, рыдая уже не на шутку. Он буквально визжал, заходясь в истерическом припадке:
— Моя коса, моя коса, моя коса!
Коса была отрезана. Слуги переполошились, заголосили, поднялся страшный гвалт, которому вмиг положил конец скрипучий голос матери:
— Всем молчать!
Она схватила Сиха за руки и усадила на подоконник, где он часто сидел во время своих уроков. Грубым жестом она смахнула слёзы с его щёк и погладила по голове.
— Ну, будет, будет, успокойся. Успокойся! Говори, что случилось.
Судорожно всхлипывая и заикаясь, он кое-как сумел всё рассказать. По дороге с рынка домой он остановился, засмотревшись на жонглёра, как вдруг чьи-то ладони закрыли ему глаза, а на лицо набросили ткань, закрывшую и рот, и глаза. Тогда у него закружилась голова, и он упал наземь, а когда поднялся на ноги, вокруг никого не было, и его косичка пропала.
Пока он вёл свой рассказ, Кан внимательно за ним наблюдала, а когда он закончил и уставился в пол, поджала губы и подошла к окну. Она долго смотрела на хризантемы, растущие под старым кряжистым можжевельником. Наконец к ней подошла старшая служанка, Пао. Сиха увели, чтобы он мог умыться и поесть.
— Что нам делать? — тихо спросила Пао.
Кан тяжко вздохнула.
— Нужно сообщить об этом, — мрачно сказала она. — Если мы этого не сделаем, об этом всё равно станет известно, когда слуги разнесут сплетни по всему рынку. И тогда все подумают, будто мы поддерживаем мятежников[492].
— Конечно, — согласилась Пао с облегчением. — Мне пойти в магистрат и сообщить об этом?
Ответа долго не было. Пао смотрела на вдову Кан, и страх всё больше и больше охватывал её. Кан будто пребывала под властью злых чар и даже в этот момент сражалась с похитителями душ за душу своего сына.
— Да. И возьми с собой Чуньли. Мы с Сихом выйдем следом за вами.
Пао ушла. Кан обошла дом, разглядывая вещи, словно что-то выискивая в комнатах. Наконец она вышла за ворота и медленно побрела по тропинке вдоль реки.
На берегу, под большим дубом, она встретила Бао и его сына Циньу — там они проводили всё свое время. Она сказала:
— Кто-то отрезал Сиху косу.
Лицо Бао посерело. На лбу выступили капли пота.
— Мы сейчас же отведём его к судье, — сказала Кан.
Бао, сглотнув, кивнул. Он бросил взгляд на Циньу.
— Если ты желаешь совершить паломничество к какому-нибудь далёкому святилищу, — процедила Кан, — мы могли бы присмотреть за твоим сыном.
Бао с разбитым видом снова кивнул. Кан обратила взгляд на течение реки в полуденном свете. Она прищурилась от полос солнечных бликов на воде.
— Если ты уйдёшь, — добавила она, — все будут уверены, что это сделал ты.
Река текла мимо них. Чуть поодаль на берегу Циньу бросал в воду камни и визжал от брызг.
— Если я останусь, тоже, — наконец произнёс Бао.
Кан не ответила.
Через некоторое время Бао подозвал Циньу и сообщил, что ему предстоит долгое паломничество и потому Циньу должен остаться с Кан, Сихом и их домочадцами.
— Когда ты вернёшься? — спросил Циньу.
— Скоро.
Циньу остался доволен ответом — или же просто не хотел задумываться об этом.
Бао протянул руку и коснулся рукава Кан.
— Спасибо.
— Ступай. Смотри, чтобы тебя не поймали.
— Непременно. Когда смогу, я пошлю весточку в Храм лиловой бамбуковой рощи.
— Нет. Если от тебя не будет вестей, мы будем знать, что всё хорошо.
Он кивнул. Уже уходя, он заколебался.
— Знаете, госпожа, все существа на этом свете прожили не одну жизнь. Вы говорите, что мы встречались раньше, но до праздника в честь Гуаньинь я никогда не бывал в этих краях.
— Я знаю.
— Стало быть, мы знали друг друга в какой-то прежней жизни.
— Я знаю, — она бросила на него короткий взгляд. — Уходи.
Он поковылял по тропинке, вверх по течению реки, оглядываясь по сторонам в поисках свидетелей своего бегства: на дальнем берегу трудились рыбаки в соломенных шляпах, ярко блестевших на солнце.
Кан отвела Циньу в дом, после чего села на паланкин и повезла безутешного Сиха в город, где располагался магистрат.
Недовольство судьи, которому досталось этакое дело, было таким же явным, как и недовольство вдовы Кан. Но, как и она, он не мог себе позволить закрыть на это глаза, поэтому он строго допросил Сиха и велел отвести их на место происшествия. Сих указал на участок тропинки рядом с бамбуковой рощицей, аккурат вне поля зрения торговцев с крайних прилавков местного рынка. Никто из постоянных обитателей этого места не видел там в это утро ни Сиха, ни подозрительных незнакомцев. Они зашли в полный тупик.
И Кан отправилась домой вместе с Сихом, а тот всё рыдал и причитал, как ему нездоровится и что сегодня он ничего не сможет выучить. Кан поглядела на него и разрешила ему устроить себе выходной, сперва заставив проглотить гипсовой пудры, смешанной с коровьим желчным камнем. Ни от Бао, ни от судьи новостей не было, а Циньу отлично поладил с домашними слугами. Кан первое время не донимала Сиха, пока однажды не рассердилась и не схватила за то, что осталось от его косички, рывком усадив его на учебное место, приговаривая:
— Ты у меня всё сдашь, и я не посмотрю, что у тебя душа украдена! — и вперилась взглядом в его полукошачью физиономию, пока он не пробубнил всё, что было задано в тот день, когда ему обрезали косу, полный жалости к себе и упрямства перед материнским гневом. Но та была ещё упрямее. Если Сих не хочет учиться, он останется без ужина.
Затем стало известно, что Бао перехватили в горах к западу от их селения и вернули в город, где его допрашивали судья и окружной префект. Солдаты, принесшие весть, настояли, чтобы Кан и Сих немедленно отправились в префектуру, и даже отправили паланкин, чтобы доставить их на место.
Услышав эту новость, Кан зашипела и удалилась в свои покои, переодеваться для выезда в город. Слуги заметили её дрожащие руки — да что там, её всю трясло, а губы побелели так, что никакая помада не могла придать им краски. Прежде чем выйти из комнаты, она села перед ткацким станком и горько заплакала. А наплакавшись, встала, накрасила заново глаза и вышла к солдатам.
У префектуры Кан спустилась с паланкина и потащила Сиха в приёмную палату префекта. Там её затормозили стражники, но судья сам подозвал её и мрачно добавил:
— Это та самая женщина, которая приютила его.
Сих, услышав это, съёжился и выглянул из-за расшитого шёлкового платья Кан. Рядом с судьёй и префектом в палате находилось ещё несколько чиновников в рясах, с рукавами, перехваченными браслетами. На их одеждах красовались знаки отличия с изображениями медведя, оленя и даже орла, выдающие в них очень высокопоставленных лиц.
Они, впрочем, не проронили ни слова, молча восседая в креслах и наблюдая за судьёй и префектом, которые стояли рядом с несчастным Бао. Бао был обездвижен деревянным приспособлением, которое удерживало его руки в кандалах над головой, а ноги — в тисках для лодыжек.
Тиски для лодыжек — устройство нехитрое. Из деревянного каркаса торчали три столбца. Центральный, помещённый между лодыжек Бао, крепился к основанию тисков. Два других же примерно на уровне пояса соединялись со средним колышком железным стержнем, который проходил через все три столбца так, чтобы внешние могли свободно двигаться. Положение больших болтов говорило о том, что столбцы ещё можно развести в стороны. Лодыжки Бао были зафиксированы по обе стороны от среднего колышка, и нижние основания внешних столбцов плотно прижимались к его ногам снаружи, а их верхушки были отодвинуты от среднего столбца деревянными клиньями. Тиски плотно сжимали ноги Бао, а каждый последующий удар большого судейского молотка по клиньям заставлял Бао ощутить на своих лодыжках всю мощь этого приспособления.
— Отвечай на вопрос! — взревел судья, наклоняясь, чтобы кричать ему прямо в лицо.
Он выпрямился, медленно отошёл назад и нанёс резкий удар молотком по ближайшему клину.
Бао взвыл. Он ответил:
— Я монах! Я жил у реки со своим сыном! Мне запрещали уходить дальше! Я никуда не ходил!
— Почему у тебя в сумке ножницы? — спросил префект тихо, но строго. — Ножницы, порошки, книги. И прядь волос.
— Это не волосы! Это мой талисман из храма, посмотрите на плетение! Это священные писания из храма… Ай!
— Это волосы, — решил префект, поднося их к свету.
Судья снова ударил молотком.
— Это не волосы моего сына, — вмешалась вдова Кан ко всеобщему удивлению. — Этот монах живёт поблизости от нашего дома. Он никуда не ходит, кроме как к реке за водой.
— Откуда вы знаете? — поинтересовался префект, сверля Кан взглядом. — Откуда вам это может быть известно?
— Я всегда вижу его там, в любое время суток. Иногда он носит нам воду и дрова. У него есть сын. Он сторожит наш алтарь. Он обычный бедный монах и попрошайка. Искалеченный вашими руками, — добавила она, указывая на тиски.
— Что здесь делает эта женщина? — спросил префект у судьи.
Тот сердито пожал плечами.
— Она всего лишь свидетельница.
— Я не вызывал свидетелей.
— Мы вызывали, — вмешался один из губернаторских чиновников. — Допросите её.
Судья повернулся к вдове.
— Можете ли вы поручиться за местонахождение этого человека девятнадцатого числа прошлого месяца?
— Как я и сказала, он находился на моей территории.
— Именно в этот день? Как вы можете быть уверены?
— На следующий день был праздник просветления Гуаньинь, и Бао Сю помогал нам в подготовке. Мы весь день работали, не покладая рук, готовясь к жертвоприношениям.
В палате воцарилась тишина. Затем приезжий сановник грубо спросил:
— Так вы буддистка?
Вдова Кан наградила его невозмутимым взглядом.
— Я вдова буддиста Кун Синя, который служил местным яменом до своего смертного дня. Мои сыновья Кун Йен и Кун Йи уже сдали экзамены и служат императору в Нанкине, и…
— Ладно, ладно, но я вас спрашиваю: вы — буддистка?
— Я следую ханьским законам, — холодно отвечала Кан.
Допрашивавший её чиновник был маньчжуром и занимал высокий пост при императоре Цяньлуне. Он слегка побагровел.
— Какое это имеет отношение к вашей религии?
— Прямое, разумеется. Я исповедую старые обычаи, чтобы почтить мужа, родителей и предков. То, чем я занимаюсь, коротая свои дни перед воссоединением с мужем, уж точно никого, кроме меня, не касается. Такова духовная жизнь старой женщины, которая ещё не мертва, ничего более. Но я знаю, что я видела.
— Сколько вам лет?
— Сорок один суй[493].
— Стало быть, весь девятнадцатый день девятого месяца вы провели в обществе этого нищего.
— Достаточно, чтобы знать, что он бы не успел сходить на городской рынок и вернуться обратно. Днём я, конечно же, работала за ткацким станком.
В комнате снова стало тихо. Затем маньчжурский чиновник раздражённо дал отмашку судье.
— Продолжайте его допрашивать.
Бросив злобный взгляд на Кан, судья склонился над Бао и крикнул на него:
— Зачем тебе в сумке ножницы?
— Для изготовления талисманов.
Судья вбил клин ещё сильнее, чем прежде, и Бао снова завопил.
— Говори, для чего они нужны тебе на самом деле? Откуда у тебя коса в сумке? — вопрошал он, гневно ударяя молотком на каждом вопросе.
Затем вопросы задавал префект, и каждый из них опять сопровождался ударом молотка разъярённого судьи и непрерывными стонами Бао.
Наконец Бао, весь пунцовый и взмокший от пота, вскричал:
— Хватит, умоляю, остановитесь! Я сознаюсь. Я расскажу всё, как было.
Судья положил молоток поверх одного клинышка.
— Рассказывай.
— Один колдун обманом склонил меня к пособничеству. Сначала я даже не понял, с кем имею дело. Мне грозили, что, если я им не помогу, они похитят душу моего сына.
— Как звали этого колдуна?
— Бао Сю-нен, почти как меня. Он прибыл из Сучжоу, и у него было много сообщников. За ночь они могли облететь весь Китай. Он дал мне немного дурманящего порошка и сказал, что делать. Умоляю, ослабьте тиски, пожалуйста. Я говорю чистую правду. Мне пришлось это сделать. Пришлось ради души моего мальчика.
— Так всё-таки это ты отрезал косы девятнадцатого числа прошлого месяца?
— Только одну! Только одну, умоляю. Меня заставили. Умоляю, ослабьте тиски хоть немного.
Маньчжурский чиновник вскинул брови, глядя на вдову Кан.
— Значит, вы провели с ним не так много времени, как уверяли. Возможно, оно и к лучшему для вас.
Кто-то хихикнул.
— Все мы слышали о чистосердечных признаниях, которые вытягивают с помощью тисков, — произнесла Кан с решительной хрипотцой. — Только на таких признаниях и зиждется эпидемия повсеместного «похищения душ», что лишь сеет панику среди рабочих и прислуги. Большей медвежьей услуги императору и придумать нельзя…
— Молчать!
— Вы посылаете донесения императору, доставляя ему массу беспокойства, но стоит провести более компетентное расследование, как на свет выплывает цепочка ложных свидетельств…
— Молчать!
— Всё прозрачно, как стекло! Император ещё увидит!
Маньчжурский чиновник вскочил и ткнул в Кан пальцем.
— Возможно, вы желаете занять место этого колдуна в тисках?
Кан промолчала. Сих рядом с ней задрожал. Она оперлась на него и выставила вперёд одну ногу, пока из-под платья не показалась обутая в маленькую шёлковую туфельку ступня. Она посмотрела маньчжуру прямо в глаза.
— Я это уже перенесла.
— Выведите эту сумасшедшую с допроса, — потребовал маньчжур сдавленным тоном, побагровев лицом.
Женская нога, выставленная на всеобщее обозрение при расследовании столь тяжкого преступления, как похищение души, — вопиющее нарушение всяких норм[494].
— Я свидетельница, — возразила Кан, не двигаясь с места.
— Госпожа, — окликнул её Бао. — Уходите, прошу вас. Послушайтесь судью, — он едва мог повернуть голову так, чтобы посмотреть на неё. — Всё будет хорошо.
И они ушли. По дороге домой Кан плакала в паланкине стражи, отмахиваясь от рук Сиха, который тянулся её успокоить.
— Что случилось, мама? Что?
— Я опозорила нашу семью. Я растоптала самые заветные надежды моего мужа.
Сих встревожился.
— Но он простой бедняк.
— Молчи! — прошипела она и выругалась, как какая-то служанка. — Ох, этот маньчжур! Проклятые иностранцы! И не китайцы даже. Не истинные китайцы. Каждая династия начинает с хорошего, наводя порядок после упадка, оставленного их предшественниками. Но затем наступает их черёд вырождаться. Для Цин это время уже наступило. Вот почему они так озабочены остриганием кос. Косы — их клеймо на нас, клеймо на каждом китайце.
— Но таков порядок, мама. Династию не сменить!
— Нет. Ах, какой позор! Я потеряла самообладание. Не следовало мне туда идти. Из-за меня бедняге Бао и его ногам только больше достанется.
Дома она сразу отправилась в женские покои. Она постилась, беспрестанно ткала от пробуждения до отхода ко сну и ни с кем не разговаривала.
Затем пришло известие, что Бао скончался в тюрьме от лихорадки, которая не имела никакого отношения к допросу, или, во всяком случае, так утверждали тюремщики. Кан, в слезах, убежала к себе и отказывалась выходить. На людях она показалась только через несколько дней, и с утра до ночи ткала или писала стихи, обедая прямо за ткацким станком или письменным столом. Она отказывалась заниматься с Сихом уроками и даже вовсе с ним разговаривать, что огорчало его и пугало даже больше любых её слов. Но ему нравилось играть на берегу реки. Циньу было велено держаться от него подальше, и мальчика воспитывали слуги.
Однажды, вскоре после этих событий, Пао принесла Кан маленькую чёрную косичку, найденную в шелковичном компосте слугой, который ворочал навоз. Угол, под которым была срезана коса, совпадал с коротким хвостиком, оставшимся у Сиха на затылке. Увидев это, Кан зашипела, ворвалась в комнату Сиха и наотмашь ударила его по уху. Он расплакался и завыл:
— За что? За что?
Оставив его без ответа, Кан, застонав, вернулась в женские покои, схватила ножницы и исполосовала шёлковую ткань, натянутую на пяльцах. Служанки испуганно заголосили, не веря своим глазам. Хозяйка дома окончательно сошла с ума. Никогда ещё они не видели её в такой истерике, даже когда умер её муж.
Позже она приказала Пао молчать о находке. Но слуги так или иначе всё равно прознали, и Сих сделался изгоем в родном доме. Он же как будто не обращал на это внимания.
Но с тех пор вдова Кан перестала спать по ночам. Она часто посылала Пао за вином.
— Я снова видела его, — говорила она. — На этот раз он был молодым монахом, но одет в другую рясу. Он был хуэем, а я — молодой царицей. Он спас меня, и мы убежали с ним вдвоём. Теперь его призрак голоден и блуждает между мирами.
Они возложили ему подношения на землю у ворот и под окнами. Но Кан продолжала будить дом своими криками, похожими на павлиньи. Иногда её замечали ходившей во сне среди домов посёлка, она что-то бормотала на чужих языках и чужими голосами. Всем было известно, что нельзя будить человека, ходящего во сне, чтобы не спугнуть и не смутить его дух и не помешать тому вернуться в своё тело. Поэтому слуги ходили впереди неё, отодвигая мебель, чтобы вдова не поранилась, и щипали петуха, чтобы запел пораньше. Пао уговаривала Сиха написать старшим братьям и рассказать о том, что происходит с вдовой Кан, или хотя бы записывать за матерью слова, которые она произносила во сне, но Сих отказывался.
В итоге Пао рассказала об этом сестре старшего слуги старшего брата Ши на рынке, пока та гостила в Ханчжоу, и после этого вести в конце концов настигли старшего из сыновей Кан в Нанкине. Он не приехал — не смог оставить службу[495].
Однако он пригласил к себе учёного мусульманина, врача с границы, который, имея профессиональный интерес к одержимости, проявленной вдовой Кан, приехал к ней несколько месяцев спустя.
Кан Тунби встретила гостя в комнатах, выходивших в парадный двор, предназначенный для приёма визитёров, и внимательно приглядывалась к нему, пока тот рассказывал о себе на чистом — разве что с необычным акцентом — китайском языке. Звали его Ибрагим ибн Хасам. Это был невысокий, худощавый человек, примерно такого же роста и телосложения, что и Кан, с седыми волосами. Он, не снимая, носил очки для чтения, и его глаза за стёклами мутились, как у рыбы в пруду. Он был урождённым хуэем, родом из Ирана, но провёл в Китае большую часть правления императора Цяньлуна и, как большинство иностранцев, проживших в Китае много лет, твёрдо решил остаться здесь на всю жизнь.
— Китай — мой дом, — сказал он, что с его акцентом прозвучало странно. Он кивнул, проследив выражение её лица. — Может, я и не чистокровный хань, но мне здесь по душе. Да и скоро я возвращаюсь в Ланьчжоу, где буду окружён людьми своей веры. Мне кажется, я достаточно многому научился за время, проведённое с Лю Чжи, чтобы приносить пользу тем, кто желает наладить взаимопонимание между мусульманскими и ханьскими китайцами. Во всяком случае, мне хотелось бы в это верить.
Кан учтиво кивнула в ответ на слова удивительного гостя.
— И вы пришли сюда затем, чтобы — что?
Он поклонился.
— Я помогал губернатору провинции в известных случаях…
— Кражи душ? — перебила Кан.
— Кхм. Да. Остригания кос, так или иначе. А уж были они вызваны колдовством или всего лишь мятежными настроениями против династии, не так-то легко установить. Я по преимуществу учёный, пусть и в области религии, но также изучал медицинские искусства, и ко мне обратились, чтобы я помог пролить свет на этот вопрос. Также я изучал случаи… одержимости душ. И другие подобные явления.
Кан смерила его ледяным взглядом. Он замешкался, но всё-таки продолжал:
— Ваш старший сын рассказал мне, что вы пережили несколько подобных инцидентов.
— Я ничего об этом не знаю, — резко ответила она. — У моего младшего сына остригли косу, вот и всё, что мне известно. Расследование не принесло никаких результатов. Что до остального, не имею ни малейшего понятия. Несколько раз я пробуждалась ото сна, замёрзнув и не в своей постели. Где-то в другой части дома. Слуги говорили мне, что я произношу слова, которых они не понимают. Слова на каком-то чужом языке.
У него поплыли глаза.
— Вы знаете иностранные языки, госпожа?
— Нет, конечно.
— Простите. Ваш сын сказал, что вы исключительно хорошо образованы.
— Мой отец был счастлив обучать меня вместе со своими сыновьями.
— Вы славитесь как прекрасная поэтесса.
Кан промолчала, но её щёки тронул румянец.
— Надеюсь, вы окажете мне честь и позволите прочесть ваши стихи. Они могли бы помочь мне справиться с моей задачей.
— С какой задачей?
— Кхм… вылечить вас от подобных состояний, если это возможно. Ну и помочь императору в его расследовании.
Кан нахмурилась и отвела взгляд.
Ибрагим пил чай и ждал. Он производил впечатление человека, который способен ждать, ни много ни мало, целую вечность. Кан жестом попросила Пао подлить ему чаю.
— Тогда приступайте.
Ибрагим поклонился со своего места.
— Благодарю. Предлагаю для начала поговорить о монахе, который умер, Бао Сю.
Кан застыла на пристенной скамейке.
— Понимаю, как вам это тяжело, — проговорил Ибрагим. — Вы ведь продолжаете заботиться о его сыне.
— Да.
— Мне говорили, когда он появился здесь, вы были убеждены, что знакомы с ним.
— Да, всё верно. Но он объяснил, что приехал из Сучжоу и никогда прежде не бывал в этих краях. А я не бывала в Сучжоу. Но я чувствовала, что знаю его.
— А по отношению к его сыну вы чувствовали то же самое?
— Нет. Но я чувствую это по отношению к вам.
Она зажала рот рукой.
— Правда?
Ибрагим не сводил с неё глаз. Кан покачала головой.
— И зачем только я это ляпнула! Слова сами вырвались.
— Такие вещи иногда случаются.
Он только махнул рукой.
— Так бывает с подобными признаниями. Но этот Бао, он вас не узнал. И вскоре после его приезда начали поступать сообщения о некоторых происшествиях. Отрезанные косы, имена людей, написанные на клочках бумаги и помещённые под сваи причала прямо перед тем, как те будут вбиты, и тому подобное. Приметы похитителей душ.
Кан покачала головой.
— Он не имеет к этому отношения. День за днём он проводил у реки, рыбача со своим сыном. Он был обыкновенным монахом, и только. Его пытали зря.
— Он сознался.
— Когда его ноги были зажаты в тисках! Он сознался бы в чём угодно, как и всякий на его месте! Какой глупый способ расследовать подобные преступления. Вот поэтому они и расползаются повсюду, как ядовитые грибы.
— Согласен, — сказал гость. Он сделал глоток чая. — Я и сам не раз это говорил. Теперь мне становится ясно, что именно это и произошло здесь, в этой конкретной ситуации.
Кан хмуро посмотрела на него.
— Поясните.
— Что ж, — Ибрагим опустил глаза. — Монах Бао и его сын впервые угодили на допрос в Анчи, о чём он, вероятно, вам рассказывал. Они пели песни, побираясь у дома деревенского старосты. Тот дал им по одному куску горячего хлеба, но Бао и Циньу были так голодны, что Бао проклял старосту; тому это не понравилось, и он снова велел им убираться восвояси. Бао ещё раз обругал его перед уходом, и староста так разозлился, что велел арестовать их и обыскать их вещи. В его котомке нашли какие-то письмена, лекарства и ножницы.
— Так же, как и здесь.
— Да. И тогда староста приказал привязать их к дереву и выпороть цепями. Больше выяснить ничего не удалось, однако оба сильно пострадали. И тогда староста отрезал кусок фальшивой косицы, которую носил лысый стражник в его услужении, подбросил её Бао в котомку и отправил того в префектуру, где его допрашивали, заковав в тиски для лодыжек.
— Бедняга! — воскликнула Кан, закусив губу. — Несчастная душа.
— Да, — Ибрагим сделал ещё глоток чая. — Так вот, недавно по приказу императора, который очень обеспокоен ситуацией, генерал-губернатор начал разбирательство по этим происшествиям. Я помогал немного в расследовании — не допросами, а изучением вещественных доказательств. В частности, обнаружил фальшивую косу, которая, как оказалось, была сплетена из нескольких типов волос. Старосту допросили, и он рассказал всё, как на духу.
— Значит, всё ложь.
— Именно. Более того, нам удалось выявить обстоятельства всех подобных инцидентов, во многом схожих с обстоятельствами Бао в Сучжоу…
— Чудовищно.
— … кроме случая с вашим сыном, Сихом.
Кан промолчала. Она взмахнула рукой, и Пао снова наполнила чашки. После очень долгого молчания Ибрагим сказал:
— Наверное, городские хулиганы воспользовались общественной паникой, чтобы напугать вашего сына.
Кан кивнул.
— И потом, — продолжал он, — если у вас бывали случаи… одержимости духами… возможно, он тоже…
Она не ответила.
— Вы не замечали ничего странного?..
Какое-то время они сидели молча, попивая чай. Наконец Кан сказала:
— Страх как он есть — уже своего рода одержимость.
— И то верно.
Они ещё немного попили чаю.
— Я сообщу генерал-губернатору, что здесь нет причин для беспокойства.
— Спасибо.
Молчание.
— Но мне также интересна природа последовавших за этим… феноменов.
— Понимаю.
— Надеюсь, мы сможем всё обсудить. Я знаю способы разобраться в этом вопросе.
— Возможно.
Вскоре хуэйский доктор откланялся.
После его ухода Кан бродила по дому, из комнаты в комнату, и встревоженная Пао следовала за ней по пятам. Она заглянула в комнату Сиха — та пустовала, книги стояли на полках нетронутые. Наверняка Сих убежал к реке гулять со своим другом Циньу.
Кан заглянула на женскую половину, посмотрела на ткацкий станок, от которого во многом зависело их финансовое благополучие; на письменный стол, чернильницу, кисти, стопки бумаги.
Оттуда — на кухню и в сад, разбитый под старым можжевельником. Она не проронила ни слова и молча удалилась в свою опочивальню.
Однако в ту ночь домочадцев снова разбудили крики. Пао выбежала вперёд остальных слуг и увидела вдову Кан обмякшей на садовой скамейке под деревом. Пао одёрнула на груди своей госпожи распахнувшуюся ночную сорочку и втащила её на скамью.
— Госпожа Кан! — закричала она, потому что глаза госпожи были широко открыты, но не видели ничего в этом мире.
Её глаза, ставшие совершенно белыми, смотрели сквозь Пао и остальных, видя других людей и бормоча что-то на других языках.
— Иншалла, иншалла, — вырывалось из неё комом звуков, всхлипов, писков, — ум манна пада хум, — и всё не своими голосами.
— Призраки! — взвизгнул Сих, разбуженный шумом. — Она одержима!
— Пожалуйста, тише, — прошипела Пао. — Нужно вернуть её в постель, пока она не проснулась.
Она подхватила Кан под одну руку, Чуньли подхватил под другую, и вместе они подняли её со всей осторожностью, на какую были способны. Она казалась не тяжелее кошки, гораздо легче, чем должна была быть.
— Аккуратнее, — остерегла Пао, когда они втащили её на подоконник и уложили на пол.
Даже теперь она подскочила с пола, как марионетка, и произнесла голосом, похожим на её собственный:
— Маленькая богиня, несмотря ни на что, умерла.
Пао известила о случившемся хуэйского врача, и тот прислал со слугой записку с просьбой о новой встрече.
Кан фыркнула, бросила записку на стол и ничего не ответила. Но через неделю слугам было велено приготовить обед для гостя, и в воротах появился Ибрагим ибн Хасам, моргая за стёклами очков.
Кан приветствовала его с величайшим почтением и провела в гостиную, где был накрыт стол и выставлен лучший фарфор.
После того как они отобедали и попили чай, Ибрагим кивнул и сказал:
— Мне сообщили, что у вас был ещё один приступ лунатизма.
Канг покраснела.
— Мои слуги распускают языки.
— Сожалею. Но это может иметь отношение к моему расследованию.
— Увы, я ничего не помню о случившемся. Я проснулась дома, и все были ужасно обеспокоены.
— Да. Но возможно, вы позволите расспросить ваших слуг? Вдруг они знают, что вы говорили, находясь под… действием чар?
— Разумеется.
— Спасибо, — он снова поклонился с места и сделал глоток чая. — И ещё… Я хотел спросить, не будете ли вы возражать, если я попытаюсь вызвать на разговор этот… голос внутри вас.
— Как вы предлагаете этого добиться?
— Есть метод, разработанный врачами аль-Андалуса. Своего рода медитация, сосредоточенная на объекте, как в буддийских храмах. Помощник вводит медитирующего в определённое «состояние», и в некоторых случаях внутренние голоса разговаривают с помощником.
— Как похищение душ?
Он улыбнулся.
— Никакого воровства. Это, по большей части, обычные разговоры. Мы как бы взываем к духу отсутствующего человека, как наедине с собой. Как призыв души, распространённый у вас на юге. Затем, по окончании медитации, всё возвращается в прежнее состояние.
— Вы верите в душу, доктор?
— Конечно.
— А в похищение душ?
— Хм. — Он надолго умолк. — Думаю, эта концепция берёт своё начало в китайском понимании души. Быть может, вы поможете мне разобраться? Проводите ли вы различие между хунь, небесной душой, и по, телесной душой?
— Да, разумеется, — ответила Кан. — Это всё части инь-ян. Душа хунь принадлежит ян, душа по — инь.
Ибрагим кивнул.
— И душа хунь, будучи светлой и активной, изменчивой субстанцией, может отделиться от живого человека. И отделяется по ночам, когда человек спит, а возвращается по его пробуждении. Как правило.
— Да.
— И если она не возвращается, случайно или намеренно, это выражается в болезнях, особенно у детей при, например, коликах, а также в различных формах бессонницы, безумия и тому подобного.
— Да.
Теперь вдова Кан отводила от него взгляд.
— И за душой хунь как раз и ведут охоту похитители душ, предположительно бродящие по окрестностям. Цзяо-хунь.
— Да. Похоже, вы в это не верите.
— Нет-нет, вовсе нет. Я стараюсь судить о том, что вижу. И я, несомненно, понимаю, о каком различии идёт речь. Я сам странствую во сне — поверьте, ещё как странствую. И я лечил бессознательных пациентов, чьи тела продолжали исправно — можно сказать, без сучка и задоринки — функционировать, в то время как они годами, годами без движения лежали в своих постелях. Одной из них я отирал лицо, умывал ресницы, и вдруг она сказала: «Не делай этого». После шестнадцати лет. Да, думаю, я видел, как душа хунь отлетала и возвращалась. Думаю, тут так же, как и во всём остальном. У китайцев есть определённые слова, определённые понятия и категории, в то время как у мусульман есть другие слова и, соответственно, немного иные категории, но при ближайшем рассмотрении можно сравнить их и увидеть, что на самом деле они одно. Потому что реальность едина.
Кан нахмурилась, как будто не соглашаясь.
— Вы знаете стихотворение «Я умер камнем»? Нет? Его написал Руми Балхи, первый из дервишей и духовный вдохновитель мусульман.
Он стал читать:
— Эта последняя смерть, думаю, относится как раз к душе хунь, которая отделяется и переходит к некой трансцендентности.
Кан обдумала это.
— Значит, в исламе вы верите в возвращение душ? Что мы проживаем много жизней и перерождаемся?
Ибрагим отхлебнул зелёного чая.
— В Коране сказано: «Бог порождает существ и возвращает их назад вновь и вновь, пока они не вернутся к нему».
— Вот как! — Кан посмотрела на Ибрагима с интересом. — В это верим и мы, буддисты.
Ибрагим кивнул.
— Суфийский наставник, у которого я учился, шариф Дин Манери, говорил нам: «Не сомневайтесь: что бы вы ни делали, и вы, и я уже делали это в минувшие века, и каждый из нас уже достиг определённой вехи своего существования. Ничто ни для кого не впервые».
Кан уставилась на Ибрагима, отрываясь от стены и подавшись к нему. Она деликатно кашлянула.
— Я помню обрывки этих ночных хождений, — призналась она. — Я часто кажусь себе кем-то другим. Чаще всего это молодая женщина… королева какой-то далёкой страны, попавшая в беду. Мне кажется, это было очень давно, но всё так смутно. Иногда я просыпаюсь с ощущением, что прошёл год или того больше. Затем я полностью погружаюсь в этот мир, и всё ускользает сквозь пальцы, и я не могу вспомнить ничего, кроме отдельных образов, как сон или иллюстрацию в книге, но менее целостную, менее… Простите. Не выходит объяснить.
— У вас получилось, — сказал Ибрагим. — Всё более чем понятно.
— Мне кажется, я знала вас, — прошептала она. — Вас, и Бао, и моего сына Ши, и Пао, и некоторых других. Я… Знаете это чувство, когда кажется, будто всё, что сейчас происходит, уже происходило раньше, в точности так же, как теперь?
Ибрагим кивнул.
— Я тоже это чувствую. В Коране также сказано: «Я говорю вам: истинно то, что души, познавшие близость, ещё сольются в родстве, хотя и встретятся с новыми лицами и под новыми именами».
— Неужели? — воскликнула Кан.
— Да. А в другом месте сказано: «Тело отваливается, как панцирь краба, и тогда образуется новое тело. Человек — это всего лишь маска, которую на время примеряет душа, отнашивает свой срок, а затем сбрасывает и вместо неё надевает другую».
Кан, разинув рот, смотрела на него во все глаза.
— Я с трудом могу поверить в то, что слышу, — прошептала она. — Никому я прежде не могла рассказать этого. Меня считают сумасшедшей. Теперь меня называют…
Ибрагим кивнул и отхлебнул чаю.
— Я понимаю. Но мне интересны подобные вещи. Меня и самого посещали определённые… предчувствия. Может, попробуем тогда ввести вас в «состояние» и посмотрим, что нам удастся узнать?
Кан решительно кивнула.
— Да.
Он потребовал полной темноты, и они устроились на скамье под окном, в зале для визитов, наглухо закрыв ставни и двери. На низком столике горела одинокая свеча. В стёклах его очков отражался её огонек. Домочадцам было наказано молчать, и до них доносился еле слышный собачий лай, стук колёс повозок, общий гул города вдалеке.
Ибрагим взял вдову Кан за запястье, не сжимая, холодными и лёгкими пальцами нащупывая её пульс. От этого прикосновения пульс ускорился. Он, конечно, тоже это почувствовал, но сказал ей смотреть на пламя свечи и заговорил, по-персидски, по-арабски и по-китайски, нежным распевным шёпотом без акцента. Она никогда не слышала такого голоса.
— Вы ступаете по прохладной утренней росе, вам спокойно и хорошо. В сердце пламени мир раскрывается подобно цветку. Вы вдыхаете его аромат, вдыхаете медленно, и медленно выдыхаете. Все сутры говорят через вас в этот цветок света. Всё сосредоточено и омывает ваш позвоночник, подобно приливу. Солнце, луна и звёзды на своих местах, вращаются вокруг нас, держат нас вместе.
И он продолжал бормотать, пока пульс Кан не выровнялся на всех трёх уровнях: текучий, неглубокий пульс, глубокое и расслабленное дыхание. Ибрагиму казалось, что она на самом деле покинула комнату через портал пламени свечи. Никогда ещё никто не покидал его так быстро.
— Теперь, — продолжил он, — вы путешествуете в мире духов и наблюдаете все свои жизни. Скажите мне, что вы видите.
Её голос звучал звонко и нежно, так непохоже на её обычный голос.
— Я вижу старый мост, древний мост над пересохшей рекой. Бао молод и одет в белую мантию. За мной по мосту идут люди, направляясь… в какое-то место. Старое и новое.
— Во что одеты вы?
— В длинное… платье. Похожее на ночную сорочку. Тепло. Люди окликают нас, когда мы проходим мимо.
— Что они говорят?
— Я не понимаю.
— Повторяйте за ними звуки, которые они издают.
— «Ин ша ал ла. Ин ша ал ла». Какие-то люди верхом на лошадях. О, вы тоже здесь. И тоже молоды. Они чего-то требуют. Люди кричат. Всадники приближаются. Стремительно приближаются. Бао предупреждает меня…
Она содрогнулась всем телом.
— Ах! — воскликнула она своим обычным голосом.
Её пульс забился в заполошном ритме, напоминая стук вращающегося веретена. Она с силой встряхнула головой и посмотрела на Ибрагима.
— Что это было? Что случилось?
— Вас здесь не было. Вы перенеслись в другое место. Вы что-то помните?
Она покачала головой.
— Лошадей?
Вдова Кан прикрыла глаза.
— Лошади. Всадники. Кавалерия. Я попала в беду!
— Хм, — он выпустил её запястье. — Очень может быть.
— Но что случилось?
Он пожал плечами.
— Возможно… Вы говорите… нет, вы уже отвечали, что нет. Но ваша душа хунь в своём путешествии, похоже, слышала арабский язык.
— Арабский?
— Да. Это распространённая молитва. Многие мусульмане читают её на арабском, даже если это не их родной язык. Но…
Она содрогнулась.
— Я хочу отдохнуть.
— Конечно.
Она подняла на него взгляд, и её глаза наполнились слезами.
— Я… может ли это… но почему я… — она покачала головой, и слёзы потекли по щекам. — Не понимаю, почему это происходит!
Он покивал.
— Мы редко понимаем причины происходящего.
Она отрывисто хохотнула одним коротким «Ха!» и добавила:
— Но я хотела бы разобраться.
— Я тоже. Поверьте, ничто не доставило бы мне большего удовольствия. Тем более что мне редко выпадает такая возможность.
Он чуть улыбнулся, или скривил губы в гримасе, делясь с ней своим сожалением. Момент взаимопонимания и разделённого разочарования в том, как мало они понимают.
Кан глубоко вздохнула и встала.
— Я благодарна за ваше участие. Надеюсь, вы ещё придёте?
— Разумеется. — Он тоже встал. — Я к вашим услугам, госпожа. У меня есть чувство, что это только начало.
Что-то заставило её встрепенуться и уставиться куда-то сквозь него.
— Вы помните, как развевались знамёна?
— Что?
— Вы там были, — она виновато улыбнулась и пожала плечами. — Вы тоже там были.
Он нахмурился, силясь понять её.
— Знамёна… — Он погрузился на время в себя. — Я… — он потряс головой, — кажется… Я помню, что раньше, ещё в детстве, в Иране, когда я видел знамёна, это всегда много для меня значило. Намного больше, чем я мог себе объяснить. Я как будто летел.
— Пожалуйста, приходите ещё. Возможно, и вашу гуннскую душу ещё можно призвать.
Он кивнул, хмурясь и словно пытаясь ухватить за хвост ускользающую мысль, знамя в своей памяти. Даже когда он прощался и уходил, он всё ещё был погружён в себя.
Он вернулся через неделю, и они провели ещё один сеанс «внутри свечи», как называла их вдова Кан. В глубоком трансе она разразилась речью, которой не понял никто из них: ни Ибрагим, слушавший её в эту минуту, ни сама Кан, когда он позже вслух зачитывал записанное за ней.
Разволновавшись, он пожал плечами.
— Я поспрашиваю коллег. Впрочем, это может быть и язык, уже полностью для нас утраченный. Давайте сконцентрируемся на том, что вы видели.
— Но я ничего не помню! Может, самую малость. Как сон, который забывается при пробуждении, когда ты пытаешься его вспомнить.
— Значит, мне нужно быть умнее и задавать правильные вопросы, когда вы непосредственно погружены в пламя свечи.
— А если я вас не пойму? Или отвечу на этом чужом языке?
Он кивнул.
— Но вы как будто понимаете меня, по крайней мере отчасти. Наверное, мои слова транслируются за пределы этого измерения. Или же душа хунь способна на большее, чем мы изначально предполагали. Или по нити, что не позволяет путешествующей душе хунь отделиться от вас, передаётся часть ваших знаний. Или меня понимает душа по.
Он развёл руками: кто знает?
Затем её как будто осенило, и она положила руку ему на плечо.
— Был оползень!
Они молча стояли рядом. Воздух вокруг них слабо дрожал.
Он ушёл озадаченный, погружённый в себя. Каждый раз он покидал её в каком-то смятении, и каждый раз, возвращаясь, буквально кишел идеями и потирал руки в предвкушении их следующего сеанса «внутри свечи».
— Мой коллега из Пекина считает, что вы говорите на диалекте берберского языка. И иногда на тибетском. Вам знакомы эти места? Марокко находится на другом конце света, в западной оконечности Северной Африки. Марокканцы заселили Аль-Андалус после гибели христиан.
Она вздохнула и покачала головой.
— Я уверена, что всегда была китаянкой. Может быть, это древнекитайский диалект?
Он улыбнулся — редкое и приятное явление.
— В глубине вашего сердца, возможно. Но я полагаю, что наши души от жизни к жизни странствуют по всему миру.
— Группами?
— В Коране сказано, что судьбы людей переплетены. Как нити в ваших вышивках. Они путешествуют вместе, как кочевые народы Земли: евреи, христиане, зотты. Останки прежних устоев, лишившиеся дома.
— Или новые острова за Восточным морем? Получается, мы могли жить и там, в империях золота?
— Там могли осесть древние египтяне, бежавшие на запад от Ноева потопа. К единому мнению пока не пришли.
— Кем бы они ни были, я-то уж точно китаянка с головы до пят. Всегда была и всегда буду.
Он наградил её взглядом, в котором читалась лёгкая смешинка.
— Не похоже, что вы говорите по-китайски, когда находитесь «внутри свечи». И если жизнь неугасима, а складывается именно такое впечатление, вы можете быть старше самого Китая.
Она испустила глубокий вздох.
— В это нетрудно поверить.
Когда он пришёл в следующий раз, чтобы снова ввести её в «состояние», было поздно, и они смогли провести сеанс в тишине и темноте, и казалось, не существовало ничего, кроме пламени свечи в тусклой комнате и звука его голоса. Шёл пятый день пятого месяца, несчастливый день, день праздника голодных духов, когда почитали несчастных прет, у которых не осталось живых потомков, и духи получали немного покоя. Кан прочла Шурангама-сутру[496], в которой излагалась концепция «жулай цзан», состояния чистого разума, спокойного разума, истинного разума.
Она совершила обрядовые омовения дома, постилась сама и попросила о том же Ибрагима. И потом, закончив наконец с приготовлениями, они сидели одни в душной и тёмной комнате и смотрели на пламя свечи. Кан погрузилась в него почти в тот же миг, как Ибрагим коснулся её запястья, пульс её заструился из инь в ян. Ибрагим внимательно наблюдал за ней. Она забормотала на непонятном ему языке, возможно, на том, которого они ещё не слышали. На лбу у неё блестел пот, что-то мучило её.
Пламя свечи уменьшилось до размеров фасолины. Ибрагим тяжело сглотнул, сдерживая страх и щурясь от напряжения.
Она пошевелилась, и её голос стал более взволнованным.
— Ответь мне по-китайски, — мягко попросил он. — Говори по-китайски.
Она застонала, что-то пробормотав, а затем произнесла, совершенно отчётливо:
— Мой муж умер. Его… его отравили, и люди не хотели принимать в своих рядах королеву. Они хотели так, как раньше. Ах! — и она снова заговорила на другом языке.
Ибрагим отложил в памяти её наиболее внятные слова и тут увидел, что пламя свечи снова разгорелось, становясь даже больше обычного, поднимаясь так высоко, что в комнате стало душно и жарко, и испугался за бумажные потолки.
— Успокойтесь, о духи мёртвых, прошу вас, — сказал он по-арабски, и Кан закричала в ответ не своим голосом:
— Нет! Нет! Мы в западне!
И вдруг она разрыдалась, изливая со слезами свою душу. Ибрагим держал её за плечи, бережно обнимая, и вдруг она вскинула на него взгляд, будто проснувшись, и глаза её округлились.
— И вы там были! Вы были с нами, когда на нас сошла лавина, и мы застряли в западне, обречённые на верную смерть!
Он покачал головой:
— Я не помню…
Она высвободилась и наотмашь ударила его по лицу. Его очки пролетели через всю комнату, а вдова вскочила на него и крепко схватила за горло, как будто собираясь душить, вперившись в него глазами, внезапно ставшими намного меньше.
— Ты же там был! — закричала она. — Вспомни! Вспомни!
В её глазах он как будто увидел, как всё произошло.
— Ох! — потрясённо протянул он, глядя сквозь неё. — О, боже мой! Ох…
Она отпустила его, и он рухнул на пол. Он похлопал рядом ладонью, ища свои очки.
— Иншалла, Иншалла, — он шарил вокруг себя, глядя на неё снизу вверх. — Ты была ещё совсем ребёнком…
Она вздохнула и опустилась на пол рядом с ним. Она рыдала, у неё текло из глаз, текло из носа.
— Это было так давно. А я так одинока, — она шмыгнула носом и вытерла глаза. — Они постоянно нас убивают. Нас постоянно убивают.
— Это жизнь, — сказал он, одним движением вытирая и свои глаза. Он взял себя в руки. — Такое случается. Только это мы и запоминаем. Когда-то ты была чернокожим юношей, красивым чернокожим юношей, я теперь вижу. А в другой раз — моим другом. Два старика, мы изучали мир, мы дружили. Вот это дух.
Пламя свечи медленно вернулось на свою обычную высоту. Они сидели рядом на полу, не в силах пошевелиться.
Наконец Пао нерешительно постучала в дверь, и они виновато вздрогнули, хотя оба были погружены в собственные мысли. Они встали, уселись на подоконнике, и Кан отправила Пао принести персикового сока. К тому времени, когда она вернулась с напитками, оба уже пришли в чувство; Ибрагим водрузил очки на место, а вдова Кан открыла ставни на окне, чтобы впустить ночной воздух. Свет затянутого облаком полумесяца добавился к пламени свечи.
Взяв трясущимися руками стакан, вдова сделала глоток персикового сока и откусила кусочек сливы. Тело её тоже дрожало.
— Боюсь, я не смогу больше продолжать, — сказала она, глядя в сторону. — Всё это для меня слишком.
Он кивнул. Они вышли в приусадебный сад и, расположившись на свежем воздухе под облаками, ели и пили. Они проголодались. Темнота благоухала ароматом жасмина. Они не разговаривали, но молчание было дружеским.
Когда Ибрагим пришёл в следующий раз, у него было серьёзное выражение лица, и одет он был не как обычно, а в дорогие одеяния мусульманского священнослужителя.
После обычных приветствий, когда они снова остались одни в саду, он поднялся и повернулся к ней.
— Я должен уехать в Ганьсу, — сказал он. — Некоторые семейные обстоятельства ждут моего возвращения. И мой суфийский наставник в медресе рассчитывает на мою помощь. Я откладывал столько, сколько мог, но сейчас мне пора уезжать.
Кан отвела взгляд.
— Я буду сожалеть.
— Да. Я тоже. Нам ещё многое нужно обсудить.
Молчание.
Затем Ибрагим придвинулся к ней и продолжил:
— Я придумал, как можно решить эту проблему, эту столь нежеланную разлуку между нами, и решение состоит в том, чтобы вам выйти за меня замуж… принять мое предложение руки и сердца и уехать вместе со мной и всеми вашими домочадцами в Ганьсу.
Вдова Кан была несказанно изумлена. Она слушала, разинув рот.
— Как же… я не могу выйти замуж. Я вдова.
— Но вдовы могут выходить замуж повторно, — возразил Ибрагим. — Знаю, что Цин пытается препятствовать этому, но Конфуций нигде не высказывается против. Я смотрел и спрашивал совета у лучших специалистов. Люди так делают.
— Но не добропорядочные люди!
Он прищурился, внезапно становясь похожим на китайца.
— По чьим порядкам?
Она отвела взгляд.
— Я не могу за вас выйти. Вы — хуэй, а я — та, которая ещё не мертва.
— Императоры династии Мин велели всем хуэям жениться на женщинах из приличных китайских семей, чтобы у них рождались китайские дети. Моя мать была китаянкой.
Она снова вскинула на него удивлённый взгляд. Её лицо заливал румянец.
— Прошу вас, — сказал он, протягивая руку. — Понимаю, что эта мысль нова. Я застал вас врасплох. Извините. Но, пожалуйста, подумайте об этом, прежде чем дать окончательный ответ. Подумайте.
Она выпрямилась и встала к нему лицом в чопорной позе.
— Я подумаю.
Она взмахнула кистью руки, намекая, что желает остаться одна, и он, обрывисто попрощавшись, заканчивая фразой на другом языке, произнесённой с самым недвусмысленным напором, покинул усадьбу.
После этого вдова Кан отправилась бродить по дому. Пао на кухне отдавала распоряжения служанкам, когда вдова нашла её и попросила присоединиться к ней в саду для беседы. Пао вышла следом за ней во двор, и Кан рассказала ей обо всём, что сейчас произошло, и Пао рассмеялась.
— Почему ты смеёшься? — огрызнулась хозяйка. — Неужели ты думаешь, что меня так волнует императорская грамота? Что я должна запереться в этой клетке на всю оставшуюся жизнь ради бумажки с росчерком киноварных чернил?
Пао застыла, сначала от удивления, потом от испуга.
— Но, госпожа Кан… Ганьсу…
— Ты ничего в этом не понимаешь. Оставь меня.
После этого никто не осмеливался заговорить с ней. Она бродила по дому, как голодный призрак, никого не замечая вокруг. Она почти перестала говорить. Она посетила алтарь в Храме лиловой бамбуковой рощи, пять раз прочитала Алмазную сутру и вернулась домой с болью в коленях. В памяти всплыло стихотворение Ли Аньцзы[497], «Внезапный взгляд на возраст»:
Она велела слугам отнести её в здание магистрата, где они поставили паланкин на землю и она целый час не двигалась с места. Мужчины видели только её лицо за тюлевой занавеской в окошке. Она так и не вышла, и они отнесли её домой.
На следующий день она велела отнести себя на кладбище, хотя день был не праздничный, и под чистым небом прошла своей странной шаркающей походкой, подметая подолом могилы предков, и села у могилы мужа, обхватив голову руками.
На следующий день она спустилась к реке одна, пройдя всю дорогу пешком, вымучивая шаг за шагом, поглядывая на деревья, уток, облака в небе. Она сидела на берегу неподвижно, словно в одном из храмов.
Циньу тоже был здесь, как и всегда, волочил за собой удочку и бамбуковую корзину. Увидев её, он просиял и показал ей свой улов. Он сел рядом с ней, и они смотрели, как течёт мимо широкая бурая река, блестящая и плотная. Он удил рыбу, она сидела и наблюдала.
— У тебя хорошо получается, — заметила она, глядя, как он закидывает леску в поток.
— Меня отец научил, — ответил он и добавил через некоторое время: — Я скучаю по нему.
— Я тоже, — и продолжила: — Ты думаешь… Интересно, что бы он сказал…
Снова пауза.
— Если мы переедем на запад, ты поедешь с нами.
Она снова пригласила Ибрагима, и, когда он вернулся, Пао провела его в приёмные покои, которые, по наказу вдовы, были заставлены цветами.
Он стоял перед ней, склонив голову.
— Я стара, — сообщила она ему. — Я уже прошла через все жизненные стадии[498]. Я — женщина, которая пока не мертва. Я не могу повернуть время вспять. Я не могу подарить тебе сыновей.
— Я понимаю, — тихо ответил он. — Я тоже стар. И всё же прошу вашей руки. Не ради сыновей, а ради меня.
Она посмотрела на него оценивающе, и её румянец стал ярче.
— Тогда я согласна.
Он улыбнулся.
После этого дом словно закружило в вихре. Слуги, хотя и скептически отнеслись к этому альянсу, тем не менее работали дни напролёт, не покладая рук, чтобы успеть всё подготовить к пятнадцатому дню шестого месяца, дню летнего солнцестояния, считавшемуся благоприятным временем для начала путешествия. Старшие сыновья брака, разумеется, не одобряли, но всё же собирались присутствовать на бракосочетании. Соседи были шокированы, потрясены сверх всякой меры, но, поскольку их никто не приглашал, никак не могли выразить своего протеста Кан и её домочадцам. В храме сёстры вдовы поздравили её и пожелали всего наилучшего.
— Ты можешь передать мудрость Будды хуэям, — сказали они ей. — От этого всем будет большая польза.
И они сыграли небольшую свадьбу, на которой присутствовали все сыновья вдовы Кан, и только Сих пребывал в непраздничном настроении, продувшись всё утро у себя в комнате, о чём Пао решила не сообщать хозяйке. После церемонии, прошедшей в саду, спустились к реке, и хотя гостей было немного, среди них царило решительное веселье. После этого стали собирать вещи, а мебель и товары погрузили в повозки, которые отправятся либо в их новый дом на запад, либо в сиротский приют, основанный в городе при поддержке Кан, либо её старшим сыновьям.
Когда всё было готово, Кан на прощание обошла дом, останавливаясь, чтобы посмотреть на пустые комнаты, ставшие теперь непривычно маленькими.
Наконец она вышла из дома и села в паланкин.
— Ничего уже нет, — сказала она Ибрагиму.
Он вручил ей подарок, яйцо, выкрашенное в красный: счастье в новом году. Она склонила голову. Он кивнул, и по его команде их маленький обоз тронулся в путешествие на запад.
Путешествие заняло больше месяца. Дороги и тропы, которыми они ехали, были сухими, и задержек в пути не возникало. Отчасти это объяснялось тем, что Кан предпочла ехать в повозке, а не в паланкине или кресле поменьше. Поначалу слуги решили, что это решение вызвало разлад между молодыми, поскольку Ибрагим перебрался в крытую повозку вместе с Кан, и всем были слышны их споры, длившиеся порой целыми днями. Но как-то раз Пао подошла достаточно близко, чтобы уловить смысл их беседы, и вернулась к остальным с облегчением.
— Они всего лишь спорят о религии. Что за пара мыслителей.
Успокоившись, слуги продолжили путь. Они достигли Кайфына, где остановились у мусульманских коллег Ибрагима, а оттуда тронулись дорогами, идущими параллельно реке Вэйхэ, на запад до Сианя в провинции Шэньси, затем через суровые перевалы в засушливых холмах до Ланьчжоу.
Когда путешествие подошло к концу, Кан была потрясена до глубины души.
— Я и не подозревала, что мира так много, — говорила она Ибрагиму. — Так много Китая! Так много рисовых и ячменных полей, так много гор, пустынных и диких. Мы, наверное, объехали уже целый мир.
— Едва ли сотую его часть, если верить морякам.
— Эта диковинная страна такая холодная и сухая, пыльная и бесплодная. Как мы будем содержать здесь дом в чистоте и тепле? Жить здесь будет всё равно что в аду.
— Ну, так уж и в аду.
— Неужели это действительно Ланьчжоу, знаменитая западная столица? Вот эта крошечная, бурая, продуваемая ветрами деревня из глинобитного кирпича?
— Да. И она, на самом деле, довольно быстро растёт.
— И мы будем здесь жить?
— У меня остались связи и здесь, и в Синине, что немного дальше на западе. Мы можем обосноваться в любом из этих мест.
— Я хочу взглянуть на Синин, прежде чем мы примем решение. Он не может быть хуже этого.
Ибрагим ничего не сказал и только приказал их небольшому обозу трогаться дальше. Минуло ещё несколько дней пути. Шёл седьмой месяц года, а над головой почти каждый день сгущались грозовые тучи, так и не проливаясь дождём. Под низкими небесами увядшие холмы, покрытые трещинами, казались ещё более неприветливыми, чем прежде, и за исключением нескольких центральных низин, орошаемых ярусами вдоль длинных и узких долин, вокруг больше не было видно земледелия.
— Как здесь живут люди? — спросила Кан. — Чем они питаются?
— Пасут овец и коз, — ответил Ибрагим. — Иногда разводят крупный рогатый скот. К западу отсюда так происходит повсюду, по всему засушливому сердцу мира.
— Удивительно. Мы словно переместились назад во времени.
Наконец они въехали в Синин, очередной небольшой городок, обнесённый глинобитными стенами и приютившийся под изломанными горными склонами в высокой долине. Ворота охранял гарнизон имперских солдат, а под городскими стенами стояли наспех сколоченные новые деревянные бараки. Большой караван-сарай пустовал, время года было уже позднее для начала путешествий. Чуть дальше, используя ту ничтожную энергию, что давала река, работали станки и печи нескольких металлургических цехов, обнесённых стенами.
— Уф! — фыркнула Кан. — Не думала, что Ланьчжоу можно превзойти, но, видимо, я ошибалась.
— Не торопись принимать решение, — попросил Ибрагим. — Я хочу, чтобы ты увидела озеро Цинхай. До него осталось совсем немного.
— И там-то мы точно свалимся с края земли.
— Посмотри сама.
Кан согласилась без возражений; действительно, Пао казалось, что хозяйке даже нравятся эти жутко засушливые, варварские земли или, по крайней мере, нравится на них жаловаться. «Чем больше пыли, тем лучше», — казалось, говорило её лицо, хотя слова отражали совсем другое.
Спустя ещё несколько дней поездки на запад плохие дороги привели их за лощину к берегам озера Цинхай; открывшийся вид лишил дара речи всех без исключения. По счастливой случайности они прибыли сюда в день неистово ветреный, над головами проносились огромные белые облака, прошитые серо-голубыми узорами, и они отражались в озёрной глади, которая на солнце отливала сине-зелёным светом, как и предполагало название озера. Оно простиралось на запад до самого горизонта; видимые изгибы его берегов окаймляли зелёные холмы. Посреди этой бурой безжизненной пустоты озеро казалось чудом.
Кан слезла с повозки и медленно пошла к галечному берегу, читая сутру лотоса и высоко поднимая руки, чтобы ощутить ладонями крепкий ветер. Ибрагим оставил её одну на некоторое время, а затем встал с ней рядом.
— Почему ты плачешь? — поинтересовался он.
— «Так вот какое оно, великое озеро», — вслух зачитала она.
Ибрагим поклонился.
— Золотые слова. Чьи это стихи?
Кан покачала головой, смахивая слёзы.
— Это Юэнь, жена Шэнь Фу, впервые увидевшая озеро Тайху. Великое озеро! Что бы она подумала, если бы увидела это озеро! Оно входит в «Шесть записок о быстротечной жизни». Слышал о таком? Нет? Что ж. Что тут скажешь?
— Ничего.
— Вот именно, — она повернулась к нему и сложила руки вместе. — Спасибо тебе, муж мой, что показал мне такое великое озеро. Это поистине великолепно. Теперь я могу успокоиться и остаться жить там, где тебе будет угодно. Синин, Ланьчжоу, другая сторона света, где мы встречались когда-то в прошлой жизни, — не важно. Мне всё одно.
И она прислонилась к его боку, заливаясь слезами.
На первое время Ибрагим решил обосноваться в Ланьчжоу. Оттуда удобнее было добираться к Ганьсуйскому коридору, что, в свою очередь, открывало маршруты на запад, а также дороги, ведущие обратно в китайскую глубинку. Кроме того, медресе, с которой он имел самые тесные отношения в юности, переместилась из Синина в Ланьчжоу, сдавшись под натиском недавно занявших город западных мусульман.
Они поселились в новом глинобитном доме на берегу реки Таохэ, недалеко от того места, где она впадала в Хуанхэ, Жёлтую реку. Вода в Хуанхэ и впрямь была жёлтого цвета, совершенно непрозрачной от взбаламученного песка, точно такого же цвета, как западные холмы, из которых брала свой исток. Таохэ казалась почище, но коричневее.
Новая усадьба была больше, чем дом Кан в Ханчжоу, и она, недолго думая, разместила женщин в дальнем здании, вокруг которого разбила сад и потребовала высадить деревья в горшках, положив начало облагораживанию территории. Она хотела приобрести и ткацкий станок, но Ибрагим предупредил, что шёлковых нитей здесь не достать, так как здесь нет ни шелковичных рощ, ни филатур. Если она хочет продолжать ткать, ей придётся научиться работать с шерстью. Она повздыхала, но согласилась и начала осваивать новое ремесло на ручных станках. Время коротали также за вышивкой по уже сотканному шёлку.
Ибрагим тем временем встретился с товарищами по мусульманским школам и общинам, а также с цинскими городскими чиновниками и заступил на новую работу, где оказывал помощь и разбирал вопросы, связанные с новой политической и религиозной ситуацией в регионе, которая, по-видимому, изменилась, с тех пор как он в последний раз был дома. По вечерам они с Кан сидели на веранде, откуда открывался вид на грязную Жёлтую реку, и он всё ей объяснял, отвечая на бесконечные вопросы.
— Говоря чуть проще, с тех пор как Ма Лайчи вернулся из Йемена, принеся с собой тексты о религиозном обновлении и реформах, конфликты между мусульманами этой части мира не стихают. Нужно понимать, что мусульмане жили здесь много веков, почти с самого зарождения ислама, и в таком удалении от Мекки и других центров исламского богословия в религию не могли не проникнуть некоторые неортодоксальности и заблуждения. Ма Лайчи хотел это исправить, но старая умма подала иск против него в цинский гражданский суд, обвинив его в хуочжуне[499].
Кан посуровела, не иначе как вспоминая последствия подобного обмана в центральной части страны.
— Здешний генерал-губернатор Паохан Гуанси в конечном счёте отклонил иск, но этим дело не закончилось. Ма Лайчи принялся обращать в ислам саларов — это народ, говорящий на тюркском языке и живущий на дорогах. Ты видела их: они носят белые шапочки и не похожи на китайцев.
— Они похожи на тебя.
Ибрагим нахмурился.
— Пожалуй, отчасти. Как бы то ни было, это решение взволновало народ, так как саларов считают опасными людьми.
— И я понимаю, почему, — они опасно выглядят.
— Люди, похожие на меня? Но не в этом суть. В общем, ислам подвержен и многим другим влияниям, иногда находящимся в конфликте друг с другом. Новая секта под названием Накшабандия стремится очистить ислам путём возвращения к прежнему — ортодоксальному — укладу. В Китае её представителей возглавляет Азиз Ма Минсинь, который, как и Ма Лайчи, провёл много лет в Йемене и Мекке, обучаясь у Ибрагима ибн Хаса Аль-Курани, знаменитого шейха, чьи учения сейчас известны всему исламскому миру.
Так вот, оба этих славных шейха пришли сюда из Аравии с реформаторскими планами, пройдя обучение у одного и того же народа, но, увы, с разными реформами на уме. Ма Лайчи верил в безмолвное произнесение молитвы, так называемый зикр, в то время как Ма Минсинь, будучи моложе, слушал учителей, полагающих, что молитвы могут пропеваться и вслух.
— Различие кажется незначительным.
— Да.
Когда Ибрагим смахивал на китайца, это означало, что слова жены забавляют его.
— В буддизме допускается и то, и другое.
— Совершенно верно. Но, как это часто бывает, такие различия лишь признак более глубоких расхождений. Так или иначе, Ма Минсинь практикует молитву джахр, что означает «произнесённая вслух». Это не по нраву Ма Лайчи и его последователям, поскольку знаменует собой новое и ещё более чистое религиозное возрождение в этих краях. Но они не могут остановить наступление. Ма Минсиня поддерживают суфии Чёрной горы, которые контролируют обе стороны Памира, поэтому его последователи продолжают прибывать и прибывать сюда, спасаясь от войн между иранцами и османами, а также между османами и фуланцами.
— Какие-то сплошные беды.
— Что поделать, ислам не так хорошо структурирован, как буддизм, — отозвался Ибрагим, и Кан рассмеялась. — Но ты права, положение действительно бедовое. Конфликт между Ма Лайчи и Ма Минсинем может уничтожить всякую надежду на окончание междоусобиц при нашей жизни. Хафия Ма Лайчи сотрудничает с властями Цин, и они называют джахр суеверной и даже аморальной практикой.
— Аморальной?
— Как танцы и тому подобное. Ритмичное движение во время молитвы, да и само моление вслух.
— Мне это кажется совершенно нормальным. Служба, в конце концов, остаётся торжественным событием.
— Да. И джахрии в ответ пытаются обвинять хафиев в возведении культа личности вокруг Ма Лайчи. А его самого — в злоупотреблении взысканием десятины, имея в виду, что всё его движение — не более чем афера для укрепления власти и богатства. И всё это при содействии императора и вопреки интересам других мусульман.
— Беда.
— Именно. И у каждого здесь есть оружие, зачастую огнестрельное, потому что, как ты сама могла заметить по дороге, охота здесь до сих пор является важным источником продовольствия. Так что при каждой самой маленькой мечети имеется своё ополчение, готовое, чуть что, вступить в бой, а Цин укрепляют гарнизоны в попытках справиться с этим натиском. До сих пор Цин поддерживали хафиев, что они переводят как «старое учение», а джахриев называют «новым учением», что, конечно, делает их плохими по определению. Но то, что плохо для династии Цин, как раз и привлекает молодых мусульман. В мире много нового. К западу от Чёрных гор всё стремительно меняется.
— Как всегда.
— Да, только ещё быстрее.
— Китай — страна медленных перемен, — медленно проговорила Кан.
— Или, в зависимости от нрава императора, вообще их отсутствия. В любом случае, ни хафии, ни джахрии не могут тягаться силами с императором.
— Разумеется.
— И в итоге они постоянно воюют друг с другом. И поскольку цинские армии теперь контролируют земли вплоть до Памира, земли, которые прежде состояли из независимых мусульманских эмиратов, джахрии убеждены, что ислам необходимо вернуть к его корням, чтобы отвоевать обратно то, что некогда было частью дар аль-ислама.
— У них мало шансов, если такова воля императора.
— Да. Но большинство из тех, кто так говорит, никогда даже не ступали в центральные регионы, и тем более не жили там, как мы с тобой. И они не могут знать могущества Китая. Они видят лишь небольшие гарнизоны солдат, редкими десятками разбросанные по огромной территории.
Кан сказала:
— Это могло на многое повлиять. Похоже, ты привёз меня в край, переполненный ци[500].
— Надеюсь, всё окажется не так уж плохо. Если хочешь знать моё мнение, тут необходимы доскональное изучение и анализ истории, которые наглядно продемонстрируют фундаментальные сходства, лежащие в основе ислама и конфуцианства.
Брови Кан поползли вверх.
— Ты так считаешь?
— Я в этом уверен. Это моя цель. Так было и остаётся уже двадцать лет.
Кан стёрла с лица удивлённое выражение.
— Тебе придётся показать мне эти труды.
— Мне бы и самому очень этого хотелось. Возможно, ты даже поможешь мне с китайским переводом. Я хочу опубликовать работу на китайском, тюркском, арабском, фарси, хинди и других языках, если только найду переводчиков.
Кан кивнула.
— Я буду счастлива помочь, если моё невежество не станет этому помехой.
В доме установился порядок, каждодневные дела потекли так же, как и прежде. Немногочисленные ханьские китайцы, высланные в этот отдалённый уголок страны, проводили все привычные им торжества, а в праздничные дни работали над строительством храмов на утёсах, возвышающихся над рекой. К этим праздникам добавились и мусульманские священные дни, которые становились важным событием для большинства жителей города.
Каждый месяц с запада продолжали стекаться всё новые мусульмане. Мусульмане, конфуцианцы, иногда буддисты, чаще всего — тибетцы или монголы, почти никогда — даосы. Ланьчжоу преимущественно оставался городом мусульман и ханьских китайцев, худо-бедно сосуществовавших друг с другом, как это продолжалось уже много веков, и пересекавшихся лишь в редком смешанном браке.
Эта двойственная природа региона вылилась в конкретную проблему, когда дело коснулось дальнейшей судьбы Сиха. Если мальчик собирался продолжать подготовку к государственным экзаменам, то пора было нанимать ему репетитора. А он этого категорически не хотел. В качестве возможной альтернативы он мог пойти учиться в одну из местных медресе, что, по существу, означало бы переход в ислам и было, конечно, совершенно немыслимо для вдовы Кан. Сих же и Ибрагим, похоже, видели в этом реальную перспективу. Сих пытался оттянуть момент принятия решения. «Мне всего семь лет», — просил он. «Выбирай, восток или запад», — отвечал Ибрагим. И оба говорили мальчику: «Ты не можешь просто бездельничать».
Кан настояла на продолжении подготовки к экзаменам на императорскую службу.
— Этого хотел бы его отец.
Ибрагим согласился с её решением, полагая вполне вероятным, что в будущем они ещё вернутся в центр страны, где результаты экзаменов будут играть решающее значение для надежд на какое-либо продвижение по службе.
Сих, однако, не хотел учиться. Он заявлял об увлечении исламом, чего Ибрагим не мог не одобрять, хотя и с настороженностью. Но детский интерес Сиха был вызван джахрийскими мечетями, наполненными голосами, песнопениями, танцами, а иногда даже алкоголем и самобичеванием. Эти громкие выражения веры не оставляли места для интеллектуального развития и, кроме того, нередко приводили к возбуждённым дракам с хафийской молодёжью.
— Сказать правду, ему полюбится любая программа, где придётся меньше всего трудиться, — мрачно сказала Кан. — Ему нужно готовиться к экзаменам, независимо от того, станет он мусульманином или нет.
Ибрагим согласился, и вдвоём они заставили Сиха взяться за учёбу. Его интерес к исламу поубавился, когда стало ясно, что, выбрав этот путь, он только добавит нагрузки к своей учебной программе.
Книги и учение, конечно, не должны были для него составить труда в доме, где научная деятельность занимала доминирующее место. Кан воспользовалась переездом на запад, чтобы собрать все свои стихи в один сундук, и теперь доверяла большую часть работы по шерсти и вышивке служанкам, а сама проводила дни, перебирая увесистые стопки бумаги, перечитывая собственные стихи в толстых пачках, а также стихи друзей, родственников и незнакомцев, скопленные за многие годы. Зажиточные, респектабельные женщины южного Китая строчили стихи безостановочно на протяжении всего правления династий Мин и Цин, и теперь, просматривая своё небольшое поэтическое собрание, насчитывающее порядка двадцати шести тысяч стихов, Кан обратила внимание Ибрагима на закономерности в выборе тем, которые начинала прослеживать сама: тяготы наложничества, изоляция при нём и физические ограничения (она была слишком тактична, чтобы говорить о том, какие формы это могло принимать в действительности, и Ибрагим старательно избегал смотреть на её ноги и пристально глядел прямо в глаза). Изнуряющий монотонный труд лет риса и соли, боль, риск и экзальтация деторождения, страшное, первобытное потрясение от того, что тебя, воспитанную как любимицу семьи, против воли выдают замуж, чтобы в тот же миг ты стала без малого рабыней в чужой семье. Кан с чувством рассказывала о непреходящем чувстве надрыва и излома, вызванном столь важным событием в жизни женщины:
— Ты как будто переживаешь реинкарнацию с нетронутым разумом, смерть и перерождение на нижней ступени, голодным призраком и вьючным животным, которое всё ещё помнит о том времени, когда ты была королевой мира! Для наложниц это ещё тяжелее: спуститься на самый низ, минуя царства животных и прет, в саму преисподнюю. И ведь наложниц больше, чем жён.
Ибрагим кивал и поощрял её стремление не только писать на эти темы, но и отбирать лучшие из имевшихся у неё стихотворений для поэтической антологии, подобной «Правильным началам» Юн Чжу, недавно опубликованным в Нанкине.
— Как она сама отмечает в предисловии, — сказал Ибрагим, — «На каждое стихотворение, записанное мною, приходится десять тысяч, которые мне пришлось пропустить». А сколько из этих десяти тысяч были более откровенными, более опасными, чем оставленные?
— Девять тысяч девятьсот, — ответила Кан, хотя ей очень нравилась антология Юн Чжу.
И она начала собирать антологию, а Ибрагим помогал ей, прося своих коллег в центральных, западных и южных регионах страны присылать ему все женские стихи, которые им удастся заполучить. Время шло, и работа разрасталась, как рис в горшке, пока целые комнаты их нового дома не оказались заполнены кипами бумаг, скрупулёзно структурированных Кан по автору, провинции, династии и так далее. Она проводила за этой работой большую часть времени и казалась абсолютно поглощённой ею.
Однажды она пришла к Ибрагиму, держа листок бумаги.
— Послушай, — сказала она тихо и серьёзно. — Это стихотворение Кан Ланьин, оно называется «В ночь накануне рождения первенца».
Она стала читать:
Кан подняла взгляд на Ибрагима, и тот кивнул.
— Должно быть, с ней случилось то же, что и с нами, — рассудил он. — Такие моменты учат нас тому, что жизнь — это нечто большее.
Когда Кан Тунби делала перерывы в работе над антологией, немало послеполуденных часов она проводила на улицах Ланьчжоу. В этом было что-то для неё новое. Она брала с собой служанку и пару плечистых слуг-мусульман с густыми бородами и короткими кривыми кинжалами за пазухой и гуляла по улицам, по набережной, по убогой городской площади и по пыльным рынкам, по променаду на вершине стены вокруг старого города, откуда открывался красивый вид на южный берег реки. Она купила несколько пар «туфель-бабочек», как они назывались, которые были впору её изящным маленьким ножкам, но выходили за пределы стопы, создавая видимость нормальной ноги и, в зависимости от формы и материалов, обеспечивая дополнительную опору и баланс. Если Кан находила на рынке туфли-бабочки, дизайн которых отличался от уже приобретённых ею пар, она покупала и их. Ни одни из этих туфель, как казалось Пао, не помогали ей при ходьбе: её походка оставалась медленной, а шаг — коротким и кривым. Но теперь она предпочитала ходить пешком, а не перемещаться в паланкине, хотя в этом голом и пыльном городе погода была либо слишком жаркой, либо слишком холодной, и всегда ветреной. Кан Тунби неторопливо шагала вперёд, подмечая всё вокруг себя.
Однажды, когда они тащились домой, Пао жалобно поинтересовалась:
— Почему вы перестали передвигаться в паланкине?
Кан отвечала ей на это:
— Сегодня утром я прочла такие строки: «Великие принципы тяжелы, как тысяча лет. Быстротечная жизнь легка, как рисовое зёрнышко».
— Только не для меня.
— Зато у тебя здоровые ноги.
— Неправда. Они большие, но всё равно болят. Поверить не могу, что вы отказались от паланкина.
— Мы должны о чём-то мечтать, Пао.
— Не знаю, не знаю. Как говорила моя матушка, нарисованной рисовой лепёшкой голода не утолить.
— Монах Догэн слышал это выражение и ответил на него такими словами: «Без нарисованного голода никогда не стать настоящим человеком».
Каждый год во время буддистского и исламского праздников весеннего равноденствия они выбирались на озеро Цинхай и стояли на берегу великолепного сине-зелёного моря, заново напоминая себе о своей приверженности жизни, жгли благовония и бумажные деньги и молились, каждый по-своему. Кан возвращалась в Ланьчжоу, пребывая в восторге от пейзажей путешествия, и с удвоенным рвением бралась за все свои разнообразные проекты. Если раньше, в Ханчжоу, её кипучая деятельность просто удивляла слуг, то теперь она внушала им ужас. За день она успевала переделать столько, сколько нормальные люди сделали бы за неделю.
Ибрагим тем временем продолжал работу над трудом, посвящённым великому примирению двух религий, схлестнувшихся теперь и в Ганьсу, что они могли наблюдать воочию. Ганьсуйский коридор был крупнейшим переходом между восточной и западной половинами мира, и к караванам верблюдов, которые с незапамятных времён двигались по нему на восток в Шэньси или на запад к Памиру, теперь присоединялись бесконечные вереницы запряжённых волами повозок, прибывающих в основном с запада, но и с востока тоже. Мусульмане и китайцы одинаково обосновались в этом регионе, и Ибрагим беседовал с лидерами различных движений, собирал и читал их тексты, рассылал письма учёным по всему миру и ежедневно по много часов корпел над своими книгами. Кан помогала ему в его работе, он помогал ей в её, но проходили месяцы, у них на глазах конфликт в регионе обострялся, и её помощь всё чаще принимала форму осуждения и критики его идей, на что он иногда прямо указывал, когда уставал за всё оправдываться.
Кан, по своему обыкновению, была беспощадна.
— Послушай же, — говорила она, — простыми разговорами всех проблем тут не решить. Различия никуда не денутся! Вот смотри, твой Ван Дайюй, самый новаторский мыслитель, из кожи вон лезет, чтобы приравнять Пять Столпов исламской веры к Пяти Добродетелям конфуцианства.
— Вот именно, — ответил Ибрагим. — Они объединяются в Пять Констант, как он их называет, истинных повсюду и для всех, которые всегда остаются неизменными. Кредо в исламе — это «жэнь», гуманность Конфуция. Милостыня — это «и», справедливость. Молитва — это «ли», пристойность. Пост — это «чжи», знание. А паломничество — это «синь», вера в человечество.
Кан всплеснула руками.
— Только вслушайся в то, что ты говоришь! Эти понятия не имеют почти ничего общего друг с другом! Гуманность — это не кредо! Пост — вовсе не знание! И ничего удивительного, что твой наставник из внутреннего Китая, Лю Чжи, отождествляет те же Пять Столпов ислама не с Пятью Добродетелями, а с Пятью Отношениями, «уган», а не «учан»! И ему тоже приходится искажать слова и понятия до неузнаваемости, чтобы привести эти два списка в соответствие между собой. Два разных, но одинаково плохих результата! Если следовать его примеру, что угодно можно подвести под что угодно.
Ибрагим недовольно поджал губы, но возражать не стал. Вместо этого он сказал:
— Лю Чжи отмечал различие между этими двумя движениями, но также провёл и параллели между ними. По его мнению, Путь Небесный, «тиандо», лучше всего выражает ислам, а Путь Земной, «жэньдао», — конфуцианство. Таким образом, Коран — это священная книга, но «Аналекты» описывают принципы, фундаментальные в жизни каждого человека.
Кан опять покачала головой.
— Пусть так, но китайские мандарины никогда не поверят, что священная Книга Небес пришла к нам из Тянфана. Как можно на это рассчитывать, когда только Китай имеет для них значение? Срединное царство, на полпути между небом и землёй; Драконий трон, дом Нефритового Императора; а весь остальной мир — всего лишь земля варваров, где не может появиться на свет что-то столь важное, как священная Книга Небес. И потом, возвращаясь к разговору о твоих шейхах и халифах на западе, как они могут принять китайцев, которые ни капли не верят в их единого бога? Ведь это наиважнейший аспект их веры! Как будто бог может быть только один, — добавила она вполголоса.
И снова Ибрагим принял обеспокоенный вид. Но он не сдавался:
— В их корне лежат одни и те же принципы. И сейчас, когда империя расширяется на запад, а большое число мусульман идёт на восток, прийти к какому-то синтезу просто необходимо. Без него мы не сможем сосуществовать.
Кан пожал плечами.
— Может, и так. Но нельзя смешать масло и уксус.
— Идеи — это не химические реагенты. Они больше похожи на даосскую ртуть и серу, сочетанием которых можно произвести на свет всё что угодно.
— Умоляю, только не говори мне, что собираешься переквалифицироваться в алхимика.
— Нет. Только в мире идей, где великую трансмутацию ещё предстоит совершить. Вспомни, в конце концов, чего достигли алхимики в мире материальном. Сколько новых машин, новых вещей…
— Камень куда более податлив, чем идеи.
— Надеюсь, что это не так. Согласись, что истории известны случаи столкновения великих цивилизаций, приведшие к синтезу их культур. В Индии, например, исламские захватчики завоевали очень древнюю индуистскую цивилизацию, и с тех пор они часто воевали, но пророк Нанак поженил меж собой ценности обоих народов, и так произошли сикхи, которые верят в Аллаха и карму, в реинкарнацию и в божественный суд. Он расслышал гармонию за разладом, и теперь сикхи входят в число самых могущественных групп в Индии. В них — надежда страны, учитывая все её войны и невзгоды. И нам здесь нужно что-то подобное.
Кан кивнула.
— Возможно, это у нас уже есть. И было всегда, до Мухаммеда и до Конфуция, в форме буддизма.
Ибрагим нахмурился, и Кан рассмеялась отрывистым, невесёлым смехом. Она и подначивала его, и в то же время говорила абсолютно серьёзно — сочетание, весьма типичное для её общения с супругом.
— Просто признай, что всё у тебя под рукой. Здесь, в этих пустошах, буддистов больше, чем где-либо ещё.
Он пробормотал что-то про Ланку и Бирму.
— Да, да, — согласилась она. — А также Тибет, Монголия, Вьетнам, Тай и Малайзия. Заметь, они всегда там, в пограничных зонах между Китаем и Исламом. Уже здесь. И учения буддистов очень фундаментальны. Самые фундаментальные из всех.
Ибрагим вздохнул.
— Тебе придётся обучить меня.
Она удовлетворённо кивнула.
В тот год, 43-й год правления императора Цяньлуна, с запада по старому Шёлковому пути хлынула волна мусульманских семей, говорящих на самых разных языках. Мужчины, женщины, дети и даже животные — судя по всему, целые деревни и города были брошены пустовать, когда их жители направились на восток, подгоняемые, очевидно, ожесточившимися войнами между иранцами, афганцами и казахами, а также гражданскими войнами в Фулане. Большинство вновь прибывших были шиитами, как сказал Ибрагим, но среди них попадались и многие другие мусульмане: накшабандии, ваххабиты, разные суфии… Когда Ибрагим попытался объяснить это Кан, она неодобрительно поджала губы.
— Ислам расколот, как ваза, упавшая на пол.
Позже, став очевидицей агрессивной реакции на беженцев от уже живущих в Ганьсу мусульман, она заметила:
— Это всё равно что плеснуть масла в огонь. Рано или поздно они просто перебьют друг друга.
Она не выглядела особенно расстроенной. Сих снова начал проситься в джахрийскую школу, уверяя, будто к нему вернулось желание принять ислам, хотя его мать не сомневалась, что виной всему была только его лень в отношении учёбы и мятежный дух, бередивший юное сердце. Она между тем нередко имела возможность наблюдать за мусульманками в Ланьчжоу, и если раньше Кан часто жаловалась на угнетение китайских женщин со стороны мужчин, теперь она утверждала, что мусульманкам приходится гораздо хуже.
— Только посмотри, — сказала она Ибрагиму однажды на веранде с видом на реку, — они прячутся под покрывалами, как богини, но обращаются с ними, как с коровами. Ты можешь жениться на стольких, на скольких вздумается, и все они остаются без семейного покровительства. И ни одна из них не умеет читать. Какой позор!
— А китайцы берут наложниц, — заметил Ибрагим.
— В том, чтобы быть женщиной, ни в одной стране нет ничего хорошего, — язвительно парировала Кан. — Только наложницы — не жёны, у них нет семейных прав.
— То есть в Китае дела обстоят лучше, но только если ты замужем.
— Это справедливо в любой стране. Но не уметь читать даже дочерям из богатых и образованных семей! Быть лишённой литературы, не иметь возможности написать весточку своей родной семье…
Кан этого не делала никогда, но Ибрагим промолчал об этом. Он покачал головой.
— Женщинам приходилось гораздо хуже до того, как Мухаммед принёс в мир ислам.
— Это мало о чём говорит. Насколько же плохо всё было раньше, а это больше тысячи лет назад, верно? Какими же варварами, должно быть, были мужчины. К тому времени китайские женщины уже две тысячи лет пользовались привилегиями и чувствовали себя защищёнными.
Ибрагим слушал её и хмурился, опустив глаза. Он не ответил.
Повсюду в Ланьчжоу они видели признаки перемен. Железные рудники Синьцзяна кормили литейные цеха, строящиеся за городом вверх и вниз по течению реки, а постоянный приток потенциальных литейщиков делал возможным всё новые улучшения, как в металлургии, так и в строительстве в целом. Одной из основных специализаций этих цехов было производство пушек, и городской гарнизон был усилен, а Зелёные Штандарты китайской армии пополнились маньчжурскими всадниками. Литейные цеха получили бессрочный приказ поставлять все пушки Цяньлуну, чтобы оружие уходило строго на восток, вглубь страны. Но поскольку большинство рабочих на этой грязной работе были мусульманами, немало пушек попало и на запад, вопреки императорскому указу. Это привело к усилению военного надзора, росту числа китайских гарнизонов, маньчжурских полков и усилению трений между местными рабочими и цинскими военными. Долго так не могло продолжаться.
Горожанам, живущим здесь дольше всех, оставалось только наблюдать за процессом распада. Ни один человек сам по себе не мог ничего сделать. Ибрагим продолжал наводить мосты между хуэями и императором, тем самым наживая себе врагов среди вновь прибывших, настроенных на обновление и джихад.
И вот однажды, в разгар этого хаоса, Кан сообщила Пао о том, что она ждёт ребёнка. Пао была в шоке, да и сама Кан выглядела ошеломлённой.
— Можно договориться об аборте, — шепнула Пао, отводя взгляд в сторону.
Кан поблагодарила, но отказалась.
— Придётся стать матерью в старости. Ты должна мне помочь.
— О да, мы поможем, я помогу.
Ибрагим тоже был удивлён этой новостью, но быстро освоился.
— Будет замечательно, если от нашего союза родится ребёнок. Как наши книги, только живой.
— Это может быть девочка.
— Если на то воля Аллаха, как я могу быть против?
Кан пристально всмотрелась в его лицо, затем кивнула и ушла.
Она стала редко выходить в город, да и то только днём и в паланкине: в тёмное время суток на улицах было опасно находиться. После наступления темноты добропорядочные граждане прятались по домам, и только банды юношей, обычно нетрезвых, джахриев или хафиев, но чаще джахриев, искали драки. Болтуны против глухонемых, как презрительно заметила Кан.
Именно внутримусульманская борьба и стала причиной первой крупной трагедии этого смутного времени, как, во всяком случае, рассудил Ибрагим. Когда стало известно о стычках между джахриями и хафиями, в город прибыли солдаты в сопровождении важного цинского чиновника Синьчжу, который сразу встретился с Ян Шицзи, городским префектом. Ибрагим присутствовал на этой встрече и вернулся, глубоко встревоженный.
— Они не понимают, — сказал он. — Они говорят об инсуррекции[501], но никто здесь и не мыслит таких великих помыслов. Как? Мы так далеко от внутренних регионов, что люди здесь смутно представляют, что такое Китай. Всего лишь местный конфликт, а они приехали сюда, готовясь к настоящей войне.
Несмотря на заверения Ибрагима, новые власти арестовали Ма Минсиня. Ибрагим мрачно покачал головой. Затем солдаты вторглись в сельскую местность на западе региона. В Байчжуанцзы они встретились с главой саларских джахриев, Су Сорок Третьим. Салары спрятали своё оружие и назвались приверженцами старого учения. Тогда Синьчжу сообщил им, что намерен истребить всё новое учение, и люди Су тотчас напали на приезжих и зарезали сначала Синьчжу, а затем и Ян Шицзи.
Когда маньчжурские всадники, которым удалось избежать нападения, вернулись в Ланьчжоу с вестью об этом варварстве, Ибрагим застонал от досады и гнева.
— Вот теперь это действительно инсуррекция, — сказал он. — По цинскому закону, всем участникам этой истории теперь не сносить головы. Как они могли поступить так неразумно?
Вскоре прибыло многочисленное войско, которое атаковали солдаты Су Сорок Третьего, — ему на смену пришли новые имперские войска. В ответ Су Сорок Третий со своей двухтысячной армией захватили Хэчжоу, а после переправились через реку на пифаси[502] и разбили лагерь прямо под стенами Ланьчжоу. И вдруг действительно началась война.
Цинские власти, уцелевшие после джахрийского нападения, вывели Ма Минсиня на городскую стену для всеобщего обозрения, и его последователи, увидев его в оковах, заголосили и пали ниц. Их крики «Шейх! Шейх!» доносились из-за реки и с вершин холмов, окружавших город. Окончательно удостоверив таким образом личность лидера повстанцев, власти стащили его со стены и обезглавили.
Когда джахрии узнали о случившемся, желание отомстить овладело ими. Вооружения для того, чтобы провести основательную осаду Ланьчжоу, у них не было, поэтому они построили на соседнем холме крепость и начали систематически осаждать все входы и выходы за пределы города. Цинским чиновникам в Пекине доложили о творящихся беспорядках, и они, разгневавшись на подобную атаку провинциальной столицы, послали восстанавливать порядок в регионе имперского комиссара Агуя, одного из старших военных губернаторов Цяньлуна.
Но он потерпел неудачу, и жизнь в Ланьчжоу стала скудной и холодной. В итоге Агуй отправил Хушэня, главного военного наблюдателя, обратно в Пекин, и тогда тот вернулся с новыми приказами от императора, созвал внушительное вооружённое ополчение из Ганьсуйских тибетцев, алашанских монголов и всех солдат из остальных гарнизонов Зелёных Штандартов региона. Улицы заполонили такие свирепые амбалы, что весь город казался сплошной большой казармой.
— Старая ханьская методика, — с недовольством отмечал Ибрагим. — Стравить на границе все не ханьские народы, и пусть поубивают друг друга.
С таким подкреплением Агуй смог перекрыть подачу воды в джахрийскую крепость на вершине холма за рекой, и они поменялись ролями: осаждающий стал осаждённым, как в партии го. На исходе третьего месяца в город просочилась весть о том, что произошла решающая битва и Су Сорок Третий вместе со всеми до единого солдатами его многотысячной армии были убиты.
Ибрагима весть опечалила.
— Это далеко не конец. За Ма Минсиня и за всех погибших захотят отомстить. Чем сильнее будут подавлять джахриев, тем больше молодых мусульман вступят в их ряды. Сам факт угнетения вызывает восстание!
— Как в умопомешательстве с похищением душ, — заметила Кан.
Ибрагим кивнул и с двойным усердием взялся работать над книгами. Словно успех в примирении двух цивилизаций на бумаге положил бы конец кровавым боям, разворачивавшимся вокруг них. И он писал, по много часов в день, не замечая даже еду, которую слуги приносили ему в кабинет. Его разговоры с Кан были продолжением его каждодневных мыслей, и наоборот, слова, которые говорила его жена в этих разговорах, часто оказывались в тексте его книги. Больше ничьё мнение не имело для него значения. Кан проклинала молодых мусульманских агрессоров и говорила:
— Вы, мусульмане, слишком религиозны, раз готовы убивать и умирать, как они, ради таких ничтожных различий в догматах. Это безумие!
И вскоре в невероятно пространном исследовании Ибрагима[503], которое Кан окрестила «Мухаммед встречает Конфуция», появился следующий отрывок:
Наблюдая в исламе тенденцию к физическим манифестациям, с поста, танцев и самобичевания и до самого джихада, можно задаться вопросом о причинах этого явления, которых может быть несколько, включая слова Мухаммеда, одобряющие джихад, раннюю историю распространения ислама, суровые и таинственные пустынные ландшафты, приютившие немало мусульманских общин, и — возможно, в первую очередь — тот факт, что для исламских народов языком их религии по умолчанию является арабский, а следовательно, и вторым языком для подавляющего большинства из них. Это влечёт за собой роковые последствия, поскольку родной язык любого народа всегда зиждется на физической реальности, что выражается в лексике, грамматике, синтаксисе и всевозможных метафорах, образах и символах, многие из которых зарыты в самих словах и так и позабыты. Но в случае ислама, вместо лингвистической связи с физической реальностью, его священный язык отстранён от неё, являясь для большинства верующих вторичным и переведённым, лишь частично изученным; он сообщает верующим абстрактные понятия, провожает их в мир идей, изолированных и оторванных от чувственной и физической сторон жизни, подготавливает почву для возможного и даже вероятного экстремизма как результат отсутствия перспективы, отсутствия обоснования. Можно на примере объяснить лингвистический процесс, о котором я веду речь: мусульмане, для которых арабский язык является вторым языком, не «стоят крепко на земле», их поведение слишком часто диктуется абстрактной мыслью, одиноко парящей в пустом языковом пространстве. Нам нужен весь мир. Каждая ситуация должна рассматриваться в соответствующем окружении, чтобы быть понятой. Следовательно, ислам нужно преподавать преимущественно на местных языках, так как Коран переведён на все языки мира, или же сделать всеобщим и всеобъемлющим изучение арабского, хотя для этого, вероятно, потребуется, чтобы арабский стал основным языком во всём мире, а это едва ли исполнимо — и может рассматриваться как ещё один аспект джихада.
В другой раз, когда Ибрагим писал о теории династических циклов, которой придерживались как китайские, так и исламские историки и философы, его жена отмахнулась от этой идеи, как от испорченной вышивки:
— Вы просто воспринимаете историю так, будто это времена года. Какая наивная метафора! Что если они ничуть не похожи, что если история бесконечно извивается, как река, что тогда?
И вскоре Ибрагим написал в своих «Комментариях к доктрине о великом цикле истории»:
Ибн Хальдун, наиболее влиятельный из мусульманских историков, говорит в своей книге «Мукаддима» о великом цикле династий, и большинство китайских историков также отмечают циклическую модель истории, начиная с историка династии Хань, Дун Чжуншу, в своей работе «Густые росы весенних и осенних летописей», — систему, которая, по существу, является продолжением мысли самого Конфуция, которая, в свою очередь, продолжается в «Комментариях к эволюции ритуалов» Кан Ювэя, где говорится о трёх эпохах, каждая из которых — хаос, малый мир и великий мир — проходит через внутренние смены хаоса, малого мира и великого мира, так что три становятся девятью, затем, воссоединяясь, восьмьюдесятью одним, и так далее. Индуистская религиозная космология, которая по сей день является единственным упоминанием этой цивилизации об истории как таковой, также говорит о великих циклах: сначала кальпа, день Брахмы, который составляет 4 320 000 000 лет, разделённая на четырнадцать манвантар, каждая из которых разделена на семьдесят одну маха-югу длиной 3 320 000 лет. Каждая маха-юга, или Великая Эпоха, делится на четыре эпохи: Сатья-юга, эпоха мира, Трета-юга, Двапара-юга и Кали-юга, предположительно — эпоха наших дней, эпоха упадка и отчаяния в ожидании обновления. Эти временные промежутки, куда более продолжительные, чем у других цивилизаций, предыдущие комментаторы зачастую находили чрезмерными, но нельзя не признать, что, чем больше мы узнаём о древности Земли благодаря найденным на горных вершинах окаменелым морским раковинам, перпендикулярно вросшим друг в друга наслоениям каменных отложений и тому подобному, тем сильнее кажется, что индийский самоанализ проник сквозь завесу прошлого и наиболее точно угадал истинный масштаб истории.
Но как бы то ни было, во всех этих случаях циклы возможно наблюдать, лишь игнорируя большую часть событий, достоверно происходивших в прошлом, и скорее всего теории эти основаны на круговороте календаря и повторении времён года, где цивилизации рассматриваются, как листья на дереве, проходящие через цикл роста, увядания и нового роста. Но возможно, история не копирует это поведение и каждая цивилизация имеет свою уникальную судьбу, которую нельзя вписать в циклическую модель, не исказив того, что произошло в действительности.
Так, стремительное распространение ислама не вписывается ни в одну известную циклическую модель, в то время как его популярность, возможно, обусловлена тем, что ислам предлагает не цикл, а движение к Богу, и несёт один простой посыл: сопротивление великому соблазну усложнения, которым заняты большинство мировых философий, в угоду удобопонятности для масс.
Кан Тунби в то время тоже много писала, компилируя антологии женской поэзии, разбивая стихи на группы и проводя анализ их совокупного значения. Также с помощью мужа она приступила к написанию «Трактата о месте женщины в истории Хунаня», в котором часто сквозили её личные мысли или комментарии на тему мыслей мужа, так же как её мысли отражались в его трудах, чтобы в будущем учёные смогли сопоставить сочинения этих двоих, написанные в период их жизни в Ланьчжоу, и выстроить в своего рода непрерывный диалог или дуэт.
Но Кан имела собственную точку зрения на всё, и Ибрагим зачастую мог её не разделять. Так, чуть позднее в этом же году, устав от иррационального по своей сути конфликта, который раздирал их регион на части, и тревожась за грядущий, более серьёзный конфликт, чувствуя, как будто над ними нависла огромная туча, которая вот-вот разразится грозой, Кан написала в своём «Трактате»:
Вы видите, как системы философской мысли и религии берут своё начало в том обществе, которое породило их. Способ, которым люди добывают себе пропитание, определяет, как они думают и во что верят. Сельскохозяйственные народы верят в богов дождя, богов семян и богов всего того, что может повлиять на урожай (Китай). Народы, занимающиеся выпасом животных, верят в единого бога-пастуха (ислам). В обеих этих культурах сквозит примитивное представление о богах как о помощниках, как о больших людях, наблюдающих за нами сверху, как о родителях, которые тем не менее ведут себя как непослушные дети, капризно решая, кому причитается награда, а кому нет, на основе малодушных жертв, приносимых людьми, зависящими от их прихоти. Религии, которые внушают, что такому богу нужно приносить жертвы и просто молиться, чтобы просить о чём-то материальном для себя, это религии отчаявшихся и невежественных людей. Только попав в более развитые и безопасные общества, можно встретить религию, готовую честно взглянуть в лицо вселенной, признать, что в ней нет явных признаков божественного начала, за исключением существования космоса самого по себе, и тем самым признать, что всё свято, независимо от того, смотрит ли на это сверху какой-то бог или нет.
Ибрагим прочёл этот отрывок рукописи и со вздохом покачал головой.
— Я женился на женщине мудрее себя, — сказал он пустому кабинету. — Я счастливый человек. Но иногда я жалею, что предпочёл изучать идеи, а не вещи. Каким-то образом меня вынесло за пределы моего таланта.
Каждый день поступали новости о всё большем угнетении мусульман императором. Дескать, власти отдавали предпочтение старому учению, а не новому, но невежественные и честолюбивые чиновники, приезжавшие из центральных регионов, допускали неоднократные ошибки. Например, Ма Уи, преемнику Ма Лайчи, а не Ма Минсиня, было предписано переселиться в Тибет вместе с его последователями. Старое учение на новые территории, говорили люди, сокрушаясь над бюрократической ошибкой, которая, несомненно, приведёт к гибели людей. Это стало третьей из Пяти Величайших Ошибок кампании подавления. И беспорядки множились.
Наконец китайский мусульманин по имени Тянь У открыто сплотил джахриев, чтобы организовать восстание и освободиться из-под гнёта Пекина. Произошло это к северу от Ганьсу, поэтому в Ланьчжоу снова стали делать запасы на случай войны.
Вскоре показались военные полки, которым, как и всем остальным, нужно было миновать Ганьсуйский коридор, чтобы попасть с востока на запад. Поэтому, хотя большинство боёв происходило далеко на востоке Ганьсу, потоки сводок с полей в Ланьчжоу никогда не иссякали, как и потоки солдат, проходящих через город.
Кан Тунби было не по себе, оттого что основные сражения происходили на востоке, между Ланьчжоу и внутренними регионами. Прошло несколько недель, прежде чем цинской армии удалось подавить восстание Тянь У, хотя сам зачинщик был убит почти в самом начале. Вскоре стало известно, что цинский генерал Ли Шияо приказал истребить более тысячи джахрийских женщин и детей в восточном Ганьсу.
Ибрагим был в отчаянии.
— Теперь все мусульмане Китая джахрии в своих сердцах.
— Возможно, — сказала Кан цинично, — но это не мешает им, как я погляжу, принимать джахрийские угодья, конфискованные правительством.
Также верно было и то, что группировки джахриев теперь росли как грибы после дождя, возникая в Тибете, Туркестане, Монголии, Маньчжурии и даже на юге, в далёком Юньнане. Ни одна другая мусульманская секта никогда не привлекала столько последователей, и многие из беженцев, пережившие смуту мусульманской гражданской войны на далёком западе, были только рады присоединиться к бесхитростному джихаду против неверных и, едва оказавшись в городе, вступали в ряды джахриев.
Даже в это нелёгкое время Ибрагим и глубоко беременная Кан по вечерам уединялись на веранде и смотрели, как впадает в Жёлтую реку Таохэ. Они обсуждали новости и проделанную за день работу, сопоставляя стихи или религиозные тексты, как будто только это в действительности и имело значение. Кан пыталась освоить арабский алфавит, который сочла трудным, но поучительным.
Она говорила:
— Этим алфавитом никак нельзя обозначить звуки китайского языка. Наверняка точно так же верно и обратное! — она указала на место слияния двух рек. — Ты говоришь, что два народа могут смешаться, как воды этих рек. Пусть так. Но обрати внимание на линию ряби там, где они встречаются. Видишь, в жёлтом потоке вода всё ещё чистая?
— Но на сто ли вниз по течению… — предположил Ибрагим.
— Возможно. Но я задумалась: воистину, нужно последовать примеру этих сикхов, которые, по твоим рассказам, сочетают лучшее из старых религий и создают нечто новое.
— А как же буддизм? — спросил Ибрагим. — С твоих слов, он уже изменил китайскую религию до неузнаваемости. Может ли это повториться и с исламом?
Она задумалась.
— Сомневаюсь, что это возможно. Будда говорил, что нет никаких богов, есть только разумные души во всём сущем, даже в облаках и камнях. Всё свято.
Ибрагим вздохнул.
— Должен же быть бог. Вселенная не могла возникнуть из ничего.
— Откуда нам знать.
— Я верю, что это сделал Аллах. Но теперь, возможно, всё зависит от нас. Он дал нам свободу воли, чтобы посмотреть, что мы будем делать. Опять же, ислам и Китай могут иметь две части всей правды. Возможно, буддизм имеет и другую сторону. И мы должны увидеть это — или всё будет опустошено.
Над рекой сгущались сумерки.
— Тебе нужно поднять ислам на новую ступень, — заключила Кан.
Ибрагим содрогнулся.
— Суфизм пытается сделать это на протяжении веков. Суфии поднимаются, ваххабиты утягивают их вниз, утверждая, что в исламе не может быть развития, не может быть никакого прогресса. А император растаптывает обоих!
— Это не так. Старое учение имеет вес в законодательстве, книги твоего Лю Чжу включены в имперское собрание священных текстов. С даосами по-другому. Даже буддизм не пользуется благосклонностью императора по сравнению с исламом.
— Так и было, — сказал Ибрагим. — Пока здесь, на западе, царил покой. Теперь эти юные горячие головы накаляют обстановку, уничтожая все шансы на сосуществование.
На это Кан было нечем возразить. Именно это она и говорила с самого начала.
Уже совсем стемнело. Ни одного приличного гражданина не осталось на улицах этого варварского городка, даром что тот был обнесён стеной. Было слишком опасно.
Новости пришли с очередным притоком беженцев с запада. Османский султан заключил союз со степными эмиратами к северу от Чёрного моря, преемниками Золотой Орды, которые только недавно вышли из состояния анархии, и вместе они разгромили армии империи Сефевидов, уничтожив шиитскую цитадель в Иране, и взяли курс на восток, по децентрализованным эмиратам центральной Азии и шёлковым путям. Результатом стал хаос во всём сердце мира, новые войны в Ираке и Сирии, повсеместный голод и разрушения (хотя шли разговоры, что с победой османов порядок воцарится и в западной части мира). Тем временем тысячи мусульман-шиитов уходили на восток через Памир, где, по их мнению, правили лояльные реформистские государства. Похоже, они не знали, что там был Китай.
— Расскажи мне ещё о том, что говорил Будда, — просил Ибрагим вечером на веранде. — У меня складывается впечатление, что всё это очень примитивно и эгоцентрично. Мол, всё есть так, как оно есть, приспосабливайся к этому и фокусируйся на себе. И всё хорошо. Но очевидно, что в этом мире далеко не всё хорошо. Что об этом говорит буддизм? Есть ли в нём «должно быть», равно как и «есть»?
— «Если вы хотите помочь другим, упражняйтесь в сострадании. Если вы хотите помочь себе, упражняйтесь в сострадании». Это слова тибетского далай-ламы. А сам Будда сказал Сигале, который поклонялся шести направлениям, что благородная дисциплина будет трактовать шесть направлений как родителей, учителей, супругов и детей, друзей, слуг и работников и религиозных людей. И всем им следует поклоняться, сказал он. Поклоняться, понимаешь? Как святыням. Людям в твоей жизни! Так повседневная жизнь принимает форму поклонения. Ты понимаешь? А не пятничная молитва и бесчинства всю оставшуюся неделю.
— Аллах призывает отнюдь не к этому, уверяю тебя.
— Нет. Но есть же джихад, верно? И теперь как будто весь дар аль-ислам погряз в войнах, завоёвывая то друг друга, то чужаков. Буддисты никогда никого не завоёвывают. Более чем в половине из десяти наставлений Будды хорошему правителю говорится о сострадании, доброте и умении обходиться без насилия. Когда Ашока был молод, он разорял Индию, а потом стал буддистом и больше никогда не убил ни одного человека. Он стал воплощением хорошего правителя.
— Только его примеру редко следуют.
— Нет. Но мы живём в варварские времена. Буддизм распространяют люди, пришедшие к нему из личного стремления жить в мире и поступать правильно. Но власть притягивают к себе те, кто не гнушается применять силу. Ислам применяет силу, император применяет силу. И они будут править миром — или воевать за него, пока не разрушат до основания.
В другой раз она сказала:
— Мне кажется любопытным, что из всех религиозных деятелей древности только Будда не претендовал на звание бога и не заявлял, что общался с Богом. Все остальные называли себя или Богом, или Божьим сыном, или уверяли, что записывали под его диктовку. Тогда как Будда просто сказал: Бога нет. Вселенная священна сама по себе, люди священны, все живые существа священны и могут работать над собой и прийти к просветлению, нужно только обратить взор к повседневной жизни, найти золотую середину, быть благодарным и видеть святость в житейских заботах. Это самая скромная из религий. Не религия даже, а, скорее, образ жизни.
— А как же статуи Будды, которые я вижу повсюду, и поклонения в буддийских храмах? Сами-то вы проводите немало времени в молитвах.
— Отчасти Будда почитается как образец для подражания. Люди недалёкого ума наверняка могут думать иначе, но это такие люди, которые готовы поклоняться всему, что движется, а Будда для них — всего лишь один бог среди многих. Они не понимают сути. В Индии из него сделали аватар Вишну, аватар, который намеренно пытается сбить людей с пути истинного поклонения Брахме, ты знал? Да, многие не понимают сути. Но она открыта каждому, стоит только захотеть её увидеть.
— О чём твои молитвы?
— Я молюсь о том, чтобы лучше видеть.
Довольно быстро восстание джахриев было подавлено, и в западной части империи, похоже, установился мир. Но глубоко укоренившиеся силы, загнанные теперь в подполье, продолжали работать на благо мусульманского восстания. Ибрагим боялся, что на горизонте вот-вот мог замаячить государственный переворот. Ходили разговоры о проблемах внутри страны, о ханьских тайных обществах и братствах, посвящённых окончательному свержению маньчжурских правителей и возвращению династии Мин. Даже ханьским китайцам имперское правительство не могло доверять: всё-таки династия была из маньчжур, чужестранцев, и даже донельзя педантичное соблюдение конфуцианства императором Цяньлуном не могло заслонить этот неоспоримый факт. Если мусульмане в западной части империи учинят мятеж, китайцы во внутренних регионах и на южном побережье воспримут это как возможность поднять своё собственное восстание, и империя как строй может быть разрушена. В общем, не оставалось сомнений, что шэн-ши, пик текущего династического цикла (если таковые вообще имели место), миновал.
Об этой опасности Ибрагим неоднократно писал императору, убеждая его ещё сильнее укрепить позицию старого учения, признав ислам одной из государственных религий как законодательно, так и по факту, как в прошлом Китай признал буддизм и даосизм.
Ответа на эти записки не последовало, и, судя по каллиграфическим киноварным комментариям под другими прошениями, возвращёнными императором в Ланьчжоу, казалось маловероятным, что обращения Ибрагима будут приняты более благосклонно. «Почему меня окружают жулики и глупцы? — гласил один такой комментарий. — Каждый год нашего правления казна пополняется золотом и серебром из Инчжоу, и мы никогда не знали большего процветания».
Тут он, конечно, не ошибался: император знал об империи больше, чем кто-либо другой. И всё же Ибрагим упорствовал. А тем временем на восток стекалось всё больше беженцев, пока Ганьсуйский коридор, Шэньси и Синьин не заполонили мусульмане, не всегда дружелюбно настроенные по отношению друг к другу и ни во что не ставящие китайских хозяев. Ланьчжоу, казалось, процветал (рынки были забиты до отказа, шахты, литейные цеха, кузницы и фабрики выпускали оружие, всевозможную технику, молотилки, ткацкие станки, телеги), но нищая западная окраина города теперь простиралась вдоль берега Жёлтой реки на много ли, и оба берега Таохэ превратились в трущобы, где люди жили в палатках и под открытым небом. Никто из горожан не узнавал своего города, и на ночь все запирали двери, если были благоразумны.
Однажды Кан помогала Ибрагиму разбирать завалы книг и бумаг, кистей и чернильных камней в его кабинете и остановилась, чтобы прочесть одну из страниц.
Историю можно рассматривать как ряд столкновений цивилизаций, и в этих столкновениях рождаются прогресс и новые изобретения. Это происходит не в момент контакта, который часто сопряжён с разрушениями и войнами, но за чертой конфликта, где две культуры пытаются в первую очередь познать себя и восторжествовать; великий прогресс зачастую происходит стремительно — его творят вещи, навсегда меняющие искусство и технику. Мысль процветает, когда люди цепляются за жизнь, и со временем в конкурентной борьбе верх одерживают более сильные идеи, более гибкие, более щедрые. Так, Фулань, Индия и Инчжоу процветают в своей раздробленности, в то время как Китай слабеет от собственной монолитной природы, несмотря на огромный приток золота со всего Дахая. Ни одна цивилизация не может ступить на путь прогресса в одиночку — это всегда вопрос столкновения двух из них или более. Так, волны у берегов никогда не бывают выше, чем когда отток какой-то более ранней волны обрушивается на новую, набегающую, и вода белой стеной взмывает до поразительной высоты. И история схожа не столько со временами года, сколько с волнами в море, накатывающими и откатывающими от берега, перехлёстываясь, рисуя узоры, иногда образуя даже тройные гребни, становясь на время воплощённой Алмазной горой культурной энергии.
Кан отложила страницу и ласково посмотрела на мужа.
— Если бы только это было правдой, — проговорила она сама себе.
Он вскинул голову.
— Что?
— Ты хороший человек, муж мой. Но, быть может, ты, по доброте своей, взвалил на себя непосильную задачу.
Затем на 44-м году правления императора Цяньлуна пошёл дождь и не прекращался весь третий месяц. Земля повсюду была затоплена, как раз в то время, когда приближался срок Кан Тунби разрешиться от бремени. Вспыхнуло ли западное восстание из-за бедствий, вызванных наводнениями, или же оно было стратегически инициировано, чтобы воспользоваться паникой из-за катаклизма, никто точно не знал. Но мусульманские повстанцы атаковали город за городом, и пока шииты, ваххабиты, джахрии и хафии убивали друг друга в мечетях и подворотнях, цинские знамёна также пали под яростным напором повстанцев. Дело приняло настолько серьёзный оборот, что, по слухам, весь костяк императорской армии отступил на запад; а тем временем повсеместно царила разруха, и в Ганьсу стало заканчиваться продовольствие.
Ланьчжоу снова был осаждён, на этот раз коалицией мусульманских повстанцев-иммигрантов всех сект и национальностей. Ибрагим и их слуги делали всё возможное, чтобы оберегать хозяйку на её позднем сроке. Высокая даже в обычное время, Жёлтая река поднялась на опасный уровень из-за ливней, а расположение их усадьбы в месте слияния Хуанхэ и Таохэ только усугубляло их положение. Высокий городской утёс перестал казаться таким высоким. Было страшно наблюдать, как резко разбухают реки, бурые и пенистые, по самым краям берегов. Наконец на пятнадцатый день десятого месяца, когда армия императора находилась в одном дне пути вниз по течению от их города и до освобождения от осады было рукой подать, ливень припустил сильнее, чем прежде, а реки поднялись ещё немного и разлились из своих берегов.
Кто-то (все подозревали мятежников) выбрал этот момент, наихудший из всех возможных, чтобы сломать плотину вверху по реке Таохэ; гигантский поток грязной воды взорвал русло, хлынул по уже затопленным берегам, устремляясь в Жёлтую реку, слился с ещё более крупным потоком, и коричневая вода выплеснулась и разлилась повсюду, вплоть до самых холмов по обе стороны узкой речной долины. К тому времени, когда прибыла императорская армия, Ланьчжоу был уже по колено затоплен грязно-коричневой водой, которая продолжала подниматься.
Ибрагим уже выехал навстречу императорской армии, сопровождая губернатора Ланьчжоу, который взял его с собой, чтобы провести совет с новым командованием и помочь им найти предводителей повстанцев для проведения переговоров. И пока вода неумолимо поднималась вокруг стен усадьбы, только женщины и несколько слуг находились в доме, чтобы справиться с наводнением.
Сами стены и мешки с песком у ворот казались поначалу достаточной мерой защиты, но затем снаружи раздались крики: кто-то из горожан, уходивших на возвышенность, оповещал о разрушенной плотине и хлынувшей воде.
— Скорее! — воскликнул Чуньли. — Нам тоже нужно подняться на возвышенность. Нужно сейчас же уходить отсюда!
Кан Тунби не отреагировала. Она сосредоточенно набивала сундуки своими записями и записями Ибрагима. Целые комнаты в их доме были до потолка заполнены книгами и бумагами, на что переполошено указал ей Чуньли, увидев, что она делает. Времени, чтобы спасти всё, не было.
— Так помоги мне, — процедила Кан, лихорадочно собираясь.
— Как же мы всё это перенесём?
— Ставь коробки в паланкин, да побыстрее.
— Но как же вы?
— Я пойду пешком! Живо! Живо! Живо!
Они набивали коробки бумагами.
— Неправильно это, — не соглашался Чуньли, глядя на округлившийся живот Кан. — Ибрагим бы хотел, чтобы вы ушли. Он бы не стал так хлопотать об этих книгах!
— Нет, стал бы! — прикрикнула она. — Пакуйте! Зови сюда остальных и пакуйте!
Чуньли делал всё, что мог. Безумный час, проведённый в беготне и панике, вымотал и его, и остальных слуг, но Кан Тунби не собиралась опускать руки.
Наконец она уступила, и все бросились к усадебным воротам, и сразу же оказались по колено в коричневой воде, которая хлынула во двор и текла, пока ворота не захлопнулись. Поистине странное зрелище: весь город превратился в мелкое пенистое бурое озеро. Паланкин был так загружен книгами и бумагами, что всем слугам разом пришлось втиснуться под опорные шесты, чтобы поднять его и сдвинуть с места. Протяжный, холодящий кровь рёв надвигающейся воды сотрясал воздух. Вспененное коричневое озеро, разлившееся на обе реки и на весь город, простиралось во все стороны до самых холмов. Ланьчжоу был полностью затоплен. Служанки рыдали, оглашая воздух воплями, криками, стонами. Пао нигде не было видно. И только чуткое материнское ухо услышало плач одинокого ребёнка.
Кан поняла: она забыла собственного сына. Она развернулась и проскочила обратно в ворота, распахнутые потоком воды, незамеченная слугами, пытавшимися удержаться на ногах под нагруженным паланкином.
Загребая воду, она потащилась через бурлящий поток в комнату Сиха. Двор усадьбы уже затопило.
Похоже, Сих прятался под кроватью, пока вода не смыла его оттуда наверх, где он в ужасе забился в угол постели.
— Мама, спаси! Спаси меня!
— Пойдём же скорее!
— Не могу! Не могу!
— Мне не донести тебя, Сих. Иди сюда! Слуги ушли, остались только мы с тобой!
— Я не могу!
И он зарыдал, сжавшись в комок, как трёхлетний ребёнок.
Кан посмотрела на него. Её правая рука даже дёрнулась в сторону ворот, словно бы уходя вперёд остального тела. Тогда она зарычала, схватила хнычущего мальчишку за ухо и рывком подняла его на ноги.
— Иди за мной, или я тебе уши оторву, ты, хуэй!
— Никакой я не хуэй! Это Ибрагим хуэй! И все здесь — хуэи! Ой! — взвизгнул он, когда мать вывернула ему ухо так, что чуть не оторвала его.
Так она и протащила его через затопленный двор к воротам.
Они вышли со двора, и их окатило сплошной невысокой волной, по пояс ей, по грудь ему. Когда волна схлынула, оказалось, что уровень воды поднялся. Теперь она доходила Кан до бедра. Шум стал намного громче, чем раньше. Они не слышали даже друг друга. Слуги давно скрылись из вида.
Возвышенность начиналась в конце дороги, ведущей на юг, там же находилась и городская стена, так что Кан потащилась туда по воде, высматривая своих слуг. Она споткнулась и чертыхнулась: одну из её туфель-бабочек унесло потоком воды. Она скинула вторую и пошла босиком. Сих не то потерял сознание, не то впал в кататонию, и ей пришлось положить руку сыну под колени, поднять и понести его на себе, уложив поверх своего круглого живота. Она сердито окрикнула слуг, но не услышала даже собственного голоса. Один раз она поскользнулась и воззвала к Гуаньинь — «той, которая внемлет слезам».
Затем она увидела Циньу, который плыл к ней, загребая воду руками, как выдра, серьёзно и решительно. За ним тащились Пао и Чуньли. Циньу забрал Сиха у Кан и влепил затрещину прямо по его покрасневшему уху.
— Туда! — громко прокричал Циньу Сиху, указывая за городскую стену.
Кан удивилась, когда Сих припустил в указанном направлении чуть ли не вприпрыжку. Циньу остался рядом с ней и помогал ей ступать по дорожке. Кан ощущала себя баржей, которую тащат вверх по течению канала; волны разбивались о её раздувшуюся талию, как о нос корабля. Пао и Чуньли поравнялись с ними и тоже стали помогать ей, а Пао плакала и кричала:
— Я ушла вперёд, чтобы проверить глубину, а когда вернулась, решила, что вас несут в паланкине!
А Чуньли оправдывался, дескать, решил, что Кан ушла вперед с Пао. Обычная путаница.
На городской стене собрались остальные слуги и подгоняли их, поглядывая на реку белыми от страха глазами. «Торопитесь! — читалось по их губам. — Торопитесь!»
У подножия стены бурлила коричневая вода. Кан неуклюже сражалась с потоком, поскальзываясь на своих крохотных стопах. Со стены спустили деревянную лестницу, и Сих вскарабкался по ней наверх. Начала подниматься Кан. Она никогда раньше не поднималась по такой лестнице, и Циньу, Пао и Чуньли, которые поддерживали её снизу, помогали мало. Её ступни не хотели загибаться вокруг затопленных перекладин; куда там, когда их размер был меньше ширины дощечек. Нога постоянно соскальзывала. Боковым зрением Кан уже видела, как мощная коричневая волна, несущая какие-то вещи, бьётся о стену, слизывая с неё лестницы и всё, что находилось рядом. Кан подтянулась на руках и поставила ногу на сухую перекладину.
Пао и Чуньли подтолкнули снизу, и её вытащили на вершину городской стены. Следом вылезли Пао, Чуньли и Циньу. Лестницу убрали как раз в тот момент, когда рядом разбилась ещё одна высокая волна.
Многие решили искать убежища здесь, на стене, которая теперь представляла собой подобие длинной косы среди наводнения. Кто-то махал им с крыши пагоды неподалёку. Все находившиеся на стене уставились на Кан, которая оправила платье, пальцами убрала с лица волосы, проверяя, все ли домочадцы на месте, и немногословно улыбнулась. Они впервые видели её улыбку.
К тому времени, когда они с Ибрагимом нашли друг друга, на исходе того же дня, когда их на лодке перевезли на южный холм, возвышающийся над затопленным городом, Кан уже не улыбалась. Она усадила Ибрагима рядом с собой, и они сидели так, окружённые людской суетой.
— Вот что, — сказала она, держа руку на своём животе. — Если у нас будет дочь…
— Я знаю.
— … Если судьба подарила нам дочь… ей никогда не придётся перевязывать ноги.
Много лет спустя, вечность спустя, два старика сидели на веранде и смотрели, как течёт река. Они провели столько времени вместе, что успели обсудить всё на свете, они даже написали мировую историю вместе, но теперь редко разговаривали, разве что затем, чтобы обратить внимание на какую-то особенность уходящего дня. Ещё реже они говорили о прошлом и вовсе никогда не вспоминали о том времени, когда они вдвоём сидели в тёмной комнате, погружённые в пламя свечи, в котором видели странные отблески прошлых жизней. Воспоминания об этих жутких и трепетных часах приносили только тревогу. К тому же они поняли главное, усвоили суть: они знали друг друга десять тысяч лет — ну, конечно, ведь они старая супружеская пара. Того, что они знали об этом, оказалось достаточно. Не было никакой необходимости возвращаться туда.
Это тоже бардо или сама нирвана. Это прикосновение вечного.
И вот однажды, перед тем как выйти на веранду, чтобы любоваться закатом вместе со своей подругой жизни, старик сидел перед пустым листом бумаги — сидел уже целый день, размышляя, обводя взглядом стопки книг и манускриптов[504], которыми были заставлены стены его кабинета. Наконец он взял кисть и написал, очень медленно выводя каждую линию.
«Богатство и Четыре Великих Неравенства»
Разрозненные записи и руины Старого Света сообщают нам, что самые ранние цивилизации возникли в Китае, Индии, Персии, Египте, на Среднем Западе и в Анатолии. Первые земледельцы в этих плодородных регионах самостоятельно осваивали методы ведения сельского хозяйства и технологии хранения, которые давали урожаи, превышающие ежедневные потребности. Заручившись поддержкой жрецов, солдаты стремительно захватывали власть во всех регионах и умножались в числе, и обильные урожаи сосредотачивались преимущественно в их руках под видом сбора податей или прямого отъёма. Труд подразделялся на группы, описанные Конфуцием и индуистской системой каст: воины, жрецы, ремесленники и земледельцы. При таком разделении труда угнетение крестьян воинами и жрецами было узаконено, и с тех пор это угнетение не прекращалось никогда. Так возникло первое неравенство.
При подобном разделении труда, если этого не случилось раньше, установилось общее господство мужчин над женщинами. Возможно, это произошло и в более ранние века доцивилизованного существования, но нет способа узнать это наверняка, зато своими глазами мы можем видеть, что в земледельческих культурах женщины выполняют как домашнюю, так и полевую работу. И да, сельское хозяйство требует труда от всех, но с ранних пор женщины поступали так, как того требовали мужчины, и в каждой отдельно взятой семье распределение власти отражало ситуацию в стране, где король и его наследник доминировали над остальными. Это второе и третье неравенство: мужчин над женщинами и детьми.
В следующем малом веке были налажены первые торговые связи между ранними цивилизациями, и излишки урожаев стали отвозить в Старый Свет по шёлковым путям, соединявшим Китай, Бактрию, Индию, Персию, Средний Запад, Рим и Африку. Сельское хозяйство откликнулось на новые торговые перспективы, значительно возросло производство зерновой и мясной продукции, а также специфических культур, таких как оливки, вино и тутовые деревья. Ремесленники стали производить новые орудия труда, а вместе с ними более мощные сельскохозяйственные орудия и корабли. Торговые общины и народы начали подрывать монополию на власть первых военно-жреческих империй, а деньги пришли на смену земле в качестве источника абсолютной власти. Всё это произошло гораздо раньше, чем отмечали Ибн Хальдун и магрибские историки. К моменту наступления классического периода (около 1200 года до Х.[505] изменения, вызванные развитием торговли, подорвали старый уклад, распространили и углубили первые три неравенства, заставляя задуматься о человеческой природе. Великие классические религии возникли именно в попытке дать ответ на эти вопросы: зороастризм в Персии, буддизм в Индии и философия рационализма в Греции. Но вне зависимости от их метафизических особенностей, каждая цивилизация являлась частью мира, в котором богатство переходило из рук в руки, в конечном счёте оказываясь в руках элит; это перераспределение богатства стало движущей силой перемен в человеческих отношениях — иными словами, в истории мира. Накопленное богатство притягивало новые богатства.
В период с классического и до открытия Нового Света (примерно с 1200 года до Х. по 1000 год н. э.) торговля превратила Средний Запад в столицу Старого Света, куда стекалось много богатств. Примерно в середине этого периода, исходя из указанных дат, возник ислам — и вскоре стал доминирующей религией в мире. Весьма вероятно, что этому явлению предшествовали некие глубинные экономические предпосылки; ислам, или по чистой случайности, или же нет, зародился в так называемом «центре мира», в регионе, получившем название «перешейка», ограниченном Персидским заливом и Красным, Средиземным, Чёрным и Каспийским морями. Здесь заплетались в узел все торговые пути, как артерии дракона в трактовке фэн-шуй, и потому неудивительно, что именно ислам в этот момент истории дал миру единую валюту — динар — и язык, на котором стали говорить все, — арабский. Но ислам — это также и религия, которая, фактически, стала универсальной мировой религией, и необходимо принимать во внимание, что частично её привлекательность связана с тем, что в мире растущего неравенства ислам говорил о царстве, в котором все равны — равны перед Богом, независимо от возраста, пола, рода занятий, расы или национальности. Секрет популярности ислама крылся в следующем: с неравенством будет покончено в самом важном царстве, вечном царстве души.
Между тем торговля продовольствием и предметами роскоши продолжалась по всему Старому Свету, от Аль-Андалуса до Китая: торговля животными, древесиной, металлами, сукном, стеклом, писчими принадлежностями, опиумом, лекарствами и (с прошествием веков всё чаще и чаще) рабами. Рабы поступали главным образом из Африки и приобретали всё большую значимость, так как работы становилось больше, а технический прогресс, позволяющий создавать более мощные инструменты, ещё не произошёл, поэтому весь растущий объём работ выполнялся исключительно усилиями животных и человека. Таким образом, к угнетению земледельцев, женщин и семьи добавилось четвёртое неравенство, расы или группы людей, ведущее к порабощению наиболее слабых народов. Неравномерное накопление богатств элитами продолжалось.
Открытие Нового Света лишь ускорило эти процессы, открыв также доступ к новым богатствам и новым рабам. Даже основные торговые пути переместились с суши на море, и ислам перестал контролировать узлы сообщения, как это было на протяжении тысячи лет. Главным центром накопления стал Китай, и он, вероятно, был им с самого начала: здесь всегда проживало наибольшее количество людей, и с древнейших времён люди со всего мира стремились обладать китайскими товарами. Торговое соглашение Рима с Китаем было настолько невыгодным, что Рим ежегодно терял миллион унций серебра в пользу Китая: Рим и весь остальной мир отправляли Китаю золото за шёлк, фарфор, сандаловое дерево и перец, и Китай богател. И теперь, когда Китай взял под свой контроль западное побережье Нового Света, он начал пользоваться ещё и привилегиями от прямого вливания невероятного количества золота, серебра и рабов. С таким удвоенным накоплением богатств, путём как торговли промышленными товарами, так и прямой добычи, история столкнулась впервые.
Таким образом, становится очевидно, что китайцы набирают авторитет как господствующая мировая держава, находясь в прямой конкуренции с предыдущими мировыми лидерами, дар аль-исламом, который до сих пор находит верных приверженцев среди людей, уповающих на справедливость перед лицом Бога, хотя уже едва ли рассчитывающих на неё на земле. Индия же существует третьим звеном между двумя культурами, посредничая и оказывая влияние на обе, и, разумеется, в то же время находится под влиянием обеих. Тогда как примитивные культуры Нового Света, связанные с недавних пор с остальным человечеством и уже им угнетённые, борются за выживание.
Итак. В огромной степени человеческая история представляет собой историю неравномерного накопления богатств, где мог меняться центр силы, но Четыре Великих Неравенства неизменно усиливались. История такова. Насколько мне известно, не существовало такой цивилизации или такого момента в истории, когда богатство урожаев, собранных общими усилиями, было бы равномерно распределено. Всякий раз в ход шла сила, и каждый успешный отъём вносил свою лепту в общее неравенство, которое возрастало прямо пропорционально накопленным богатствам, ибо богатство и сила, по сути, едины. Обладатели богатства буквально приобретают силу, необходимую им для укрепления растущего неравенства. Так цикл продолжается.
Как результат, небольшой процент человечества живёт в изобилии, имея доступ к пище, материальным благам и знаниям, в то время как те, кому повезло меньше, функционально приравниваются к домашним животным и, запряжённые сильными и состоятельными мира сего, множат их богатство, не извлекая никакой выгоды для себя. Если вы родились чернокожей крестьянкой, что вы можете сказать миру? А мир вам? Вы будете существовать под гнётом всех Четырёх Великих Неравенств и проживёте короткую жизнь в невежестве, голоде и страхе. А ведь достаточно и одного великого неравенства, чтобы так отразиться на уровне жизни.
И необходимо отметить, что большинство людей, когда-либо живших на свете, существовали в условиях нищеты и услужения абсолютному меньшинству состоятельных и могущественных людей. На каждого императора и чиновника, на каждого халифа и кади, на каждую сытую, обеспеченную жизнь приходится десяток тысяч неполноценных, загубленных жизней. Даже если придерживаться самого скромного определения полноценной жизни и допустить, что человеческая сила духа и чувство товарищества позволили многим обездоленным и беспомощным познать толику счастья и удовлетворения, невзирая на тяготы и лишения, факт остаётся фактом: слишком много жизней было загублено нищетой, и кажется неизбежным тот вывод, что больше людей прожили свою жизнь впустую, нежели полноценно.
Разнообразные религии мира пытались объяснить или сгладить эти неравенства, включая ислам, возникший в попытке создать царство, в котором все равны; религии пытались оправдать неравенство в нашем мире. Все потерпели неудачу, даже ислам: дар аль-ислам страдает от неравенства так же, как и весь остальной мир. Я склонен теперь думать, что индийские и китайские описания загробной жизни как системы шести лок, или шести реальностей (дэвы, асуры, люди, звери, преты и обитатели ада), хоть и метафорическое, но довольно точное описание нашего мира и неравенств, которые в нём существуют: с дэвами, сидящими в роскоши и вершащими суд над остальными, асурами, сражающимися за сохранение дэвами их высокого положения, людьми, живущими как люди, животными, пашущими как животные, бездомными и напуганными претами, страдающими на краю ада, и обитателями ада, рабами своей нищеты.
Мне кажется, что до тех пор, пока число целых жизней не превысит число жизней разбитых, мы будем оставаться в какой-то предыстории, недостойной великого духа человечества. История, достойная рассказа, начнётся только тогда, когда целых жизней окажется больше, чем прожитых зря. А значит, впереди у нас ещё много поколений до начала истории. Все неравенства должны прекратиться, всё избыточное богатство быть распределено по справедливости. До тех пор мы не более чем болтливые обезьяны, а человечество, как мы привыкли о нём думать, ещё не существует.
Выражаясь религиозными терминами, мы всё ещё находимся в бардо в ожидании своего рождения.
Старуха читала страницы, которые дал ей муж, прохаживаясь по длинной веранде, несказанно взволнованная. Закончив, она положила руку ему на плечо. День близился к концу; западное небо окрасилось цветом индиго, и новая луна повисла на нём серпом. Внизу текла чёрная река. Она подошла к своему письменному столу в дальнем конце веранды, взяла кисть и, не глядя, заполнила страницу быстрыми мазками.
Врач османского султана халифа Селима Третьего, Исмаил ибн Мани аль-Дир, начинал как армянский кади, изучавший право и медицину в Константинии. Он быстро продвигался по службе благодаря своим успехам в оказании помощи больным, пока однажды сам султан не поручил ему лечение одной из женщин своего сераля. Наложница под присмотром Исмаила пошла на поправку, а вскоре после этого Исмаил вылечил и султана Селима (от кожной болезни). После этого султан назначил Исмаила главным врачом Высокой Порты[506] и её сераля.
Исмаил после этого по многу времени проводил с пациентами, потихоньку продолжая своё медицинское образование, как часто бывает у врачей, на практике. Он не посещал званых обедов. Он исписывал толстые тетради историями болезни, вёл учёт симптомов, лекарств, назначенного лечения и результатов. Когда его вызывали на допросы янычар, он являлся и вёл протоколы.
Султан, впечатлённый самоотверженностью и мастерством своего врача, заинтересовался его исследованиями. Тела всех янычар, казнённых им при подавлении переворота 1202 года, были переданы в распоряжение Исмаила, и в религиозный запрет на вскрытие и анатомирование было внесено исключение для казнённых преступников. Огромный объём работы предстояло выполнить в кратчайшие сроки, несмотря на то, что трупы охлаждали льдом и сам султан лично принял участие в нескольких вскрытиях, задавая вопросы после каждого надреза. Он сразу подметил и озвучил преимущества вивисекции.
Однажды ночью в 1207 году султан вызвал доктора во дворец Высокой Порты. Один из его старых конюхов находился при смерти, и Селим удобно устроил его на постели, расположенной на одной чаше огромных весов, а на другой нагромоздил золотые гири, и теперь два больших блюда вровень висели посередине комнаты.
Пока старик, хрипя, лежал в постели, султан трапезничал и наблюдал. Он сказал Исмаилу, что этот метод наверняка позволит им определить присутствие в теле души, если таковая существует, и её точный вес.
Исмаил стоял рядом с приподнятой постелью конюха, бережно ощупывая пальцем запястье старика. Дыхание умирающего ослабело, стало прерывистым. Султан встал и потянул Исмаила на себя, указывая на тончайшую опорную призму весов. Ничто не должно было быть потревожено.
Старик перестал дышать.
— Жди, — прошептал султан. — Смотри.
И они смотрели. В комнате находилось человек десять. Всё было тихо и неподвижно, как будто весь мир замер, чтобы увидеть испытание.
Медленно-медленно чаша весов, на которой находились мертвец и его постель, начала подниматься. Кто-то ахнул. Чаша поднялась ещё выше и замерла в воздухе. Старик стал легче.
— Убери самый лёгкий груз со второй чаши, — прошептал султан.
Один из гвардейцев послушно снял оттуда несколько лепестков сусального золота. Потом ещё несколько. Наконец чаша, удерживающая мертвеца в воздухе, начала опускаться, пока не упала ниже уровня второй чаши. Гвардеец вернул на место самый крошечный лепесток. Умелыми движениями он восстановил равновесие. Умирая, человек потерял в весе четверть грана[507].
— Как интересно! — воскликнул султан в полный голос. Он вернулся к трапезе и кивнул Исмаилу. — Присаживайся, поешь. Потом расскажешь, что ты думаешь об этой черни с востока, что, по слухам, готовится напасть на нас.
Доктор заверил, что не имеет мнения по этому вопросу.
— Наверняка ты что-то да слышал, — подстегнул его султан. — Рассказывай, что именно.
— Как и все остальные, я слышал, что они пришли с юга Индии, — послушно ответил Исмаил. — Они разбили моголов. У них сильная армия и флот, они перемещаются на кораблях и бомбят с них прибрежные города. Их лидер называет себя Кералой из Траванкора. Они свергли Сефевидов, вторглись в Сирию и Йемен…
— Это уже старые новости, — перебил султан. — От тебя, Исмаил, я требую объяснений. Как им удалось добиться таких результатов?
— Не знаю, Ваше Превосходительство, — ответил Исмаил. — В письмах, которыми я порой обменивался с коллегами-медиками с востока, мы не обсуждали военное дело. Полагаю, их армия быстро продвигается; до сотни лиг в день, как я слышал.
— До сотни лиг! Как такое возможно?
— Это мне неизвестно. Одна моя коллега писала о лечении ожоговых ран. Я слышал, их солдаты щадят пленных и отправляют их возделывать землю в завоёванных ими регионах.
— Любопытно. Они индуисты?
— Индуисты, буддисты, сикхи… У меня складывается впечатление, что они исповедуют некий гибрид этих трёх религий, или совершенно новую религию, придуманную этим траванкорским султаном. Индийские гуру часто так поступают, а он, по-видимому, как раз такой предводитель.
Султан Селим покачал головой.
— Ешь, — приказал он, и Исмаил взял чашку с щербетом. — Они используют греческий огонь или самаркандскую чёрную алхимию?
— Не знаю. Сам Самарканд, насколько мне известно, заброшен после многолетней чумы и последующих землетрясений. Но не исключено, что алхимия получила дальнейшее развитие в Индии.
— Значит, против нас применяют чёрную магию, — заинтригованно протянул султан.
— Не могу сказать.
— А что у них за флот?
— Вам наверняка известно больше меня, Ваше Превосходительство. Но я слышал, что они могут плыть даже в шторм.
— Опять чёрная магия!
— Машинная мощь, Ваше Превосходительство. Я переписываюсь с сикхской коллегой, которая рассказала мне, что они кипятят воду в запаянных котлах и выпускают пар через трубы, как пули из ружей, и пар толкает вёсла, как река — водяное колесо, и таким вот образом корабли продвигаются вперёд.
— Но ведь это будет только отгонять их назад.
— Они могут сделать «назад» своим «вперёд», Ваше Превосходительство.
Султан уставился на доктора с сомнением во взгляде.
— А эти корабли не взрываются?
— Вроде бы могут и взорваться, если что-то пойдёт не так.
Селим обдумал его слова.
— Что ж, это всё крайне интересно! Если пушечное ядро ударило в один из таких котлов, весь корабль может взлететь на воздух!
— Весьма вероятно.
Султан был доволен.
— Это послужит хорошей тренировкой в стрельбе по мишеням. Пойдём со мной.
Он вышел из комнаты, увлекая за собой привычную свиту слуг: шестерых гвардейцев, повара и официантов, астронома, камердинера и старшего чёрного евнуха сераля, — все они следовали за султаном и доктором, которого тот держал за плечо. Он провёл Исмаила через Ворота Блаженства в гарем, не сказав ни слова привратникам, и слуги остались в очередной раз выяснять, кто же последует за ним в сераль. В итоге только слуга и главный чёрный евнух присоединились к ним.
В серале всё было из золота и мрамора, шёлка и бархата; религиозные картины и иконы византийского периода украшали стены внешних комнат. Султан дал знак чёрному евнуху, и тот кивнул привратнику у дальней двери.
Вышла одна из гаремных наложниц в сопровождении четырёх служанок. Обнажённое тело светлокожей и рыжеволосой молодой женщины сияло в лучах газового света. Она была не альбиноской, а от природы бледнокожей особой, одной из знаменитых белых рабынь сераля, из числа немногих уцелевших после мора Фиранджи. Уже несколько поколений османских султанов занимались их разведением, тщательно следя за сохранностью чистоты линии. Никто за пределами сераля не видел этих женщин в глаза, а за пределами дворца — и мужчин, с которыми их случали.
Волосы женщины были золотисто-рыжими, соски — розовыми, а под прозрачно-белой кожей просвечивали голубые вены, особенно на грудях, которые слегка набухли. Доктор полагал, что она находилась на третьем месяце беременности. Султан, казалось, ничего не замечал; она была его любимицей, и он по-прежнему спал с ней ежедневно.
Дальше — как обычно: одалиска подошла к занавешенной стороне кровати, и султан последовал за ней, не потрудившись задёрнуть за собой балдахин. Служанки помогли наложнице принять положенную позу: распростёрли ей руки, раздвинули ноги и приподняли бёдра на подушках.
— О, да, — сказал Селим и забрался на кровать.
Он вытащил свой возбуждённый член из шаровар и лёг на неё. Они покачивались в уже знакомом ритме, пока султан, содрогнувшись и захрипев, не кончил и не уселся рядом с наложницей, поглаживая её живот и ноги.
О чём-то вдруг задумавшись, он поднял взгляд на Исмаила.
— Как сейчас обстоят дела там, откуда она родом? — спросил он.
Доктор прочистил горло.
— Не знаю, Ваше Превосходительство.
— Расскажи, что ты слышал.
— Я слышал, что к западу от Вены Фиранджа в основном поделена между андалусами и Золотой Ордой. Андалусы заняли старые франкские земли и острова к северу от них. Они сунниты, но с ними, как всегда, борются за покровительство эмиров суфийские и ваххабитские элементы. На востоке укрепилась Золотая Орда вперемешку с зависимыми от неё сефевидскими князьями[508], часть из которых шииты. У них много суфийских орденов. Также они заняли прибрежные острова и Римский полуостров, хотя те населены в основном берберами и мальтийцами.
Султан кивнул.
— То есть они процветают.
— Не уверен. Дождей там больше, чем в степях, но повсюду холмы и горы. На северном побережье есть равнина, где выращивают виноград и тому подобное. В Аль-Андалусе и на Римском полуострове дела, полагаю, обстоят неплохо. А к северу от гор жизнь тяжелее. Говорят, низины там всё ещё заражены чумой.
— Почему так? Что там произошло?
— Всё время сыро и холодно. Так рассказывают, — доктор пожал плечами. — Никто не знает. Возможно и то, что бледная кожа местных жителей сделала их более восприимчивыми к чуме. Так считал Аль-Фергани.
— Но теперь там живут правоверные мусульмане, и ничего плохого не происходит.
— Да. Балканские османы, андалусы, сефевиды, Золотая Орда. Все они мусульмане, за исключением, возможно, небольшого числа евреев и зоттов.
— Но ислам раздроблен, — султан задумался, водя ладонью по рыжему лобку одалиски. — Скажи ещё раз, откуда родом предки этой девушки?
— С островов у северного побережья франкской земли, — предположил доктор. — Англия. Там жил народ с очень бледной кожей, и некоторым наиболее удалённым островам удалось избежать чумы, и пару столетий спустя их обнаружили и обратили в рабство всё население. Говорят, местные даже не знали, что в мире что-то изменилось.
— Хороша земля?
— Вовсе нет. Лес да скалы. Питались они рыбой и мясом овец. Очень примитивный образ жизни, почти как в Новом Свете.
— Где нашли много золота.
— Насколько мне известно, Англия славилась разве что оловом, но не золотом.
— И сколько же было этих пленённых выживших?
— Я где-то читал, что несколько тысяч. Большинство из них погибли или смешались с основным населением. Не исключено, что у вас остались последние чистокровки.
— Да. И вот эта, чтобы ты знал, беременна от одного из их мужчин. О мужчинах мы заботимся так же тщательно, как и о женщинах, чтобы сохранить линию.
— Очень мудро.
Султан посмотрел на чёрного евнуха.
— Я готов к Жасмине.
Вошла ещё одна девушка, очень чёрная, телом почти абсолютно повторяющая тело белой рабыни, только эта не была беременной. Стоя рядом, они смахивали на шахматные фигуры. Чёрная девушка сменила белую на кровати. Султан встал и подошёл к ней.
— Нет, Балканы — отвратительное место, — задумчиво произнёс он. — Возможно, чем дальше на запад, тем лучше. Мы могли бы перенести столицу империи в Рим, как они перенесли свою сюда.
— Да. Но Римский полуостров полностью заселён.
— Что, и Венеция?
— Нет. Венеция до сих пор заброшена, Ваше Превосходительство. Там часто случались потопы, и чума там неистовствовала особенно сильно.
Султан Селим поджал губы.
— Я не… эх… не люблю сырость.
— Конечно, Ваше Превосходительство.
— Что ж, придётся сражаться с ними здесь. Скажу своим воинам, что их души, их драгоценнейшая четверть грана, отлетит в рай и проведёт там десять тысяч лет, случись им погибнуть, защищая Великую Порту. Там они будут жить так, как я живу на земле. Мы встретим противника у пролива.
— Да, Ваше Превосходительство.
— А теперь оставь меня.
И индийский флот появился, но не в Эгейском, а в Чёрном море, в Османском море. Маленькие чёрные корабли заполонили его целиком — корабли без парусов, но с водяными колёсами по бокам и трубами, из которых вырывались и клубились над чёрными палубами белые столбы дыма. Корабли были похожи на доменные печи, и казалось, что они должны идти ко дну как кирпичи. Они пропыхтели по относительно неохраняемому Босфору, вдребезги разбив береговые батареи, и бросили якорь у Высокой Порты. Оттуда они стали забрасывать взрывными снарядам дворец Топкапы и роты почётного караула, которыми, в общем, и ограничивалась оборона этой части города, на что давно смотрели сквозь пальцы, так как на протяжении уже многих столетий никто даже и не думал атаковать Константинию. То, что они зашли с Чёрного моря, всё ещё не укладывалось в голове.
Но факт остаётся фактом, и флот обстреливал сопротивление, пока не смолкли залпы их орудий, а затем принялся методично бомбить стены дворца и то, что оставалось от батарей по ту сторону залива Золотого Рога, в Пере. Горожане прятались по домам и в мечетях, кто-то порывался бежать за черту города, в деревни за Феодосийской стеной; вскоре улицы опустели, и только молодёжь оставалась с любопытством наблюдать за штурмом. Всё больше и больше зевак высыпало из домов, когда стало понятно, что железные корабли бомбят не город, а только дворец Топкапы, которому, несмотря на высоченные неприступные стены, наносились колоссальные повреждения.
Султан вызвал Исмаила к себе, в эту гигантскую артиллерийскую мишень. Доктор собрал в коробки кипы бумаг, накопившихся за последние несколько лет: записи, архивы, наброски, пробники и образцы. Он хотел распорядиться, чтобы всё это было отправлено в лечебницу в Нсаре, где жили и работали его коллеги, с которыми он состоял в тесной переписке, или даже в траванкорскую больницу, в стан врага, где работали другие из его коллег и ближайшие корреспонденты.
Теперь уже не было никакой возможности организовать пересылку, поэтому он оставил бумаги в своих апартаментах с запиской сверху, описывающей содержимое, и двинулся пустынными улицами к Высокой Порте. Светило солнце, из высокой голубой мечети доносились голоса, но вокруг было видно только собак, будто Судный день наступил, а Исмаила забыли на Земле.
Как будто Судный день настал для дворца: снаряды прилетали в его стены каждые несколько минут. Исмаил юркнул за ворота и был доставлен к султану, который реагировал на происходящее с каким-то ярмарочным восторгом: Селим Третий стоял на самом высоком бартизане Топкапы, на виду у бомбардировавшего их флоты и наблюдал за разворачивающимися событиями в длинную серебряную подзорную трубу.
— Почему корабли не тонут, они же железные? — спросил он Исмаила. — Будут потяжелее сундуков с сокровищами.
— Вероятно, в корпусах достаточно воздуха, чтобы удерживать их на плаву, — сказал доктор, словно извиняясь за свою некомпетентность в данном вопросе. — Если корпус такого корабля будет пробит, наверняка он пойдёт ко дну даже быстрее, чем деревянные корабли.
Один из кораблей выстрелил, выплюнув клуб дыма, и словно отскользнул назад в воду. Все пушки, по одной на каждый корабль, дали залп. Суда были совсем мелкими: этакие гигантские водяные клопы, размером чуть больше, чем дау, что стоят в заливе.
Грянул выстрел и угодил в стену дворца, слева от них. Исмаил ощутил отдачу ногами. Он вздохнул.
Султан взглянул на него.
— Страшно?
— Немного, Ваше Превосходительство.
Султан ухмыльнулся.
— Пойдём, поможешь мне решить, что забрать с собой. Мне нужны самые ценные из сокровищ.
В этот момент он заметил что-то в небе и поднёс к глазу подзорную трубу.
— А это что такое?
Исмаил задрал голову: в небе показалось красное пятнышко. Оно плыло на ветру над городом, похожее на красное яйцо.
— Под ним висит корзина! — воскликнул султан. — А в корзине люди! — он рассмеялся. — Они изобрели способ летать!
Исмаил заслонил глаза рукой.
— Могу я воспользоваться вашей подзорной трубой, Ваше Превосходительство?
Красное пятнышко под белыми пышными облаками плыло в их сторону.
— Горячий воздух поднимается вверх, — осенило изумлённого Исмаила. — Должно быть, у них в корзине есть какая-то жаровня, и воздух, нагретый от её огня, попадает в мешок, удерживается там, и в итоге вся конструкция поднимается вверх и летит.
Султан снова рассмеялся.
— Как замечательно!
Он забрал трубу у Исмаила.
— Но я не вижу огня.
— Скорее всего, очаг совсем небольшой, иначе они подпалили бы мешок. Жаровню с углём отсюда не увидеть. А когда нужно будет спуститься, они просто потушат огонь.
— Я хочу такой же, — заявил султан. — Почему ты не сделал мне такой же?
— Мне не приходило в голову.
Настроение султана поднялось до небес. Красный летучий мешок плыл в их сторону.
— Будем надеяться, ветер унесёт его куда-нибудь подальше, — сказал Исмаил, следя за ним взглядом.
— Нет! — воскликнул султан. — Я хочу посмотреть, на что он способен.
Его желание исполнилось. Летучий мешок проплывал над дворцом и под самыми облаками, иногда прячась среди них, а то и вовсе исчез внутри одного облака, отчего Исмаила накрыло странным ощущением, что мешок парит по воздуху как птица. Люди летают, как птицы!
— Сбить их! — с азартом воскликнул султан. — Открыть огонь по мешку!
Дворцовые гвардейцы бросились выполнять приказ, но пушки, оставшиеся на полуразрушенных стенах, не задирались так высоко, чтобы взять мешок на мушку. Стрелки целились, и вслед за чеканными щелчками их мушкетов раздавались крики султана. Едкий пороховой дым наполнил воздух, смешиваясь с запахами цитруса, жасмина и поднятой пыли. Но, насколько приходилось судить, никто так и не попал ни в мешок, ни в корзину. Глядя на крохотных человечков, выглядывающих из-за борта корзины и кутающихся в плотные шерстяные шарфы, Исмаил подумал, что они, скорее всего, просто слишком высоко — вне досягаемости выстрела.
— Вероятно, на такой высоте пулями их не достать, — заметил он.
Но любой высоты будет достаточно, чтобы сброшенный вниз предмет долетел до земли. Люди в корзине помахали им, и на них стала падать чёрная точка, словно пикирующий ястреб нереальной плотности и быстроты. Она врезалась в крышу одного из дворцовых зданий, взрывом разметав осколки черепицы по всему внутреннему двору.
Султан завопил от восторга. Ещё три пороховые бомбы обрушились на дворец, одна попала прямо на стену, основательно повредив её и убив гвардейцев, обступивших там одну из пушек.
Уши Исмаила заложило в большей степени от визга султана, нежели от взрывов. Он указал на железные корабли.
— Они высаживаются.
Корабли уже подошли к берегу почти вплотную и спускали на воду шлюпки, в которые набились люди. Другие корабли продолжали обстрел и во время высадки ещё интенсивнее, чем прежде; их шлюпки не встретят ни малейшего сопротивления, когда причалят к берегу у разбитой бомбами городской стены.
— Скоро они будут здесь, — сказал Исмаил.
А летучий мешок с корзиной меж тем миновал дворец, поплыв на запад над широкими полями за городской стеной.
— Идём, — сказал Селим и вдруг схватил Исмаила за руку. — Мне нужно спешить.
Они бросились вниз по разбитой мраморной лестнице, за ними увивалась свита из прислуги. Султан повёл их в лабиринт комнат и коридоров дворцового подземелья.
Комнаты здесь едва освещались масляными лампами, полные трофеев, накопленных за четыре века османского господства, и даже, возможно, византийских сокровищ, если не римских и греческих, хеттских и шумерских; за каждой дверью — все богатства мира. Одно помещение было от пола до потолка набито золотом, главным образом в виде монет и слитков, другое — предметами византийского религиозного искусства, третье — старинным оружием, следующее — мебелью из редких пород дерева и мехами, ещё одно — разноцветными кусками камня, которые, на первый взгляд Исмаила, не представляли никакой ценности.
— У нас нет времени, чтобы всё здесь обойти, — заметил он, семеня за султаном.
Селим только рассмеялся. Он пересёк длинную галерею, выполнявшую роль склада картин и статуй, и вышел в маленькую боковую каморку, пустую, если не считать мешков, выставленных в ряд на скамье.
— Берите это, — приказал он слугам, когда те догнали его, и продолжил путь, уверенный в направлении.
Они вышли к лестницам, ведущим вниз сквозь каменную породу, лежащую под дворцом; странное зрелище — гладкие мраморные ступени в кряжистом каменном колодце, ныряющие в недра земли. Если Исмаил не ошибался, большое городское подземное водохранилище находилось чуть в стороне от дворца, на юго-востоке, но, спустившись в невысокую природную пещеру, залитую водой, они обнаружили каменный причал и пришвартованную к нему длинную узкую баржу с гвардейцами султана на борту. Всё освещали факелы на причале и фонари на барже. Похоже, они вышли к рукаву подземного водохранилища и собирались сплавиться туда на вёслах.
Селим указал Исмаилу на потолок лестницы, и тогда он заметил взрывчатку, заложенную в щели и специально высверленные отверстия: когда они отплывут на безопасное расстояние, ход будет уничтожен, а взрыв, возможно, повлечёт за собой обвал части дворцовых земель — в любом случае, путь к отступлению будет отрезан, не допуская возможного преследования.
Гвардейцы занялись погрузкой, пока султан осматривал снаряды. Когда всё было готово к отплытию, он собственноручно зажёг фитили, с довольной улыбкой на лице. Исмаил уставился на эту картину, в факельном свете смутно смахивающую на византийские иконы, мимо которых они только что проходили.
— Мы объединимся с балканской армией и переправимся через Адриатику в Рим, — объявил султан. — Завоюем запад, а потом вернёмся и разобьём неверных за их дерзость!
Лодочники, по сигналу командующих офицеров, одобрительно закричали, и в замкнутом пространстве подземного озера и скалистого неба эхо казалось тысячеголосым. Султан раскинул руки, отвечая на их поддержку, после чего трое или четверо слуг взяли его под локти, и он ступил на баржу. Никто не заметил, как Исмаил развернулся и опрометью бросился вверх по обречённой лестнице навстречу другой судьбе.
Оказалось, что гвардейцы султана заложили бомбы и подорвали клетки в дворцовом зверинце тоже, и когда Исмаил поднялся по лестнице и снова очутился на воздухе, он застал хаос: люди догоняли друг друга, убегая от слонов, львов, верблюдов, гепардов и жирафов. Два чёрных носорога, похожих на вепрей из кошмарного сновидения, истекая кровью, бросались на толпы орущих и стреляющих в них людей. Исмаил поднял руки вверх, приготовившись к смерти, и подумал, что побег с Селимом, возможно, был не такой уж плохой идеей.
Но в людей не стреляли — только в животных. Многие дворцовые гвардейцы валялись на земле убитыми или ранеными, остальные капитулировали и были взяты под стражу, поэтому проблем вызывали гораздо меньше, чем животные. Пока всё указывало на то, что захватчики, вопреки расхожим слухам, не устраивали кровавой расправы над побеждёнными. Напротив, они эвакуировали пленников с дворцовой территории, пока земля сотрясалась от грохота разорвавшихся снарядов, из окон рвались клубы дыма, а лестницы, стены и крыши рушились, — взрывы и обезумевшие звери вынудили людей благоразумно покинуть Топкапы на некоторое время.
Их собрали за Феодосийской стеной к западу от Высокой Порты, на плацу, где султан проводил смотр своих войск и иногда ездил верхом. Женщин сераля, закутанных в чадру, стеной окружали евнухи и стражники. Исмаил сидел вместе с оставшимися членами свиты: астрономом, министрами различных административных ведомств, поварами, слугами и прочими.
Время шло, они проголодались. Ближе к вечеру к ним подошла группа индийцев, разносивших лепёшки в мешках. Это были невысокие мужчины с тёмной кожей.
— Ваше имя? — спросил один из них у Исмаила.
— Исмаил ибн Мани аль-Дир.
Мужчина провёл пальцем по листу бумаги, запнулся и показал найденное место своему товарищу.
Второй индиец — по виду, офицер — окинул Исмаила взглядом.
— Вы Исмаил из Константинии, тот самый врач, с которым переписывалась Бхакта, настоятельница больницы Траванкора?
— Да, — ответил Исмаил.
— Прошу, пройдёмте со мной.
Исмаил встал и последовал за ним, на ходу жуя выданный ему хлеб. Какая бы судьба ни ждала впереди, сейчас он умирал от голода; к тому же не было похоже, что его ведут на расстрел. Да и упоминание имени Бхакты говорило об обратном.
В непритязательном, но просторном шатре за столом сидел человек и беседовал с пленными, которых Исмаил не узнавал. Исмаила вывели вперёд, и офицер, проводивший допрос, с любопытством взглянул на него и сказал по-персидски:
— В списке людей, которых предписано привести к Керале из Траванкора, вы занимаете одно из первых мест.
— Для меня это новость.
— Вас можно поздравить. Похоже, это было устроено по просьбе Бхакты, настоятельницы больницы Траванкора.
— Да, мы с ней много лет состоим в тесной переписке.
— Мне доложили. Что ж, с вашего позволения, капитан проводит вас на корабль, отплывающий в Траванкор. У меня только один вопрос: говорят, вы близкий друг султана. Это правда?
— Это было правдой.
— Вам что-нибудь известно о местонахождении султана?
— Он сбежал вместе со своими гвардейцами, — ответил Исмаил. — Полагаю, они направляются на Балканы с намерением возродить султанат на западе.
— Вам известно, как они покинули дворец?
— Нет. Как видите, меня с собой не взяли.
Исмаил узнал, что индийские механические корабли работали от жара огня, который горел в печах, кипятивших воду, после чего пар прогонялся по трубам и толкал гребные колёса в больших деревянных каркасах, установленных по бортам судна. Клапаны регулировали количество пара, поступающего к каждому колесу, благодаря чему корабль мог совершать повороты на месте. Судно с лязгом тащилось против ветра, грузно покачиваясь и разбивая волны, фонтаном брызг подлетавшие высоко над палубой. Когда ветер дул с кормы, экипаж поднимал небольшие паруса, и корабль шёл вперёд по старинке, но с дополнительным напором, обеспеченным двумя колёсами. Матросы жгли уголь в топках и говорили о залежах угля в иранских горах, которые будут снабжать их флот до скончания веков.
— Кто создает эти корабли? — спросил Исмаил.
— Они построены по заказу Кералы из Траванкора. Металлургов из Анатолии обучили делать топки, котлы и гребные колёса. Остальное сделали судостроители в портах на восточном берегу Чёрного моря.
Они высадились в маленькой гавани близ старого Трапезунда, и Исмаил вместе с группой индийцев отправился на юго-восток, через Иран с его засушливыми холмами и снежными вершинами, в Индию. На пути им постоянно встречались роты низкорослых темнокожих солдат в белом, верхом на лошадях, с пушками на колёсах, установленными на видных местах в каждом городе и на каждом перекрёстке. Города выглядели невредимыми, оживлёнными, процветающими. Лошадей меняли на больших укреплённых станциях под военным управлением, ночевали там же. Многие такие станции были разбиты у подножия холмов, где всю ночь горели огни и периодически мигали, когда их закрывали заслонками, передавая сообщения на огромные расстояния по всей новой империи. Керала был в Дели и прибывал в Траванкор через пару недель; настоятельница Бхакта — в Варанаси, но её возвращения ждали уже через несколько дней. Исмаилу передали, что она с нетерпением ждёт с ним встречи.
Исмаил же открывал для себя, насколько велик мир. Велик, но не бесконечен. Десять дней дороги — и вот они пересекли Инд. На зелёном побережье западной Индии Исмаила ждал очередной сюрприз: их усадили в железные, как механические корабли, тележки с железными же колёсами, и они поехали по мощёной колее с двумя параллельно уложенными железными рельсами, по которым тележки катились так плавно, точно летели, минуя старые города, слишком долго принадлежавшие моголам. Дорога с железными рельсами пересекла изломанную границу Декана и ворвалась на юг, в бескрайние рощи кокосовых пальм, и они помчались со скоростью ветра, подгоняемые силой пара, в Траванкор, на самый край юго-западной Индии.
На волне последних побед империи люди массово перебирались сюда. Тихим ходом миновав полосу садов и полей, засаженных незнакомыми Исмаилу культурами, они подъехали к черте города. Окраины плотно обрастали новыми зданиями, становьями, дровяными и прочими складами: казалось, строительство раскинулось на много лиг во всех направлениях.
Тем временем сердце города также преображалось. Вереница сцепленных железных тележек остановилась в широком дворе, пересечённом рельсами, и путешественники, выйдя за ворота, попали в городской центр. Там, посреди парка, заменившего собой, вероятно, большую часть старого центра, был воздвигнут беломраморный дворец, совсем небольшой по меркам Высокой Порты. Из парка открывался вид на гавань и стоявшие в ней корабли всех мастей. На юге виднелась верфь, где строили новые суда; на мелководье зелёного моря достраивали длинный мол; в замкнутых водах, защищённых длинным низким островком, теснилось не меньше судов, чем во внутренней гавани, а между ними сновали мелкие парусные и вёсельные лодки. По сравнению с пыльной кататонией константинийских гаваней, жизнь здесь бурлила.
Исмаила провезли верхом через шумный город и дальше, вдоль берега, к пальмовой роще за широким жёлтым пляжем. Здесь стоял большой буддийский монастырь, со всех сторон окружённый стенами, а далеко за рощей виднелись новые дома. От прибрежных построек тянулся пирс, к которому было пришвартовано несколько паровых кораблей. Похоже, именно здесь находилась знаменитая больница Траванкора.
На территории монастыря было тихо и безветренно. Исмаила провели в обеденный зал, накормили, а потом предложили помыться с дороги. В банях, выложенных плиткой, была и горячая, и прохладная вода, на выбор, в зависимости от бассейна, часть из которых находилась под открытым небом.
На зелёной лужайке за банями стоял небольшой павильон, заросший цветами. Исмаил надел протянутый ему чистый коричневый халат и босиком прошлёпал по подстриженной траве к беседке, где одна старая женщина разговаривала с другими.
Увидев гостей, она прервалась, и проводник Исмаила представил его.
— Ах! Я так рада нашей встрече, — сказала женщина по-персидски. — Я Бхакта, здешняя настоятельница и ваш покорный сокорреспондент, — она встала с места и поклонилась Исмаилу, сложив руки вместе. Её пальцы были скрючены, походка одеревенела (Исмаилу это показалось похожим на артрит). — Добро пожаловать в нашу скромную обитель. Позвольте предложить вам чаю, или вы предпочитаете кофе?
— Чаю, пожалуйста, — сказал Исмаил.
— Бодхисаттва, — обратился к настоятельнице посыльный, — в следующее новолуние нас посетит Керала.
— Великая честь, — сказала настоятельница. — Луна будет в тесном взаимодействии с утренней звездой. Успеем ли мы завершить мандалы в срок?
— Похоже на то.
— Замечательно.
Настоятельница продолжала пить чай.
— Он назвал вас бодхисаттвой? — осмелился спросить Исмаил.
Настоятельница улыбнулась, как девчонка.
— Знак привязанности, не имеющий под собой реальной основы. Я всего лишь бедная монахиня, милостью нашего Кералы удостоившаяся чести руководить этой больницей, до поры до времени.
— В переписке вы об этом не упоминали. Я думал, вы просто монахиня в чём-то среднем между медресе и больницей.
— В течение долгого времени так и было.
— Когда вы стали настоятельницей?
— По вашему календарю, в году, каком же это, 1194-м. Предыдущий настоятель был японским ламой. Он, как и многие другие монахи и монахини, практиковал японскую форму буддизма, завезённую сюда его предшественником, после того как Японию завоевали китайцы. Китайцы подвергали гонениям буддистов даже своей страны, а японцам и подавно доставалось. Потому они и пришли сначала на Ланку, а потом сюда.
— И занялись изучением медицины, полагаю.
— Да. Мой предшественник, в частности, обладал ясным взором и большой любознательностью. Если мы видим вещи как будто бы ночью, то его озаряли утренние лучи, потому что он проверял истинность наших домыслов строгим опытным путём. Он понимал крепость вещей, силу движения и разрабатывал различные эксперименты, с помощью которых испытывал их свойства. Мы до сих пор ходим через двери, которые он открыл для нас.
— И всё же я думаю, что, следуя по его стопам, вы открываете новые двери.
— Да, открытий всё больше, и мы усердно работаем с тех пор, как он покинул прежнее тело. Развитие судоходства принесло нам немало полезных и удивительных документов, в том числе и из Фиранджи. Мне теперь очевидно, что островная Англия имела все шансы стать второй Японией, только на другом конце мира. А сейчас там стоят веками не рубленные леса, выросшие на руинах; следовательно у них есть древесина для торговли и они строят корабли сами. Они привозят нам книги и рукописи, найденные в развалинах; учёные, не только у нас, но и по всему Траванкору, изучили их языки и перевели тексты, которые оказались весьма любопытны. Среди этих людей встречаются такие, как Мастер из Хенли, то есть куда более образованные, чем вы можете себе представить. Они выступали за эффективную организацию, строгий учёт, ревизию, метод проб и документирования результатов для подсчёта урожайности… В общем, за рациональное ведение хозяйства, как и мы здесь. Им были известны меха с водяным приводом, и они могли раскалить железо добела — или, по крайней мере, дожелта. Причём уже тогда они были обеспокоены вырубкой лесов. Хенли подсчитал, что одна доменная печь может выжечь все деревья в радиусе йоганды всего за сорок дней.
— Вероятно, эта проблема вернётся, — сказал Исмаил.
— Без сомнения, и очень скоро. Зато сейчас они богатеют на этом.
— А вы?
— Здесь мы богаты другим. Мы помогаем Керале, а он каждый месяц расширяет границы империи, и всё в её пределах стремится к улучшению. Выращивается больше овощей и зерновых, производится больше сукна. Меньше войн и разбоев.
После чаепития Бхакта показала Исмаилу окрестности. Посередине монастыря бежала оживлённая речка — через колёса четырёх больших деревянных мельниц и шлюзовые ворота в донной части водосборного пруда. Вокруг этого журчащего потока раскинулись зелёные лужайки, росли пальмы, а в больших деревянных помещениях, построенных рядом с мельницами на обоих берегах речки, гудело, стучало и ревело, и из высоких кирпичных труб валил дым.
— Литейный цех, цех ковки, лесопилка и производственная мастерская.
— Вы писали об оружейном и пороховом производстве, — заметил Исмаил.
— Да. Но Керала не захотел возлагать на нас это бремя, ведь буддизм выступает против насилия. Мы научили его армию кое-чему об оружии, потому что оружие защищает Траванкор. Мы спрашивали об этом Кералу, объяснили ему, что для буддистов важно работать во имя добра, и он пообещал, что во всех подконтрольных ему землях будет установлено верховенство права, удерживающее людей от насилия и злых дел. По сути, мы помогаем ему защищать народ. Конечно, это звучит сомнительно, когда видишь, как распоряжаются властью другие правители, но Керала чтит закон. Разумеется, в итоге он всё равно поступает так, как ему угодно, но ему угоден закон.
Исмаил подумал о почти бескровном захвате Константинии.
— Пожалуй, в этом есть доля правды, иначе меня не было бы в живых.
— Да, к слову об этом. Судя по рассказам, османская столица оборонялась недостаточно энергично.
— Да, но отчасти это вызвано энергичностью самой атаки. Люди испугались стрельбы с кораблей и летающих мешков над головой.
Это заинтересовало Бхакту.
— Признаюсь, мешки — это наша заслуга. Однако корабли вовсе не кажутся такими уж грозными.
— А вы представьте, что каждый корабль — это передвижная артиллерийская батарея.
Настоятельница кивнула.
— Мобильность — одно из жизненных кредо Кералы.
— Это правильно. Мобильность берёт верх, когда всё в пределах выстрела с моря может быть уничтожено. А Константиния — как раз в пределах выстрела с моря.
— Понимаю, о чём вы.
После чая настоятельница показала Исмаилу монастырь и производственные цеха и отвела его к докам и на верфи, где было шумно. На исходе дня они посетили больницу, и Бхакта пригласила Исмаила в аудитории, где монахов учили врачеванию. Там уже собрались монахи-учителя, чтобы приветствовать Исмаила, и показали ему полку в одном из шкафов для книг и документов, целиком выделенную под письма и рисунки, которые он посылал Бхакте на протяжении многих лет, каталогизированные по какому-то непонятному ему принципу.
— Каждая страница была переписана множество раз, — сказал один из монахов.
— Ваша работа поразительно отличается от китайской медицины, — добавил другой. — Мы надеемся, вы расскажете нам о различиях между их теориями и вашими.
Исмаил покачал головой, водя пальцами по этим отголоскам своего прежнего существования. Он бы не подумал, что написал столько писем. Возможно, на этой полке хранились и копии.
— У меня нет никаких теорий, — сказал он. — Я лишь записывал то, что видел, — лицо его напряглось. — Но я с радостью поговорю с вами на любые интересующие вас темы.
Настоятельница сказала:
— Будет замечательно, если вы выступите с этим перед публикой. Очень многие захотят послушать вас и задать вопросы.
— Конечно, с удовольствием.
— Спасибо. Тогда мы соберёмся завтра же.
Где-то забили часовые колокола, отмечавшие каждый час и каждую смену.
— Какие часы вы используете?
— Это вариация ртутного колеса Бхаскары, — сказала Бхакта и повела Исмаила к высокому зданию, в котором находились часы. — Она хорошо подходит для астрономических расчётов, и Керала объявил новый год по этим часам более точно, чем когда-либо прежде. Но, скажу по секрету, сейчас мы испытываем хорологи с механическим спуском на грузовой регулировке. А также пружинные приводы, которые будут полезны в море, где точный хронометраж необходим для определения долготы.
— Я в этом совсем не разбираюсь.
— Конечно, вы же занимались медициной.
— Да.
На следующий день они вернулись в больницу. Монахи и монахини в коричневых, бордовых и жёлтых одеждах расселись на полу большой залы, где проводились операции, собравшись послушать его. Бхакта велела своим помощникам принести к трибуне, за которой должен был выступать Исмаил, несколько толстых книг. Все они оказались заполнены анатомическими рисунками — в основном, китайскими.
Все как будто ждали, пока он заговорит, и Исмаил сказал:
— Я с радостью расскажу вам о том, что наблюдал своими глазами. Не знаю, надеюсь, это вам чем-то поможет. Я мало сведущ в медицинской науке как таковой. Я изучал некоторые труды древних греков в переводах Ибн Сины и прочих, но так и не смог извлечь из них особой для себя пользы. Чуть-чуть из Аристотеля, немногим больше из Галена. Османская медицина в принципе оставляла желать лучшего. В общем, нигде я не нашёл единого толкования, которое соответствовало бы тому, что я видел воочию, и поэтому я давно отказался от всякой теории и решил ограничиться рисованием и описанием того, что видел сам. Так что это вы должны мне рассказать о китайских представлениях, если сможете объяснить их на персидском языке, и я попробую ответить, насколько мои наблюдения совпадают с ними, — он пожал плечами. — Это всё, что в моих силах.
Монахи не сводили с него глаз, и он нервно продолжил:
— Персидский — удивительно полезный язык. Язык, который связывает ислам и Индию, — он махнул рукой. — Есть вопросы?
Молчание нарушила сама Бхакта.
— Что вы скажете о меридианах, про которые говорят китайцы, берущих начало на поверхности кожи и проходящих по всему телу и обратно?
Исмаил посмотрел на рисунок, который она открыла на странице одной из книг.
— Возможно, это нервы? — предположил он. — Часть этих линий соответствует путям основных нервов. Но потом они расходятся. Никогда не видел, чтобы нервы перекрещивались так, как здесь, от щеки к шее, к бедру вдоль позвоночника и вверх по спине. Нервы обычно ветвятся, как ветви миндального дерева, а кровеносные сосуды — как ветви берёзы. Такие клубки нам неизвестны.
— Мы не думаем, что меридианы относятся к нервной системе.
— Тогда к чему? Вы видели что-то подобное в ходе вскрытий?
— Мы не делаем вскрытий. Когда нам представилась возможность осмотреть разорванные тела, внутренности выглядели именно так, как вы описывали в своих письмах. Но китайское понимание более древнее и сложное, и исследователи добиваются хороших успехов, среди прочего, втыкая булавки в определённые точки меридианов. Они почти всегда добиваются хороших успехов.
— Откуда вы знаете?
— Некоторые из нас видели это сами. Но в основном — с их слов. Нам кажется, они обнаружили некую систему, слишком малую для того, чтобы она была видна глазу. Можем ли мы быть уверены, что нервы являются единственными проводниками мышечного движения?
— Думаю, да, — ответил Исмаил. — Перережьте верный нерв, и мышцы ниже него перестанут двигаться. Уколите нерв, и соответствующая мышца сократится.
Слушатели смотрели на него во все глаза. Один из старших мужчин сказал:
— Возможно, тут происходит какой-то другой вид передачи энергии, не обязательно через нервы, а через меридианы, и это необходимо в той же степени, что и нервы.
— Возможно. Но посмотрите сюда, — он указал на одну из схем, — они не рисуют поджелудочную железу. И надпочечников нет. А оба эти органа выполняют жизненно важные функции.
Бхакта сказала:
— Для них важнейшими органами являются только одиннадцать: пять инь и шесть ян. Сердце, лёгкие, селезёнка, печень и почки — это инь.
— Селезёнка не жизненно необходима.
— … Затем шесть органов ян — это желчный пузырь, желудок, тонкая кишка, толстая кишка, мочевой пузырь и три обогревателя.
— Три обогревателя? Что это такое?
Она прочла по китайским подписям к рисунку:
— Сказано: «У них есть имя, но нет формы. В них сочетаются действия органов, регулирующих воду, поскольку огонь подчиняет воду. Верхний обогреватель — туман, средний — пена, нижний — болото. Соответственно, сверху вниз, верхний — в голове и грудине, средний — от сосков до пупка, нижний — всё, что ниже пупка».
Исмаил покачал головой.
— Они обнаружили это при вскрытиях?
— Они, как и мы, редко делают вскрытия: по сходным религиозным соображениям. Но однажды, в эпоху правления династии Сун, примерно в 390-м исламском году, они вскрыли трупы сорока шести повстанцев.
— Едва ли это помогло бы. Нужно увидеть много вскрытий и анатомирований, не держа в уме никакой предвзятости, прежде чем что-то начнёт проясняться.
Монахи и монахини смотрели на него теперь с каким-то странным выражением на лицах, но он вернулся к изучению рисунков, продолжая:
— Это течение в теле и всех его органах… они имеют в виду кровь?
— Гармоничный баланс жидкостей, не только осязаемых, как, например, кровь, но и духовных, цзин, шэнь и ци, так называемых Трёх Сокровищ…
— Но что они собой представляют?
— Цзин — источник перемен, — нерешительно подала голос одна монахиня, — живительный и питающий, как жидкость. «Эссенция» — другое персидское слово, которое можно использовать для перевода. На санскрите — «семя», или возможность размножения.
— А шэнь?
— Шэнь — это разум, сознание. Как наш дух, но и часть тела тоже.
Исмаил заинтересовался.
— Они его взвесили?
Бхакта засмеялась, и все вслед за ней.
— Их врачи ничего не взвешивают. Они думают не о вещах, а о силах и отношениях.
— Что ж, я всего лишь анатом. То, что вдыхает в органы жизнь, выше моего понимания. Три сокровища, одно, мириады — мне неизвестно. Похоже, действительно есть какая-то живительная сила, которая приходит и уходит, прибывает и убывает. Вскрытие не видит её. Возможно, это наши души. Вы верите в возвращение душ, не так ли?
— Да.
— И китайцы тоже?
— По большей части, да. Но для даосов не существует чистого духа, он всегда соединён с материальным. Поэтому их бессмертие требует переселения из одного тела в другое. И вся китайская медицина находится под сильным влиянием даосизма. Их буддизм во многом похож на наш, хотя, опять же, более материалистичен. Преимущественно этим и продиктовано то, что китаянки в преклонном возрасте начинают помогать общине и готовиться к следующей жизни. В конфуцианской культуре в принципе не говорится о душе, хотя и признаётся её существование. В большинстве китайских письмён граница, проведённая между духом и материей, расплывчата, а иногда и вовсе отсутствует.
— Оно и видно, — сказал Исмаил, снова глядя на рисунок меридианов. Он вздохнул. — Что ж. Они долго занимались наукой и помогали живым, в то время как я лишь зарисовывал вскрытия.
Они продолжили. Вопросы поступали всё чаще и чаще, сопровождаясь комментариями и замечаниями. Исмаил старался, как мог, отвечать на все. Циркуляция крови в сердечных камерах, функция селезёнки, и есть ли такой орган вообще, расположение яичников, шоковые реакции на ампутацию ног, затопление проколотых лёгких, непроизвольные движения конечностей при воздействии игл на участки головного мозга — он говорил о том, что видел в каждом из описанных случаев, и по мере того, как тянулся день, толпа становилась всё более настороженной, а выражение лиц слушателей, сидевших на полу, странным. Пара монахинь молча удалилась. Когда Исмаил описывал процесс свёртывания крови после удаления зубов, в комнате воцарилась мёртвая тишина. Многие отводили взгляд, и, заметив это, Исмаил осёкся.
— Как я уже сказал, я простой анатом… Но посмотрим, сможем ли мы согласовать то, что наблюдал я, с вашими текстами по теории…
Он выглядел разгорячённым, словно его лихорадило, но только в лице.
Наконец настоятельница Бхакта поднялась на ноги, подошла к Исмаилу и взяла его дрожащие руки в свои.
— Хватит, — мягко сказала она. Остальные монахи и монахини встали, сложив перед собой руки в молитвенном жесте, и поклонились ему. — Всё, что могли, вы уже сделали. А теперь отдыхайте, а мы о вас позаботимся.
Исмаил поселился в маленькой келье при монастыре, изучал китайские тексты, недавно переведённые монахами и монахинями на персидский язык, и преподавал анатомию.
Как-то раз они с Бхактой шли в обеденный зал из больницы; жаркий и парной, предмуссонный воздух обволакивал их тёплым, влажным покрывалом. Настоятельница обратила внимание Исмаила на маленькую девочку, резвившуюся среди дынных грядок в большом саду.
— Это новое воплощение предыдущего ламы. Она появилась у нас в прошлом году, но родилась в один час со смертью старого ламы, что большая редкость. Нам, конечно, не сразу удалось её найти. Мы всего год назад приступили к поискам, и она незамедлительно объявилась.
— Его душа перешла от мужчины к женщине?
— Как видите. Поиски по традиции велись только среди мальчиков. Это стало одной из причин, почему её было не так легко опознать. Она сама настояла на том, чтобы пройти испытания, невзирая на свой пол. И это в четыре года. Она опознала все личные вещи роши Пэна, намного больше, чем обычно узнают новые воплощения, и пересказала мне наш последний разговор с Пэном практически слово в слово.
— Да вы что!
Исмаил вытаращился на Бхакту, и та ответила на его взгляд.
— Я будто снова заглянула ему в глаза. И вот было объявлено, что Пэн вернулся к нам в облике бодхисаттвы Тары, и с тех пор мы начали уделять больше внимания девочкам и монахиням, что я, конечно, всегда поощряла. Мы переняли китайский обычай и открыли двери монастыря старухам Траванкора, где они могут посвятить свою жизнь изучению сутр или медицины, чтобы потом вернуться в родную деревню и заботиться о ближних, а также обучать наукам своих внуков и правнуков.
Девочка скрылась среди пальм в дальней части сада. Новая луна серпом повисла под яркой вечерней звездой. Лёгкий ветерок донёс звуки барабанного боя.
— Керала задерживается, — сказала Бхакта, слушая барабаны. — Он приедет завтра.
Барабаны снова стали слышны на рассвете, как раз после того как часовые колокола возвестили о начале нового дня. Далёкий бой, похожий то ли на раскаты грома, то ли на залпы орудий, но ритмичнее, чем то и другое, сообщал о прибытии Кералы. Когда взошло солнце, казалось, дрожит сама земля. Монахи, монахини и их семьи, живущие в монастыре, высыпали из келий, чтобы не пропустить прибытие гостей, и большой двор за воротами был поспешно расчищен.
Идущие впереди солдаты танцевали, маршируя быстро и в ногу, и на каждом пятом шаге делали выпады вперёд и с кличем перекладывали винтовки с одного плеча на другое. За ними шли барабанщики, синхронно подпрыгивая в такт таблам, по которым стучали руками. Несколько человек били в кимвалы. Одетые в парадные рубахи с красными нашивками на плечах, они колонной кружили по широкому двору, пока порядка полутысячи человек не выстроились изогнутыми рядами лицом к воротам. Когда во двор въехали верхом Керала и его офицеры, солдаты подняли оружие и трижды вскрикнули. Керала махнул рукой, командир отряда отдал приказ, и барабанщики энергично забили в свои таблы, а солдаты в танце прошли в обеденный зал.
— А они спорые, как все и говорили, — сказал Исмаил Бхакте. — И всё у них так слаженно.
— Да, они существуют в унисон. На поле боя они единое целое. Перезарядка винтовок разбита на десять движений, под десять барабанных ударов-команд, и разные группы солдат сориентированы по разным точкам цикла, поэтому стрельба идёт непрерывным потоком, производя, как мне рассказывают, самое разрушительное действие. Ни одна армия не может противостоять им. Во всяком случае, не могла в течение многих лет. Но теперь, похоже, и Золотая Орда внедряет подобные методы в свои ряды. Но даже они со всем своим современным оружием не могут противостоять Керале.
Сам Керала уже спешился, и Бхакта направилась к нему, ведя за собой Исмаила. Керала отмахнулся от их поклонов, и Бхакта без предисловий сказала:
— Это Исмаил из Константинии, знаменитый османский врач.
Керала смерил его внимательным взглядом, и Исмаил сглотнул, ощутив жар этих нетерпеливых глаз. Это был крепкий мужчина невысокого роста, черноволосый и узколицый, быстрый в движениях. Его туловище казалось слегка непропорциональным в сравнении с короткими ногами. У него было красивое лицо, с точёными, как у греческой статуи, чертами.
— Надеюсь, наша больница произвела на вас впечатление, — сказал он на чистом персидском языке.
— Я в жизни не видел больницы лучше.
— Каково было состояние османской медицины на момент вашего отъезда?
— Мы частично продвинулись вперёд в понимании устройства человеческого организма, — ответил Исмаил. — Но многое ещё оставалось для нас загадкой.
Бхакта добавила:
— Исмаил изучал теории древних египтян и греков о медицине и поделился с нами полезными выводами из них, а также сделал много новых открытий, внося коррективы и обогащая знания древних. Его письма легли в основу нашей работы в больнице.
— Вот как, — взгляд Кералы стал ещё более пронзительным. В радужках его выпуклых глаз смешалась целая палитра цветов, как в яшмовых бусинах. — Любопытно! Мы непременно поговорим об этом подробнее. Но сначала я хочу обсудить последние события наедине с тобой, мать бодхисаттва.
Настоятельница кивнула, и рука об руку они с Кералой направились к павильону, откуда открывался вид на карликовый сад. Стражники их не сопровождали, но расположились чуть поодаль и наблюдали со двора, держа наготове винтовки, а караульные несли вахту на монастырской стене.
Исмаил вместе с другими монахами отправился на речку, где готовились к церемонии с песочными мандалами. Вдоль берега ходили монахи и монахини в бордовом и шафрановом облачении, стелили ковры и расставляли цветочные корзины, оживлённо переговариваясь и никуда не торопясь, поскольку совещания Кералы с их настоятельницей нередко занимали полдня, а то и дольше: они были близкими друзьями.
Сегодня, однако, они закончили раньше, и, когда пришло известие, что Бхакта и Керала покидают павильон, работа пошла значительно быстрее. Цветочные корзины спустили в ручей, под пульсирующий ритм табл[509] вернулись солдаты. Они выбежали к берегу без винтовок и стали рассаживаться, освобождая проход для своего командира. Он прошёл между ними, останавливаясь, чтобы положить руку на плечо то одному, то другому солдату, обращаясь к ним по имени, спрашивая раненых об их состоянии и так далее. Монахи, руководившие созданием мандал, вышли из мастерской, распевая под звуки гонга и рёв басовых труб. Перед собой они несли два деревянных диска, каждый размером с жернов, которые держали вровень с землёй и по два человека. На дисках россыпью разноцветного песка были выложены сами мандалы. Одна — в виде сложного геометрического узора в ярких красных, зелёных, жёлтых, синих, белых и чёрных тонах. Другая — в виде карты мира, с Индией в центре круга и красной точкой, наподобие бинди, на месте Траванкора. Остальная часть мандалы изображала мир почти во весь охват, от Фиранджи до Кореи и Японии, и Африки с Индией, изогнутыми по дну. Всё было раскрашено природными цветами: тёмно-синие океаны, светло-голубые внутренние моря, зелёная или коричневая суша, в зависимости от места, с горными хребтами, отмеченными тёмно-зелёным и снежно-белым. Синими нитями бежали реки, и яркая красная линия охватывала то, что Исмаил определил как границы завоеваний Кералы, теперь включающие Османскую империю до Анатолии и Константинии, но не включая Балканы и Крым. Предмет невероятной красоты — как будто смотришь на мир с высоты солнца.
Керала из Траванкора шёл вместе с настоятельницей, помогая ей спускаться по тропинке. У берега они остановились, и Керала осмотрел мандалы — внимательно, не спеша, указывая на тот или иной фрагмент и задавая вопросы настоятельнице и монахам. Остальные монахи пели вполголоса, солдаты им подпевали. Бхакта повернулась к ним и запела, перекрывая их голоса своим высоким тонким голосом. Керала взял одну мандалу в руки и осторожно поднял её; она была большой, почти чрезмерно для одного человека. Он шагнул с ней в реку, и букеты гортензий и азалий поплыли к его ногам. Он поднял геометрическую мандалу над головой, вознося её к небу, а затем, когда мотив сменился и вступили, забасив, трубы, опустил диск перед собой и очень медленно перевернул набок. Песок моментально осыпался, яркие краски заструились в воде и перемешались, пачкая шёлковые лосины Кералы. Он окунул диск в воду, смыл остатки песка, и те разноцветным облаком рассеялись в потоке. Голой рукой он протёр поверхность диска и вышел из воды. Его туфли были заляпаны грязью, а мокрые лосины — в зелёных, красных, синих и жёлтых пятнах. Он принял вторую мандалу, поклонился над ней её авторам, развернулся и понёс к реке. На этот раз солдаты переменили позы и склонились лбами к земле, хором затянув молитву. Керала медленно опустил диск и, точно бог, кладущий мир к ногам высшего бога, положил его на воду и стал медленно вращать пальцами этот плавучий мир, который на самом пике песни погрузил в поток так глубоко, как только мог, высвобождая весь песок в воду, омывая им руки и ноги. Когда он пошёл к берегу, сверкая всеми цветами радуги, его солдаты встали и вскрикнули три раза, а потом ещё три.
Позже Керала расслаблялся за чашкой душистого чая и беседовал с Исмаилом. Он выслушал всё, что тот смог рассказать о султане Селиме Третьем, а затем поведал Исмаилу историю Траванкора, ни на минуту не отрывая от него взгляда.
— Наша борьба за избавление от ярма Великих Моголов началась давным-давно, с Шиваджи, который называл себя Владыкой Вселенной и изобрёл современное военное дело. К каким только средствам Шиваджи не прибегал ради освобождения Индии. Однажды призвал на помощь деканского ящера-гиганта, чтобы покорить скалы, охранявшие Львиную крепость. В другой раз его войско окружила биджапурская армия под командованием великого могольского полководца Афзал Кхана, взяла их в осаду, и тогда Шиваджи добровольно сдался Афзал Кхану в плен и предстал перед ним, облачённый в одну суконную рубаху, под которой был, однако, припрятан кинжал со скорпионьим жалом, а на пальцах его скрытой из вида левой руки торчали острые, как бритва, тигриные когти. Когда он заключил Афзул Кхана в объятия, то прежде всего зарубил его насмерть, и по этому сигналу его армия напала на моголов и разбила их.
После этого падишах Аламгир пошёл в серьёзное наступление и провёл последнюю четверть своего века, отвоёвывая Декан ценой ста тысяч человеческих жизней в год. К тому времени, как он покорил Декан, империя была истощена. А на северо-западе тем временем готовились новые восстания против моголов среди сикхов, афганцев, восточных подданных Сефевидской империи, а также раджпутов, бенгальцев, тамилов и прочих. Все они имели определённый успех, и моголы, которые годами завышали налоги, столкнулись с восстанием собственных заминдаров и крахом финансовой системы в целом. Как только маратхи, раджпуты и сикхи получили независимость, они ввели собственные системы налогообложения, и моголы перестали получать от них дань, хотя их народы всё ещё присягали на верность Дели.
Так что дела у моголов шли плохо, особенно здесь, на юге. Но несмотря на то, что и маратхи, и раджпуты исповедовали индуизм, они говорили на разных языках и едва знали друг друга, поэтому развивались как соперники, что продлевало власть моголов над матерью Индией. В эти последние годы правления хана, полностью растворившегося в гареме и кальяне, его премьер-министром стал Назим; Назим отправился на юг, где создал княжество, которое вдохновило Траванкор на близкую систему правления.
Затем Надир-шах перешёл Инд тем же бродом, что и Александр Македонский, и разорил Дели, убив тридцать тысяч человек; он увёз домой миллиард рупий в золоте и драгоценных камнях и сам Павлиний трон. С моголами было покончено.
С тех пор маратхи продолжают расширять свои территории и дошли уже до самой Бенгалии. Но афганцы, освобождённые от Сефевидов, устремились на восток, подобравшись вплотную к Дели, и тоже разорили город. После их ухода сикхи получили контроль над Пенджабом за налог в размере пятой части урожая. Потом Дели снова разорили, на этот раз пуштуны, целый месяц бесчинствуя в городе, превратившемся в ад. Последний император с могольским титулом был ослеплён мелким афганским вождём.
После этого тридцатитысячная маратхская кавалерия двинулась на Дели, подобрав по пути на север двести тысяч добровольцев-раджпутов, и в судьбоносном бою при Панипате, где так часто решалась судьба Индии, встретилась с армией афганцев и бывших моголов, развернувших полноценный джихад против индусов. Мусульмане пользовались поддержкой местного населения, возглавлял их великий полководец шах Абдали, и сто тысяч маратхов полегли на поле боя, а тридцать тысяч были взяты в плен с требованием выкупа. Но в конце концов афганские солдаты устали от Дели и вынудили своего хана вернуться в Кабул.
Маратхи, однако, тоже были разбиты. Преемники Назима закрепили за собой юг, сикхи захватили Пенджаб, а бенгальцы — Бенгалию и Ассам. В сикхах мы нашли своих лучших союзников. Их последний гуру объявил, что отныне воплощением гуру являются священные писания сикхов, и с тех пор они процветают, возведя, по сути, мощную стену между нами и исламским миром. И мы многому научились у сикхов. Они исповедуют своего рода смесь индуизма и ислама, необычную и поучительную для индийской истории. Они процветали, мы учились у них, объединяли с ними свои усилия и тоже процветали.
Затем во времена моего деда в этот регион прибыло много беженцев из завоёванной Китаем Японии. Буддисты тянулись на Ланку, в сердце буддизма. Самураи, монахи и моряки, превосходные моряки, исходившие весь великий восточный океан, который они называют «дахаем». Более того, они приплывали к нам как с востока, так и с запада.
— Обойдя весь мир?
— Именно. И они многому научили наших кораблестроителей, а буддийские монастыри здесь и раньше были центрами металлургии, машиностроения и керамики. Наши математики добились сказочных успехов в вычислениях для использования в навигации, артиллерии и механике. Всё это сошлось вместе на верфях, и наш торговый и морской флоты вскоре стали ещё больше китайских, что было как нельзя кстати, поскольку Китай поглощает всё больше и больше мировых стран — Корею, Японию, Монголию, Туркестан, Аннам и Сиам, острова в малайской цепи (этот регион мы, кстати, раньше называли Великой Индией). Поэтому нам нужны корабли, чтобы защититься от этой напасти. С моря нам ничто не угрожает, а с суши нас не так-то легко захватить, здесь, под грубыми, дикими склонами Декана. Похоже, время ислама в Индии, если не на всём западе, уже прошло.
— Вы покорили их самый могущественный город, — сказал Исмаил.
— Да. Я всегда буду бить мусульман, чтобы они никогда больше не посмели напасть на Индию. Дели уже достаточно натерпелся. Поэтому я построил небольшой флот на Чёрном море, чтобы напасть на Константинию и разбить османов, как Назим разбил моголов. Мы создадим небольшие государства по всей Анатолии, забирая их земли под наше влияние, как делали в Иране и Афганистане. Тем временем мы продолжаем работать с сикхами, в которых видим своих главных союзников и партнёров в том, что становится довольно крупной конфедерацией индийских княжеств и государств. Народ не особенно сопротивляется такому объединению Индии, потому что это, в случае успеха, означает мир. Мир — впервые с тех пор, как моголы вторглись сюда более четырёх веков назад. Индия наконец выходит из тьмы на свет. И мы зажжём этот свет повсюду.
На следующий день Бхакта пригласила Исмаила на приём, который был устроен в саду траванкорского дворца Кералы. Большой парк, где располагалось компактное мраморное здание, выходил на северную сторону гавани, удалённую от шума и дыма корабельных заводов, видных на южной стороне мелкого залива, но не мешавших на таком расстоянии. Другие, более затейливые белые дворцы, находившиеся за пределами парка, принадлежали не Керале, а местным купцам, разбогатевшим на кораблестроении, торговых экспедициях и в особенности на финансировании подобных экспедиций. Среди гостей Кералы их было много, богато разодетых в шелка и драгоценности. Исмаил отметил, что в этом обществе наиболее ценились полудрагоценные камни — бирюза, нефрит, лазурит, малахит, оникс, яшма и им подобные, из которых вышлифовывались большие круглые пуговицы и бусы. Жёны и дочери богачей нарядились в блестящие сари, а некоторые из них водили за собой ручных гепардов на поводках.
Люди гуляли в тени садовых шпалер и пальм, лакомились деликатесами за длинными столами, потягивали напитки из стеклянных фужеров. Буддийские монахи, то и дело подходившие к Бхакте, выделялись на общем фоне в своём бордовом и шафрановом одеянии. Настоятельница познакомила Исмаила с некоторыми из них. Она показывала ему на присутствующих бородатых сикхов в тюрбанах, маратхов, бенгальцев и даже африканцев, малайцев, бирманцев, суматранцев, японцев и ходеносауни из Нового Света. Настоятельница знала их всех лично или опознавала по характерным одеждам и приметам.
— Сколько разных народностей здесь собралось, — заметил Исмаил.
— Они прибыли на кораблях.
Многие жаждали поговорить с Бхактой, и она представила Исмаила одному из «ближайших доверенных лиц» Кералы, некоему Пидаунгу, невысокому темноволосому человеку, который, с его слов, рос в Бирме и на восточной стороне индийской оконечности. Он превосходно владел персидским языком, из-за чего, собственно, настоятельница их и познакомила, а сама отлучилась уделить внимание другим гостям.
— Керала чрезвычайно рад знакомству с вами, — сразу сказал Пидаунгу, отводя Исмаила в сторону. — Он жаждет добиться прогресса в определённых медицинских вопросах, особенно связанных с инфекционными заболеваниями. Болезни и инфекции забирают у нас больше солдат, чем враги на поле боя, и это тяготит его.
— Я очень мало об этом знаю, — сказал Исмаил. — Я анатом и лишь пытаюсь изучать строение тела.
— Любые подвижки в понимании тела помогают нам в том, что интересует Кералу.
— Это в теории. И со временем.
— Но вы ведь могли бы проанализировать армейский быт на предмет, скажем, определённых ситуаций, которые способствуют распространению болезней?
— Допустим, — сказал Исмаил. — Хотя некоторых ситуаций невозможно избежать, таких, например, как совместные путешествия и совместный сон.
— Да, но то, как всё это организовано…
— Возможно. Существует вероятность, что некоторые болезни передаются существами меньшего размера, чем может видеть глаз…
— Существа из-под микроскопов?
— Да, или ещё меньше. Взаимодействие с небольшим числом этих существ, живых или заранее умерщвлённых, по всей видимости делает людей устойчивыми к последующим воздействиям, как это происходит с больными, перенёсшими оспу.
— Да, вариоляция. Наши войска уже прошли струпьевание.
Исмаил удивился, услышав это, что не укрылось от офицера.
— Мы пробуем всё, — сказал он со смехом. — Керала считает, что привычки должны быть пересмотрены и, при необходимости, изменены — улучшены настолько, насколько это возможно. Привычки в еде, мытье, испражнениях… Он начинал в чине офицера артиллерии, когда был совсем молодым, и уже тогда научился ценить строгий порядок. Он предложил сверлить, а не отливать стволы пушек, так как отливка никогда не бывает идеально гладкой. А с равномерными отверстиями пушки становятся более мощными и лёгкими одновременно, и гораздо более точными. Он испытал каждое из этих свойств и свёл пушечную стрельбу к чёткой последовательности движений, своего рода танец, но для пушек всех размеров, приспособив артиллерию к такому же быстрому развёртыванию, как у пехоты, и почти как у кавалерии. И их легко перевозить на кораблях. Результаты поражают, как видите, — он самодовольно обвёл рукой гостей.
— Полагаю, и вы были артиллерийским офицером.
Мужчина рассмеялся.
— Да, был.
— А теперь пожинаете лавры.
— Да, но есть и другие виновники сегодняшнего торжества. Банкиры, поставщики. Но все они едут на артиллерийском горбу, если угодно.
— Но не врачи.
— Нет. Но как бы мне хотелось, чтобы это было так! Скажите мне ещё раз, какую часть военной жизни мы, по-вашему, могли бы как-то оздоровить?
— Ограничить контакты с проститутками?
Мужчина снова рассмеялся.
— Вы должны понимать, что для многих это священный долг. Храмовые танцовщицы играют немаловажную роль во многих церемониях.
— Ах, что ж. Тогда — соблюдать чистоту. Микроорганизмы перемещаются от тела к телу через грязь — в касаниях, пище, питье и дыхании. Кипячение хирургических инструментов снижает риск заражения. Маски на врачах, медсёстрах и пациентах сдерживают распространение инфекции.
Офицер выглядел довольным.
— Чистота — это добродетель в кастовой системе. Керала не одобряет каст, но должна быть возможность сделать чистоту более приоритетной.
— Кипячение убивает микроорганизмы. Кухонные принадлежности, кастрюли и сковородки, питьевую воду — всё это можно кипятить и извлекать из этого пользу. Не очень практично, я полагаю.
— Не очень, но исполнимо. Какие ещё методы можно использовать?
— Возможно, есть травы и другие вещи, ядовитые для микроорганизмов, но не для людей. Но никто не знает, существуют ли такие вещи.
— Но ведь можно провести и испытания.
— Можно.
— Например, на отравителях.
— Это уже бывало.
— О, Керала будет доволен. Как он любит испытания, записи, числа, представленные его математиками, чтобы показать, применимы ли впечатления одного врача к армии в целом. Он захочет говорить с вами снова.
— Я расскажу ему всё, что смогу, — обещал Исмаил.
Офицер пожал ему руку, держа её обеими своими.
— Я отведу вас к Керале сразу же, но сейчас, я вижу, пришли музыканты. Мне нравится слушать их с верхних террас.
Какое-то время Исмаил ходил за ним, словно затянутый в водоворот, а потом его поймал один из помощников настоятельницы и отвёл обратно к компании, собравшейся вокруг Кералы, смотреть концерт.
Певицы были одеты в нарядные сари, музыканты — в шёлковые куртки, сшитые из тканей с разными узорами и разных оттенков, в основном ярко-синих и апельсиново-красных. Музыканты начали; барабанщики ударили в двусторонние таблы, к ним присоединились игроки на высоких струнных инструментах, вроде удов с длинными грифами, напоминая Исмаилу о Константинии, которая пробуждалась под звуки этих звонких инструментов, так похожих на уды.
Вперёд вышла одна певица и запела на каком-то иностранном языке, непрерывно скользя по ладам, выплетая гармонии, незнакомые Исмаилу, где тона и полутона резко взлетали вверх и ныряли вниз, точно птичьи трели. За спиной певицы медленно танцевали девушки, практически замирая, когда она брала долгие ноты, но не прекращая двигаться, и протягивали руки ладонями вперёд, говоря на языке танца.
Потом два барабанщика перешли на сложный, но мерный ритм, сплетавшийся в единое целое с пением. Исмаил закрыл глаза; он никогда не слышал такой музыки. Мелодии наслаивались друг на друга и длились без конца. Зрители двигались в такт, солдаты пританцовывали на своих местах вокруг Кералы, расположившегося в неподвижном центре этого круга, но даже он тихонько покачивался, тронутый музыкой. Когда барабанщики разразились заключительной неистовой лавиной звуков, отмечавшей конец произведения, солдаты, радостно восклицая, подскочили вверх. Певицы и музыканты улыбнулись, глубоко поклонились и вышли вперёд, чтобы принять поздравления Кералы. Он некоторое время беседовал с вокалисткой, обращаясь к ней как к давней приятельнице. Исмаил обнаружил себя в своего рода очереди, организованной настоятельницей, и кивал потным исполнителям, когда те проходили мимо. Все они были молоды. Ноздри Исмаила наполнились множеством различных ароматов — жасмином, апельсином, морской пеной, и он вдыхал их полной грудью. Бриз донёс ещё более сильный морской запах, похожий на чей-то парфюм, но на этот раз непосредственно с моря, которое раскинулось, зеленое и синее, как дорога, ведущая во все стороны.
Гости снова закружили по саду, вторя неторопливым перемещениям Кералы. Исмаила представили четвёрке банкиров, двум сикхам и двум траванкорцам, и он слушал, как они обсуждают — из вежливости к нему, на персидском языке — сложную ситуацию в Индии, вокруг Индийского океана и в мире в целом. Гавани, за которые велись сражения, города, строившиеся в доселе пустующих устьях рек, переменчивая лояльность местного населения, мусульманские работорговцы в Западной Африке, золото в Южной Африке, золото в Инке, остров к западу от Африки — всё, что тянулось уже много лет, но теперь почему-то стало по-другому. Крушение мусульманских империй прошлого, бурный рост машиностроения, новых государств, новых религий, новых континентов — и всё это исходило отсюда, как будто ожесточённая борьба внутри Индии передавала перемены волнами по всему миру, где они снова сталкивались, накатывая с разных сторон.
Бхакта представила Исмаилу ещё одного гостя, и мужчины слегка поклонились друг другу кивками головы. Нового знакомого звали Васко, он был родом из Нового Света, с большого острова к западу от Фиранджи, который китайцы называли Инчжоу. Васко определил его как землю ходеносауни, «что означает земли людей Длинного Дома», — объяснил он на сносном персидском. Со слов Бхакты, он представлял здесь лигу ходеносауни. Он был похож на сибиряка, монгола или маньчжура, не бреющего лоб. Васко, такого высокого, с ястребиным носом, бросающегося в глаза, не затмевал даже слепящий солнечный свет, исходивший от самого Кералы; судя по его внешности, эти изолированные острова на другом конце света были способны произвести на свет здоровую и энергичную расу. Без сомнения, именно по этой причине он был послан своим народом.
Бхакта оставила их, и Исмаил вежливо сказал:
— Я приехал из Константинии. Вашему народу знакома музыка, подобная той, что мы слышали здесь?
Васко подумал об этом.
— Мы тоже поём и танцуем, но делаем это вместе, неофициально и спонтанно, если вы понимаете, о чём я. Звук здешнего барабана гораздо более плавный и сложный, сочный. Меня это захватило. Мне бы хотелось послушать побольше, понять, слышал ли я то, что звучало, — он махнул рукой так, что Исмаил не понял, возможно, удивляясь виртуозности барабанщиков.
— Они прекрасно играют, — сказал Исмаил. — У нас тоже есть барабанщики, но их игра более примитивна.
— Действительно.
— А ваши города, корабли и тому подобное? Есть ли в вашей стране гавани, как эта? — спросил Исмаил.
Удивлённое выражение на лице Васко не отличалось от удивления любых других народов, что, рассудил Исмаил, было логично, ведь такое же выражение всегда можно увидеть на лицах новорождённых младенцев. Учитывая ещё и то, что Васко свободно владел персидским, Исмаила не могло не впечатлять, как легко он его понимал, несмотря на экзотическую родину.
— Нет. Там, откуда я родом, мы не живём такими скоплениями. Вокруг этого залива живёт больше людей, чем во всей моей стране, я думаю.
Теперь удивился Исмаил.
— Так мало?
— Да. Хотя, на мой взгляд, это здесь много народу. Но мы живём в огромном лесу, густом и дремучем. Лучшие дороги там прокладывают реки. Пока не появились вы, мы охотились и выращивали столько овощей, сколько нам было нужно, не зная металла и кораблей. Их завезли на наше восточное побережье мусульмане и построили форты в наших гаванях, в том числе в устье Восточной реки и на Длинном острове. Поначалу их было не так уж много и мы кое-чему у них научились, переняли для себя. А потом нас стали поражать болезни, прежде нам неизвестные, и многие умерли от них, а потом пришли другие мусульмане, приведя рабов из Африки себе на подмогу. Но наша земля велика, а побережье, где скопились мусульмане, не очень плодородно. Поэтому мы ведём торговлю с ними и с траванкорскими кораблями, когда они заходят к нам, что ещё лучше. Мы очень обрадовались их кораблям, потому что нас тревожили мусульмане Фиранджи. И до сих пор тревожат. У них много оружия, они идут, куда хотят, и говорят нам, что мы не знаем Аллаха и что мы должны молиться ему, и так далее. Поэтому нам понравилось, когда появился другой народ, на хороших кораблях. Не мусульманский народ.
— Траванкорцы уже нападают на мусульман и у вас?
— Пока нет. Они встали на якорь в устье Миссисипи, большой реки. Может быть, в конце концов дело и дойдёт до войны. И те, и другие превосходно вооружены, а мы нет, пока нет, — он посмотрел Исмаилу в глаза и весело улыбнулся. — Но я не должен забывать, что и вы мусульманин.
— Я не пропагандирую, — сказал Исмаил. — Ислам позволяет выбирать.
— Да, так они и говорят. Но только здесь, в Траванкоре, видно, что это действительно так. Сикхи, индусы, африканцы, японцы — здесь есть все. Керале, похоже, всё равно. Или ему это нравится.
— Говорят, индусы впитывают всё, к чему прикасаются.
— Похоже на правду, — сказал Васко. — Во всяком случае, это предпочтительнее, чем Аллах под дулом ружья. Теперь мы строим собственные корабли на наших великих озёрах и скоро сможем обогнуть Африку и добраться до вас. Прямо сейчас Керала предлагает прорыть канал через Синайскую пустыню, соединив Средиземное море с Красным, и обеспечить нам более прямой доступ к вам. Он предлагает завоевать весь Египет, чтобы сделать это возможным. Конечно, предстоит ещё многое обсудить, принять много решений. Моя лига дружна с другими лигами.
Потом пришла Бхакта и снова увела Исмаила.
— Вы удостоились приглашения составить компанию Керале в одной из небесных колесниц.
— Воздухоплавательные мешки?
Бхакта улыбнулась.
— Да.
— Как здорово.
Исмаил шёл за прихрамывающей настоятельницей по террасам, каждая из которых благоухала своими особыми ароматами, от мускатного ореха к лайму, корице, мяте, розе; он поднимался с этажа на этаж по коротким каменным лестницам, чувствуя, словно шаг за шагом приближается к некоему высшему царству, где эмоции и чувства обострялись, тело охватывало смутным ужасом, а запахи всё настойчивее погружали в высшее состояние. Голова шла кругом. Он не боялся смерти, но его телу не нравилась мысль о том, что должно произойти, чтобы привести его к этому последнему моменту. Он догнал настоятельницу и пошёл рядом, чтобы умиротвориться от её спокойствия. По тому, как она поднималась по лестнице, он понял, что ей всегда больно. И всё же она никогда не говорила об этом. Теперь она снова посмотрела на океан, затаив дыхание, положила свою узловатую руку на плечо Исмаила и сказала ему, как рада, что он был там, среди них, как много они могли бы сделать вместе, работая под руководством Кералы, который освобождал пространство для великих свершений. Они собирались изменить мир. Пока она говорила, Исмаил снова ощутил запахи в воздухе, и ему показалось, что он видит грядущее: вот Керала привозит в Индию людей и товары со всего мира, завоёвывая город за городом, отсылает в монастырь книги, карты, инструменты, лекарства, орудия, людей с необычными болезнями или новыми навыками, с запада Урала и востока Памира, из Бирмы и Сиама, с Малайского полуострова, с Суматры и Явы, с восточного побережья Африки. Исмаил видел, как знахарь с Мадагаскара показывал ему почти прозрачные крылья летучей мыши, что позволяло досконально изучить живые вены и артерии, после чего он дал Керале полное описание кровообращения, и Керала остался очень доволен, а потом Исмаил увидел китайского врача с Суматры, демонстрирующего, что китайцы подразумевают под «ци» и «шэнь», которые оказались тем, что Исмаил всегда называл лимфой, вырабатываемой маленькими железами в подмышках, на которые можно воздействовать припарками из трав и снадобий, как и утверждали китайцы; а затем он увидел группу буддийских монахов, составлявших схемы различных элементов по разным категориям, в зависимости от химических и физических свойств, и всё это было расположено в очень красивой мандале — предмет бесконечных дискуссий в читальных залах, мастерских, литейных цехах и больницах; и каждый исследователь, даже если не путешествовал вокруг света, даже если никогда не покидал Траванкор, стремился рассказать что-то интересное Керале в следующий раз, когда он придет, — не для того, чтобы Керала вознаградил его, хотя он бы это сделал, а потому что он был бы рад новым знаниям. На его лице появилось бы выражение, которое все жаждали увидеть, и в нём, прямо перед ними, была бы вся история Траванкора.
Они вышли на широкую террасу, где на привязи ждала летающая корзина. Огромный шёлковый мешок уже был полон нагретого воздуха и рывками натягивался на удерживающих его канатах. Плетёная бамбуковая корзина была размером с большую повозку или маленький павильон; такелаж, соединявший её с кромкой шёлкового мешка, представлял собой сеть верёвок, которые казались тонкими по отдельности, но прочными в совокупности. Шёлк мешка просвечивал насквозь. Закрытая жаровня с углём и вмонтированным ручным соплом крепилась болтами к бамбуковой раме под мешком, оказавшейся прямо на уровне головы, когда они вошли в корзину через дверцу.
Керала, певица, Бхакта и Исмаил вжались в углы. Пидаунгу заглянул внутрь и сказал:
— Увы, похоже, что для меня не остаётся места, я буду теснить вас; поднимусь в следующий раз, хотя и сожалею, что упускаю эту возможность.
Пилот и его пассажиры отвязали все верёвки, за исключением одной; день был почти безветренным, и Исмаилу объяснили, что полёт будет контролируемым. Пилот сказал, что они начнут подниматься, как воздушный змей, а затем, когда канат придёт в почти полное натяжение, затушат очаг и стабилизируются в одной точке, как и всякий воздушный змей, повиснув на высоте в несколько тысяч рук над ландшафтом. Привычный полуденный бриз с берега обещал, что, если верёвка вдруг лопнет, дрейфом их отнесёт вглубь суши.
Они начали подъём.
— Это похоже на колесницу Арджуны, — сказал Керала, и все согласно кивнули, восторженно сверкая глазами.
Певица была прекрасна, воспоминание о ней звенело в воздухе, как песня; а Керала был ещё прекраснее, а Бхакта — прекрасней всех. Пилот несколько раз надавил на меха. В верёвках свистел ветер.
С воздуха мир казался плоским. Он простирался на огромное расстояние до горизонта; на северо-востоке и юге — зелёные холмы, на западе — плоское голубое блюдо моря, на поверхности которого отражались блики солнечного света, как позолота на синем фарфоре. Предметы внизу были маленькими, но чёткими. Деревья смахивали на зелёные клочья шерсти. Это всё напоминало персидские миниатюрные пейзажи, простёртые и вписанные в пространство под ними с изумительной проработкой. Рисовые поля окаймляли извилистые ряды пальм; за ними тянулись сады с крошечными деревьями во много рядов, которые напоминали рулон плотной ткани, развёрнутый до тёмно-зелёных холмов на востоке.
— Что это за деревья? — спросил Исмаил.
Керала ответил, потому что, как стало ясно, он руководил созданием большинства садов, которые они видели вокруг:
— Эти деревья — часть городских земель и выращиваются в качестве источников эфирных масел, которые мы обмениваем на импортируемые товары. Вы слышали запахи некоторых из них по пути к корзине. Ветиверия, костус, валериана и ангелика, кустарники керуды, лотеса, кадама, париджаты и ночной королевы. Травы — цитронелла, лимонная трава, имбирная трава и пальмароза. Цветы, как вы можете видеть, — тубероза, магнолия, розы, жасмин, франжипани. Мята перечная, мята душистая, пачули, полынь. А там, в глубине леса, растут рощи сандалового и агарового дерева. Всё это мы выводим, сажаем, выращиваем, собираем, обрабатываем, разливаем по флаконам или упаковываем для торговли с Африкой, Фиранджой, Китаем и Новым Светом, где раньше не знали ни парфюмерии, ни лекарственных средств, которые могли бы сравниться по эффективности с нашими, и поэтому они так удивлены и очень желают ими обладать. И теперь у меня есть люди, которые рыщут по всему миру в поисках различных видов флоры и проверяют, что вырастет здесь. То, что приживается, мы разводим, и эти масла продаются повсеместно. Спрос на них так высок, что с ним ничто не сравнится, и золото течёт в Траванкор рекой, а его чудесные ароматы наполняют благоуханием всю Землю.
Корзина развернулась, поднявшись на высоту якорного каната, и под ними лежало сердце королевства, город Траванкор, с высоты птичьего полёта, с высоты Бога. Земля у залива была усеяна маленькими, как игрушки принцессы, крышами, деревьями, дорогами и доками и простиралась не до самой Константинии, но достаточно далеко, усыпанная целым дендрарием зелёных древесных крон, почти не вытесненных зданиями и дорогами. Только в районе доков крыш было больше, чем деревьев.
Прямо над ними плыл гобелен из перекрещённых облаков, двигаясь по ветру вглубь континента. С моря навстречу им плыл огромный строй высоких белых мраморных облаков.
— Скоро придётся спускаться, — сказал Керала пилоту, который кивнул и проверил очаг.
Вокруг них с любопытством кружилась стая стервятников, и пилот что-то крикнул им, вытащив охотничье ружьё из сумки на внутренней стенке корзины. Он добавил, что сам никогда с таким не сталкивался, но слышал о птицах, проклёвывавших мешок прямо в небе. Видимо, ястребы метят свою территорию: стервятники бы не отважились, но было бы скверно, если бы их застали врасплох.
Керала рассмеялся, посмотрел на Исмаила и указал на разноцветные и величественные поля.
— Мы хотим, чтобы вы помогли нам построить этот мир, — сказал он. — Мы придём и засадим его садами и огородами до горизонта, мы будем строить дороги через горы и через пустыни, и возводить террасы в горах, и орошать пустыни, пока не будет повсюду садов и изобилия для всех и не останется больше ни империй, ни королевств, ни халифов, ни султанов, ни эмиров, ни ханов, ни заминдаров, ни королей, ни королев, ни принцев, ни кади, ни мулл, ни улемов, ни рабства, ни ростовщичества, ни собственности, ни дани, ни богатых, ни бедных, ни убийств, взяток или казней, ни тюремщиков и заключённых, не будет больше генералов, солдат, армий или флотов, не будет патриархата, кланов, каст, голода, не будет страданий за пределом того, что преподносит нам жизнь уже за то, что мы рождаемся и умираем, — и тогда мы наконец увидим, что мы собой представляем.
В 12-й год правления императора Сяньфэна Золотую гору затопило дождём. Он начался в третьем месяце осени, как всегда начинался сезон дождей в этой части побережья Инчжоу, но не прекращался до второго месяца следующей весны. Дождь лил каждый день в течение полугода, зачастую сильный и проливной, как будто в тропиках. Не успела зима перевалить за середину, как огромную центральную долину горы затопило вдоль и поперёк, образовав неглубокое озеро полутора тысяч ли в длину и трёхсот в ширину. Между зелёными холмами, окаймлявшими дельту, лилась коричневатая вода, утекая через большой залив за пределы Золотых ворот, окрашивая океан в цвет грязи вплоть до островов Пэнлай. Исток приливных вод и наводнения был мощным, но всё же недостаточно, чтобы опустошить великую долину. Китайские города, деревни и фермы на плоской низине затопило под самые крыши, и всё население долины было вынуждено перебраться на более высокие земли, в прибрежные хребты и предгорья Золотых гор или, по большей части, в легендарный город Фанчжан. Те, кто жил на восточной стороне центральной долины, как правило уходили в предгорья, поднимаясь по железнодорожным и почтовым дорогам; дороги тянулись через яблоневые сады и виноградники, выходящие на глубокие каньоны, что прорезали плато. Здесь они столкнулись с многочисленными японцами, заселившими предгорные земли.
Многие из этих японцев составили диаспору, после того как китайские армии завоевали Японию во времена династии Юн Чэн сто двадцать лет назад. Именно они первыми начали выращивать рис в центральной долине, но уже через одно-два поколения китайские иммигранты наводнили долину, как сейчас её наводняли дожди, и большинство японских нисэев и сэнсэев перебралось в предгорья в поисках золота или для выращивания винограда и яблок. Там они наткнулись на изрядное количество древних жителей, спрятавшихся в предгорьях и сводивших концы с концами после эпидемии малярии, которая не так давно истребила большинство из них. Японцы уживались с уцелевшими и другими древними, пришедшими с востока, и вместе они всеми возможными способами, кроме, разве что, бунта, сопротивлялись китайским поползновениям в предгорья, ибо за Золотыми горами лежали пустынные соляные возвышенности, где ничто не выживало. Они были припёрты спиной к стене.
Так что прибытие большого количества китайских семей беженцев-фермеров не обрадовало тех, кто уже там жил. Предгорья состояли из плато, склонённых к высоким горам и прорезанных очень глубокими, кривыми, густо заросшими лесом речными каньонами. Эти заросшие манзанитой[510] каньоны были непроходимы для китайских властей, и в них прятались многие японские семьи, большинство из которых искали золото или работали на неглубоких раскопках. Китайские дорожно-строительные компании были сосредоточены в плоскогорьях, а каньоны оставались в основном за японцами, несмотря на присутствие китайских старателей (Хоккайдо в изгнании, зажатый между китайской долиной и великой туземной пустыней). Теперь их мир заполнялся промокшими китайскими рисоводами.
Ни одну из сторон это не устраивало. К этому времени конфликты между китайцами и японцами стали такими же естественными, как между собакой и кошкой. Японцы в предгорьях старались не обращать внимания на то, что китайские беженцы разбивают свои лагеря у всех дорожных и железнодорожных станций; китайцы старались не обращать внимания на японские усадьбы, в которые они вторгались. Рис кончался, терпение было на исходе, и китайские власти направили войска для поддержания порядка в регионе. Дождь не прекращался.
Одна группа китайцев вышла из затопленного региона на дорогу, идущую вдоль реки Радужной Форели. Над её северным берегом раскинулись яблоневые сады и пастбища для скота, которые в основном принадлежали китайцам в Фанчжане, но возделывались японцами. Эта группа китайцев разбила лагерь в одном из садов, всеми силами стараясь укрыться от дождя, который продолжал идти день за днём. Они построили похожее на сарай здание из жердей с крышей из дранки и открытым очагом с одной стороны и завесили стены обычными простынями — защита слабая, но лучше, чем ничего. Днём они или спускались по стенам каньона ловить рыбу в бурлящей реке, или уходили в лес охотиться на оленей, отстреливая их в большом количестве и вяля мясо.
Матриарх одной из этих семей, женщина по имени Яо Цзэ, была вне себя от горя из-за того, что её шелковичные черви остались на ферме, в коробках, спрятанных в стропилах филатуры. Её муж боялся, что с этим ничего нельзя поделать, но семья наняла в прислугу японского паренька по имени Киёаки, который вызвался спуститься в долину, в первый же спокойный день сесть на вёсла и сплавать за шелкопрядами. Хозяину это предложение не понравилось, но хозяйка его одобрила, так как ей нужны были шелковичные черви. И вот одним дождливым утром Киёаки ушёл, чтобы попытаться вернуться на затопленную ферму, если получится.
Он нашёл лодку семьи Яо привязанной к дубу в долине на том же месте, где они её и оставили. Он отвязал её и поплыл там, где раньше были восточные рисовые поля их фермы, к их посёлку. Западный ветер поднимал высокие волны, и они вместе гнали его назад, на восток. Его ладони покрылись волдырями к тому времени, как он добрался до затопленного участка Яо, проплыл над его наружной стеной, скребнув по ней плоским дном лодки, и привязал её к крыше филатуры, самого высокого здания на ферме. Он пролез через слуховое окно на стропила и нашёл промокшие листы бумаги, покрытые яйцами шелкопрядов, в коробках, наполненных камнями и шелковичной мульчёй. Он собрал их все в клеёнчатую сумку и, довольный собой, спустил через окно в лодку.
Дождь уже яростно хлестал по поверхности воды, и Киёаки подумывал о том, чтобы провести ночь на чердаке дома Яо, но пустота этого места пугала его, и он решил плыть обратно. Клеёнка защитит яйца, а он провёл под водой так много времени, что уже привык. Он был как лягушка, которая то прыгает в пруд, то выпрыгивает из него, и ему было всё равно. Поэтому он сел в лодку и начал грести.
Но теперь, как назло, ветер дул с востока, поднимая волны неожиданной силы и тяжести. У него болели руки, и лодка время от времени задевала затонувшие предметы: верхушки деревьев, телеграфные столбы, (возможно и другие предметы — он был слишком напуган, чтобы смотреть). Пальцы мертвецов! Он не видел далеко в сгущающихся сумерках и с наступлением ночи потерял всякое представление о том, в каком направлении движется. На носу лодки лежал скомканный брезентовый настил; он натянул настил на планшир, закрепил верёвками, забрался под него и поплыл по течению, лёжа на дне лодки и время от времени вычерпывая воду консервной банкой. Было сыро, но лодка не проседала. Он терпел, пока её метало по волнам, и в конце концов заснул.
Ночью он несколько раз просыпался, черпал воду, но после этого всякий раз заставлял себя снова заснуть. Лодку кружило и раскачивало, но волны не заливались за борт. Если это произойдёт, лодка пойдёт ко дну, и он утонет, и он старался не думать об этом.
На рассвете стало понятно, что плыл он на запад, а не на восток. Его занесло далеко от внутреннего моря, в которое превратилась центральная долина. Группа долинных дубов отмечала небольшой островок на возвышенности, который всё ещё поднимался из потока, и Киёаки грёб к нему.
Поскольку он смотрел в сторону от маленького островка, то не разглядел его как следует, пока не врезался в него носом. Он сразу же обнаружил, что остров кишел пауками, жуками, змеями, белками, кротами, крысами, мышами, енотами и лисами, — и все они запрыгнули в его лодку одновременно как на новую возвышенность. А самой высокой вершиной здесь был он, и он закричал в ужасе, отмахиваясь от несчастных змей, белок и пауков, когда в лодку прыгнули девушка с ребёнком, так же, как и зверьё, только она оттолкнула лодку от дерева, к которому пристал Киёаки, плача и громко крича:
— Они хотят съесть её, они хотят съесть моего ребёнка!
Киёаки, сосредоточенный на существах, всё ещё ползающих по нему, едва не выронил весло за борт. В конце концов он раздавил, смахнул или выбросил за борт всех незваных гостей, вставил вёсла в уключины и быстро поплыл прочь. Девушка с ребёнком сидела на лавке, и она всё била насекомых и пауков, вопя:
— Фу! Тьфу! Тьфу!
Она была китаянкой.
Из нависающих серых туч снова хлынул дождь. Во всех направлениях они видели одну только воду, если не считать деревьев на маленьком островке, который покинули в такой спешке. Киёаки грёб на восток.
— Ты плывёшь не в ту сторону, — возмутилась она.
— Я приплыл оттуда, — сказал Киёаки. — Люди, на которых я работаю, остались там.
Девушка не ответила.
— Как вы оказались на этом острове?
И снова она промолчала.
С пассажирами грести стало тяжелее, и волны практически переплёскивались через борт лодки. Под ногами продолжали прыгать сверчки и пауки, а в носовой части, под настилом, вжался опоссум. Киёаки грёб до тех пор, пока руки у него не начали кровоточить, но суши они так и не увидели; дождь лил так сильно, что капли образовывали нечто вроде густой пелены падающего тумана.
Девушка капризничала, кормила ребёнка грудью, убивала насекомых.
— Греби на запад, — повторяла она. — Течение тебе подсобит.
Киёаки грёб на восток. Лодка подпрыгивала на волнах, и время от времени они вычерпывали воду. Казалось, весь мир стал морем. В какой-то момент Киёаки увидел прибрежный хребет сквозь дыру в низких облаках с запада, гораздо ближе, чем он ожидал или хотел надеяться. Подводное течение, должно быть, несло их на запад.
Уже почти стемнело, когда они добрались до ещё одного крошечного зелёного островка.
— Опять тот же остров! — сказала девушка.
— Так только кажется.
Ветер снова усиливался, как вечерний бриз в дельте, которым они наслаждались бы жарким сухим летом. Волны поднимались всё выше и выше, с набега разбиваясь о нос лодки и разбрызгиваясь сперва по брезенту, а потом и по ногам. Им срочно нужно было встать на якорь, иначе они рисковали утонуть.
И Киёаки поставил лодку. И снова их захлестнуло живой волной зверья и насекомых. Китаянка на удивление резво чертыхалась, отбиваясь от существ, которые были крупнее её ребёнка. С теми, что поменьше, оставалось просто смириться. На огромных ветвях долинных дубов расселась убогая стайка снежных обезьян, глядя на них сверху вниз. Киёаки привязал лодку к ветке и сошёл на сушу, положил мокрое одеяло на хлюпающую грязь между двумя корнями, снял с лодки настил и накрыл им девушку и ребёнка, утяжеляя его, насколько возможно, сломанными ветками. Он заполз вместе с ней под брезент, и они с целым зверинцем жуков, змей и грызунов устроились на долгий ночлег. Спалось тяжело.
Следующее утро было таким же дождливым, как и предыдущее. Девушка положила ребёнка между ними, защищая от крыс, и стала кормить грудью. Под брезентом было теплее, чем снаружи. Киёаки очень хотелось развести огонь, чтобы зажарить на нём несколько змей или белок, но всё было сырым.
— Нам пора, — сказал он.
Они вышли под холодный моросящий дождь и вернулись в лодку. Когда Киёаки отчаливал, около десяти снежных обезьян спрыгнули с ветвей и залезли в лодку вместе с ними. Девушка взвизгнула и накрыла дочку своей рубахой, прижала к себе и уставилась на обезьян. Они сидели там, как пассажиры, глядя кто вниз, кто вдаль, в дождь, притворяясь, что думают о чём-то своём. Она пригрозила одной, и та отпрянула.
— Оставь их в покое, — сказал Киёаки.
Это были японские обезьяны; китайцы не любили их и жаловались на их появление в Инчжоу.
Они кружили по огромному внутреннему морю. Девушку с ребёнком покрывали пауки и блохи, как мёртвых. Обезьяны принялись их вычищать, поедая одних насекомых и выбрасывая других за борт.
— Меня зовут Киёаки.
— А меня — Пэн-Ти, — ответила китаянка, стряхивая с младенца мелких созданий и не обращая внимания на обезьян.
От гребли разболелись волдыри на руках, но через некоторое время боль стихла. Он поплыл на запад, уступая течению, которое уже и так унесло их далеко в этом направлении.
Из мороси показалась маленькая парусная лодка. Киёаки закричал, разбудив девушку и ребёнка, но люди уже заметили их и подплыли ближе.
На борту было двое японцев. Пэн-Ти следила за ними с прищуром во взгляде.
Один из них позвал сбившихся с пути путников в лодку.
— Только обезьянам скажи, чтобы оставались там, — добавил он со смехом.
Пэн-Ти передала им своего ребёнка и сама перебралась через планшир.
— Вам повезло, что тут всего лишь обезьяны, — сказал другой. — В Чёрный Форт в северной долине, город на возвышенности, где много земли ушло под воду, животных приплывало больше, чем вы видите здесь на рисовых полях. Ворота закрыли, но стены ничего не значат для медведей, бурых медведей и золотых медведей, и их стали отстреливать, пока судья не приказал остановиться, потому что они бы просто израсходовали все свои боеприпасы, а город остался бы по-прежнему полон медведей. А огромные золотые медведи просто навалились и открыли ворота, и вошли волки, лоси, весь чёртов Ноев ковчег собрался на улицах Чёрного Форта, и люди заперлись по своим чердакам, пережидая эту напасть.
Мужчины рассмеялись от удовольствия при этой мысли.
— Мы есть хотим, — сказала Пэн-Ти.
— Оно и видно, — ответили ей.
— Мы плыли на восток, — сказал Киёаки.
— А мы — на запад.
— Отлично, — сказала Пэн-Ти.
Дождь продолжался. Они миновали ещё группу деревьев на насыпи, только что ушедшей под воду. Там на ветвях, как обезьяны, сидела дюжина бедных промокших китайцев, которые с радостью спрыгнули на парусник. Они сказали, что провели там шесть дней. Тот факт, что их спасли японцы, казалось, даже не был важен.
Теперь парусник и вёсельную лодку несло течением коричневой воды между туманными зелёными холмами.
— Мы едем в город, — сказал их кормчий. — Это единственное место, где доки пока в безопасности. Кроме того, мы хотим обсохнуть и сытно пообедать в японском квартале.
Они плыли по заливаемой дождём бурой воде. Дельта и её перешейки ушли под воду и стали большим коричневым озером с торчащими из него кое-где полосками верхушек деревьев, которые, очевидно, и позволяли мореплавателям определять их положение. Они указывали на те или иные полоски и с большим оживлением обсуждали что-то на беглом японском, резко контрастировавшим с их неумелым китайским.
Наконец они вошли в узкий пролив между высокими склонами холмов (Внутренние ворота, предположил Киёаки), и так как ветер здесь дул по направлению движения, опустили паруса и поплыли с течением, слегка повернув руль, чтобы удержаться в быстрой части потока. Поток поворачивал на юг, повторяя изгибы между высокими холмами, за которыми они, миновав переузину, вышли в широкую Золотую бухту, где сейчас ходуном ходили коричневые волны, оставляя следы пены, которые, в кольце зелёных холмов, исчезали под потолком низких серых облаков. По мере того как они приближались к городу, облака над высоким хребтом северного полуострова поредели до отдельных полос, и слабый свет падал на муравейник зданий и улиц, испещривших полуостров вплоть до вершины горы Тамалпи[511], окрасив отдельные районы в белый, серебристый или оловянный цвета среди общей серости. Это было потрясающее зрелище.
Западную сторону бухты, к северу от Золотых ворот, прорезывали полуострова, уходящие в бухту; они тоже были усыпаны зданиями и, похоже, являлись одними из наиболее оживлённых районов города, образуя собой мысы трёх небольших пристаней внутри гавани. Самой большой из тройки была средняя — торговая — гавань, а полуостров с юга от неё являлся японским кварталом, спрятанным между складами и рабочим районом позади них. Здесь, как и говорили моряки, плавучие доки и причалы сохранились и функционировали нормально, как будто центральная долина и не была затоплена. Только грязно-коричневая вода залива намекала на то, что всё изменилось.
Когда они подошли к пристани, обезьяны на вёсельной лодке задёргались — они могли угодить с наводнения прямо на сковородку; в итоге одна обезьяна выпрыгнула за борт и поплыла к острову на юге, и остальные немедленно последовали за ней, подняв кучу брызг. Пассажиры продолжали переговариваться между собой с того, на чём остановились:
— Вот почему его называют Обезьяньим островом, — сказал кормчий.
Он завёл парусник в среднюю гавань. Среди людей на лодочной скамье оказался и китайский судья, который посмотрел вокруг и сказал:
— До сих пор затоплено.
— До сих пор затоплено, и до сих пор идёт дождь.
— Люди, должно быть, голодают.
— Да.
Китайцы поднялись на причал и поблагодарили матросов, которые вышли к ним вместе с Киёаки, Пэн-Ти и младенцем. Кормчий решил сопровождать их, когда они последовали за судьёй в «управление Великой долины по делам беженцев», расположенное в здании таможни в задней части доков. Там их зарегистрировали: записали их имена, место жительства до потопа, местонахождение их семей и соседей — всё, что им было известно. Чиновники выдали им талоны, которые давали право на койки в корпусах иммиграционного контроля, расположенных на крутом большом острове в заливе.
Кормчий покачал головой. Эти большие здания были построены на Золотой горе для карантина некитайских иммигрантов около пятидесяти лет назад. Их окружали заборы с колючей проволокой, а большие общие спальни делились на мужские и женские. Теперь там размещали часть наплыва беженцев, прибывающих в залив на водах потопа (в основном китайцев, покинувших долину), но смотрители в этом месте не забыли тюремных привычек, которые позволяли себе с иммигрантами, и беженцы из долины горько жаловались и делали всё возможное, чтобы получить разрешение на переезд к местным родственникам, или переселиться в другое место на побережье, или вообще вернуться в затопленную долину и ждать на берегах, пока вода не отступит. Но стало известно о вспышках холеры, и губернатор провинции объявил чрезвычайное положение, которое позволяло ему действовать непосредственно в интересах императора: вступал в силу закон военного времени, приводимый в исполнение армией и флотом.
Объяснив это, кормчий сказал Киёаки и Пэн-Ти:
— Можете остаться с нами, если хотите. Мы остановимся в пансионе в японском квартале, там чисто и дёшево. Они откроют на вас кредит, если мы за вас поручимся.
Киёаки поглядел на Пэн-Ти, та смотрела вниз. Змея или паук: жильё для беженцев или японский квартал.
— Мы пойдём с вами, — сказала она. — Большое спасибо.
Улица, ведущая вглубь острова от доков к высокому центральному району города, с обеих сторон была усыпана ресторанчиками, гостиницами и маленькими магазинами, плавная японская каллиграфия встречалась так же часто, как и более массивные китайские иероглифы. Переулки были узкими, остроконечные крыши загибались навстречу дождю так, что здания практически несли чёрные или цветные зонты, многие из которых уже изрядно потрепались. Все промокли, свесили головы и ссутулили плечи, а середина улицы походила на широкий ручей, буро мчавшийся к заливу. Зелёные холмы, возвышающиеся к западу от этого квартала города, были ярко расцвечены красными, зелёными и ярко-синими черепичными крышами — благополучный район, несмотря на японский квартал у его подножия. А возможно, именно из-за этого. Киёаки научили называть синеву этой черепицы киотской синевой.
Они прошли переулками к большому торговому дому и мелочной лавке на задворках японского квартала, и двое японцев, старшего из которых, как выяснилось, звали Гэнь, представили юных потерпевших хозяйке пансиона по соседству. Это была беззубая старая японка, одетая в простое коричневое кимоно; прихожая с алтарём служила и комнатой ожидания. Они вошли к ней, сбросили мокрые дождевики, и она критически оглядела их.
— Все такие мокрые в последнее время, — пожаловалась она. — Вы выглядите так, будто вас вытащили со дна залива. Пожёванных крабами.
Она предложила им сухую одежду, а их вещи отправила в прачечную. В её заведении было женское и мужское крыло; Киёаки и Пэн-Ти дали циновки, накормили горячим рисом и супом, а затем напоили тёплым саке. Гэнь расплатился за них и отмахнулся от их благодарностей в обычной для японцев, резкой манере.
— Оплата по возвращении домой, — сказал Гэнь. — Ваши семьи заплатят мне с превеликим удовольствием.
Потерпевшие на это ничего не сказали. Сыто, сухо; им оставалось только разойтись по своим комнатам и заснуть мёртвым сном.
На следующий день Киёаки проснулся оттого, что в доме по соседству лавочник кричал на своего помощника. Киёаки выглянул из окна своей комнаты в окно лавки и увидел, как рассерженный торговец ударил несчастного юношу по голове счётами так, что бусины, защёлкав, разъехались в разные стороны.
Гэнь вошёл к Киёаки и равнодушно наблюдал за происходящим по соседству.
— Пойдём, — сказал он. — Мне нужно сделать кое-какие дела, заодно покажу тебе город.
Они пошли на юг по широкой прибрежной улице, ведущей к заливу и проходящей через все его мелкие гавани и острова. В южной гавани было теснее, чем в той, что выходила на японский квартал, её залив казался частоколом мачт и дымоходов, а город за и над бухтой громоздился огромной массой трёх- и четырёхэтажных зданий, деревянных, с черепичными крышами, вжавшихся друг в друга в манере, со слов Гэня, свойственной китайским городам и доходившим впритык к линии прилива, а местами даже торчавшим непосредственно из воды. Этот утрамбованный массив зданий занимал всю оконечность полуострова, откуда улицы тянулись с востока на запад, от залива до океана, и с севера на запад, пока не упирались в парки и бульвары высоко за Золотыми воротами. Пролив был затянут туманом, плывущим над жёлтым потоком воды, которая лилась в море; жёлто-коричневый шлейф был настолько обширен, что синева океана нигде даже не проглядывала. На океанской стороне мыса размещались длинные батареи городской обороны, бетонные крепости, которые, как сказал Гэнь, контролировали пролив и воды за его пределами в радиусе пятидесяти ли от берега.
Гэнь сидел на невысокой стене одного из бульваров с видом на пролив. Он махнул рукой на север, где виднелись сплошные улицы и крыши.
— Величайшая гавань на земле. Кто-то скажет, что и величайший на земле город.
— Город большой, это точно. Я не знал, что такие бывают…
— Говорят, сейчас тут миллион людей. И их всё больше и больше. Город просто продолжает достраиваться на севере, в глубине полуострова.
С другой стороны, за проливом, южный полуостров пропадал в болотистых топях и голых крутых холмах. Земля по сравнению с городом выглядела пустынной, и Киёаки сказал об этом. Гэнь пожал плечами:
— Там сплошные болота, и склоны слишком крутые, чтобы строить улицы. Думаю, они в конце концов и туда доберутся, но здесь лучше.
Острова, усеявшие залив, были отданы под резиденции имперских чиновников. На самом большом острове стоял особняк губернатора, крытый золотой крышей. Коричневую вспененную поверхность воды засыпали маленькие лодки, в основном парусники, но иногда моторные. Маленькие квадратные палубы плавучих домов жались вдоль островов. Киёаки радостно наблюдал за сценой.
— Может, и мне сюда переехать. Здесь должна быть работа.
— О да. Внизу, в доках, можно разгружать грузовые суда, в пансионе тебе дадут комнату — там тоже полно работы. И в мелочной лавке.
Киёаки вспомнил сегодняшнее утро.
— Из-за чего он так разозлился?
Гэнь нахмурился.
— Обстоятельства сложились не лучшим образом. Тагоми-сан хороший человек, он обычно не бьёт своих работников, поверь мне на слово. Но он на грани. Мы не можем заставить власти выдать запасы риса, чтобы накормить людей, застрявших в долине. Лавочник уже несколько месяцев пытается этого добиться, а он занимает довольно высокое положение в здешней японской общине. Он считает, что там, на острове, — он махнул рукой, — китайские чиновники только и ждут, когда люди внутри континента станут умирать с голоду.
— Но это же безумие! Большинство из них — китайцы.
— Да, китайцев, конечно, много, но японцев ещё больше.
— В смысле?
Гэнь посмотрел на него.
— В центральной долине нас больше, чем китайцев. Сам подумай. Может быть, это не так очевидно, потому что только китайцам разрешено владеть землёй, и поэтому они хозяйничают на рисовых полях, особенно там, на востоке, откуда приехали вы. Но окраины долины занимают в основном японцы, а в предгорьях, прибрежном хребте — и подавно. Мы были здесь первыми, понимаешь? И вот начинается великий потоп, люди снимаются с насиженных мест, они затоплены, они голодают. И чиновники решают, что если, когда всё закончится и земля наконец просохнет (если это вообще произойдёт), большинство японцев и туземцев умрут от голода, можно будет послать в долину новую волну иммигрантов и захватить её. И тогда долина будет заселена одними китайцами.
Киёаки не знал, что на это ответить. Гэнь с любопытством его разглядывал. Похоже, он остался доволен тем, что увидел.
— А Тагоми пытается помогать в частном порядке, и мы возим продовольствие вглубь материка на волнах потопа. Но всё идёт не слишком гладко, да и дорого обходится, и это доводит старика до белого каления. А достаётся за это его бедным работникам.
Гэнь посмеялся.
— Но вы спасли китайцев, застрявших на деревьях.
— Да, да. Это наша работа. Наш долг. Добро должно проистекать из добра, нет? Так говорит старуха, которая вас приютила. Но её, конечно, всегда оставляют с носом.
Они наблюдали за туманом, как языком облизавшим пролив. Дождевые тучи на горизонте были похожи на прибытие огромного флота кораблей-сокровищниц. Чёрная метла дождя уже прошлась по пустынному южному полуострову.
Гэнь дружески похлопал Киёаки по плечу.
— Пойдём, мне нужно купить ей кое-что в магазине.
Он повёл Киёаки к трамвайной остановке, и они сели на подошедший трамвай, который шёл по западной стороне города, с видом на океан. Вверх по улицам и вниз, мимо тенистых жилых кварталов, минуя очередной административный район, высоко по склонам, выходящим на грязный океан, по широким эспланадам, обсаженным вишнёвыми деревьями, мимо очередной крепости. В холмах к северу от этих укреплений, как рассказал Гэнь, располагались многие из самых богатых особняков города. Они глазели на некоторые дома из окон трамвая, проскрипевшего мимо. С высоты крутых улиц они видели храмы на вершине горы Тамалпи. Спустились вниз, в долину, сошли с трамвая и пересели на другой, едущий на восток через весь полуостров, и обратно в японский квартал, с мешками продуктов с рынка для хозяйки пансиона.
Киёаки заглянул в женское крыло, проведать Пэн-Ти и её малышку. Она сидела на окне и держала на руках ребёнка с отрешённым и несчастным видом. Она не стала искать китайских родственников, не просила помощи у китайских властей (не то чтобы её можно было от них дождаться, но она, казалось, этим вовсе и не интересовалась). Она жила с японцами, будто скрываясь от кого-то, — но она не говорила на японском, на котором говорили здесь все, если только не додумывались обратиться к ней непосредственно на китайском.
— Пойдём гулять, — сказал он ей по-китайски. — Гэнь дал мне немного денег на трамвай, можем посмотреть Золотые ворота.
Она поколебалась, потом согласилась. Киёаки, только что освоивший здешний городской транспорт, повёл её на трамвайную остановку, и они поехали в парк с видом на пролив. Туман почти рассеялся; следующая стена грозовых туч ещё не пришла из-за горизонта, а город и залив мерцали мокрыми солнечными бликами. В море по-прежнему изливался бурый поток, клочья и пятна пены выдавали быстроту течения — должно быть, отлив. Все рисовые поля центральной долины были разорены и смыты в большой океан. Всё в глубине материка придётся отстраивать заново. Киёаки что-то сказал об этом, и вспышка гнева промелькнула на лице Пэн-Ти, но быстро исчезла.
— И хорошо, — сказала она. — Глаза бы мои не видели этого места.
Киёаки посмотрел на неё удивлённо. Ей нельзя было дать больше шестнадцати лет. А как же её родители, её семья? Она молчала, а он был слишком вежлив, чтобы расспрашивать.
Так что они просто сидели и смотрели на залив в редкий солнечный день. Ребёнок заплакал, и Пэн-Ти стала потихоньку кормить его. Киёаки смотрел на её лицо, на стремительный прилив в Золотых воротах, думая о китайцах, их непримиримой бюрократии, их огромных городах, их господстве над Японией, Кореей, Минданао, Аочжоу, Иньчжоу и Инкой.
— Как зовут твоего ребёнка? — спросил Киёаки.
— Ху-Де, — сказала девушка. — Это означает…
— Бабочка, — подхватил Киёаки на японском. — Я знаю.
Он взмахнул рукой, а она улыбнулась и кивнула.
Облака снова закрыли солнце, и вскоре вокруг похолодало от морского бриза. Они сели в трамвай и поехали обратно в японский квартал.
В пансионе Пэн-Ти ушла в своё крыло, а поскольку мужское крыло пустовало, Киёаки пошёл в мелочную лавку по соседству, чтобы попытаться устроиться на работу. Лавка на первом этаже пустовала, но он услышал голоса наверху и поднялся по лестнице на второй этаж.
Здесь находились кабинеты счетоводов и служебные помещения. Большая дверь в кабинет лавочника была закрыта, но из-за неё доносились голоса. Киёаки приблизился и услышал разговор на японском языке:
— … не понимаю, как мы сможем скоординировать наши усилия, как сможем обеспечить, чтобы всё происходило сразу…
Дверь распахнулась, Киёаки схватили за загривок и втащили в комнату. На него уставились японцы, человек восемь или девять, которые сидели вокруг пожилого лысого иностранца, занявшего кресло почётного гостя.
— Кто его впустил? — взревел лавочник.
— Внизу никого нет, — сказал Киёаки. — Я просто искал кого-нибудь, чтобы спросить…
— Долго ты подслушивал? — Старик выглядел так, словно готов был или дать Киёаки подзатыльник счётами, или чего похуже. — Как ты посмел! Да за это тебя могут бросить в залив с булыжниками, привязанными к лодыжкам!
— Он один из тех ребят, которых мы вытащили из долины, — сказал Гэнь откуда-то из-за угла. — Я успел с ним познакомиться. Можно и завербовать его, раз уж он здесь. Я уже проверил его. Всё равно у него нет других планов. Уверен, он нам пригодится.
Пока старик возмущённо фыркал, Гэнь встал и схватил Киёаки за ворот рубахи.
— Отправь кого-нибудь запереть входную дверь, — велел он одному молодому мужчине, и тот быстро вышел. Гэнь повернулся к Киёаки. — Послушай, юноша. Здесь мы занимаемся тем, что помогаем японцам, о чём я уже рассказывал тебе у ворот.
— Это здорово.
— Более того, мы работаем на освобождение японцев. Не только здесь, но и в самой Японии.
Киёаки сглотнул, и Гэнь встряхнул его.
— Да, именно, в самой Японии! Это война за независимость старой державы, здесь тоже война. Можешь вступить в наши ряды и прикоснуться к одному из величайших дел, которое только может выпасть японцу. Ты с нами или нет?
— С вами! — сказал Киёаки. — Конечно, с вами! Только скажи, чем я могу помочь!
— Можешь сесть и сидеть молча, — ответил Гэнь. — Это для начала. Впитывай, потом тебе расскажут больше.
Пожилой иностранец задал вопрос на своём языке.
Другой мужчина ответил ему на том же языке, махнув на Киёаки рукой, а самому Киёаки сказал по-японски:
— Это доктор Исмаил, он приехал к нам из Траванкора, столицы Индийской Лиги. Он здесь, чтобы помочь нам организовать сопротивление китайцам. Если хочешь остаться на этом собрании, ты должен поклясться никогда и никому не рассказывать о том, что ты здесь увидишь и услышишь. Этим ты докажешь, что предан делу и не пойдёшь на попятный. Если мы узнаем, что ты кому-то проболтался, тебя убьют. Тебе всё понятно?
— Абсолютно, — сказал Киёаки. — Я в деле, как я и сказал. Вы можете продолжать и не бояться меня. Всю свою жизнь в долине я рабски вкалывал на китайцев.
Все мужчины в комнате уставились на него; только Гэнь усмехнулся тому, как юноша произнёс фразу «всю свою жизнь». Киёаки заметил это и густо покраснел. Но его слова были правдой независимо от количества прожитых лет. Он стиснул зубы и сел на пол в углу, у двери.
Мужчины возобновили разговор. Они задавали вопросы иностранцу, который наблюдал за ними с птичьим отсутствующим выражением лица, теребя седые усы, пока переводчик не заговорил с ним на мелодичном языке, в котором, казалось, было недостаточно звуков, чтобы охватить все слова, но старик понимал его и отвечал на вопросы обстоятельно, тщательно подбирая слова, делая паузы через каждые несколько фраз, чтобы его слова перевели на японский. Он явно привык работать с переводчиком.
— Он говорит, что его страна в течение многих веков находилась под игом моголов, но в конце концов им удалось освободиться в ходе военной кампании, которую возглавил Керала. Использованные им стратегии были задокументированы, и этот опыт можно было перенять. Самого Кералу убили около двадцати лет назад. Доктор Исмаил говорит, что это была трагедия, которую невозможно описать словами, да вы и сами видите, что эта тема до сих пор причиняет ему боль. Единственное лекарство от этой боли — продолжать дело, начатое Кералой, как того хотел бы он сам. А он мечтал, чтобы всё население мира было свободно от гнёта всех империй. Траванкор и сам теперь является частью Индийской лиги, в которой есть свои разногласия, разногласия порой бурные, но, как правило, им удаётся урегулировать свои внутренние конфликты на равных. Он говорит, что первая подобная лига сформировалась здесь, в Инчжоу, на востоке, в племенах ходеносауни. Фиранджи захватили большую часть восточного побережья Инчжоу, как мы — западного, и многие туземцы там умерли от болезней, как и у нас, но ходеносауни сумели отстоять территории вокруг Великих озёр, и траванкорцы помогали им бороться с мусульманами. Он говорит, в этом ключ к успеху: те, кто борется с великими империями, должны помогать друг другу. Он говорит, что их лига пришла на помощь и африканцам на юге — царю Мошешу из племени басуто. Доктор прибыл к ним лично и организовал помощь, которая позволила басуто защититься от мусульманских работорговцев, а также от племени зулусов. Без их помощи басуто, вероятно, не выжили бы.
— Спросите его, что он подразумевает под «помощью».
Иностранный доктор кивнул, когда ему перевели вопрос. Он отвечал, загибая пальцы.
— Он говорит, что, во-первых, они обучают системе, разработанной Кералой, для организации боевой силы и боевых армий, когда армии противника значительно превосходят числом. Во-вторых, в отдельных случаях они помогают с оружием. Они могут переправить его нам контрабандой, если поверят в серьёзность наших намерений. И, в-третьих, крайне редко, но они могут присоединиться к борьбе, если сочтут, что это повлияет на исход событий.
— Они воевали с мусульманами, и китайцы воюют с мусульманами. С чего бы им помогать нам?
— Хороший вопрос, говорит он. Он говорит, дело в сохранении равновесия и противопоставлении двух великих держав друг другу. Китайцы и мусульмане воюют друг с другом повсюду, даже в самом Китае, где случаются мусульманские восстания. Но сейчас мусульмане Фиранджи и Азии раздроблены и слабы и без конца воюют друг с другом, даже здесь, в Инчжоу. А Китай тем временем продолжает откармливаться за счёт своих колоний здесь и вокруг всего Дахая. Даже при абсолютной коррумпированности и несостоятельности цинского бюрократического аппарата, китайские производства продолжают работать, а золото — литься рекой, отсюда и из Инки. И они, несмотря на свою несостоятельность, продолжают богатеть. Он говорит, на данном этапе траванкорцы заинтересованы в том, чтобы удержать Китай от захвата всемирного господства.
Один из японцев фыркнул.
— Никто не может властвовать над всем миром, — сказал он. — Мир слишком велик.
Иностранец спросил, что было сказано, и переводчик перевёл ему. Услышав эти слова, доктор Исмаил поднял палец и ответил:
— Он говорит, что раньше это действительно было так, но теперь, с появлением пароходов, и ци-коммуникаций, и двигателей в несколько тысяч верблюжьих сил, и с развитием путешествий и морской торговли, вполне возможно, что одна сверхдержава сумеет воспользоваться этими преимуществами и разрастись ещё сильнее. Так сказать, умножение власти властью. Так что правильнее всего не позволять какой-то одной стране накопить достаточно сил, чтобы запустить этот процесс. Он говорит, в определённый момент казалось, что именно ислам должен захватить власть над миром, но потом Керала вошёл в сердцевину старых мусульманских империй и уничтожил их. Возможно, в подобном нуждается и Китай, и тогда империй не останется вовсе и народы будут вольны поступать, как им заблагорассудится, и объединяться в лиги с теми, кто им полезен.
— Но как поддерживать с ними контакт на другом конце света?
— Он согласен, что это нелегко. Но пароходы быстроходны. Всё решаемо. Они смогли организовать это и в Африке, и в Инке. Провести ци-провода между группами — не займёт много времени.
Они продолжали, вопросы становились всё более конкретными и детальными, и Киёаки совсем потерял нить разговора, так как не знал, где находятся многие из упомянутых мест: Басуто, Нсара, Семинол и другие. Наконец доктор Исмаил утомился, и встречу закончили чаепитием. Киёаки помог Гэню наполнить чашки и разнести их гостям, а потом Гэнь отвёл его вниз и открыл двери лавки.
— Ты чуть не довёл меня до беды, — сказал он Киёаки, — и себя тоже. Придётся много работать на нас, чтобы загладить свою вину передо мной.
— Извини… я буду работать. Спасибо, что помог мне.
— Ох уж это ядовитое чувство. Не нужно благодарности. Делай свою работу, а я буду делать свою.
— Я понял.
— Теперь старик возьмёт тебя к себе на работу в лавку, и жить ты будешь по соседству. Он будет тебя колотить своими счётами, ты сам видел, но твоей главной работой будет доставлять сообщения и тому подобное. Если китайцы пронюхают о том, что мы замышляем, мало не покажется, предупреждаю. Это война, понимаешь? Пусть тайная, пусть по ночам, в переулках и на берегу залива, но война. Ты хорошо меня понял?
— Я понял.
Гэнь посмотрел на него.
— Поживём — увидим. Первым делом вернёмся в долину и передадим весть в предгорья моим товарищам. А потом обратно в город, продолжать работу здесь.
— Как скажешь.
Один из работников провёл для Киёаки экскурсию по лавке, которую он вскоре уже знал как свои пять пальцев. После этого он вернулся в пансион по соседству. Пэн-Ти помогала старухе резать овощи; Ху-Де грелась на солнышке в корзине для белья. Киёаки сидел рядом с малышкой, играя с ней пальцем и обдумывая ситуацию. Он наблюдал за Пэн-Ти, которая учила японские названия овощей. Ей тоже не хотелось возвращаться в долину. Старуха сносно говорила по-китайски, и женщины переговаривались между собой, но ей Пэн-Ти рассказывала о своём прошлом не больше, чем Киёаки. На кухне было тепло. На улице опять пошёл дождь. Малышка улыбнулась ему, как будто успокаивая. Как будто обещая ему, что всё будет хорошо.
В следующий раз, когда они гуляли в парке у Золотых ворот, поглядывая на всё не стихающий коричневый поток, он присел на скамейку рядом с Пэн-Ти.
— Послушай, — сказал он, — я остаюсь здесь, в городе. Мне нужно вернуться в долину и отвезти шелкопрядов мадам Яо, но жить я буду здесь.
Она кивнула.
— Я тоже, — она обвела рукой залив. — А как же иначе.
Она взяла Ху-Де на руки, подняла её повыше над заливом и развернула лицом к четырём ветрам.
— Это твой новый дом, Ху-Де! Здесь ты вырастешь!
Ху-Де вытаращила глаза на открывшийся вид.
Киёаки рассмеялся.
— Да. Ей здесь понравится. Но послушай, Пэн-Ти… Я буду… — Он задумался, как бы получше выразиться. — Я буду работать на Японию. Понимаешь, о чём я?
— Нет.
— Я буду работать на Японию, против Китая.
— Вот оно что.
— Я буду работать против Китая.
Она стиснула зубы.
— Думаешь, меня это волнует? — процедила она.
Она посмотрела за залив, на Внутренние ворота, где коричневая вода разделяла зелёные холмы.
— Я рада, что выбралась оттуда, — она заглянула ему в глаза, и он почувствовал, как у него ёкнуло сердце. — Я помогу тебе.
Поскольку крепнущая Китайская империя являлась по преимуществу морской, она снова вышла в лидеры мирового судоходства. Китайцы делали упор на грузоподъёмность, поэтому китайский флот раннего нового времени традиционно состоял из массивных и неповоротливых кораблей. Скорость в расчёт не бралась. Впоследствии это вызвало проблемы в морских спорах с индийцами и мусульманами из Африки, Средиземноморья и Фиранджи. В Средиземном и Исламском морях мусульмане строили корабли меньшего размера, но намного быстроходнее и проворнее своих китайских современников, и в нескольких решающих столкновениях 10-го и 11-го веков мусульманский флот победил более крупный китайский, удержав баланс сил и помешав цинскому Китаю достичь мировой гегемонии. Мусульманское каперство в Дахае стало главным источником дохода исламских правительств и причиной трений между исламистами и китайцами, послужив одним из многих факторов, ведущих к войне. И поскольку море в качестве торгового и военного пути значительно превосходило сушу, преимущества мусульманских кораблей в скорости и манёвренности стали одной из причин, позволивших им бросить вызов китайской морской мощи.
Траванкорские разработки паровых двигателей и металлического судостроения вскоре переняли и две другие великие гегемонии Старого Света, но первенство в этих и других технологиях позволило Индийской лиге конкурировать и с более крупными соперниками по обе стороны границы.
Таким образом, 12-й и 13-й мусульманские века, или правление династии Цин по китайскому летоисчислению, стали периодом набирающей обороты борьбы трёх основных культур Старого Света за главенство и право пользоваться богатствами Нового Света, Аочжоу и внутренних регионов Старого Света, к настоящему времени уже полностью заселённых и разрабатываемых.
Проблема заключалась в том, что ставки становились слишком высоки. Две крупнейшие империи были одновременно самыми сильными и самыми слабыми. Династия Цин продолжала расширяться на юг, на север, в Новый Свет и развиваться в своих границах. В то же время исламский мир занимал колоссальную часть Старого Света, а также восточные берега Нового. Восточное побережье Инчжоу принадлежало мусульманам, центр — лиге Племён, запад — китайским поселенцам, а траванкорцы контролировали новые торговые порты. Инка превратилась в поле битвы между китайцами, траванкорцами и мусульманами западной Африки.
Мир раскололся на две большие старые гегемонии, китайскую и исламскую, и две меньшие новые лиги, в Индии и Инчжоу. Морская торговля и завоевания китайцев постепенно устанавливали их главенство по всему Дахаю, в Аочжоу, на западных берегах Инчжоу и Инки; они также совершали морские набеги во многие другие места, становясь Срединным государством не только по названию, но и по факту: центром мира, уже благодаря одной их численности, не говоря о военно-морской силе. Больше того, они представляли угрозу для всех остальных народов на Земле, несмотря на многочисленные проблемы цинского государственного аппарата.
В то же время дар аль-ислам продолжал распространяться по всей Африке, восточным берегам Нового Света, по центральной Азии, включая Индию, откуда он никогда до конца и не исчезал, а также в юго-восточной Азии, и даже на изолированном западном побережье Аочжоу.
А посередине, образно говоря, зажатая в тисках этих двух экспансий, находилась Индия. Здесь правил бал Траванкор, хотя и Пенджаб, и Бенгалия, Раджастан и прочие штаты субконтинента активно и благополучно развивались как внутри страны, так и за рубежом, в смуте и конфликтах, вечно выясняя отношения между собой, зато независимые от императоров и халифов; и они, несмотря ни на какие треволнения, удерживали пальму научного первенства в мире, занимали торговые посты на каждом континенте, постоянно противостояли гегемонам, выступая союзниками всех, кто был против ислама, а часто и китайцев, с которыми они сохраняли сложные отношения, боясь их и нуждаясь в них одновременно. Но шли десятилетия, и старые мусульманские империи проявляли всё возрастающую агрессию в отношении востока, Трансоксианы и всей северной Азии в попытках подобраться к самому Китаю, в то же время рассчитывая, что Гималаи и непроходимые бирманские джунгли уберегут их от гигантского зонта китайского господства.
Так что индийские штаты регулярно вступали в союз с Китаем, в надежде на помощь в борьбе с их древним врагом — мусульманами. И когда мусульмане и китайцы наконец развязали полноценную войну, сначала в Центральной Азии, а затем и во всём мире, Траванкор и Индийская лига оказались в неё втянуты, и начался очередной жестокий и смертельный бой мусульман против индусов.
Это произошло в 21-м году правления Гуансюя, последнего императора династии Цин, когда одновременно взбунтовались все южнокитайские мусульманские анклавы. На юг страны отправили маньчжурские полки, и за несколько следующих лет (плюс-минус) восстание было подавлено. Но, видимо, они выполнили свою работу даже слишком хорошо, потому что недовольство мусульман Западного Китая, много поколений находившихся под властью цинской армии, перелилось через край, когда были уничтожены их единоверцы на востоке, и вопрос встал ребром: джихад или смерть. И они подняли восстание в бескрайних пустынях и горах Центральной Азии, и коричневые города в их зелёных долинах очень скоро окрасились алым.
Прогнившее, но глубоко укоренившееся в стране и сказочно богатое цинское правительство сделало ответный ход против мусульманских мятежей, начав новую завоевательную кампанию на западе Азии. Поначалу всё шло успешно, так как в покинутом сердце мира не было сильного государства, способного им противостоять. Но в итоге это привело к джихаду со стороны обороняющихся мусульман Западной Азии, которую на тот момент не могло бы объединить ничто, кроме угрозы китайского завоевания.
Эта непреднамеренная консолидация ислама стала невероятным достижением. Войны между остатками Сефевидской и Османской империй, шиитами и суннитами, суфиями и ваххабитами, Фиранджой и Магрибом велись непрерывно на протяжении всего периода становления государственных границ, и даже когда они были более или менее закреплены, за исключением отдельных очагов, где борьба ещё продолжалась, они изначально были не в состоянии ответить на угрозу со стороны Китая как единая цивилизация.
Но когда возникла угроза китайской экспансии по всей Азии, расколотые исламские государства объединились и оказали сопротивление как единый фронт. Столкновение, почва для которого готовилась веками, должно было наконец произойти: каждую из обеих старых цивилизаций могла постичь как глобальная гегемония, так и полная аннигиляция. Ставки взлетели до небес.
Индийская лига поначалу пыталась сохранять нейтралитет, как и лига ходеносауни. Но они оказались втянуты в войну, когда исламские захватчики вторглись в северную Индию, как вторгались уже много раз прежде, и завоевали всё к югу от Декана, через Бенгалию и вплоть до самой Бирмы. Параллельно мусульманские армии начали завоевание Инчжоу с востока на запад, атакуя и ходеносауни, и китайцев на западе. Весь мир разом погрузился в царство раздора.
И началась Долгая Война.
— Китай несокрушим, нас просто слишком много. Пожар, наводнение, голод, война — так санитары леса подрезают ветви на дереве, чтобы дать толчок новой жизни, и дерево продолжает расти.
Майор Куо чувствовал воодушевление. Был рассвет, китайский час. Ранний свет озарял мусульманские аванпосты и слепил им глаза, так что они не замечали снайперов, и сами плохо видели цель. Их часом был закат. Призыв к молитве, снайперский огонь, иногда — дождь артиллерийских снарядов. На закате лучше всего оставаться в траншеях или в пещерах под ними.
Но теперь солнце было на их стороне. Небо морозно-голубое, люди потирают руки в перчатках, чай и сигареты, раскатистый грохот пушек на севере. Грохочет уже две недели. Готовится очередное крупное наступление, возможно даже прорыв, о котором говорили столько лет (столько, что это стало присказкой для обозначения чего-то, что никогда не произойдёт: «когда наступит прорыв» как «когда рак на горе свистнет», что-то в этом духе). Так что, возможно и нет.
То, что они видели вокруг, не давало никакой подсказки. Из глубины Ганьсуйского коридора не было видно ни огромных гор на юге, ни бескрайних пустынь на севере. Всё тут было как в степи — или, во всяком случае, до войны. Теперь во всю ширину перевала, от гор до пустыни, и на всю его протяжённость, от Нинся до Цзяюйгуаня, земля была изодрана в клочья. Траншеи переносились с места на место, вперёд-назад,
Позади раздался грохот больших орудий. Снаряды из новейшего оружия были запущены в космос и сброшены в двухстах ли от них. Солнце поднялось выше. Они отступили в подземное царство чернозёма и сырых досок, которое служило им домом. Траншеи, туннели, пещеры. Во многих пещерах стояли будды, обычно в решительной позе, с рукой, протянутой вперёд, как у постового. Вода плескалась на дне самых низких траншей после ночного сильного дождя.
Внизу, в пещере связи, телеграфист получил приказ. Общее наступление начнётся через два дня. Нападение произойдёт вдоль всего коридора. Попытка выйти из тупика, как казалось Ивао. Пробка, выбитая из горлышка. В степь и на запад — ату! Конечно, находиться в главной точке прорыва было хуже всего, отметил он, но лишь с обычным, чисто академическим интересом. Когда ты на фронте, хуже уже не может быть в принципе. Это всё равно что вычислять степени абсолюта, ибо они уже в аду, уже покойники, о чём майор Куо напоминал им при каждом тосте ракши: «Мы покойники! Выпьем за госпожу Смерть!»
Так что теперь Бай и Куо просто кивнули: худшее место, да, туда их всегда и посылали, там они и провели последние пять лет или, если смотреть в более широкой временной перспективе, всю жизнь. Допивая чай, Ивао сказал:
— Это будет очень интересно.
Он любил читать телеграммы и газеты и пытаться понять из них, что происходит.
— Вот послушайте, — говорил он, лёжа на койке и листая бумаги. — Мусульмане изгнаны из Инчжоу. Кампания заняла двадцать лет.
Или:
— Большая битва на море, двести кораблей потоплено! Только двадцать из них наши, но, надо признать, у нас они больше. Северный Дахай, температура воды — ноль градусов (ой как холодно; здорово, что я не моряк!).
Он вёл записи и рисовал карты; он хорошо разбирался в войне. Появление радиоприёмника очень его обрадовало, и он провёл несколько часов в пещере связи, разговаривая с другими энтузиастами по всему земному шару.
— Вот так скачок сегодня в ци-сфере, я поймал волну парня из Южной Африки! Новости, однако, плохие, — он сделал пометку в своей карте. — Мусульмане заняли Сахель и принудительно призвали всех западноафриканцев на военную службу как своих рабов.
Он считал голоса, доносящиеся из темноты, сомнительными информаторами, но не более сомнительными, чем официальные донесения из штаба, которые в основном состояли из пропаганды и лжи, предназначенной для обмана вражеских шпионов.
— Только послушайте, — усмехался он с койки, читая. — Тут пишут, что они берут всех евреев, зоттов, христиан и армян в плен и убивают их. Ставят на них опыты… переливают кровь мулов, чтобы посмотреть, как долго они проживут… Кто всё это придумывает?
— Может, это и правда, — предположил Куо. — Почему бы не убить нежелательные элементы, тех, кто может предать их на внутреннем фронте…
Ивао перевернул страницу.
— Вряд ли. К чему такие сложности?
Теперь он говорил по радиосвязи, пытаясь узнать побольше о предстоящем нападении. Но не нужно было быть знатоком войны, чтобы понимать, что значат разговоры о прорыве. Все они участвовали в прошлых попытках, и то, что они оттуда вынесли, испортило им настроение на весь остаток дня. За три года фронт продвинулся на десять ли, да ещё на восток. Три последовательные кампании Рамадана, стоившие мусульманам огромных потерь, по миллиону человек за поход, подсчитал Ивао, и теперь они сражались против мальчишек и женских батальонов, как и китайцы. Так много погибло за последние три года, что выжившие были подобны Восьми Бессмертным, вошедшим в состояние день за днём выживающих на огромном расстоянии от мира, о котором они только слышали, который они видели, только глядя в перевёрнутый телескоп. Чай в чашке стал для них всем. Очередной общий штурм, массы людей, идущих на запад, в грязь, колючая проволока, пулемёты, артиллерийские снаряды, падающие из космоса: пусть будет, что будет. Они пили чай. У чая был горький вкус.
Бай был готов покончить со всем. Он утратил страсть к этой жизни. Куо был зол на Четвёртое собрание военных талантов, отдавшее приказ о штурме во время короткого сезона дождей.
— Конечно, чего можно ожидать от органа, именуемого Четвёртым собранием военных талантов!
Это было не совсем справедливо, как показали доводы самого Куо: Первое собрание состояло из стариков, пытавшихся сражаться в предыдущей войне; Второе собрание — из чересчур амбициозных карьеристов, готовых использовать людей вместо пуль; Третье собрание представляло собой неудачную смесь осторожничающих капралов и отчаянных идиотов; а Четвёртое пришло только после переворота, который сверг династию Цин и заменил её военным правительством, — так что в принципе ещё возможно, что Четвёртое собрание было лучше предыдущих и сможет наконец что-то исправить. Однако результаты, получаемые до сих пор, не подтвердили эту идею.
Ивао казалось, что они уже слишком много раз обсуждали этот вопрос, и потому он ограничился замечаниями о качестве риса, сваренного на вечер. Когда рис был готов, они поужинали и пошли сообщить своим солдатам: готовиться. Отряды Бая состояли в основном из новобранцев из провинции Сычуань, включая три женских отряда, которые держали окопы с четвёртого по шестой (счастливицы). Когда Бай был молод, и единственными женщинами, которых он знал, были женщины из борделей Ланьчжоу, он чувствовал себя неуютно в их присутствии, как будто имел дело с представителями другого вида, измождёнными существами, которые смотрели на него как из-за зияющей между ними пропасти, глядя, как ему казалось, настороженно и обвиняюще, как будто думали про себя: «Вы — глупцы, вы разрушили весь мир». Теперь, в окопах, они были такими же солдатами, как и все остальные, с той лишь разницей, что иногда их присутствие позволяло Баю осознать реальный масштаб трагедии: теперь в целом мире не осталось никого, чтобы их упрекать.
В тот вечер три офицера собрались вместе для непродолжительного визита к генералу части, новому светилу Четвёртого собрания, человеку, которого они никогда прежде не видели. Они стояли по стойке смирно, пока он отрывисто говорил, подчёркивая важность завтрашнего нападения.
— Мы создаём диверсию, — сказал Куо, когда генерал Шэнь сел в свой личный поезд и направился обратно в центр страны. — В наших рядах — шпионы, и он хочет провести их. Если бы это был настоящий пункт атаки, к нам прикрепили бы ещё миллион солдат, а вы слышите, поезда идут по своему обычному расписанию.
На самом деле, дополнительные поезда пустили — так сказал Ивао. Сюда забросили тысячи новобранцев, которым негде было укрыться: они просто не смогут здесь долго продержаться.
В ту ночь шёл дождь. Флотилии мусульманских флаеров гудели над головой, сбрасывая бомбы, которые выводили из строя железнодорожные пути. Ремонт начинался сразу же после окончания рейда. Дуговые лампы освещали ночь ярким серебром с белыми прожилками, делая её похожей на испорченный негатив, и в этом химическом сиянии люди с кирками, лопатами, молотками и тачками сновали повсюду, как после любой большой катастрофы, только в ускорении, как на киноплёнке. Поезда перестали приходить, и к рассвету подкреплений было не так уж много. Не хватало и боеприпасов для атаки.
— Им всё равно, — вынес вердикт Куо.
План состоял в том, чтобы сначала выпустить отравляющий газ, который настигнет их по склону внизу, гонимый ежедневным утренним восточным ветром. В первую же вахту пришла телеграмма от генерала: приступайте к атаке.
Однако сегодня утреннего ветра не было. Куо телеграфировал эту новость на четвёртый командный пункт сборки в тридцати ли по коридору, прося дальнейших распоряжений. Вскоре он их получил: приступайте к запланированной атаке. Газ.
— Нас всех убьют, — пообещал Куо.
Они надели маски, повернули клапаны на стальных баллонах, выпуская газ. Тот вырвался и пополз, тяжёлый, почти вязкий, ядовито-жёлтого цвета, утекая вперёд и вниз по небольшому склону, где лежал мёртвой зоной, закрывая обзор. И всё бы ничего, но его воздействие на тех, кому достались дефектные противогазы, будет катастрофическим. Без сомнения, мусульманам открылось ужасное зрелище — жёлтый туман, тяжело плывущий к ним, из которого затем выходят стена за стеной насекомоподобные монстры, стреляющие из ружей и пусковых установок. Тем не менее они вцепились в свои пулемёты и выпускали в них очередь за очередью.
Бай быстро погрузился в выполнение задания, прыгая от кратера к кратеру, используя насыпи земли и мёртвые тела в качестве щита и призывая солдат, укрывшихся в ямах, продолжать движение.
— Газ осаживается. Будет безопаснее, если вы вылезете из этих нор прямо сейчас. Мы должны прорваться через их линию обороны и остановить пулемётчиков.
И так далее, сквозь оглушительный грохот, который означал, что никто из них его не слышал.
Порыв обычного ровного утреннего ветерка согнал газовое облако над пустошью к мусульманским кордонам, и пулемётного огня стало меньше. Атака набирала скорость, повсюду у колючей проволоки суетились резчики, люди пробирались внутрь. И вот они оказались в мусульманских траншеях и направляли большие иранские пулемёты на отступающего врага, пока не иссякли боеприпасы.
И если бы у них было реальное подкрепление, то в этом моменте могло бы проклюнуться что-то интересное. Но из-за того, что поезда застряли в пятидесяти ли за линией фронта, а ветер опять погнал газ обратно на восток, мусульманские большие пушки открыли огонь уже по их линии наступления, и позиция прорыва стала невыносимой. Бай направил свой взвод в мусульманские туннели — держать оборону. День прошёл в суете криков, портативных телеграмм и радиосвязи. Куо крикнул ему, когда наконец пришёл приказ отступать; они собрали оставшихся в живых и двинулись назад по отравленной, разбитой, усеянной трупами земле, которая стала трофеем этого дня. Через час после наступления темноты они вернулись в окопы — и их было в два с лишним раза меньше, чем утром.
Далеко за полночь офицеры собрались в своей маленькой пещере, разожгли печь и варили рис, каждый в ловушке персонального рёва в ушах; они едва могли слышать друг друга. Так будет продолжаться ещё день или два. Куо всё ещё кипел от негодования, и не нужно было слышать его слов, чтобы видеть это. Он, казалось, пытался решить, следует ли ему перераспределить Пять Великих Ошибок кампании Ганьсу и отбросить наименьшую из предыдущих, или переименовать список в Шесть Великих Ошибок. Вот уж поистине собрание талантов, кричал он, держа горшок с рисом над горячими углями их маленькой печки, и его голые почерневшие руки дрожали. Кучка чёртовых дегенератов. Над их землянкой с пыхтением и лязгом проносились поезда первой помощи. В ушах звенело. Слишком много всего произошло, чтобы о чём-то говорить. Они ели под тишину рёва в ушах. Бая некстати начало рвать, и он не мог отдышаться. Пришлось смириться, когда его отнесли в один из госпитальных поездов. Он остался с кучей раненых, надышавшихся газа, умирающих людей. Весь следующий день ушёл на то, чтобы отъехать на двадцать ли на восток, и ещё один день он провёл в ожидании перегруженных медицинских бригад. Бай чуть не умер от жажды, но его выручила девушка в маске, подносившая по глотку воду, пока врач ставил ему диагноз — газовый ожог лёгких — и втыкал иголки в шею и лицо, после чего Баю стало гораздо легче дышать. Это придало ему сил выпить ещё воды, потом съесть немного риса, а потом уговорить врачей выпустить его из лазарета, прежде чем он умрёт там от голода или чужой инфекции. Он вернулся на передовую в конце кузова попутной повозки, запряжённой мулом. Уже ночью он проходил мимо широкой артиллерийской батареи, и жуткий вид огромных чёрных мортир и пушек, направленных в ночное небо, и крошечных фигурок, снующих под дуговыми лампами, заряжая пушки и прижимая руки к ушам (Бай тоже так сделал) в ожидании залпа, снова навёл его на мысль, что все они оказались в следующем мире и ввязались в войну асур, титаническое противостояние, в котором людей что муравьёв давило под колёсами сверхчеловеческих машин асур.
В пещере Куо посмеялся над Баем за то, что он так быстро вернулся («Ты как ручная обезьянка, от тебя не избавиться»), но Бай лишь сказал с облегчением: «Здесь безопаснее, чем в больнице», — и Куо снова рассмеялся. Ивао вернулся из пещеры связи с новостями: похоже, их нападение действительно послужило отвлекающим манёвром, как и сказал Куо. Воронка Ганьсу была пробита, чтобы занять мусульманскую армию, в то время как японские войска выполнили наконец своё обещание помочь, данное в обмен на свободу, которая в любом случае уже была получена, но могла быть оспорена, и японцы, ещё не истощённые войной, нанесли сильный удар по северному фронту, прорвали линию обороны, и стая обезумевших ронинов начала большое кровавое наступление, словно шутя продвигаясь на запад и на юг. Оставалось надеяться, что они прорвут и мусульманскую оборону и отступят из Ганьсу, оставив разбитых китайцев в покое на поле боя.
Ивао сказал:
— Думаю, у японцев нежелание, чтобы ислам завоевал мировое господство, пересилило ненависть к нам.
— Они умыкнут у нас Корею и Маньчжурию, — предсказал Куо. — И ни за что не вернут. Их и ещё парочку портовых городов. Теперь, когда мы обескровлены, они могут вить из нас верёвки.
— И пускай, — сказал Бай. — Пусть забирают хоть Пекин, если захотят, лишь бы это положило конец войне.
Куо взглянул на него.
— Я и не знаю, чьё господство было бы хуже, мусульман или японцев. Японцы те ещё крепкие орешки и точат на нас зуб. А уже после того как Эдо землетрясением сровняло с землёй, они вообще возомнили, что на их стороне боги. Они уже истребили всех китайцев в Японии.
— Нет, мы не перейдём в услужение ни к одной из сторон, — сказал Бай. — Китай несокрушим, забыл?
Предыдущие дни едва ли говорили в пользу этой присказки.
— Разве что самими китайцами, — отозвался Куо, — китайскими талантами.
— На этот раз они, возможно, развернули северный фланг, — заметил Ивао. — Это было бы уже кое-что.
— Это было бы началом конца, — сказал Бай и закашлялся.
Куо рассмеялся:
— Мы тут как между молотом и наковальней.
Он подошёл к запертому шкафу, вделанному в глинобитную стену пещеры, отпер его, достал кувшин ракши и сделал глоток. Он выпивал по кувшину крепкого спиртного напитка каждый день, когда запасы позволяли, с первой и до последней секунды бодрствования.
— За Десятый Великий Успех! Или уже Одиннадцатый? И мы пережили их все. — На какое-то мгновение он вышел за рамки обычной предосторожности — не говорить о таких вещах. — И их пережили, и Шесть Великих Ошибок, и Три Невероятных Провала, и Девять Величайших Неудач. Чудо! Верно, голодные призраки раскрыли над нами большие зонты, братья мои.
Бай беспокойно кивнул; он не любил говорить о таких вещах. Он старался слушать только рёв в ушах. Старался забыть всё, что видел за последние три дня.
— Как же мы так долго выживали? — опрометчиво спросил Куо. — Все те, с кем мы начинали, давно мертвы. Но нет, мы втроём пережили уже пять или шесть офицерских смен. Как давно это началось? Пять лет назад? Как это возможно?
— Я Пэн-цзу, — сказал Ивао. — Я несчастный бессмертный, меня никогда не убьют. Я могу нырнуть прямо в облако газа, и это не сработает.
Он скорбно оторвался от риса. Даже Куо был напуган.
— У тебя будут ещё возможности, ты не волнуйся. Не думаю, что война закончится в ближайшее время. Может, японцы и возьмут север, потому что север никому не сдался. А вот когда они попытаются выйти из тайги в степи, вот тогда станет интересно. Не думаю, что они смогут кардинально переиграть ситуацию. Вот если бы прорыв произошёл на юге, это имело бы намного большее значение. Нам нужно наладить контакт с Индией.
Ивао покачал головой.
— Этого не случится.
Вот такие рассуждения были больше на него похожи, и товарищи попросили его объяснить подробнее. Для китайцев южный фронт состоял из великой стены Гималаев и Памира, а также джунглей Аннама, Бирмы, Бенгалии и Ассама. Перевалов, к которым можно было хотя бы мечтать подступиться, в горах было по пальцам перечесть, и их оборона стояла насмерть. Что же касается джунглей, то единственный путь через них представляли реки, но они были слишком открыты. Так что укрепления их южного фронта были ландшафтными и неподвижными, что с тем же успехом можно было сказать и о мусульманах по другую сторону фронта. А индийцы между тем были зажаты под Деканом. Единственный путь для них лежал через степи, но там сосредоточились армии обоих соперников. Тупик.
— Когда-нибудь это должно закончиться, — заметил Бай. — Иначе это не закончится никогда.
Куо выплюнул полный рот ракши в приступе смеха.
— Очень глубокая мысль, друг Бай! Но в этой войне нет логики. Это конец, которому нет конца. Мы проживём жизнь на этой войне, и следующее поколение проживёт свою, и так будет до тех пор, пока все не умрут и мир не начнётся заново — или сам не начнётся, как карта ляжет.
— Нет, — мягко возразил Ивао. — Так долго ничто не может продолжаться. Конец наступит, но где-нибудь в другом месте, вот и всё. Бои на море, или в Африке, или в Инчжоу. Прорыв произойдёт где-то ещё, и наш регион останется просто… эпизодом Долгой Войны, какой-то аномалией. Фронт, который никак не мог сдвинуться с места. Застывший момент Долгой Войны в самом застывшем своём виде. Нашу историю будут рассказывать вечно, потому что ничего подобного никогда больше не повторится.
— Какое утешение, — сказал Куо, — понимать, что мы в худшем положении, в котором может оказаться солдат!
— Мы хотя бы можем стать кем-то, — сказал Ивао.
— Вот именно! Это отличает нас! Это большая честь, если подумать.
Бай предпочёл не думать. От взрыва наверху на них посыпалась земля с потолка. Они засуетились, накрывая чашки и тарелки.
Прошло ещё несколько дней, и они вернулись к обычной рутине. Если японцы всё ещё рвались на север, то здесь ежедневные снайперские обстрелы и пулемётные очереди со стороны мусульман были такими же, как всегда, будто Шестой Великой Ошибки, в которой они потеряли порядка пятидесяти тысяч мужчин и женщин, никогда не случалось.
Вскоре после этого мусульмане тоже начали использовать отравляющий газ, не только рассеивая его по мёртвой зоне с попутным ветром, как это делали китайцы, но и заправляя им взрывчатые снаряды, которые прилетали к ним с громким свистом, разметая повсюду обычную шрапнель (состоявшую теперь из любых режущих предметов, так как у них тоже заканчивался металл и они собирали палки, кошачьи кости, копыта и даже вставные зубы), но теперь вместе со шрапнелью снаряды выпускали и жёлтую струю газа — очевидно, не чистого иприта, а с примесью различных ядов и едких веществ, из-за чего китайцы теперь всегда держали при себе противогаз, капюшон и перчатки. В одежде или без, но, когда один из этих снарядов разрывался, было трудно не обжечь запястья, лодыжки и шею.
Другим неудобством было то, что снаряды эти были огромными, и большущие пушки запускали их так высоко, что они падали с неба быстрее скорости звука, и это всегда происходило без малейшего предупреждения. Эти снаряды были крупнее человека и выше ростом, явно рассчитанные плотно вонзиться в землю, а затем произвести колоссальный взрыв, от которого часто умирало в разы больше народа в траншеях, туннелях и пещерах, чем после обычных взрывов. Осколки этих снарядов выкапывали и извлекали очень осторожно, и каждый вывозили в отдельном вагоне. Взрывчатка, использованная в них, была нового типа, похожая на рыбную пасту, и пахла жасмином.
Однажды вечером, после наступления сумерек, они встали в круг, пили ракши и обсуждали новости, которые Ивао получил из пещеры связи. Южная армия была наказана за провалы на своём фронте, и каждому командиру отделения предписывалось отправить один процент своей команды в штаб, где те будут казнены в назидание оставшимся.
— Какая славная мысль! — воскликнул Куо. — Я точно знаю, кого бы послал я.
Ивао покачал головой.
— Лотерея стала бы лучшим примером товарищества.
Куо усмехнулся:
— Товарищество. Нет бы воспользоваться случаем и избавиться от симулянтов, раз дают такую возможность, пока они не пристрелили тебя однажды ночью из-за спины.
— Чудовищная идея, — сказал Бай. — Они китайцы, как мы можем убивать китайцев, когда они не сделали ничего плохого? Какой абсурд. Четвёртое собрание военных талантов совсем ум потеряло.
— Во-первых, нельзя потерять то, чего нет, — сказал Куо. — За последние сорок лет на Земле не осталось людей в здравом уме.
Внезапно их сбило с ног сильной волной воздуха. Бай с трудом поднялся на ноги и столкнулся с Ивао, который был в таком же положении. Бай оглох. Куо нигде не было видно, он просто исчез, а на том месте, где он только что стоял, зияла огромная яма, идеально круглая, около двенадцати футов шириной и тридцати футов глубиной, из которой торчал хвост гигантской мусульманской боеголовки. Ещё одна не разорвалась.
На земле рядом с ямой лежала кисть правой руки, как белый тростниковый паук.
— О, чёрт, — пробормотал Ивао сквозь рёв в ушах. — Мы потеряли Куо.
Мусульманская боеголовка упала прямо на него. Ивао скажет потом, что, возможно, его тело каким-то образом и удержало снаряд от взрыва. Она вдавила его в землю, как червяка. Осталась только его бедная рука.
Бай уставился на руку, слишком ошеломлённый, чтобы пошевелиться. Смех Куо, казалось, всё ещё звенел у него в ушах. Куо точно рассмеялся бы, если бы увидел, как всё повернулось. В руке безошибочно узнавалась кисть Куо, и Бай обнаружил, что успел близко узнать её, до сих пор даже не осознавая этого, ведь так много часов они провели вместе в их маленькой землянке, пока Куо держал горшок с рисом или чайник над печкой или протягивал ему чашку чая или ракши, и его рука, как и всё остальное в нём, была частью жизни Бая, мозолистая и покрытая шрамами, с чистой ладонью и грязной тыльной стороной, она всё ещё была похожа на самого Куо, хотя его уже не было рядом. Бай снова опустился в грязь.
Ивао осторожно поднял оторванную кисть, и они провели с ней ту же прощальную церемонию, что проводили с более сохранными трупами, после чего отнесли её в один из поездов смерти для захоронения в крематории. Потом они выпили оставшийся ракши Куо. Бай молчал, и Ивао не пытался его разговорить. Руки Бая дрожали от привычной траншейной усталости. Что случилось с их волшебным зонтом? Что теперь делать без саркастичного смеха Куо, который защищал от смертельных миазмов?
Затем мусульмане перешли в наступление, и китайцы целую неделю были заняты обороной своих позиций, жили в противогазах, спускали карабин за карабином на призрачных феллахов и убийц, возникающих из жёлтого тумана. Лёгкие Бая снова ненадолго сдали, его пришлось эвакуировать; но в конце недели они с Ивао оказались в том же окопе, откуда начали, с новым отрядом, почти полностью состоящим из новобранцев из Аочжоу (родины черепахи, которая несёт на себе мир), зелёных южан, брошенных в бой, как запас пулемётных патронов. Они были так заняты, что казалось, с момента происшествия с боеголовкой прошло уже много времени.
— Когда-то у меня был брат по имени Куо, — объяснил Бай Ивао.
Ивао кивнул и похлопал Бая по плечу.
— Пойди глянь, не пришёл ли новый приказ.
Его лицо было чёрным от кордита[512], чистыми оставались только рот и нос, где раньше была надета маска, и белые дорожки от слёз под глазами. Он был похож на марионетку в пьесе, где его лицо было маской страдающего асуры. Он провёл у пулемёта более сорока часов подряд, и за это время убил около трёх тысяч человек. Его глаза невидяще смотрели сквозь Бая, сквозь мир.
Бай, пошатываясь, побрёл по туннелю к пещере связи. Он нырнул в землянку и рухнул на стул, пытаясь отдышаться, но чувствуя, что продолжает падать, падать сквозь пол, сквозь землю, на воздушную подушку небытия. Скрип заставил его подняться на ноги; он оглянулся, чтобы посмотреть на того, кто уже занял место у радиоприёмника.
Это был Куо. Он сидел и улыбался Баю.
Бай выпрямился.
— Куо! — воскликнул он. — Мы думали, ты умер!
Куо кивнул.
— Я и умер, — сказал он. — И вы тоже.
Его правая рука была на своём месте, продолжая запястье.
— Снаряд взорвался, — сказал он, — и убил нас всех. С тех пор вы в бардо. Мы. А вы всё притворяетесь, что вас там ещё нет. Хотя не могу себе представить, зачем ты так цепляешься за этот адский мир, в котором мы жили. Ты чертовски упрям, Бай. Тебе нужно увидеть, что ты находишься в бардо, чтобы понять, что с тобой происходит. В конце концов, главное — это война в бардо. Битва за наши души.
Бай попытался сказать «да», потом «нет», а потом обнаружил, что лежит на полу пещеры, очевидно, упав со стула, что его и разбудило. Куо исчез, его стул был пуст. Бай застонал.
— Куо! Вернись!
Но комната оставалась пустой.
Позже, когда Бай дрожащим голосом рассказал Ивао о случившемся, тибетец бросил на него острый взгляд и пожал плечами.
— Возможно, он был прав, — сказал он, указывая вокруг. — А чем тут докажешь его неправоту?
Новый штурм, а потом внезапно им приказали отступать, дойти до задних линий и там сесть на поезда. На станции ожидаемо царил хаос, но люди, направив на них ружья, рассаживали их по вагонам, как скот, и поезда с визгом и лязгом отъезжали.
Ивао и Бай сидели в конце вагона, направляясь на юг. Время от времени они пользовались привилегиями офицерского чина и выходили на межвагонную сцепку, чтобы выкурить сигарету и полюбоваться нависшим над головой стальным небом. Они поднимались всё выше и выше, становилось всё холоднее и холоднее. Разреженный воздух обжигал лёгкие Бая.
Он сказал, указывая на проносящиеся мимо скалы и лёд:
— Может быть, это и есть бардо.
— Это просто Тибет, — ответил Ивао.
Но Бай прекрасно видел, что это место ещё более пустынно. Перистые облака серпами висли прямо над головой, как декорации, небо было чёрным и плоским. Это ни капельки не походило на реальность.
Но в каком бы царстве они ни были, в Тибете или бардо, в жизни или вне её, война продолжалась. Ночью крылатые ревущие летуны облегчённого типа жужжали над головами и сбрасывали на них бомбы. Прожекторы дуговых ламп пронзали темноту, пригвождая летунов к звёздам, и иногда те взрывались в брызгах падающего огня. Образы из сновидений Бая валились прямо с неба. Чёрный снег сверкал в белом свете низкого солнца.
Они остановились перед высоченным горным хребтом, очередной декорацией из театра грёз. Проход был настолько глубоким, что на таком расстоянии казалось, будто он ныряет под серое плато степи. Это ущелье и было их целью. Теперь их задача состояла в том, чтобы прорвать оборону и пройти на юг через этот проход, спустившись куда-то на уровень ниже этой вселенной. Предположительно, проход вёл в Индию, врата в нижний мир. И конечно же, врата эти были прекрасно защищены.
Защищавшие его «мусульмане» всегда оставались невидимыми за огромной снежной массой гранитных вершин, превосходящих любые горы на земле, горы асур и большие пушки, наведенные на них, пушки асур. Никогда ещё Баю не было так очевидно, что они втянуты в какую-то великую войну, где миллионы гибнут по какой-то не своей причине. Лёд и чёрные каменные клыки впивались в потолок звёзд, снежные знамёна струились по вершинам на муссонном ветру и сливались с Млечным Путём, становясь на закате пожаром асур, разгоравшимся горизонтально, как будто царство асур стояло перпендикулярно их собственному (возможно поэтому их жалкие кукольные сражения всегда шли так безнадёжно вкось). Большие мусульманские пушки стояли на южной стороне полигона, они их даже не слышали. Снаряды свистели меж звёзд, оставляя белые хвосты морозных узоров на чёрном небе. Большинство снарядов падало на гигантскую белую гору к востоку от большого перевала, окатывая её один за другим оглушительными взрывами, словно мусульмане сошли с ума и объявили войну камням земли.
— За что они так невзлюбили эту гору? — спросил Бай.
— Это Джомолунгма, — сказал Ивао. — Раньше она была самой высокой горой в мире, но мусульмане снесли пирамиду на её пике, и она стала второй по высоте после горы в Афганистане. Так что теперь самая высокая гора в мире — мусульманская.
Его лицо, как обычно, ничего не выражало, но голос звучал печально, как будто гора имела для него значение. Это беспокоило Бая: если уж Ивао свихнётся, значит, свихнулись все на Земле. Ивао сойдёт с ума последним. Возможно, так оно уже и было. Какой-то солдат из их отряда начал беспомощно плакать при виде мёртвых лошадей и мулов; вид мёртвых, разбросанных повсюду людских тел его не смущал, но раздутые трупы бедных животных разбивали ему сердце. В этом был свой странный смысл, но к горам Бай не испытывал сочувствия. В крайнем случае, на одного бога стало меньше. Такова цена борьбы в бардо.
По ночам холод достигал абсолютного стазиса. Звёздный свет мерцал на пустынном плато, Бай курил сигарету у отхожего места и размышлял о том, что может означать война в бардо. В этом месте души успокаивались, примирялись с реальностью, перед тем как отправиться обратно в мир. Вынесение приговора, оценка кармы, души, посланные назад для новой попытки или освобождённые в нирвану. Бай читал Ивао «Книгу мёртвых», оглядываясь вокруг и видя, как каждая её фраза описывает их плато. Живые или мёртвые, они шли по залу бардо, взвешивая свою судьбу. И так было всегда! Место такое же мрачное, как сцена без декораций. Они разбили лагерь в гравии и песке на краю серого ледника. Большие пушки были установлены, стволы подняты к небу. Орудия поменьше по стенам долины защищали от воздушных атак; эти огневые точки были похожи на старые монастыри-дзонги, которые всё ещё стояли кое-где на горных откосах.
Пришло известие, что прорыв будет произведён через Нангпа Ла, глубокий перевал, вспахивающий хребет. Один из старых соляных торговых перевалов, на много ли — лучший в обоих направлениях. Проводниками будут шерпы — тибетцы, которые переселились к югу от перевала. По другую его сторону каньон тянулся к их столице, крошечному базару Намче, ныне лежащему в руинах, как и весь мир. От Намче тропы вели прямо на юг, к равнинам Бенгалии. Да, это был отличный переход через Гималаи. Железная дорога заменит тропу в считаные дни, и тогда на Гангетскую равнину смогут отправить огромные китайские армии — или то, что от них осталось. Слухи летали, сменяясь ежедневно новыми. Ивао всю ночь провёл у радиоприёмника.
Баю это показалось переменой в самом бардо. Переходом в следующую комнату, тропический адский мир, забитый древней историей. Поэтому битва за перевал будет особенно жестокой, как любой переход между мирами. Артиллерия двух цивилизаций сосредоточилась с обеих сторон. Сход снежных лавин на гранитных откосах происходил часто. Тем временем взрывы на вершине Джомолунгмы продолжали занижать её высоту. Тибетцы воевали как преты, когда видели это. Ивао, казалось, смирился:
— У них есть поговорка о горе, приходящей к Мухаммеду. Только не думаю, что это имеет значение для матери-богини.
И всё же это ещё раз напомнило им, насколько безумны их противники. Невежественные фанатичные последователи жестокого культа пустыни, обещавшие вечность в раю, где оргазм от секса с прекрасными гуриями длился десять тысяч лет, — неудивительно, что среди них так часто встречались самоубийственные смельчаки, которые только и ждали смерти и потому были безрассудны в своём наркотическом угаре, которому трудно было противостоять. Да, они действительно славились как любители бензедрина и курильщики опиума, всю войну проводившие в беспокойном дурмане, который разжигал в них звериную ярость. Большинство китайцев были бы и рады присоединиться к ним в этом, и опиум, конечно, проник в китайскую армию, но его запасы были ограничены. Однако у Ивао были здесь связи, и пока все готовились к нападению на Нангпа-Лу, он раздобыл наркотик через военных полицейских. Они с Баем курили опиум в сигаретах и пили, разводя на спирте вместе с гвоздикой и траванкорскими таблетками, которые якобы обостряли зрение и притупляли эмоции. Это неплохо помогало.
В итоге здесь, на высокой площадке бардо, собралось столько знамён, дивизий и крупнокалиберных орудий, что Бай и сам поверил слухам о том, что вот-вот начнётся всеобщее наступление против Кали, Шивы или Брахмы. В пользу этого говорило, по его наблюдению, и то, что многие дивизии состояли из опытных солдат, а не из неотёсанных мальчишек, крестьян и женщин с большим боевым опытом на островах или в Новом Свете, где бои шли особенно интенсивно и где они, по их словам, уже одержали победу. Другими словами, здесь собрались именно те солдаты, которые, скорее всего, уже были убиты. Они и выглядели мертвецами. Они курили сигареты, как мертвецы. Армия мертвецов, собранных вместе, готовая вторгнуться на богатый юг живых.
Луна то прибывала, то убывала, а бомбардировка невидимого врага по ту сторону хребта продолжалась. Флотилии летунов серпами проносились через перевал и никогда не возвращались. На восьмой день четвёртого месяца, в день зачатия Будды, началось наступление.
Перевал был заминирован, и когда солдаты на линии непосредственной обороны были убиты, а оставшиеся отступили на юг, в хребтах, охранявших перевал, прогремели взрывы, и камни обрушились на широкую седловину. Гора Чо-Ойю потеряла часть своей массы в этом взрыве. С несколькими полками, защищающими проход, было кончено. Бай наблюдал снизу и задавался вопросом: куда попадает человек, когда умирает в бардо? То, что отряд Бая не попал в первую волну, было лишь делом случая.
Оборонительные сооружения были погребены вместе с первой волной китайцев. После этого перевал принадлежал им, и они могли начать спуск по гигантскому, прорезанному ледником каньону на юг, к Гангской равнине. Их атаковали на каждом шагу, главным образом дальними бомбардировками, а также ловушками и огромными минами, заложенными на тропах в стратегических точках. Они обезвреживали их или детонировали, неся случайные потери, когда это не удавалось, восстанавливая дорогу и железнодорожное полотно по мере спуска. В основном дорожные работы велись на большой скорости, так как мусульмане отступили на равнину; теперь им оставалось вести только максимально дальнюю бомбардировку с воздуха — снаряды летели аж из-за Дели, беспорядочные и нелепые, до тех пор пока не достигали цели.
Попав в глубокий южный каньон, они оказались в другом мире. Баю даже пришлось усомниться, действительно ли они находятся в бардо. Если и так, то определённо на новом его уровне: жарко, влажно, зелено, деревья, кусты и травы рвутся из чёрной почвы и заполняют всё вокруг. Даже камень здесь казался живым. Возможно, Куо солгал и он вместе с Ивао и остальными всё это время был жив, находясь в реальном мире омертвевшим от смерти. Какая ужасная мысль! Если реальный мир становится бардо, и оба мира — суть одно… Бай коротал беспокойные дни, никак не приходя в себя от потрясения. После стольких страданий, он опять переродился в свою собственную жизнь, и жизнь продолжалась, отпущенная ему, будто и не было никакого перерыва, а лишь мгновение жестокой иронии; несколько дней безумия, и он перешёл в новое кармическое существование, оказавшись в ловушке прежнего проклятого биологического цикла, который, по какой-то причине, превратился в отличный симулякр преисподней, точно сломалось кармическое колесо и отделились шестерни, связывающие жизнь кармическую и биологическую, исчезли границы, и он болтался там, ничего не понимая, жил то в физическом мире, то в бардо, то во сне, то наяву, и очень часто эти переходы происходили без предупреждения, сразу, без причины и объяснений. Годы, проведённые в Ганьсуйском коридоре; вся жизнь, как Бай сказал бы раньше, стала почти забытым сном, и даже мистически-странная высота тибетской равнины уже казалась нереальным воспоминанием, которое трудно было удержать в памяти, хотя оно было отпечатано на его сетчатке и он всё ещё смотрел сквозь него.
Однажды вечером прибежал телеграфист и передал приказ всем быстро подниматься в гору: ледниковое озеро выше по течению разбомбили мусульмане, и огромный поток воды хлынул вниз по склонам, затопляя каньон глубиной в пятьсот футов, а то и больше, в зависимости от узости ущелья.
Начался бой. О, как они лезли наверх. Все уже давно мертвецы, погибшие много лет назад, — и всё же они лезли наверх, как обезьяны, отчаянно пытаясь вскарабкаться по склону каньона. Их лагерь был разбит в узком крутом ущелье, где лучше всего было укрываться от воздушных атак, и они, пробираясь сквозь кустарники, всё отчётливее слышали отдаленный рёв, похожий на непрерывный гром, вроде водопада в шумном Дудх-Коси[513], только вряд ли: скорее всего, это приближался поток; пока наконец через час они не остановились на склоне, поднявшись на добрую тысячу футов выше Дудх-Коси и глядя вниз на белую нить, которая с широкого мыса, где офицеры собрали своих солдат, казалась такой безобидной. Они глядели вниз в ущелье и вокруг себя на огромные ледяные стены и пики горного хребта, слыша рёв, идущий от самых высоких из них к горному хребту на севере, — мощный мерный гул, как рёв бога-тигра. Здесь, наверху, они заняли удобное положение, чтобы наблюдать за наводнением, которое началось с наступлением ночи: рёв усилился до такой степени, что уже почти мог сравниться с бомбардировкой на фронте, но шёл снизу, почти из-под земли, ощущаясь подошвами ботинок так же, как и ушами. А затем выросла грязно-белая стена воды, несущая деревья и камни на хаотичных и бурлящих волнах, смывая стены каньона до самого основания и вызывая оползни, иногда настолько большие, что они перекрывали собой поток на несколько минут, прежде чем вода опрокидывала его и раздирала на части, меньшей волной вливаясь в общий потоп. После того как первая волна сошла в каньон и скрылась из виду, позади остались рваные стены, белые в сумерках, и коричневая вспененная река, которая ревела и грохотала, поднявшись чуть выше своего обычного уровня.
— Дороги придётся строить повыше, — заметил Ивао.
Бай только посмеялся над его невозмутимостью. Опиум заставлял всё пульсировать. Внезапно его осенило:
— Да ведь мне только что пришло в голову! Я и раньше тонул в наводнении! Я чувствовал, как вода накрывает меня с головой. Вода, снег и лед. Ты тоже там был! Неужели этот потоп был предназначен нам, а мы каким-то чудом избежали его. Мне кажется, нас здесь не должно быть.
Ивао поднял на него взгляд.
— В каком смысле?
— Да в таком, что мы должны были погибнуть в этом наводнении!
— Но мы ушли с его пути, — медленно протянул Ивао с обеспокоенным видом.
Бай только рассмеялся. «Ну и умник Ивао».
— Да. К чёрту наводнение. Это было в другой жизни.
Дорожники, однако, извлекли хороший урок без особых для себя потерь (не считая оборудования). Теперь они строили высоко на стенах каньонов, где те брали обратный уклон, срезая уступы и траверсы, высоко поднимаясь по их ответвлениям, а затем строя мосты через их русла, оборудуя зенитными установками, а одну почти ровную стену каньона около Луклы даже короткой взлётно-посадочной полосой. Работать в строительном батальоне было предпочтительнее, чем сражаться, как солдаты, оставшиеся в устье каньона, удерживая его открытым как можно дольше, чтобы успеть провести дорогу. Они не могли поверить ни своей удаче, ни тёплой погоде, ни реальности и пышности жизни за фронтом, ни тишине, ни расслаблению мышц, ни обилию риса, ни диковинным, но свежим овощам…
Так, в тумане безмятежных дней, земляные и рельсовые дороги были достроены, и они пустили несколько первых поездов и разбили лагерь на огромной пыльной зелёной равнине, куда ещё не пришли муссоны, отправляя дивизию за дивизией на фронт, который теперь находился то ближе, то дальше, но к западу от них. Теперь всё происходило там.
И вот однажды утром они тоже тронулись в путь, весь день ехали в поезде на запад, а потом прошли маршем по череде понтонных мостов, пока не оказались где-то неподалёку от Бихара. Здесь уже стояла лагерем другая армия — армия, воевавшая на их стороне. Союзники — что за мысль! Сами индийцы, здесь, в своей собственной стране, выступали на север после сорокалетней борьбы с исламской ордой на юге континента. Теперь они тоже шли на прорыв, через Инд, и мусульманам грозила опасность потерять в индийских клещах ни много ни мало всю Азию. Некоторые из них уже были взяты в окружение в Бирме, но большая часть всё ещё была сконцентрирована на западе и начинала медленное, упрямое отступление.
Ивао за час успел переговорить с несколькими траванкорскими офицерами, говорившими на непальском языке, который он знал с детства. Индийские офицеры и солдаты были темнокожими и низкорослыми, как мужчины, так и женщины, но очень быстрыми, ловкими, чистыми, опрятно одетыми и хорошо вооружёнными; гордыми, и даже высокомерными, полагая, что они принимают на себя основной удар войны против ислама, что они спасают Китай от завоевания, удерживая его в качестве второго фронта. Ивао ушёл, не зная, стоит ли обсуждать с ними войну.
Но на Бая это произвело впечатление. Возможно, мир всё-таки будет спасён от рабства. Прорыв через Северную Азию, по-видимому, застопорился, поскольку Урал выступил своего рода естественной Великой стеной для Золотой Орды и Фиранджи. Хотя, судя по картам, всё это было хорошо на западе. А перейти с армией через Гималаи против такого сопротивления, встретиться с индийскими армиями, разрезать мир ислама надвое…
— Мощный флот может свести значимость сухопутной войны в Азии на нет, — сказал Ивао, когда однажды вечером они сидели на земле и ели рис, приправленный воспламеняющими пряностями. Заходясь кашлем после каждой ложки, он продолжал: — За время этой войны мы видели смену трёх или четырёх поколений вооружения, технологий в целом, большие пушки, морскую, а теперь и воздушную мощь; я не сомневаюсь, что придёт время, когда флотилии воздушных кораблей и летательных аппаратов будут единственным, что может повлиять на исход войны. Борьба продолжится наверху: победит тот, кто сможет контролировать небо и сбрасывать бомбы больше, чем те, что мы запускаем из пушек, прямо на столицы противника. На их заводы, их дворцы, их правительственные здания.
— И пусть, — сказал Бай. — Будет меньше крови. Отрубить голову и покончить с этим. Вот что сказал бы Куо.
Ивао кивнул, усмехнувшись при мысли о том, как бы он это сказал. Здешний рис не шёл ни в какое сравнение с тем, что готовил Куо.
Генералы из четвёртого собрания военных талантов встретились с индийскими генералами, и пока они совещались, на новом фронте к западу от них строились новые железные дороги. Комбинированное наступление явно было в разгаре, и все пытались строить свои догадки. Говорили, что их оставят позади, чтобы защищать тылы от мусульман, всё ещё находившихся на Малайском полуострове; что их отведут на корабли в устье священного Ганга и высадят на Аравийском побережье, чтобы обрушиться на саму Мекку; что им суждено штурмовать плацдармы на полуостровах северо-западной Фиранджи, и так далее. Не было конца и края историям, которые они сами себе рассказывали о том, как будет продолжаться их пытка.
Но в итоге они двинулись вперёд, снова на запад, держась по правую сторону подножия гор Непала, которые резко и зелено вздымались над Гангской равниной, как лениво заметил однажды Ивао, словно Индия таранным кораблём врезалась в Азию и пропахала землю под ней, протолкнувшись до самого Тибета и удвоив высоту земли, но здесь опускалась почти до уровня моря.
Бай покачал головой в ответ на эту геоморфную метафору, не желая думать о земле как о большом корабле на полном ходу, желая понимать землю как твердь, потому что теперь он пытался убедить себя, что Куо ошибался и они всё ещё живы, а не находятся в бардо, где земля только и может что скользить, как театральная декорация. Куо, вероятно, просто был сбит с толку своей внезапной смертью и не понимал, где находится, — скверный знак относительно того, кем он вернётся в следующем воплощении. Или, может быть, он просто подшутил над Баем — Куо умел подшутить над тобой, как никто, хотя он редко устраивал розыгрыши. Возможно, он сделал Баю одолжение, помогая пережить худшую часть войны, убеждая, что он уже мёртв и ему нечего терять — и, более того, что он воевал на войне, которая действительно что-то значила и могла принести реальную пользу, как-то повлиять на человеческие души в их чистом существовании вне миров, где они были способны к перемене, где могли узнать, что по-настоящему важно, и в следующий раз вернуться к жизни с новым пониманием в сердце, с новыми целями в мыслях.
Что бы это могло быть? За что они сражались? Против чего — было ясно: против фанатичных рабовладельческих реакционеров, которые хотели, чтобы мир топтался на том же месте, что и при династиях Тан или Сун — абсурдно отсталых и кровавых религиозных фанатиках-убийцах без угрызений совести, которые рвались в бой, свихнувшись на опиуме и древних слепых верованиях. Против всего этого, конечно, но за что? Бай решил для себя, что китайцы сражаются за… ясность, или за то, что ещё можно назвать противоположностью религии. За человечество. Сострадание. За буддизм, даосизм и конфуцианство — тройственную нить, которая так хорошо описывает отношения с миром (религия без бога, но с миром) и с некоторыми другими потенциальными сферами реальности, ментальными сферами и самой пустотой, но без бога, без пастыря, брызжущего слюной, строгого сумасшедшего старого патриарха, зато, скорее, с бесчисленными бессмертными духами в огромной мозаике царств и существ, включая людей и множество других разумных существ, ведь всё живое свято, священно, часть божества, ибо да, Бог существовал, если под этим подразумевать трансцендентную универсальную самосознающую сущность, которая была самой реальностью, космосом, включавшим всё: человеческие идеи, математические формы и отношения. Эта идея сама по себе была Богом и вызывала что-то близкое к поклонению, проявляясь во внимании к реальному миру. Китайский буддизм был естественным изучением реальности и вызывал чувство привязанности, всего лишь призывая наблюдать краешком глаза за сменой листвы, цветами неба, животными. За движением колки дров и носки воды. Это первоначальное познание привязанности вело к более глубокому пониманию, когда начинали прослеживаться математические основы жизни, из одного любопытства и просто потому, что это, казалось, помогало видеть ещё более ясно, и так создавались инструменты, чтобы видеть дальше и больше, выше ян, глубже инь.
За этим следовало своего рода понимание человеческой реальности, которое придавало величайшую ценность состраданию, вызванному просветлённым пониманием и изучением всего, что есть в мире. Именно так всегда говорил Ивао, в то время как Бай предпочитал думать об эмоциях, вызванных должным вниманием и сосредоточенными усилиями: умиротворение, острое любопытство и восторженный интерес, сострадание.
Но теперь — всё кошмар. И кошмар ускорялся, распадался на части и был полон непоследовательности, словно сновидец ощущал быстрые движения собственных глаз, предвещающие конец сна и пробуждение нового дня. Каждый день мы просыпаемся в новом мире, каждый сон вызывает ещё одну реинкарнацию. Некоторые местные гуру говорили, что это происходит с каждым вздохом.
Они выскочили из бардо в реальный мир и угодили на поле боя, причём их левые фланги состояли из самых лучших индийских полков, низкорослых бородатых чернокожих мужчин, чуть более высоких белых мужчин с крючковатыми носами, бородатых сикхов в тюрбанах, низкогрудых женщин, гуркхов, сошедших из гор, батальона непальских женщин, каждая из которых была первой красавицей своей деревни, или так казалось; все вместе они смахивали на цирковую труппу, но были быстрыми, лучше вооружены и служили в железнодорожных и транспортных войсках, и китайцы теперь не поспевали за ними, когда новые железнодорожные линии строились всё быстрее и гнали вперёд огромное количество солдат и припасов. Устремляясь за пределы проложенных путей, индийцы продолжали мчаться вперёд, пешком и в тачках с мотором на резиновых колёсах, которые в это сухое время года сотнями рассекали по деревенским тропинкам, разбрасывая повсюду пыль, в том числе по более малочисленной сети асфальтированных дорог, единственных, по которым можно было проехать, когда начинался муссон.
Они вышли к Дели почти одновременно и напали на мусульманскую армию, отступавшую вверх по Гангу с обеих берегов реки, как только китайцы заняли позиции у подножия непальских холмов.
Конечно, правый фланг простирался до самых холмов и каждая армия пыталась обойти другую. Отряд Бая и Ивао был теперь причислен к горным войскам из-за их опыта в Дудх-Коси, и поэтому пришёл приказ захватить и удерживать холмы по крайней мере до первого хребта, что повлекло за собой захват некоторых более высоких точек на хребтах ещё дальше на север. Они передвигались по ночам, учась в темноте пробираться по тропам, найденным и отмеченным разведчиками гуркхов. Бай стал дневным лазутчиком и, ползая по заросшим кустарником оврагам, беспокоился не о том, что его обнаружат мусульмане, потому что они всегда держались своих троп и лагерей, а о том, смогут ли сотни людей следовать извилистыми тропами обезьян, которыми ему приходилось пробираться в некоторых местах.
— Вот почему они посылают тебя, Бай, — объяснил Ивао. — Если ты справишься, то и любой справится, — он улыбнулся и добавил: — Так сказал бы Куо.
Каждую ночь Бай ходил из начала в конец линии, направляя поезда и проверяя, чтобы они шли своим ходом, изучая их и засыпая, только после того как встречал восход из какого-нибудь нового укрытия.
Они всё ещё занимались этой работой, когда индийцы прорвались с южного фланга. Они услышали отдалённые выстрелы артиллерии, а затем увидели дым, поднимающийся в белое небо туманного утра. Туман — возможно, первый признак муссона. Прорыв в наступлении с приходом муссона был за гранью разумного; казалось, что это автоматически возглавит недавно пополненный список Семи Великих Ошибок, но, когда расцвели и набухли полуденные облака и сгустилась темень, оглушая предгорья и равнины залпами жирных молний, которые били по металлу в огневых точках на хребтах, они с удивлением услышали, как индийцы беспрепятственно наступают. Среди прочих своих достижений они довели до совершенства навык ведения войны под дождём. Это были не китайские даосско-буддийские рационалисты, соглашались Бай и Ивао, не Четвёртое собрание военных талантов, а дикари всех религий, даже более духовные, чем мусульмане, поскольку ислам казался всем этаким бахвальством, исполнением желаний и поддержкой тирании с её отцом-богом. У индийцев было несметное множество богов, кто с головой слона, кто о шести руках, и даже смерть была богом, женщиной и мужчиной сразу; жизнь, благородство — боги были для всего, любое человеческое качество обожествлялось. Так возник пёстрый, благородный народ, неукротимый в войне среди прочего, так как его представители были и великими поварами, и очень чувственными людьми; запахи, вкусы, музыка, цвет их мундиров, детали в искусстве — всё это было хорошо видно в их лагерях, когда мужчины и женщины стояли вокруг барабанщика и пели; женщины — высокие и большегрудые, с большими и круглыми глазами и руками, как у лесорубов, — поистине потрясающие женщины, из которых состояли все стрелковые полки индийцев.
— Да, — сказал один индийский адъютант по-тибетски, — женщины лучше стреляют, а особенно траванкорские женщины. Они обучаются этому с пяти лет, и возможно, это всё, что требуется. Учите мальчиков с малых лет, и они будут делать то же самое.
Дожди наполнились чёрным пеплом, падающим в водянистую грязь. Чёрный дождь. Пришёл приказ отряду Бая и Ивао срочно идти на равнину и присоединиться к общему штурму. Они быстро спустились вниз по тропинкам и, собравшись примерно в двадцати ли за линией фронта, двинулись в поход. Они должны были зайти с самого конца фланга, с равнины, но близко к подножию холмов, чтобы штурмовать первый склон, если возникнет малейшее сопротивление их атаке.
Таков был план, но, когда они подошли к фронту, пришло известие, что мусульмане разбиты и отступают, и так они присоединились к погоне.
Но мусульмане бежали во весь опор, индийцы следовали за ними по пятам, а китайцам оставалось только следовать за двумя более быстрыми армиями через поля и леса, через каналы и проломы в бамбуковых изгородях и стенах, через посёлки, слишком маленькие даже для того, чтобы называться деревнями, неподвижные и молчаливые, часто сожжённые, но почему-то всё равно замедляющие их движение. Тела валялись на земле кучами, уже раздуваясь. Полный смысл воплощения проступал в его противоположности, развоплощении, смерти, уходе души, оставляющей после себя так мало: гниющую массу, вещество, подобное тому, что находишь в колбасе. Ничего человеческого в этом не было. Но изредка чьё-то лицо оставалось нетронутым гниением; вот, индиец лежит на земле и глядит в сторону, совершенно спокойно и без единого колебания, не дыша; статуя очень впечатляющего человека, хорошо сложенного, с сильными плечами, способного — командир, с высоким лбом, усатым лицом, глазами, как у рыбы на рынке, круглыми и удивлёнными, но всё же впечатляющими. Баю пришлось произнести заклинание, чтобы пройти мимо него, и тогда они оказались в зоне, где сама земля дымилась, как мёртвая зона Ганьсу, лужи серебристой газированной воды в ямах смердели, а воздух был полон дыма и пыли, пороха и кровавого тумана. Бардо выглядело сейчас примерно так же, переполненное вновь прибывшими, злыми и ничего не понимающими людьми, бьющимися в агонии, — худший из возможных способов войти в бардо. Здесь — его пустое зеркало, разбитое и неподвижное. Китайская армия шла в полном молчании.
Бай нашёл Ивао, и они отправились в сожжённые руины Бодх-Гая, в парк на западном берегу реки Пхалгу. Им сказали, что именно здесь стояло дерево Бодхи, старое дерево ассаттха, дерево пипал, под которым Будда получил просветление много веков назад. Местность перенесла столько ударов, сколько вершина Джомолунгмы, и никаких следов деревьев, парка, деревни или ручья не осталось — только чёрная грязь, насколько хватало глаз.
Группа индийских офицеров обсуждала обломки корней, которые кто-то нашёл в земле неподалёку от места, где, по мнению некоторых, росло дерево. Бай не узнал их языка. Он сел, зажав в руках маленький кусочек коры. Ивао подошёл послушать, что говорят офицеры.
Затем Куо возник перед Баем.
— Срежь ветку, — сказал он, протягивая небольшую веточку с дерева Бодхи.
Бай взял ветку из его левой руки: правая рука Куо всё ещё отсутствовала.
— Куо, — сказал Бай и сглотнул. — Не ожидал тебя увидеть.
Куо посмотрел на него.
— Значит, мы всё-таки в бардо, — сказал Бай.
Куо кивнул.
— Ты не всегда мне верил, но это правда. Вот видишь… — он махнул рукой в сторону чёрной дымящейся равнины. — Это — пол мироздания. Снова он.
— Но почему? — спросил Бай. — Я просто не понимаю.
— Чего не понимаешь?
— Что я должен делать. Жизнь за жизнью… теперь-то я их помню! — понял он, оглядываясь назад через века. — Теперь я помню, и каждую жизнь я пытался. И продолжаю пытаться!
На чёрной равнине они как будто видели слабые остаточные образы своих прошлых жизней, танцующие в бесконечном полотне моросящего дождя.
— Но это, похоже, не имеет значения. Всё, что я делаю, не имеет никакого значения.
— Да, Бай. Может, и так. Но ты всё-таки дурак. Чёртов добродушный кретин.
— Не надо, Куо, я не в настроении.
Хотя он и попытался выдавить улыбку, превозмогая боль, радуясь, что над ним снова подшучивают. Ивао и он подшучивали друг над другом, но у них это не получалось так, как с Куо.
— Может, я и не такой великий лидер, как ты, но я сделал немало хороших вещей, и они ничего не изменили. Кажется, в действительности не существует никаких правил дхармы.
Куо сел рядом с ним, скрестил ноги и устроился поудобнее.
— Ну, как знать. Я сам много об этом думал, когда в этот раз попал в бардо. С тех пор прошло уже много времени, поверь мне: нас так много одним махом сюда попало, что выстроилась целая очередь. Здесь, как и на войне, никакого порядка, и я наблюдал за вами, как вы все боретесь, бьётесь, как мотыльки в бутылке, и понимал, что сам был таким же, и удивлялся себе. Иногда я думаю, что всё пошло наперекосяк в тот раз, когда я был Кеимом, а ты Бабочкой, девочкой, которую мы так любили. Помнишь эту историю?
Бай покачал головой.
— Расскажи мне.
— Я был аннамцем, когда был Кеимом. Я продолжал гордую традицию, согласно которой великими китайскими адмиралами становились иностранцы и пользовались дурной славой, ведь много лет я был королём пиратов на побережье Аннама, и китайцы заключили со мной договор, какой заключили бы с любым великим правителем. Сделку, по которой я соглашался возглавить вторжение в Ниппон, по крайней мере, морской его аспект, а возможно и больше.
Как бы то ни было, вторжения не случилось из-за отсутствия ветра; мы поплыли дальше, и открыли океанские континенты, и там нашли тебя, и взяли тебя с собой, и спасли от бога-палача южан, и потеряли тебя. Вот тогда я почувствовал это, спускаясь с горы, после того как мы спасли тебя. Я целился в людей из ружья, нажимал на курок и чувствовал в своих руках силу жизни и смерти. Я мог убить всех, и они бы это заслужили, кровавые людоеды, детоубийцы. Я мог сделать это, просто указав на них. И тогда мне показалось, что моя сила гораздо больше их и имеет значение. Что наше превосходство в оружии проистекает из общего превосходства мысли, которое включает в себя превосходство морали. Что мы лучше, чем они. Я вернулся к кораблям и поплыл на запад, всё ещё ощущая, что мы — высшие существа, боги для этих ужасных дикарей. Вот почему умерла Бабочка. Ты умер, чтобы научить меня, что я был не прав, что, хотя мы и спасли её, мы же её и убили, что это чувство, которое мы испытали, проходя мимо них, как мимо никчёмных собак, — это яд, который никогда не перестанет распространяться среди людей, обладающих оружием. До тех пор, пока все люди, подобные Бабочке, которые жили в мире без оружия, не будут нами убиты и не останутся только люди с оружием, которые продолжат убивать друг друга, стараясь успеть первыми, в надежде, что это не случится с ними самими, — пока не умрёт весь мир и мы все не попадём в это царство прет, а затем и в ад.
Наш маленький джати будет торчать здесь со всеми остальными, что бы ты ни делал, — не то чтобы ты был особенно эффективен, если уж на то пошло, Бай, с твоей-то склонностью к доверчивой простоте, легковерию и общей мягкосердечной, слабовольной бесполезностью…
— Это нечестно. Я помогал тебе. Я шёл вместе с тобой.
— Ну, хорошо. Согласен. В любом случае сейчас мы все находимся в бардо и снова отправляемся в низшие царства, в лучшем случае — человеческое, но возможно, мы уже падаём в ад, который всегда под ногами, а возможно, мы уже там, в штопоре, из которого не выбраться, и человечество потеряно для нас даже как надежда, так много вреда мы причинили. Тупые ублюдки! Чёрт побери, неужели ты думаешь, что я не пытался? — Куо в волнении вскочил на ноги. — Думаешь, ты единственный, кто пытался сделать что-то хорошее в этом мире? — он погрозил своим одиноким кулаком Баю, а затем опустившимся серым облакам. — Но мы потерпели неудачу! Мы убили саму реальность, ты понимаешь меня! Ты меня понимаешь?
— Да, — сказал Бай, обхватив руками колени и отчаянно дрожа. — Знаю.
— Так вот. Теперь мы находимся в этом нижнем царстве. Мы переживём и это. Наша дхарма всё ещё требует правильных действий, даже здесь. Будем надеяться на небольшое продвижение вверх. До тех пор, пока сама реальность не будет восстановлена усилиями многих миллионов жизней. Весь мир придётся перестраивать заново. Вот где мы сейчас.
И прощально похлопав Бая по руке, он пошёл прочь, с каждым шагом всё глубже погружаясь в чёрную грязь, пока не исчез совсем.
— Эй, — окрикнул его Бай. — Куо! Не уходи!
Через некоторое время Ивао вернулся и встал перед ним, вопросительно глядя на него сверху вниз.
— Ну что? — спросил Бай, поднимая голову с колен и собираясь с мыслями. — В чём дело? Спасут ли они дерево Бодхи?
— Не беспокойся об этом, — сказал Ивао. — Они снимут побеги с дочернего дерева на Ланке. Такое случалось и раньше. Лучше позаботься о людях.
— Там тоже остались побеги. В следующую жизнь. До лучших времён, — Бай крикнул вслед Куо: — До лучших времён!
Ивао вздохнул. Он сел на то место, где только что сидел Куо. На них падал дождь. Много времени прошло в обессиленном молчании.
— А что если, — сказал Ивао, — следующей жизни не будет? Вот о чем я думаю. Вот мой вопрос. Фань Чэнь сказал, что душа и тело — это всего лишь два аспекта одного и того же. Он говорит об остроте и ноже, о душе и теле. Без ножа нет остроты.
— Без остроты нет ножа.
— Да…
— А острота продолжается, острота никогда не умирает.
— Но посмотри на эти мёртвые тела. Те, кем они были, не вернутся. Когда приходит смерть, мы не возвращаемся.
Бай подумал об индийце, неподвижно лежавшем на земле. Он сказал:
— Ты просто расстроен. Конечно мы вернёмся. Вот только что я разговаривал с Куо.
Ивао пристально посмотрел на него.
— Не цепляйся за эту жизнь, Бай. Вот чему научился Будда прямо на этом месте. Не пытайся остановить время. Никто не может этого сделать.
— Острота остаётся. Говорю тебе, он резал меня так же больно, как и всегда!
— Мы должны попытаться принять перемены. А перемены ведут к смерти.
— И дальше, через смерть.
Бай сказал это как мог весело, но голос его звучал горько. Он скучал по Куо.
Ивао обдумал слова Бая, и по его лицу было видно, что он надеялся услышать что-то обнадёживающее от буддиста у дерева Бодхи, но что тут скажешь? Сам Будда сказал: страдание — реальность; с этим нужно встретиться лицом к лицу, с этим нужно жить; спасения нет.
Через некоторое время Бай встал и пошёл посмотреть, что делают офицеры. Они пели сутру, возможно на санскрите, решил Бай и тихо присоединился к «Лэнянь-цзин», Шурангама-сутре, по-китайски. И поскольку день клонился к вечеру, сотни буддистов обеих армий собрались вокруг этого места, и грязь покрылась людьми, которые читали молитвы на всех языках буддизма, стоя на выжженной земле, дымящейся под дождём, насколько хватало глаз, чёрно-серой и серебрящейся. Наконец они стихли. Мир в сердце, сострадание и мир. Острота остаётся.
Солнечными утрами парки на берегу озера заполнялись гуляющими семьями. Ранней весной, когда растения едва-едва выпускали твёрдые зелёные почки, которые вскоре распустятся во всём своём красочном многообразии, голодные лебеди собирались на блестящей чёрной воде у променада и воевали за ломти чёрствого хлеба, брошенные им детворой. Когда Будур была маленькой, кормить лебедей было одним из любимых её занятий, и она заливалась смехом, глядя, как они хлопают крыльями и дерутся за крошки; теперь она смотрела на сегодняшних детей, охваченных тем же весельем, тоскуя по ушедшему детству и с горечью сознавая, насколько эти красивые и смешные птицы на самом деле несчастные и голодные. Будур хотела бы быть смелее, чтобы присоединиться к детворе и скормить бедняжкам ещё немного хлеба, но в таком возрасте она смотрелась бы странно, как умственно отсталая школьница на выездной экскурсии. Да и потом, у них у самих дома хлеба оставалось не так уж много.
Солнечный свет отражался от водной глади, и здания, окаймляющие дальний берег озера, искрились лимоном, персиком и абрикосом, точно подсвеченные изнутри огоньком, заточенным в их каменных стенах. Будур возвращалась домой через старый город с его серым гранитом и чёрной древесиной старинных зданий. В начале своей истории Тури был римским городом, перевалочной станцией на главном переходе через Альпы; однажды отец возил их на Замочную скважину — неприметную альпийскую теснину, где до сих пор остался участок римской дороги, петлявший в траве, как хребет окаменевшего дракона, истосковавшегося по подошвам солдат и торговцев. Теперь, после столетий безвестности, Тури снова стал перевалочной станцией, на этот раз для поездов, и столицей Объединенных Альпийских Эмиратов, крупнейшим городом во всей центральной Фирандже.
В центре города царила суета и скрипели трамваи, но Будур любила ходить пешком. Ахава, своего спутника, она игнорировала; по-человечески он был ей симпатичен — простой, не хватающий звёзд с неба мужчина, — ей только не нравилась его работа, которая состояла в сопровождении Будур во время прогулок. Она принципиально не замечала его, как нечто, оскорбляющее её достоинство. Но также она понимала, что он доложит отцу о её поведении и отказе с ним разговаривать, — и ещё один маленький гаремный протест достигнет ушей отца, хотя бы через третье лицо.
Она повела Ахава мимо многоквартирных домов, усыпавших выходящий на город склон холма, к Центральной улице. Их дом был окружён красивой высокой стеной в узорах из серых и зелёных тёсаных камней. Деревянные ворота венчала каменная арка, которую так густо опутали лозы глицинии, что казалось, можно вытащить из арки несущий камень, а она так и останется стоять. Ахмет, их привратник, сидел на своём месте в укромном деревянном чуланчике с внутренней стороны ворот и угощал всех входящих, если у тех было время задержаться, чаем, поднос с которым стоял у него наготове.
Дома тётя Идельба разговаривала по телефону, установленному во внутреннем дворе на столике под стрехой, откуда были слышны любые разговоры. Отец пытался таким образом добиться того, чтобы разговоры не выходили за рамки приличия, только тётя Идельба обычно обсуждала микроскопическую природу и математику внутреннего строения атомов, и потому никто не мог понять, о чём на самом деле она говорит. Но Будур и так нравилось её слушать: тётины телефонные разговоры напоминали сказки, которые Идельба читала ей когда-то, когда Будур была ещё маленькой, или её кухонные беседы с матерью Будур о стряпне (тётя Идельба страстно любила готовить и говорила о всяких рецептах, процессах и утвари так загадочно и многозначительно, как сейчас по телефону, словно стряпала новый мир). А иногда она клала трубку с озабоченным видом, рассеянно отвечала на объятия Будур и сознавалась, что всё именно так и обстоит: илми, учёные, действительно стряпают новый мир. Или готовятся к этому. Однажды она повесила трубку, зардевшись, и пустилась отплясывать по двору менуэтные па, распевая бессмысленные звуки и слова прачечной распевки: «Бог велик, как велик Бог, очисти нашу одежду, очисти наши души».
На этот раз она повесила трубку и даже не заметила Будур, а только уставилась на клочок неба, видневшийся со двора.
— В чём дело, Идельба? Ты чувствуешь хем?[514]
Идельба покачала головой.
— Нет, это мушкил, — что значило конкретную проблему.
— Что случилось?
— Хм… Если в двух словах, исследователи из лаборатории получили очень странные результаты. Вот о чём, по сути, речь. И никто не понимает, что это значит.
Лаборатория, с которой Идельба общалась по телефону, в настоящее время стала основной её связью с внешним миром. Раньше она преподавала математику и занималась наукой в Нсаре вместе с мужем, исследователем микроскопической природы. Но безвременная кончина мужа выявила определённые нарушения в его бухгалтерии, и Идельба осталась без средств к существованию, а их общая работа оказалась в итоге его работой, и вышло так, что ей нечем зарабатывать и негде жить. Так, по крайней мере, сказала Ясмина; сама Идельба никогда об этом не говорила, просто явилась однажды с чемоданом, в слезах, поговорила с отцом Будур, который приходился ей сводным братом, и он согласился приютить её на некоторое время. Как позже объяснил отец, гаремы создавались в том числе и для этого: они защищали женщин, которым некуда было податься.
— Вот вы, девочки, и ваша мать жалуетесь на систему, но задумайтесь, какая у вас альтернатива? Женщины, брошенные на произвол судьбы, будут только страдать.
Мать и старшая кузина Будур, Ясмина, в ответ на это фыркали и огрызались, пунцовея щеками. Рема, Айша и Фатима глядели на них с любопытством, пытаясь понять, что должны испытывать по поводу того, что для них было абсолютно в порядке вещей. Тётя Идельба по этому поводу не говорила ничего — ни слов благодарности, ни жалоб. Бывшие коллеги до сих пор звонили ей по телефону; особенно регулярно названивал племянник, который, дескать, рассчитывал на её помощь в решении возникшей у него проблемы. Однажды Идельба попыталась объяснить суть этой проблемы Будур и её сёстрам, вооружившись доской и мелом.
— Атомы окружены оболочками, как небесные сферы на старых рисунках, и в этих оболочках заключён сердечный узел атома, маленький, но очень тяжёлый. В узле атома сосредоточены три вида частиц: ян-частицы, инь-частицы и нейтроны, в пропорциях, разных для каждого вещества, и все их держит в сцепке мощная сила, которая очень велика, но носит локальный характер — это значит, что даже на малом удалении от сердечного узла эта сила значительно уменьшается.
— Как в гареме, — сказала Ясмина.
— Ну, хм. Я бы, скорее, сравнила это с гравитацией. Так или иначе, ци-частицы отталкиваются друг от друга, вступая в противодействие с этой мощной силой, и они в некотором роде соперничают между собой и с другими силами. А определённые, сверхтяжёлые металлы содержат столько частиц, что некоторое их количество постепенно просачивается наружу, и эти одиночные сбежавшие частицы с различной скоростью оставляют за собой характерные следы. Так вот, учёные Нсары проводили опыты с одним из таких тяжёлых металлов — элементом тяжелее золота, самым тяжёлым из известных на данный момент, под названием алактин. Его атаковали нейтронами — и получали очень странные результаты, такие разрозненные, что трудно объяснить словами. Но, похоже, тяжёлое сердце этого элемента неустойчиво.
— Как у Ясмины!
— Ну, хм, интересная мысль; хотя и неправильная, но заставляет задуматься о том, почему мы всегда пытаемся визуализировать вещи, которые слишком малы для невооружённого глаза.
Она помолчала, переводя взгляд с доски на своих недоумевающих учениц. Странное выражение промелькнуло в её лице, исказив черты, и тут же исчезло.
— Что ж. Сойдёмся на том, что это ещё один феномен, нуждающийся в объяснении. Это потребует более тщательного исследования в лаборатории.
После этого она в полной тишине стала что-то царапать на доске. Цифры, буквы, китайские иероглифы, уравнения, точки, диаграммы — как на иллюстрациях к книгам о самаркандском алхимике.
Через некоторое время она сбавила темп и пожала плечами.
— Нужно обговорить это с Пьяли.
— Разве он не в Нсаре? — спросила Будур.
— Верно, — и Будур поняла, что это тоже входило в её мушкил. — Конечно же, мы поговорим по телефону.
— Расскажи нам о Нсаре, — в тысячный раз попросила Будур.
Идельба пожала плечами: она была не в настроении, но она никогда не бывала в настроении, требовалось запастись терпением, чтобы прорваться через баррикады её сожалений и перенестись в те дни. Первый муж развёлся с ней почти на исходе её фертильных лет, оставив бездетной; второй муж умер молодым. В её жизни было много печалей. Но если Будур не подгоняла тётю Идельбу, а спокойно ходила следом за ней по террасе, по комнатам, то чаще всего она совершала этот переход, чему, возможно, как раз и способствовали эти перемещения между комнатами, аналогичные тому, как все места, где мы жили, похожи на комнаты в нашем сознании, с небом вместо крыши, горами вместо стен и зданиями вместо мебели, и сама наша жизнь перемещается из одной комнаты в другую в неком великом здании, и старые комнаты никуда не делись, хотя давно преобразились или опустели, а перейти на самом деле можно лишь в какую-то новую комнату или остаться запертым в той, где находишься сейчас, как в тюрьме, и только в памяти…
Идельба начинала с рассказов о погоде, о бурном Атлантическом океане, несущем волны, ветер, облака, дожди, туманы, мокрый снег, морось и иногда снег, вперемешку с погожими днями, когда лучи низкого солнца слепили прибрежные воды и устье реки, где оба берега долины вплоть до самого Анжу занимали доки огромного города; все страны Азии и Фиранджи приезжали с востока в этот западный город, а им навстречу, с моря, шёл другой поток народов со всего мира, включая красивых ходеносауни и дрожащих изгнанников из Инки в пончо и украшениях из золота, металлическими брызгами разбавляющих тёмно-серые будни штормовых зим. Экзотика Нсары завораживала Идельбу, как и незваные посольства Китая и Траванкора, следившие за исполнением положений послевоенного урегулирования, длинные безоконные корпуса которых торчали как памятники исламскому военному поражению в дальней части портового района. Когда Идельба всё это описывала, у неё загорались глаза, в голосе звучало оживление, и она почти всегда, если не прерывала свой монолог раньше времени, заканчивала восклицанием: «Нсара! Нсара! Оооо, Нссссаррррра!» А потом иногда садилась на месте и обхватывала голову руками от переизбытка эмоций. Будур не сомневалась, что это был самый невероятный и восхитительный город на Земле.
Траванкорцы, разумеется, основали там буддийскую монастырскую школу, как и, казалось, во всех других городах и посёлках Земли, со всеми самыми современными кафедрами и лабораториями по соседству со старыми медресе и мечетью, которые продолжали функционировать, как и в 900-х годах. Идельба говорила, что рядом с буддийскими монахами и учителями духовники медресе выглядели невежественными и отсталыми, но буддисты всегда относились к мусульманским практикам благосклонно и уважительно, не навязываясь, и со временем многие суфийские учителя и священнослужители-реформаторы оборудовали собственные лаборатории в медресе и стали посещать уроки в монастырских школах, чтобы во всеоружии подойти к исследованию загадок естественной природы уже в родных пенатах.
— Они дали нам время проглотить и переварить горькую пилюлю нашего поражения, — говорила Идельба о буддистах. — Китайцам хватает ума оставаться в стороне, пока траванкорцы выступают их эмиссарами. Вот почему мы никогда не видим, как беспощадны бывают китайцы. Мы думаем, что история заканчивается на траванкорцах.
Но Будур китайцы не казались такими уж суровыми. Отец признавал, что репарационные выплаты устанавливались посильные, а если и приходилось влезать в долги, их всегда прощали или давали отсрочки. А буддийские монастырские школы и больницы были единственными приметами насаждения победителями своей идеологии, во всяком случае, в Фирандже… Почитай, тёмная сторона, тень, брошенная завоевателями. Опиум получал всё большее распространение в городах Фиранджи, и отец, читая газеты, гневно заявлял, что, если всё это поступает из Афганистана и Бирмы, ввоз опиума в Фиранджу почти наверняка санкционировали китайцы. Даже в Тури можно было увидеть бедняков в кофейнях рабочих районов вниз по реке, парализованных странно пахнущим дымом, и Идельба рассказывала, что в Нсаре этот наркотик распространён особенно широко, впрочем, как и в любой другой мировой столице, хотя Нсара была мировой столицей ислама, единственной, не разрушенной войной: Константиния, Каир, Москва, Тегеран, Занзибар, Дамаск и Багдад были разбомблены и ещё не успели полностью восстановиться.
Но Нсара устояла и стала теперь городом суфиев, городом учёных, городом Идельбы; она переехала туда, проведя детство в Тури и на семейной ферме в Альпах. Там она ходила в школу, и математические формулы говорили с ней так, словно обращались к ней вслух со страницы; она понимала их, она говорила на этом странном алхимическом языке. Старики объяснили ей грамматику этого языка, и она следовала его правилам, решала задачи, училась новому и оставила свой след в теоретических изысканиях о природе микроскопической материи в возрасте всего двадцати лет.
— Юные умы зачастую наиболее сильны в математике, — говорила она позже, уже растеряв свой опыт.
Оттуда — в лаборатории Нсары, где она помогала знаменитому лиссабонцу и его команде запускать циклический ускоритель, женитьба, развод, затем, подозрительно поспешный, что показалось Будур довольно странным, повторный брак (для Тури случай совершенно вопиющий), и снова работа вместе со вторым мужем, счастливые дни, его неожиданная смерть, а потом её таинственное возвращение в Тури и затворничество.
Будур спросила однажды:
— Ты носила там вуаль?
— Иногда, — ответила Идельба. — В зависимости от обстановки. Бывают ситуации, в которых вуаль наделяет тебя некоторой силой. Подобные символы выражают вполне определённые вещи; они — как фразы, произносимые через материю. Хиджаб может сказать посторонним: «Я исповедую ислам и солидарна со своими братьями и сёстрами, я против вас и всего мира». Мусульманскому мужчине он может сказать: «Я продолжу играть в эту глупую игру, поощрять твою фантазию, но только если в ответ ты будешь делать так, как скажу я». Некоторые идут на такую сделку, как бы капитулируя перед любовью, находя в этом своего рода отдушину от сумасшедшего бремени быть мужчиной. И тогда ношение вуали может быть подобно мантии королевы-волшебницы.
Но, заметив обнадёженное выражение лица Будур, она добавила:
— Или рабскому ошейнику, конечно.
— Значит, иногда ты ходила без вуали?
— Обычно — да. В лаборатории это было ни к чему. Там я надевала ту же лабораторную джеллабу, что и мужчины. Мы приходили туда изучать атомы, изучать природу. Вот величайшая праведность! У нас не было пола. Мысли были просто заняты другим. Людям, с которыми работаешь бок о бок, смотришь прямо в глаза, прямо в душу, — сказала она и с горящими глазами процитировала какое-то старинное стихотворение: «Что ни миг, то озарение напополам раскалывает гору».
Так проходила юность Идельбы; а теперь она томилась в небольшом, мелкобуржуазном гареме под «опекой» своего брата, из-за чего она часто впадала в хем, будучи довольно склонной к перепадам настроения, почти как Ясмина, только тяготея к замкнутости, а не к говорливости. Наедине с Будур, развешивая бельё на террасе, она глядела на верхушки деревьев, видневшиеся из-за стен, и вздыхала:
— Вот бы снова пройти на рассвете по пустынным улицам города! Синего, постепенно розовеющего… Глупо отказывать в этом человеку. Отказывать человеку в праве наслаждаться миром на его собственных условиях архаично! Это неприемлемо.
Но она оставалась. Будур не вполне понимала, почему. Уж наверное тётя Идельба способна спуститься по склону холма на вокзал, сесть на поезд до Нсары, найти где-нибудь там жильё и работу, чтобы как-нибудь зарабатывать на хлеб? Кто, если не она? Но какая приличная женщина решится на такое? Если не могла Идельба, значит, не сможет никто. Единственный раз, когда Будур осмелилась спросить её об этом, та только отрывисто помотала головой и сказала:
— У меня есть и другие причины. Мне нельзя говорить об этом.
Поэтому Будур пугало постоянное присутствие Идельбы у них дома; она видела в этом живое напоминание того, что судьба женщины может разбиться в одночасье, как самолёт, упавший с неба. И чем дольше она оставалась, тем сильнее это нервировало Будур, которая замечала, что и Идельба уже не могла найти себе покоя, слоняясь между комнатами, читая и что-то бормоча себе под нос или склонившись над бумагами с большим вычислительным устройством в виде сетки из нитей с нанизанными на них разноцветными бусинами. Часами напролёт она строчила что-то на доске, и мел скрипел, клацал и иногда крошился в её пальцах. Она разговаривала по телефону во дворе, иногда как будто чем-то огорчаясь, иногда радуясь; сомневаясь, переживая — и всё из-за цифр, символов, таких и сяких величин, плюсов, минусов, микроскопических сил, которые никто и никогда не увидит. Как-то раз, вглядываясь в уравнения, она сказала Будур:
— Знаешь ли ты, Будур, что в обычных вещах заключены огромные количества энергии? Траванкорец Чандаала был величайшим мыслителем, известным этому миру; последствия Долгой Войны можно назвать катастрофичными уже из-за одной только его гибели. Но он многое оставил после себя, в частности, теорию эквивалентности энергии и массы… Вот, смотри: массу, то есть величину определённого веса, умножаем на квадрат скорости света (полмиллиона ли в секунду, только подумай!) и получаем колоссальный результат даже для крохотной щепотки материи. Это и будет заключённая в ней энергия ци. В пряди твоих волос энергии больше, чем в локомотиве.
— Неудивительно, что их так трудно расчёсывать, — неуверенно протянула Будур, и Идельба рассмеялась. — И это плохо?
Идельба ответила не сразу. Она задумалась и забыла обо всех вокруг. Затем она обратила взгляд на Будур.
— Плохо бывает тогда, когда мы делаем что-то плохо. Так во всём. В природе нет ничего плохого самого по себе.
Будур могла бы с этим поспорить. Природа сотворила мужчин и женщин, она сотворила плоть и кровь, сердце, менструации, горькие чувства… Иногда это казалось Будур неправильным, будто счастье было чёрствой хлебной горбушкой и лебеди её сердца дрались за него, изголодавшись.
Женщинам запрещалось выходить на крышу дома — там их могли увидеть с террас на крышах домов, расположенных выше по склону Восточного холма Тури. Однако мужчины крышей никогда не пользовались, а это было идеальное место, чтобы подняться над кронами соседних деревьев и полюбоваться видом Альп к югу от озера Тури. Поэтому, когда мужчины расходились и Ахмет засыпал на своём стульчике у калитки, тётя Идельба и кузина Ясмина брали шесты для сушки белья и, связанными, устанавливали их в горшки из-под оливок, как ножки лестницы, чтобы потом, очень осторожно, забраться по верёвкам наверх, держась за шесты, девочки — снизу, Идельба — сверху. Они лезли наверх, пока не оказывались на крыше, в темноте, под звёздным небом, разговаривая шёпотом на ветру, чтобы их не услышал Ахмет, шёпотом, чтобы не кричать во всю глотку. Альпы при свете полной луны стояли белыми картонными вырезками в заднике кукольного театра, идеально вертикальные, воплощённое представление о том, какими должны быть горы. Ясмина приносила свечи и порошки, чтобы произнести над ними магические заклинания, которые вскружили бы голову её поклонникам, хотя от них и так не было отбоя. Но Ясмину отличала ненасытная жадность до мужского внимания, явно усугублённая отсутствием оного в гареме. Траванкорские благовония наполняли ночь: сандал, мускус, шафран и наги кружили Будур голову своими экзотическими ароматами, и ей казалось, будто она очутилась в другом мире, более необъятном, более загадочном и многозначительном — предметы наполнялись собственными смыслами, словно жидкостью, чуть не просачиваясь на самую поверхность, и всё становилось символом самого себя: луна — символом луны, небо — символом неба, горы — символом гор, и всё это омывало тёмно-синее море томления. Томление, самая его суть, болезненная и прекрасная, что шире целого мира.
Но в одно полнолуние Идельба не стала устраивать вылазку на террасу на крыше. В тот месяц она подолгу говорила по телефону и после каждого звонка становилась на редкость удручённой. Она не пересказывала девушкам содержания этих разговоров и не раскрывала имени собеседника, хотя по манере общения Будур и догадывалась, что им, как обычно, был её племянник. Но говорить об этом Идельба отказывалась.
Возможно, именно из-за этого Будур чутко и настороженно ожидала каких-то перемен. В ночь полнолуния она почти не спала, ежечасно просыпаясь и видя шевеление теней на полу, отходя от тревожных снов, в которых она мчалась по переулкам старого города, убегая от чего-то, что не могла толком рассмотреть. Ближе к рассвету её разбудил шум, доносившийся снаружи; выглянув в маленькое окошко, она увидела Идельбу, которая тащила бельевые шесты с террасы на лестницу. А следом — и оливковые горшки.
Будур выскользнула в коридор и подошла к окну в нише, выходившей во двор. Идельба сооружала их лестницу у наружной стены дома, за углом от того места, где дежурил у запертых ворот Ахмет. Поднявшись на стену, она окажется перед высоким вязом, который рос в проулке между стенами их дома и соседнего, аль-Динов из Нишапура.
Без раздумий, без промедления, Будур бросилась обратно в спальню и торопливо оделась, затем сбежала по лестнице вниз, во двор, завернула за угол дома и огляделась, чтобы убедиться, что Идельба ушла.
Ушла. Путь был свободен; ничто не помешает Будур последовать за ней.
Здесь она помедлила: непросто было бы описать ход её мыслей в этот поворотный в жизни момент. Она не думала о чём-то конкретном, а скорее, как бы взвешивала на чаше весов всё своё существование. Гарем, капризы матери, безразличие отца, недалёкое лицо Ахава, вечно плетущегося за ней по пятам простодушным недругом, слёзы Ясмины; сам Тури в целом, балансирующий на двух холмах по оба берега реки Лимат и в её голове; а за всем этим — огромные мутные массивы чувств, как облака, клубами перекатывающие через Альпы. Всё это теснилось в её груди, а снаружи, было ощущение, будто на неё устремлены десятки глаз призрачной аудитории, наблюдающей, возможно, за её жизнью, как звёзды, которые всегда рядом, даже если она их не видит. Как-то так. Как обычно и бывает в момент перемен, когда мы поднимаемся над повседневностью, сбросив шоры привычного, и, нагие, предстаём перед бытием, перед моментом выбора, необъятного, мрачного, ветреного. Мир огромен в эти мгновения, так огромен. Невыносимо. Все призраки мира видят его. Центр мироздания.
Она подалась вперёд. Подбежав к лестнице, она быстро вскарабкалась наверх; лестница ничем не отличалась от той, что они устанавливали наверху между террасой и крышей. Вязовые ветви были большими и крепкими, по ним оказалось легко спуститься достаточно низко к земле, чтобы совершить последний прыжок, от которого Будур окончательно проснулась, после чего плавно перекатилась на ноги, будто так и задумывала с самого начала.
На цыпочках она вышла на улицу и повернулась в сторону трамвайной остановки. Сердце стучало у неё в груди, и, несмотря на холод, ей было жарко. Она могла или сесть на трамвай, или пойти прямо по узким улочкам, таким крутым, что в нескольких местах они превращались в лестницы. Она рассчитывала, что Идельба отправилась на вокзал, но если она ошибалась, на надежде догнать её можно было поставить крест.
В такой ранний час девушке из хорошей семьи не пристало ездить на трамвае одной, даже в вуали; впрочем, девушкам из хороших семей никогда не пристало гулять одним. Поэтому она бросилась вниз по ближайшей проулочной лестнице и помчалась маршрутом, петляющим через двор, парк, аллею, лестницу, увитую розами, коридор, образованный японскими огненными клёнами, и дальше, дальше, знакомой дорогой к старому городу, по мосту через реку, к железнодорожной станции. Там, на мосту, она повернулась посмотреть на клочок неба между старыми каменными зданиями, голубой дугой накрывшего розовеющую кромку виднеющегося краешка гор, как вышивка, окунутая в дальний конец озера.
Её уже начинали одолевать сомнения, как вдруг она заметила на вокзале Идельбу, читавшую расписание поездов. Будур юркнула за фонарный столб, обежала вокруг здания, зашла в двери с противоположной стороны и тоже изучила расписание. Ближайший поезд до Нсары стоял на шестнадцатом пути, в дальнем конце вокзала, и отходил ровно в пять, то есть уже совсем скоро. Она посмотрела на часы, висевшие над шеренгой поездов под крышей большого
Поезд слабо дёрнулся и тронулся. Будур пошла по поезду, минуя вагон за вагоном, держась за спинки сидений. Сердце колотилось всё быстрее и быстрее. Что она скажет Идельбе? А если той не окажется в поезде и Будур приедет в Нсару одна и без денег?
Но Идельба была здесь, сидела, сгорбившись, и смотрела в окно. Будур собралась с духом, ворвалась в купе и, рыдая, бросилась к ней.
— Прости меня, тётя Идельба, я не знала, что ты уезжаешь так далеко! Я пошла за тобой, только чтобы составить тебе компанию. Надеюсь, тебе хватит денег, чтобы заплатить и за мой билет?
— Ах, во имя Аллаха!
Идельба сначала пришла в шок, а потом в ярость; в основном на себя, рассудила Будур сквозь слёзы, хотя часть этой ярости тётя выместила и на племяннице, воскликнув:
— У меня важные дела, в которых нет места девичьим шалостям! Ах, что же будет? Что будет? Отправить бы тебя обратно следующим же поездом!
Будур только помотала головой и снова заплакала.
Колёса быстро стучали по рельсам, пересекая довольно унылую местность; холмы и фермы, фермы и холмы, низкие леса и пастбища — всё проносилось мимо с невероятной быстротой, и её почти мутило, когда она смотрела в окно, хотя ездила в поездах с детства и всегда без проблем любовалась видом за окном.
В конце долгого дня поезд въехал в понурые окраины города, похожего на Нижний Ручей, только больше: на много ли растянулись кварталы жилых домов с тесными квартирами в их стенах, людными базарами, районными мечетями и различными более крупными зданиями; а за ними начинались по-настоящему громадные здания, целый лес которых выстроился вдоль реки, с множеством мостов в том месте, где она расширялась в устье, теперь ставшем огромной гаванью, защищённой причалом, достаточно широким, чтобы вместить целую улицу, по обеим сторонам которой были открыты торговые точки.
Поезд доставил их в самое сердце этого района с высокими зданиями, и они вышли с крытого стеклом, закопчённого вокзала на широкую, заросшую деревьями улицу, разделённую на две половины огромными дубами, высаженными вдоль центральной аллеи. В нескольких кварталах отсюда находились доки и пристань. Пахло рыбой.
Вдоль берега реки тянулась широкая эспланада, ограниченная линией деревьев с красными листьями. Идельба зашагала по набережной, похожей на набережную у озера Тури, только гораздо более величественную, с которой свернула потом на узкую улочку, застроенную трёхэтажными жилыми домами, первые этажи которых занимали рестораны и магазины. По ступенькам они поднялись в одно из этих зданий и свернули в коридор с тремя дверями. Идельба позвонила в среднюю из них, дверь открылась, и их впустили в квартиру, похожую на разрушенный старый дворец.
Как оказалось, не старый дворец, а старый музей. Помещения в нём не слишком впечатляли своими размерами, зато их было много. Судя по голым навесным потолкам, резким разрывам во фресках и узорах деревянных панелей, большие залы давно разделили и размежевали. Обстановка большинства комнат состояла лишь из одной кровати или раскладушки, а в большой кухне собрались женщины или готовившие еду, или ожидавшие ужина. Женщины, по большей части, были худыми. Было шумно от разговоров и печных вентиляторов.
— Что это за место? — спросила Будур Идельбу среди всеобщего гвалта.
— Это завия[515]. Что-то вроде пансиона для женщин. Антигарем, — добавила она с невесёлой улыбкой.
Она объяснила, что завии, традиционные для Магриба, теперь получили широкое распространение и в Фирандже. Война оставила в живых гораздо больше женщин, чем мужчин, несмотря на повальную смертность двух последних десятилетий, когда и гражданские гибли чаще военных, и женские бригады стали обычным явлением для обеих воюющих сторон. В Тури и других Альпийских Эмиратах гораздо больше мужчин, чем в большинстве стран, не ушли на фронт, оставшись дома вкалывать на оружейных производствах, так что Будур была наслышана о спаде рождаемости, но никогда не сталкивалась с проблемой воочию. Завии же, по словам Идельбы, до сих пор были формально запрещены, поскольку законы, не позволяющие женщинам владеть имуществом, так и не утратили силу; собственность приходилось оформлять на мужчин или пользоваться другими лазейками, благодаря чему здесь исправно функционировали десятки и сотни завий.
— Почему ты не поселилась здесь после смерти мужа? — спросила Будур.
Идельба нахмурилась.
— Мне нужно было уехать на некоторое время.
Им отвели комнату с тремя кроватями, но без соседки. Лишняя кровать служила им письменным столом. В комнате было пыльно, из маленького окна открывался вид на другие закопчённые окна и вентиляционную шахту между домами, как называла это Идельба. Здания здесь жались друг к другу так тесно, что такие шахты для воздуха были необходимы.
Но они не жаловались. Кровать, кухня, окружившие их женщины — Будур всё устраивало. Но Идельбу по-прежнему что-то терзало, что-то, связанное с её племянником Пьяли и его работой. В их новой комнате она посмотрела на Будур с беспокойством, которого не могла скрыть.
— Следовало бы отправить тебя обратно к отцу. У меня и без того полно неприятностей.
— Нет. Я никуда не поеду.
Идельба уставилась на неё.
— Напомни, сколько тебе лет?
— Мне двадцать три года — будет через два месяца.
Идельба удивилась.
— Я думала, ты моложе.
Будур покраснела и опустила глаза. Идельба поморщилась.
— Прости. Это всё гарем. И отсутствие женихов. Но послушай меня, так нельзя.
— Я хочу остаться здесь.
— Что ж, пусть так, но нужно сообщить отцу, где ты находишься, и объяснить, что я тебя не похищала.
— Он приедет и заберёт меня.
— Нет. Я так не думаю. В любом случае ты должна дать о себе знать. Позвони ему или напиши письмо.
Будур боялась говорить с отцом даже по телефону. Письмо показалось ей заманчивой идеей. Она сможет объясниться с ним, не выдавая своего местонахождения.
Она написала:
Дорогие папа и мама!
Я ушла следом за тётей Идельбой, но она ничего об этом не знала. Я приехала в Нсару, чтобы здесь жить и получать образование. В Коране сказано, что все дети Аллаха равны в Его глазах. Я продолжу писать вам и другим родственникам каждую неделю, рассказывая о своих делах, и буду вести размеренную жизнь здесь, в Нсаре, ничем не позоря честь нашей семьи. Я живу в хорошей завии с тётей Идельбой, и она обо мне позаботится. Здесь живёт много молодых женщин, они все мне помогут. А учиться я буду в медресе. Пожалуйста, передайте Ясмине, Реме, Айше, Наве и Фатиме, что я их очень люблю.
Она отправила письмо и после этого перестала вспоминать Тури. Оно помогло ей перестать чувствовать себя такой виноватой. Проходили недели, занятые канцелярской работой, уборкой, стряпнёй и прочими хлопотами по завии, а также подготовкой к началу обучения в институте при медресе, и со временем она поняла, что не дождётся ответного письма от отца. Мать была неграмотна, а кузинам наверняка запретили ей писать, да они, возможно, и сами сердились на Будур за то, что та их бросила; и никто не пошлёт за ней вдогонку брата, а он и не захочет ехать, и полиция не арестует её и не отправит в пломбированном вагоне в Тури — такого ни с кем не случалось. Тысячи женщин убегали из родных домов, тем самым освобождая домочадцев от бремени заботы о себе. То, что в Тури казалось незыблемой системой законов и обычаев, которой следовал весь мир, на поверку оказалось не более чем устаревшей моралью одного-единственного, отживающего свой век сегмента культуры, застрявшего в горах, консервативного, отчаянно выдумывающего панисламские «традиции» даже тогда, когда они таяли на глазах, как утренний туман или (что более уместно) дым на поле боя. Она никогда туда не вернётся — вот и всё! И никто её не заставит. Никто как будто и не хотел её заставлять, вот чего она не ожидала. Иногда ей казалось, что это не она сбежала, а они её бросили.
Однако каждый день, покидая завию, Будур поражалась этой фундаментальной истине: она больше не жила в гареме. Она могла идти туда, куда хотела и когда хотела. Одного этого было достаточно, чтобы вскружить ей голову и вселить в неё странное чувство свободы, самостоятельности, почти чрезмерного счастья на грани дезориентации или даже паники; как-то раз, на пике этой эйфории, она увидела со спины человека, выходящего с вокзала, и на секунду приняла его за отца — и обрадовалась, испытав облегчение; но это был не он, и весь остаток дня её руки дрожали от гнева, стыда, страха и тоски.
Вскоре это повторилось. И повторялось несколько раз, пока она не начала воспринимать эти моменты, как промелькнувшие в зеркале призраки её прошлой жизни, которая никак не отпускала: отец, дяди, брат, кузены на поверку всегда оказывались лицами разных незнакомцев, чьё сходство с её родными заставляло Будур вздрогнуть, а сердце — забиться от страха, хотя она и любила свою семью. Она была бы безумно рада узнать, что ею гордятся и что она достаточно небезразлична, чтобы приехать за ней. Но если это означало возвращение в гарем, Будур не хотела их больше видеть. Отныне она не будет подчиняться ничьим правилам. Даже обычные, разумные правила теперь вызывали у неё резкий всплеск гнева, мгновенное и абсолютное «нет», которое звенело воплем в её жилах. Ислам в буквальном смысле слова означал покорность: но «нет»! Она разучилась покоряться. Женщина из дорожного патруля сделала ей предупреждение не переходить оживлённую портовую дорогу в неположенных местах — Будур обругала её. Внутренний распорядок в завии — она скрежетала зубами. Не оставляйте грязную посуду в раковине, помогайте со стиркой по четвергам — «нет».
Но весь этот гнев ничего не стоил в сравнении с фактом её свободы. Просыпаясь по утрам, она вспоминала, где находится, и вскакивала с постели, полная восхитительной энергии. За час энергичной работы в завии она успевала привести себя в порядок, позавтракать, переделать часть дежурных работ, перемыть посуду и ванные комнаты — все домашние дела, которые требовалось выполнять снова и снова, чем дома занимались слуги, но насколько правильнее было посвящать такой работе по часу в день, нежели другим людям убивать на неё целые жизни! С какой ясностью она теперь видела, что по этой модели и должны строиться трудовые взаимоотношения между людьми!
Отхлопотав своё, она выходила на свежий океанский воздух, как будто он был наркотиком, солёным и мокрым; иногда со списком покупок, иногда с одной сумкой, где лежали книги и письменные принадлежности. Куда бы ни лежал путь, она всегда шла через гавань, чтобы смотреть на океан с причала и чувствовать ветер, треплющий флаги. Одним погожим утром она стояла на краю причала; ей не нужно было никуда идти, и ничего делать, и никто на всём белом свете, кроме неё самой, не знал, где она находилась в этот момент. Боже, вот это чувство! В гавани стояли корабли, бурая вода убегала в море с отливом, небо было бледно-голубым, и в этот миг Будур расцвела, и в груди у неё разлились океаны облаков — и она разрыдалась от счастья. Ах, Нсара! Нсссаррррра!
Но обычно первым пунктом в списке её утренних дел стояло посещение Дома солдат-инвалидов Белого Полумесяца, огромного переоборудованного армейского барака, расположенного далеко вверх по речному парку. Это было одно из тех занятий, которые ей подсказала Идельба, и для Будур оно стало одновременно душераздирающим и духоподъёмным, каким предполагался пятничный поход в мечеть, но почему-то никогда таким не был. Большую часть барака и госпиталя занимали несколько тысяч незрячих солдат, ослепших из-за воздействия газа на восточном фронте. По утрам они молча рассаживались на койках, на стульях или в инвалидных колясках, кто как, и им читали вслух, обычно женщины: тонкие чернильные страницы ежедневных газет, разные книги, а в некоторых случаях даже Коран и хадисы, хотя они пользовались меньшей популярностью. Многие ветераны не только ослепли, но и получили ранения, лишившись возможности ходить и даже двигаться; они сидели, кто без половины лица, кто без ног, сознавая, как должны выглядеть со стороны, повернувшись в сторону чтецов с голодным, пристыжённым видом, будто хотели растерзать их и съесть, от безвыходной любви или горькой обиды, или того и другого вместе. Будур никогда в жизни не видела таких неприкрытых эмоций на лицах и старалась не отрывать глаз от того, что читала, словно, стоило ей поднять на них взгляд, как они тут же всё поймут и отпрянут или зашипят на неё враждебно. Её боковому зрению открывалась картина прямиком из кошмара, будто одно из помещений ада вынули из подземного мира, чтобы продемонстрировать обитателей, ожидающих суда, которого они уже дождались при жизни. Несмотря на все попытки не смотреть, на каждом чтении Будур замечала слёзы на их лицах, независимо от того, что она читала, будь то хоть сводки погоды из Фиранджи, Африки и Нового Света. Погода была одной из их излюбленных тем.
Среди других чтиц были некрасивые женщины, которые тем не менее обладали прекрасными голосами, низкими и ясными, мелодичными, — женщины, которые пели всю свою жизнь, сами того не зная (а знание испортило бы эффект); когда они читали, многие слушатели подавались вперёд в своих койках и инвалидных колясках, восторженные, влюбляясь в женщину, на которую даже не взглянули бы, если бы могли её видеть. Будур замечала, что некоторые мужчины так же подавались и к ней, хотя в собственных ушах её голос звучал отталкивающе тонко и скрипуче. Но у него нашлись свои поклонники. Иногда она читала им сказки о Шахерезаде, обращаясь к ним так, словно они были гневливым царём Шахрияром, а она — хитроумной сказочницей, оставшейся в живых ещё на одну ночь; и однажды она вышла из этого преддверия ада на влажный свет пасмурного полудня, и её чуть не сбило с ног осознание того, как старинная история перевернулась с ног на голову: Шахерезада была вольна уйти, в то время как Шахрияры оставались навеки заключены в своих искалеченных телах.
Закончив там, она шла через базар на занятия по предметам, выбранным тётей Идельбой. Эти занятия от медресе проходили в буддийском монастыре, совмещённом с больницей, и из денег, одолженных у Идельбы, Будур оплатила три курса: основы статистики (которые, кстати говоря, начинались с элементарной арифметики), бухучёт и историю ислама.
Последний вела женщина по имени Кирана Фавваз, невысокая смуглая алжирка с внушительным голосом, хриплым от сигарет. На вид ей было лет сорок — сорок пять. На первом уроке она рассказала им, что служила в полевых госпиталях, а позже, ближе к концу Накбы (Катастрофы, как часто называли войну), в магрибских женских батальонах. Однако она ничем не напоминала солдат из дома Белого Полумесяца; она прошла Накбу с видом победительницы и с порога заявила, что они бы наверняка выиграли войну, если бы не предательство на родине и за границей.
— Кто нас предал? — спросила она своим резким вороньим голосом, видя непонимание на лицах. — Отвечу: священнослужители. Весь наш народ. И сам ислам.
Слушатели смотрели на неё во все глаза. Кто-то испуганно склонил голову, словно ожидая, что Кирану вот-вот или арестуют на месте, или поразит молния. Ну, или, на худой конец, вечером переедет нежданный трамвай. В классе было и несколько мужчин (один, с повязкой на глазу, сидел рядом с Будур), но никто ничего не сказал, и урок продолжился как ни в чём не бывало, будто такие слова могли остаться без последствий.
— Ислам — последний из древних монотеизмов пустынь, — говорила Кирана. — Это аномалия, пережившая свой век. Ислам развивался по образу и подобию более ранних пастушьих монотеизмов Среднего Запада, предвосхитивших Мухаммеда по меньшей мере на несколько столетий: христианство, ессеи, иудеи, зороастрийцы, митраисты и так далее. Сильный патриархальный уклон этих религий вытеснил древние матриархальные политеизмы, созданные первыми земледельческими цивилизациями, в которых боги обитали в каждом освоенном растении, а роль женщины признавалась ключевой для производства пищи и новой жизни.
Ислам же, будучи самым молодым из них, мог вносить коррективы в более ранние монотеизмы. Он мог стать лучшей монотеистической религией, и во многих отношениях так оно и было. Но поскольку ислам возник в Аравии, разрушенной войнами Римской империи и христианских государств, с самого начала ему пришлось столкнуться с состоянием почти абсолютной анархии, племенной войны всех против всех, в которой женщины всецело зависели от воли воюющих сторон. Из таких дебрей никакая молодая религия не смогла бы взлететь высоко.
Тогда и появился Мухаммед, пророк, который пытался делать добрые дела и выстоять в войне, в то время как ему слышались божественные голоса — а порой и пустой трёп, о чём свидетельствует Коран.
Послышались возгласы, и несколько женщин встали и вышли из аудитории. Однако все мужчины остались, словно приворожённые.
— Говорил ли с ним Бог, или он просто проговаривал всё, что приходило ему в голову, не имело значения: поначалу это давало хорошие результаты. Произошли колоссальные подвижки в законах, правосудии, правах женщин, общем понимании порядка и месте человека в истории. Именно это чувство справедливости и божественного предназначения и придало исламу уникальную силу на первые несколько столетий от Хадиса, когда он подмял под себя весь мир, несмотря на то, что не обещал никаких особых материальных преимуществ, — редкий для мировой истории, эталонный пример, демонстрирующий силу, которой может обладать всего лишь идея.
Но потом появились халифы, султаны, раздоры, войны, богословы и их хадисы. Хадисы переросли сам Коран; они ухватились за каждую ниточку женоненавистничества, разбросанного, по существу, в феминистской работе Мухаммеда, и соткали из них саван, в который завернули Коран, сочтя его слишком радикальным для воплощения в жизнь. Поколениями патриархальные богословы собирали многочисленные хадисы, не имевшие никаких коранических предпосылок, тем самым восстанавливая неправосудную тиранию, ссылаясь на зачастую ложные источники, передаваемые индивидуально из уст мужчины-учителя в уста мужчины-ученика, как будто ложь, прошедшая три или десять поколений мужчин, каким-то чудом трансформируется в истину. Но так не бывает.
И поэтому ислам, как и христианство, и иудаизм до него, переживал застой и вырождение. Из-за его широчайшего распространения заметить этот крах оказалось не так-то просто; более того, окончательно это прояснилось лишь в ходе Накбы. Но переиначивание ислама стоило нам победы в войне. Победу Китаю, Траванкору и Инчжоу принесли именно женские права, и ничто иное. А их отсутствие в исламе превратило половину населения в бесполезный, безграмотный скот и вылилось в поражение в войне. Невероятный интеллектуальный и технический прогресс, начатый исламскими учёными, был подхвачен и доведён до гораздо больших высот буддийскими монахами Траванкора и японской диаспорой. Вскоре к этой технической революции подключились Китай и свободные штаты Нового Света, фактически весь мир, кроме дар аль-ислама. Аж до середины Долгой Войны мы продолжали полагаться на верблюдов. Когда все города строятся по принципу касбы или медины, утрамбованные, как лотки на базаре, а дороги не пропускают ничего, шире пары верблюдов, о модернизации говорить не приходится. Только военные разрушения городских центров позволили нам взяться за современное строительство, и только наша отчаянная попытка защитить себя привела к маломальскому промышленному прогрессу. Но спохватились мы слишком поздно.
К этому моменту в аудитории оставалось значительно меньше людей, чем в начале лекции Кираны Фавваз; две девушки, уходя, воскликнули, что донесут о таком богохульстве священникам и полиции. Но Кирана Фавваз лишь прервалась на то, чтобы закурить сигарету, и помахала им вслед, после чего продолжила.
— Далее, — говорила она спокойно, неумолимо и безжалостно. — После Накбы все ценности должны быть переосмыслены, все. Ислам должен быть пересмотрен от вершков до корешков в попытке оздоровить его, если это возможно, в попытке вернуть нашей цивилизации способность к выживанию. Но, несмотря на эту очевидную потребность, староверы продолжают талдычить исковерканные древние хадисы, точно волшебные заклинания, вызывающие джиннов, а в государствах вроде Афганистана, Судана, и даже в некоторых уголках Фиранджи, таких как Альпийские Эмираты и Скандистан, правит хезболла, и женщины вынуждены носить чадру и хиджабы, жить в гаремах, а стоящие у власти мужчины делают вид, что живут в Багдаде или Дамаске 300-го года, и ждут, пока придёт Харун ар-Рашид и всё исправит. С таким же успехом они могут притвориться христианами и уповать, что соборы вырастут из-под земли и Иисус сойдёт с небес.
Пока Кирана говорила, перед мысленным взором Будур вставали слепцы из госпиталя, обнесённые стенами дома на улицах Тури, отец, вслух читающий её матери, вид океана, белый мавзолей в джунглях — всё, что было в её жизни, и многое, о чём она никогда раньше не думала. Она сидела, разинув рот, потрясённая, напуганная, но также и вдохновлённая каждым шокирующим словом: они подтверждали всё, о чём она догадывалась в свои неискушённые, упрямые, яростные детские годы, запертая в стенах отцовского дома. Всю жизнь она провела, думая, что что-то серьёзно не так с ней самой, или с миром, или со всем одновременно. Теперь же реальность словно разверзлась перед ней, наподобие люка, и все её подозрения подтвердились с фанфарами. Она даже ухватилась за сиденье своего стула, засмотревшись на лектора, словно заворожённая ею, как огромным ястребом, кружившим над головой; заворожённая не только её гневным анализом всего, что пошло не так, но и портретом самой Истории, который она рисовала как бесконечно длинную вереницу событий, приведшую к этому конкретному моменту, здесь и сейчас, в этот залитый дождём западный портовый город; заворожённая оракулом самого времени, вещавшим прокуренным и настойчивым вороньим голосом. Столько уже произошло нахд и накб, как часто они повторялись — что можно было сказать на это? Требовалось мужество просто для того, чтобы попытаться.
Но Киране Фавваз мужества было явно не занимать. Она замолчала и оглядела полупустую аудиторию.
— Ну что ж, — бодро сказала она, лёгкой улыбкой отвечая на округлившийся взгляд Будур, чем-то напоминавший удивлённые рыбьи морды в ящиках на рынке. — Похоже, всех, кого можно отпугнуть, мы уже отпугнули. Лишь храбрые сердцем остались продолжить путешествие по этой тёмной стране, нашему прошлому.
Храбрые сердцем или слабые телом, подумала Будур, оглядываясь вокруг. Старый однорукий солдат невозмутимо наблюдал за происходящим. Рядом с ней по-прежнему сидел одноглазый мужчина. Несколько женщин разного возраста беспокойно озирались по сторонам, ёрзая на своих местах. Некоторые, судя по их виду, были бездомными, а одна из них ухмылялась во весь рот. Совсем не то представляла себе Будур, слушая рассказы Идельбы о медресе и высших учебных заведениях Нсары; нет, это были отбросы дар аль-ислама, несчастные жертвы Накбы, лебеди на зимовке: женщины, потерявшие мужей, женихов, отцов, братьев, осиротевшие и с тех пор не имевшие возможности встретить ни одного мужчину, и сами пострадавшие в войне, включая незрячего ветерана, вроде тех, кому читала Будур, кого привела на занятия сестра, прихватив его однорукого соседа с повязкой на глазу; ещё здесь были мать и дочь ходеносауни, в высшей степени уверенные в себе и полные достоинства, спокойные, заинтересованные, но ничем не рискующие, и портовый грузчик с больной спиной, который, скорее всего, приходил сюда спасаться от дождя шесть часов в неделю. Вот кто остался: потерянные души города, ищущие себе занятие, не уверенные в том, чего хотят. Но, возможно, хотя бы пока суд да дело, можно было остаться здесь и выслушать строгую лекцию Кираны Фавваз.
— Чего я хочу, — сказала она дальше, — так это прорваться через все байки, миллионы баек, которые мы сочиняли, чтобы оградиться от реальности Накбы, и подобраться к объяснению, к сути случившегося, вы меня понимаете? Это такое же введение в историю, как у Хальдуна, только высказанное в диалоге между нами. В течение курса я буду давать вам различные темы для углублённого изучения. Ну а пока пойдёмте выпьем.
В сумерках долгого северного вечера она повела их в кафе за доками, где они встретили знакомых из других сфер её жизни, которые уже ужинали, курили сигареты или пыхали дымом из общих кальянов и пили густой кофе из маленьких чашек. Они сидели и разговаривали, пока за окном сгущались сумерки, и потом, когда уже совсем стемнело и доки были пустынны и спокойны, в чёрной воде дрожали, отражаясь, огни гавани. Мужчина с повязкой на глазу оказался другом Кираны; звали его Хасан, и, представившись, он предложил Будур место на лавке у стены рядом с ним и компанией его приятелей, среди которых были певцы и актёры из института и городских театров.
— Смею заметить, — обратился он к остальным, — что моя сокурсница была весьма впечатлена вступительным словом нашего профессора.
Будур застенчиво кивнула, и все посмеялись. Она заказала себе чашку кофе.
Разговоры за грязными мраморными столиками велись обо всём, как и в любых подобных заведениях, даже в Тури. Газетные новости. Итоги войны. Слухи о городских чиновниках. Спектакли и кинофильмы. Кирана иногда отдыхала и только слушала, иногда говорила так, словно продолжала читать лекцию.
— Иран — это виноград истории: его всегда давят, когда делают вино.
— Некоторые вина лучше других…
— И ради них все великие цивилизации должны быть наконец уничтожены.
— Ты повторяешь слова аль-Каталана. Слишком просто.
— Мировая история должна стать проще, — сказал старый однорукий солдат, которого, как выяснила Будур, звали Насер Шах; акцент, с которым он говорил на фиранджийском, выдавал в нём иранца. — Весь фокус в том, чтобы добраться до причин происходящего, выявить некий общий исторический смысл.
— А если его нет? — спросила Кирана.
— Есть, — спокойно ответил Насер. — Все люди, когда-либо жившие на Земле, своими совместными действиями создали всемирную историю. Это всё одна повесть, и в ней прослеживаются определённые закономерности. Например, коллизионные теории Ибрагима аль-Ланьчжоу. Конечно, они опять сводятся к принципу инь-ян, но из них ясно: многое из того, что мы называем прогрессом, происходит от столкновения двух культур.
— Прогресс через столкновение, что это за прогресс такой? Видел на днях два трамвая, после того как один сошёл с рельсов?
Кирана сказала:
— Ключевые цивилизации по аль-Ланьчжоу воплощают собой три логически возможные религии: ислам верит в одного Бога, Индия — во многих богов, а Китай не верит в богов вообще.
— Поэтому Китай и победил, — вставил Хасан, и его единственный глаз озорно сверкнул. — Они оказались правы. Земля затвердела из космической пыли, жизнь зародилась и развивалась, пока какая-то обезьяна не начала издавать всё больше и больше звуков, и так появились мы. И никакого Бога, никакой мистики, никаких бессмертных душ, многократно перевоплощающихся. Только китайцы смотрели на вещи трезво, ставя во главу угла науку, не почитая никого, кроме предков, и трудясь только на благо потомков. Вот почему они главенствуют над всеми нами!
— Просто их больше, — сказала одна сомнительная женщина.
— Но они в состоянии прокормить больше людей на меньших территориях. Это доказывает их правоту!
— Сила цивилизации может быть и её слабостью, — заметил Насер. — Мы в этом убедились за время войны. Отсутствие религии сделало китайцев ужасно жестокими.
Пришли женщины ходеносауни с курсов и присоединились к ним; они тоже были знакомы с Кираной. Та приветствовала их словами:
— Вот они, наши завоеватели, народ, где женщины наделены властью! Интересно, можем ли мы судить о цивилизациях по тому, какую роль играют в них женщины?
— Женщины их строят, — заявила старшая из присутствующих дам, которая до сих пор сидела молча и вязала. Ей было не меньше восьмидесяти, и потому она застала войну почти целиком, с начала и до конца, с младенчества и до старости. — Нет цивилизации, дома которой женщины не строили бы изнутри.
— Ну, тогда по тому, какой политической властью обладают женщины и как спокойно к этому относятся их мужчины.
— Это точно китайцы.
— Нет, ходеносауни.
— А не траванкорцы?
Никто не рискнул ответить.
— В этом нужно разобраться! — решила Кирана. — Это будет одним из ваших заданий. История женщин в других мировых культурах: их действия как политических единиц, их судьбы. То, что это упущено из истории, как мы изучали её до сих пор, — явный признак того, что мы всё ещё живём на руинах патриархата. И особенно это касается ислама.
Будур, разумеется, в подробностях рассказала Идельбе о лекции Кираны и посиделках после курсов, восторженно описывая всё, пока они вместе мыли посуду, и потом, когда стирали простыни. Идельба кивала и заинтересованно задавала вопросы, но в конце сказала:
— Надеюсь, ты не забросишь занятия по статистике. Разговоры на эти темы могут продолжаться бесконечно, но только с помощью цифр ты можешь добиться чего-то за рамками разговоров.
— Что ты имеешь в виду?
— Мир приводят в действие числа, законы физики, выраженные математически. Разбираясь в них, ты получаешь лучшее представление о природе вещей. И приобретаешь новые навыки для потенциальной работы. Кстати, думаю, я могу устроить тебя на работу мыть колбы в лаборатории. Тебе пойдёт это на пользу: и дополнительный заработок, и опыт, который можно получить только на работе. Не увязай в болоте разговоров за кофе.
— Но и разговоры бывают полезны! Я узнаю из них столько нового, не только об истории, но и о её значении. Разговоры ставят всё на свои места, как у нас в гареме.
— Вот именно! В гареме можно болтать, сколько твоя душа пожелает! Но изучать науки можно только в институтах. Раз уж ты потрудилась приехать сюда, постарайся не упустить такую возможность.
Это заставило Будур задуматься. Идельба поняла это и продолжала:
— Даже если ты захочешь изучать историю, что вполне разумно, для этого есть способы, выходящие за рамки разговоров в кафе: можно исследовать реальные объекты и артефакты прошлого, делая выводы на основе конкретных физических доказательств, как и в других науках. В Фирандже полно древностей, которые впервые исследуются с таким научным подходом, и это очень интересно. И потребуются десятилетия, а то и века, чтобы изучить их все.
Она выпрямилась, схватившись за поясницу и потирая её, и посмотрела на Будур.
— Поедем со мной на пикник в пятницу. Я свожу тебя на побережье и покажу менгиры.
— Менгиры? Что это такое?
— В пятницу увидишь.
И вот в пятницу они на трамвае отправились на север побережья, доехали до конечной, где пересели на автобус и ехали ещё полчаса, разглядывая яблоневые сады и просвечивающий местами тёмно-синий океан. Наконец на одной остановке Идельба вышла, и они двинулись на запад от крошечной деревушки, сразу угодив в лес огромных стоячих камней, длинными рядами выстроившихся на слегка холмистой зелёной равнине, тут и там прерывавшейся массивными старыми дубами. Зрелище было ни с чем не сравнимое.
— Кто их здесь оставил? Франки?
— Кто-то ещё до франков. Возможно, даже до кельтов. Никто точно не знает. Относящиеся к ним поселения пока не были с точностью установлены, поэтому и трудно определить, когда именно вытесали и установили здесь эти камни.
— Наверное, столетия ушли на то, чтобы всё это построить, не меньше!
— Смотря сколько человек выполняло эту работу, надо думать. Может, тогда здесь проживало столько же людей, как сейчас, кто знает? Впрочем, думаю, вряд ли, ведь мы не находили здесь разрушенных городов, таких, как в Египте и на Среднем Западе. Нет, население должно было быть меньше, а времени и усилий затрачено больше.
— Но как историку с этим работать? — спросила Будур, когда они шагали вдоль одного из длинных коридоров, созданных рядами камней, разглядывая узоры из чёрного и жёлтого лишайника, проросшего на их шероховатой поверхности. Большинство камней были невероятно огромными — примерно вдвое выше Будур.
— Изучать предметы, а не истории. Это несколько отличается от истории как таковой, скорее, это научное исследование материальной среды, в которой жили древние люди, вещей, которые они создавали. Это археология. Опять-таки, наука, зародившаяся в Сирии и Ираке в период первого исламского расцвета, а затем заброшенная до начала Нахды[516]. Нынешнее понимание физики и геологии достигло того уровня, при котором постоянно изобретаются всё новые методы исследования. В ходе строительных и восстановительных работ из-под земли извлекают всевозможные находки, и люди отправляются на новые поиски уже специально, и всё это приводит к захватывающим результатам. Эта наука только набирает обороты, если ты понимаешь, к чему я. Она очень любопытна. А Фиранджа, как оказалось, одно из лучших мест для её практики. Ведь это такая древняя страна.
Идельба обвела рукой длинные ряды камней, словно побеги, посеянные великими каменными богами, которые так и не вернулись собрать урожай. Над головой летели облака, голубое небо казалось плоским и низким.
— Помимо этих камней и каменных кругов есть ещё каменные гробницы, памятники и целые деревни из камня в Британии. Когда-нибудь я возьму тебя с собой на Оркнейские острова. Возможно, мне как раз придётся скоро туда отправиться; поедем вместе. А ты подумай пока о том, чтобы заняться такой наукой. Она послужит тебе опорой, пока ты будешь заслушиваться мадам Фавваз и её сказками Шахерезады.
Будур провела рукой по камню, покрытому тонким многоцветным лишайником. Мимо проносились облака.
— Я подумаю.
Курсы, новая работа в лаборатории Идельбы, прогулки по докам и пристани, мечты о новом симбиозе ислама, который включал бы в себя самое важное из буддизма, превалирующего в лаборатории, — дни Будур проходили в круговороте мыслей, подпитываемом всем, что она видела и делала. Большая часть женщин в лаборатории Идельбы были буддистскими монахинями, и многие из мужчин — монахами. Сострадание, правильность поступков, некое агапэ, как называли это древние греки — призраки этих мест, уже тогда мыслившие в верном направлении, в потерянном раю, где даже история потерянного рая была известна в форме рассказов Платона об Атлантиде, оказавшихся правдой согласно последним находкам учёных, раскопавших её в критских руинах.
Будур задумалась над обучением в этой новой сфере — археологии; истории, которая выходила за рамки разговоров и становилась настоящей наукой… Люди в этой профессии представляли собой странную компанию: геологи, архитекторы, физики, коранисты, историки — все они изучали не просто прошлое, но то, что от него осталось.
Тем временем разговоры на лекциях Кираны и в кафе после них продолжались. Как-то вечером в кафе Будур спросила Кирану, что та думает об археологии, и она ответила:
— Да, археология важна, не спорю. Хотя стоячие камни и немногословны и не хотят нам ничего рассказывать. Зато на юге обнаружили пещеры, заполненные настенными рисунками, которые кажутся очень древними, даже более древними, чем греки. Я могу подсказать тебе имена людей в Авиньоне, которые этим занимаются.
— Спасибо.
Кирана отхлебнула кофе и некоторое время слушала остальных. Затем на фоне общего гомона она обратилась к Будур:
— Помимо теорий, которые мы обсуждаем, мне кажется интересным то, что не попадает в летописи. Особенно это касается женщин, потому что многое из того, что мы делали, никогда никуда не попадало. Обычное, знаешь ли, повседневное существование. Работа по воспитанию детей, кормлению семьи и сохранению домашнего очага переходила из поколения в поколение как устный фольклор. Маточная культура, как называла это Кан Тунби. Непременно прочти её работу. Так вот, в маточной культуре нет явных династий, войн, новых континентов, которые нужно открывать, и поэтому историки никогда не пытались её объяснить — что она собой представляет, как передаётся, как меняется с течением времени в зависимости от материальных и социальных условий. Точнее, меняется вместе с ними, в переплетении.
— В гареме всё это ясно как день, — сказала Будур нервно, ощущая соприкосновение их коленей. Кузина Ясмина достаточно часто проводила среди девушек секретные «практические уроки» по поцелуям и прочему, чтобы теперь Будур прекрасно понимала, что означает нажим со стороны Кираны. Она решительно проигнорировала её колено и продолжила: — В этом есть что-то от Шахерезады. Мы рассказываем истории, чтобы наладить контакт. Так будет выглядеть и вся женская история — как череда сказок, рассказанных друг за другом. И каждый день весь процесс будет повторяться снова.
— Да, история Шахерезады — хорошая сказка о том, как иметь дело с мужчинами. Но должен быть лучший способ женщинам передавать историю молодым поколениям девушек. У греков был интереснейший пантеон, полный богинь, моделирующих различные типы межженских отношений. Деметра, Персефона… Есть замечательная поэтесса, которая писала об этом, Сафо. Ты о ней не слышала? Я дам тебе книги.
Это положило начало долгой череде разговоров тет-а-тет за чашкой кофе, поздними вечерами в омытых дождями кафе. Кирана давала почитать Будур книги на самые разные темы, но чаще всего по истории Фиранджи: выживание Золотой Орды после чумы, истребившей христиан, сохраняющееся влияние кочевой организации Орды на сегодняшнюю культуру скандистанских государств, заселение магрибцами Аль-Андалуса, Нсары и кельтских островов, территориальные споры между двумя народами, населяющими долину Рейна. В других сочинениях описывалось расселение турок и арабов по Балканам, усугубившее междоусобицу в эмиратах Фиранджи — маленьких государствах-тайфах, которые воевали веками, храня верность суннитам или шиитам, суфиям или ваххабитам, тюркам, магрибцам или татарам; они воевали за господство, за выживание, порой отчаянно, создавая условия, в которых женщины, как правило, угнетались, и только на самом дальнем западе какие-то подвижки в культуре наблюдались ещё до начала Долгой Войны — эту прогрессивность Кирана связывала с близостью океана и морским сообщением с другими народами, а также с корнями Нсары, основанной как убежище для отщепенцев и маргиналов, более того, женщиной, легендарной беженкой, султаншей Катимой.
Будур стала приносить книги в госпиталь и читать их вслух своим слепым солдатам. Она прочла им историю Славной революции Рамадана, когда тюркские и киргизские женщины возглавили захват электростанций на больших водохранилищах за Самаркандом и переселились в руины легендарного города, который почти век простоял заброшенным из-за серии сильных землетрясений; о том, как они создали новую республику, в которой священные законы Рамадана действовали весь год, и жизнь стала единым актом божественного поклонения, и все были абсолютно равны, мужчины и женщины, взрослые и дети, и в городе, вернувшем былую славу десятого века, процветали культура и право, и все жили счастливо, пока иранский шах не направил свои армии на восток и не сокрушил их как еретиков.
Солдаты слушали и кивали. Так оно и бывает, говорили их молчащие лица. Добро всегда сокрушают. Тем, кто видит дальше всех, выкалывают глаза. Будур, замечая, как они ловят каждое слово, словно голодные собаки, наблюдающие за людьми, пока те обедают в уличных кафе, принесла им почитать ещё и другие взятые взаймы книги. «Книга царей» Фирдоуси, огромный эпос, описывающий Иран до ислама, имела большой успех. А также суфийский поэт-лирик Хафиз, и, разумеется, Руми и Хайям. Будур же особенно нравилось читать отрывки из своего экземпляра «Мукаддимы» Ибн Хальдуна с подробными комментариями.
— В Хальдуне так много всего, — сказала она своим слушателям. — Всё, чему я учусь в институте, я нахожу уже здесь, у Хальдуна. Одна моя преподавательница увлечена теорией, согласно которой мир состоит из трёх или четырёх основных цивилизаций, каждая из которых является центровым государством, окружённым периферийными государствами. А теперь послушайте, что пишет Хальдун в разделе, озаглавленном «Каждой династии принадлежит определённое число провинций и земель, и не более».
Она прочла:
— «Когда династические группы распространяются за пограничные регионы, их численность неизбежно сокращается. Таким образом наступает момент, когда династическая территория достигает своего максимального размаха, где пограничные области формируют пояс вокруг центра царства. И если после этого династия предпримет попытки расшириться ещё дальше за пределы своих владений, её расширяющаяся территория останется без военной обороны, беззащитная перед нападением любого потенциального врага или соседа. И это влечёт пагубные последствия для династии».
Будур подняла голову.
— Это сжатое изложение теории ядра-периферии. Хальдун также обращает внимание на отсутствие такого ядра в исламском мире, вокруг которого могут сплотиться другие государства.
Её слушатели закивали; об этом они знали — отсутствие координации действий альянса на различных фронтах войны было всем известной проблемой, иногда приводившей к ужасным последствиям.
— Хальдун также рассматривает системную проблему исламской экономики, берущую корни ещё в бедуинских практиках. Он говорит об этом: «Места, которые сдаются на милость бедуинам, быстро погибают. Причина в том, что бедуины — варварский народ, приспособленный к варварству и условиям, которые его вызывают. Варварство у них в характере и в крови. И им это нравится, потому что даёт свободу от властей и возможность не поклоняться вождям. Подобное естественное предрасположение есть отрицание и антитеза цивилизации». Он продолжает: «Их природа — отнимать всё, чем владеют другие люди. Они ищут пропитание там, где падает тень от их копий». После этого он описывает трудовую теорию стоимости, говоря: «Труд — вот реальная основа прибыли. Когда труд не ценится и выполняется даром, надежда на прибыль исчезает, и продуктивность работы сходит на нет. Осёдлое население рассеивается, и цивилизация приходит в упадок». Просто невероятно, сколько всего подмечал Хальдун, и это в те времена, когда люди, живущие здесь, в Нсаре, умирали от чумы, а остальной мир даже близко не задумывался об истории.
Время чтений закончилось. Её слушатели снова устроились в своих колясках и койках, коротать долгие пустые дневные часы.
Будур покинула их с привычным чувством вины, облегчения и радости, и в этот день сразу отправилась на лекцию к Киране.
— Как же нам оторваться от наших корней и прийти к прогрессу, — жалобно спросила она учительницу, — когда наша вера велит нам держаться их?
— В нашей вере не сказано ничего подобного, — ответила Кирана. — Так говорят только фундаменталисты, чтобы сохранить свою власть.
Будур была сбита с толку.
— Но как же главы Корана, в которых говорится, что Мухаммед — последний пророк и законы Корана останутся такими навеки?
Кирана нетерпеливо покачала головой.
— Это ещё один случай исключения, принятого за общее правило, самая распространённая тактика фундаменталистов. В Коране действительно изложены некоторые постулаты, которые Мухаммед провозгласил вечными, такие экзистенциальные истины, как фундаментальное равенство всех людей — как же это может измениться? Но мирские аспекты Корана, связанные с организацией арабского общества, менялись вместе с обстановкой, что заметно даже в рамках самого текста, например, в противоречивых высказываниях относительно возлияний. Так возник принцип насха, согласно которому поздние коранические назидания вытесняют более ранние. И Мухаммед в своём последнем напутствии ясно выражает желание, чтобы мы откликались на переменчивую обстановку и совершенствовали ислам, находя моральные решения, которые соответствуют его базовым принципам, но отвечают новым реалиям.
— Не мог ли один из семи писцов Мухаммеда вложить в Коран свои собственные представления? — поинтересовался Насер.
Кирана снова покачала головой.
— Вспомните, как был собран Коран. Мусхаф, окончательный бумажный документ, появился тогда, когда османы собрали всех оставшихся в живых свидетелей диктовки Мухаммеда — его писцов, жён и друзей — и вместе с ними пришли к единой корректной версии священной книги. Никакие индивидуальные интерполяции не пережили бы этот процесс. Нет, Коран — это единый голос, голос Мухаммеда, голос Аллаха. И этот голос вещает о великой свободе и справедливости на Земле! Только хадисы несут ложные наставления, умножая иерархии и патриархат, возводя исключения в общие правила. Хадисы отказываются от великого джихада, от борьбы с собственными искушениями, во имя малого джихада, защиты от покушений на ислам. Нет. Слишком многое в Коране правители и священнослужители переиначили в собственных целях. Это, конечно, справедливо для всех религий. Это неизбежно. Всё божественное является к нам в мирской одежде, а следовательно искажённым. Божественное подобно дождю, проливающемуся на землю, и все наши усилия достичь божественности выпачканы в грязи — все, кроме тех нескольких секунд предельного потопа, считаных мгновений, которые описывают мистики, когда мы сами сливаемся с дождём. Но эти мгновения скоротечны, что признают даже сами суфии. Поэтому мы, если так нужно, должны позволить чаше разбиться, чтобы добраться до истины наполнившей её воды.
Осмелев, Будур спросила:
— Так как же нам быть современными мусульманами?
— Никак, — проскрежетала самая старая женщина, не отрываясь от вязания. — Это древняя секта пустыни, которая принесла гибель бесчисленным поколениям, включая моё и, увы, ваше. Пора признать это и двигаться дальше.
— Однако по направлению к чему?
— К тому, что грядёт! — вскричала старуха. — К вашим наукам, к самой реальности! Зачем трястись над этими древними верованиями? Все они — о превозмогании сильного над слабым, мужчины над женщиной. Но ведь это женщины рожают детей, растят их, сажают культуры, собирают урожай, готовят еду, обустраивают дома и заботятся о стариках! Это женщины создают мир! А мужчины — воюют и господствуют над остальными, творя законы, религии и оружие. Головорезы и бандиты — вот она, история! Не вижу, с какой стати мы должны под это подстраиваться!
В аудитории воцарилась тишина, и старуха снова принялась за вязание, словно собиралась заколоть спицами всех царей и священнослужителей, когда-либо живших на свете. Вдруг стало слышно хлещущий за окном дождь, голоса студентов во дворе, убийственное клацанье старушечьих вязальных спиц.
— Но если мы пойдём этим путём, — сказал Насер, — тогда китайцы действительно победили.
Опять повисла гудящая тишина.
— Они победили не просто так, — наконец сказала старуха. — У них нет Бога, а поклоняются они своим предкам и своим потомкам. Их гуманизм проложил им путь к науке, прогрессу — всему, в чём нам было отказано.
Снова тишина, ещё более глубокая, в которой было слышно рёв корабельных труб за стеной дождя.
— Вы говорите только о высших сословиях, — заметил Насер. — Зато у них калечили женщин: им перевязывали ноги, делая из них кочерыжки, так же, как подрезают крылья птицам. Всё это тоже Китай. Они жестокие твари, поверьте мне на слово. Я убедился в этом на войне. Не хочу рассказывать, что я видел, но клянусь, я знаю, о чём говорю. У них нет понятия божества, и поэтому нет этических норм; ничто не запрещает им быть жестокими, и поэтому они жестоки. Неимоверно жестоки. Человечество за пределами Китая они не считают за людей. Только ханьцы люди. А остальные — то есть мы, хуэй-хуэй, всё равно что псы. Они высокомерны, жестоки сверх всякой меры; мне не нравится мысль о том, чтобы подражать им, о том, чтобы их победа в войне стала настолько абсолютной.
— Мы были немногим лучше них, — заметила Кирана.
— Не тогда, когда вели себя как истинные мусульмане. Мне кажется, было бы хорошим заданием для урока истории выделить лучшие черты ислама, прошедшие испытание историей, и попробовать понять, можно ли ориентироваться на них сегодня. Каждая сура Корана напоминает нам своими вступительными словами, басмала: «Во имя Бога, милостивого, милосердного». Сострадание, милосердие — как они выражены у нас? Этих концепций нет у китайцев. Буддисты пытались внедрять их, а к ним относились как к нищим и ворам. Но это сакраментальные идеи, и они занимают центральное место в исламе. В наших глазах все люди являются одной семьёй, где правит сострадание и милосердие. Вот что внушал нам Мухаммед, которому внушил это Аллах или его внутреннее чувство справедливости, Аллах, живущий в каждом из нас. Вот что ислам для меня! Вот за что я сражался на войне. Вот то, что мы можем предложить миру и чего нет у китайцев. Любовь, проще говоря. Любовь.
— Но если мы сами не живём по этим правилам…
— Нет! — сказал Насер. — Не нужно нас этим попрекать. Что-то я не вижу, чтобы хоть один народ на Земле до сих пор жил, руководствуясь только лучшими побуждениями. Наверное, именно это и увидел Мухаммед, оглядевшись вокруг. Варварство повсюду, людей, уподобившихся зверям. Потому каждая сура и начинается с призыва к милосердию.
— Ты говоришь, как буддист, — сказал кто-то.
Старый солдат был готов это признать.
— Сострадание — разве не это они ставят во главу угла? Мне нравится то, что делают буддисты в этом мире. Они хорошо на нас влияют. Они хорошо повлияли на японцев и на ходеносауни. Я читал в книгах, что весь наш научный прогресс проистекает от японской диаспоры, последней и самой сильной из буддийских диаспор. Японцы переняли идеи древних греков и самаркандцев.
Кирана сказала:
— Возможно, нам следует найти наиболее буддийские аспекты ислама и развить их.
— А я говорю: бросьте прошлое! — клац, клац, клац…
Насер покачал головой.
— Тогда может зародиться новое — научное — варварство. Как во время войны. Мы должны сохранять ценности, которые говорят о добре и воспитывают сострадание. Использовать лучшее из старого, чтобы проложить новый путь, лучше предыдущего.
— Такой подход мне нравится, — сказала Кирана. — Именно к этому, в конце концов, и призывал Мухаммед.
Отсюда и горький скептицизм старухи, и упрямая надежда ветерана, и неиссякаемые вопросы Кираны — вопросы, к ответам на которые никогда не удавалось подобраться, высекавшие идею за идеей, которые испытываются на прочность её пониманием вещей и тридцатью годами жадного чтения и нищей жизни за доками Нсары. Будур, кутаясь в клеёнчатый плащ и опустив голову, под моросящим дождём возвращалась домой, в завию, и чувствовала, как сгущаются вокруг невидимые материи: жаркое, мимолётное неодобрение увечных молодых мужчин, проходящих мимо по улице, облака, опускающиеся над головой, тайные миры, заключённые во всём, над чем работала в лаборатории тётя Идельба. Подметая по ночам полы и восполняя резервы пустой лаборатории, она чувствовала… соблазн. Что-то великое крылось в квинтэссенции всех этих трудов, в формулах, нацарапанных на доске. За экспериментами физиков стояли годы, даже столетия вычислений, теперь воплотившихся в материальные исследования, способные породить новые миры. Будур подозревала, что никогда не сможет освоить подобную математику, но лаборатория должна была работать так, чтобы ничто не тормозило прогресс, и она стала брать на себя организацию снабжения, ведение хозяйства в кухнях и столовой, оплату счетов (счёт за ци был огромным).
Между тем диалог учёных продолжался, такой же бесконечный, как и беседы в кафе. Идельба и её племянник Пьяли проводили долгие совещания у доски, перебрасываясь мыслями, предлагая пути решения своих загадок; они уходили в работу с головой, иногда радуясь, но часто тревожась, и тогда голос Идельбы делался резким, словно уравнения сообщали ей какие-то неприятные новости, в которые она не могла до конца поверить. И снова она подолгу висела на телефоне, на этот раз в маленькой каморке в завии, и часто уходила, не сказав куда. Будур не знала, связаны ли эти события между собой. Она многого не знала о жизни Идельбы. Мужчины, с которыми она разговаривала у дверей завии, посылки, звонки… Судя по вертикальным морщинкам, пролёгшим между бровями, забот у тёти было много. Эта жизнь казалась какой-то совсем непростой.
— Что не так с исследованием, которое вы проводите с Пьяли и другими учёными? — спросила Будур однажды вечером, когда Идельба методично убирала свой рабочий стол.
Они остались тут одни, и Будур чувствовала глубокое удовлетворение от этого факта, от того, что здесь, в Нсаре, им доверяли важные дела; именно это придало ей смелости расспросить тётю.
Идельба прервала уборку и подняла на неё глаза.
— Причины для беспокойства у нас есть, так, по крайней мере, нам кажется. Но ты не должна никому об этом рассказывать. Но, в общем, как я уже говорила, мир состоит из атомов, крошечных частиц с сердечными узлами, вокруг которых в концентрических оболочках движутся молниеносные пылинки. И всё это до того маленьких размеров, что трудно себе даже представить. Каждая соринка, которую ты сметаешь, состоит из миллионов таких частиц. В кончиках твоих пальцев их миллиарды.
Она пошевелила в воздухе испачканными руками.
— И всё же в каждом атоме хранится много энергии. Воистину, они как запертые молнии, столько в них ци-энергии, — только вообрази себе такую сумасшедшую силу. В каждой единице — по многу ци-триллионов, — она указала на большую круглую мандалу, начерченную на стене, таблицу элементов с арабскими буквами и цифрами, инкрустированными множеством дополнительных точек. — И, как я уже говорила, сила внутри сердечного узла удерживает всю эту энергию вместе, сила невероятно мощная на самых малых расстояниях, связывающая энергию молнии с узлом настолько крепко, чтобы она никогда бы не высвободилась. И это замечательно, потому что количество содержащейся в нём энергии действительно велико. Она пульсирует вокруг нас.
— Так это и ощущается, — сказала Будур.
— Действительно. Но, слушай внимательно, это во много раз сильнее того, что мы можем ощутить. По выдвинутой формуле, о которой я уже говорила, энергия равна массе, умноженной на скорость света в квадрате, а свет невероятно быстр. Поэтому, даже при небольшом количестве вещества, если высвободить часть этой энергии на свободу… — она покачала головой. — Конечно, мощная сила гарантирует, что этого никогда не произойдёт. Но мы проводим исследования одного элемента, алактина, который траванкорские физики называют «Рукой Тары». Я предполагаю, что его сердечный узел нестабилен, и Пьяли уже готов со мной согласиться. Очевидно, что он перенасыщен ци, как инем, так и яном, таким образом, что напоминает мне каплю воды, удерживаемую поверхностным натяжением, но выросшую до таких размеров, что поверхностное натяжение едва справляется с ней, и атом расширяется, как капля в воздухе, деформируясь так и этак, но кое-как держась целым, за редким исключением, когда он слишком растягивается вширь для поверхностного натяжения (в нашем случае, сила узла), а затем естественное отталкивание между частицами ци заставляет сердечный узел расщепиться надвое, превращая его в атомы свинца, но также и высвобождая часть его закрепощённой силы в виде лучей невидимой энергии. Это мы видим на фотопластинках, с которыми ты нам помогаешь. Это немалое количество энергии, и всего один разрыв сердечного узла. И мы задумались и были вынуждены рассмотреть, учитывая природу явления: если мы соберём достаточное количество этих атомов вместе и разорвём хотя бы один сердечный узел, разорвёт ли тем самым высвобожденная ци остальные узлы, все сразу и друг за другом, со скоростью света и в открытом пространстве, — она развела руки в стороны. — И вызовет ли короткую цепную реакцию, — закончила она.
— То есть…
— То есть это очень большой взрыв!
Долгое время Идельба смотрела куда-то в пространство чистой математики.
— Никому не говори об этом, — повторила она.
— Не буду.
— Никому.
— Хорошо.
Невидимые миры, полные энергии и мощи: субатомные гаремы, пульсирующие на грани великого взрыва. Будур вздохнула, увидев перед глазами этот образ. От потаённой агрессии, лежащей в основе всего, никуда не деться. Даже камни были смертны.
Утром Будур просыпалась в завии, помогала по кухне и в кабинете: у работы в завие и в лаборатории и впрямь было много общего, и хотя в разной обстановке работа воспринималась по-разному, некая монотонность была присуща каждой из них; а курсы и прогулки по большому городу стали пространством для полировки её мечтаний и идей.
Она гуляла по гавани и набережной, уже не опасаясь, что кто-то из Тури появится и отвезёт её обратно в отчий дом. Большая часть огромного города оставалась для неё неизведанной, но у неё появились любимые маршруты, пролегающие через определённые районы, и иногда она доезжала на трамвае до конечной остановки, чтобы просто посмотреть на места, которые он проезжал. Приокеанские и речные районы особенно обращали на себя её внимание — а изучать там, конечно, было что. Тусклый солнечный свет пробивался сквозь облака, которые галопом гнал океанский прибрежный ветер; она устраивалась в кафе за доками или на набережной за морской дорогой, читала и писала, отрываясь, чтобы посмотреть на белые шапки, разбивающиеся о подножие большого маяка в конце пристани или скалы северного побережья. Она гуляла по пляжу. Бледно-голубое небо за кучевыми облаками, лиловато-синее море, белизна облака и бьющиеся волны — она любила это, любила всем сердцем. Здесь она могла быть самой собой. Бесконечные дожди можно было перетерпеть ради такого чистого воздуха.
В одном облезлом и побитом бурями прибрежном районе, в конце трамвайной линии номер шесть, находился небольшой буддийский храм, и как-то раз Будур увидела там мать и дочь ходеносауни с курсов Кираны. Они заметили её и подошли.
— Здравствуй, — сказала мать. — Ты приехала навестить нас!
— Вообще-то я просто бродила по городу, — удивлённо сказала Будур. — Мне нравится этот район.
— Ясно, — сказала мать из вежливости, как будто не веря ей. — Прости, что я поспешила с выводами, просто мы знакомы с твоей тётей Идельбой, вот я и подумала, что ты приехала по её поручению. Но ты не… Что ж, не хочешь войти?
— Спасибо.
Немного озадаченная, Будур последовала за ними во внутренний сад с кустарниками и гравием, разбитый вокруг колокола рядом с прудом. Мимо проходили монахини в тёмно-красных рясах, направляясь куда-то внутрь. Одна из них присела поговорить с женщинами ходеносауни, которых звали Ханея и Ганагве, мать и дочь. Все они говорили на фиранджийском с сильным нсаренским акцентом, к которому примешивался какой-то ещё. Будур слушала, как они обсуждали ремонт крыши. Затем её пригласили в комнату, где стоял большой радиоприёмник; Ханея села перед микрофоном и повела разговор, пересекавший океан, на своём родном языке.
После этого они присоединились к группе монахинь в зале для медитаций и пели вместе с ними некоторое время.
— Так вы буддисты? — спросила Будур у женщин ходеносауни, когда сеанс закончился и они вернулись в сад.
— Да, — ответила Ханея. — Буддизм широко распространён среди нашего народа. Мы видим в нём много сходств с нашей старой религией. Думаю, нельзя отрицать и того, что это сыграло нам на руку в момент заключения союза с японцами западного берега нашей страны. Во многих отношениях они оказались похожи на нас, а нам нужна была их помощь в обороне против вашего народа.
— Я понимаю.
Они остановились перед группой мужчин и женщин, которые сидели в кругу и кололи блоки песчаника, делая большие плоские кирпичи, отполированные и идеальной на вид формы. Ханея указала на них и объяснила:
— Это молитвенные камни, для вершины Джомолунгмы. Слышала об этом проекте?
— Нет.
— Так вот, как известно, Джомолунгма была самой высокой горой в мире, но её вершину снесла мусульманская артиллерия в ходе Долгой Войны. Мы же теперь затеяли проект, разумеется, очень долгосрочный, по восстановлению вершины. Вот такие камни доставляют к горе, а альпинисты перед подъёмом на Джомолунгму берут с собой по одному кирпичу вместе с баллоном спасательного газа и оставляют там, на вершине, чтобы впоследствии каменщики сработали из них новую пирамиду вершины.
Будур взглянула на куски шлифованного камня. По размеру они были чуть меньше, чем булыжники, украшавшие внутренний двор. Ей предложили взять один в руки, и она так и сделала; камень в её руках весил как три или четыре книги.
— И много потребуется камней?
— Много тысяч. Это очень долгосрочный проект. — Ханея улыбнулась. — Сто лет, тысячу лет? В зависимости от того, сколько будет альпинистов, которые захотят принести камень на гору. Взрывом снесло значительную массу породы. Но согласись, хороша идея? Символ всеобщего восстановления мира.
На кухне готовили еду, и Будур пригласили отобедать с ними, но она отказалась, сказав, что ей нужно успеть к следующему трамваю.
— Разумеется, — ответила Ханея. — Передай привет своей тётушке. Мы с нетерпением ждём встречи с ней в ближайшее время.
Она не объяснила, что имела в виду, и Будур, оставшись одна, размышляла об этом, пока шла к остановке на пляже и ждала трамвая, идущего в город, ёжась в маленьком стеклянном укрытии от порывистого ветра. В полудрёме ей виделась очередь из людей, несущих на вершину мира целую библиотеку каменных книг.
— Поедем со мной на Оркнейские острова, — предложила Идельба. — Мне бы пригодилась твоя помощь, к тому же я хочу показать тебе развалины.
— На Оркнейские острова? Где это?
Оказалось, это самые северные кельтские острова над Шотландией. Большую часть Британии населяли выходцы из Аль-Андалуса, Магриба и Западной Африки; позже, во время Долгой Войны, ходеносауни построили крупную военно-морскую базу в заливе, окружённом главным Оркнейским островом, и стояли там до сих пор, фактически контролируя Фиранджу, а также защищая своим присутствием редкие остатки коренного населения, кельтов, которые пережили и пришествие франков, и фиранджийцев, не говоря уже о чуме. Будур читала рассказы об этих высоких, бледнокожих людях с рыжими волосами и голубыми глазами, переживших великую чуму, и, сидя с Идельбой за столиком у окошка в гондоле аэростата и глядя на проползающие внизу зелёные холмы Англии, укрытые рябой тенью облаков, порезанные на большие квадраты посевами, живыми изгородями и серыми каменными заборами, размышляла, каково будет оказаться перед настоящим кельтом — выдержит ли она их немые укоризненные взгляды, не дрогнет ли при виде альбиносоподобной кожи и светлых глаз.
Но ничего подобного, разумеется, не произошло. Сойдя на землю, они обнаружили, что Оркнейские острова представляют собой сплошной массив покатых, поросших травой холмов, где даже деревья росли только вокруг белёных фермерских домов с дымовыми трубами по обоим концам, — все дома здесь выглядели одинаково, что, по всей видимости, пошло с древних времён, поскольку ту же архитектуру повторяли и серые развалины в полях вблизи их современных копий. И оркнейцы не были слабоумными веснушчатыми выродками, которых ожидала увидеть Будур, ориентируясь на рассказы о белых рабах османского султана, а здоровенными горластыми рыбаками, с красными лицами, перепачканными маслом, и соломенными, а иногда чёрными и каштановыми волосами, которые кричали друг на друга, как в любой из рыбацких деревень Нсары. Они общались с приезжими запросто, будто те были самыми привычными людьми, а фиранджийцы — экзотикой, что было правдой в этих местах. Для этих людей Оркнейские острова были целым миром.
И когда Будур с Идельбой выехали на автомобиле в пригород, чтобы посмотреть на местные руины, они начали понимать, почему: мир стекался к Оркнейским островам уже три тысячи лет или больше. Это давало им повод чувствовать себя в центре событий, на перекрёстке дорог. Все народы, когда-либо жившие здесь, а их, должно быть, набрался десяток на протяжении веков, использовали в строительстве слоистый песчаник, добываемый на острове, который волны раскалывали на удобные плиты, балки и широкие плоские кирпичи, идеально подходящие для отделки стен и ещё более прочные, если их соединять с цементом. Древнейшие жители также мастерили из камня кровати и кухонные полки, и здесь, на небольшом островке травы, выходящем на западное море, можно было заглянуть в каменные дома, откуда вымели заполнявший их песок, и увидеть домашний быт людей, живших здесь якобы более пяти тысяч лет назад, их утварь и мебель, оставленные нетронутыми. Осевшие комнаты показались Будур похожими на её собственные комнаты в завии. Ничего существенно не изменилось за всё это время.
Идельба покачала головой, глядя на числа, которыми датировалось поселение, и применённые методы датировки, и вслух стала рассуждать о некоторых геохронологиях, которые, по её мнению, подошли бы лучше. Но через некоторое время она замолчала, как и все остальные, и стояла, глядя вниз на скромные и прекрасные интерьеры древних домов. На наши вещи, которые выдерживают даже такие испытания временем.
Вернувшись в единственный город острова, Керкуолл, они прошли по мощённым камнем улицам к очередному небольшому буддийскому храмовому комплексу, расположенному позади древнего собора местных жителей, крошечному, по сравнению с огромными скелетами, оставленными на материке, но достроенному до конца и крытому крышей. Храм позади него был скромным и состоял из четырёх узких строений, окружавших сад камней, в стиле, который Будур называла китайским.
Здесь Идельбу встретили Ханея и Ганагве. Будур удивилась, увидев их, и они рассмеялись, заметив выражение её лица.
— Мы же говорили, что снова скоро увидимся, не так ли?
— Да, — ответила Будур. — Но здесь?
— Это самая большая община ходеносауни в Фирандже, — сказала Ханея. — Мы приехали в Нсару именно отсюда. И довольно часто наведываемся.
После того как им показали комплекс и они сели пить чай в комнате, выходившей во двор, Идельба и Ханея удалились, оставив Ганагве и растерянную Будур одних.
— Мама говорит, что им нужно поговорить пару часов, — сказала Ганагве. — Ты знаешь, о чём они?
— Нет, — ответила Будур. — А ты знаешь?
— Нет. То есть я догадываюсь, что это как-то связано с работой твоей тёти по укреплению дипломатических отношений между нашими странами, но это и так очевидно.
— Да, я знаю, что она этим интересовалась, — принялась выкручиваться Будур. — Но то, как мы с вами пересеклись на лекциях Кираны Фавваз…
— Да, а потом ты появилась у нас в монастыре. Похоже, нашим дорожкам суждено пересекаться, — она улыбнулась непонятной Будур улыбкой. — Пойдём, прогуляемся, этих двоих мы ещё долго будем ждать. В конце концов, им нужно многое обсудить.
Это оказалось новостью для Будур, но она ничего не сказала и весь день бродила по Керкуоллу в компании Ганагве, девушки крайне энергичной, высокой, подвижной и уверенной в себе; узкие улочки и дюжие мужчины оркнейских островов не внушали ей страха. А потом они долго шли от конечной остановки трамвая вдоль пустынного пляжа, откуда открывался вид на большую бухту, бывшую в прошлом оживлённой военно-морской базой. Там Ганагве остановилась у груды булыжников, сбросила с себя одежду и с воплем бросилась в воду, после чего вынырнула, подняв фонтан белых брызг, крича, и её гладкая смуглая кожа блестела на солнце, когда она пальцами стряхивала с себя воду и брызгалась в Будур, подговаривая её окунуться.
— Это полезно! Вода не очень холодная, но так бодрит!
На подобное всегда подбивала её и Ясмина, но Будур скромно отказалась, потому что вид большого, мокрого, красивого зверя, стоявшего рядом с ней на солнце, был почти невыносим; и когда она спустилась к воде и опустила в неё руку, то поняла, что правильно отказалась — вода была ледяной. Она и впрямь словно проснулась и ощутила порывистый солёный ветер и брызги, летевшие в неё от мокрых чёрных волос Ганагве, которая трясла ими из стороны в сторону, как собака. Ганагве посмеялась над ней и оделась, даже не обсохнув. На обратном пути они прошли мимо ватаги бледнокожих детей, которые с любопытством рассматривали их.
— Пора возвращаться. Посмотрим, как дела у наших предков, — сказала Ганагве. — Забавно видеть, как такие бабули берут судьбу мира в свои руки, не правда ли?
— Да, — ответила Будур, гадая, что же всё-таки происходит.
На обратном пути в Нсару Будур спросила об этом Идельбу, но та покачала головой. Она не хотела это обсуждать, погрузившись в свои записи с головой.
— Позже, — сказала она.
По возвращении в Нсару Будур работала и училась. По совету Кираны она прочла книгу о Юго-Восточной Азии и узнала, как смешались на этих территориях индуистская, буддийская и исламская культуры, произведя на свет сильное молодое поколение, которое пережило войну и жило теперь за счёт огромных ботанических и минеральных богатств Бирмы и Малайского полуострова, Суматры и Явы, Борнео и Минданао; группа азиатских наций объединилась в борьбе против центростремительной власти Китая и сбросила с себя китайское влияние. Они заселили Аочжоу, большой выжженный островной континент на юге, и даже заокеанскую Инку в одном направлении, и Мадагаскар с южной Африкой — в другом: на юге зарождалась новая мировая культура, с огромными городскими центрами в Пинькайинге, Джакарте и Куинане на западном побережье Аочжоу, они вели торговлю с Траванкором и строили, как заведённые, города со стальными небоскрёбами высотой более ста этажей. Война повредила эти города, но не уничтожила, и теперь правительства всего мира собирались в Пинькайинге, когда работали над правовыми поправками и укреплением послевоенных порядков.
По мере того как ситуация обострялась, встречи проводились всё чаще и чаще; лишь бы не допустить повторения войны, которая оказалась не в состоянии что-то решить. По крайней мере, так считали члены побеждённого альянса. На данный момент было неясно, заинтересованы ли китайцы и их союзники, или страны Инчжоу, вступившие в конфликт намного позже остальных, в удовлетворении исламских интересов. Однажды Кирана вскользь заметила на лекции, что ислам выброшен в мусорный бак истории, только пока не знает об этом; и чем больше её книг читала Будур, тем больше сомневалась, что это так уж плохо для мира. Старые религии отмирали, и если империя пыталась завоевать мир и терпела неудачу, чаще всего она исчезала.
Работы самой Кираны демонстрировали это предельно ясно. Будур взяла в монастырской библиотеке книги, часть которых была издана почти двадцать лет назад, во время войны, когда Кирана была ещё совсем юной, и зачитывалась ими с большим интересом, мысленно слыша каждую фразу, произнесённую голосом Кираны; это смахивало на стенограмму их разговоров, только ещё длиннее. Она писала на разные темы, как теоретические, так и практические. Целые монографии её африканского периода были посвящены проблемам здравоохранения и женскому вопросу. Будур открыла наугад и погрузилась в лекцию, которую Кирана читала акушеркам в Судане.
Если родители девочки настаивают, если их ни в какую не удаётся отговорить, то крайне важно, чтобы отрезана была только третья часть клитора, а две трети оставлены нетронутыми. Те, кто буквально калечит девочек своими скальпелями, отрезая всё без остатка, поступают вразрез со словами Пророка. Мужчины и женщины должны быть равны перед Богом. Но если весь клитор у женщины отрезан, она становится в некотором роде евнухом: холодной, вялой, лишённой страстей, любопытства, чувства юмора, как стена из глины, как кусок картона, без искры, без цели, без желания, безжизненной, как лужа стоячей воды, её дети несчастны, её муж несчастен, она ничего не делает из своей жизни. Так не забывайте же, те из вас, кому придётся делать обрезание: отрежьте одну треть, оставьте две трети! Отрежьте одну треть, оставьте две трети!
Будур, распереживавшись, стала листать книгу дальше. Через некоторое время она взяла себя в руки и прочитала на другой странице, которая открылась сама собой:
Мне выпала честь стать свидетельницей возвращения Райзы Тарами из её поездки в Новый Свет, где она посещала съезд по проблемам женщин Длинного острова в Инчжоу вскоре после окончания войны. Участники съезда со всего мира были немало удивлены уровнем осведомлённости, проявленным нсарянкой по всем важным вопросам. Они ожидали увидеть отсталую, необразованную женщину, проводящую жизнь в стенах гарема и под покровом вуали. Но Райза была не такой: она разделяла взгляды своих сестёр из Китая, Бирмы, Инчжоу и Траванкора, а условия жизни на родине вынудили её заняться теоретическими изысканиями гораздо раньше большинства.
Она блистательно представляла наши интересы, а по возвращении в Фиранджу заключила, что именно вуаль была основным фактором, препятствующим прогрессу мусульманских женщин, выражая собой всецелое подчинение политической системе. Чтобы пала реакционная система, сначала должны пасть покровы. И прибыв в порт Нсары, где её встречали товарки из женского института, она предстала перед ними с открытым лицом. Вуали сняли и её ближайшие спутницы. В толпе вокруг нас стали раздаваться неодобрительные выкрики, началась толкотня и тому подобное. Но тогда остальные женщины поддержали Райзу, срывая вуали с собственных лиц и швыряя их на землю. Это был удивительный день. После этого вуали в Нсаре начали стремительно исчезать. Всего за несколько лет новое веяние распространилось по стране — очередной кирпич в стене реакционеров пошатнулся. Благодаря этому Нсара прославилась как лидер Фиранджи. Мне же повезло увидеть это своими глазами.
Будур вздохнула и отметила этот отрывок, чтобы позже прочесть своим незрячим солдатам. Шли недели, она продолжала чтение, продираясь через собрания эссе и лекций Кираны — опыт самый что ни на есть изнурительный, потому как Кирана всегда без колебаний нападала на всё, что её не устраивало, разбирая проблему открыто и основательно. Однако какую жизнь она прожила! Будур поймала себя на мысли, что ей стыдно за своё затворническое детство и юность, за то, что ей двадцать три, уже почти двадцать четыре, а она до сих пор ничего не сделала в жизни; Кирана Фавваз в её возрасте уже много лет провела в Африке, сражалась на войне и работала в госпиталях. Будур предстояло наверстать столько упущенного времени!
Во многих книгах, которые Кирана не задавала, Будур, заинтересовавшись китайско-мусульманскими культурами Центральной Азии, читала также о попытках её представителей в течение нескольких столетий примирить две эти культуры. В книгах были старые, некачественные фотографии с их портретами: китайцы внешне, мусульмане по религии, китайцы в речи, мусульмане по закону; трудно было представить себе существование настолько безродной нации. Китайцы истребили большую их часть во время войны, а остальных расселили по пустыням и джунглям Инчжоу и Инки, где они вкалывали в шахтах и на плантациях, став чуть ли не рабами, хотя китайцы утверждали, что больше не практикуют рабство, называя его исламским атавизмом. Но, как бы то ни было, мусульман в северо-западных провинциях не стало. И это могло случиться везде.
Будур начинало казаться, что она никогда не прочитает о периоде в истории, который не был бы удручающим, чудовищным, пугающим и жутким, если только это не история Нового Света, где племена ходеносауни и дине сформировали цивилизацию, способную, хотя и с трудом, противостоять китайцам на западе и Фирандже на востоке. Но даже они изрядно пострадали от болезней и эпидемий в двенадцатом и тринадцатом веках, когда их население резко поредело и они были вынуждены скрываться в центре своего острова. Однако, несмотря на свою малочисленность, они выстояли и смогли адаптироваться. Они не стали отгораживаться от чужеземных влияний, включая новых союзников в свои лиги, они приняли буддизм, объединившись с Траванкорской лигой на другом конце света, и во многом помогли сформировать её по своему образу и подобию; иными словами, они прибавляли силу к силе, даже прячась в дикой глуши, вдали от своих берегов и от Старого Света. Может, это их и спасало. Они заимствовали то, что могли использовать, открещиваясь от остального. И женщины всегда обладали там властью. А теперь, когда старый мир был разрушен Долгой Войной, они вдруг оказались этаким заморским гигантом в лице высоких красивых людей, таких, как Ханея и Ганагве, которые ходили по улицам Нсары в длинных шубах и клеёнчатых плащах, с дружелюбным достоинством коверкая фиранджийский. О них Кирана писала мало, зато Идельба имела с ними какие-то загадочные общие дела, теперь включавшие в себя и передачи, которые Будур отвозила Ханее и Ганагве на трамвае в храм на северном побережье. Четыре раза делала она это по поручению Идельбы, не задавая лишних вопросов, а Идельба ничего ей не объясняла. И, как в Тури, Будур опять казалось, что Идельба знает что-то, чего не знают другие. До чего непростую она вела жизнь. Мужчины вздыхали по ней у ворот завии, а один даже колотил в запертую дверь, крича: «Идельбааа, я люблю тебя, умоляю!» — и пьяно горланил на незнакомом Будур языке, мучая гитару, пока сама Идельба исчезала в их комнате, а через час делала вид, что ничего не произошло; потом она пропадала где-то дни напролёт и снова возвращалась, хмуря брови, порой счастливая, порой взволнованная… До чего непростая жизнь! И большую её часть она держала в тайне.
— Да, — сказала однажды Кирана в ответ на вопрос Будур о ходеносауни, компания которых как раз прошла мимо кафе, где они сидели в тот день, — возможно, в них спасение всего человечества. Но боюсь, мы не так хорошо понимаем их, чтобы утверждать это наверняка. Вот когда они захватят мир окончательно, тогда и узнаем.
— Изучение истории сделало тебя циничной, — заметила Будур. К её колену снова прижалось колено Кираны. Будур позволила ей это, но никак не ответила. — Или, точнее выражаясь, то, что ты видела за время своих путешествий и преподавания, сделало тебя пессимисткой, — так было справедливее.
— Вовсе нет, — ответила Кирана, закурила и, кивнув на сигарету, заметила, походя: — Видишь, мы уже стали рабами их травы. Но я никак не пессимистка. Всего лишь реалистка. И я полна надежд, ха-ха. Присмотрись, и ты сама увидишь наши реальные шансы, — она поморщилась и глубоко затянулась. — Извини, месячные. Ха! Вся история с начала времён похожа на женские менструации: маленькое яйцо возможности, скрытое в простейшем жизненном материале, которое атакуют орды крошечных варваров, пытающихся найти его, терпящих неудачу, сражающихся друг с другом — пока наконец эта возможность не погибает в кровавом месиве, и всё повторяется снова.
Будур рассмеялась от неожиданности. Такая мысль никогда не приходила ей в голову. Кирана, видя это, лукаво улыбнулась.
— Красное яйцо, — сказала она. — Кровь и жизнь, — её колено крепко вжалось в колено Будур. — Вопрос в том, найдут ли орды сперматозоидов яйцеклетку? Прорвётся ли кто-то вперёд, оставит ли своё семя, чтобы мир наконец зачал? Родится ли когда-нибудь настоящая цивилизация? Или история обречена навечно остаться бесплодной старой девой!
Они обе засмеялись, и Будур испытала неловкость совсем другого толка.
— Мир должен найти подходящего партнёра, — рискнула она.
— Точно, — согласилась Кирана со своей лукавой интонацией, и уголки её рта поползли вверх. — Например, марсиан?
Будур вспомнила «уроки поцелуев» кузины Ясмины. Женщины любили женщин, занимались любовью с женщинами — это было в порядке вещей в завии, да и в других местах, наверное, тоже; в конце концов, в Нсаре, как и во всём мире, женщин оставалось намного больше, чем мужчин. На улицах и в кафе Нсары почти нельзя было встретить мужчин тридцати-сорока лет, а те, кто изредка попадался на глаза, часто казались погружёнными в себя, заблудившимися в опиумном тумане с осознанием, что чудом избежали рока. Нет, целое поколение было уничтожено. Зато повсюду женщины гуляли парами, держались за руки, парами жили в завиях. Будур не раз слышала их и в своей завии, в ваннах, в спальнях, поздно ночью в коридорах. Что бы ни говорили, это была самая обычная часть жизни. А ещё, раз или два, в гареме, она принимала участие в играх Ясмины, которая вслух читала любовные романы, слушала по радио грустные песни, транслировавшиеся из Венеции, а потом гуляла во дворе, пела песни под луной и мечтала, чтобы в эти минуты за ней наблюдал мужчина или перепархивал через стену и хватал её на руки, но мужчин поблизости не было. «Давай потренируемся, — хрипло шептала она Будур на ухо, — чтобы потом мы знали, что делать», — она всегда говорила одно и то же, и потом страстно целовала Будур в губы, прижимаясь к ней, и Будур, преодолев удивление, чувствовала, как её губам передаётся чужая страсть, как ци-энергия, и целовала Ясмину в ответ, думая: неужели настоящее чувство когда-нибудь заставит и её пульс биться так сильно? Возможно ли?
Кузина Римма была ещё более искусной, хотя и не такой страстной, как Ясмина, потому что успела побывать замужем, как и Идельба, а потом пожить в римской завии, и когда она наблюдала за ними, то холодно говорила: нет, вот так, оседлай ногу мужчины, которого целуешь, прижмись лобком к его бедру, это сведёт его с ума, и покрутись, чтобы ци закружилось в вас обоих, как в динамо-машине. И, попробовав, они обнаружили, что это правда. Потом Ясмина краснела, неубедительно плакала (ах, мы плохие, мы плохие), а Римма фыркала и говорила: так происходило и будет происходить в каждом гареме на свете. Вот как глупы мужчины. Вот как устроен мир.
Сейчас, на исходе ночи в нсаренском кафе, Будур слегка надавила на колено Кираны в ответ — понимающе, дружелюбно, но нейтрально. Раньше она всегда уходила из кафе в компании других студентов, в самый ответственный момент не встречаясь с Кираной взглядом, — возможно, посылая этим противоречивые сигналы, потому что не понимала, что произойдёт с её учебой и жизнью в целом, если она даст Киране более однозначный ответ и то, что есть между ними, зайдёт дальше поцелуев и прикосновений. С сексом, о котором она была наслышана, всё понятно, но как насчёт всего остального? Она сомневалась, что хочет заводить отношения с этой энергичной немолодой женщиной, учительницей, в некотором смысле ещё незнакомкой. Но пока кто-то не решится на первый шаг, всем так и суждено оставаться незнакомцами.
Они стояли рядом, Будур и Кирана, на многолюдной вечеринке в саду с видом на устье реки Ливайя, слегка соприкасаясь плечами, как будто случайно, как будто давка вокруг мецената и философа Тахара Лабида вынуждала их жаться друг к другу, чтобы ловить жемчужины, срывающиеся с его губ, хотя в действительности он оказался жутким и навязчивым болтуном из тех, кто в разговоре постоянно, чуть ли не при каждом обращении к вам, повторяет ваше имя, чем вызывает резкое отторжение, как будто так он пытается присвоить вас или попросту напоминает себе в своём солипсизме, с кем он, собственно, разговаривает, никогда не замечая, что тем самым вызывает желание сбежать от него куда подальше.
Долго не выдержав такого, Кирана содрогнулась, возможно, от его зацикленности на себе, слишком похожей на её собственную (в которой она чувствовала себя комфортно), и увела Будур прочь. Она поднесла руку Будур, побелевшую и потрескавшуюся от чистящего средства, к своему лицу и сказала:
— Тебе следует носить резиновые перчатки. В лаборатории должны быть.
— Есть. Я ношу. Но иногда в перчатках трудно за что-то взяться.
— Вот как.
Такая незамысловатая забота о состоянии её рук, исходящая от великой интеллектуалки, учительницы, которую вдруг окружили почитатели, забросали вопросами, что она думает о китайских феминистках… Будур смотрела, как Кирана с ходу пустилась в рассуждения о становлении женского движения среди мусульманских китаянок и особенно о роли Кан Тунби, которая вместе со своим супругом, китайско-мусульманским учёным Ибрагимом аль-Ланьчжоу, заложила теоретическую основу феминизма, позже доработанную в китайской глубинке поколениями женщин позднего цинского периода (разумеется, их успехам на каждом шагу препятствовали имперские чиновники — до тех пор, пока Долгая Война не смела все предыдущие нормы поведения чистой прагматичностью мировой войны, а женские батальоны и фабричные бригады не заняли в мире такое положение, которое уже нельзя было пошатнуть, как бы ни старались китайские бюрократы). Кирана могла назубок процитировать список требований военного времени, выдвинутых китайским Женским советом промышленных рабочих, и сделала сейчас именно это: «Равные права для мужчин и женщин, создание условий для повсеместного женского образования, улучшение положения женщины в семье, моногамия, свобода вступления в брак, помощь в получении профессии, запрет на наложниц, торговлю женщинами и побои, усиление политической роли женщин, законы о проституции». Эти слова звучали своеобразным напевом, гимном, молитвой.
— По словам китайских феминисток, в Инчжоу и Траванкоре женщины находились в лучшем положении, тогда как траванкорские феминистки утверждали, что переняли свои идеи от сикхов, взявших их из Корана. И снова вернёмся к китайцам. Вы видите, что вопрос стоял в вытягивании себя из болота за волосы и каждый считал — в другой стране ситуация лучше и нужно бороться за достижение аналогичного результата…
Она говорила и говорила, виртуозно плетя полотно из истории последних трёх столетий, и всё это время Будур теребила свои потрескавшиеся белёсые руки и думала: «Она хочет тебя, она хочет, чтобы твои руки были гладкими, потому что, если она добьётся своего, эти руки будут касаться её».
Будур отошла, в одиночестве, озабоченная своими мыслями. Она заметила на одной из террас Хасана и поднялась наверх, присоединяясь к компании его друзей, среди которых встретила и Насера Шаха, и престарелую женщину с курсов Кираны, не знавшую, чем себя занять без вязания под рукой. Они оказались братом и сестрой, а она — ещё и хозяйкой вечера. Будур наконец представили ей, но Зейнаб Шах говорила мало; Хасан же был давним другом семьи. Все они знали Кирану уже много лет и давно посещали её лекции. Будур узнала об этом от Насера, пока вокруг них летали обрывки разговора.
— Меня беспокоят его постоянные повторения и зашоренность. Разве юрист…
— Потому это и работает в отношении…
— Что работает? Он был стряпчим у священнослужителей.
— Явно, что не писателем.
— Коран должен быть прочитан вслух и услышан, по-арабски он подобен музыке — это настоящая поэзия. Вы бы слышали это в мечети.
— Я туда ни ногой. Мечеть — для людей, которые ищут возможность сказать: я лучше вас уже потому, что выражаю веру в Аллаха. Это не для меня. Мир моя мечеть.
— Религия подобна карточному домику. Стоит прижать её фактом — и всё рушится.
— Красиво сказано, но это чушь, как и большинство твоих афоризмов.
Будур оставила Насера и Хасана и подошла к длинному столу, уставленному закусками и бокалами с красным и белым вином, прислушиваясь на ходу и поедая маринованную селёдку на крекерах.
— Слышал, что совету министров пришлось пойти на уступки армии, чтобы не подпустить их к своей казне, так что в итоге всё опять сводится к одному и тому же…
— … шесть лок — это названия отсеков мозга, отвечающих за разные виды мыслительных процессов. Уровень животных — это мозжечок, уровень голодных духов — лимбический архипелаг, люди — это речевые доли, асуры — лобная кора, а боги — перешеек между двумя половинами мозга, который в активном состоянии позволяет нам наблюдать проблески высшей реальности. Потрясающе, до чего можно докопаться исключительно путём самоанализа…
— Но это только пять лок, а как насчёт ада?
— Ад — это другие люди.
— … уверена, у них не наберётся столько союзников.
— Они держат контроль над океанами, поэтому могут явиться к нам, когда захотят, но нам нужно разрешение, чтобы отправиться к ним, так…
— Так поблагодарим же за это звёзды. Нам только на руку, чтобы генералы чувствовали себя максимально бессильными.
— Верно, но лучше не впадать в крайности. Мы можем случайно попасть из огня да в полымя.
— … давно установлено, что вера в реинкарнацию мигрирует по миру от одной культуры к другой, обосновываясь в местах с наиболее напряжённой ситуацией.
— Может, она мигрирует вместе с теми душами, которые действительно реинкарнируют, об этом ты не задумывался?
— … студент за студентом, это становится своего рода потребностью. Заменой друзьям или чем-то в этом роде. Печально, но страдают на самом деле именно студенты, так что сложно жалеть…
— История была бы совсем другой, если бы…
— Да, если бы — что? Что «если бы»?
— Если бы мы завоевали Инчжоу, когда у нас был такой шанс.
— Он настоящий мастер, работать с запахами не так-то просто, ведь они у каждого вызывают свои ассоциации, но ему как-то удаётся затрагивать самые глубокие из них, и поскольку обоняние крепче других чувств связано с памятью, он производит сильное впечатление. Этот переход от ванили к кордиту и жасмину — это, конечно, лишь преобладающие ароматы, а их в каждом вдохе, кажется, десятки, но какой эффект, уверяю вас, невозможно остаться равнодушными…
У столика с напитками друг Хасана по имени Тристан играл на странно настроенном уде[517], бренча простейшие аккорды и напевая на одном из древних франкских языков. Будур потягивала белое вино из бокала и смотрела на музыканта, стараясь не вникать в голоса вокруг. Его игра вызывала интерес, и мерный тембр его голоса заполнял собой пространство. Над его губой изогнулись чёрные усы. Он поймал взгляд Будур и коротко улыбнулся. Песня подошла к концу, раздались аплодисменты, и некоторые из слушателей обступили его, стали о чём-то спрашивать. Будур подошла, чтобы услышать его ответы. К ним присоединился Хасан, и Будур встала рядом с ним. Тристан отвечал короткими отрывистыми фразами, словно стесняясь. О музыке он говорить не хотел. Будур он приглянулся. Он сказал, что пел песни из Франции, Наварры и Прованса. Песни третьего и четвёртого веков. Люди просили сыграть ещё, но он пожал плечами и спрятал инструмент в футляр. Он ничего не объяснил, и Будур подумала, что просто толпа была слишком шумной. Тахар со своими музыкантами подошёл к столику с напитками.
— Говорю тебе, Вика, всё, что происходит…
— … всё ведет к Самарканду того периода, когда там ещё…
— Это было прекрасно и трудно, и люди стыдились этого.
— В тот день, в тот самый час всё и началось…
— Ты, Вика, наверное, страдаешь избирательной глухотой.
— Но вот в чём дело…
Будур ускользнула ото всех, а затем, чувствуя, что устала от вечеринки и от гостей, покинула сад. Она изучила расписание на трамвайной остановке и поняла, что ждать следующего трамвая ещё почти полчаса, поэтому побрела пешком по тропе вдоль реки. К тому времени, когда добралась до центра города, она уже получала такое удовольствие от прогулки, что, не останавливаясь, пошла дальше, минуя причал и рыбный рынок, где под порывистым ветром причал становился асфальтовой дорогой, проложенной поверх больших валунов, которые торчали из маслянистой воды, плескавшейся у их основания. Будур смотрела на облака в небе и вдруг испытала такое счастье, сразу почувствовав себя ребёнком, — счастье, в котором тревоги были чем-то смутным и далёким, не серьёзнее тени облаков на тёмно-синей поверхности моря. Подумать только, вся жизнь могла бы пройти, а она так и не увидела бы океана!
Однажды вечером, в завии, Идельба подошла к ней и сказала:
— Будур, помни: никому и ни при каких условиях не рассказывай о том, что я говорила тебе об алактине. О том, что может означать его расщепление.
— Само собой. Но почему ты об этом вспомнила?
— В общем… мы подозреваем, что кто-то ведёт за нами наблюдение. Скорее всего, это кто-то из правительства, какой-нибудь департамент безопасности. Это не вполне ясно. В любом случае нужно быть крайне осторожными.
— Почему вы не можете обратиться в полицию?
— Понимаешь, — она едва удержалась, чтобы не закатить глаза, но Будур заметила это, и голос Идельбы смягчился, — полиция — тоже часть армии. Так ещё с войны повелось. А мы стараемся не привлекать к этим вопросам никакого лишнего внимания.
Будур указала на них рукой.
— Но ведь тут нам не о чем беспокоиться. Ни одна женщина в завии никогда не выдаст свою соседку, даже военным.
Идельба уставилась на неё, пытаясь понять, не шутит ли она.
— Не будь наивной, — сказала она наконец, уже резче, и, похлопав себя по колену, встала, направляясь в ванную.
Это было не единственное облако, тень которого омрачала счастье Будур в эти дни. Газеты по всему дар аль-исламу пестрели новостями о волнениях, повсеместно росла инфляция. Военные перевороты в Скандистане, Молдавии, Аль-Алеманде и Тироле, находящихся в непосредственной близости от Тури, всколыхнули весь мир — слишком острая для таких мелких стран реакция была вызвана явными опасениями за возрождение мусульманской агрессии. Мусульман обвиняли в нарушении обязательств, наложенных на исламский мир по итогам послевоенного Шанхайского съезда, как будто он был монолитным блоком, что даже в разгар самой войны выглядело смехотворно. В Китае, Индии и Инчжоу вводились санкции и даже эмбарго. Последствия угрожающих мер отразились на Фирандже моментально: подскочили цены на рис, затем на картофель, кленовый сироп и кофейные зёрна. Все ринулись делать запасы, вспомнив старые привычки военного времени, и даже когда взлетели цены, продукты первой необходимости сметались с полок бакалейных магазинов, едва успев поступить в продажу. Это сказывалось буквально на всём, не только на продуктах питания. Запасательство оказалось заразным феноменом, следствием всеобщего пессимизма и разочарования в способности правительства удерживать всё на плаву; а поскольку правительство действительно катастрофически сдало позиции к концу войны, многие были склонны откладывать деньги при первом намёке на угрозу. Приготовление пищи в завии стало упражнением в изобретательности. В обед часто ели картофельный суп, по-всякому приправленный специями для приидания вкуса, но иногда его приходилось подавать изрядно разбавленным, чтобы хватило на каждого за столом.
Жизнь в кафе бурлила так же, как и всегда, по крайней мере на первый взгляд. Вот только голоса людей стали, пожалуй, немного резче, блеск глаз — ярче, смех — громче, гулянки — пьянее. Опиумом теперь тоже запасались впрок. Люди приходили с тележками бумажных денег или предъявляли римские купюры номиналом в пять триллионов, со смехом предлагая расплатиться ими за чашку кофе и получая отказ. Только, по правде говоря, смешного было мало: с каждой неделей товары ощутимо дорожали, и, похоже, с этим ничего нельзя было поделать. Люди смеялись от своего бессилия. Будур стала реже ходить в кафе, избегая неловких встреч с Кираной и заодно экономя деньги. Иногда они с Пьяли, племянником Идельбы, ходили в другие кафе для публики поскромнее; Пьяли и его приятелям, к которым иногда присоединялись Хасан и его друг Тристан, похоже, нравились безыскусные заведения, облюбованные моряками и грузчиками. Так Будур и провела зиму, когда на улицах висел густой, как бесплотный дождь, туман, слушая рассказы об Инчжоу и штормовом Атлантическом океане, самом опасном из всех водоёмов.
— Мы живём на их честном слове, — горько сказала Зейнаб Шах, не отрываясь от вязания в их любимом кафе. — Как японцы после завоевания китайцами.
— Иногда нужно позволить чаше разбиться, — пробормотала Кирана.
Её лицо в тусклом свете было спокойным и непреклонным.
— Они все давно разбиты, — ответил Насер, сидя в углу и глядя в окно на дождь. Он постучал сигаретой по пепельнице. — Не могу сказать, что сожалею об этом.
— В Иране всем тоже как будто всё равно, — сказала Кирана в попытке приободрить его. — И они делают большие успехи, занимая лидирующие роли во всех областях науки. Лингвистика, археология, естественные науки — там собрались все ведущие специалисты.
Насер кивнул, погружённый глубоко в себя. Будур теперь знала, что он потратил всё своё состояние на финансирование многих из их усилий, находясь здесь в каком-то непонятном изгнании. Ещё одна сложная жизнь.
Снова хлынул ливень. Погода, казалось, подчёркивала их ситуацию, ветер с дождём били в большие окна кафе «Султанша», и капли воды хаотично стекали по стеклу, мечущиеся из стороны в сторону с порывами ветра. Старый солдат смотрел на дым, коричневые струйки которого сплетались с серым и расползались всё шире по мере подъёма вверх. Пьяли однажды описал ей динамику этого ленивого восхождения, такую же, как у дождевых дельт на оконных стёклах. Грозовое солнце бросало серебристый отблеск на мокрую улицу. Будур была счастлива. Мир был прекрасен. Она так проголодалась, что молоко в кофе казалось ей едой; солнце после грозы было ей пищей. Она думала: этот момент прекрасен. И эти старые персы прекрасны, и их персидский акцент прекрасен. И редкая безмятежность Кираны прекрасна. Отбрось прошлое и будущее. Хайям, любимый поэт персов, это понимал, и поэтому муллы почти всегда его недолюбливали.
Все ушли, и Будур подсела к Киране, наблюдая, как та что-то пишет в записной книжке в коричневом переплёте. Кирана подняла голову, довольная вниманием Будур. Она сделала перерыв на сигарету, и они немного поговорили об Инчжоу и ходеносауни. Как всегда, мысли Кираны приняли интересный оборот. Она считала, что ходеносауни позволило выжить то, что их цивилизация находилась на самой ранней стадии развития, когда их открыл Старый Свет, хотя это и противоречило логике. Будучи охотниками-собирателями, они одни обладали большим умом, чем развитые народы, и были способны к адаптации, в отличие от инков, скованных строгой теократией. Если бы не восприимчивость к болезням Старого Света, ходеносауни наверняка бы уже покорили Старый Свет. И теперь они навёрстывали упущенное.
Они говорили о Нсаре, о военных и богословах, о медресе и монастыре. Девичестве Будур. Времени, проведённом Кираной в Африке. После закрытия кафе Будур пошла с Кираной в её завию, в маленький мансардный кабинет с дверью, которая часто запиралась на ключ, и там они лежали на кушетке и целовались, кувыркаясь в объятиях друг друга, и Кирана сжимала её так крепко, что Будур испугалась за сохранность своих рёбер; и испугалась снова, когда её живот скрутило мощным оргазмом.
Потом Кирана обняла её, улыбаясь своей лукавой улыбкой, куда спокойнее, чем когда-либо.
— Твоя очередь.
— Я уже кончила, пока тёрлась о твою ногу.
— Можно и по-другому, нежнее.
— Нет, правда, не стоит. Я уже устала.
И Будур поняла с недоумением, которое отразилось в её глазах, что Кирана не позволит ей прикоснуться к себе.
После этого Будур ходила на курсы в смешанных чувствах. На занятиях и в кафе Кирана вела себя с ней так же, как и всегда, наверняка из соображений приличия, но Будур от этого становилось неприятно, и ещё — печально. В кафе она садилась по другую сторону стола от Кираны, редко пересекаясь с ней взглядом. Кирана поняла намёк и вернулась к разговору, текущему на её стороне стола, поддерживая диалог в своей обычной манере, которая теперь казалась Будур немного натянутой, и даже утомительной, хотя и не более многословной, чем обычно.
Будур повернулась к Хасану, который описывал путешествие на Сахарные острова между Инчжоу и Инкой, где он планировал днями напролёт курить опиум, развалившись на белых пляжах или в бирюзовой воде у их берегов, тёплой, как парное молоко.
— Как было бы славно, не правда ли? — спросил Хасан.
— Разве что в следующей жизни, — ответила Будур.
— Следующая жизнь, — язвительно фыркнул Хасан, глядя на неё налитыми кровью глазами. — Какая милая мысль.
— Никто не знает наверняка, — ответила Будур.
— Ага. Может, нам всем стоит наведаться к мадам Сурури, узнать, кем мы были в прошлой жизни. Поговорить с близкими в бардо. Так делает половина вдов Нсары, наверняка это приносит им утешение. Если ты веришь в такое, — он указал за большое окно, где по улице проходили люди в чёрных пальто, сгорбившись под зонтиками, — но только это глупо. Большинство людей не живут даже той жизнью, которая им дана.
Жизнь одна. Будур никак не могла смириться с этой мыслью, хотя и учёные, и все остальные в один голос убеждали, что эта жизнь — единственная, это всё, что у тебя есть. Когда Будур была маленькой, её мать говорила: веди себя хорошо, если не хочешь вернуться улиткой. На похоронах читали молитвы о новом существовании умершего, прося Аллаха дать ему шанс исправиться. Теперь же всё это было отринуто: и будущие жизни после смерти, и рай, и ад, и сам Бог — вся белиберда, все предрассудки былых поколений, сочинявших в своём непомерном невежестве мифы, чтобы придать чему-то смысл. Современные люди жили в материальном мире, эволюционировавшем до своего теперешнего состояния по воле случая и законов физики; они проживали свою единственную жизнь в мучениях и умирали (это выяснили учёные в результате своих исследований), и ничто в жизни и опыте Будур не указывало на обратное. И наверняка так оно и было. Такова была реальность, им оставалось или приспособиться, или обманываться иллюзиями. И каждый приспосабливался к своему космическому одиночеству: к Накбе, к голоду и тревогам, к кофе и опиуму, к осознанию конца.
— Мне не послышалось, ты предложил посетить мадам Сурури? — спросила Кирана с другого конца стола. — Отличная мысль! Так и поступим. Это будет образовательная экскурсия в рамках курсов истории: посещение места, где люди до сих пор живут той же жизнью, что и сотни лет назад.
— Как я понимаю, она обычная старая шарлатанка.
— Мой друг посещал её сеанс и сказал, что прекрасно провёл время.
Слишком много часов они провели в этом месте, глядя на одни и те же пепельницы и кофейные круги на столешницах, те же дождевые капли на окнах. Поэтому они забрали свои пальто и зонты, сели на трамвай № 4, едущий вверх по течению реки, и докатились до бедного жилого квартала, примыкающего к старым верфям, где на каждом углу торчали маленькие магрибские лавки. Между швейным ателье и прачечной прятался тесный проход к комнатам над магазинами. На их стук дверь открылась, и их пригласили в прихожую, а затем дальше, в тёмную комнату, заставленную диванами и маленькими столиками, очевидно, переделанную гостиную довольно большой старой квартиры.
Восемь или десять женщин и трое стариков сидели на стульях перед черноволосой женщиной, которая оказалась моложе, чем ожидала Будур, но не слишком юной. Она была одета как зоттка, с густо подведёнными помадой губами и обвешанной дешёвыми стеклянными украшениями. Она разговаривала со своими адептами тихим напряжённым голосом, и вдруг замолчала и указала вновь прибывшим на пустые стулья в дальнем конце комнаты, не проронив ни слова.
— Каждый раз, когда душа нисходит в тело, — продолжила она, когда все расселись, — она подобна небесному воину, вступающему на поле битвы жизни и сражающемуся с невежеством и злом. Она стремится раскрыть свою внутреннюю божественную суть и установить божественную истину на Земле сообразно своим возможностям. Затем же, в конце земного путешествия, она возвращается в свою область бардо. И я могу общаться с этой областью, если для этого будут созданы подходящие условия.
— Сколько времени душа проводит там, прежде чем вернуться обратно? — спросила одна из женщин.
— Зависит от обстоятельств, — ответила мадам Сурури. — Для перехода высших душ не существует единого правила. Одни начинали с минералов, другие — с животного царства. Иногда путь начинается с обратного конца, и космические боги принимают человеческий облик, — она кивнула, будто лично сталкивалась с феноменом. — Вариантов много.
— Так это правда, что в предыдущих воплощениях мы могли быть животными?
— Да, это возможно. В эволюции нашей души мы бывали всем сущим, включая камни и растения. Конечно, невозможно слишком сильно измениться между двумя соседними реинкарнациями. Но за многие инкарнации могут произойти большие перемены. Например, Будда заявил, что был козлом в одной их прошлых жизней. Но, поскольку он осознал Бога, это уже не имело значения.
Кирана сдавленно фыркнула и поёрзала на стуле, чтобы скрыть это.
Мадам Сурури проигнорировала её.
— Ему не составило труда узреть, кем он был в прошлом. Некоторым из нас дан такой дар. Но он знал, что прошлое ничего не значит. Наша цель не позади нас, она впереди нас. Я всегда говорю, что для человека одухотворённого прошлое — пыль. Я говорю так потому, что прошлое не дало нам того, что нам необходимо. А необходимо нам постичь Бога и вступить в контакт с нашими близкими, а это полностью зависит от нашего внутреннего зова. Мы должны сказать: «У меня нет прошлого. Я начинаю здесь и сейчас, с Божьей милостью и моим собственным устремлением».
Будур подумала, что здесь сложно было с чем-то поспорить, и мысль неприятно скребнула ей по сердцу, учитывая, кто произнёс эти слова, но скептицизм, исходящий от Кираны, ощущался подобно жарким волнам, и казалось, вся комната прогревается им, как если бы на полу работал обогреватель, сжигающий ци. Возможно, её собственное смущение оказывало такой эффект. Будур потянулась и взяла Кирану за руку. Провидица оказалась слишком интересной фигурой, а ёрзанья Кираны не давали ей сосредоточиться.
Старая женщина, всё ещё носившая брошь, которую выдавали вдовам в середине войны, сказала:
— Когда душа выбирает для себя новое тело, она уже знает, какую жизнь проживёт?
— Она видит только возможности. Бог знает, но скрывает будущее. Да и сам он не использует своё высшее видение постоянно, иначе в этом не было бы никакого смысла.
Кирана открыла рот, как будто собираясь подать голос, но Будур ткнула её локтем.
— Забывает ли душа подробности о своих прежних переживаниях, или помнит?
— Душа не должна помнить такие вещи. Это всё равно что помнить, что ты сегодня ел, или вкусно ли готовил мой адепт. Если я знаю, что адепт проявил ко мне доброту и принёс мне обед, этого уже достаточно. Мне не нужно знать тонкости рецепта. Главное, помнить впечатление от поступка. Именно так помнит душа.
— Иногда моя… подруга и я медитируем, глядя друг другу в глаза, и когда мы это делаем, иногда мы видим, как лица друг друга меняются. Даже наши волосы меняют цвет. Я бы хотела узнать, что это значит.
— Это значит, что вы видите свои прошлые воплощения. Но это крайне нежелательно. Предположим, вы видите, что три или четыре воплощения назад вы были свирепым тигром? Что хорошего бы это сделало вам? Прошлое — это пыль, говорю я вам.
— Кто-нибудь из ваших адептов… кто-нибудь из нас знал друг друга в прошлых воплощениях?
— Да. Мы путешествуем группами и постоянно сталкиваемся друг с другом. Например, двое из наших сегодняшних гостей в этом воплощении являются близкими друзьями. Во время своих медитаций я увидела, что они приходились родными сёстрами в своём предыдущем воплощении и были очень близки. А в ещё одном предшествующем воплощении они были матерью и сыном. Так всё и происходит. Ничто не затуманит зрение моего третьего глаза. Когда устанавливается истинная духовная связь, она уже никогда больше не исчезает до конца.
— Вы могли бы… не могли бы вы рассказать нам, кем мы были раньше? Или кто из нас имел такую связь?
— Вслух этим двоим я ничего не говорила, но моим настоящим адептам я всё сказала внутренне, поэтому в душе они уже знают об этом. Мои настоящие адепты — те, кого я приняла под своё крыло и кто принял меня, — будут удовлетворены и осознают себя в этом воплощении, или в своём следующем, или через незначительное их число. Некоторые из них, те, кто плохо начал, могут принимать порядка двадцати воплощений и даже больше. Многие из тех, кто пришёл ко мне в своём первом или втором человеческом воплощении, могут пройти этот путь ещё сотни раз, пока достигнут цели. Первое и второе воплощения — всё ещё полуживотные, за редким исключением. Животное всё ещё выступает доминирующим вариантом, так как же им достичь осознания Бога? Даже в «Центре духовного развития» Нсары, здесь, среди нас, находится много адептов, которые прошли всего шесть или семь земных воплощений, и на улицах города я вижу африканцев и других чужестранцев, в которых животного явно больше, чем человеческого. Что может сделать гуру с такими душами? С ними возможности гуру весьма ограничены.
— А вы… можете ли вы установить контакт с душами, завершившими свой земной путь? Или ещё не время?
В ответ мадам Сурури наградила просительницу ровным, невозмутимым взглядом.
— Но они уже разговаривают с вами, разве нет? Мы не можем взывать к ним сейчас. Духи не любят быть у всех на виду. А среди нас есть гости, к которым они ещё не привыкли. К тому же я устала. Вы знаете, как тяжело говорить вслух в земном мире то, что они сообщают в наших сердцах. А теперь прошу к столу, отведать принесённых вами угощений — с мыслями о том, что близкие говорят с нами в наших сердцах.
Гости кафе, перекинувшись взглядами, решили уйти, в то время как остальные удалились в соседнюю комнату: они не покусились бы принять пищу от людей, не веря в их религию. Они оставили провидице по несколько монет, и та приняла их с достоинством, игнорируя многозначительный взгляд Кираны и глядя на неё в ответ непримиримо и открыто.
Следующий трамвай ожидался не раньше, чем через полчаса, так что компания отправилась обратно пешком через промышленный район и вниз по реке, пересказывая друг другу избранные моменты встречи и пошатываясь от смеха. Даже Кирана не могла удержаться от смеха, выкрикивая над рекой:
— Мой третий глаз всё видит, но вам я ничего не скажу! Какая невероятная чушь!
— Я ответила на ваши вопросы своим внутренним голосом, а теперь пора обедать!
— Некоторые мои адепты в прошлой жизни были сёстрами, хотя и козами, но чего ещё ожидать от прошлого, ах, ха-ха-ха-ха-ха!
— Да замолчите вы, — резко одёрнула их Будур. — Она зарабатывает на жизнь, — добавила она и обратилась к Киране: — Она говорит людям то, что они хотят слышать, и ей платят за это деньги, разве это так кардинально отличается от того, что делаешь ты? Она помогает им почувствовать себя лучше.
— Да что ты?
— Она предлагает им услугу в обмен на еду. Сообщает им то, что они хотят услышать. Ты за свой хлеб говоришь то, чего никто не хочет слышать, разве это лучше?
— А что, — ответила Кирана, снова хохотнув, — я неплохо устроилась, если смотреть с такой стороны. Уговор! — закричала она через реку на весь мир. — Я скажу вам то, чего вы не желаете слышать, а вы заплатите мне хлебом!
Даже Будур не удержалась от смеха.
Они прошли по последнему мосту рука об руку, смеясь и болтая, после чего добрели до центра города, где трамваи скрипели по рельсам, а мимо спешили люди. Будур с любопытством вглядывалась в проносящиеся мимо лица, вспоминая износившуюся маску фальшивой гуру, деловитой и суровой. Кирана правильно делала, что смеялась. Все старые мифы были просто сказками. Единственная реинкарнация, которая нам дана, — это утреннее пробуждение. Никто никогда не был тобой, ни ты, существовавший год назад, ни ты будущий не существовали ни десять лет спустя, ни даже на следующий день. Всегда существовал только момент, невообразимый минимум времени, в каждый новый миг уже прошедший. Воспоминания были пристрастны: тусклая безликая комната в нищем районе, освещённая вспышками далёких молний. Когда-то она жила в гареме преуспевающего купца, но какое теперь это имело значение? Сейчас она была свободной женщиной и жила в Нсаре и гуляла ночью по городу в компании весёлых интеллектуалов — а больше ничего и не было. Она тоже рассмеялась, издав болезненный безудержный вскрик, полный какой-то неистовой радости. Вот что на самом деле предлагала Кирана в обмен на свой хлеб.
В завии Будур поселились три новенькие: тихие женщины с банальными предысториями, которые держались преимущественно особняком. На них, как водится, легли хлопоты по кухне. Будур чувствовала себя неуютно под их взглядами, которыми они никогда не обменивались друг с другом. Она никак не могла поверить, что они могут предать такую же молодую девушку, как они сами, к тому же две из них оказались очень приятными в общении. Будур вела себя с ними резче, чем ей хотелось, но, следуя предостережениям Идельбы, не проявляла открытой враждебности, чтобы не выдать своих подозрений. Это была тонкая грань в игре, участвовать в которой Будур совсем не хотелось, хотя не совсем: это неприятно напоминало о различных масках, которые ей приходилось примерять перед отцом и матерью. Она так хотела, чтобы тут всё было по-новому, хотела быть самой собой со всеми без исключения — грудь в грудь, как говорили иранцы. Но, похоже, жизнь вынуждала чуть ли не постоянно играть роли. Быть ненавязчивой на лекциях Кираны и безразличной в кафе, даже когда их ноги оказывались совсем рядом, быть непременно обходительной со шпионками.
Тем временем в лаборатории за площадью Идельба и Пьяли работали в поте лица, практически ежедневно задерживаясь допоздна; Идельба всё больше и больше мрачнела, и, как показалось Будур, она пыталась скрывать свои тревоги, малоубедительно отшучиваясь.
— Обычные проблемы физиков, — отвечала она на все вопросы. — Мы пытаемся кое в чём разобраться. Сама знаешь, как увлекательны бывают теории, но это всего лишь теории. Ничего существенного.
Похоже, в мире все надевали маски, даже Идельба, которой это совсем не давалось, хотя она частенько в них нуждалась. У Будур не оставалось никаких сомнений, что на кону стояло что-то очень важное.
— Это что, бомба? — тихо спросила Будур однажды вечером, когда они запирали двери опустевшего здания.
Идельба колебалась лишь мгновение.
— Допустим, — прошептала она, оглядываясь вокруг. — Такая возможность не исключена. Так что, пожалуйста, никогда больше не заговаривай об этом.
В те месяцы Идельба так много работала, а ела, как и все в завии, так мало, что заболела и перестала вставать с постели. Это сильно её расстраивало, и, несмотря на мучительное течение болезни, она старалась изо всех сил как можно скорее подняться на ноги, и даже пыталась работать над вычислениями прямо в постели, без устали скрипя карандашом и щёлкая логарифмическими счётами, пока бодрствовала.
И вот однажды, когда Будур была в завии, Идельбе позвонили, и она поплелась по коридору и ответила на звонок, кутаясь в халат. Положив трубку, она поспешила на кухню и попросила Будур зайти к ней в комнату.
Будур пошла за ней, удивлённая спорости её движений. В спальне Идельба заперла дверь и начала складывать бумаги и тетради в матерчатую сумку для книг.
— Прошу, спрячь это, — взмолилась она. — Вряд ли ты сможешь уйти, тебя точно задержат и обыщут. Спрячь это где-нибудь в завии, только не у себя и не у меня, наши комнаты перевернут вверх дном. Они будут везде искать, не знаю, что посоветовать.
В её тихом голосе слышалось отчаяние; Будур никогда не видела её такой.
— Кто «они»?
— Не имеет значения, поторопись! Это полиция. Они уже в пути, иди.
Раздался звонок в дверь, и тут же повторился.
— Положись на меня, — сказала Будур и бросилась по коридору в свою спальню.
Она огляделась: комнату обыщут, возможно, весь дом обыщут, а сумка с бумагами была большой. Она окинула завию мысленным взором, гадая, не станет ли Идельба возражать, если ей удастся каким-то образом уничтожить документы — не то чтобы у неё на уме был какой-то конкретный план, возможно она смогла бы порвать их и спустить в унитаз, но она не знала, насколько важны бумаги.
В прихожую вошли люди, послышались женские голоса. Видимо, впустили только женщин-полицейских, чтобы не нарушать запреты завии на мужские посещения. Возможно, это был знак, но мужские голоса доносились с улицы, спорили со старейшинами завии, а женщины уже вошли; в её дверь громко постучали — похоже, решили начать с её комнаты, и наверняка с комнаты Идельбы. Будур перекинула сумку через шею, забралась на кровать, потом на железное изголовье, потянулась вверх, держась за стену, сдвинула панель навесного потолка и, оттолкнувшись ногой, как в танцевальном па, коленом от стыка двух стен, забралась в отверстие и оказалась в потолке над стеной шириной в пару футов. Усевшись на неё, она тихонько задвинула панель на место.
Потолки в старом музее были очень высокими, со стеклянными потолочными окнами, которые теперь стали почти непрозрачными от пыли. В полумраке она видела далеко поверх галерейных потолков комнат, коридоров, лишённых потолка, — на большом расстоянии и во всех направлениях, настоящие стены. Это было весьма сомнительное укрытие: если сюда додумаются заглянуть, её заметят с любого места.
Верхние части стен представляли собой деформированные деревянные балки, прибитые к каркасу здания и поверх облицовочных панелей, как парапет. Каждая стена представляла собой две панели, совершенно не изолирующие шум, закреплённые по обе стороны от каркаса; между ними наверняка были пустоты — главное, чтобы у неё получилось поднять хотя бы одну из верхних балок.
Она опустилась на четвереньки, закинула сумку за спину и поползла по пыльным балкам в поисках бреши, держась подальше от коридоров, где её могли обнаружить, просто задрав голову. Отсюда всё здание казалось ветхим, сколоченным наспех, и верно, вскоре она нашла уголок на стыке трёх стен, где одна балка была спилена коротко. Щель оказалась слишком узкой, чтобы вместить сумку целиком, но бумаги туда вполне могли влезть, и Будур стала быстро запихивать их внутрь, пока сумка не опустела, а под конец бросила туда и саму сумку. В случае досконального обыска тайник был не идеален, но лучше этого она ничего сейчас не могла придумать и в целом осталась довольна своим решением; но если её саму найдут здесь, под крышей, всё будет кончено. Она поползла обратно, тихо, как мышка, слыша голоса снаружи своей комнаты. Им достаточно будет встать на изголовье кровати и отодвинуть потолочную панель, чтобы увидеть её. Судя по звукам, в ванной комнате было пусто, и она повернула в том направлении, ободрав колено о гвоздь, чуть приподняла панель, заглядывая внутрь — пусто; отодвинув панель в сторону, она повисла на балке и спрыгнула, больно ударившись о кафельный пол. Стена осталась испачкана пылью и кровью; колени и ступни тоже были в пыли, а ладони выдавали её, как рука Каина. Она отмыла грязь в раковине, сняла с себя джебеллу и убрала её в стирку, достала из шкафа чистые полотенца и, смочив одно из них водой, отмыла стену. Панель в потолке всё ещё была отодвинута, но в ванной не было стульев, ей не на что было встать, чтобы задвинуть её на место. Выглянув в коридор (громкие голоса, споры, возмущённый голос Идельбы, но никого не видно), она метнулась через коридор в спальню, схватила стул и побежала обратно в ванную, приставила стул к стене, забралась на него, осторожно ступив на спинку, потянулась и задвинула потолочную панель на место, защемив пальцы. Выдернув их из щели, она задвинула панель до конца, спустилась на пол, чуть не опрокинув стул, скользнувший вместе с ней по плитке. Стук, грохот, поймала равновесие, снова оглянулась по сторонам и услышала приближающиеся споры; она убрала стул на место, вернулась в ванную, забралась в душ и принялась намыливать колени, терпя пощипывание в ранах. Она тёрла и тёрла себя мылом, пока не услышала голоса за дверью. Наспех смыла пену, вытерлась и завернулась в большое полотенце, когда в комнату вошли женщины, две из которых были в военной форме, похожие на солдаток, которых Будур видела давным-давно на вокзале Тури. Она постаралась принять испуганный вид и вцепилась в полотенце на своём теле.
— Вы Будур Радван? — требовательным тоном спросила одна из полицейских.
— Да. Что вам нужно?
— Поговорить с вами. Где вы пропадали?
— Что значит — где? Вы прекрасно видите, где! Что всё это значит, зачем я вам нужна? С какой целью вы здесь?
— Мы хотим поговорить с вами.
— Сейчас я оденусь, и тогда мы поговорим. Я ведь ничего не нарушила? Я могу одеться перед разговором со своими соотечественницами?
— Мы в Нсаре, — сказала одна из женщин. — А вы из Тури, не так ли?
— Верно, но все мы здесь фиранджийки, благочестивые мусульманки в завии, если я не ошибаюсь?
— Одевайтесь быстрее, — сказала другая. — У нас к вам несколько важных вопросов касательно угроз безопасности, которые могут исходить отсюда. Мы вас ждём. Где ваша одежда?
— В моей комнате, разумеется!
И Будур прошмыгнула мимо них в свою комнату, прикидывая, какая из её джебелл лучше скроет колени и кровь, которая может просочиться сквозь ткань. Её кровь кипела, но дыхание было ровным; она чувствовала себя уверенно, а изнутри в ней рос гнев, как валуны под причалом, не позволяющие ему пойти ко дну.
Несмотря на то что обыск провели тщательный, бумаг Идельбы не нашли, и полиция ушла ни с чем, услышав лишь недоумение и возмущение в ответ на свои вопросы. Завия подала в суд иск против полиции за вторжение в частную жизнь без надлежащего разрешения, и только ссылка на законы военного времени о тайне информации спасла ситуацию от скандала в прессе. Суд санкционировал обыск, но поддержал и будущее право завии на неприкосновенность, и после этого всё вернулось в привычное русло, более-менее: Идельба перестала говорить о работе, сотрудничать с некоторыми лабораториями, как раньше, и перестала проводить время с Пьяли.
Будур продолжала жить в своём обычном ритме, ходила на работу и в кафе «Султанша». Она сидела там и смотрела в большие окна на доки с лесом мачт и стальных надстроек, на верхушку маяка в конце пристани, а вокруг неё текли разговоры. За их столиками часто стали появляться Хасан и Тристан, сидевшие среди них, как улитки на берегу после отлива, мокро блестящие под лунным светом. Полемика и поэзия Хасана сделали его фигурой, с которой приходилось считаться, что признавал весь городской авангард, кто с энтузиазмом, а кто и нехотя. Сам Хасан говорил о своей репутации с усмешкой, которую пытался выдавать за скромность, лукавой улыбкой, вот так, мимоходом, демонстрируя своё влияние. Будур он нравился, хотя она и отдавала себе отчёт в том, что в некоторых отношениях он был неприятным человеком. Но больше её интересовали Тристан и его музыка, включавшая не только песни, вроде тех, что он исполнял на вечеринке в саду, но и длинные, масштабные сочинения для ансамблей, в которых насчитывалось до двухсот музыкантов, где и он сам играл иногда на кундуне, анатолийском инструменте в виде короба со струнами и металлическими колками сбоку для настройки тональности струн (дьявольски трудный в обращении инструмент). В этих опусах он прописывал партии для каждого инструмента, вплоть до последнего аккорда и альтерации, до последней ноты. Как и в песнях, в сочинениях крупной формы он демонстрировал свой интерес к переложению примитивных мотивов вымерших христиан, состоящих в основном из простейших гармоний, но таящих в себе возможность для передачи более сложных мелодий, которые в ключевые моменты могли возвращаться к пифагорейским основам, излюбленным в христианских хоралах и песнопениях. Его обыкновение записывать все ноты на бумаге и требовать, чтобы все музыканты воспроизводили их в точности, все считали граничащим с невозможностью, приписывая это мании величия; ансамблевая музыка, несмотря на свою чёткую структуру, восходящую к индийским традиционным рагам, тем не менее допускала индивидуальную импровизацию в нюансах и вариациях, спонтанное творчество, которое и придавало музыке шарм, поскольку музыкант творил внутри форм раги и наперекор им. Никто не поддержал бы безумных правил Тристана, если бы не выдающийся и прекрасный результат, которого нельзя было отрицать. И Тристан настаивал на том, что не он придумал такой порядок исполнения, так было заведено у погибшей цивилизации, он же просто следовал забытыми тропами, делая всё возможное, чтобы в его фантазиях и музыкальных грёзах зазвучали голодные призраки древних. Старинная франкская музыка, к которой он обращался, была музыкой религиозных таинств, и трактовать и исполнять её требовалось соответственно — как священную музыку. Впрочем, в его кругу авангардистов и эстетов священной, как и все искусства, считалась сама музыка, и такое дополнение было излишним.
К тому же отношение к искусству как к священному действу зачастую означало употребление опиума или лауданума для подготовки к такому опыту; некоторые курили или даже вводили внутривенно более крепкие опиумные дистилляты, полученные во время войны. В состоянии дурмана музыка Тристана звучала особенно завораживающе, как говорили опытные люди, даже те, кто не любил примитивного треньканья затерянных цивилизаций; опиум способствовал глубокому погружению в чувственную плоскость музыкального звука, в простейшие гармонии, передающиеся от одурманенных музыкантов одурманенной аудитории. А в сочетании с разлитыми в воздухе ароматами искусного парфюмера представление становилось поистине мистическим. Некоторые относились к этому скептически. Кирана сказала однажды:
— В состоянии такого кайфа они могли бы тянуть одну ноту в течение целого часа, нюхать собственные подмышки, и были бы довольны, как птицы.
Тристан сам часто проводил опиумные церемонии перед музыкальными вечерами, окружёнными каким-то полусектантским флёром, будто сам он был этаким суфийским ментором или актёром в роли Хусейна в одной из пьес о мученичестве Хусейна, которые опиумная компания также посещала после странствия по стране грёз, чтобы посмотреть, как Хусейн надевает собственный саван, перед тем как его убивает Шамир, и зрители ахают — не от ужаса из-за убийства на сцене, а из-за его жертвенного выбора. В некоторых шиитских странах игравшим Шамира приходилось опасаться за жизнь после занавеса, и немало неудачливых артистов было убито толпой. Тристан это полностью одобрял; он хотел, чтобы и его аудитория достигала такого же погружения в его музыку.
Но в светском мире он это делал ради музыки, а не ради Бога; Тристан считал себя в большей степени персом, нежели иранцем, или, как он иногда выражался, «омарцем», нежели какой-то мулла, или мистиком зороастрийского толка, проводящим ритуалы во славу Ахурамазды, вроде поклонения солнцу, которое в туманной Нсаре исходило от чистого сердца. Христианские мотивы, опиум, поклонение солнцу — он шёл на любые безумства ради своей музыки, работал по много часов в день, фиксируя на бумаге каждую ноту; никакие ухищрения не имели бы значения, если бы сама музыка того не стоила, но она стоила, более чем стоила — это была музыка их жизни, музыка современной Нсары.
Однако стоявшую за музыкой теорию он излагал загадочными короткими фразами и афоризмами, которые потом передавались из уст в уста, как «свежее от Тристана»; а чаще всего он просто пожимал плечами, улыбался, протягивал трубку с опиумом и, самое главное, играл музыку. Он писал то, что писал, и городские интеллектуалы могли слушать и потом сколько угодно обсуждать скрытые смыслы, что они зачастую и делали всю ночь напролёт. Тахар Лабид без конца разглагольствовал об этом, а потом с почти издевательской агрессией говорил Тристану: я ведь прав, Тристан Ахура, — а потом продолжал, не дожидаясь ответа, будто Тристан был достоин осмеяния как учёный дурак за то, что никогда не снисходил до ответа, как будто и в самом деле не понимал смысла собственной музыки. Но Тристан только улыбался Тахару из-под усов, загадочно, как сфинкс, в расслабленной позе, как бы обтекая кресло у окна, откуда глядел на мокрые чёрные булыжники, если не пронзал Тахара насмешливым взглядом.
— Почему ты мне никогда не отвечаешь? — вспылил однажды Тахар.
Тристан поджал губы и присвистнул в ответ.
— Да ну тебя, — сказал Тахар, покраснев. — Скажи что-нибудь, чтобы мы убедились, что у тебя в голове есть хоть какие-то мысли.
Тристан весь подобрался.
— Не нужно грубить! Конечно, у меня в голове нет никаких мыслей, за кого ты меня держишь!
И Будур села рядом с ним. Она присоединилась к нему, когда он, поджав губы, кивком головы пригласил её в один из дальних залов кафе, где собирались курильщики опиума. Она заранее решила для себя, что пойдёт туда, если представится такая возможность, чтобы узнать, каково это — слушать музыку Тристана под воздействием наркотика, использовать музыку как ритуал, который позволит ей преодолеть свой турийский страх перед дымом.
Комната была маленькой и тёмной. Хукка, большой кальян, стоял на низком столике посреди разбросанных на полу подушек; Тристан отрезал чуть-чуть от бруска чёрного опиума и положил в чашу, поджигая серебряной зажигалкой, и кто-то затянулся. Единственный мундштук стали передавать по кругу, курильщики присасывались к нему по очереди и тут же начинали кашлять. Чёрное вещество пузырилось в чаше, превращаясь в смолу; дым был густой и белый, пахло сахаром. Будур решила затянуться едва-едва, чтобы не закашляться, но когда мундштук оказался у неё и она осторожно вдохнула через него, первое же — вкус дыма — заставило её зайтись в приступе адского кашля. Казалось невозможным, чтобы нечто, бывшее в её теле такое короткое время, могло настолько на неё подействовать.
Затем эффект усилился. Она ощутила кровь у себя под кожей, а потом и всё тело. Кровь наполняла её, как воздушный шар, и выплеснулась бы наружу, если бы её не удерживала горячая кожа. Она пульсировала в такт с биением сердца, и весь мир пульсировал вместе с ней. Всё как-то само собой сдвинулось в такт её сердцу и оказалось на своих местах. Пульсировали тусклые стены. С каждым ударом сердца всё ярче проступали краски. Поверхности предметов искривлялись и скручивались под давлением и натяжением, принимая вид того, чем, по словам Идельбы, они и являлись, сгустков густой энергии. Будур вместе с остальными поднялась на ноги и, стараясь сохранять равновесие, прошла по улице к концертному залу в старом дворце, вытянутому пространству с высокими потолками, похожему на поставленную на бок колоду карт. Вошли и расселись музыканты; по знаку, поданному жестами и взглядом, они начали играть. Певцы запели в древнем пифагоровом строе[519], чисто и сладко, и одно сопрано взлетало выше остальных. Затем под голоса прокрались Тристан на своём уде и другие струнные, от баса до дисканта, разбивая элементарные гармонии, принося с собой целый новый мир, Азию звуков, гораздо более сложную и тёмную реальность, которая просочилась внутрь и, в ходе долгой борьбы, подавила простую манеру старого запада. Тристан пел историю самой Фиранджи, внезапно подумалось Будур, это было музыкальное переложение истории страны, где они жили, хотя и поздно в ней появились. Фиранджийцы, франки, кельты, ещё более древние люди, оставленные во мраке времён… Каждому народу — своё время править. Это не было ароматическим представлением, но перед музыкантами горели благовония, и пока их песни сплетались вместе, насыщенные запахи сандалового дерева и жасмина окутывали комнату, проникали в дыхание Будур и пели внутри неё, исполняя замысловатые рулады с её пульсом как настоящую музыку, которая, конечно же, являлась ещё одним языком тела, речью, и теперь, услышав это, Будур её понимала, хотя никогда не смогла бы выразить словами или запомнить.
Секс тоже был таким языком; она обнаружила это позже тем вечером, когда вошла с Тристаном в его неопрятную квартиру и легла с ним в постель. Он жил за рекой в районе южной верфи, на промозглом, сыром чердаке (как банально для художника), и, судя по всему, не убирался в ней со смерти своей жены в конце войны (несчастный случай на заводе, как узнала Будур от кого-то, стечение обстоятельств, неудачный момент и неисправное оборудование), но кровать была застелена чистыми простынями, что заставило Будур заподозрить неладное; впрочем, она давно проявляла интерес к Тристану, так что, возможно, это было обычным проявлением вежливости или достоинства. Он был волшебным любовником и играл на ней, как на уде, томно и слегка дразняще, подмешивая к её страсти толику сопротивления и борьбы, что в совокупности только добавляло эротичности этому опыту, напоминая о себе впоследствии, будто вонзившись в неё крючьями (ничего общего с пылкой прямотой Кираны), и Будур гадала, что было на уме у Тристана, хотя в первую же их ночь поняла, что ничего не узнает с его слов, так как с ней он был практически так же сдержан, как и с Тахаром; ей оставалось узнавать его интуитивно, прислушиваясь к музыке и присматриваясь к внешности. И они действительно отлично демонстрировали его настроения и их смену, и даже, возможно, его характер; ей это нравилось. Поэтому поначалу она зачастила к нему домой, посещая профилактические процедуры в медпункте при завии, заглядывая вечерами в кафе и не упуская шанса, когда таковой подворачивался.
Однако через некоторое время её стали утомлять попытки поддерживать разговор с человеком, который мог только петь песни, — это было всё равно что жить с птицей. Это откликалось в ней болезненным напоминанием об отчуждённости отца и её беззвучных потугах в изучении далёкого прошлого, которое было так же немо. Но дела в городе шли всё туже, с каждой неделей к цифрам на бумажных купюрах прибавлялся ещё один ноль, и собирать большие ансамбли, необходимые для исполнения последних сочинений Тристана, становилось всё труднее. Когда районный панчаят, в чьём ведении находился старый дворец, отказывался сдавать концертный зал в аренду или музыканты были заняты на своих основных работах — в школах, на пристани или в лавках, торгующих шляпами и плащами, — Тристану оставалось только бренчать на своём уде, грызть карандаши и без конца выводить индийские ноты, придуманные, якобы, даже раньше санскрита, хотя Тристан признался Будур, что за время войны забыл музыкальную грамоту и теперь использовал им самим разработанную систему, которой ему пришлось обучить своих музыкантов. Будур показалось, что сейчас его музыка стала более мрачной, мелодии были пропитаны горечью, оплакивали утраты военных лет и всех последующих, которые продолжают происходить даже сейчас, пока она слушает эту музыку. Будур понимала это и продолжала время от времени присоединяться к Тристану, наблюдая за подрагиванием его усов, ловя намёки на то, что забавляет его в её или чьих-то ещё словах, следя за его пожелтевшими пальцами, на ощупь воспроизводящими мелодии или строчащими ноты одной певучей элегии за другой. Будур услышала одну певицу, подумала, что она может понравиться Тристану, и привела его на её выступление, и ему действительно понравилось; он напевал её песни по дороге домой, глядя в трамвайное окно на тёмные городские улицы, где люди, сгорбленные под зонтами и пончо, перебегали от фонаря к фонарю по блестящим булыжникам.
— Здесь точно в лесу, — сказал Тристан, и его усы поползли вверх. — У вас в горах есть такие места, где лавины пригнули все деревья к земле, а когда снег растаял, все деревья так и продолжили расти склонёнными к земле, — и он кивнул на людей, сгрудившихся на трамвайной остановке. — Такими мы теперь стали.
Шли дни и недели; Будур продолжала жадно читать — в завии, в институте, в парках, на причале, в госпитале для слепых солдат. Между тем иммигранты со Среднего Запада привозили в город купюры достоинством в десять триллионов пиастров, которые шли в обмен на купюры в десять миллиардов драхм. Недавно была история, когда человек набил свой дом деньгами от пола до потолка и обменял всё на свинью. В завии всё тяжелее становилось приготовить достаточно еды, чтобы накормить всех. Они выращивали овощи на крыше, проклиная тучи, и перебивались козьим молоком, куриными яйцами, огурцами, мочёными в огромных чанах с уксусом, тыквой, приготовленной всеми мыслимыми и немыслимыми способами, и картофельным супом, разбавленным до такой степени, что он был жиже молока.
Однажды Идельба поймала трёх шпионок с поличным, когда те рылись в шкафчике у неё над кроватью, велела вышвырнуть их из дома, как простых воровок, и вызвала местную полицию, не упоминая о шпионаже, но, однако, и не вдаваясь в логичный вопрос, что, кроме её идей, можно было у неё украсть.
— У них будут неприятности, — заметила Будур, когда девушек увели. — Даже если их наниматели вытащат их из тюрьмы.
— Да, — согласилась Идельба. — Я собиралась оставить их здесь, ты и сама видела. Но раз их поймали, пришлось вести себя так, будто мы ничего о них не знаем. Да и к тому же, кормить их нам действительно не по карману. Так что пускай возвращаются к тем, на кого работают. Если повезёт.
Её лицо было угрюмым; ей не хотелось думать о том, на что она могла их обречь, — это уже их проблемы. Она ожесточилась за два года, прошедшие с тех пор, как она привезла Будур в Нсару, — так, по крайней мере, казалось Будур.
— Дело не только в моей работе, — объяснила она, заметив выражение лица Будур. — Там пока всё под вопросом. Дело в том, что творится вокруг. Если мы передохнем с голоду, и взрывать ничего не придётся. Война кончилась плохо, вот и весь сказ. И не только для нас, побеждённой стороны, но для всех. Равновесие так сильно пошатнулось, что всё может полететь в тартарары. И нам всем нужно сплотиться. А если некоторые отказываются, то даже не знаю…
— Ты столько времени проводишь, работая над музыкой франков, — сказала Будур Тристану как-то вечером в кафе. — А ты когда-нибудь задумывался, что они были за люди?
— А как же, — ответил он, довольный вопросом. — Постоянно. И думаю, они были такими же, как мы. Часто воевали. У них были монастыри и медресе, водяные механизмы. Маленькие корабли, на которых они могли плыть против ветра. Они бы захватили контроль над морями раньше любого другого народа.
— Не может быть, — откликнулся Тахар. — Их корабли были всё равно что дау, в сравнении с китайскими кораблями. Ну что ты, Тристан, ты же сам всё знаешь.
Тристан только пожал плечами.
— Они говорили на десяти-пятнадцати языках, и у них было тридцать-сорок княжеств, не так ли? — сказал Насер. — Слишком сильная раздробленность, чтобы покорять другие народы.
— Они сражались плечом к плечу, чтобы захватить Иерусалим, — заметил Тристан. — Междоусобицы позволили им набить руку в битве. Они считали себя избранниками Бога.
— Примитивные народы часто так думают.
— Это верно, — Тристан улыбнулся, склонившись вбок, чтобы посмотреть в окно на соседнюю мечеть. — Как я уже сказал, они были такими же, как мы. И если бы они выжили, таких, как мы, было бы больше.
— Таких, как мы, больше нет, — грустно сказал Насер. — Я думаю, франки были совсем другими.
Тристан снова пожал плечами.
— Можешь говорить о них всё что угодно, это ничего не меняет. Скажи, что они бы угодили в рабство, как африканцы, или поработили нас всех; скажи, что они открыли бы Золотой век или развязали войну страшнее, чем Долгая Война…
Люди качали головами в ответ на эти невозможные теории.
— … но это ничего не меняет. Мы этого никогда не узнаем, так что можешь говорить о них всё что хочешь. Они — наши джинны.
— Забавно, что мы смотрим на них сверху вниз только потому, что они умерли, — заметила Кирана. — На подсознательном уровне кажется, что в этом должна была быть их вина. Физический ли недостаток, моральное падение или дурные привычки.
— Они оскорбляли Бога своей гордыней.
— Они были бледны, потому что были слабы, или наоборот. Музаффар доказал: чем темнее кожа, тем сильнее человек. Самые тёмные африканцы — самые сильные, самые бледные народы Золотой Орды — самые слабые. Он провёл опыты. Франки оказались генетически несостоятельны, таково было его заключение. Они проиграли в эволюционной игре выживания наиболее приспособленным.
Кирана покачала головой.
— Или это была просто мутация чумы, которая оказалась настолько сильной, что убила всех своих носителей и исчезла вместе с ними. Это могло случиться с любым. С нами или с китайцами.
— Но в Средиземноморье распространена лёгкая анемия, которая, теоретически, могла сделать их более восприимчивыми…
— Нет. Мы тоже могли оказаться на их месте.
— Может, было бы и неплохо, — сказал Тристан. — Они верили в бога милосердия, их Христос был воплощением любви и милосердия.
— Так и не скажешь по тому, что они сделали в Сирии.
— Или Аль-Андалусе.
— Оно спало в них и готово было вырваться наружу. В нас же спит джихад.
— Ты ведь сказал, они такие же, как и мы.
Тристан улыбнулся в усы.
— Возможно. Они — белое пятно на карте, руины под ногами, пустое зеркало. Облака в небе, похожие на тигров.
— Это такое бесполезное занятие, — рассудила Кирана. — А если бы случилось это, а если бы случилось то, а если бы Золотая Орда взяла Ганьсуйский коридор в начале Долгой Войны, а если бы японцы, отвоевав Японию, напали на Китай, а если бы Мин не упразднили флот сокровищниц, а если бы это мы открыли и завоевали Инчжоу, а если бы Александр Великий не умер молодым, и так далее, и тому подобное — и всё тогда было бы кардинально иначе, но такие разговоры совершенно бесполезны. Историки, которые оперируют сослагательным наклонением для подкрепления своих теорий, нелепы, потому что никто не знает, как всё происходит, понимаете? За чем угодно может последовать что угодно. Даже реальная история ничему нас не учит, потому что мы не знаем, настолько ли чувствительна история, что из-за нехватки гвоздя была уничтожена целая цивилизация, или даже величайшие события подобны лепесткам в цунами, или что-то посередине, или и то, и другое вместе. Мы просто не знаем этого, и никакие «если» нам тут не помогут.
— Тогда почему люди их так любят?
Кирана пожала плечами и затянулась сигаретой.
— Они любят истории.
И истории немедленно последовали, потому что, несмотря на их никчёмность в глазах Кираны, людям нравилось размышлять на тему того, что могло бы случиться: а если бы затерянный в 924 году марокканский флот был прибит к Сахарным островам, а затем вернулся, а если бы Керала из Траванкора не завоевал большую часть Азии, не проложил железные дороги и не ввёл правовую систему, а если бы островов Нового Света вообще не существовало, а если бы Бирма проиграла войну с Сиамом?..
Кирана только качала головой.
— Возможно, нам стоит сосредоточиться на будущем.
— Это ты как историк говоришь? Но будущее вообще никак нельзя узнать!
— Да, но оно существует для нас сейчас как проект, который предстоит реализовать. Со времён траванкорского просвещения будущее воспринималось нами как нечто, что мы создаём сами. Это новое осознание грядущего времени очень важно. Оно делает нас нитями в гобелене, который разворачивался в течение столетий до нас и будет разворачиваться в течение столетий после нас. Мы на середине ткацкого станка, и это и есть настоящее, и наши деяния укладывают нить в определённом направлении, и в соответствии с этим картина на гобелене меняется. Когда мы попытаемся сделать эту картину приятной для нас и для тех, кто придёт после, тогда, пожалуй, мы и сможем сказать, что сотворили историю.
Но можно сидеть с такими людьми в кафе, вести такие разговоры и всё равно выходить на улицу, залитую водянистым солнцем, не имея ни еды, ни денег, за которые можно хоть что-то купить. Будур усердно трудилась в завии, проводила занятия по персидскому и фиранджийскому для поселившихся в завии голодающих девушек, которые владели только берберским, арабским, андалузским, скандистанским или турецким языком. По вечерам она по-прежнему посещала кофейни, а иногда и опиумные притоны. Она устроилась в одно госучреждение переводить документы и продолжала изучать археологию. Идельба снова слегла, что сильно обеспокоило Будур, и она много времени проводила, ухаживая за тётей. Врачи говорили, что Идельба страдает от «нервного истощения», что-то вроде боевой усталости, характерной для военного времени, но Будур замечала за ней очевидную слабость, словно что-то, неопознанное врачами, нанесло ей физический вред. Болезнь без причины, и Будур было слишком страшно думать об этом. Возможно, причины были скрытые, но это тоже пугало.
Она стала активнее участвовать в жизни завии, взяв на себя часть прежних обязанностей Идельбы. Времени на чтение оставалось всё меньше. Кроме того, ей хотелось чего-то большего, чем просто читать или даже писать рефераты: она чувствовала себя слишком взвинченной для чтения, и банальное штудирование текстов для того, чтобы сложить из них новый текст, вдруг показалось ей странным занятием, как будто она была перегоночным кубом, дистиллирующим мысли. История была бренди, а ей хотелось чего-то более насыщающего.
Между тем по вечерам она всё ещё часто выходила из дома и наслаждалась ночной жизнью обычных и опиумных кафе, слушала игру Тристана (сейчас они были просто друзьями), иногда в опиумном полусне, позволявшем ей блуждать по туманным коридорам своего разума, не заходя ни в одну из комнат. Она погружалась в размышления об ибрагимической коллизионной природе исторического прогресса, похожей на то, как формировались континенты (если верить геологам, образуя новые сращения, как в Самарканде, могольской Индии или у ходеносауни, завязавших отношения с Китаем на западе и мусульманами на востоке, или как в Бирме, да, именно так), и всё начинало проясняться, разрозненными цветными камешками на земле закручиваться в одну из сложных самоповторяющихся арабесок собора Святой Софии — самый обычный опиумный эффект, конечно, но такой всегда и была история, воображаемым узором, увиденным в бессвязных событиях, так что это пока не повод не верить своему озарению. История — как опиумный сон…
Халали из завии ворвалась в дальнюю комнату кафе, огляделась, и Будур сразу поняла: что-то случилось с Идельбой. Халали подошла к ней с серьёзным лицом.
— Ей стало хуже.
Будур последовала за ней, спотыкаясь под тяжестью опиума, надеясь, что паника быстро вытеснит эффект наркотика, но она только затянула ещё глубже в искривлённое пространство, и никогда ещё Нсара не выглядела уродливее, чем в ту ночь, когда дождь со всей силы колотил по мостовым, закорючки света стелились под ногами и силуэты людей были похожи на водоплавающих крыс…
Идельбы в завии не оказалось, её увезли в ближайшую больницу — гигантское, беспорядочно построенное здание военного времени на холме к северу от гавани. Наверх, в самую гущу дождевой тучи; потом — стук дождя по дешёвой жестяной крыше. В интенсивной пульсации бело-жёлтого света все выглядели отсутствующими, мёртвыми, словно ходячее мясо, как говорили во время войны про мужчин, отправленных на фронт.
Идельба выглядела не хуже остальных, но Будур сразу бросилась к ней.
— У неё затруднённое дыхание, — сказала медсестра со своего стула, поднимая взгляд.
Будур подумала: эти люди работают в аду. Ей было очень страшно.
— Слушай меня, — спокойно сказала Идельба, а потом попросила медсестру: — Прошу вас, позвольте нам десять минут наедине.
Когда медсестра ушла, она тихо обратилась к Будур:
— Слушай меня. Если я умру, ты должна помочь Пьяли.
— Тётя Идельба! Ты не умрёшь!
— Тихо. Я не могу этого записать, слишком большой риск, и не могу рассказать всего одному-единственному человеку, это тоже слишком большой риск, вдруг и с ним что-то случится. Вам с Пьяли нужно отправиться в Исфахан и передать наши результаты Абдулу Зорушу. А также Ананду из Траванкора и Чэню из Китая. Все они имеют огромное влияние в правительствах своих стран. Ханея выполнит свою часть задачи. Напомни Пьяли о том, какое решение мы сочли лучшим. Пойми, скоро все физики-атомщики осознают теоретический потенциал расщепления алактина. Его возможное применение. Если они все будут знать, что такая возможность существует, тогда у них будет причина надавить на свои правительства и добиться вечного перемирия. Учёные могут оказать такое давление, прояснив ситуацию и взяв под контроль дальнейшее развитие соответствующих областей науки. Они должны сохранить мир, иначе начнётся гонка к разрушению. У них есть выбор, и они должны выбрать мир.
— Понимаю, — согласилась Будур, гадая, получится ли у них. У неё шла кругом голова при мысли о том, что на неё ложится такое бремя. С Пьяли она не слишком ладила. — Пожалуйста, тётя Идельба, умоляю тебя. Не нервничай. Всё обязательно будет хорошо.
Идельба кивнула.
— Не исключено.
Она пошла на поправку на исходе ночи, перед рассветом, как раз когда Будур начала оправляться после опиумного бреда не в силах вспомнить большую часть ночи, продлившейся целую вечность. Но она не забыла, что попросила Идельба. Рассвет наступил тёмный, как затмение, да так и остался.
Это было за год до смерти Идельбы.
На похоронах присутствовали сотни людей: из завии, медресе, института, буддийского монастыря, посольства ходеносауни, окружного панчаята, государственного совета и других мест со всей Нсары. И ни одного человека из Тури. Будур, стоя рядом со старейшинами завии, оцепенело встречала пришедших и машинально пожимала им руки. В какой-то момент, посреди печальных поминок, к ней подошла Ханея.
— Мы тоже любили её, — сказала она с каменной улыбкой. — Мы постараемся сдержать данные ей обещания.
Через пару дней Будур, как обычно, пришла на чтения к своим слепым солдатам. Она вошла в их палату и сидела там, глядя на них, в колясках и на койках, и думала: «Наверное, это ошибка. Я чувствую опустошение, но я всё же не опустошена». Тогда она рассказала им о смерти своей тёти и попыталась прочесть им работы Идельбы, но они были непохожи на работы Кираны, даже тезисы оставались непонятными, а сами работы, научные статьи о поведении незримых материй, преимущественно состояли из числовых таблиц. Она бросила эту затею и взяла другую книгу.
— Это одна из любимых тетушкиных книг, собрание автобиографических записок из работ Абу Али ибн Сины, одного из первых учёных и философов; она считала его героем. Судя по тому, что я о нём читала, Ибн Сина и моя тётя были во многом похожи. Они оба с большим любопытством смотрели на окружающий мир. Первым делом Ибн Сина освоил Евклидову геометрию, после чего взялся за другие вопросы. Точно так же поступила Идельба. Ещё в молодости Ибн Сина впал в своего рода лихорадочное любопытство, охватившее его почти на два года. Я прочту вам, что он пишет об этом периоде.
В течение этого времени я не спал ни единой ночи, и днём не посвящал себя ничему, кроме наук. Я составил для себя подборку материалов и вносил туда все рассмотренные мной факты, их силлогистические предпосылки, их классификацию и то, что они могли за собой повлечь. Я размышлял над условиями, в которых они могли действовать, пока не находил для себя достоверных ответов для каждого случая. Всякий раз, когда меня одолевал сон или я чувствовал, что слабею, я отворачивался, чтобы выпить вина, и силы возвращались ко мне. И всякий раз, когда сон овладевал мной, мои задачи являлись ко мне во сне, и во сне многие вопросы для меня прояснялись. Я продолжал заниматься этим до тех пор, пока все науки глубоко не укоренились во мне и я не усвоил их настолько, насколько это возможно для человека. Сегодня я знаю столько же, сколько знал тогда; ничего с тех пор не прибавилось к этим знаниям.
— Вот каким человеком была моя тётя, — сказала Будур.
Она отложила эту книгу и взяла другую, решив, что хватит читать книги с мыслями об Идельбе: от этого ей не становилось легче. Книга, которую она достала из сумки следующей, называлась «Сказания нсаренского моряка»; это были реальные истории о местных моряках и рыбаках, захватывающие приключения, полные, опасности и смерти, но также и морского воздуха, волн и ветра. Солдатам очень полюбились главы книги, которые она читала им раньше.
Но на этот раз она прочла рассказ под названием «Ветреный Рамадан», который оказался историей о давних временах, когда корабли ещё ходили под парусами, и о том, как однажды встречные ветры не пускали флот с зерном в гавань и с наступлением темноты кораблям пришлось бросить якорь у берега, а ночью ветер переменился, и на них обрушился атлантический шторм; моряки никак не могли добраться до берега, и те, кто остался на берегу, ничего не могли поделать, кроме как всю ночь мерить шагами берег. Жена рассказчика тогда заботилась о трёх сиротах, лишившихся матери, чей отец был капитаном одного из этих кораблей, и, не в силах смотреть на беспокойных детей в это время, рассказчик вышел на берег под завывающие ветры бури. На рассвете все они увидели полоску промокшего зерна на линии прилива и поняли, что случилось худшее.
— «Ни один корабль не уцелел во время шторма, и повсюду на берегу лежали тела погибших. И так как наступила пятница, то в назначенный час муэдзин пошёл, было, на минарет, чтобы подняться наверх и призвать к молитве, а городской блаженный остановил его гневным криком: «Кто может в такой час восхвалять Господа?»
Будур перестала читать. В комнате воцарилась глубокая тишина. Некоторые кивали, как бы соглашаясь: да, мол, всё так. Я уже много лет об этом думаю; но другие или тянулись к ней, как будто хотели вырвать книгу у неё из рук, или отмахивались, жестами говоря ей уходить. Будь они зрячими, они бы сами выпроводили её за дверь, или сделали что-то другое, но теперь никто из них не знал, как быть.
Она сказала что-то, встала, вышла и отправилась вниз по реке через город, к докам, потом к большому причалу, на самый его край. Красивое синее море плескалось о валуны, с шипением пуская в воздух чистые солёные брызги. Будур сидела на крайнем нагретом солнцем камне и смотрела на облака, плывущие над Нсарой. Она была полна горя, как океан был полон воды, но всё же что-то в этом шумном городе согревало ей сердце; она думала: «Нсара, ты теперь моя единственная семья. Теперь ты будешь моей тётей Нсарой».
Теперь ей предстояло ближе познакомиться с Пьяли.
Это был мелочный, погружённый в себя человек, витающий в облаках, необщительный и, на первый взгляд, заносчивый. Будур считала, что катастрофическое отсутствие манер уравновешивает его выдающиеся способности к физике.
Но сейчас её поразила глубина его траура по Идельбе. Будур казалось, что при жизни он обращался с ней, как с досадной нагрузкой, необходимой, но неугодной соратницей. Но её не стало, и сейчас он сидел на рыбацкой скамье у причала, где они с Идельбой иногда проводили время в хорошую погоду, и со вздохом сказал:
— С ней было так интересно говорить обо всём, не правда ли? Наша Идельба была поистине блестящим физиком, скажу я тебе. Родись она мужчиной, она бы не знала преград — она изменила бы мир. Конечно, не во всём она была одинаково хороша, но у неё было такое ясное понимание того, как что-то может быть устроено. А когда мы заходили в тупик, Идельба долбила проблему до последнего, будто билась лбом в кирпичную стену; я бросал, а она была настойчива и умна и всегда находила новый подход, поворачиваясь боком, если стена не поддавалась. Чудо. Она была чудесным человеком.
Он сказал это со всей серьёзностью, делая ударение на слове «человек» вместо «женщины», как будто от Идельбы он узнал о том, какими могут быть женщины, и оказался не настолько глуп, чтобы не усвоить урок. Но также он и не допустит ошибку исключительности — ни один физик не станет думать об исключениях как об универсальной категории; он разговаривал с Будур почти так же, как говорил бы с Идельбой или своими коллегами-мужчинами, только более сосредоточенно, как будто концентрируясь на достижении некого подобия нормального человеческого общения, и даже достигая его. Почти. Его рассеянность и неуклюжесть никуда не делись, но Будур стала относиться к нему лучше.
И хорошо, так как Пьяли тоже проявил к ней интерес и в течение следующих месяцев ухаживал за ней в своей чудной манере: он приезжал в завию, знакомился с её домашними и слушал, пока она рассказывала о трудностях изучения истории, и сам почти до невыносимого долго рассказывал о своих проблемах в физике и в институте. Он разделял её склонность к времяпрепровождению в кофейнях, и его, казалось, не волновало непристойное поведение, которое она себе позволяла с момента своего приезда в Нсару, — всё это он игнорировал, сосредоточившись на вопросах ума, даже сидя в кафе, потягивая бренди и черкая на салфетках, что было одной из свойственных ему чудаковатостей. Они часами говорили о природе истории, и именно под влиянием его глубокого скептицизма, или материализма, она наконец окончательно сменила фокус своего образования с истории на археологию, с текстов на вещи, убеждённая, отчасти, его аргументом, что тексты всегда будут оставаться лишь впечатлениями, в то время как вещи демонстрировали определённую неизменяемую реальность. Конечно, вещи напрямую вели к ещё большему количеству впечатлений и переплетались с ними в паутине доказательств, которые должен был представить исследователь истории, отстаивая свою правоту, но в том, чтобы брать за отправную точку орудия труда и знания вместо слов минувшего, Будур нашла настоящее утешение. Она устала перегонять бренди и начала проявлять сознательное любопытство к вещественному миру, которое всегда проявляла Идельба, чтя таким образом её память. Она слишком тосковала по Идельбе, чтобы поминать её непосредственно, и вынужденно пряталась от этого за подобными подражаниями, возвращая Идельбу к жизни в своих привычках, почти как мадам Сурури. Ей не раз приходило в голову, что в каком-то смысле мы знаем мёртвых лучше, чем живых, потому что реальные люди уже не отвлекают нас от размышлений о себе.
Следуя этой витиеватой логике, Будур постепенно составила длинный список тем, связывающих её работу с тем, что она понимала о работе Идельбы, когда думала об изменениях, которые претерпевают материалы прошлого: химические или физические изменения в ци или ци-минусе, которые можно было использовать как часы, погребённые в текстуре используемых материалов. Она спросила об этом Пьяли, и он тут же упомянул о постепенном сдвиге, который происходит в частицах сердечных узлов и оболочек, так что, к примеру, после смерти организма, примерно через пятьдесят лет, четырнадцатые кольца начнут постепенно откатываться обратно к двенадцатым кольцам, пока наконец примерно через сто тысяч лет в его тканях не останутся только двенадцатые кольца и часы не перестанут функционировать.
Этого с лихвой хватит, чтобы датировать большую часть активной человеческой истории, подумала Будур. Вместе с Пьяли они приступили к работе над новым методом, заручившись помощью других институтских учёных. Идею подхватила и доработала команда нсаренских учёных, пополнявшаяся каждый месяц, и вскоре их проект вышел на мировой уровень, как это часто бывает в науке. Будур никогда не относилась к своей учёбе ответственнее.
Так прошло время, и она стала археологом, работая среди прочего над методами датировки при участии Пьяли. Фактически в качестве его напарницы она заменила Идельбу, поэтому он перенёс часть своей работы в другую область, подстраиваясь под её сферу деятельности. Так он сближался с людьми — он с ними работал, и он просто подстроился под неё и продолжал жить и работать, как ни в чём не бывало, хотя Будур была моложе и трудилась в другой сфере. Он, конечно, продолжал заниматься атомной физикой и сотрудничал с коллегами в институтских лабораториях и некоторыми учёными с фабрики беспроводной связи на окраине города, лаборатория которых уже начинала догонять институтские как центр исследований в области чистой физики.
Военные Нсары тоже были вовлечены в это дело. Пьяли продолжал исследования по физике в направлении, заданном Идельбой, и хотя ничего нового о возможности воспроизведения цепной реакции расщепления алактина опубликовано не было, некоторое количество мусульманских физиков из Скандистана, Тосканы и Ирана обсуждали такую возможность между собой; были основания подозревать, что подобные разговоры происходили и в китайских, и в траванкорских лабораториях, и даже в лабораториях Нового Света. Статьи на эту тему, опубликованные на международном уровне, теперь анализировали в Нсаре на предмет того, о чём в них могли умолчать, стоит ли вопрос каких-то новых разработок, и можно ли расценивать внезапные периоды затишья как знак правительственного вмешательства. До сих пор они не замечали явных признаков цензуры или умалчивания, но Пьяли считал, что это вопрос времени, и в других странах, вероятно, всё происходит точно так же, как у них, — полуинтуитивно и без чёткого плана. По его словам, как только разразится очередной глобальный политический кризис и до тех пор как военные действия успеют достичь апогея, стоит ожидать, что вся область полностью уйдёт в подполье секретных военных лабораторий, а значительному числу физиков современности оборвут контакты с коллегами по всему миру.
А неприятности, естественно, могли обрушиться в любой момент. Китай, хотя и одержал победу в войне, был разрушен почти до основания, как и потерпевшая поражение коалиция, и страна, казалось, балансировала на грани анархии и гражданской войны. Очевидно, близился конец военному правительству, сменившему династию Цин.
— Это хорошо, — сказал ей Пьяли. — Только военная бюрократия решилась бы на создание такой опасной бомбы. Но в то же время плохо, потому что военные правительства редко сдаются без боя.
— Никакое правительство не сдаётся без боя, — ответила Будур. — Вспомни, что говорила Идельба. Лучшая защита от того, чтобы разработки попали в руки властям, — как можно быстрее распространить информацию среди физиков мира. Если все будут знать, что каждый способен сделать такое оружие, этого не станет делать никто.
— Может, и нет, поначалу, — сказал Пьяли. — Но в будущем всё может произойти.
— И тем не менее, — отвечала Будур.
Она не отставала от Пьяли, уговаривая его продолжить предложенную Идельбой политику. Он не отказывался наотрез, но и не предпринимал ничего для её осуществления. И Будур пришлось согласиться с тем, что было не до конца понятно: какие вообще действия они могут предпринять. Они оберегали чужой секрет, как голуби — яйца кукушки.
Между тем положение в Нсаре продолжало ухудшаться. Одно урожайное лето после нескольких неурожайных слегка смягчило обострившуюся угрозу голода, но газеты продолжали пестреть сообщениями о хлебных бунтах, забастовках на заводах на Рейне, Руре и Роне и даже о «восстании против репараций» в Малых Атласских горах, которое оказалось нелегко подавить. По-видимому, некоторые элементы внутри армии скорее поощряли, нежели подавляли эти беспорядки, то ли из сочувствия, то ли чтобы ещё больше расшатать ситуацию и оправдать полноценный военный переворот. Слухи о перевороте расползлись повсюду.
Всё это печально напоминало развязку Долгой Войны, и запасательство активно набирало обороты. Будур едва могла сосредоточиться на чтении, и её часто снедала тоска по Идельбе. Поэтому она была удивлена и обрадована, когда Пьяли сообщил ей о конференции в Исфахане, международном собрании физиков-атомщиков, на котором обсуждались все последние достижения в этой области: «Включая, — сказал он, — проблему алактина». К тому же конференция была приурочена к четвёртой большой встрече учёных, проходящих каждые полгода, первая из которых состоялась у границы Ганоно, большого портового города ходеносауни, и теперь эти съезды носили название «Конференций Длинного острова». Вторая состоялась в Пинькайинге, третья — в Пекине. Исфаханская конференция станет первой, проведённой в дар аль-исламе, и будет включать в себя ряд встреч по археологии; Пьяли уже получил от института грант для Будур, чтобы она могла посетить конференцию вместе с ним как соавтор статей, которые они написали с Идельбой о кольцевых методах датировки.
— Конференция кажется мне подходящим местом, чтобы с глазу на глаз обсудить идеи твоей тёти. Зоруш, Чэнь и ещё несколько её корреспондентов проведут в её рамках круглый стол, посвящённый её работам. Ты поедешь?
— Конечно.
Все прямые поезда до Ирана проходили через Тури, родной город Будур, и Пьяли, по этой или какой-то иной причине, организовал для них перелёт из Нсары в Исфахан. Аэростат был похож на тот, на котором Будур летала с Идельбой на Оркнейские острова, и она сидела в гондоле у иллюминатора, глядя вниз на Фиранджу: Альпы, Рим, Грецию и коричневые острова Эгейского моря, за ними — Анатолию и страны Среднего Запада. Как велик мир, думала Будур, пока тянулись долгие часы путешествия.
А потом они летели над заснеженными горами Загрос к Исфахану, расположенному в верховьях Зайендеруда, быстрой реки, из долины которой открывался вид на солончаки на востоке. На подлёте к аэродрому они увидели огромные массивы руин вокруг обновлённого города. Исфахан лежал на Шёлковом пути и неоднократно разрушался поочередно Чингисханом, Хромым Тимуром, афганцами в 11-м веке и, наконец, траванкорцами под конец войны.
Тем не менее нынешнее воплощение города было шумным местом, повсюду здесь велось строительство, и, когда их трамвай въезжал в центр, казалось, что они пересекают лес строительных кранов, которые под разными углами склонялись над очередным новым ульем из стали и бетона. В большом медресе нового центра коллег из Нсары приветствовали Абдул Зоруш и другие иранские учёные, им показали их комнаты в большом гостевом корпусе при институте научных исследований, а затем отвели в центр города обедать.
Горы Загрос возвышались над городом, река бежала через него от юга к деловому центру, построенному на руинах центра исторического. Археологическое собрание института, по словам местных, стремительно заполнялось новыми находками древностей и артефактов прошлых эпох. Для нового города были спроектированы широкие, обнесённые деревьями улицы, расходящиеся лучами от реки на север. Расположенный на большой высоте, у склонов ещё более высоких гор, это будет очень красивый город, когда вырастут в полный рост молодые деревья. Уже сейчас он производил впечатление.
Исфаханцы явно гордились и своим городом, и институтом, и Ираном в целом. Многократно раздавленная в ходе войны страна теперь перестраивалась, как говорили сами иранцы, в новом духе, под свойственным персам мирским началом, и даже их шиитские ультраконсерваторы сдались под напором более толерантных иммигрантов и беженцев-полиглотов, а также местных интеллектуалов, называвших себя «Кирами», в честь предполагаемого первого царя Ирана. Этот новый вид иранского патриотизма был очень интересен нсаренцам, поскольку он, казалось, устанавливал определённую независимость от ислама, не отрицая его. Сидевшие за столом Киры весело сообщили, что теперь считают нынешний год не 1381 от Х., а 2561 годом «эры царя царей», и один из них встал, чтобы произнести тост и прочесть стихотворение безымянного поэта, которое кто-то написал краской на стенах нового медресе.
И присутствующие среди них местные поднимали тосты и пили, хотя многие явно были студентами из Африки, Нового Света и Аочжоу.
— Так будет выглядеть весь мир, когда передвижение станет доступнее, — сказал Абдул Зоруш Будур и Пьяли после экскурсии по обширной территории института, а затем и по южному речному району. Там строили променад с кафе на тротуарах и панорамой гор вверху по течению реки, который, как сказал Зоруш, был спроектирован по принципу набережной в Нсаре.
— Мы хотели построить что-то наподобие вашего великого города, хотя и не имеем выхода к морю. Нам тоже нужно приобщиться к этому чувству открытого пространства.
Конференция началась на следующий день, и всю следующую неделю Будур только и делала, что посещала выступления на различные темы, связанные с тем, что многие называли новой археологией, наукой, а не просто хобби антикваров или туманной отправной точкой историков. Пьяли тем временем пропадал в корпусах физических наук на встречах по физике. Они пересекались за ужином в больших компаниях учёных и редко получали возможность поговорить наедине.
Увлекательные и познавательные для Будур презентации по археологии, проводимые учёными со всего мира, ясно демонстрировали ей и всем остальным, что в условиях послевоенной реконструкции, новых открытий, развития новых методологий и определения временных рамок ранней мировой истории на их глазах зарождались новая наука и новое понимание далёкого прошлого. Аудитории были переполнены, и выступления не кончались до позднего вечера. Часть презентаций проводили прямо в коридорах, где докладчики стояли у плакатов и грифельных досок, жестикулировали и отвечали на вопросы. Будур хотела посетить больше выступлений, чем было возможно, и вскоре выработала привычку располагаться на задних рядах или в хвосте коридорной толпы, чтобы уловить суть выступления и, изучив расписание, распланировать свои перемещения на ближайший час.
В одной из аудиторий она задержалась послушать старика из западного Инчжоу (вроде японца или китайца по происхождению), говорившего на ломаном персидском о культурах Нового Света в период, когда они были открыты Старым Светом. Знакомство с Ханеей и Ганагве вызвало в ней интерес к теме.
— Хотя с точки зрения техники, архитектуры и тому подобного жители Нового Света пребывали на самых ранних этапах своего развития, ещё не освоив животноводство в Инчжоу, а в Инке разводя лишь морских свиней и лам, культура инков и ацтеков отчасти напоминала то, что мы знаем сегодня о Древнем Египте. Так, племена Инчжоу жили, как народы Старого Света, до возникновения первых городов приблизительно около восьми тысяч лет назад, в то время как южные империи Инки можно сравнить со Старым Светом четырёхтысячелетней давности: этому поразительному различию наверняка нашлось бы любопытное объяснение, которого у нас пока нет. Возможно, Инка обладала определёнными географическими или сырьевыми преимуществами, например, ламы, вьючные животные, хотя и небольшие по меркам Старого Света, но в Инчжоу не было и их. Это придавало им дополнительную силу, а, как продемонстрировал наш уважаемый Зоруш в энергетических уравнениях для оценки культуры, сила, которую народ может противопоставить миру природы, является решающим фактором в его развитии.
В то же время крайняя степень примитивности Инчжоу, по сути, даёт нам представление о социальных структурах, которые могли быть свойственны досельскохозяйственным обществам Старого Света. И в некоторых отношениях они, на удивление, прогрессивны. Им были известны основы земледелия, они выращивали тыкву, кукурузу, бобы и так далее, а лес кормил малочисленное население, обеспечивая всех огромным количеством дичи и орехов; поэтому они жили в экономике преддефицита точно так же, как сейчас мы видим намёки на теоретически возможное существование технологически созданного постдефицита. В обоих случаях индивид представляет бо́льшую ценность, чем в экономике дефицита, и господство одной касты над другими выражено не так ярко. В условиях материального изобилия мы находим великий эгалитаризм ходеносауни, власть, которой обладали женщины в их культуре, и отсутствие рабства, а вместо него — стремительное инкорпорирование побеждённых племен в структуру собственного государства.
Ко времени Первых Великих империй, четыре тысячи лет спустя, всё это исчезло, сменившись резкой вертикальной иерархией с богами-королями, кастой жрецов, наделённых абсолютной властью, жёстким военным контролем и обращением побеждённых наций в рабство. Эти ранние проявления — или, лучше сказать, патологии — цивилизации (так как скопление людей в городах значительно ускорило этот процесс) только сейчас, спустя ещё около четырёх тысяч лет, начинают устраняться в наиболее прогрессивных обществах мира.
Между тем обе эти архаичные культуры уже почти полностью стёрты с лица земли, главным образом из-за воздействия на население болезней Старого Света, которым прежде они, по-видимому, никогда не подвергались. Интересно, что именно южные империи пали особенно быстро, почти случайно завоёванные армиями китайских золотоискателей, а затем окончательно обескровленные болезнями и голодом, как мгновенно умирающее тело, если лишить его головы. В то время как на севере всё проходило совершенно иначе. Во-первых, потому что ходеносауни были способны защитить себя из глубин великого восточного леса, ни разу не уступив ни китайскому, ни исламскому натиску из-за Атлантики; и во-вторых, потому что они оказались гораздо менее восприимчивыми к болезням Старого Света (возможно из-за того, что их ещё раньше завезли странствующие японские монахи, торговцы, охотники и старатели, которые заразили незначительную часть местного населения, послужив, по сути, живыми вакцинами, привив — или, во всяком случае, подготовив — население Инчжоу к уже основательному вторжению азиатов, которое не возымело столь разрушительного эффекта, хотя, конечно, многие люди и племена погибли).
Будур двинулась дальше, размышляя о постдефицитном обществе, о котором в голодной Нсаре она даже близко не слышала. Но настало время очередного выступления — круглого стола, который Будур ни за что не хотела пропускать, — оказавшегося одним из самых посещаемых мероприятий. Там затрагивался вопрос о погибших франках и о том, почему чума так сильно поразила их.
Большую работу в этой области проделал учёный зотт Иштван Романи, который проводил свои исследования на периферии чумной зоны, в Мадьяристане и Молдавии; саму же чуму интенсивно изучили уже во время Долгой Войны, когда все боялись, что та или иная сторона использует её в качестве оружия. Сейчас было доподлинно известно, что в первые века заразу переносили блохи, живущие в шерсти крыс, которые путешествовали на кораблях и в караванах. В городе Иссык-Куль, расположенном к югу от озера Балхаш в Туркестане, румынами и китайцем по имени Цзян были проведены исследования, и на несторианском городском кладбище учёные нашли свидетельства страшного мора от чумы около 700 года. Отсюда, по-видимому, и брала начало эпидемия, которая переместилась на запад по шёлковым путям в город Сарай, столицу золотоордынского ханства на тот момент. Один из их ханов, Джанибек, осаждая генуэзский порт Каффа в Крыму, катапультировал за городские стены трупы жертв чумы. Генуэзцы сбросили тела погибших в море, но это не остановило эпидемию, охватившую всю сеть торговых портов Генуи, а в конечном счёте и всё Средиземноморье. Чума перекидывалась с порта в порт, давала передышку зимой, а с наступлением весны возобновлялась в глубинке; так продолжалось более двадцати лет. Опустошив все западные полуострова Старого Света, чума ушла от Средиземного моря к северу и на восток, дойдя до Москвы, Новгорода, Копенгагена и балтийских портов. К концу этого периода от населения Фиранджи на момент начала эпидемии сохранилось лишь около тридцати процентов. Затем, примерно в 777 году (дата, которую некоторые муллы и суфийские мистики сочли знаменательной) грянула вторая волна чумы — если это была она — и убила почти всех уцелевших в первой волне, и моряки в начале VIII века часто сообщали, что видели, проплывая мимо их берегов, совершенно опустевшую землю.
Сейчас учёные выступали с гипотезами о том, что вторая чума на самом деле была сибирской язвой, усугубившей последствия бубонной чумы, но были и те, кто придерживался противоположной позиции, утверждая, что современные описания первой эпидемии в большей степени похожи на нарывы сибирской язвы, чем на чумные бубоны, тогда как завершающий удар нанесла именно чума. На круглом столе объясняли, что сама чума могла принимать бубонную, септическую и лёгочную формы и что пневмония, вызванная лёгочной формой чумы, была заразной, развивалась стремительно и со смертельным исходом, септическая же форма была ещё опаснее. Да, многое прояснилось в отношении этих болезней в результате трагической Долгой Войны.
Но почему болезнь — одна ли, вторая, или любое их сочетание — оказалась столь губительной именно для Фиранджи, но не для других народов? Учёные, выступавшие на конференции, выдвигали одну теорию за другой. В конце дня, за ужином, Будур пересказала всё Пьяли, и он быстро нацарапал их на салфетке.
• Чумные микроорганизмы мутировали в 770 годах, принимая формы и вирулентность, сходные с туберкулёзом или брюшным тифом.
• Города Тосканы к VIII веку достигли колоссальных размеров, до двух миллионов человек, гигиенические системы не справлялись, и переносчики инфекции были повсюду.
• Депопуляция после первой чумы сопровождалась серией страшных наводнений, которые разрушили сельское хозяйство и привели к голоду.
• В северной Франции в конце первой эпидемии в результате мутации появилась сверхконтагиозная форма микроорганизмов.
• На бледной коже франков и кельтов отсутствовал пигмент, отвечающий за веснушки, помогавший противостоять болезни.
• Цикл солнечных пятен, влияющих на погоду, вызывал эпидемии каждые одиннадцать лет, с прогрессивно ухудшающимся…
— Солнечные пятна? — перебил Пьяли.
— Именно так он и сказал, — пожала плечами Будур.
— Итак, — подытожил Пьяли, изучая салфетку, — это были либо чумные, либо какие-то другие микроорганизмы, либо человеческие качества, или их привычки, или природа, или погода, или солнечные пятна, — он ухмыльнулся. — Весьма исчерпывающе. Остаётся разве что добавить космические лучи. Не в это ли время была замечена крупная сверхновая?
Будур только рассмеялась.
— Думаю, это было раньше. Но согласись, этому должно быть объяснение.
— Как и у многого другого, но в данном случае мы хотя бы знаем, с чего начать.
Выступления продолжались, затрагивая всевозможные темы, от мира накануне Долгой Войны до древнейших человеческих останков. Доклад, посвящённый первым людям, заставил всех задуматься над одним из самых масштабных вопросов в этой сфере — вопросом о происхождении человечества.
Археология как дисциплина берёт своё начало по большей части в китайской бюрократии, но вскоре её переняли племена дине, обучавшиеся у китайцев, и вернулись в Инчжоу с намерением узнать всё, что можно, о народе, который они называли анасази до них, жившем на засушливом западе Инчжоу. Учёный-дине Анан и его коллеги выдвинули первые теории о миграции и истории народов, утверждая, что племена Инчжоу добывали олово на Жёлтом острове в Манитобе, самом большом из великих озёр, и переправляли это олово через океан в Африку и Азию, всем нациям бронзового века. Команда Анана предполагала, что цивилизация в Новом Свете началась с инков, ацтеков и племён Инчжоу, — в частности, древних племен западных пустынь, которые предшествовали даже анасази. Эти великие древние империи отправляли плоты из тростника и бальзамического дерева с оловом для обмена на специи и различные растения азиатского происхождения, и именно торговцы из Инчжоу основали средиземноморские цивилизации, предшествовавшие Греции, в частности, цивилизации Древнего Египта и среднезападные империи ассирийцев и шумеров.
Так, во всяком случае, утверждали археологи дине, чётко аргументируя свою позицию предоставлением всевозможных артефактов со всего мира для подкрепления своих слов. Но теперь в Азии, Фирандже и Африке появилось много свидетельств, указывающих на ошибочность этой теории. Согласно самым ранним датировкам, древнейшие человеческие поселения в Новом Свете относили за двадцать тысяч лет до настоящего момента, и все сходились во мнении, что это очень древняя цивилизация, предшествовавшая самым ранним цивилизациям в истории Старого Света — китайской, среднезападной и египетской. Но теперь, когда война закончилась, учёные исследовали Старый Свет методами, которые были невозможны до зарождения современной археологии, и обнаружили огромное количество признаков человеческого прошлого, куда более древнего, чем было известно до сих пор. Возраст пещер на юге Нсары с потрясающими изображениями животных на их стенах теперь уверенно определяли сорока тысячами лет. Скелетам на Среднем Западе, судя по всему, сто тысяч лет. А учёные из Ингали в Южной Африке сообщали, что обнаружили останки людей, или их эволюционных предков, предлюдей, которым, скорее всего, было несколько сотен тысяч лет. Они не могли использовать здесь кольцевую датировку, но свои методы датировки считали не менее надёжными.
Нигде на Земле больше не делали такого заявления, какое сделали африканцы, и поэтому многие были скептически настроены; одни ставили под сомнение методы датировки, другие просто отвергали их слова как проявление некоего континентального или расового патриотизма. Естественно, африканские учёные были огорчены такой реакцией, и встреча в тот день приняла напряжённый характер, который невольно напомнил всем о последней войне. Важно было поддерживать научную природу дискурса, разбираясь в фактах, не отвлекаясь на религию, политику или расы.
— Полагаю, патриотизм можно найти в чём угодно, — сказала Будур в тот вечер. — Археологический патриотизм абсурден, но, похоже, именно так всё начиналось в Инчжоу. Наверняка это всего лишь неосознанная предрасположенность к своей родине. И пока мы не разберёмся с датировкой, остаётся открытым вопрос, что будет потом.
— Методы датировки будут только улучшаться, — ответил Пьяли.
— Верно. Но пока что сплошная путаница.
— Это касается буквально всего.
Дни пролетали в веренице выступлений. Каждый день Будур вставала на рассвете, шла в столовую медресе, где ела лёгкий завтрак, а затем весь день посещала беседы, круглые столы и лекции у плакатов и продолжала после ужина, до самого позднего вечера. Её поразило выступление одной молодой женщины, которая рассказывала о своём открытии потерянной феминистской ветви раннего ислама, ветви, которая вдохновила возрождение Самарканда, а затем была уничтожена, и память о ней стёрта. Оказывается, женщины города Кум, восстав против правления мулл, увели свои семьи на северо-восток, в окружённый стенами Дербент в Бактрии, город, завоёванный Александром Великим, где до тех пор жили греческой жизнью в трансоксианском блаженном неведении даже тысячу лет спустя, когда прибыли мусульманские мятежницы и их семьи. Вместе они наладили уклад жизни, при котором все существа были равны перед Аллахом и между собой, что-то вроде того, как мог бы распорядиться и сам Александр, ибо он был учеником цариц Креты. И потом все жители Дербента жили долго и счастливо многие годы, и хотя держались особняком и не пытались навязать себя всему свету, они передали кое-что из своей мудрости людям, с которыми вели торговлю в соседнем Самарканде; и в Самарканде взяли эту мудрость и положили в основу возрождения мира. Всё это читается в руинах, настаивала молодая исследовательница.
Будур записала источники, вдруг осознав, что археология тоже может быть своего рода пожеланием или даже заявкой на будущее. Она вышла в холл, качая головой. Она непременно спросит об этом Кирану. Она непременно разберётся в этом сама. В самом деле, кто может знать, чем занимались люди в прошлом? Столько всего случалось, что никогда не попадало в анналы, а через некоторое время и вовсе забывалось. Всё что угодно могло случиться; всё что угодно. И был ещё один феномен, о котором Кирана как-то мимоходом упоминала: людям всегда кажется, что в другой стране дела обстоят лучше, и это придаёт им смелости пытаться и добиваться прогресса в своей собственной. Таким образом, женщинам во всём мире кажется, что у женщин в других краях всё намного лучше, чем у них, и поэтому они находят в себе смелость настаивать на переменах. Наверняка были и другие примеры этой тенденции, когда кажущееся добро опережало свою реальность, как в историях о прекрасном месте, обнаруженном, а затем потерянном, то, что китайцы называли историями об «истоке ручья цветущего персика». Сказка ли, басня, пророчество — нельзя было знать наверняка, пока не пройдут столетия и не превратят эти истории в то или другое.
Она посетила ещё много выступлений, и в ней ещё глубже укоренились мысли о неизменных человеческих усилиях, борьбе, постоянных экспериментах, о людях, мечущихся в поисках способа мирно сосуществовать. Копия дворца Потала, возведённая за пределами Пекина в две трети оригинального размера; древний храмовый комплекс — вероятно, греческого происхождения, затерянный в джунглях Амазонии; ещё один — в джунглях Сиама; столица инков, расположенная высоко в горах; человеческие скелеты в Фирандже, которые формой черепа мало походили на современных людей; круглые жилища из костей мамонта; календарная роль каменных кругов в Британии; запечатанная гробница египетского фараона; хорошо сохранившиеся останки французской средневековой деревни; кораблекрушение на полуострове Та-Шу, ледяном континенте у Южного полюса; ранняя инкская керамика, расписанная узорами с юга Японии; легенды майя о «великом пришествии» с запада бога Ицамны, как звали и богиню-мать у синтоистов той же эпохи; мегалитные памятники в бассейне великой реки Инки, напоминавшие мегалиты в Магрибе; древние греческие руины в Анатолии, которые, скорее всего, были Троей из эпической поэмы Гомера «Илиада»; огромные статуи на равнинах Инкана, которые можно было увидеть только с неба; отлично сохранившийся греко-римский город в Эфесе, на Анатолийском побережье… Эти и многие, многие другие подобные находки описывали учёные в своих докладах. День за днём вокруг гудели разговоры, а Будур всё делала пометки в записной книжке и просила перепечатать статьи, если те были на арабском или персидском языке. Она проявляла особый интерес к выступлениям, посвящённым методам датировки, и занимавшиеся этим вопросом учёные часто говорили ей, как многим обязаны новаторской работе её тёти. Теперь они изучали новые методы, сопоставляя последовательности колец в стволах деревьев для создания так называемой «дендрохронологии», приносящей хорошие результаты, а также замеряя особую ци-люминесценцию, которая наблюдалась в керамике, обожжённой при слишком высоких температурах. Но над этими методами предстояло ещё работать и работать, и никто пока не был доволен своей нынешней способностью датировать фрагменты прошлого, найденные ими в земле.
Однажды к Будур присоединилась группа археологов, применявших методы Идельбы по датировке, и они вместе пошли через кампус медресе на круглый стол, посвящённый памяти Идельбы, который проводили её знакомые физики. Мероприятие состояло из хвалебных речей, презентаций по различным аспектам её работы, а также по свежим работам, опиравшимся на труды Идельбы, за которыми следовал небольшой вечер памяти, призванный прославить её жизнь.
Будур бродила по комнатам мемориального собрания, принимая комплименты в адрес своей тёти и соболезнования по поводу её кончины. Мужчины (а это были в основном мужчины) проявляли участие к ней и общий оптимизм. Даже воспоминания об Идельбе вызывали улыбки на их лицах. Будур была удивлена и горда этим потоком любви, хотя это и причиняло ей боль: они потеряли уважаемую коллегу, но она потеряла единственного близкого человека, кто что-то для неё значил, и ей было сложно сосредоточиться только лишь на тётиной профессиональной жизни.
В какой-то момент её попросили выступить перед гостями, и она изо всех сил постаралась взять себя в руки, выходя к трибуне и вспоминая своих слепых солдат, которые поселились в сознании как своего рода оплот или якорь, эталон настоящего горя. В отличие от них, здесь действительно праздновали, и Будур улыбнулась, увидев, сколько людей пришло почтить память её тети. Оставалось только придумать, что сказать; и, уже поднимаясь по ступенькам, она подумала, что нужно просто попытаться представить, что сказала бы сама Идельба, и перефразировать это. В такую реинкарнацию она могла верить.
И она опустила взгляд на собрание физиков, чувствуя себя спокойно и уверенно, поблагодарила их за то, что они пришли, и добавила:
— Вы все знаете, как Идельба переживала за то, над чем бьётся сейчас атомная физика. Она считала, что наука должна быть использована на благо человечества, а не для чего-то иного. И я думаю, лучше всего её память может почтить какая-нибудь организация учёных, посвящённая правильному распространению и применению ваших знаний. Возможно, мы могли бы обсудить это позже. Было бы уместно, если бы такая организация возникла с мыслями о её желаниях, о её святой вере в то, что учёные, как никто другой, должны подавать пример правильностью своих поступков, потому что только это и есть путь науки.
Она почувствовала, как в зале всё застыло. Лица вокруг внезапно стали похожи на лица её слепых солдат: боль, тоска, отчаянная надежда, сожаление и решимость. Наверняка многие из присутствующих здесь были причастны к военным разработкам своих стран — особенно под конец, когда гонка военных технологий ускорилась и всё приняло наиболее жестокий и ужасный оборот. Изобретатели газовых снарядов, ослепивших её солдат, вполне могли находиться среди них.
— Конечно, — осторожно продолжила Будур, — в истории так было не всегда. Учёные не всегда поступали правильно. Но в представлении Идельбы наука стремится только к прогрессу и совершенствованию уже потому, что так она становится более научной. Этот аспект является одним из определяющих в науке, в отличие от многих других видов человеческой деятельности или институтов. Для меня же это своего рода молитва, или поклонение миру. Это преданное служение. Этот аспект следует иметь в виду всякий раз, когда мы вспоминаем Идельбу или думаем о применении нашей работы. Спасибо.
После этого к ней подошло как никогда много людей, чтобы выразить свою благодарность и признательность, пускай даже и в адрес отсутствующего человека. А потом, когда час поминовения подошёл к концу, они решили поужинать в соседнем ресторане, а по окончании изрядно поредевшая группа задержалась на чашку кофе и пахлаву. Они словно очутились в одном из залитых дождём кафе Нсары.
И наконец уже поздно ночью, когда их осталось не больше дюжины, а официанты в ресторане всем видом намекали, что пора закрываться, Пьяли оглядел зал и, получив знак согласия от Абдула Зоруша, сказал Будур:
— Доктор Чэнь, — он указал на седовласого китайца в дальнем конце стола, который кивнул в ответ, — принёс результаты работы своей команды по алактину. Ты ведь знаешь, что Идельба среди прочего работала и над этим. Он решил поделиться результатами со всеми нами. Они пришли к тем же выводам, что и мы, относительно расщепления атомов алактина и того, что это может быть использовано для создания взрывного устройства. Но они произвели углублённые расчёты, которые мы проверили во время конференции вместе с уважаемым Ананду, — и другой старик, сидевший рядом с Чэнем, кивнул, — и они ясно показывают, что особый вид алактина, необходимый для совершения взрывной цепной реакции, настолько редок в природе, что не может быть скоплен в достаточных количествах. Алактин в своём природном виде нужно сначала собрать, а затем обработать на фабриках таким образом, который сейчас существует только в теории; и даже если бы всё это было осуществимо, то настолько трудозатратно, что потребовалась бы вся промышленная мощность государства, чтобы произвести сырьё, достаточное для более чем одной бомбы.
— Это правда? — спросила Будур.
Они все кивнули с облегчением и даже блаженством на лицах. Переводчик доктора Чэня заговорил с ним по-китайски, тот кивнул и что-то сказал в ответ.
— Доктор Чэнь хотел бы добавить, что, судя по его наблюдениям, крайне маловероятно, что одна страна научится производить необходимое сырьё в ближайшие годы, даже если сильно захочет. Так что мы в безопасности. Во всяком случае, от этой угрозы.
— Понятно, — сказала Будур и кивнула пожилому китайцу. — Не сомневайтесь, Идельба была бы очень рада услышать о результатах! Она очень переживала об этом, как вы наверняка знаете. Но она бы всё равно настаивала на создании международной научной организации, возможно, состоящей из физиков-атомщиков. Или учёных из более общих областей, которые предприняли бы шаги, для того чтобы человечеству никогда не угрожало ничего подобного. После войны, которую едва пережил наш мир, не думаю, что он выдержит появление сверхбомбы. Мир сошёл бы с ума.
— Именно, — согласился Пьяли.
Когда её слова перевели доктору Чэню, он снова заговорил. Переводчик сказал:
— Уважаемый профессор говорит, что, по его мнению, научный комитет должен дополнять или советовать…
Доктор Чэнь вмешался:
— Направлять мировые правительства, говорит он, объясняя им, что возможно, а что целесообразно… Он говорит, это может быть сделано даже исподволь, в условиях послевоенной… усталости. Он говорит, что правительства могут согласиться на существование таких комитетов, потому что не сразу поймут, что они значат… И к тому времени, когда поймут, они уже не смогут… ликвидировать их. И поэтому учёные смогут сыграть… большую роль в политических делах. Вот что он сказал.
Остальные сидевшие за столом задумчиво кивали, некоторые настороженно, другие обеспокоенно; наверняка большинство из них получали финансирование от правительства.
— Мы можем попытаться, — сказал Пьяли. — Это будет хорошим способом почтить Идельбу. К тому же это может сработать. Это должно хотя бы немного помочь.
Все снова покивали, и, услышав перевод, доктор Чэнь тоже кивнул.
Будур отважилась добавить:
— Эту идею можно внедрить под видом заинтересованности учёных в координации своих усилий ради продвижения науки вперёд. Начать с самого простого, что будет выглядеть совершенно безобидным, вроде стандартизации мер и весов, чему можно дать математическое объяснение. Или солнечный календарь, который точно соответствует реальному движению Земли вокруг Солнца. На данный момент мы даже в датах не сходимся. Мы все приехали сюда в разные годы, как вы прекрасно знаете, а здешние хозяева вытащили из-под земли очередную систему летоисчисления. Сейчас даты везде указываются длинными списками. Даже продолжительность года у нас разная. В сущности, мы живём в разных историях, хотя мир у нас один, чему научила нас война. Возможно, вам, учёным, следует собрать математиков и астрономов, составить точный календарь и начать использовать его во всех научных работах. Это поможет немного сплотить мировое сообщество.
— Но что взять за начало? — спросил кто-то.
Будур пожала плечами — об этом она как-то не подумала. Что сказала бы Идельба?
— Как насчёт того, чтобы просто начать? Возьмём сегодняшнюю дату за нулевую. В конце концов, на дворе весна. Начнём год с весеннего равноденствия, в большинстве календарей это уже так, а затем просто пронумеруем дни каждого года, чтобы избежать разнящихся способов вычисления месяцев, семидневных недель, десятидневных недель и всего такого. Возьмём за основу что-то такое же простое, что-то за пределами конкретных культур, неоспоримое, потому что имеет физическое происхождение. День двести пятьдесят седьмой первого года. До, после нулевой даты, триста шестидесяти пяти дней, плюс високосные дни — вот и всё, что нужно, чтобы сохранить природную точность. Затем, когда все эти вопросы будут унифицированы и станут универсальными для всего мира, когда придёт время и правительства начнут оказывать давление на своих учёных, чтобы те работали лишь на одну часть человечества, они возразят: извините, наука так не устроена. Мы — система, общая для всех народов. Мы работаем для того и только для того, чтобы всё было хорошо.
Переводчик повторял всё это по-китайски для доктора Чэня, который внимательно наблюдал за Будур, пока та говорила. Когда она закончила, он кивнул и что-то сказал.
Переводчик добавил:
— Он говорит, что это хорошие идеи. Он говорит: попробуем их в действии.
После этого вечера Будур продолжала посещать презентации и вести записи, но её отвлекали мысли о личных беседах, которые, как она знала, происходили между физиками в другой части медресе: о планах, которые они строили. Пьяли рассказывал ей всё. Её заметки превращались в списки планов на будущее. В солнечном Исфахане, городе старом, но обновлённом, похожем на сад, недавно разбитый среди огромных развалин, было легко забыть голод в Фирандже, в Китае и Африке, да и вообще во всём мире. На бумаге казалось, что они могут спасти весь мир.
Но однажды утром она прошла мимо плаката презентации, который привлёк её внимание своим названием: «Тибетская деревня найдена нетронутой». Он выглядел точно так же, как у сотни других презентаций в коридорах, но что-то её зацепило. Как и в большинстве случаев, основной текст был написан на персидском языке, а тезисы переведены на китайский, тамильский, арабский и алгонкинский языки — «большую пятёрку» языков конференции. Докладчицей и автором плаката была крупная молодая женщина с плоским лицом, нервно отвечавшая на вопросы небольшой аудитории (не более полудюжины человек), собравшейся послушать её выступление. Судя по всему, она была тибеткой и пользовалась услугами иранского переводчика, чтобы отвечать на любые вопросы. Будур не знала, говорит ли она по-тибетски или по-китайски.
Как она объяснила кому-то, лавина и оползень накрыли высокогорную деревню в Тибете, сохранив внутри всё, как в гигантском каменном холодильнике, так что тела оставались замороженными и всё было цело и невредимо — мебель, одежда, еда, даже прощальные послания, написанные парой-тройкой грамотных жителей деревни, прежде чем их убила нехватка воздуха.
Крошечные фотографии раскопанной деревни вызвали очень странное чувство у Будур. Словно щекотка где-то за носом или под верхним нёбом, и ей начало казаться, что она вот-вот чихнёт, или её стошнит, или она заплачет. Было что-то жуткое в этих трупах, почти не изменившихся за века; удивлённые смертью, но вынужденные дожидаться её. Некоторые из них даже оставили прощальные письма. Она взглянула на фотографии слов, убористо записанных на полях религиозной книги; чёткий почерк напоминал санскрит. В арабском переводе под одним из них было что-то домашнее:
На нас сошла большая лавина, и мы не можем выбраться. Кенпо не оставляет попыток, но у него не получится. Дышать становится тяжело. У нас не так много времени. В этом доме мы — Кенпо, Иванг, Сидпа, Чесеп, Дагьяб, Тенга и Барам. Пунцок ушёл незадолго до схода лавины; мы не знаем, что с ним. «Всё существование подобно отражению в зеркале, бестелесному фантому ума. Мы снова обретём форму в другом месте». Хвала Будде сострадательному.
Фотографии были похожи на фотографии катастроф военного времени, которые приходилось видеть Будур: смерть наступала, не оставив заметного следа в повседневной жизни, вот только всё менялось навсегда. Глядя на снимки, Будур вдруг почувствовала головокружение, и, сидя в конференц-зале, почти ощутила, как снег и камни падают на крышу её дома, запирая в ловушке её, всех её родных и друзей. Ведь именно так всё и произошло. Вот как это случилось.
Она так и стояла, заворожённая экспонатами, когда к ней быстро подошёл Пьяли.
— Боюсь, нам следует вернуться домой как можно скорее. Армейское командование приостановило работу правительства и пытается захватить Нсару.
Они полетели обратно на следующий день, Пьяли волновался из-за медлительности аэростата, говоря о том, чтобы приспособить военные самолёты для гражданских пассажиров, а также гадал, не будут ли они арестованы по прибытии как интеллигенция, посещавшая иностранную державу во время чрезвычайного положения в стране, или что-то в этом роде.
Но когда их аэростат приземлился на аэродроме под Нсарой, они не только не были арестованы, но, глядя в окна трамвая, катившего в город, даже не могли сказать, что в городе что-то изменилось.
И только когда они вышли из трамвая и направились в район медресе, разница стала очевидной. В доках стало тише. Грузчики закрыли доки в знак протеста перевороту. Теперь солдаты сторожили краны и подвесные леса, а группы мужчин и женщин стояли на углах улиц, наблюдая за ними.
Пьяли и Будур вошли в кабинет физического факультета и узнали последние новости от коллег Пьяли. Армейское командование распустило Государственный совет Нсары и районные панчаяты и объявило всеобщее военное положение. Они называли это шариатом, и на их стороне было несколько мулл, которые отчасти обеспечили своим согласием религиозную легитимность, хотя и самую незначительную; муллы были жёсткими реакционерами, слепыми ко всему, что произошло в Нсаре после войны, частью тех, кто кричал «мы победили», или, как всегда называл их Хасан, «мы победили бы, если бы не армяне, сикхи, евреи, зотты и все, кого мы не любим», «мы победили бы, если бы остальной мир не показал нам, где раки зимуют». Чтобы оказаться среди единомышленников, им следовало перебраться в Альпийские Эмираты или Афганистан.
Так что никто не обманулся видимостью переворота. А так как в последнее время дела пошли немного лучше, то и время для переворота было не особенно удачным. В нём не было никакого смысла; очевидно, он произошёл только потому, что офицеры жили на фиксированный доход в период гиперинфляции и думали, что все остальные были в таком же отчаянном, как и они, положении. Но многих, очень многих людей до сих пор воротило от армии, и они поддерживали если не Государственный совет, то свои районные панчаяты. Поэтому Будур думала, что шансы сопротивления на успех велики.
Кирана была гораздо более пессимистична. Оказалось, она сейчас в больнице; Будур бросилась туда, как только узнала, чувствуя себя разбитой и напуганной. Просто анализы, чеканно сообщила ей Кирана, но конкретнее говорить отказалась; что-то связанное с кровью или лёгкими, догадалась Будур. Тем не менее, лежа на больничной койке, Кирана обзванивала все завии в городе и обо всём договаривалась.
— Если они вооружены, значит могут победить, но мы не станем облегчать им задачу.
Многие из студентов медресе и института уже толпились на центральной площади, на набережной, в доках и во дворах Большой мечети, крича, скандируя, распевая песни и иногда бросаясь камнями. Кирану не устраивали эти потуги, и всё своё время она проводила на телефоне, планируя митинг:
— Они вернут ваши вуали, попытаются повернуть время вспять, пока вы снова не станете домашними животными, вам придётся выйти на улицы большой толпой, это единственное, что пугает зачинщиков переворота.
Будур заметила, что она говорила «вы», а не «мы», вынося себя за скобки, как бы посмертно, хотя ей доставляло удовольствие участвовать в активных действиях. Она также была рада, что Будур навещает её в больнице.
— Они не подгадали момент, — сказала она Будур с каким-то едким ликованием.
Была весна, и, как иногда случалось в Нсаре, бесконечно пасмурное небо внезапно прояснилось, и солнце светило день ото дня, освещая свежую зелень, выросшую повсюду в садах и в трещинах мостовых. Небо над головой было чистым и сияющим, как лазурит, и когда двадцать тысяч человек собрались в торговых доках и прошли по Бульвару султанши Катимы к Рыбацкой мечети, ещё многие тысячи пришли посмотреть и присоединились к толпе с маршем, пока армия, окружившая квартал, не выстрелила в толпу перечным газом и люди не бросились врассыпную по широким поперечным улицам и через медины вокруг реки Лавийя, отчего казалось, что весь город взбунтовался. После того как о пострадавших от газа позаботились, вернулась ещё большая толпа, чем была до атаки.
Это происходило два или три раза в течение одного дня, пока огромная площадь перед большой мечетью города и старым дворцом полностью не заполнилась людьми, которые вставали перед колючей проволокой старого дворца и пели песни, слушали речи и скандировали лозунги и суры Корана, отстаивающие права народа перед правителем. И всё это время площадь не пустела, и толпа даже не редела; люди расходились по домам за едой и другими предметами первой необходимости, оставляя молодёжь пьянствовать по ночам, но вновь заполняли площадь погожими удлиняющимися днями, чтобы ничего не пропустить. Город был фактически закрыт весь первый месяц весны, как в затяжной Рамадан.
Однажды ученики привезли Кирану на Дворцовую площадь в инвалидной коляске, и она усмехнулась при виде такого зрелища.
— Вот так-то лучше, — сказала она. — Сколько людей!
Её провезли через толпу к простецкой трибуне, которую сооружали ежедневно из доковых ящиков, и попросили произнести речь, что она сделала с удовольствием, в своей обычной манере, невзирая на физическую слабость. Она схватила микрофон и сказала:
— Мухаммед нёс в массы идею о том, что у всех людей есть права, которые нельзя отнять у них, не оскорбив Создателя. Аллах сделал всех людей в равной мере своими детьми, никто из которых не должен служить другим. Это послание пришло во времена, очень далёкие от такой практики, и весь исторический прогресс стал историей прояснения этих принципов ислама и установления истинной справедливости. Мы собрались здесь, чтобы продолжить его дело!
Женщинам приходилось особенно бороться против неверного толкования Корана, взаперти в своих домах и под своими вуалями, не имея образования, пока сам ислам не рухнул под всеобщим невежеством, ибо как могут люди быть мудрыми и процветать, когда они проводят свои первые годы на воспитании у тех, кто сам ничего не знает?
Мы сражались в Долгой Войне и проиграли её, это была наша Накба[520]. Ни армяне, ни бирманцы, ни евреи, ни ходеносауни, ни африканцы не несут ответственности за наше поражение, фундаментальная проблема даже не в самом исламе, поскольку он является голосом любви к Богу и всему человечеству. Война была историческим выкидышем ислама, искажённого до неузнаваемости.
Мы приняли эту реальность, живя здесь, в Нсаре, после того как закончилась война и мы смогли продвинуться вперёд. Мы все стали свидетелями и участниками бурной работы, проделанной здесь, несмотря на всевозможные физические лишения и постоянные дожди.
Но теперь генералы думают, что могут остановить всё это и повернуть время вспять, как будто они не проиграли войну и не столкнули нас с этой необходимостью созидания, которую мы так хорошо использовали. Как будто время может повернуться вспять! Ничего подобного никогда не случится! Мы создали новый мир, здесь, на старой земле, и Аллах защищает его действиями всех людей, которые действительно любят ислам и верят в его шансы выжить в будущем мире.
Итак, мы собрались здесь, чтобы присоединиться к упорной борьбе против угнетения, присоединиться ко всем бунтам, мятежам и революциям, ко всем попыткам отнять власть у армии, полиции, мулл и вернуть её народу. Каждая победа была незначительной (два шага вперёд, один шаг назад), это была вечная борьба, но каждый раз мы продвигались чуточку дальше, и никто не посмеет оттолкнуть нас назад! Если правительство рассчитывает добиться здесь успеха, ему придётся уволить народ и назначить другой! Не сомневаюсь, что всё происходит именно так.
Её слова хорошо принимали, и толпа увеличивалась, и Будур была рада видеть, как много среди них женщин, работниц столовых и консервных фабрик, женщин, для которых вуаль и гарем всегда были в порядке вещей. Сейчас все они образовали самую оборванную, самую голодную толпу из возможных и в основном просто стояли, как будто спали на ногах, и всё же они приходили, заполняя площади, отказываясь работать; и в пятницу они повернулись к Мекке только тогда, когда к ним вышел один из революционных священнослужителей — не полицейский на помосте, а свой человек, такой же сосед, каким был Мухаммед при жизни. Была пятница, и этот священнослужитель зачитал первую главу Корана, всем известную Аль-Фатиху, даже группе буддистов и ходеносауни, которые всегда стояли на площади среди них, чтобы вся толпа могла читать её вместе, повторяя много раз, снова и снова:
На следующее утро тот же священник поднялся на помост и начал день с чтения в микрофон стихотворения поэта Галеба, разбудив людей и снова позвав их на площадь:
Будур в то утро проснулась в завии, разбуженная известием о телефонном звонке: звонил один из её слепых солдат. Они хотели поговорить с ней.
Она села в трамвай и поехала в госпиталь, чувствуя тревогу. Злились ли они на неё за то, что она не приходила в последнее время? Может, они беспокоились о её благополучии, после того как она уехала в последний раз?
Нет. За них — по крайней мере, за некоторых — говорили старшие товарищи: они хотели участвовать в демонстрации против военного переворота, и они хотели, чтобы она повела их. Примерно две трети пациентов сказали, что хотят участвовать.
От такой просьбы нельзя было отказаться. Будур согласилась и, чувствуя себя нервно и неуверенно, вывела их за ворота больницы. Их было слишком много для поездки на трамвае, поэтому они пошли по набережной, положив руки на плечи друг другу, как слоны на параде. Часто бывая в палате, Будур уже привыкла к их виду, но здесь, на ярком солнце и открытом воздухе, они снова представляли собой ужасное зрелище, изувеченные, искалеченные. Триста двадцать семь человек шли по набережной; выходя из палаты, она пересчитала их по головам.
Естественно, они привлекли толпу зевак, и несколько человек последовали за ними по набережной, и на большой площади уже собралась толпа, которая быстро освободила место для ветеранов в первых рядах протестующих, прямо перед старым дворцом. Они выстроились в шеренги на ощупь, вполголоса проведя перекличку с небольшой помощью Будур. А потом стояли молча, сцепив руки с руками тех, кто был справа и слева, слушая ораторов у микрофона. Толпа позади них становилась всё больше и больше.
Армейские аэростаты низко парили над городом, и голоса из громкоговорителей приказывали всем покинуть улицы и площади. Механические голоса сообщили, что объявлен строгий комендантский час.
Это решение явно было принято теми, кто находился в неведении о присутствии слепых солдат на Дворцовой площади. Те стояли неподвижно, и толпа осталась стоять вместе с ними. Один из слепых солдат крикнул:
— И что они собираются делать, пустить газ?
В принципе, это было вполне возможно, поскольку перцовый газ уже применяли в палатах Государственного совета, и в полицейских казармах, и в доках. И позже многие говорили, что слепых солдат действительно в течение этой напряжённой недели травили слезоточивым газом, а они просто стояли там, держа удар, потому что у них не осталось слёз, которые можно было пролить; что они стояли на площади, положив руки на плечи друг друга, и пели Аль-Фатиху и Басмалу, с которой начинается каждая сура:
Сама Будур никогда не видела, чтобы на Дворцовой площади пускали газ, хотя слышала, как её солдаты часами скандировали Басмалу. Но на этой неделе она не всё время проводила на площади, и её слепые солдаты были не единственными, кто покинул свои госпитали и присоединился к протестам. Так что, возможно, что-то в этом роде и произошло. Во всяком случае, в это верили.
В течение долгой недели люди коротали время, читая отрывки из Руми Балхи, и Фирдоуси, и весёлого муллы Насреддина, и Али, эпического поэта Фиранджи, и их родного, нсаренского поэта-суфия, молодого Галеба, убитого в самый последний день войны. Будур часто навещала женскую больницу, где лежала Кирана, чтобы рассказать ей, что происходит на площади и в других уголках большого города, теперь повсюду кишащего людьми. Они уже вышли на улицы и не собирались покидать их. Даже когда пошёл дождь, они остались. Кирана жадно впитывала каждое слово, ей самой не терпелось выйти на улицу, и она была крайне раздражена тем, что её держат взаперти в такое время. Очевидно, она болела серьёзно, иначе не стала бы этого терпеть, но её измождённый, нездоровый вид и тёмные круги под глазами, как у енотов в Инчжоу, говорили сами за себя. «Застряла, — выразилась она, — как только всё начало становиться интересным». Как раз тогда, когда её едкий, острый язык мог бы сыграть свою роль, войти в историю и сразу же прокомментировать её. Но этому не суждено было случиться; она могла только лежать и бороться с болезнью. В тот единственный раз, когда Будур осмелилась спросить, как она себя чувствует, Кирана поморщилась и только сказала:
— Термиты донимают.
Но даже при этом она оставалась в центре событий. Делегация лидеров оппозиции, включая контингент женщин из завий города, встречалась с адъютантами генералов, чтобы выразить свои протесты и по возможности провести переговоры, и они часто посещали Кирану, чтобы обсудить стратегию. В городе ходили слухи, что готовится сделка, но Кирана лежала с горящими глазами и качала головой, видя в Будур надежду.
— Не будь наивной, — её сардоническая усмешка исказила измождённые черты лица. — Они просто тянут время. Думают, если продержатся ещё немного, протесты утихнут, и они смогут продолжить начатое. Возможно, они правы. В конце концов, оружие-то у них.
Но потом в гавань вошёл флот ходеносауни и бросил якорь. «Ханея!» — мысленно воскликнула Будур, когда увидела их: сорок гигантских стальных кораблей, ощетинившихся пушками с дальностью выстрела в сотню ли от берега. Они вышли на беспроводную частоту вещания, занятую популярной музыкальной станцией, которую хотя и захватило правительство, но никак не помешало их сообщению достичь всех беспроводных приёмников в городе, и многие услышали его и передали дальше: ходеносауни требовали встречи с законным правительством, с которым имели дело раньше. Они отказались разговаривать с генералами, нарушившими Шанхайскую конвенцию, узурпировав конституционную власть, что было очень серьёзным нарушением; они заявили, что не покинут гавань Нсары до тех пор, пока вновь не будет созван совет, учреждённый послевоенным соглашением, и что они отказывались торговать с правительством, возглавляемым генералами. А поскольку зерно, которое спасло Нсару от голода прошлой зимой, в основном поступало с кораблей ходеносауни, это было действительно серьёзное заявление.
Вопрос решался три дня, в течение которых слухи летали, как летучие мыши в сумерках: что идут переговоры между флотом и хунтой, что закладываются мины, что готовятся десантные войска, что переговоры срываются…
На четвёртый день лидеры переворота внезапно исчезли. Флот Инчжоу не досчитался нескольких кораблей. Говорили, что генералов отправили в психиатрические лечебницы на Сахарных островах или Мальдивах в обмен на то, что они уйдут отсюда без боя. Вышестоящие офицеры, оставшиеся в городе, отозвали развёрнутые военные части обратно в казармы и стали ждать дальнейших указаний от законного Государственного совета. Переворот был подавлен.
Люди на улицах ликовали, кричали, пели, обнимали совершенно незнакомых людей, бесновались от радости. Будур не стала исключением; после она отвела своих солдат обратно в госпиталь и помчалась в больницу к Киране, рассказать обо всём, что видела, и глядела на неё, такую немощную посреди этого триумфа, с острой болью. Кирана кивнула, услышав новости, и сказала:
— Нам повезло заручиться их поддержкой. Весь мир это увидел; эффект будет замечательный, вот увидишь. Хотя теперь мы попали! Посмотрим, каково это — быть частью лиги, посмотрим, что они собой представляют на самом деле.
Друзья Кираны хотели вывезти её на площадь, чтобы она произнесла ещё одну речь, но она отказалась со словами:
— Ступайте, скажите людям, пусть возвращаются к своей работе, скажите им, что пекарни снова должны печь.
Темнота. Тишина. Затем голос в пустоте:
Кирана? Ты там? Куо? Киу? Кенпо?
Что.
Ты там?
Я здесь.
Мы снова в бардо.
Такого понятия не существует.
Существует. Мы здесь. Ты не можешь этого отрицать. Мы всё время возвращаемся.
Темнота, тишина. Нет ответа.
Да что ты, как ты можешь это отрицать. Мы всё время возвращаемся. Мы снова рождаемся. Все через это проходят. Это и есть дхарма. Мы продолжаем пытаться. Мы продолжаем делать успехи.
Звук, похожий на рычание тигра.
Но это так! Здесь и Идельба, и Пьяли, и даже мадам Сурури.
Значит, она была права.
Да.
Чушь.
И всё же. Мы здесь. Мы здесь, чтобы снова вернуться, вместе, нашим маленьким джати. Не знаю, что бы я делала без вас всех. Мне кажется, одиночество убьёт меня.
Что-нибудь тебя всё равно убьёт.
Да, но так менее одиноко. И мы что-то меняем. Нет, правда! Посмотри, что вышло! Ты не можешь этого отрицать!
Кое-что было сделано. Не так уж много.
Конечно. Ты сама сказала, что у нас впереди тысячи жизней работы. Но всё получается.
Не надо обобщать. Всё ещё может ускользнуть.
Конечно. Но мы вернёмся, чтобы попробовать ещё раз. Каждое поколение ведёт свою борьбу. Ещё несколько оборотов колеса. Возвращайся и держи нос по ветру. Снова в бой!
Как будто отказ возможен.
Прекрати. Ты бы не отказалась, даже если бы могла. Ты всегда впереди, ты всегда готова к бою.
Я так устала… Я не понимаю, как ты можешь столько упорствовать. Ты даже меня утомляешь. Столько надежды перед лицом беды. Иногда я думаю, что на тебе это должно сказываться сильнее. Иногда мне кажется, что я должна взять всё на себя.
Идём. Ты станешь прежней, как только всё начнётся по новой. Идельба, Пьяли, мадам Сурури, вы готовы?
Мы готовы.
Кирана?
Ну, хорошо… Ещё один поворот.
Бао Синьхуа было четырнадцать лет, когда он впервые встретился с Кун Цзяньго в своём рабочем подразделении недалеко от южной окраины Пекина, сразу за Дахунмэнем, Большими красными воротами. Кун был старше всего лишь на несколько лет, но уже возглавлял революционную ячейку в соседнем рабочем подразделении, что было большим достижением, учитывая, что мальчишка был одним из саньву, «трижды лишённых» (семьи, рабочего места, удостоверения личности), когда появился у ворот полицейского участка Чжэцзянского района, сразу за Дахунмэнем. Полиция определила Куна на его нынешнее место, но он всегда оставался там изгоем и слыл «индивидуалистом», что является существенным оскорблением в Китае даже сейчас, когда многое уже изменилось. «Он настаивал на своём, что бы ни говорили другие». «Он упрямо гнул свою линию». «Он был так одинок, что у него не было даже тени». Вот что говорили о Куне Цзяньго в его рабочем подразделении, и потому, естественно, он искал чего-то за его пределами, присматриваясь к окрестностям и городу в целом, и никто не знал, как долго он был уличным бродягой, даже он сам. Ему подходила эта жизнь. Позже, в юности, он стал яркой звёздочкой в Пекинской подпольной политике, и как раз в этом качестве он посетил рабочее подразделение Бао Синьхуа.
— Рабочее подразделение является современным эквивалентом китайского кланового комплекса, — сказал он тем, кто собрался его послушать. — Это не только экономическая единица, но и духовная, социальная, которая из последних сил старается закрепить старый образ жизни в новом мире. Никто не хочет ничего менять, потому что каждому нужен клочок земли, где его похоронят после смерти. Каждому нужно своё место. Но гигантские, обнесённые стенами фабрики не похожи на старые семейные комплексы, которым они подражают. Эти тюрьмы изначально построены для того, чтобы организовать наш труд для Долгой Войны. Но война уже пятьдесят лет как закончилась, а мы по-прежнему рабски вкалываем на них всю свою жизнь, как будто бы на Китай, но на самом деле — на коррумпированных военных губернаторов. Даже не на императора, которого уже давно нет, а именно на генералов и военачальников, которые надеются, что мы будем работать и дальше и никогда не заметим, как изменился мир.
Мы говорим: «Мы из одного рабочего подразделения», как если бы мы говорили: «Мы из одной семьи» или «мы брат и сестра», и это прекрасно. Но мы никогда не заглядываем за стены своих подразделений на мир в целом.
Многие слушатели кивали. Их рабочее подразделение было бедным, состояло в основном из иммигрантов с юга, и они часто голодали. В послевоенные годы в Пекине произошло много перемен, и теперь, в 29 году, как стали называть его революционеры в соответствии с практикой научных организаций, всё потихоньку разваливалось. Династию Цин свергли в середине войны, когда дела пошли совсем плохо; сам император, которому в то время было шесть или семь лет, пропал, и большинство теперь полагало, что он умер. А Пятое собрание военных талантов до сих пор контролировало конфуцианскую бюрократию, их рука до сих пор правила колесом судьбы людей; но это была старческая, немощная рука прошлого, и восстания вспыхивали по всему Китаю. Восстания самого разного толка: одни преследовали иностранные идеологии, но большинство имели внутреннее происхождение и были организованы ханьскими китайцами в надежде раз и навсегда избавиться от династий, генералов и военачальников. Так появились Белый лотос, Обезьяньи повстанцы, Шанхайское революционное движение и им подобные. К ним добавлялись региональные мятежи, вспыхивающие среди различных национальностей и этнических групп на западе и на юге (тибетцы, монголы, синьцзинцы и так далее), которые стремились освободиться от бдительного надзора Пекина. Не было никаких сомнений в том, что, несмотря на большую армию, которую Пекин теоретически мог бы здесь задействовать, армию, которой население всё ещё восхищалось и которую чтило за жертвы в Долгой Войне, само военное командование терпело крах и должно было пасть. В Китае снова звучали разговоры о свержении власти, династической преемственности, и вопрос был в том, кто добьётся успеха. И сможет ли кто-нибудь снова объединить Китай.
Кун обратился к рабочему подразделению Бао в поддержку Школы революционных перемен лиги всех народов, основанной в последние годы Долгой Войны Чжу Туаньцзе-кэсюэ («Объединяйтесь во имя Науки»), наполовину японцем, которому при рождении было дано имя Исао. Чжу Исао, как его обычно называли, до революции был китайским губернатором одной из японских провинций, а после революции заключил соглашение с японскими силами независимости. Он отдал приказ китайской армии, оккупировавшей Кюсю, вернуться в Китай без потерь с обеих сторон и высадиться вместе с ними в Маньчжурии, и объявил портовый город Таншань международным центром мира, прямо там, на родине цинских правителей и в разгар Долгой Войны. Официальная позиция Пекина состояла в том, что Чжу — японец и предатель и, когда придёт время, его мятеж будет подавлен китайскими армиями, которые он предал. Но вышло так, что война закончилась, послевоенные годы прошли в тоскливом голодном круговороте, а город Таншань так и не был отвоёван; напротив, подобные восстания стали происходить во многих других китайских городах, особенно в крупных портах, вплоть до самого Кантона, и Чжу Исао опубликовал целую лавину статей, защищающих действия их движения и объясняющих новую политику города Таншань, который управлялся по принципу общинного предприятия, принадлежащего в равной степени всем людям, живущим в его пределах.
Кун обсуждал эти вопросы с рабочим подразделением Бао, пересказывая теорию Чжу об общественном производстве благ и о том, что это означает для простых китайцев, у которых слишком долго крали плоды их труда.
— Чжу посмотрел на реальную картину происходящего в стране и описал нашу экономику, политику, методы власти и накопления с научной скрупулёзностью. После этого он предложил новый тип организации общества, который брал знания о том, как функционируют вещи, и применял их для служения всем людям в сообществе, хоть в Китае, хоть в любой другой стране.
Во время перерыва на обед Кун задержался, чтобы поговорить с Бао, и спросил его имя. Бао дали имя Синьхуа, «Новый Китай»; Куна звали Цзяньго, «Строительство Нации». Так они знали, что являются детищами Пятого собрания, поощрявшего патриотические имена, которые могли бы противостоять их моральному износу и сверхчеловеческим жертвам народа в годы послевоенного голода. Все, кто родился примерно за двадцать лет до настоящего момента, носили имена вроде Хуэди, «Против Ислама», или Чжандоу, «Сражайся», хотя на тот момент война была закончена уже как тридцать лет. Имена девочек особенно пострадали от этой моды, так как родители пытались сохранить и традиционные элементы женских имён, вплетая их в пыл оголтелого патриотизма, так что их ровесницы носили иногда имена вроде «Благоухающий Солдат», или «Изящная Армия», или «Общественный Аромат», или «Народная Орхидея» и тому подобное.
Кун и Бао вместе посмеялись над некоторыми из них и заговорили о родителях Бао и о том, что у Куна родителей нет; и Кун пристально посмотрел на Бао и сказал:
— Однако «Бао» — очень важное слово и понятие, знаешь ли. Расплата, возмездие, почитание родителей и предков — держание и удержание. Это хорошее имя.
Бао кивнул, уже заворожённый вниманием этого темноглазого человека, такого напряжённого и лёгкого, и заинтересованного буквально во всём. Было в нём что-то такое, что притягивало Бао, притягивало так сильно, что Бао казалось, их встреча была юаньфэнь, «предопределённым знакомством», чем-то, что навсегда должно было стать частью его юань, «судьбы». И, возможно, уберечь его от нийюана, «плохой судьбы», поскольку его коллеги из рабочего подразделения производили на него впечатление мелочных, угнетающих, отупляющих людей, своего рода «смерть души», тюрьма, из которой он не мог вырваться и где был уже погребён заживо. В то время как он сразу почувствовал, что знает Куна целую вечность.
Поэтому он таскался за Куном по всему Пекину, как младший брат, и прослыл из-за него прогульщиком на работе — стал, другими словами, революционером. Кун водил его на собрания революционных ячеек, в которых он состоял, давал ему читать книги и брошюры Чжу Исао; фактически он взял на себя его образование, как и многих других, и ни родители Бао, ни его рабочее подразделение ничего не могли с этим поделать. Теперь у него было новое рабочее подразделение, разбросанное по Пекину, Китаю и всему миру, — рабочее подразделение тех, кто собирался навести в мире порядок.
Пекин в то время был местом жесточайших лишений. Миллионы людей переехали туда во время войны и до сих пор жили в посёлках из времянок за городскими воротами. Рабочие части военного времени ушли далеко на запад, а они всё ещё стояли грядой серых крепостей, глядящих вниз на широкие новые улицы. Все деревья в городе были срублены в течение двенадцати тяжёлых лет, и даже теперь город был почти лишён растительности; новые деревья высаживались, окружённые шипастыми заборами для сохранности, а по ночам их охраняли сторожа, что не всегда помогало (бедные старики просыпались по утрам и обнаруживали, что забор на месте, а дерева и след простыл: срубили на дрова или вырвали с корнем для перепродажи). Из-за потерянных саженцев сторожа безутешно плакали, а иногда даже совершали самоубийство. Суровые зимы обрушивались на город осенью, дожди, полные жёлтой грязи от пыли, подхваченной в западных лесах, проливались на бетонный город без единого листочка, растворяясь в земле. Обогреватели поддерживали тепло в комнатах, но система ци часто отключалась, что приводило к перебоям, которые длились неделями, и тогда страдали все, кроме правительственных чиновников, укомплектованных генераторами. Большинство людей согревалось, набивая газеты под верхнюю одежду: они становились громоздкими в своих толстых коричневых пальто, хватались за любую работу, которую могли найти, как будто растолстели от хорошей жизни, но это было не так.
Таким образом, многие созрели для перемен. Кун был таким же худым и голодным, как и все они, но полным энергии. Он, казалось, не нуждался ни в еде, ни в сне: всё, что он делал, это читал и говорил, говорил и читал, ездил на велосипеде от собрания к собранию и призывал группы объединиться, чтобы присоединиться к революционному движению, возглавляемому Чжу Исао, и изменить Китай.
— Послушайте, — говорил он тем, кто был готов слушать, — мы можем изменить Китай, потому что мы китайцы, а изменив Китай, мы изменим мир. Потому что всё всегда возвращается в Китай, понимаете? Нас больше, чем всех остальных людей на Земле вместе взятых. И из-за колониально-империалистического правления Цин все богатства мира пришли к нам за эти годы, в частности всё золото и серебро. В течение многих династий мы получали золото от торговли, а затем, когда завоевали Новый Свет, мы забрали их золото и серебро, и всё это осело в Китае. И здесь и осталось! Мы бедны не материально, а из-за того, как мы организованы, понимаете? Мы пострадали в Долгой Войне, как пострадала каждая страна, но остальной мир восстанавливается, а мы — нет, хотя мы победили, и всё это из-за того, как мы организованы! Золото и серебро спрятано в сундуках с сокровищами продажных бюрократов, и люди мёрзнут и голодают, в то время как бюрократы прячутся в своих норах, в тепле и сытости. И это никогда не изменится, если мы этого не изменим!
Он продолжал объяснять теорию общества Чжу, как в течение многих и долгих династий система вымогательства управляла Китаем и большей частью мира, и поскольку земля была плодородной, а фермеры платили налоги, система выстояла. Однако и в этой системе наступил кризис, где правители стали столь многочисленны, а земля истощена, что налоги, которые они требовали, не могли быть уплачены фермерами; и когда выбор встал между голодом или восстанием, крестьяне взбунтовались, как это часто бывало до Долгой Войны.
— Они сделали это ради своих детей. Нас учили чтить наших предков, но гобелен поколений тянется в обоих направлениях, и гений народа состоял в том, чтобы начать борьбу за грядущие поколения, отдать свою жизнь за своих детей и детей своих детей. Вот истинный способ почтить свою семью! Итак, у нас были восстания эпохи Мин и ранней Цин, и подобные восстания происходили по всему миру — и в конце концов всё развалилось, и все боролись друг с другом. И даже Китай, самая богатая страна на Земле, был опустошён. Но необходимая работа продолжалась. И мы должны продолжать её, и положить конец тирании правителей, и создать новый мир, основанный на разделении богатств мира между всеми поровну. Золото и серебро приходят из земли, и земля принадлежит всем нам, точно так же, как воздух и вода принадлежат всем нам. Больше не должно быть иерархий, подобных тем, которые так долго угнетали нас. Борьба будет продолжаться, и каждое поражение необходимо претерпеть на долгом пути к нашей цели.
Естественно, любой, кто каждый час и каждый день произносил такие речи, как Кун, попадал в серьёзные неприятности с властями. Пекин как столица и крупнейший промышленный город, не пострадавший в Долгой Войне по сравнению со многими другими городами, содержал множество подразделений армейской полиции, а стены города позволяли запирать ворота и проводить квартальные обыски. В конце концов, это было сердце империи. Они могли приказать стереть с лица земли целый квартал, если бы захотели, и не раз этим пользовались; трущобы и даже законно разрешённые районы сровняли с землёй бульдозерами и перестроили в соответствии со стандартным планом строительства рабочих кварталов, чтобы избавить город от недовольных. Такой сорвиголова, как Кун, считался источником неприятностей. И вот в 31 году, когда ему было около семнадцати, а Бао — пятнадцать, он уехал из Пекина в южные провинции, чтобы донести послание до масс, как делал до него Чжу Исао и все подобные ему фигуры. Бао последовал за ним. Перед отъездом он взял с собой сумку с парой шёлковых носков, синие суконные туфли с кожаными подошвами, ватную куртку, старую куртку на подкладке, пару брюк на подкладке, пару брюк без подкладки, полотенце для рук, пару бамбуковых палочек для еды, эмалированную чашку, зубную щётку и экземпляр «Анализа китайского колониализма» Чжу.
Следующие годы пролетели незаметно, и Бао многое узнал о жизни и людях, а также о своём друге Куне Цзяньго. Беспорядки 33 года переросли в полномасштабное восстание против Пятого военного собрания, которое, в свою очередь, переросло во всеобщую гражданскую войну. Армия пыталась удержать контроль над городами, революционеры рассеялись по деревням и полям. Там они жили по своду правил, став любимцами фермеров, прилагая огромные усилия для защиты их самих, их урожая и животных, не экспроприируя их имущество или их пищу, предпочитая голод краже у тех же людей, которых они поклялись освободить.
Каждое сражение в этой странной рассеянной войне имело жуткое свойство: оно казалось бесконечной чередой убийств гражданских лиц в их собственной одежде, без униформы или полноценных больших сражений. Мужчины, женщины и дети, фермеры в поле, лавочники в дверях своих магазинчиков, животные — армия была беспощадна. И всё же это продолжалось.
Кун стал видным лидером в Военно-революционном колледже в Аннане, штаб-квартира которого располагалась глубоко в ущелье Брахмапутры, но его идеи распространились по всем подразделениям революционных сил, а профессора и советники делали всё возможное, чтобы каждая встреча с врагом стала своего рода уроком в полевых условиях. Вскоре Кун возглавил эти усилия, особенно когда дело дошло до борьбы за городские и прибрежные рабочие подразделения; он был бесконечным источником идей и энергии.
Пятое военное собрание в итоге отказалось от централизованного правительства и распалось на множество военачальников. Это была победа, но теперь каждый военачальник и его личная армия должны были быть побеждены по одному. Борьба шла неравномерно от провинции к провинции, засада здесь, мост там. Часто Кун становился мишенью покушений, и, естественно, Бао как его товарищ и помощник тоже подвергался этой опасности. Бао хотел отомстить покушавшимся на него убийцам, но Кун был невозмутим:
— Это не имеет значения, — говорил он. — Мы всё равно умрём.
Он отнёсся к этому факту гораздо веселее, чем кто-либо из знакомых Бао.
Лишь однажды Бао увидел, что Кун всерьёз разозлился, и даже это было странно, учитывая ситуацию. Это случилось, когда один из их собственных офицеров, некто Си Фанди («Против Империализма»), был осуждён очевидцами за изнасилование и убийство женщины-заключённой, находившейся у него на содержании. Си вышел из тюрьмы, где его держали, и закричал:
— Не убивайте меня! Я не сделал ничего плохого! Мои люди знают, что я пытался защитить их, погибшая разбойница была одной из самых жестоких в Сычуане! Этот суд несправедлив!
Кун появился из кладовой, где спал в ту ночь.
— Командир, сжальтесь, — сказал Си. — Не убивайте меня!
— Си Фанди, — сказал Кун, — не говори больше ничего. Когда человек делает что-то насколько ужасное, как ты сейчас, и ему пора умирать, он должен заткнуться и сделать хорошую мину при плохой игре. Это всё, что он может сделать, чтобы подготовиться к следующему возвращению. Ты изнасиловал и убил заключённую, об этом свидетельствовали трое, а это одно из самых страшных преступлений. И есть донесения, что это было не в первый раз. Позволяя тебе жить и делать подобное снова, я только разожгу в людях ненависть к тебе и к нашему делу, а это неправильно. Давай больше не будем разговаривать. Я прослежу, чтобы о твоей семье позаботились. Будь более смелым человеком.
Си ответил с обидой:
— Мне не раз предлагали десять тысяч таэлей за то, чтобы убить тебя, и я всегда отказывался.
Кун отмахнулся от этого.
— Это был всего лишь твой долг, а ты думаешь, что он делает тебя особенным. Как будто ты должен сопротивляться своему характеру, чтобы поступить правильно. Но твой характер — не оправдание! Меня тошнит от твоего характера! У меня тоже строптивая душа, но мы боремся за Китай! Ради человечества! Ты должен игнорировать свой характер и делать то, что правильно!
И он отвернулся, когда Си Фанди уводили.
После этого Кун пребывал в мрачном настроении, подавленном, но без раскаяния.
— Это нужно было сделать, но всё без толку. Такие люди, как он, часто оказываются на первом месте. Вероятно, они никогда не вымрут. И поэтому, возможно, Китай никогда не избежит своей судьбы, — он процитировал слова Чжу: — «Обширные территории, богатые ресурсы, огромное население — неужели с такой прекрасной базой мы будем только ходить по кругу, попав в ловушку колеса рождения и смерти?»
Бао не знал, что ответить; он никогда не слышал, чтобы его друг говорил так пессимистично. Хотя это казалось ему достаточно знакомым: у Куна часто бывали перепады настроения, но в конце одно настроение преобладало. Он вздохнул, вскочил на ноги:
— Что бы ни было, продолжаем! Давайте, давайте! Мы можем только попытаться. Если мы должны как-то скоротать срок этой жизни, тогда уж лучше бороться за добро.
В конце концов, именно фермерские ассоциации сыграли решающую роль. Кун и Бао посещали еженощные собрания в сотнях деревень и городов, и тысячи солдат-революционеров, подобных им, передавали анализ и план Чжу народу, который в стране всё ещё был большей частью неграмотен, так что информацию приходилось передавать из уст в уста. Но нет такой формы общения, которая была бы быстрее и надёжнее, если она достигнет определённой критической точки накопления.
За это время Бао узнал все подробности фермерского существования. Он узнал, что Долгая Война лишила жизни большинство мужчин и многих молодых женщин. Где бы ты ни был, вокруг находилось всего несколько стариков, а общего населения оставалось меньше, чем до войны. Некоторые деревни были заброшены, другие — заселены минимально. Это затрудняло посадку и сбор урожая, и молодые люди, оставшиеся в живых, всегда работали, чтобы обеспечить выращивание продовольственных и налоговых культур сезона. Старухи работали не хуже других, делая всё, что могли в своём возрасте, чтобы помочь, сохраняя при этом манеры обычных имперских крестьянок. Обычно в деревне умели читать и вести счета только бабушки, которые будучи девочками жили в более благополучных семьях; теперь они учили молодёжь, как управлять ткацкими станками, вести дела с Пекинским правительством и читать. Из-за этого их часто убивали первыми, когда армия военачальников вторгалась в область, вместе с молодыми людьми, которые могли присоединиться к борьбе.
В конфуцианской системе земледельцы были вторым по значимости классом, чуть ниже учёных бюрократов, которые изобрели эту систему, но выше ремесленников и торговцев. Теперь интеллектуалы Чжу организовывали фермеров в глубинке, а ремесленники и торговцы в городах в основном ждали, что произойдёт. Так, по-видимому, сам Конфуций определил революционные классы. Конечно фермеров было гораздо больше, чем городских жителей. Поэтому, когда фермерские армии начали организовываться и маршировать, ветераны Долгой Войны мало что могли с этим поделать: они сами были уничтожены, и у них не было ни средств, ни желания убивать миллионы своих соотечественников. По большей части они отступали в самые большие города и готовились защищать их, как от мусульман.
В этом нелёгком противостоянии Кун выступал против любых массовых атак, отстаивая более тонкие методы, ведущие к победе над оставшимися городскими военачальниками. В некоторых городах были отрезаны линии снабжения, разрушены аэропорты, блокированы порты; тактика осады была самой старой, обновлённой с учётом нового оружия Долгой Войны. Да, назревала ещё одна Долгая Война, на этот раз гражданская, хотя в Китае никто этого не хотел. Даже самые младшие дети жили в руинах и тени Долгой Войны и знали, что вторая война будет катастрофой.
Кун встречался с «Белым лотосом» и другими революционными группами в городах, контролируемых военачальниками. Почти в каждой рабочей группе находились сочувствовавшие революции, и многие из них присоединились к движению Чжу. На самом деле не было практически никого, кто бы активно и с энтузиазмом поддерживал старый режим, да и откуда таким взяться? Слишком много страшного произошло. Следовательно, речь шла о том, чтобы заставить всех недовольных поддержать то же сопротивление и ту же стратегию перемен. Кун оказался самым влиятельным лидером в этой борьбе.
— В такие времена, — говаривал он, — каждый становится своего рода философом, так как столь сложные вопросы требуют осмысления. Вот в чём слава нашего времени. Они разбудили нас.
Некоторые из этих бесед и организационных встреч были опасными визитами на вражескую территорию. Кун слишком высоко поднялся в новом китайском движении, чтобы быть в безопасности, выполняя такие миссии: теперь он был слишком знаменит, и за его голову назначили цену.
Но однажды, на тридцать второй неделе 35 года, он и Бао тайно посетили свой старый район в Пекине, спрятавшись в грузовике, набитом кочанами капусты; они сошли около Больших красных ворот.
Сначала казалось, что всё изменилось. Конечно, ближайшие окрестности за воротами были стёрты с лица земли, проложены новые улицы, так что они никак не могли найти своё старое пристанище у ворот — его уже не было. На его месте стоял большой полицейский участок и несколько рабочих подразделений, выстроившихся параллельно старой городской стене, которая всё ещё существовала на небольшом расстоянии по обе стороны ворот. Довольно большие деревья были пересажены на новые углы улиц, защищённые толстыми коваными заборами с шипами наверху: зелень выглядела очень красиво. В рабочих корпусах были окна общежитий, выходящие наружу (ещё одна приятная новинка: в старые времена они всегда были построены с глухими стенами, обращёнными к внешнему миру, и только во внутренних дворах были какие-то признаки жизни). Теперь и сами улицы были запружены тележками торговцев и книжными лавками на колёсиках.
— Выглядит неплохо, — вынужден был признать Бао.
Кун усмехнулся.
— Мне больше нравилось, как было раньше. Пойдём, посмотрим, что сможем найти.
Встреча была назначена в старом рабочем блоке, занимавшем несколько небольших зданий к югу от нового квартала. Там, внизу, переулки были такими же узкими, как всегда, сплошь кирпичными, пыльными и грязными, не было видно ни одного дерева. Они свободно разгуливали здесь, надев солнечные очки и пилотки, как и половина других молодых людей. Никто не обращал на них ни малейшего внимания, и они смогли купить бумажные миски лапши и поесть, стоя на углу улицы посреди толпы и движения, наблюдая знакомую сцену, которая, казалось, ничуть не изменилась со времени их отъезда несколько суматошных лет назад.
Бао сказал:
— Я скучаю по этому месту.
Кун согласился.
— Скоро мы сможем вернуться сюда, если захотим. И насладиться Пекином, снова ставшим центром мира.
Но сначала надо завершить революцию. Они проскользнули в один из цехов рабочего подразделения и встретились с группой начальников, большинство из которых были пожилыми женщинами. Они не были падки на речи какого-то мальчишки, выступающего за радикальные перемены, но к тому времени Кун уже был знаменит, и они внимательно выслушали его, задавали много подробных вопросов, а когда он закончил, кивнули, похлопали его по плечу и отправили обратно на улицу, сказав, что он хороший мальчик и чтобы он убирался из города, пока его не арестовали, а они уж поддержат его, когда придёт время. Так было всегда с Куном: каждый чувствовал в нём огонь и отвечал по-человечески. Если он мог за одну встречу покорить старух Долгой Войны, то для него не было ничего невозможного. Многие деревни и рабочие подразделения полностью состояли из таких женщин, как и буддийские больницы и колледжи. К этому времени Кун уже знал о них всё; «шайки вдов и бабушек», как он их называл.
— Они внушают трепет, их умы находятся за пределами мира, но знают его до таэля, поэтому бывают жёсткими и очень несентиментальными. Среди них часто встречаются хорошие учёные и особо хитрые политики. Лучше не переходить им дорогу.
И он никогда этого не делал, но учился у них и почитал их; Кун знал, где черпать силу в любой ситуации.
— Если старухи и юноши когда-нибудь соберутся вместе, всё будет кончено!
Кун также отправился в Таншань, чтобы встретиться с самим Чжу Исао и обсудить со старым философом кампанию за Китай. Под эгидой Чжу он полетел в Инчжоу и поговорил с японскими и китайскими представителями лиги Инчжоу, встретился также с траванкорцами и другими в Фанчжане, а когда вернулся, то пришёл с обещаниями поддержки от всех прогрессивных правительств Нового Света.
Вскоре после этого в Таншань прибыла одна из больших флотилий ходеносауни, выгрузив огромное количество продовольствия и оружия, и подобные суда появились во всех портовых городах, которые ещё не были под контролем революционеров, блокируя их фактически, если не на словах, и новые китайские силы смогли в течение следующих двух лет одерживать победы в Шанхае, Кантоне, Ханчжоу, Нанкине и в глубине Китая. Последний штурм Пекина стал, скорее, триумфальным вступлением; солдаты старой армии исчезли в огромном городе или в своей последней цитадели в Ганьсу, и Кун вместе с Чжу сели в первые грузовики гигантского кортежа, который беспрепятственно въехал в столицу в этот очень славный день, день весеннего равноденствия, отмечающего 36 год, хотя и через Большие красные ворота.
Именно на этой неделе Запретный город открыли для людей, которые бывали в нём всего несколько раз после исчезновения последнего императора, когда в течение нескольких лет войны он был общественным парком и армейскими казармами. В течение последних сорока лет он снова был закрыт для людей, и теперь они стекались сюда, чтобы услышать, как Чжу и его ближайшее окружение говорят с Китаем и миром. Бао был в толпе, сопровождавшей их, и когда они проходили под воротами Великой Гармонии, он увидел, как Кун оглянулся, будто удивлённо. Кун покачал головой со странным выражением, и оно застыло на его лице, когда он поднялся на трибуну, чтобы встать рядом с Чжу и обратиться к восторженной толпе, заполнившей площадь.
Чжу ещё говорил, когда раздались выстрелы. Чжу упал, Кун упал; начался хаос. Бао пробился сквозь орущую толпу и добрался до кольца людей, окруживших раненых на временной деревянной сцене, и большинство из них были знакомые ему мужчины и женщины, которые пытались навести порядок, получить медицинскую помощь и проложить путь из дворца в больницу. Кто-то узнал его и пропустил, и Бао, спотыкаясь, бросился к Куну. Убийца использовал большие пули с мягкими наконечниками, которые были разработаны во время войны, и по всему настилу сцены обильно разбрызгалась кровь, шокирующая своей сверкающей краснотой. Чжу был ранен в руку и ногу, Кун — в грудь. В спине у него зияла большая дыра, лицо посерело. Он умирал. Бао опустился на колени рядом с ним и поднял его правую руку, выкрикивая его имя. Кун смотрел сквозь него; Бао не был уверен, что он вообще что-то видит.
— Кун Цзяньго! — воскликнул Бао, и слова вырвались из него, как никогда раньше.
— Бао Синьхуа, — одними губами произнёс Кун. — Продолжай.
Это были его последние слова. Он умер ещё до того, как его унесли с площадки.
Всё это случилось, когда Бао был молод.
После убийства Куна он какое-то время был совсем плох. Он присутствовал на похоронах и не проронил ни слезинки; он думал, что выше всего этого, что он реалист, что главное — общее дело и оно будет продолжаться. Он был равнодушен к своему горю и чувствовал себя так, будто ему всё равно. Это казалось странным, но так уж оно было. Всё казалось не совсем реальным, это не могло быть реальным. Он смирился.
Бао зарылся в книги и постоянно читал. Он поступил в Пекинский колледж, изучал историю и политологию, позже занимал дипломатические посты в новом правительстве, сначала в Японии, затем в Инчжоу, в Нсаре, в Бирме. Новая китайская программа развивалась, но очень, очень медленно. Дела начинали налаживаться, но не так быстро, как хотелось бы. Что-то менялось, что-то оставалось прежним. Продолжались войны, коррупция заразила новые институты, за всё приходилось бороться. Это занимало больше времени, чем кто-либо ожидал, но каждые несколько лет всё как-то изменилось. Пульс долгой истории бился гораздо медленнее, чем время отдельного человека.
Однажды, несколько лет спустя, он познакомился в Пекине с женщиной по имени Пань Сычунь, дипломаткой из Инчжоу, работавшей в посольстве Пекина. Им было поручено совместно работать с Дахайской лигой, ассоциацией государств, окружающих Великий океан, и в рамках этого проекта правительства обеих стран отправили их на конференцию на Гавайи, в центр Дахая. Там, на пляжах Большого острова, они много времени проводили вместе и вернулись в Пекин уже парой. Её предками были китайцы и японцы, а прадеды жили в Инчжоу, в Фанчжане и долине за ним. Когда работа Пань Сычунь в Пекине закончилась и она вернулась домой, Бао договорился о переводе в китайское посольство в Фанчжане и пролетел через Дахай, к живописному зелёному побережью и золотым холмам Инчжоу.
Там они с Пань Сычунь поженились и прожили двадцать лет, воспитывая двоих детей, сына Чжао и дочь Аньцзы. Пань Сычунь взяла на себя управление одним из министерств при правительстве Инчжоу и по долгу службы довольно часто ездила на Длинный остров, в город Кито и страны Дахайского рубежа. Бао оставался дома, работал в китайском посольстве, воспитывал детей, писал и преподавал историю в городском колледже. В Фанчжане, самом красивом и ярком из городов, он хорошо жил, и иногда ему казалось, что его юность в революционном Китае была чем-то вроде красочного сна, который он видел давным-давно. Иногда его посещали учёные, и тогда он вспоминал о тех годах, а раз или два даже писал о них; но всё это было очень далеко.
Однажды он нащупал шишку на правой груди Пань Сычунь — рак; через год, после долгих мучений, она умерла. Умерла, оставшись верной себе, так же, как жила.
Убитый горем Бао растил их детей. Сын Чжао уже почти вырос и вскоре устроился на работу в Аочжоу, за морем, так что они с Бао теперь редко виделись. Дочь Аньцзы была моложе, и он делал для неё всё, что мог, даже нанимал прислугу с проживанием, но как-то слишком сильно старался, слишком сильно переживал. Аньцзы часто злилась на отца и при первой возможности съехала от него, вышла замуж и после этого редко его навещала. Каким-то образом он всё испортил, и даже не знал, как.
Ему предложили место в Пекине, и он вернулся, но чувствовал себя странно — как прета, блуждающая по сценам какой-то своей прошлой жизни. Он остановился в западной части города, в районе новостроек, которые не имели ничего общего со знакомыми ему зданиями. Запретный город, который он запретил себе сам. Он пробовал читать и писать, думая: если ему удастся всё записать, это никогда не вернётся снова. Спустя не так уж много лет он занял пост в Пинькайинге, столице Бирмы, присоединённой к Лиге всех народов, в Агентстве по борьбе за гармонию с природой в качестве китайского представителя и дипломата в целом.
Пинькайинг располагался у самого западного из каналов устья Иравади, великой речной дороги, главной артерии бирманской жизни, давно урбанизированной по всему руслу, вокруг которого вырос огромный приморский город, даже скопление городов — вдоль каждого рукава дельты до самой Хензады и вверх по реке до Мандалая. Но именно в Пинькайинге можно было увидеть сверхгород во всём его величии: речные каналы, впадающие в море, как большие проспекты, между громадными нависающими небоскрёбами, рядом с которыми реки казались глубокими ущельями; пересечённые бесчисленными улицами и переулками, чередующимися с ещё более многочисленными каналами, образовывали сеть с ячейками, которые пересекались друг с другом, и всё это во власти глубоких каньонов в мириадах высоких зданий.
Бао получил квартиру на сто шестидесятом этаже одного из небоскрёбов, расположенных на главном канале Иравади, недалеко от моря. Выйдя на балкон в первый раз, он был поражён открывшимся видом и провёл большую часть дня, озираясь вокруг: на юг к морю, на запад к пагоде, на восток к другим устьям Иравади и вверх по течению, глядя вниз на крыши сверхгорода, на миллионы окон в других небоскрёбах, тесно выстроившихся вдоль берегов и в остальной части дельты. Все здания были глубоко утоплены в аллювиальную почву дельты, и знаменитая система дамб, шлюзов и волнорезов защищала город от наводнений с верховьев, от высоких приливов Индийского океана, от тайфунов, и даже подъём уровня моря, который сейчас наблюдался, не угрожал городу, который являл собой своего рода стоянку для кораблей, никогда не снимавшихся с якоря на его окраине, так что если в конечном счёте им и придётся оставить «первые этажи» и подняться выше, это лишь станет ещё одной инженерной проблемой, которой можно будет занять местную строительную индустрию в ближайшие годы. Бирманцы ничего не боялись.
Глядя вниз на маленькие джонки и водные такси, выводящие белые каллиграфические надписи на сине-коричневой воде, Бао как будто читал в них некое послание, зашифрованное за пределами его сознания. Теперь он понимал, почему бирманцы написали «Бирманскую историю»: потому что, возможно, она была правдой — возможно, всё, что когда-либо происходило, произошло затем, чтобы сомкнуться здесь и создать нечто большее, чем любое отдельное историческое событие. Словно откатывающие водные гребни ударяющиеся друг о друга и взметающие вверх белую стену воды выше, чем когда-либо взметалась любая отдельная волна.
Этот монументальный город, Пинькайинг, стал для Бао домом на следующие семь лет. На фуникулёре он поднимался высоко над рекой, переправляясь на другой её берег, к офисам лиги, где он работал над проблемами гармонии с природой, которые начали терзать мир, нанося ему такой вред, что даже Бирма однажды могла бы пострадать от этого (разве что Пинькайинг к тому времени переселят на Луну, что казалось почти возможным, памятуя о неуёмной энергии и самоуверенности бирманцев).
Но они были пока слишком молодой силой и не понимали, как вращаются шестерёнки. За эти годы Бао по долгу службы посетил сотни стран, и многие из них заново напоминали ему, что цивилизации расцветают в течение долгого времени, а падая, никогда по-настоящему не возрождаются. Место силы блуждало по Земле, как несчастный беспокойный бессмертный дух, следуя за солнцем. Едва ли Бирма будет застрахована от такой судьбы.
Теперь Бао летал на новейших космолётах, выстреливающих из атмосферы, как артиллерийские снаряды эпохи Долгой Войны, и приземлявшихся на другой стороне земного шара три часа спустя; летал на гигантских дирижаблях, гудевших, как лайнеры в воздушном море, по большей части непотопляемых, которые до сих пор использовались для перевозки основной массы транспорта и грузов по всему миру, потому что их медлительность более чем компенсировалась мощностью. Он совещался с официальными лицами большинства стран планеты и пришёл к выводу, что проблемы с равновесием в природе были отчасти проблемой чисто математической: население планеты порядочно восполнилось после Долгой Войны, и теперь приближалось к восьми миллиардам человек; может, планета попросту не в состоянии выдержать столько людей, как рассуждали многие учёные, особенно более консервативные, обладавшие своего рода даосским темпераментом, что часто встречалось в Китае и особенно в Инчжоу.
Но помимо одного количества, играло роль накопление вещей и неравномерное распределение богатства; так, например, жители Пинькайинга не задумываясь тратили на вечеринку в Ингали или Фанчжане десятилетний бюджет Магриба, в то время как народ Фиранджи и Инки страдал от недоедания. Этот раскол сохранялся, несмотря на усилия Лиги всех народов и эгалитарных движений в Китае, Фирандже, Траванкоре и Инчжоу. Эгалитарное движение в Китае выросло не только из теорий Чжу, но и из даосских идей равновесия, на которые Чжу всегда обращал внимание. В Траванкоре оно возникло из буддийской идеи сострадания, в Инчжоу — из идеи равенства всех людей, в Фирандже — из идеи справедливости перед Богом. Идея существовала повсюду, но мир всё ещё принадлежал мизерному меньшинству богатых; богатства веками копились в руках единиц, и люди, которым посчастливилось родиться в старых аристократических семьях, продолжали жить по старинке, на правах королей, которыми теперь обладали лишь богачи планеты. Деньги как основа власти заменили землю и текли, подчиняясь собственной гравитации, своим законам накопления, которые, хотя и были далеки от природы, тем не менее правили большинством стран на Земле, независимо от религиозных или философских идей любви, сострадания, милосердия, равенства, добра и тому подобного. Старый Чжу был прав: поведение человечества всё ещё основывалось на старых законах, которые определяли, кто будет распоряжаться продовольствием, землёй, водой и излишками богатств и кто будет распоряжаться трудом восьми миллиардов человек. Если эти законы не изменятся, живая оболочка Земли может треснуть и перейти в наследство чайкам, муравьям и тараканам.
И Бао путешествовал, говорил, писал и снова путешествовал. Большую часть своей профессиональной жизни он проработал в Агентстве лиги по борьбе за гармонию с природой, в течение нескольких лет пытаясь координировать усилия Старого и Нового Света, чтобы сохранить жизнь некоторым видам крупных млекопитающих: многие вымирали, и без какой-либо помощи со стороны человечество потеряло бы большинство из них в ходе антропогенного вымирания, которое могло бы потягаться даже с глобальными катастрофами, о которых сейчас узнают по ископаемым окаменелостям.
Он возвращался из дипломатических миссий в Пинькайинг после путешествий на больших новых аэростатах, представлявших собой комбинацию дирижабля и флаера, автолёта и катамарана, которые могли перемещаться по воде или по воздуху — в зависимости от погодных условий и грузов. Он смотрел на мир из окна своей квартиры и видел человеческие взаимоотношения с природой в каллиграфических росчерках водяных такси, в шлейфах аэростатов, в огромных каньонах, образованных городскими небоскрёбами. Это был его мир, и он менялся с каждым годом; и когда Бао приезжал в Пекин и хотел вспомнить юность, или ездил в Куинану в Аочжоу навестить сына Чжао и его семью, или вспоминал Пань Сычунь — даже когда однажды он приехал в Фанчжан, где они тогда жили, — они едва всплывали в его памяти. Точнее, он помнил многое из того, что случалось, но само чувство к этим вещам исчезло, выщелочилось по прошествии лет. Словно они случались с кем-то другим. Словно они случились в прежних жизнях.
Кто-то из офиса лиги предложил пригласить в Пинькайинг самого Чжу Исао, чтобы он прочёл серию лекций сотрудникам и просто всем желающим. Бао был удивлён, когда увидел это объявление; он-то предполагал, что за эти годы Чжу точно умер — так давно они все вместе меняли Китай, а ведь Чжу уже тогда был дряхлым стариком. Юношеская оплошность со стороны Бао; он узнал, что сейчас Чжу около девяноста лет, значит в то время ему было всего около семидесяти. Бао не смог сдержать смеха над таким просчётом, столь характерным для молодых. С большим нетерпением он записался на курс.
Чжу Исао оказался энергичным седовласым старцем, невысоким, но и не усохшим за все эти годы, с живым любопытством, горящим в глазах. Он пожал Бао руку, когда тот подошёл к нему перед вступительной лекцией, и улыбнулся слабо, но дружелюбно.
— Я тебя помню, — сказал он. — Ты был одним из офицеров Куна Цзяньго, не так ли?
И Бао крепко стиснул его ладонь, склонив голову в знак согласия. Он сел, чувствуя тепло. Старик по сей день ходил, слегка прихрамывая после того страшного дня. Но он был рад видеть Бао.
На первой лекции он изложил план курса, который, по его задумке, должен был представлять собой серию бесед об истории и о том, как она устроена, что означает и как использовать уроки истории, чтобы проложить путь вперёд, который проведёт их через грядущие трудные десятилетия: «Пока мы наконец не научимся правильно жить на Земле».
Бао вёл записи, слушая старика, и постукивал по своему маленькому планшету, как делали многие в аудитории. Чжу объяснил, что надеется для начала описать и обсудить различные исторические теории, которые выдвигались на протяжении веков, а затем проанализировать не только их достоверность, сверяя с реальными событиями, «что непросто, ведь события как таковые запоминаются тем, насколько хорошо они поддерживают те или иные теории», но также структуру этих теорий и то, какое будущее они подразумевали, «в чём их главная для нас польза, потому что в истории важнее всего то, что мы можем использовать в будущем».
Как повелось в течение нескольких следующих месяцев, каждый третий день их учебная группа собиралась в одном из зданий лиги в кабинете на высоком этаже с видом на Иравади: несколько десятков дипломатов, местных студентов и молодых историков отовсюду, многие из которых приехали в Пинькайинг специально на эти лекции. Все садились и слушали рассказы Чжу, и хотя Чжу всегда уговаривал их вступать в дискуссии и превращать лекцию в общую беседу, в основном они довольствовались тем, что слушали его размышления вслух, лишь подстёгивая его своими вопросами.
— Но ведь я тоже здесь, чтобы слушать, — возражал он, но, когда его умоляли продолжать, смягчался. — Наверное, я похож на Пао Сю, который говорил: «Я хороший слушатель: я слушаю, когда говорю».
Так они перешли от обсуждения теории четырёх цивилизаций, прославившейся благодаря аль-Каталану, к теории аль-Ланьчжоу о столкновении культур и прогрессе через конфликт («в каком-то смысле и не поспоришь: конфликтов в истории было много, и прогресса тоже»), а затем к немного схожей теории перекрёстков, согласно которой пересечения сфер деятельности, зачастую не связанных друг с другом в развитии, оставшиеся незамеченными, имели большие последствия. Здесь, среди разных примеров, один Чжу упомянул с лёгкой улыбкой: дескать, примерно в одно и то же время в Иранском халифате появились кофе и печатные станки, что вызвало большой скачок в развитии литературы. Они обсуждали теорию вечного возвращения, которая объединила индуистские космологии с последними достижениями физики в гипотезе, что вселенная настолько обширная и древняя, что всё возможное не только уже в ней происходило, но и происходило бесконечное число раз («эту теорию сложно применить на практике, разве что она объясняет то ощущение, когда кажется, что что-то уже происходило раньше»), и другие циклические теории, часто основанные на смене времён года или жизни тела.
Затем он упомянул «историю дхармы», или «бирманскую историю», подразумевая любую историю, которая верила, что прогресс движется к определённой цели, что всегда проявляется в окружающем мире или в планах на будущее; он вспомнил об «истории бодхисаттвы», согласно которой некоторые просветлённые культуры, совершившие в какой-то момент большой скачок вперёд, а затем откатившиеся назад, к остальным, после продолжали работать в этом направлении: ранний Китай, Траванкор, ходеносауни, японская диаспора, Иран — все эти культуры были названы в качестве возможных примеров этой модели («хотя это, пожалуй, вопрос индивидуального или культурного суждения, которое отнюдь не полезно для историков, ищущих глобальные ответы. Но и называть их самоповтором — неудачный выбор слов, ибо истина в том, что все теории — это самоповторы. Сама наша реальность — самоповтор»).
Кто-то поднял старый вопрос о том, является ли «великий человек» или «народные массы» главной движущей силой перемен, но Чжу немедленно отклонил его как ложную проблему.
— Все мы великие люди, не так ли?
— Говорите за себя, — пробормотал человек, сидевший рядом с Бао.
— Что всегда имеет значение, так это момент перелома в каждой жизни, когда привычки перестают удовлетворять и должен быть сделан выбор. Именно тогда каждый на мгновение становится великим человеком, и решения, принятые в эти мгновения, которые выпадают слишком часто, объединяются и творят историю. В этом смысле я склоняюсь на сторону масс, поскольку это коллективный процесс, как ни крути.
Кроме того, сама формулировка «великий человек», конечно, сразу поднимает и женский вопрос: включены ли женщины в это описание? Или лучше определить всю историю как историю женщин, борющихся за возвращение политической власти, утраченной с введением сельского хозяйства и появлением излишков богатства? Станет ли постепенная и незавершённая победа над патриархатом более масштабной главой истории? Наряду, возможно, с постепенной и сомнительной победой над инфекционными болезнями? Чтобы мы могли сказать, что сражались с микропаразитами и макропаразитами, а? Жуки и патриархи.
С этими словами он улыбнулся и перешёл к обсуждению борьбы против Четырёх Великих Неравенств и других концепций, выросших из работ Кан и аль-Ланьчжоу.
Несколько следующих лекций Чжу потратил на описание примеров «моментов фазового перехода» из мировой истории, которые считал важными: японская диаспора, независимость ходеносауни, переход торговли с суши на море, расцвет Самарканда, и так далее. Также не одну лекцию он посвятил обсуждению новейшего движения среди историков и социологов, которое он назвал «животной историей», подходом к истории человечества с точки зрения биологии, то есть изучающим вместо религии и философии скорее приматов, сражающихся за пищу и территорию.
Прошло много недель с начала курса, когда он сказал:
— Мы теперь готовы взяться за вопрос, который чрезвычайно интересует меня в наши дни, а именно — не содержание истории, а её форма, ибо мы видим, что то, что мы называем историей, имеет по меньшей мере два значения: во-первых, это нечто, что произошло в прошлом, которого никто не может знать, поскольку оно исчезает во времени; и во-вторых, это все истории, которые мы рассказываем.
Истории эти, конечно, разного толка, и такие люди, как Рабиндранат[521] и Белый Учёный присвоили им разные категории. Сначала идут свидетельства очевидцев и хроники, записанные вскоре после события, включая документы и отчёты, — эта история, как ещё несжатая пшеница, не смолотая в муку, она даёт нам начало, или конец, или причину. Лишь позже появятся испечённые истории, которые попытаются согласовать и примирить между собой источники, истории, которые не только рассказывают, но и объясняют.
Ещё позже появляются труды, которые поедают и переваривают эти испечённые отчёты в попытке продемонстрировать, чего они добились, как соотносятся с действительностью, как мы их используем и тому подобное: философия истории, эпистемология — как угодно. Многие аналитики используют методы, впервые предложенные Ибрагимом аль-Ланьчжоу, даже те, которые критикуют его результаты. Несомненно, тексты аль-Ланьчжоу весьма питательны, потому что ему есть что сказать. В одном небесполезном отрывке, например, он отмечает, что нужно проводить различия между аргументированным спором и глубоко скрытыми неосознанными идеологическими предубеждениями. Эти последние могут быть вычленены путём выявления сюжетного механизма, выбранного для повествования. Так механизм, использованный аль-Ланьчжоу, восходит к повествовательной типологии Рабиндраната, весьма упрощённой, но, к счастью, как говорит аль-Ланьчжоу, историки довольно неприхотливые рассказчики и используют лишь основные повествовательные типы Рабиндраната, к тому же схематично, по сравнению с великими романистами, такими как Цао Сюэцинь или Мурасаки, постоянно их смешивающими. Таким образом, история в изложении Тана Оо, это то, что некоторые называют «бирманской историей», в данном случае вполне буквально[522], но я предпочитаю формулировку «история дхармы», роман, в котором человечество борется за познание своей дхармы, самосовершенствуясь и поколение за поколением приближаясь к прогрессу, сражается за справедливость и конец желаний, с пониманием, что в конечном счёте мы проторим свою тропу к истоку ручья цветущего персика и наступит век великого мира. Это светская версия индуистской и буддийской истории о достижении нирваны. Таким образом, бирманская история, или рассказы о Шамбале, или любая телеологическая история, утверждающая, что мы все так или иначе прогрессируем, и есть история дхармы.
Противоположностью этого механизма является ирония или сатира, что я называю историей энтропии, заимствуя термин у физиков, или нигилизмом, историей падения — выражаясь языком старых легенд. В такой подаче, что бы человечество ни предпринимало, оно терпит неудачу и разочарование, и сочетание биологической реальности и моральной слабости, смерти и зла означает, что человечество ни в чём не может преуспеть. Возведённое в крайнюю степень, это проявляется в Пяти Великих Пессимизмах, или нигилизме Шу Шэня, или антидхарме Пурана Кассапы, соперника Будды, в людях, которые говорят, что вокруг царит беспричинный хаос, и в целом было бы лучше вообще не рождаться на свет.
Эти два механизма представляют собой крайние взгляды: один говорит, что мы хозяева мира и можем победить смерть, в то время как другой говорит, что мы пленники мира и никогда не сможем победить смерть. Может показаться, что это единственные возможные способы повествования, но внутри этих крайностей Рабиндранат выделяет ещё два, которые назвал трагедией и комедией. Эти два способа являются смешанными и неполными по сравнению с их экстремумами, и Рабиндранат предполагает, что они оба стоят на пути к примирению. В комедии происходит примирение человека с другими людьми и с обществом в целом. Переплетение членов семьи, племени с кланом — вот чем кончаются комедии; именно брак с кем-то из другого клана и возвращение весны делает их комедией.
Трагедии порождают более мрачное примирение. Белый Учёный сказал, что они рассказывают историю человечества лицом к лицу с самой реальностью, поэтому сталкиваются со смертью, распадом и поражением. Трагические герои умирают, но выжившие, которые рассказывают эту историю, проживают подъём сознания, осознание реальности, и это ценно само по себе, каким бы мрачным ни было это знание.
На этом этапе лекции Чжу Исао сделал паузу, оглядел комнату, нашёл взглядом Бао и кивнул ему; хотя и казалось, что они говорили об абстрактных вещах, о формах, которые принимают истории, Бао почувствовал, как сжалось его сердце. Чжу продолжал:
— Я бы советовал историкам не становиться заложниками того или иного механизма, как происходит со многими (это слишком просто, и плохо передаёт пережитый опыт). Вместо этого мы должны сплести историю, которая как можно больше содержит в своём узоре. Он должен быть подобен даосскому символу инь-ян, где око трагедии и комедии пестреет на обширных областях дхармы и нигилизма. Эта древняя фигура — идеальный образ всех наших историй вместе взятых, с тёмным пятном комедии, омрачающим блеск дхармы, и пламенем трагического знания, возникающим из чёрного ничто.
Иронию истории самой по себе мы отвергнем с ходу. Да, люди плохие, да, всё идет не так. Но зачем на этом зацикливаться? Зачем делать вид, что история этим ограничивается? Ирония — всего лишь смерть, ходящая среди нас. Она не принимает вызов, это не жизнь.
Но точно так же мы должны отвергнуть и чистейшую версию истории дхармы, трансцендентность этого мира и этой жизни, совершенство нашего образа бытия. Это может произойти в бардо, если существует бардо, но в этом мире всё перемешано. Мы — животные, а смерть — наша судьба. Поэтому в лучшем случае мы могли бы сказать, что история вида должна стать максимально похожей на дхарму, и возможно это лишь путём коллективного волеизъявления.
Остались промежуточные механизмы, комедия и трагедия, — Чжу остановился и в недоумении поднял руки. — Конечно, и того, и другого у нас предостаточно. Возможно, для оптимального изложения истории нужно вписать в неё фигуру целиком и вывести, что для личности история, в конечном счёте, всегда трагедия, а для общества — комедия, если мы сделаем её таковой.
Чжу Исао сам явно склонялся к комедии. Он был общительным человеком и всегда приглашал Бао и некоторых других слушателей, включая министра зздравоохранения и охраны, в апартаменты, предоставленные ему на время его пребывания здесь, и эти небольшие сборища освещались его смехом и интересом. Даже исследовательская работа его забавляла. Он привёз из Пекина огромное количество книг, и каждая комната в апартаментах была забита под завязку, как склад. Из-за своего крепкого убеждения, что история — это история каждого когда-либо жившего человека, он штудировал антологии биографий, и в его библиотеке имелось немало представителей жанра. Это объясняло огромное количество томов, стоявших повсюду высокими шаткими стопками. Чжу подобрал толстенный фолиант, такой тяжёлый, что его с трудом можно было поднять.
— Первый том, — сказал он с усмешкой. — Правда, я так и не нашёл остальную серию. Такая книга — всего лишь преддверие к целой ненаписаной библиотеке.
— Начало жанру сборника жизнеописаний, — говорил он, нежно похлопывая по стопкам книг, — кажется, положено в религиозной литературе: сборники житий христианских святых и мусульманских мучеников, а также буддийские тексты, описывающие жизнь через длинные последовательные перевоплощения, — спекулятивное упражнение, которое Чжу явно очень понравилось.
— История дхармы в чистом виде, своего рода протополитика. К тому же они бывают весьма забавными. Например, такой буквалист, как Дху Сянь, будет пытаться точно сопоставить даты смерти и рождения своих героев, вписывая ряд выдающихся актёров истории в серию перевоплощений, и утверждать, что они совершенно точно всегда были одной душой из-за выбора профессии, но из-за трудностей с совпадением дат в конце концов он был вынужден делать некоторые дополнения к своей серии, чтобы все его герои шли друг за другом последовательно. В итоге в своих бессмертных трудах он приходит к формуле «делу время, потехе час», таким образом оправдывая чередование жизней гениев и генералов с третьесортными портретистами или сапожниками. Зато даты совпадают! — Чжу радостно ухмыльнулся.
Он постучал по высоким стопкам с другими образчиками полюбившегося ему жанра: «Сорок шесть переселений» Гангхадары (тибетский текст), «Двенадцать проявлений Падмасамбхавы» (гуру, который основал буддизм в Тибете), а также «Биография Гьяцо Римпоша, с первой по девятнадцатую жизни» (следит за жизнью далай-ламы до настоящего времени). — Бао однажды встречался с этим человеком и тогда ещё не знал, что его полная биография займёт столько томов.
У Чжу Исао в апартаментах также имелись экземпляры «Жизнеописаний» Плутарха и «Жизнеописаний выдающихся женщин» Лю Сян, написанных примерно в одно время с Плутархом, но он признавал, что эти тексты не так интересны, как хроники перевоплощений, которые, в отдельных случаях, уделяли не меньшее внимание своим героям, когда те пребывали в бардо и других пяти локах, чем их человеческой жизни. Бао также понравились «Автобиография вечного жида», «Заветы тривикумского джати», прекрасные «Двести пятьдесят три путешественника», а также непристойного вида сборник, возможно, порнографический, под названием «Пять веков тантрического вора». Всё это Чжу описывал своим гостям с большим энтузиазмом. Ему казалось, в этих работах содержится некий ключ к человеческой истории, если таковой вообще возможен: история как простое скопление жизней.
— В конце концов, все великие моменты истории совершались в умах людей. Моменты перемен, или «клинамен», как называли их греки.
Такие моменты, говорил Чжу, стали организующим принципом и, возможно, навязчивой идеей самаркандского антолога, старца Красное Чернило, который в своей коллекции реинкарнаций собрал жизнеописания, используя для выбора героев что-то вроде момента клинамена, поскольку каждая повесть в его сборнике содержала момент, когда герои, чьи перевоплощения всегда носили имена, начинавшиеся с одних и тех же букв, приходили к перекрёстку в своей жизни и отклонялись от задуманного для них курса.
— Мне нравится приём с именами, — заметил Бао, листая один из томов антологии.
— Старец Красное Чернило объясняет в одной из заметок на полях, что это просто мнемонический приём для удобства читателя и что в действительности, конечно, никакая душа по возвращении не сохраняет своих физических свойств. Ни характерных колец, ни родимых пятен, ни одинаковых имён; он бы не хотел, чтобы вы думали о его методе, как о чём-то из старых народных сказок, о, нет.
Министр природного здравоохранения спросил о стопке нехарактерно тонких книжек, и Чжу радостно улыбнулся. В противовес своим бесконечным антологиям, объяснил он, он взял за правило покупать любые книги, которые, исходя из их темы, должны были быть короткими, и даже настолько короткими, что их названия едва помещались бы на корешках. Например, «Секреты успешного брака», «Веские причины надеяться на будущее» или «Истории о том, как не бояться привидений».
— Но я не читал их, должен признаться. Они существуют только ради своих заголовков, которые говорят всё за них. Они могут даже быть пустыми внутри.
Позже Бао сидел рядом с Чжу на балконе, глядя на город, плывущий внизу. Они пили чашку за чашкой зелёный чай, разговаривая о самых разных вещах, и когда ночь стала поздней и Чжу как будто о чём-то задумался, Бао спросил его:
— Ты когда-нибудь вспоминаешь о Куне Цзяньго? О тех временах?
— Нет, не очень часто, — признался Чжу, глядя ему прямо в глаза. — А ты?
Бао покачал головой.
— Не знаю, почему. Не то чтобы это причиняло какую-то особенную боль. Просто кажется, всё это было так давно.
— Да. Очень давно.
— Я вижу, ты всё ещё немного хромаешь с того дня.
— Да. Мне это не нравится. Я стал медленнее ходить. Это не так уж плохо, но пуля всё ещё там. Металлодетекторы на охраняемых территориях реагируют на меня, — он рассмеялся. — Но это было давно. Так много жизней назад. Я их все перепутал, а ты? — и он улыбнулся.
Одна из последних лекций Чжу Исао была посвящена обсуждению того, какие цели может преследовать изучение истории и как это может помочь человечеству в его нынешнем затруднительном положении.
Чжу был осторожен, отвечая на свой вопрос.
— История может и не помочь, — сказал он. — Даже если бы мы получили полное представление о том, что происходило в прошлом, это бы нам не помогло: мы всё ещё ограничены в своих действиях в настоящем. В некотором смысле можно сказать, что прошлое заложило будущее, или купило его, или связало законами, институтами и привычками. Но, возможно, мы извлечём пользу, если узнаем прошлое как можно лучше, просто чтобы продумать путь вперёд. Мы с вами обсуждали вопрос остаточного и стихийного, что каждый период истории состоит из остаточных элементов прошлых культур и стихийных элементов, которые позже проявятся более полно. И это такая мощная призма. Только изучение истории позволяет увидеть это различие там, где оно есть. Мы можем взглянуть на окружающий мир и сказать, что всё это — остаточные законы периода Четырёх Великих Неравенств, всё ещё сковывающие нас. Им пора исчезнуть. С другой стороны, мы видим менее знакомые элементы нашего времени, такие как общинное владение землёй в Китае, и говорим: возможно, это новые качества, которые станут более заметны в будущем; они кажутся полезными, я поддержу их. Впрочем, существуют и остаточные элементы, которые всегда помогали нам и должны быть сохранены. Так что это не тот случай, когда «новое — хорошо, а старое — плохо». Нужно видеть эти различия. И чем больше мы понимаем историю, тем тоньше их видим.
Я начинаю думать, что проблема «поздних проявляющихся свойств», о которой говорят физики, когда обсуждают сложные и щепетильные вопросы, является важным понятием и для историков. Возможно, справедливость — это как раз такое позднее проявленное свойство. И возможно, мы успеем увидеть его зачатки; или же оно зародилось давным-давно, среди приматов и предлюдей и только сейчас набирает силу в мире, чему способствует возможность перехода к постдефициту. Трудно сказать.
Он снова улыбнулся своей тихой улыбкой.
— Хорошие слова, чтобы закончить эту лекцию.
Его последняя лекция называлась «То, что ещё предстоит объяснить» и состояла из вопросов, которые он до сих пор обдумывал, даже после стольких лет учёбы и размышлений. Он давал комментарии по своему списку вопросов, но краткие, и Бао пришлось писать очень быстро, чтобы успеть записать все вопросы:
То, что ещё предстоит объяснить
Почему неравенство в накоплении благ существовало с самого раннего периода истории человечества? Отчего наступают и проходят ледниковые периоды? Могла ли Япония выиграть свою войну за независимость без случайного стечения обстоятельств в виде Долгой Войны, землетрясения и пожара, поразивших Эдо? Куда делось всё римское золото? Почему власть, по сути, продажна? Возможно ли было уберечь коренные народы Нового Света от болезней, занесённых из Старого Света? Когда в Новом Свете впервые появились люди? Почему цивилизации Инчжоу и Инки находились на таких разных стадиях развития? Почему гравитация не может быть математически согласована с импульсной микровероятностью? Стал бы Траванкор основоположником современной истории и господствовал ли бы в Старом Свете, если бы Керала не появился на свет? Есть ли жизнь после смерти и переселение душ? Достигла ли полярная экспедиция 52 года Долгой Войны Южного полюса? Что заставляет сытых и обеспеченных людей вносить лепту в эксплуатацию и обдирательство голодающих и беззащитных? Выжил бы саамский народ, если бы Аль-Алеманд завоевал Скандистан? Если бы Шанхайская конференция не ввела столь суровые репарации, был бы послевоенный мир более мирным? Сколько людей может выдержать Земля? Почему существует зло? Как ходеносауни пришли к своей форме правления? Какая болезнь или сочетание болезней убило христиан Фиранджи? Движет ли историей техника? Что бы изменилось, если бы чума не затормозила распространение науки, зародившейся в Самарканде? Правда ли финикийцы пересекли Атлантику и попали в Новый Свет? Выживут ли к следующему веку млекопитающие крупнее лисы? Правда ли, что сфинкс на тысячи лет старше пирамид? Есть ли боги? Как вернуть животных на землю? Как обеспечить себе достойное существование? Как передать нашим детям и следующим поколениям восстановленный, оздоровлённый мир?
Вскоре после этой последней лекции и прощальной вечеринки Чжу Исао вернулся в Пекин, и Бао больше никогда его не видел.
В течение нескольких лет после визита Чжу они усердно работали над разработкой программ, которые помогли бы дать ответы на некоторые из его последних вопросов. Точно так же, как геологам в их работе помогает понимание движения треснувших плит земной коры, бюрократы, технократы, учёные и дипломаты Лиги всех народов черпали помощь в трудах и теоретических измышлениях Чжу. Хорошо иметь план, как часто замечал Чжу!
Бао рассекал по миру, встречаясь и разговаривая с разными людьми, помещая нужные нити на свои места, утолщая основу и уток договорами и соглашениями, которые связывали все народы на планете. Он работал попеременно над реформой землевладения, лесными хозяйствами, охраной животных, водными ресурсами, поддержкой панчаятов и изъятием накопленных богатств, обтачивая неподатливые булыжники привилегий, оставшиеся после Долгой Войны и всего, что произошло за столетия до неё. Дела шли медленно, прогресс был мизерным, но Бао не раз уже замечал, что улучшение ситуации в одном регионе иногда помогало другим. Так, например, учреждение панчаятских правительств на местном уровне в Китае и исламских государствах привело к тому, что всё большее число людей наделялось властью, особенно в тех местах, где люди принимали траванкорский закон, обязывающий, чтобы по крайней мере два из пяти членов панчаята были женщинами; это, в свою очередь, смягчило и многие земельные проблемы. В самом деле, поскольку многие мировые проблемы проистекали из того, что неограниченное число людей конкурирует за ограниченное количество ресурсов с использованием примитивных технологий, ещё одним счастливым результатом панчаятского расширения прав и возможностей местных жителей и женщин стало быстрое и резкое снижение рождаемости. Коэффициент воспроизводства населения составлял две целых одну десятую рождений на одну женщину, а до Долгой Войны по миру этот показатель приближался к пяти, а в беднейших странах — к семи или восьми. В настоящее время в каждой стране, где женщины обладали всеми правами, отстаиваемыми Лигой всех народов, этот коэффициент сократился менее чем до трёх, а зачастую и менее чем двух человек, что вкупе с улучшением ситуации в сельском хозяйстве и развитием новых технологий предвещало хорошее будущее. Это было предельно обнадёживающее проявление основы и утка и принципа поздних проявленных свойств. Всё ползло очень медленно, но казалось, история дхармы всё-таки им под силу. Возможно; это ещё было неточно, но кое-какая работа была сделана.
Поэтому Бао, когда несколько лет спустя прочитал о смерти Чжу Исао, застонал и швырнул газету на пол. Он провёл весь день на балконе, чувствуя себя необъяснимо одиноким. На самом деле, оплакивать было нечего, можно было только праздновать: великий жил сто лет, помог изменить Китай, а затем и весь мир, а под конец просто наслаждался жизнью, гулял и слушал, разговаривал. Он производил впечатление человека, знающего своё место в мире.
А Бао не знал своего места. Созерцая необъятный город внизу, глядя на огромные речные каньоны, он понял вдруг, что живёт тут уже больше десяти лет и до сих пор ничего не знает об этом городе. Он всегда или уходил куда-то, или возвращался, смотрел на всё с балкона, ел в одной и той же маленькой забегаловке, общался с коллегами по лиге, проводил большую часть утр и вечеров за чтением. Ему было уже почти шестьдесят, а он не знал, что делает и как ему жить дальше. Огромный город был похож на машину или корабль, наполовину затонувший на мелководье, который ему не поможет. Бао каждый день работал, продолжая дело Куна и Чжу, пытаясь понять историю и работать над ней в момент перемен, а также объяснять её другим, читая и записывая, читая и записывая, думая, что, если бы он только умел объяснить её, история не угнетала бы его так сильно. Ничего не помогало. В нём поселилось чувство, что все, кто когда-либо хоть что-то значил для него, уже умерли.
Вернувшись к себе, он обнаружил на мониторе сообщение от дочери, первое за долгое время. Она родила дочь и спрашивала, не хочет ли Бао навестить их и познакомиться со своей внучкой. Он отослал утвердительный ответ и собрал сумку.
Аньцзы и её муж Дэн жили над Акульим мысом, в одном из многолюдных холмистых районов на берегу залива Фанчжан. Их девочку звали Фэнъюнь, и Бао полюбил кататься с ней на трамвае и возить её в коляске по парку на южной окраине города, откуда открывался вид на Золотые ворота. Было что-то в её личике, что очень сильно напоминало ему Пань Сычунь, — изгиб щеки, упрямый взгляд в глазах. Черты, которые мы передаём дальше. Он наблюдал, как какой-то гуру преподаёт фэн-шуй небольшой группе учеников, сидящих у его ног.
— Обратите внимание, что такого прекрасного пейзажа вы не встретите ни в одном другом городе Земли, — и Бао был склонен согласиться. Даже Пинькайинг не шёл ни в какое сравнение: всё великолепие бирманской столицы было искусственным, а без него он ничем не отличался от любого другого города в дельте, только от этого величественного места, которое он так любил в предыдущем существовании. — Но нет, я так не думаю, только неразумные идиоты могли построить город по другую сторону пролива. Помимо практических соображений о покрытии улиц, у любого места есть внутренняя ци, и его драконьи артерии слишком подвержены ветру и туману, лучше оставить его как парк.
И верно, на полуострове за рекой находился прекрасный парк, зелёный и холмистый, куда лился сквозь облака солнечный свет, и вся сцена была такой красочной и восхитительной, что Бао достал внучку из коляски и показывал ей это; он повернул девочку в четырёх направлениях, и пейзаж расплылся у него перед глазами, как будто он сам был младенцем. Всё стало потоком форм, облачными сгустками сверкающих красок, проплывающих мимо, ярких и сияющих, лишённых своего обыденного значения: сверху — синий и белый, снизу — жёлтый… Он вздрогнул, чувствуя себя очень странно, как будто смотрел на всё глазами младенца. Ребёнок начинал капризничать, поэтому он отвёз внучку домой, и Аньцзы упрекнула его за то, что он позволил девочке замёрзнуть.
— И подгузник пора менять!
— Я знаю! Я всё сделаю.
— Нет, я сама, ты не знаешь, как.
— Я, знаешь ли, частенько менял тебе подгузники в своё время.
Она неодобрительно фыркнула, как будто он ей нагрубил, вторгшись в её частную жизнь. Он схватил книгу, которую читал, и, расстроенный, вышел на прогулку. Почему-то до сих пор между ними оставалась неловкость.
Огромный город гудел, острова в заливе с их небоскрёбами выглядели как вертикальные горы южного Китая, на склонах горы Тамальпи также теснились высоченные здания; но часть города плотно обнимала холмы, по большей части всё ещё человеческого масштаба, здания в два и три этажа высотой, с загнутыми вверх углами на всех крышах на старомодный манер, как у пагод. Это был город, который он любил, город, в котором он жил все годы своего брака.
Поэтому здесь он был претой. Как и всякий голодный призрак, он спустился с холма на берег океана и вскоре оказался в районе, где они жили, когда была жива Пань. Он шёл по улицам, даже не глядя по сторонам, и вот он — старый дом.
Он встал перед зданием, обычным многоквартирным домом, теперь выкрашенным в бледно-жёлтый цвет. Они жили в квартире наверху, под самым ветром, как и сейчас. Бао уставился на здание. Он ничего не чувствовал. Он понял это, попытался хоть что-то в себе вызвать, но нет. Единственное, что было, — удивление, оттого что он совсем разучился чувствовать; вялое и неудовлетворённое чувство, совсем не то, что хочется испытать в сакраментальный момент столкновения с прошлым, но что есть, то есть. У детей там были отдельные комнаты, а Бао и Пань спали на развёрнутом тюфяке в гостиной, и кухонная плитка стояла у их ног; не дом, а спичечный коробок, на самом-то деле, но там они жили, и какое-то время казалось, что так будет всегда: муж, жена, сын, дочь, в крошечной клетушке в Фанчжане, и каждый день одно и то же, каждую неделю одно и то же, и этот круг никогда не разомкнётся. Такая сила была в этом отсутствии мыслей — люди всегда ею пользовались, чтобы забыть, что с ними делает время.
Он снова зашагал на юг, к воротам, по оживлённой набережной высоко над океаном, а мимо с визгом проезжали трамваи. Добравшись до парка с видом на пролив, он вернулся обратно к тому месту, где всего несколько часов назад гулял со своей внучкой, и снова огляделся. На этот раз всё осталось прежним, сохранило очертания и смыслы: никакого потока ярких пятен, никакого жёлтого океана. Странный был момент, и Бао снова содрогнулся, вспоминая его.
Он сел на низкую стену, лицом к воде, и достал из кармана пиджака книгу стихов, переведённых с санскрита. Открыл её наугад и прочёл: «Эти строки из «Сакунталы» Калидасы многие знатоки санскрита считают самым красивым текстом в языке».
Он поднял голову, огляделся. Потрясающее место, и эти огромные ворота в море…
«Может, мне остаться здесь? — подумал он. — Может быть, этот день хочет мне что-то сказать? Может быть, здесь мой дом, и пусть что я всего лишь голодный призрак. Может, нам не избежать превращения в голодных призраков, где бы мы ни жили? Да, это вполне может быть мой дом».
Он вернулся к дочери. На его планшет пришло письмо от товарища, живущего на сельскохозяйственной станции при колледже Фанчжана, расположенного в сотне ли от города, в большой центральной долине. Этот товарищ, с которым они были знакомы ещё с Пекина, слышал, что Бао посетил их края, и решил поинтересоваться, не хочет ли он приехать и преподавать у них, допустим, историю китайской революции, или международные отношения, работу лиги — всё, что ему по душе. К тому же из-за его знакомства с Куном студенты будут смотреть на него как на живой кусок мировой истории.
— Или живое ископаемое, — фыркнул он.
Как та рыба, которую недавно поймали в сети у Мадагаскара. Ей было четыреста миллионов лет. Старая рыба-дракон. Бао написал ответ своему товарищу, приняв приглашение, затем написал в Пинькайинг и попросил о продлении отпуска.
Сельскохозяйственная пристройка к колледжу, ставшая теперь самостоятельным маленьким колледжем, располагалась на западной окраине городка Путатой, западнее реки Северный Лунг, на берегу бурного ручья Пута-Крик, вытекающего из прибрежной гряды и образующего галерею дубов и кустарников на песчаной насыпи всего на несколько ладоней выше долины. Остальную часть выделили под выращивание риса; большие реки, текущие с гор по обеим сторонам долины, превратились в сложную ирригационную систему, а и без того ровную долину сделали ещё ровнее, разбив на ней ступенчатую систему широких затопленных террас, каждая из которых была всего на несколько пальцев выше предыдущей. Все дамбы в этой системе загибались, что, видимо, должно было способствовать борьбе против эрозии, и потому ландшафт выглядел почти так же, как в Аннаме, Кампучии или в любой другой точке тропической Азии, только там, где земля не была затоплена, она оставалась невероятно сухой. Соломенного цвета холмы поднимались на западе, на первом из прибрежных хребтов между долиной и заливом; на востоке возвышались величественные заснеженные вершины Золотых гор, похожие на далёкие Гималаи.
Путатой прятался в гнезде деревьев на этом широком зелёно-золотом пространстве. Деревня была построена в японском стиле, с давками и квартирами вдоль ручья, и небольшими группами коттеджей, окружавших центр города к северу от него. После Пинькайинга он казался крошечным, неряшливым, сонным, зелёным и тусклым. Бао нравилось.
Студенты колледжа приезжали в основном с ферм из долины, и почти все они учились на рисоводов или управляющих фруктовыми садами. Вопросы на уроках китайской истории, которую вёл Бао, они задавали на удивление глупые, зато молодые люди были веселы и свежи лицом, им было абсолютно плевать, кто такой Бао и что он делал в какой-то там послевоенный период. Это ему тоже нравилось.
На его небольшой семинар приходили и ученики старших курсов, изучавшие конкретно историю, и они были куда как более заинтригованы его присутствием в их деревне. Разумеется, они расспрашивали его о Чжу Исао, и даже о Куне Цзяньго, и о китайской революции. Бао отвечал так, будто речь шла об историческом периоде, который он тщательно изучал и, возможно, даже написал о нём пару монографий. Он не углублялся в личные воспоминания и большую часть времени боялся, что ему нечего им предложить. Когда он говорил, они внимательно наблюдали за ним.
— Вы должны понимать, — сказал он им, — что Долгую Войну не выиграл никто. Все проиграли, и мы до сих пор не оправились от потерь. Вспомните, чему вас учили. Война длилась шестьдесят семь лет, две трети века, и уже подсчитано, что в ней погиб почти миллиард человек. Взгляните на это с такой стороны: я здесь разговаривал с биологом, который занимается проблемой популяции, и он попытался примерно подсчитать, сколько людей жило на Земле за всю историю, от зарождения вида до сегодняшнего дня.
Кто-то в классе посмеялся над такой идеей.
— А вы не слышали? Так вот, он подсчитал, что с момента возникновения человечества на Земле жило около сорока миллиардов человек — хотя мы не выбирали какой-то отправной точки, так что относитесь к этому, как к игре. Но это значит, что если на планете за всю мировую историю существовало сорок миллиардов человек, то один из сорока всех когда-либо живших людей погиб в Долгой Войне. Это очень много!
Итак. Весь мир в смятении, и мы уже так долго живём в тени войны, что забываем, как выглядит солнечный свет. Наука продолжает идти вперёд, но многое отражается на нас не лучшим образом. Природа отравлена многочисленным населением и нашей суровой промышленностью. И если между нами вспыхнет новая ссора, всё может быть окончательно потеряно. Вы должны знать, как знают все правительства, что учёные способны легко снабдить их чрезвычайно мощными бомбами (как говорят, одной бомбы хватит на большой город). Над нами нависла очередная угроза. Если какая-то страна попытается создать такую бомбу, её примеру последуют остальные.
Все эти опасности вдохновили учредить Лигу всех народов в надежде создать глобальную систему, которая могла бы справиться с нашими глобальными проблемами. Это произошло вслед за проектом «Год первый», унифицировавшим систему мер и весов и прочего, чтобы заложить фундамент для так называемого «онаучивания» мира, модернизации, программы ходеносауни, называйте как хотите. Речь, по сути, идёт о нашей современности.
— Мусульманам это не нравится, — заметил один студент.
— Да, им непросто пришлось согласовать свои верования с научным движением. Но мы видели, как перемены в Нсаре распространились на большую часть Фиранджи, и объединение Фиранджи предполагает, что они договорились — добропорядочным мусульманином можно быть по-разному. Если ваш ислам — это форма суфизма, которая буддистична во всём, кроме названия, и вы говорите, что так и надо, то трудно осуждать буддистов в соседней долине. И так происходит во многих местах. Все нити начинают сплетаться вместе. Нам было необходимо это сделать, чтобы выжить.
По окончании первого курса лекций учителя истории пригласили Бао остаться и преподавать уже на постоянной основе; после недолгого раздумья он принял предложение. Ему нравились люди и работа, которой они здесь занимались. Основная часть усилий колледжа была направлена на выращивание большего количества продуктов при органичном приспособлении людей к естественным методам земледелия. История входила в этот процесс, и учителя были к нему расположены. А одинокая преподавательница лингвистики, его ровесница, проявила к нему особенное расположение за время его пребывания здесь. Они неоднократно обедали вместе, и у них вошло в привычку встречаться в обеденный перерыв. Её звали Гао Циннянь.
Бао переехал в небольшой коттеджный посёлок, где жила Гао, и снял дом по соседству с ней, вовремя оказавшийся свободным. Коттеджи, построенные в японском стиле, с тонкими стенами и большими окнами, окружали общий сад. Это было милейшее место.
По утрам Бао копал грядки и сажал овощи на одном из пятачков центрального сада. Сквозь щель между домами виднелись огромные дубы в галерее вдоль берега ручья; за ними — зелёные рисовые поля и одинокий пик горы Мивок, более чем в сотне ли к югу от великой дельты. К востоку и северу — тоже рисовые поля, зелёными изгибами на зелёном фоне. Прибрежный хребет лежал на западе, Золотые горы — на востоке. Бао приезжал на занятия в колледж на старом велосипеде и проводил небольшие семинары за столиками для пикника на берегу ручья, под громадными долинными дубами. Время от времени он брал напрокат маленькую воздушную лодку с аэродрома к западу от города и летел на ней вниз по дельте до Фанчжана, чтобы навестить Аньцзы и её семью. Хотя Бао и Аньцзы по-прежнему держались друг с другом прохладно и резко, регулярные визиты в конце концов стали привычным, приятным во многих отношениях ритуалом. Они больше не были связаны с воспоминаниями о прошлом, оставаясь чем-то самостоятельным.
— Ну что ж, — говорил он Гао, — слетаю-ка я в Фанчжан, поссорюсь с дочерью.
— Развлекайся, — отвечала Гао.
Больше всего времени он проводил в Путатое и преподавал. Ему нравилась молодёжь и их юные лица. Ему нравились люди, жившие в коттеджах вокруг сада. В основном они работали либо на фермах, либо в агролабораториях колледжа и на экспериментальных полях, либо непосредственно в полях и фруктовых садах. Вот чем жили люди в этой долине. Соседи давали ему советы, как возделывать его маленький огород, нередко противоречивые советы, что совсем не обнадёживало, учитывая, что они были передовыми экспертами в этой области, а в мире могло быть больше людей, чем еды, чтобы их прокормить. Но и в этом он находил для себя урок, пусть и тревожный, хотя над собой он мог посмеяться. Ему нравилось работать руками, возиться в грязи, пропалывать сорняки и наблюдать, как растут овощи. Смотреть за рисовыми террасами на гору Мивок. Иногда он нянчил детей молодых пар из посёлка, беседовал с ними о событиях в городе, коротал вечера, играя на лужайке в боулинг с компанией единомышленников.
Вскоре ему стало казаться, что кроме этой монотонной жизни он и не знал никакой другой. Однажды утром он нянчил чужую дочку, которая подхватила ветрянку, сидел рядом с девочкой, которая вяло лежала в тёплой овсяной ванночке, храбро водя пальцем по воде, и время от времени постанывала, как маленький зверёк, и он испытал внезапный прилив необузданного счастья просто потому, что его, старого вдовца, соседи использовали как няню. Старая рыба-дракон. Точно такой человек жил давным-давно в Пекине, в дыре за стеной у Больших красных ворот, чинил обувь и наблюдал за детьми на улице.
Глубокое чувство одиночества, терзавшее Бао с тех пор, как умерла Пань, начало отступать. Хотя среди людей, с которыми он жил теперь, не было ни Куна, ни Пань, ни Чжу Исао, спутников его судьбы, а были просто люди, с которыми он случайно сошёлся, они тем не менее теперь стали его общиной. Может, только так всегда и происходит и нет никакой судьбы: ты просто сливаешься с людьми вокруг тебя, что бы ни происходило в истории и во внешнем мире, ведь для отдельно взятого человека мир — это всегда ближний круг (деревня, взвод, рабочее подразделение, монастырь, медресе, завия, ферма, дом, корабль, квартал), и всё это составляет истинную окружность его мира, порядка двадцати персонажей, со словами, как у актёров в одной пьесе. И каждый актерский состав наверняка включал одни и те же типажи хоть в драме, хоть в кукольной сценке. Он вот теперь был старым вдовцом, нянькой, сломленным старым чиновником и поэтом, который пьёт вино у ручья, ностальгически поёт под луной да скребёт тяпкой в своём бесплодном огороде. Это вызвало у него улыбку, доставило радость. Ему нравилось иметь соседей, нравилась его роль среди них.
Время шло. Он продолжал преподавать у нескольких классов, проводя семинары под открытым небом у долинных дубов.
— История! — говорил он ученикам. — К ней сложно подступиться. Нет простого способа вообразить её. Земля вращается вокруг Солнца триста шестьдесят пять с четвертью дней в году, год за годом. Тысячи таких лет прошли. А какие-то обезьяны мастерили всё больше и больше орудий, увеличиваясь в числе, захватывая планету посредством денег. В итоге почти всё материальное и живое на планете оказалось в их пользовании, и тогда они задумались, чего хотят добиться помимо того, что просто сохранить жизнь, и стали рассказывать друг другу истории о том, как они здесь оказались, что с ними случилось и что всё это значит.
Бао вздохнул. Студенты наблюдали за ним.
— Как говорил Чжу, история — это трагедия отдельного человека, но комедия для общества. Пройдёт большой отрезок истории, и примирение может быть достигнуто, в этом комедия, но каждого человека ждёт трагический конец. Здесь нужно признать: что бы мы тут ни говорили, смерть для человека всегда является концом и катастрофой.
Его студенты внимательно смотрели на него, готовые с ним согласиться, потому что им было по двадцать пять, а ему около семидесяти и они чувствовали себя совершенно бессмертными. Возможно, в этом и заключается эволюционная полезность пожилых людей, заключил Бао: они дают молодым некий психологический щит, ограждающий их от реальности, вводящий в состояние, позволяющее им игнорировать тот факт, что возраст и смерть придут и к ним, и произойти это может слишком рано. Очень полезная функция! А стариков это просто забавляло, и к тому же чуть-чуть отвлекало от собственной смертности, напоминая им ценить жизнь.
Поэтому он улыбнулся их необоснованному спокойствию и сказал:
— Ну, хорошо, мы признаём эту катастрофу, и люди, которые остаются, продолжают жить. Продолжают! Они связывают нити, как только умеют. И, как говорил Чжу Исао, как говорил мой давний товарищ Кун Цзяньго, каждый раз, когда люди сплачиваются и восстают против установленного порядка вещей в попытке восстановить справедливость, в некоторых отношениях они обречены на неудачу, но в других — на успех; и в любом случае они что-то оставят потомкам, даже если это всего лишь знание о том, как тяжела борьба, что в ретроспекции делает попытку отчасти успешной — и люди продолжают жить.
Молодая девушка, Аочжани, приехавшая сюда, как и многие другие иностранцы, изучать старую школу сельского хозяйства, спросила:
— Но если мы всё равно перевоплощаемся после смерти, разве смерть такая уж катастрофа?
У Бао вырвался глубокий вздох. Как и большинство людей с научным складом ума, он не верил в реинкарнацию. Очевидно, истории о реинкарнациях были просто историями, пережитком древних религий, но всё же… Как объяснить это чувство космического одиночества, как будто он растерял всех своих вечных спутников? Как объяснить тот случай у Золотых ворот, когда он поднял свою внучку на руки?
Он так крепко задумался об этом, что ученики начали переглядываться. Потом он осторожно ответил девушке:
— Давайте с вами кое-что попробуем. Представьте, что бардо не существует. Ни небес, ни ада — вообще никакой загробной жизни. Ваше сознание и ваша душа никак не продолжаются. Представьте, что всё, чем вы являетесь, сосредоточено в вашем теле и когда оно, наконец поддавшись какой-то слабости, умирает, вы исчезаете насовсем. Окончательно.
Девушка и все остальные уставились на него. Он кивнул.
— Пожалуй, вам стоит ещё раз задуматься, что же такое реинкарнация. Потому что она нужна нам. Всем нам. И возможно, есть способ переосмыслить её, чтобы она не теряла своего смысла, даже если признать, что смерть «я» реальна.
— Но как? — спросила девушка.
— Ну, во-первых, конечно же, дети. Мы буквально перевоплощаемся в новых существ, хотя они и являются смесью двух предшествующих — двух существ, которые продолжат жить и дальше в этих извилистых лесенках, которые расщепляются, перестраиваются и передаются новым поколениям.
— Но это не наше сознание.
— Нет. Сознание перевоплощается иначе. Оно перевоплощается, когда люди будущего вспоминают нас, говорят на нашем языке и неосознанно берут с нас пример, воспроизводя в своей жизни некую рекомбинацию наших ценностей и привычек. Мы живём в том, как думают и говорят люди будущего. Даже если что-то меняется так сильно, что неизменными остаются лишь биологические привычки, они тоже реальны — даже более реальны, чем сознание, плотнее сцеплены с реальностью. Помните, что реинкарнация означает «возвращение в новое тело».
— Часть наших атомов может сделать это буквально, — предположил юноша.
— Совершенно верно. В бескрайней бесконечности атомы, бывшие частью наших тел лишь в течение короткого времени, будут двигаться дальше и войдут в состав новой жизни на земле или, возможно, на других планетах, в других галактиках. И мы рассеянно перевоплощаемся во вселенной.
— Но это не наше сознание, — упрямо возразила девушка.
— Не сознание и не самость. Эго, наши мысли, поток сознания, который никогда не удавалось передать ни тексту, ни образу, — нет.
— Но я не хочу, чтобы всё заканчивалось, — сказала она.
— Понимаю. Но ничего не поделать. Такова реальность, в которой мы родились. Наше нежелание её не изменит.
Юноша сказал:
— Будда говорит, что мы должны отказаться от наших желаний.
— Но это тоже желание! — воскликнула девушка.
— Мы никогда не отказываемся от них окончательно, — согласился Бао. — То, что предлагал Будда, невозможно. Желание — это жизнь, стремящаяся остаться жизнью. Все живые существа желают, бактерии чувствуют желание. Жизнь — это желание.
Молодые студенты задумались. Есть возраст, подумал Бао, вспоминая, есть такое время в твоей жизни, когда ты молод, всё кажется возможным и ты хочешь всего и сразу; ты просто разрываешься от желания. Ты занимаешься любовью всю ночь напролёт, потому что так сильно чего-то желаешь. Он сказал:
— Ещё один способ оживить идею реинкарнации — думать о виде как о едином организме. Организм выживает, и у него есть коллективное сознание самого себя — история, или язык, или извилистая лесенка, структурирующая наш мозг, — и тогда не имеет значения, что произойдёт с любой клеткой этого тела. На самом деле смерть клеток необходима, чтобы тело оставалось здоровым и продолжало жить, клетка должна освободить место для новых клеток. И если смотреть на это под таким углом, это может только усилить чувство солидарности и долга перед ближним. Становится ясно, что, если есть часть тела и она страдает, и в то же самое время другая часть командует рту смеяться и восклицать, что всё прекрасно, и танцует джигу, как потерянные христиане, когда с них слезала кожа, — этот человек-вид или вид «человек» безумен и не может бороться со своей собственной болезнью — смертью. В этом смысле больше людей может понять, что организм должен стараться поддерживать здоровье во всём теле.
Молодая женщина покачала головой.
— Но это тоже не реинкарнация. Это всё другое.
Бао пожал плечами и сдался.
— Знаю. Я знаю, что ты имеешь в виду; действительно, кажется, в нас должно быть что-то, что переживает нас. Я и сам что-то такое чувствовал. Однажды, у Золотых ворот… — он покачал головой. — Но узнать это невозможно. Реинкарнация — это история, которую мы рассказываем, пока, в конце концов, сама история не становится реинкарнацией.
Со временем Бао пришёл к пониманию того, что преподавание тоже было своего рода реинкарнацией, потому что шли годы, приходили и уходили ученики, вечно новые и вечно молодые, которые посещали одни и те же занятия; семинары под дубами реинкарнировали. Бао начал получать от этого удовольствие. Он начинал первый урок со слов: «Глядите-ка, мы снова здесь». Они никогда не понимали, что он имеет в виду; каждый раз одна и та же реакция.
Он узнал, например, что преподавание было наиболее скрупулёзной формой обучения. Бао стал учиться у своих учеников в большей степени, чем они у него; как это часто бывает, учёба оказалась прямо противоположна тому, чем она казалась, и колледжи существовали для того, чтобы объединять группы молодых людей, обучать избранных тому, что они уже знали о жизни, а старые учителя вот-вот могли позабыть. И Бао любил своих учеников и прилежно за ними наблюдал. Большинство из них, как выяснилось, верили в реинкарнацию: это им прививали в семьях, даже когда за этим не стояло чёткой религиозной подоплёки. Это была часть культуры, идея, к которой они постоянно возвращались. Они вновь подняли эту тему, и Бао говорил с ними о реинкарнации в диалоге, который повторялся многократно. Ученики постепенно пополняли его внутренний список реальных путей реинкарнации: ты можешь вернуться новой жизнью, разные периоды твоей жизни уже были кармическими перевоплощениями, каждое утро ты заново приходишь в сознание и, таким образом, каждый день перевоплощаешься в новую жизнь.
Бао это всё нравилось. Последнее он старался исповедовать в своей повседневной жизни: любоваться садом по утрам, как будто видел его впервые в жизни, удивляясь необычности и красоте. На занятиях старался говорить об истории каждый раз по-новому, заново всё осмысливая, не позволяя себе говорить то, что уже когда-либо говорил ранее; было трудно, но интересно. Однажды в одной из обычных классных комнат (была зима, шёл дождь) он сказал:
— Труднее всего уловить повседневность. То, что редко попадает в летописи или даже запоминается теми, кто её создаёт, — что вы делали в те дни, когда занимались обычными делами, что чувствовали в процессе, пусть с вариациями, снова и снова, пока не прошли годы? История повторений, или почти повторений. Другими словами, не то, что можно запросто зашифровать в сюжетном механизме, не дхарма и не хаос, и даже не трагедия и не комедия. Просто… привычка.
Один серьёзный молодой человек с густыми чёрными бровями ответил, как бы противореча ему:
— Всё случается лишь однажды!
И это тоже он должен был помнить. Не было никаких сомнений, что это правда. Всё случается лишь однажды!
И вот однажды настал особенный день: первый день весны, первый день 87 года, день праздника, первое утро этой жизни, первый год этого мира; и они с Гао встали рано, и Бао пошёл с другими прятать крашеные яйца и завёрнутые конфеты в траве на лужайке, на поляне и на берегу ручья. Таков был ритуал в их посёлке: каждый Новый год взрослые выходили на улицу и прятали яйца, покрашенные накануне, и конфеты, завёрнутые в яркую обёртку из фольги, и в назначенный утренний час все соседские дети выходили на поиски с корзинами в руках, старшие бежали вперёд, набрасываясь на находки и складывая их в корзины, а младшие мечтательно бродили от одного великого открытия к другому. Бао научился любить утро, особенно прогулки вниз по течению ручья к месту встречи с учениками, после того как все яйца и конфеты были спрятаны: он прогуливался по высокой мокрой траве, иногда снимая очки, так что настоящие цветы и их чистые цвета смешивались с искусственными цветами яиц и конфетных обёрток: и луг, и берег становились похожими на рисунок или сон, галлюцинацию луга и берега, такую красочную и такую диковинную, что никакая природа на такое не способна, и все эти краски пестрели в повсеместной буйной зелени.
И вот он снова пошёл по тропинке, какой ходил уже много лет, и небо над ним было совершенно голубым, как ещё одно раскрашенное яйцо. В воздухе витала прохлада, на траве лежала тяжёлая роса. Ноги у него промокли. Мелькнувшие обёртки от конфет вспыхнули на периферии зрения, циановые и фуксиевые, лимонные и медные; даже более блестящие, чем в предыдущие годы, подумал он. Высоко бежал Пута-Крик, обрушиваясь на лососёвые плотины. Лань и оленёнок замерли рядышком, как статуи, и смотрели, как он проходит мимо.
Он подошёл к месту сбора и сел, чтобы посмотреть, как дети носятся с яйцами, крича и визжа. Он подумал: если все дети вокруг счастливы, тогда, может, всё будет хорошо.
В любом случае это час потехи. Взрослые стояли вокруг, пили зелёный чай и кофе, ели пирожные и яйца, сваренные вкрутую, пожимали друг другу руки или обнимались: «С Новым годом! С Новым годом!» Бао сел на низкий стул и стал наблюдать за их лицами.
Одна из девочек, трёх лет, с которой он иногда нянчился, прошла мимо, отвлёкшись на содержимое плетёной корзинки.
— Смотри! — сказала она, когда увидела его. — Яйцо!
Она вытащила из корзинки красное яйцо и сунула ему в лицо. Он настороженно откинул голову назад; как и многие соседские дети, эта явилась на свет в образе сущего дьяволёнка, и было бы весьма в её духе шмякнуть яйцом по лбу, просто чтобы посмотреть, что произойдёт.
Но сегодня утром она была безмятежна; она просто держала яйцо между ними для их взаимного осмотра, и оба были увлечены его созерцанием. Яйцо, прежде погружённое в уксусно-водный раствор, было таким же ярко-красным, как небо — голубым. Красная кривая в синей кривой, красная и синяя рядом…
— Очень красиво, — сказал Бао, откидывая голову назад, чтобы лучше видеть. — Красное яйцо означает счастье.
— Яйцо!
— Да, и это тоже. Красное яйцо!
— Можешь взять его себе, — сказала она и вложила яйцо ему в руку.
— Спасибо тебе!
Она побрела дальше. Бао посмотрел на яйцо; оно было краснее, чем, как он помнил, бывают краски, рябое, с крашеной, как обычно, яичной скорлупой, но везде ярко-красное.
Завтрак подходил к концу, дети сидели вокруг, деловито пережёвывая свои сокровища, взрослые уносили бумажные тарелки внутрь. Везде покой. Бао на секунду пожалел, что Кун не дожил до этой сцены. Он сражался за что-то вроде этого маленького мирного века, сражался, кипя гневом и задором; было бы справедливо, чтобы и он это увидел. Но справедливо… Нет. Нет, когда-нибудь в деревне появится ещё один Кун, возможно, та маленькая девочка, которая вдруг стала такой сосредоточенной и серьёзной. Да, все они повторялись снова и снова, весь состав пьесы: в каждой труппе Ка и Ба, как в антологии старца Красное Чернило, и Ка всегда жаловался с карканьем вороны, кашлем кошки, криком койота, «кау», «кау», таким фундаментальным протестом; и Ба, который всегда Ба, наивным «баа» водяного буйвола, звуком плуга, вспахивающего землю, блеянием надежды и страха, костью внутри. Ба, который скучал по Ка так остро, хотя и с перерывами, ощущал потерю, отвлекаясь на жизнь, — но также и тот, кто должен был делать всё возможное, чтобы сохранить жизнь в его отсутствие. Продолжать! Мир меняют Куны, но Бао должны попытаться не дать ему развалиться, продолжая общее дело. Все вместе они играют свои роли, выполняя свои задачи в какой-то дхарме, которую никогда до конца не понимали.
Сейчас его задачей было учить. Третья встреча с классом, урок, когда они начинали углубляться в вопрос. Он с нетерпением ждал этого момента.
Он взял красное яйцо с собой в коттедж и положил его на стол. Он положил бумаги в сумку, попрощался с Гао, сел на свой старый велосипед и поехал по дорожке к колледжу. Велосипедная дорожка шла вдоль ручья, а свежие листья на деревьях затеняли тропинку, так что асфальт был ещё мокрым от росы. Цветы в траве были похожи на разноцветные яйца и обёртки от конфет, всё было наполнено своим собственным цветом, небо над головой было необычно ясным и тёмным для долины, почти кобальтовым. Мутная вода в ручье была цвета яблочного нефрита. Долинные дубы величиной с деревню нависали над её берегами.
Он пристроил велосипед и, увидев на дереве над головой стаю снежных обезьян, привязал его к стойке. Эти обезьяны любили утаскивать велосипеды и скатывать вниз по берегу в поток, по два или три пуская их вертикально под откос. С велосипедом Бао такое случалось не раз, пока он не купил замок и цепь.
Он пошёл дальше, вниз по течению, к круглому столу для пикника, где всегда проводил весенние уроки. Никогда ещё зелень травы и листьев не была такой зелёной, отчего он слегка пошатывался на ногах. Он вспомнил маленькую девочку и её яйцо, безмятежный маленький праздник, когда все делали то, что всегда делали в этот первый день года. Его урок будет таким же. Всё всегда сводилось к малому. Его ученики сидели под гигантским дубом вокруг круглого стола, а он садился рядом с ними и рассказывал им то, что мог, стараясь донести до них то немногое, что ему удалось узнать. Он скажет им: «Проходите, садитесь, я расскажу вам несколько историй о том, как живут люди».
Но он тоже приходил туда, чтобы учиться. И на этот раз под нефритовыми и изумрудными листьями он увидел, что к ним присоединилась поразительная молодая женщина, траванкорская студентка, которую он никогда раньше не видел, темнокожая, черноволосая, с густыми бровями, сверкающими глазами, мельком взглянувшая на него через стол для пикника. Острый взгляд, полный глубокого скептицизма; по одному этому взгляду он мог сказать, что она не верит учителям, не доверяет им, что она не готова поверить ни единому его слову. Он многому у неё научится.
Он улыбнулся и сел, ожидая, пока все угомонятся.
— Я вижу, к нам присоединился новый человек, — сказал он, кивнув девушке. Остальные ученики с любопытством посмотрели на неё. — Не хотите представиться?
— Здравствуйте, — сказала молодая женщина. — Меня зовут Кали.
Карло Тафур не понимал, что именно его разбудило, детский плач, свист чайника или запах дыма из печи. В пол комнаты снизу мягко били волны. Приближался рассвет. Нехотя он выполз из-под одеяла и встал с кровати. Затем побрел в соседнюю комнату дома, прошёл мимо жены и ребенка и выбрался на свежий воздух.
Карло наслаждался красотой рассветной Венеции, отливая в канал. В тусклом розовато-лиловом свете город казался таким же как раньше, когда он был полон зеваками, желающими спуститься по каналу… Конечно, для этого требовалось не замечать хижины, выросшие тут и там на крышах домов по соседству. Вокруг церкви Сан-Джакомо ди Риальто[523] вода стояла на уровне верхних этажей зданий, поэтому пришлось сломать черепицу и строить хижины прямо на потолочных балках из всего, что удавалось выловить с нижних этажей: дерево, кирпичи, камень, металл, стекло. Он обернулся и тяжело вздохнул. Дом Карло был одной из таких хижин, он представлял собой дикое сочетание деревянных балок, витражных стекол из Сан-Джакометты и мятых дренажных труб. Гораздо приятнее было смотреть на ди Риальто или на утреннее солнце отражающееся в куполах собора Сан Марко.
— У тебя сегодня встреча я японцами, помнишь? — донеслось из открытой двери. Это была Луиза, его жена.
— Помню. — Несмотря на то, что с катаклизма прошло немало времени, Венеция до сих пор популярна у туристов.
— Не спорь с ними и не отпускай, пока они не заплатят, — продолжала она — Чтобы не получилось как с теми венграми. Ты же понимаешь, что бы они там ни вытащили из воды, кроме них это никому не нужно. Прошлое. Старая рухлядь.
— Заткнись, — утомленно бросил он. — Я помню.
— Нужно купить дрова, овощи, туалетную бумагу и носки ребенку. — Её несло. — Японцы из всех тех, кто здесь бывает, самые лучшие клиенты; они должны остаться довольны тобой.
Карло вернулся в хижину и пошел в спальню одеваться. Прежде чем обуть второй ботинок, он закурил последнюю оставшуюся сигарету. Затянувшись, он взглянул на груду книг, лежащих на полу, его библиотеку, которую Луиза язвительно называла «коллекцией», все эти книги были о Венеции. Истрепанные, с загнутыми углами, покрытые плесенью и пошедшие волнами от долгого пребывания в сырости.
Зрелище было жалкое и Карло, слегка пнув ботинком ближайшую стопку книг, вернулся в другую комнату.
— Я пошел, — сказал он, целуя ребенка, а затем и Луизу. — Вернусь поздно, они хотят поехать в Торчелло[524].
— И что им там понадобилось?
— Может просто посмотреть хотят? — он пожал плечами и скрылся за дверью.
Под крышей был небольшой закуток, где были пришвартованы лодки. Через дыру в крыше Карло спустился на ближайшую плавучую пристань, построенную им вместе с соседями, и направился к своей лодке, широкой парусной лодке, покрытой брезентом. Он взошел на борт, отвязал лодку и погреб в сторону Гранд Канала[525].
Доплыв до Канала он засушил весла и пустил лодку дрейфовать по воле течения. Канал следовал естественному руслу, петлявшему по ватту Лагуны, когда-то он был стиснут набережными, но теперь опять стал рекой, его берегами были крыши и каменные стены, между которых в него втекали притоки. В раннем утреннем свете на крышах домов уже работали люди, некоторые махали ему, держа в руке веревку или молоток, и кричали приветствия. проплывая мимо них Карло не торопился, лишь поводил веслами по воде. Строить так близко к Гранд Каналу было глупо, течение в нем было сильным, оно часто валило старые постройки. Но это было их личным делом. Если подумать здраво, то оставаться в Венеции само по себе было глупостью.
Потом он доплыл до собора Святого Марко, прошел его, добрался до площади перед дворцом дожа, до сих пор возвышавшимся на два этажа над площадью. На воде было немало лодок, как и всегда. Только в этом месте людей было не меньше чем раньше, за это Карло и любил это место, хотя он, как и остальные, громко возмущался, когда другие гондолы подрезали его. Он провел судно к окну собора и вошел под его своды.
Под сенью золотом куполов было шумно. Большая часть залы была приспособлена под плавучий док. Карло направил свой корабль к причалу, забросил на него четыре акваланга и залез следом сам. Неся по два акваланга в каждой руке он прошел причалы, у которых во всю шла торговля рыбой. На продажу были выставлены связки кефали, мелких акул, тунца, скатов и камбал. Моллюски были связаны в гирлянды, их раковины блестели в лучах солнечного света, падавшего из витражного окно, мужчины и женщины, поминутно рискуя пальцами, вытягивали из-под воды живых крабов, осьминоги мутили воду в своих садках, губки сочились пеной, рыбаки выкрикивали цены и расписывали достоинства плодов своего труда.
В центре рыбного рынка рядом со своим стеллажом с аквалангами стоял Людовико Салерно, один из ближайших друзей Карло. Два японских клиента Карло были неподалеку. Он поздоровался с ними и отдал акваланги Салерно, чтобы тот закачал в них воздух. Он быстро их наполнил, без умолку болтая на итальянском. Когда дело было сделано, Карло заплатил ему и повел японцев обратно к своей лодке. Они влезли в неё и разместились на корме, пока Карло втаскивал акваланги на борт.
— Все готово к отплытию на Торчелло? — спросил один, а другой улыбнулся и повторил вопрос. Их звали Хамада и Таку. Они наняли Карло четыре дня назад в харчевне Салерно. При знакомстве они попытались пошутить по поводу похожести последнего имени на фамилию Карло, но Таку был настолько не похож на итальянца, что получилось не смешно.
— Да, — ответил Карло. Он выгреб с площади и поплыл по каналам к церкви Сан Мария Формоза[526], где было почти так же людно, как перед дворцом дожа. За ней каналы были почти пусты, на крыше торчали только отдельные постройки.
— В этой части города мало кто живет, — Хамада разглядывал проплывающие дома. — Нет хижин на крышах.
— Ага, — ответил Карло. Он греб мимо базилики Санти-Джованни э Паоло[527] и госпиталя и объяснил. — Здесь слишком близко к госпиталю, а там много болезней. Заболеваемость высокая.
— А, больница! — Хамада с Таку дружно кивнули. — В наш прошлый приезд мы плавали сюда. Вытащили с нижних этажей несколько прелестных статуй.
— Каменные львы. — добавил Таку. — Много каменных львов с крыльями в комнатах на глубине от 20 до 40 футов.
— Точно. — сказал Карло. Он представил каменных львов стоящих у входа в усадьбу какого-то японского бизнесмена… Он попытался подумать о чем-то другом и посмотрел на бесстрастсные словно маски лица двух его лучащихся здоровьем пассажиров, предающихся воспоминаниям.
Они были над Фондаменте Нуова[528], северной границей города и Лагуны. На севере было небольшое возвышение. Карло вынул весла из воды и прошел на нос, чтобы поднять парус. Ветер дул с востока, поэтому путь к Торчелло оказался долгим. Оставшаяся у них за спиной Венеция казалась прекрасной в утреннем свете, из-за воды она казалась дальше и словно скрывалась за горизонтом.
Японцы рассматривали воду, перегнувшись через борт через борт. Они были над кладбищем Сан Мишеле, понял Карло. Под ними лежал остров, который был главным городским кладбищем на протяжении веков; они плыли над полем уставленном мавзолеями, могильными камнями, обелисками… На мелководье они представляли немалую угрозу судоходству… Теперь это был город для рыб. Карло быстро перекрестился, чтобы впечатлить клиентов и вернулся на свое место у румпеля. Он туго натянул парус и лодка, немного накренившись, взрезала носом волну.
И двадцати минут не прошло, как они были к востоку от Мурано[529], обходя его по краю. Мурано, как и Венеция, был островным городком иссеченным каналами, до катастрофы он был чудесным местом. В нем не было таких высоких зданий, как в Венеции, а подводное течение размыло его острова, он был совсем разрушен. Два японца, удивленные, застрекотали на своем языке.
— Мы можем спуститься вниз здесь? — спросил Хамада.
— Тут слишком опасно. — ответил Карло. — Проход завален домами.
Они кивнули, понимая.
— Здесь живут люди? — спросил Таку.
— Немного. Они живут в самых высоких постройках, на этажах, которые остались над водой, работают они все равно в самой Венеции. Тут можно не строить дом на крыше, как в центре города.
На лице его спутников было непонимание.
— Тут нет таких сложностей с жильем, как в Венеции. — сказал Карло. — В Венеции, как вы наверное заметили, есть определенные проблемы со свободным местом. — его слушатели на этот раз уловили шутку и громогласно рассмеялись.
— Можно жить и на подводных этажах, если есть акваланг вроде этого. — сказал Хамада, показывая на снаряжение Карло.
— Да. — ответил он. — Ещё можно вырастить жабры. — Он выпучил глаза и провел пальцами по шее, показывая жабры. Японцам это понравилось.
После Мурано в лагуне на несколько миль не было ни островка, лишь белые барашки пробегали по прозрачной синеве моря. Лодка мерно покачивалась, ветер трепал парус. Карло внутренне любовался собой.
— Идет шторм. — объявил он остальным, указывая на темнеющий горизонт к северу. Это было обычное явление, короткие яростные штормы приходили от перевала Бреннера из австрийских Альп, заметая снегом паданскую равнину и Лагуну, прежде чем уйти в Адриатику… Раз в неделю, а порой и чаще, даже летом. Именно из-за них рыбный рынок ютился под сводами Сан Марко, никто не хотел торговать под дождем.
Даже японцы увидели облака.
— Здесь скоро начнется сильный дождь. — сказал Таку.
Хамада ухмыльнулся и сказал
— Таку и Тафуй несомненно умеют предсказывать погоду,
Они посмеялись
— А в Японии такое тоже бывает? — спросил Карло.
— Да, конечно. В Японии каждый день идет дождь. — сказал Таку — Завтра обязательно будет дождь. Прогноз погоды.
После того, как смех утих, Карло спросил:
— Ваши города тоже затопило дождем?
— Что?
— У вас в Японии есть что-то похожее на Венецию?
— Я не понимаю… Нет, в Японии нет Венеции. — коротко ответил Хамада, но в этот раз он уже не смеялся. Они явно не хотели говорить на эту тему. Лодка плыла дальше. Венеция скрылась за горизонтом, затем исчез из вида Мурано. Они приближались к Бурано[530]. Карло направлял лодку по волнам и слушал беседу своих спутников на смеси их непонятного языка и итальянского, искалеченного настолько, что он не знал, смеяться или плакать.
Вскоре из-за горизонта показался Бурано, сперва звонница, а потом и прочие строения, выступавшие из воды. В Мурано ещё жили, там был крошечный рынок и даже проводился летний фестиваль, а Бурано был уже пуст. Колокольня покосилась как мачта потерпевшего крушение судна. Это был островной город до 2040 года, а теперь крыши были разделены каналами. Карло очень не любил этот город и обошел его стороной. Его спутники тихо обсуждали увиденное по-японски.
Торчелло, ещё один призрачный город на острове, был чуть дальше. Его высокую и белую колокольню было видно уже от Бурано, на фоне черных облаков на севере она была особенно хорошо заметна. Они приближались к нему в молчании. Карло спустил парус, посадил Таку на нос, чтобы тот выискивал отмели и аккуратно погреб к границе города. Они двигались меж крыш и стен, торчащих из воды словно рифы. Часть черепицы с крыш была разобрана и увезена в Венецию на стройматериалы. Это случилось задолго до катастрофы, во времена Возрождения городок конкурировал с Венецией, он мог похвастаться двадцатью тысячами населения, но в XVI–XVII веках Торчелло обезлюдел. Строители из Венеции захаживали сюда в поисках хорошего мрамора или лестницы правильных размеров… Потом горстка людей вернулась, чтобы зарабатывать на редких туристах, но вода поднялась и Торчелло умер навеки. Карло оттолкнулся веслом от стены, от чего большой штукатурки отвалился и с плеском утонул. Он сделал вид, что не заметил этого.
Он выгреб на открытое пространство, туда где раньше была площадь. Их окружало несколько целых крыш, каждая не выше мачты их лодки, изломанные стены из камня или округлых кирпичей и темные намеки на стены видные под водой. Было уже непонятно, где раньше проходили улицы, а где стояли дома. На одной стороне площади все ещё стояла церковь Святой Марии Ассунты, поддерживая белую колокольню, до сих пор стоящую твердо и непоколебимо.
— Вот та церковь, у которой мы хотели нырять. — сказал Хамада.
Карло кивнул. Радость, с которой он греб сюда, улетучилась. Он обошел площадь по периметру, выискивая место, где можно высадиться и надеть гидрокостюмы. Широкие пристройки церкви были под водой. В одном месте киль лодки чиркнул по гребню крыши. Они гребли вдоль длинного нефа, заглядывая в окна, однако все было в воде. Как везде. Они расширили одно из маленьких окон колокольни перфораторами, внутри была каменная лестница, по которой можно было подняться на этаж, до которого вода не дошла. Они привязали лодку к стене и выбрались на сухое место. В слабом полуденном свете по камню стен бегали тени. Вокруг царило запустение. Жители Торчелло строили колокольню второпях, они считали, что в тысячном году наступит конец света. Карло задумался, сколько они ещё после этого протянули. Они поднялись по ступенькам лестницы, к залитой солнцем звоннице, оттуда было видно Бурано, Венецию, и побережье Италии. Над ним висела черная стена облаков. Пока ещё висящая на горизонте, но она приближалась. Надвигался шторм.
Они спустились, натянули акваланги и попрыгали в воду рядом с колокольней. Под ними был комплекс церковных зданий, занесенный илом, Карло указал японцам направление к площади и они медленно поплыли. Дно было покрыто илом, Карло старался не наступать на него. Его спутники увидели каменный трон в центре площади (как Карло прочитал в одной из своих плесневелых книг, он назывался Трон Атиллы, почему он так называется, он не знал) и решили подплыть к нему. Один из японцев попытался встать на сидение и походить по нему в своих ластах, это выглядело очень нелепо, он поднял облака ила. Его сменил второй. После они сфотографировали друг друга сидящими на троне. От каждого из них вверх тянулась гирлянда пузырьков. Из-за ила фото окажутся неудачными, подумал Карло… Пока японцы развлекались, он с грустью размышлял о том, что же они хотят забрать из церкви.
Наконец Хамада подплыл к нему и указал на церковь. Его глаза горели даже сквозь стекло маски. Карло указал направление на церковь рукой с выставленным большим пальцем и направился к парадному входу. Двери церкви были сорваны с петель. Они заплыли внутрь.
Внутри было темно, поэтому троица сняла с пояса большие фонари включила их. Фонари ярко подсвечивали воду, когда та попадала в луч света. Оценить красоту церкви было сложно, пол был покрыт толстым слоем ила. Карло отметил, что его спутники разошлись в стороны и начали обшаривать стены лучами фонарей. Некоторые из окон церкви были целы до сих пор, что позабавило Карло. Случайно попадавшие в луч света пузырьки воздуха серебрились.
Вскоре японцы подобрались к мозаичному изображению в конце западной стены нефа. Таку (кажется это был он) стер ил с керамики, расчищая изображение. Это оказалась большая фреска с изображением Распятия и дня Страшного Суда. Карло подплыл, желая лучше видеть происходящее. Но, едва японцы очистили стену, они направились к другому концу церкви, в центральной апсиде была ещё одна мозаика. Карло сместился следом за ними.
Вскоре её тоже очистили, и, когда ил осел, вся троица подплыла ближе, лучи их фонарей осветили открывшуюся мозаику.
Это была Дева Мария с младенцем, Богородица. Мозаика была в окладе темного золота, она держала на своих руках Дитя, и смотрела на мир своими печальными всё понимающими глазами. Карло заработал ластами, чтобы оказаться над японцами, удерживая луч фонаря на лице Мадонны. Она смотрела так, словно она видела все будущее, от сего момента и до конца дней, короткую жизнь своего ребенка, все ужасы и бедствия, которые будут после… На её мозаичных щеках были выложены слезы. Глядя на них, Карло забыв, что на нем маска, попытался смахнуть слезу с щеки. Ему внезапно показалось, что эта церковь находится на самом дне океана, его переполняли ощущения, он едва мог сдерживаться, казалось, его сейчас разорвет на части. Его трясло от холода и возбуждения, он часто дышал, от чего наверх тянулась почти не прекращающаяся цепочка пузырьков… и ещё взгляд Мадонны. Он резко повернулся и поплыл прочь. Его спутники, как стайка испуганных рыбок, последовали за ним. Карло вывел их из церкви и поднялся на поверхность к лодке и окну колокольни.
Сняв ласты, Карло сел на ступеньки лестницы и стал греться. Таку и Хамада пролезли через окно и присоединились к нему. Они перекинулись парой фраз по-японски, они явно были взволнованы. Карло мрачно смотрел на них.
Хамада повернулся к нему.
— Вот та картина нам нравится. — сказал он. — Мадонна с младенцем.
— Что? — воскликнул Карло.
Хамада поднял брови.
— Мы бы хотели забрать ту картину с собой в Японию.
— Но это невозможно! Картина сделана из маленьких кусочков, приклеенных к стене — её невозможно забрать!
— Итальянское правительство разрешило это… — начал Таку, но Хамада жестом остановил его.
— Да, мозаика. Мы используем инструменты для работы под водой, которые мы привезли. Археология, вы понимаете. Вырезаем блоки из стены, кирпичи, нумеруем их и собираем на новом месте в Японии. Над водой. — Он широко улыбнулся.
— Вы не можете сделать это. — Карло был оскорблен до глубины души.
— Я не понимаю. — сказал Хамада. После повторил — Итальянское правительство разрешило это.
— Что мне дело до правительства… — со вздохом сказал Карло, внутри него все кипело. Что хорошего в том, что Мадонна уедет в Японию? Они же даже не христиане. — Правительство там! — сказал он, в запальчивости показывая на юго-восток, что, вне всякого сомнения, смутило слушателей ещё больше.
— Это место никогда не было Италией! Это Венеция! Республика!
— Я не понимаю. — сказал Хамада. И снова повторил, как заклинание — Итальянское правительство разрешило это.
— Господи, — выдохнул Карло. И, превозмогая себя, спокойно спросил — сколько времени это займет?
— Сколько займет? Мы будем работать сегодня и завтра, разберем стену, после наймем в Венеции баржу, чтобы перевезти кирпичи.
— Останетесь здесь на ночь? Я сам не собираюсь оставаться здесь на ночь, черт побери!
— Мы взяли для вас спальник.
— Нет. — Карло был в ярости. — Я не останусь тут, вы ничтожные языческие стервятники. — Он стянул свой акваланг.
— Я не понимаю.
Карло вытерся и начал одеваться.
— Я оставлю вам баллоны с воздухом и вернусь сюда завтра днем. Понимаете?
— Да, — сказал Хамада, без выражения глядя на него. — Приведете баржу?
— Что? Да, да, я приведу вам баржу, вы ничтожные, ублюдочные засранцы. Падальщики… — бубнил он себе под нос, отвязывая лодку.
— Надвигается шторм. — четко сказал Таку, указывая на север.
— Вас утопит! — Карло вопил, отталкиваясь и начиная грести. — Понимаете?
Он вышел в лагуну на одних веслах. Шторм был уже близко, ему приходилось торопиться. Он поднял парус, постаравшись натянуть его максимально широко. Дул северный порывистый ветер. Лодка прыгала по гребням волн, оставляя позади белый пенистый след, резко контрастирующий с темным небом. Облака наползали сзади как темный занавес, четко отделяя жизнь от смерти. Это был первый крупный шторм с 2040 года, тогда Венецию словно накрыли черным покрывалом, из которого сорок дней лилась вода. Больше такого в мире не было нигде и никогда…
Он уже добрался до развалин Бурано. На фоне темного неба он видел только наклонившуюся колокольню. Неожиданно он понял, почему ему так не нравится Бурано, сам вид этого богом забытого города: это было будущее Венеции, какой она станет. Если уровень воды поднимется ещё на три метра, Венеция станет ещё одним большим Бурано. Даже если вода не поднимется, все больше людей уезжают из Венеции каждый год… Однажды она опустеет. Его снова охватила печаль, он словно снова стоял перед той Мадонной, в его душу вцепились черные руки отчаяния.
— Черт, — выругался он, глядя на изуродованную колокольню, но на душе не стало легче. Ему не хватало слов. — Черт, черт, черт!
Сразу за Бурано налетел первый шквал. Его едва не выкинуло из лодки. Он почти ничего не мог сделать, он привязал себя к корме, закрепил руль и перебрался на палубу, чтобы спустить парус, кляня все на свете. Карло зарифил парус, оставив для ветра кусочек размером с носовой платок. Даже после этого лодка дергалась на волнах, а мачта скрипела так, словно она сейчас сломается… Ветер, ревя, рвал шапки пены с гребней волн и подбрасывал их в воздух, белая пена шипела во мраке ночи…
Нужно искать убежище в Мурано, понял Карло. С неба лил дождь. Он был холодным и падал почти горизонтально из-за ветра. Мачта скрипела, хоть Карло и свернул парус почти полностью. Карло попроси господа о помощи, поднялся, и спустил до конца парус своими холодными, негнущимися пальцами. Затем он снова свернулся в закутке под палубой и отчаянно цеплялся за все, пока лодку мотало туда-сюда. Лодка едва не черпала воду, один раз ему пришлось быстро отводить руль в сторону, чтобы особенно высокую волну встретить носом. Каждая волна казалась больше предыдущей, когда лодка оказывалась меж двух волн, он уже не видел горизонт.
Что же делать? Бросить весла? Нет, это не выход. Ему надо держать нос по волне… О нормальном управлении лодкой в такое волнение и думать не стоит. Его несло по волнам, если он проплывет Мурано и Венецию, то окажется в Адриатическом море.
Пока он размышлял, его лодку качали волны. При таком ветре мачта успешно заменяла туго натянутый парус; ветер, как ему казалось, дул чуть с северо-западу. Он впервые попал в такой шторм, быть может, это самый сильный шторм в истории Венеции.
Его лодка двигалась в том же направлении, что дул ветер. Значит, он пройдет мимо Венеции, город останется на юго-западе. Черт! И все из-за тех двух японцев и их желания забрать Мадонну. Какая ему, в сущности, разница, что случится с той затонувшей мозаикой из Торчелло? Он помог иностранцам найти и поднять из руин Сан Марко множество каменных львов, символов города… они собрали и увезли весь Мост Вздохов, Господи! Что на него нашло в той церкви? Почему его должна заботить судьба забытой мозаики?
Так или иначе, сейчас он здесь. И ничего уже не изменишь. Каждая волна поднимала сперва корму, давая ему возможность увидеть морское дно и как его мачту наклоненную почти горизонтально, проскальзывала под лодкой, а затем его возносило на пенящийся вал, который, обрушься он на его лодчонку, смыл бы его за борт, и соскальзывал с него. Руль был почти бесполезен, пока не накатывал следующий вал. Каждый раз на гребне ему казалось, что следующая волна точно смоет его. Несмотря на мокрую одежду и ветер ему было тепло от бьющегося в крови адреналина.
Наконец он поверил, что его не смоет и немного расслабился. Надо ждать и держать лодку ровно. И все будет хорошо. Конечно, думал он, его просто отнесет волнами к Триесту или Риохе, одному из этих безвкусных городов, сместивших Венецию с трона королевы Адриатики. Принцессы Адриатики, как раньше называли эти захолустные городки. Или попробовать пересидеть шторм, развернуться и приплыть обратно? Не получится…
Была одна проблема. Лидо… Он стал своего рода рифом и волны такого размера должны были перехлестывать через него. Северная Адриатика была коварной, всего одна ошибка на гребне волны и его лодку перевернет, а он сам присоединится ко всем венецианцам, что закончили свои дни на дне Адриатики. И всё из-за этой чертовой Мадонны. Карло свернулся на корме, сосредоточившись на управлении рулем и не обращая более ни на что внимания. Его согревала мысль, что навстречу своей смерти в этом хаосе из ветра и воды он плывет с отменным мастерством. О том как он пройдет Лидо, Карло старался не думать.
Так он продолжал плыть, не видя ничего вокруг и потеряв счет времени. Волна за волной. На дне лодки понемногу собиралась вода, что пугало его. Его лодка постепенно тонула. И он вместе с ней.
Вскоре к неистовому завыванию ветра добавился новый басовитый шум. Он оглянулся, чтобы посмотреть, куда его несет и увидел белую линию, тянущуюся вдоль горизонта. Его сердце пропустило удар, внутри всё оборвалось. Это был Лидо. Барьерный риф, о который разбивались волны. Он видел белые брызги, перелетавшие через него. Его охватил ужас. В открытом море ему нравилось куда больше.
Среди белых бурунов, чуть справа по курсу, был виден пропуск в неровном ряду рифов.
Колокольня! Карло пришлось отвернуться, чтобы довернуть руль, но когда он оглянулся снова, она осталась там же где и была. Колокольня, стоящая как мёртвый маяк. Он возблагодарил господа. Течением его сносило на пару сотен метров севернее. Каждая волна немного приподнимала лодку, а значит у него была возможность чуть повернуть руль, когда он соскальзывал с неё, отчего лодка понемногу сдвигалась южнее. Перед новой волной руль приходилось выравнивать, он сдвигал руль обратно. Раз за разом он повторял эту деликатную процедуру, порой чуть не переворачивая лодку от нетерпения. К счастью обходилось. Ему оставалось лишь использовать по возможности каждую волну. И молиться, что этого хватит.
Лидо приближался, казалось, он начинается прямо за колокольней. Как он помнил, одна колокольня была на севере Лидо, ещё одна у Пеллестрины, гораздо южнее, он не знал, какая из них эта, но сейчас это было неважно. Сейчас просто радовался, что его предки построили эти белые махины. В промежутке между двумя волнами он скользнул под палубу и нашел там багор и моток веревки. Ему надо было не проплыть в нескольких метрах от колокольни, не имея возможности зацепиться и одновременно не врезаться в неё, иначе ему было не выжить. Чем ближе становилась колокольня, тем сложнее казалась ему эта задача, в какой-то момент он запретил себе думать о последствиях ошибки и сосредоточился на волнах.
Последняя волна была самой большой. Когда она встала перед ним, Карло на миг вновь показалось, что сейчас его ей сметет. Колокольня возвышалась перед ним темной громадой. Волны с ужасающих грохотом разбивались об нее, чуть дальше, Карло было хорошо видно, вода перехлестывала через рифы насколько хватало глаз в стороны, вгоняя Карло в дрожь. Волны были так высоки, что с гребня, казалось, можно было запрыгнуть в окно колокольни. Он довернул руль в последний раз, глубоко выдохнул и, покрепче взяв багор, потянулся вперед. Волна подтолкнула его к каменной башне и почти размазала по ней. Карло что есть сил держался за багор, лодка вошла в относительно спокойную воду позади колокольни, он стоял и держался багром за подоконник над ним. Он поймал его и теперь не отпускал.
Башня укрыла его. Вода валами проходила под дном лодки, ещё страшная, но уже не опасная. Он, не отпуская багор, одной рукой обернул трос вокруг крепления для паруса на корме и привязал его к концу багра.
Лодка держалась спокойно, поэтому он рискнул, отпустил багор и привязал второй конец троса к уключине. Когда очередная пенная волна подняла его лодку, он сделал ещё один рискованный ход, поднялся с сидения, вцепился в толстый и неудобный каменный подоконник и повис на нём на пальцах. Отчаянным усилием он подтянулся и сумел зацепиться одной рукой за подоконник с внутренней стороны, затем влез весь. Примерно в метре под ним был каменный пол. Он втянул багор внутрь, бросил его на пол и вытравил слабину в канате.
Он выглянул из окна. Лодка раскачивалась на волнах. Ну, она конечно может утонуть, но это от него не зависит. Как бы то ни было, он в безопасности. Понимая, что все, что он мог сделать, он сделал, Карло глубоко выдохнул. Да, все что мог! Вспоминая, как проносился мимо башни, не далее чем в двух метрах, насквозь мокрый от волн — он все сделал блестяще! Он едва ли кто-то смог бы это повторить даже после тщательной репетиции. Счастье просто разрывало его изнутри
— Господи, я жив! Ура!! Ура!!!
— Ктоооо здеееееесь? — раздался откуда-то с верхнего этажа высокий грубый голос. — Ктоооо здеееееесь?
Карло замер. Он прижался к стене и двинулся наверх. Он видел какое-то мерцание этажом выше, там было чуть менее темно. Скорее удивленный, чем испуганный (хотя и испуганный тоже), Карло смотрел на это чудо во все глаза.
— Ктооо здееесь?
Он вернулся к окну, отвязал багор, привязал веревку к камню неподалеку и ещё раз проверил ложку на всякий случай. С обеих сторон колокольни через Лидо переваливали пленные валы. Выставив багор перед собой, Карло начал медленно подниматься по лестнице. После всего что с ним случилось он был готов порвать в клочки любого призрака.
Мрак разгоняла одинокая свеча, едва освещавшая заполненную мусором комнату.
— И-и-ик! И-и-ик!
— Господи!
— Дьявол! Изыди сатана! — что-то маленькое и черное обрушилось на него, потрясая острым металлическим предметом.
— Господи, — повторил Карло, защищаясь багром. Фигура остановилась.
— Смерть, ты, наконец пришла за мной! — произнесла фигура. Он увидел перед собой старуху, сжимавшую в каждой руке по сапожной игле.
— Вовсе нет, — ответил Карло, сердце которого медленно успокаивалось. — Клянусь Богом, старуха, я всего лишь моряк, пытающийся укрыться здесь от шторма.
Женщина откинула капюшон своего чёрного плаща, открывая взгляду заплетённые седые волосы и прищуренные глаза, неотрывно глядящие на Карло.
— У тебя с собой коса, — сказала она с подозрением. Немногочисленные морщины исчезли с её лица, когда женщина перестала щуриться.
— Всего лишь багор. — пояснил он и протянул его для ознакомления. Она отшатнулась, угрожающе замахиваясь иглой. — Всего лишь багор, богом клянусь. Христом, девой Марией и всеми святыми. Я всего лишь моряк, занесенный сюда штормом из Венеции.
Ситуация становилась ему смешна.
— Правда? — удивилась она. — Ну что ж, значит, ты нашёл убежище. Я вижу уже не так хорошо как раньше. Проходи, садись. — она повернулась и жестом пригласила его войти. Я тут шью кое-что… для искупления. Хотя света тут маловато для этого. — она подняла подушку с незаконченной вышивкой. Карло видны были большие пробелы в вышивке, она была похожа на паутину, сотканную сумасшедшим пауком.
— Нужно чуть больше света, — сказала она и поднесла новую свечу к уже горевшей, запаливая одну от другой. Когда та разгорелась, она обошла с ней комнату и зажгла ещё три свечи, стоящих в канделябрах на столе, коробках и комоде. Она указала ему на кресло рядом с её столом, предлагая сесть.
Старуха села напротив, а Карло осмотрелся. Заваленная одеялами кровать, сундуки и столы, заставленные чем-то… Каменные стены по кругу и лестница, ведущая наверх.
— Снимешь свой бушлат? — предложила женщина. Она положила подушку на подлокотник кресла и начала орудовать иглой, медленно протягивая следом нитку.
Карло уселся поудобнее и посмотрел на неё.
— Ты живёшь здесь одна?
— Да… — медленно ответила она. — И мне это нравится.
В свете свечи, стоящей перед ней, она была похожа на кого-то хорошо знакомого Карло, возможно на его мать. Комната казалась очень уютной, особенно после лодки, которую мотало по воле волн. Старуха сидела сгорбившись в кресле, поднеся вышивку прямо к лицу. Карло видел, что шить она совершенно не умеет, но помочь ей в этом не мог. Она могла быть слепой, это ничего бы не изменило. Карло дрожал, его отпускало напряжение, ему с трудом верилось, что он в безопасности. Иногда они перебрасывались одной-двумя фразами и снова сидели в свете свечи, каждый думая о своем, как старые друзья.
— Как ты добываешь еду? — спросил Карло, когда молчание в очередной раз начало его тяготить. — И свечи?
— Я ловлю лобстеров внизу. Когда сюда заходят рыбаки, я обмениваю еду на шитье. Им это выгодно, они не боятся. Я никогда не торгуюсь, сколько бы они ни попросили. Отсвет давней боли пробежал по её лицу и она умолкла. Она начала работать иглой с удвоенным усердием и Карло отвернулся. Несмотря на сырость, он согрелся, чему немало поспособствовал шерстяной бушлат, и его начало склонить в сон…
— Он был моей половинкой, понимаешь?
Карло передернуло. Старуха осталась сидеть, склонившись над вышивкой.
— Он бросил меня здесь, в развалинах, когда началось наводнение. Напоследок сказал, что будет помнить меня всегда, пока смерть не придет за ним… Надеюсь он уже мертв! Надеюсь!
Карло вспомнил, как она размахивала шилом.
— Где я оказался? — поинтересовался он.
— Что?
— Это Пеллестрина? Санта Ладзаро?
— Это Венеция. — ответила она.
Карло вскочил.
— Я последняя. — сказала женщина. — Вода поднималась, небеса плакали, а моя любовь переродилась в презрение. Я все это перенесла и до сих пор жива. Я буду жить, пока не затопит весь мир, как раньше затопило Венецию, я буду жить, пока так не случится, буду жить… — её голос затих, она с любопытством смотрела на Карло. — Кто же ты на самом деле? А, да, я помню… Моряк.
— Тут есть этажи выше? — спросил он, просто чтобы сменить тему разговора.
Она с прищуром посмотрела на него.
— Так непривычно пользоваться словами… Я думала, мне уже не придется ни с кем поговорить, но я все же это делаю снова. Можно подняться на этаж выше, там нормально, но выше все в руинах. Молния разрушила колокол, пока я спала. — Она указала на кровать, вставая. — Иди за мной, я покажу. — Под плащом она оказалась совсем хрупкой и миниатюрной.
Старуха подняла свечной фонарь, что находился подле неё, и повела Карло вверх по лестнице, осторожно ступая среди теней.
На верхнем этаже завывал ветер, а над головой плыли низкие тёмные облака. Женщина поставила фонарь на стол и пошла по лестнице: поднимись ещё и посмотри, как там все, если хочешь — сказала она.
Они были открыты всем ветрам, над ними было небо. Дождь прекратился. На крыше тут и там валялись каменные блоки, выпавшие из стен.
— Я думала, рухнет вся часовня. — перекрикивала она завывания ветра. Он кивнул в ответ и пошёл к западной стене, которая поднималась ему до груди. Перегнувшись через неё он увидел волны, они поднимались, расплескивались по стене, до него иногда даже брызги. Он чувствовал эти удары в стену, их сила пугала его, было трудно поверить, что он выжил и теперь находится в безопасности. Он затряс головой, пытаясь выбросить эти мысли. Справа и слева белая линия бурунов очерчивала Лидо, широкую полосу, особенно заметную на темном фоне. Старуха продолжала говорить что-то, он подошел поближе, чтобы слышать её слова.
— Шторм продолжается. — кричала она — Смотри! Молнии, отсюда видно, как молнии бьют в Альпы. Это конец света! Все острова ушли, гор не видно… второй ангел вострубил и вылил свой фиал в море, и он стало море словно кровь мертвецов и все живое умерло в море! — она продолжала говорить, её голос мешался с воем ветра и плеском волн, поднимаясь над ними… Карло, уставший, замерзший, переполненный горечью и черной, как облака на небе, тоской, прервал её экзальтацию, крепко взяв за плечи. Они спустились под крышу, подобрали погасший фонарь и вернулись на жилой этаж. После ледяной крыши он казался особенно уютным. Старуха продолжала говорить, но Карло не вслушивался в её речь. Его колотила крупная дрожь.
— Ты должно быть замерз, — заметила она успокоившись. Она взяла несколько одеял с кровати. — Вот, возьми. Он сел в большое, тяжелое кресло, завернулся в одеяла и расслабился. Он очень устал. Старуха села в свое кресло и воткнула иглу в катушку. Через несколько минут она снова начала говорить, под это бормотание Карло начал дремать, иогда кивая в ответ на её слова. Она говорила и говорила, о штормах, об утопленниках, о конце мира, о потерянной любви…
Когда он проснулся утром, её уже не было. Комнату заливал слабый утренний свет: потертая, видавшая лучшие дни мебель, поношенные простыни, скучные безделушки венецианского стёкла… Но было очень чисто и опрятно. Карло встал и размял застоявшиеся мышцы. Он поднялся на крышу, там было пусто. Стояло солнечное утро. За восточной стеной как и вчера стояла его лодка, она не утонула. Впервые за несколько дней Карло улыбнулся, ему было немного непривычно это делать.
Внизу её тоже не было. Самый нижний этаж, судя по всему, служил ей доками. Там стояла пара дряхлых лодок и несколько ловушек для лобстеров. Самый большой причал пустовал, возможно, она проверяла ловушки. Или просто не хотела говорить с ним при свете дня.
По крыше церкви он обошел башню до своей лодки. Воды было всего по колено. Он сел на корме и снова улыбнулся, вспоминая вчерашний вечер.
Он разобрал палубу и вычерпал ковшом воду, скопившуюся у киля, не забывая поглядывать по сторонам в поисках старухи. Потом он вспомнил про багор и вернулся за ним наверх. Старуха так и не появилась. Он пожал плечами, что ж, он попрощается в другой раз. Он обошел часовню, отгреб подальше от Лидо, поднял парус и двинулся на северо-запад, туда, где жили оставшиеся в городе венецианцы.
Лагуна была спокойной как пруд, небо чистым, как душа святого. Все было замечательно, но Карло это не удивляло, такая погода стояла и до шторма. Шторм бушевал где-то в другом месте. Это был шторм штормов, все всяких сомнений, таких больших волн он никогда не видел. Он начал придумывать историю, которую он расскажет родным и близким, когда вернется.
Венеция возникла из-за горизонта слегка по правому борту, как он и ожидал. Сперва колокольня, затем Сан Марко, а после другие шпили. Колокольня. Хвала богам, что его предки хотели быть поближе к богу и подальше от воды, это спасло ему жизнь вчера. В утреннем свете море, по которому он возвращался домой, казалось прекрасным как никогда, его даже не раздражал оставшийся долгим путь, как это было обычно, когда город только показывался из-за горизонта. Это бы просто путь. Венеция! Он был счастлив увидеть её.
Он был голоден и очень устал. Когда он вплыл в Гранд Канал и спустил парус, он уже едва шевелил веслами от усталости. Дождь заливал всю лагуну, Гранд Канал пенился как горная река. Было тяжело двигаться. На пожарной станции, где канал поворачивал, несколько его приятелей, работавших на доме с новой крышей, помахали ему, сильно удивившись, что он идет вверх по каналу так рано утром.
— Ты идешь не в ту сторону! — крикнул один их них.
— Мне ли не знать! — крикнул Карло в ответ. Он слегка взмахнул веслом, приветствуя их, и плюхнул его обратно в воду.
Через Риалто, в маленький дворик близь Сан Джакометты. В укромный док, который он построил с соседями, и вот его лодка уже покачивается у причала.
— Карло! — его жена надрывалась наверху. — Карло, Карло, Карло! — она уже сбегала вниз по лестнице.
Он причалил в доке. Он был дома.
— Карло, Карло, Карло! — его жена, крича, бежала вдоль пирсов.
— Умоляю тебя, помолчи. — И он крепко прижал её к себе.
— Где ты был, я так волновалась за тебя из-за шторма, ты сказал, что вернешься вчера, господи, Карло, я так рада тебя видеть… — Она попыталась помочь ему подняться по лестнице. Плакал ребёнок. Карло присел на стул в кухне и счастливо осмотрел маленькую самодельную комнату. Уплетая буханку хлеба, он рассказывал Луизе о своем приключении: два японца, их вандализм, бешеный заплыв через лагуну, безумная женщина на колокольне. Когда он закончил историю и доел буханку, его начало клонить в сон.
— Карло, тебе придется вернуться назад и забрать тех японцев.
— Черт с ними, — небрежно произнес он. — Ублюдочные черви… Они разбирают на части Мадонну, разве ты не понимаешь? Они заберут из Венеции все до самой последней картины, статуи, барельефа, мозаики… Я не могу этого вынести.
— О, Карло… я тебя очень хорошо понимаю. Они развозят наш город по всему миру, а потом рассказывают, как добыли это в Венеции, одном из величайших городов мира.
— Они должны остаться здесь.
— Давай, заходи, поспи хоть несколько часов. Я схожу и спрошу Джузеппе, не сходит ли он с тобой до Торчелло, привезти эти кирпичи. — Она помогла ему устроиться на кровати. — Отдай им то, что лежит под водой, Карло. Позволь им взять это. — но Карло уже крепко спал.
Проснулся он от того, что жена трясла его за руку.
— Просыпайся, уже поздно. Тебе пора отправляться в Торчелло, к тем людям. Хотя бы ради того, чтобы забрать акваланг.
Карло заворчал.
— Мария сказала, что Джузеппе пойдет с тобой, он встретит тебя у лодки на набережной.
— Черт.
— Давай Карло, нам нужны деньги.
— Хорошо, хорошо. — ребенок вопил, рухнув на кровать. — Я сделаю это. Не надо меня пилить.
Он встал и съел тарелку супа. Затем спокойно спустился по лестнице, пропустив мимо ушей прощания Луизы и её предупреждения, и сел в лодку. Он позволил ей отплыть к Сан Джакометте и уставился в стену.
Он вспомнил, как однажды надел акваланг и заплыл в эту церковь. Он сидел на каменной скамье перед алтарем и пытался молиться, несмотря на загубник и маску. Серебристые пузырьки его дыхания струились сквозь толщу воды к небесам, возможно, его молитвы возносились вместе с ними. Закончив молитву, чувствуя себя немного глупо, он выплыл наружу. Над входом в церковь он увидел надпись и подплыл поближе, чтобы прочесть её. «И вошёл Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, — дом Мой домом молитвы наречётся; а вы сделали его вертепом разбойников». Это был старый стих про ростовщиков, но и к нему это тоже подходило. Ведь он тоже приводил торговцев в храм…
Воспоминания схлынули, он снова здесь и у него есть дело. Глубоко вздохнув, он отбросил сожаления и заработал веслами.
Позволить им забрать подводные сокровища. Чтобы то, что ещё живо в Венеции, могло жить дальше.
Война рождает странные развлечения. В июле 1945 года капитан Фрэнк Дженьюэри, проходивший службу на острове Тиниан в северной части Тихого океана, начал ежедневно подниматься на вершину горы Лассо и собирать там пирамидки из гальки — по одному камню на каждый взлет Б-29 и по одной пирамиде на боевую операцию. Это было бессмысленное занятие, но таковым является даже покер. Парни из 509-й авиационной группы играли в покер до умопомрачения. Они сидели в тени пальм вокруг перевернутых ящиков, потея в нижнем белье, ругаясь и ставя на кон деньги и сигареты, сменяя друг друга в игре, пока карты не становились настолько мятыми и мягкими, что их можно было использовать вместо туалетной бумаги. Дженьюэри уже тошнило от этой рутины. После того как он несколько раз поднялся на вершину горы, за ним начали волочиться некоторые парни из его экипажа. Когда к их группе присоединился пилот Джим Фитч, прогулки на Лассо стали считаться официальным хобби, таким же как запуск сигнальных ракет на территории базы или охота на рыбацкие японские сейнеры. Капитан Дженьюэри никак не комментировал подобное развитие событий. Тем более что его экипаж обычно группировался вокруг пилота. Вот и сейчас Фитч передал по кругу свою помятую флягу.
— Эй, Дженьюэри, — позвал он, — не хочешь сделать глоток?
Фрэнк подошел и взял флягу. Увидев камень в его руке, Фитч засмеялся:
— Практикуешься в бомбометании, профессор?
— Да, — мрачно ответил Дженьюэри.
Для Фитча любой человек, читавший что-то помимо анекдотов, был «умником» или «профессором». Изнывавший от жажды Фрэнк хлебнул немного рома и передал флягу лейтенанту Мэтьюсу — их штурману.
— Вот почему он лучший, — пошутил Мэтьюс. — Всегда тренируется.
Фитч захохотал:
— Это я делаю его лучшим. Верно, профессор?
Дженьюэри нахмурился. Пилот был рослым молодым мужчиной крепкого телосложения. Свинячьи глазки как у головорезов из комиксов. Остальной экипаж состоял из таких же двадцатипятилетних парней, как и Фитч, поэтому им нравился командно-наглый стиль капитана. Тридцатисемилетний Фрэнк не вписывался в их компанию. Пожав плечами, он направился обратно к пирамиде камней. С горы Лассо открывался вид на весь остров, начиная от гавани с ее грунтовой Уолл-стрит и кончая северным аэродромом в районе Гарлема. В последние дни Дженьюэри наблюдал за сотнями Б-29, с ревом взлетавших с четырех параллельных полос северного поля. Их целью была Япония. Последний квартет с жужжанием пронесся над островом, и Фрэнк добавил к куче еще четыре камня, заполняя выемки на пирамиде. Один из булыжников идеально вошел в небольшую щель.
— А вот и наши герои! — произнес Мэтьюс. — Их уже тащат на буксире.
Взглянув на рулежную дорожку, Дженьюэри увидел самолет 509-й группы. Сегодня, 1 августа, намечалось кое-что поинтереснее обычного парада «летающих крепостей». Ходили слухи, что генерал Ле Мэй хотел забрать у них секретную миссию. Но полковник Тиббетс отправился в штаб и поцапался с Ле Мэем, после чего тот оставил миссию в его руках, хотя и выдвинул особое условие: один из генеральских парней должен был провести проверочный полет с ведущим экипажем 509-й группы. Он хотел убедиться, что ребята Тиббетса годятся для решающего удара по Японии. Человек Ле Мэя уже прибыл на базу. Сейчас он вместе с Тиббетсом находился в самолете. Решив посмотреть на их взлет, Фрэнк присоединился к своим товарищам.
— Почему их борт не имеет названия? — спросил Хэддок.
— Льюис боится давать ему имя, — ответил Фитч. — Все вопросы там решает полковник, а не он. И бедняга знает это.
Остальные засмеялись. Будучи любимчиками Тиббетса, парни Льюиса не пользовались большой популярностью в авиагруппе.
— И что, по-твоему, полковник сделает с человеком Ле Мэя? — спросил Мэтьюс.
При этих словах все снова засмеялись.
— Могу поспорить, что при взлете он вырубит один мотор, — ответил Фитч.
Пилот указал рукой на остовы разбившихся Б-29, отмечавшие границы каждой полосы.
— Затем Тиббетс скажет, что полет нельзя продолжать, и пойдет на посадку.
— Действительно! — согласился Мэтьюс. — Какой полет на трех моторах!
— Размечтались, — тихо прошептал Дженьюэри.
— А мне новые «райты» вообще не нравятся, — серьезным тоном произнес Хэддок. — Их выпускают с конвейеров без всякой проверки, и они ломаются уже при стартовых нагрузках.
— Для старого быка это не важно, — сказал Мэтьюс.
Затем парни начали говорить о летных навыках Тиббетса. Они считали полковника лучшим пилотом на острове. Однако Дженьюэри относился к нему еще хуже, чем к Фитчу. Виной тому был случай, приключившийся с ним в начале его назначения в 509-ю авиагруппу. Ему сказали, что он зачислен в секретное подразделение, задачи которого могли повлиять на ход всей войны. Затем Фрэнку дали отпуск. В Виксбурге двое летчиков, только что вернувшихся из Англии, угостили его виски, а так как Дженьюэри несколько месяцев базировался близ Лондона, у них завязался долгий разговор, и они незаметно накачались допьяна. Эти двое расспрашивали его о новом назначении, но Фрэнк, пропуская такие вопросы, постоянно возвращался к блицу на Германию. Он рассказывал им об одной симпатичной английской медсестре, квартиру которой разбомбили немцы. Вся ее семья погибла… Но они хотели знать, куда его направят после отпуска. Он ответил, что приписан к особому авиаотряду, на который возложена секретная миссия. И тогда «летчики», вытащив бляхи, представились офицерами армейской разведки. Они предупредили, что, если он еще раз разболтает военную тайну, его отошлют на Аляску. Какой грязный трюк! Вернувшись в Вендовер, Фрэнк сказал эти слова в лицо полковнику. Тиббетс покраснел и принялся угрожать ему трибуналом. Дженьюэри презирал его за подлую подставу. В тот год во время тренировочных полетов он заслужил себе славу лучшего бомбардира — и только для того, чтобы показать старому козлу, как тот был не прав. Каждый раз, когда их взгляды встречались, полковник отводил глаза. Но он никогда не хвалил Дженьюэри за точное бомбометание. Воспоминание об этой несправедливости заставило Фрэнка метнуть камень в муравья, который полз по тропинке.
— За что ты его так? — с усмешкой спросил Фитч.
Дженьюэри указал рукой:
— Они уже взлетают.
Самолет Тиббетса отбуксировали на полосу «Бейкер». Фитч снова пустил фляжку по кругу. Тропическое солнце палило их своими лучами. Океан вокруг острова казался белым маревом. Дженьюэри поднес ладонь к козырьку бейсбольной кепки.
Четыре двигателя заработали на всю мощь. Блестящая «летающая крепость» тронулась с места и быстро помчалась по «Бейкер». На отметке в три четверти полосы у нее вдруг заклинило крайний правый винт.
— Вот! — крикнул Фитч. — Я же говорил! Он сделал это!
Самолет взлетел и, задрав нос, накренился вправо. Затем под веселые крики четырех парней, стоявших рядом с Дженьюэри, он вышел на заданный курс. Фрэнк с тревогой показал на него:
— Смотрите! Третий двигатель тоже заглох.
Внутренний правый пропеллер перестал вращаться. Самолет поднимался только на левом крыле, в то время как два правых винта оставались совершенно бесполезными.
— Святой дымок! — закричал Хэддок. — Ну разве наш полковник не чудо?
Они радостно улюлюкали, прославляя силу самолета и смелую дерзость Тиббетса.
— Клянусь Богом, человек Ле Мэя запомнит этот полет навсегда! — со смехом прокричал пилот Фитч. — Вы только посмотрите! Он делает вираж!
Очевидно, Тиббетсу было мало отключения двух двигателей. Он накренил самолет вправо, пока тот не встал на «мертвое» крыло. Б-29 повернул назад к Тиниану. Еще через секунду задымил его внутренний левый двигатель.
Война выпустила на волю буйные фантазии Фрэнка. Три года он держал их в запертой клетке, не позволяя тревожить его мозг. Ему угрожали сотни опасностей: осколки бомб, разрывы снарядов, печальная участь многих фронтовых товарищей. Но он отказывался от игр воображения. Война пыталась подточить его контроль. Он видел развалины дома той английской медсестры. А полеты над Руром? Бомбардировщик, летевший прямо под ним, разорвало на куски огнем зенитной артиллерии. Затем был год учебы в Юте. Жесткий запрет на фантазии утратил силу. Вот почему, когда он увидел задымившийся двигатель, его сердце ударилось о грудную кость и он оказался рядом с Фереби, бомбардиром ведущего экипажа. Он мог видеть, что творилось за креслами пилотов…
— У них остался только один мотор? — не веря глазам, вскричал Фитч.
— Это все по-настоящему, — хрипло произнес Дженьюэри.
Вопреки своим запретам, он
К сожалению, Тиниан имел высокие прибрежные скалы, а самолет был слишком тяжелым. Б-29 с ревом устремился в джунгли за полосой песка, где 42-я улица встречалась с Ист-Ривер. «Летающая крепость» взорвалась в облаке огня. К тому времени, когда звук достиг горы Лассо, они уже знали, что уцелевших не будет. Черный дым поднимался в белое небо. В оглушительной тишине на вершине горы они слышали только жужжание насекомых.
Воздух вышел из легких Дженьюэри. Он все еще находился там, рядом с Фереби. Его мозг разрывали крики отчаяния. Он видел промельк зелени за стеклами. Боль от удара пронзила нервы шоком, словно сверло неловкого дантиста.
— Господи! — повторял Фитч. — Господи! Господи!
Мэтьюс присел на корточки. Фрэнк поднял флягу и бросил ее в Фитча:
— Пе-пе-перестань!
Дженьюэри не заикался с шестнадцати лет.
Они стремглав побежали с холма. На Бродвее с ними поравнялся джип. Его немного занесло при остановке. За рулем сидел полковник Скоулз, заместитель старого Тиббетса.
— Что случилось? — спросил его Фитч.
— Чертовы «райты», — ответил Скоулз, пока вокруг него собиралась толпа.
Похоже, один из двигателей отказал в неподходящий момент. Возможно, какой-нибудь сварщик в Штатах поработал с металлом на секунду меньше, чем того требовалось. Или произошло нечто столь же незначительное и тривиальное, повлиявшее на весь ход событий.
Оставив джип на пересечении 42-й и Бродвея, они побежали по узкой тропе, ведущей к песчаному берегу. В джунглях выгорел большой круг деревьев. Там уже работали пожарные машины. Скоулз, с мрачным лицом, остановился рядом с Дженьюэри.
— Это был ведущий экипаж, — сказал он.
— Я знаю, — тихо ответил Фрэнк.
Хотя его фантазии уже улеглись и превратились в пепел, он все еще пребывал в состоянии шока. Однажды в детстве Дженьюэри, привязав к рукам и поясу простыню, спрыгнул с крыши и упал прямо на грудь. Сейчас он чувствовал себя примерно так же. Он не знал, что вызвало это «падение», но верил, что действительно ударился о твердую поверхность.
Скоулз покачал головой. Прошло полчаса, и огонь почти потушили. Четверо товарищей Фрэнка болтали с бойцами из строительной роты.
— Он собирался назвать самолет в честь своей матери, — ни к кому не обращаясь, произнес полковник. — Мы говорили с Тиббетсом сегодня утром, и он сам сообщил мне об этом. Он хотел назвать его «Энола Гэй».
По вечерам джунгли начинали дышать. Их горячее влажное дыхание омывало лагерь 509-й авиационной группы. Тоскуя о порывах настоящего ветра, Дженьюэри стоял у дверей барака, собранного из листов гофрированного железа. В этот день на базе не играли в покер. Все разговаривали приглушенным шепотом и с торжественно-мрачными лицами. Несколько парней собирали в ящики вещи погибших товарищей. Остальные готовились ко сну. Потеряв надежду на бриз, Фрэнк вернулся в барак. Он забрался на верхнюю койку и уставился в потолок. Его взгляд лениво блуждал по гофрированной арке. Из-за стены доносилась песня сверчка. Внизу шла оживленная беседа. Он прислушался к печальным и немного виноватым голосам. Инициатором собрания, естественно, был Фитч.
— Дженьюэри — лучший из оставшихся бомбардиров, — говорил он друзьям. — А я ничем не хуже покойного Льюиса.
— Но Свини тоже хорош, — возразил ему Мэтьюс. — И он в экипаже у Скоулза.
Они гадали, кому теперь поручат нанесение удара. Фрэнк нахмурился. Не прошло и двенадцати часов после гибели Тиббетса и его ребят, а парни уже ссорились по поводу их замены. Дженьюэри надел рубашку и спрыгнул с верхней койки.
— Эй, профессор, ты куда собрался? — спросил Фитч.
— На свежий воздух.
Время близилось к полуночи, но было по-прежнему душно. Сверчки умолкали при его приближении и снова начинали стрекотать, когда он удалялся на пару шагов. Фрэнк закурил. Мимо прошел патруль морпехов. В темноте казалось, что в воздухе проплыли две нарукавные повязки. Стараясь отделаться от накатившей злости, Дженьюэри выдохнул клуб дыма. Почему он сердился на своих товарищей? «Они хорошие парни, — убеждал себя Фрэнк. — Их умы сформировались во время войны — самой войной и для военных целей. Их научили не скорбеть о мертвых долго. Если брать на сердце такой груз, оно не выдержит и сломается. Я не должен сердиться на них. И потом, Тиббетс сам создал такое отношение к себе. Фактически он заслужил его на сто процентов. Ради миссии полковник пошел бы на все, даже на полное забвение своей фамилии. Ему так хотелось сбросить на япошек эту штуку, что он полностью отгородился от мира — от людей, жены, семьи и прочих забот».
Почему недостаток чувств товарищей вдруг опечалил Дженьюэри? Желание парней произвести бомбометание, к которому их готовили почти целый год, было вполне объяснимо. Любой человек, воспитанный такими фанатиками, как Тиббетс, привык бы выполнять приказы и не думать о последствиях. Но Дженьюэри не желал превращаться в послушную марионетку. Он никогда бы не позволил людям вроде Тиббетса формировать его ум. Да и «штука» была необычной. Наверное, какая-то химическая бомба. Вопреки Женевской конвенции. Он загасил сигарету и бросил окурок через забор. Тропическая ночь дышала ему в лицо. У Фрэнка заболела голова.
Он месяцами успокаивал себя, что бомбу сбросит кто-нибудь другой. Различия во взглядах с Тиббетсом (а Дженьюэри остро осознавал их конфликт) казались непреодолимыми. Тиббетс понимал, что точность бомбометания, показанная Фрэнком в полетах над Солтоном, являлась лишь способом выразить презрение. Записи о метких попаданиях заставляли его держать Дженьюэри в одном из четырех запасных экипажей. Но, учитывая подобострастную суету, которая окружала секретную миссию, Фрэнк чувствовал, что в списке претендентов он располагался в самом низу. И верил, что его оставят в покое. Теперь он сомневался в этом. Тиббетс погиб. Дженьюэри прикурил еще одну сигарету и заметил, как сильно дрожала его рука.
Вкус «Кэмел» показался тошнотворно-горьким. Он бросил окурок через ограду, едва не попав в возвращавшиеся «нарукавные повязки». Фрэнк тут же пожалел о никчемной трате сигарет. Он вернулся в барак и, прежде чем направиться к койке, вытащил из тумбочки книгу в мягком переплете.
— Эй, профессор, что читаешь? — с усмешкой спросил Фитч.
Дженьюэри показал ему обложку. Это были «Сказки зимы» Исак Динесен[531] — небольшое издание военного времени. Фитч искоса взглянул на книгу:
— Что-то пикантное?
— А ты как думал! — ответил Фрэнк. — У этого парня секс на каждой странице.
Он вскарабкался на верхнюю койку и открыл книгу. Рассказы были странными и трудными для восприятия. Голоса внизу выбивали его из канвы сюжета. Он сосредоточил внимание на тексте. В детстве Фрэнк жил на ферме в Арканзасе. Он читал все, что попадало ему в руки. Субботними вечерами они с отцом устраивали состязания и бежали по гаревой дорожке к почтовому ящику (его отец тоже был завзятым читателем). Фрэнк всегда оставался победителем. Схватив «Сатэдей ивнинг пост», он запирался в своей комнате, где наслаждался каждым словом. Он знал, что всю следующую неделю ему нечего будет читать. Но Дженьюэри ничего не мог с собой поделать. Да и теперь, став взрослым человеком, он по-прежнему оставался любителем книг и буквально погружался в их истории, втиснутые между тонкими обложками. Обычно так и было, но не в этот вечер.
На следующий день капеллан провел поминальную службу, а сразу после мессы в их барак заглянул полковник Скоулз.
— В одиннадцать часов состоится совещание, — объявил он. — Прошу не опаздывать!
Его лицо было серым от измождения. Взглянув на Фитча красными глазами, он поманил его изогнутым пальцем:
— Фитч, Дженьюэри и Мэтьюс — за мной.
Фрэнк быстро всунул ноги в ботинки. Парни из других экипажей сидели на койках и молча наблюдали за ними. Остановившись у двери, Дженьюэри пропустил вперед Фитча и Мэтьюса.
— Я почти всю ночь провел на рации, — сообщил Скоулз. — Консультировался с генералом Jle Мэем. — Он посмотрел в глаза каждому из трех офицеров. — Мы решили, что вы будете ведущим экипажем. Теми парнями, которые нанесут решающий удар.
Фитч кивнул, словно давно предвидел это.
— Надеюсь, вы справитесь? — спросил Скоулз.
— Конечно, — подтвердил пилот.
Взглянув на него, Фрэнк понял, почему они выбрали Фитча для замены Тиббетса: он походил на быка и обладал такой же безжалостностью. Молодой и сильный бычара.
— Так точно, сэр, — добавил Мэтьюс.
Скоулз повернулся к Дженьюэри.
— Я уверен в этом, — недолго думая, сказал Фрэнк. — Мы справимся!
Его сердце колотилось в груди. Фитч и Мэтьюс напоминали мрачных сов, поэтому он решил не привлекать к себе внимание. Наверное, он выглядел несколько странно, но такая новость застигла бы врасплох любого человека. На всякий случай Дженьюэри кивнул.
— Хорошо, — произнес Скоулз. — Вторым пилотом с вами полетит Макдональд.
Фитч нахмурился.
— Сейчас я должен встретиться с британскими офицерами, — продолжил полковник. — Ле Мэй решил не посылать их на задание. Увидимся на совещании.
— Да, сэр.
Как только Скоулз завернул за угол барака, Фитч вскинул вверх сжатый кулак.
— Иоу! — прокричал Мэтьюс.
Они с Фитчем пожали друг другу руки.
— Мы добились этого!
Мэтьюс подскочил к Фрэнку и шутливо выкрутил ему запястье. На его лице сияла глупая улыбка.
— Бомба наша!
— Кто-то сбросил бы ее и без нас, — ответил Дженьюэри.
— Фрэнк, дружище, — упрекнул его Мэтьюс, — изобрази хоть какую-то радость. Ты всегда такой бесстрастный, что смотреть противно.
— Профессор Каменное Лицо, — сказал Фитч, одарив Дженьюэри презрительной усмешкой. — Ладно, парни, идем получать инструкции.
Зал совещаний размещался в самом большом ангаре на территории базы. Здание со всех сторон охраняли морпехи с карабинами в руках. Увидев такое необычное зрелище, Мэтьюс тихо присвистнул:
— Вот это да, черт меня побери!
Внутри было накурено. На стенах висели карты Японии. Перед рядами скамеек стояли две школьных доски, накрытые белыми простынями. Капитан Шепард — флотский офицер, работавший в команде ученых, — беседовал о чем-то со своим помощником, лейтенантом Стоуном. Тот, склонившись над проектором, устанавливал катушку с фильмом. На передней скамье у самой стены сидел доктор Нельсон, групповой психиатр. Тиббетс привлек доктора к работе недавно. То была еще одна из его великих идей, как и те шпионы в баре. Вопросы, которые Нельсон задавал парням, казались Дженьюэри глупыми. Он даже не понимал, что Истерли был жутким обманщиком, хотя это знали все, кто с ним летал или играл в покер. Дженьюэри сел на скамью рядом со своими товарищами.
В зал вошли двое британцев. Судя по их поджатым губам, они были взбешены разговором со Скоулзом. Парни молча сели на лавку за спиной Фрэнка. Затем в ангар ввалились экипажи Свини и Истерли. За ними потянулся остальной народ, и вскоре все ряды заполнились. Фитч и его команда вытащили «Лаки Страйк». Они предпочитали только эту марку, даже самолет назвали в ее честь, однако Дженьюэри оставался верным своему «верблюду».[532]
В сопровождении нескольких незнакомцев в зал вошел Скоулз и сразу направился к трибуне. Болтовня затихла, и столбики дыма над головами людей неподвижно замерли в воздухе. Полковник кивнул. Двое офицеров разведки убрали простыни со школьных досок, открыв фотографии воздушной рекогносцировки.
— Итак, господа, — сказал Скоулз, — перед вами наши цели.
Кто-то прочистил горло.
— Назову их в приоритетном порядке: Хиросима, Кокура и Нагасаки. На первом этапе операции туда вылетят три разведчика погоды: «Стрит Флеш» — к Хиросиме, «Странный груз» — к Кокуре и «Фул Хаус» — к Нагасаки. «Великий танцор» и «Номер 91» отвечают за снимки после выполнения миссии. С бомбой полетит «Лаки Страйк».
Раздался шорох и тихий кашель. Люди поворачивались, чтобы взглянуть на Дженьюэри и его товарищей. Те сидели гордо, выпрямив спины. Свини изогнулся, чтобы пожать руку Фитча. Кто-то приглушенно рассмеялся. На губах Фитча застыла усмешка.
— Прошу внимания, — продолжил Скоулз. — Две недели назад новое оружие, которое мы собираемся использовать, было успешно испытано в Штатах. Теперь нам поручено сбросить эту бомбу на врага. — Он помолчал, дав словам погрузиться в умы подчиненных. — Сейчас капитан Шепард даст вам более подробную информацию.
Шепард, смакуя свой выход, медленно направился к доске. Его лоб блестел от пота. Дженьюэри понял, что причиной тому были нервозность и возбуждение. «Интересно, — подумал он, — как на это отреагирует психиатр?»
— Я сразу перейду к главному, — сказал капитан. — Бомба, которую вам предстоит сбросить, — нечто новое в истории войн. По нашим расчетам, она имеет зону поражения диаметром четыре мили.
В зале воцарилась тишина. Дженьюэри заметил, что ему видна большая часть его носа, бровей и щек. Казалось, что центр его внимания переместился в тело, как лиса в нору. Игнорируя это чувство, он не сводил глаз с Шепарда. Тот снова набросил на доску простыню и попросил кого-то выключить свет.
— Эти кинокадры иллюстрируют единственный эксперимент, который мы успели провести, — продолжил капитан.
Фильм начался, но пленка застряла. Ее запустили снова. Дрожащий конус подсвеченного сигаретного дыма растянулся на всю длину помещения. На простыне, заменявшей экран, появился серый ландшафт — много неба, гладкая поверхность пустыни и округлые холмы вдалеке. Проектор пощелкивал:
— Бомба размещена на вершине башни, — сказал Шепард.
Дженьюэри присмотрелся к объекту, похожему на шпильку. Башня возвышалась над поверхностью пустыни как раз напротив холмов. Вероятно, она находилась в восьми-девяти милях от камеры — Фрэнк хорошо оценивал расстояния. Его по-прежнему отвлекали очертания собственного носа.
В задымленном зале включили свет. Фрэнк на секунду запаниковал. Он постарался выстроить черты лица в приемлемый образ. Ведь психиатр будет их осматривать… Но, обернувшись, Дженьюэри понял, что ему не следует тревожиться, — не он один был такой. Побледневшие лица; глаза, мигавшие и выпученные от шока; открытые рты или крепко сжатые челюсти. Потребовалось несколько секунд, чтобы люди пришли в себя. Фрэнк с трудом удержался от глупого вопроса: «А нельзя ли показать это снова?» Фитч смахнул со лба кудрявые волосы. Сидевший за ним англичанин уже понял, каким придурком он был, желая присоединиться к их полету. Теперь он испуганно покачивал головой. Кто-то выкрикнул изумленное: «Ух ты!» Кто-то громко присвистнул. Дженьюэри быстро посмотрел на доктора Нельсона, который внимательно наблюдал за их лицами.
— Это действительно мощная бомба, — сказал Шепард. — Никто не знает, что случится, когда ее сбросят с самолета. Грибовидное облако, которое вы видели, поднялось на тридцать тысяч футов. Возможно, на все шестьдесят. А вспышка, показанная в самом начале, была горячее, чем солнце.
Горячее солнца! Парни облизывали губы, глотали комки, застрявшие в горле, и поправляли бейсбольные кепки. Один из офицеров разведки передал по рядам тонированные очки, немного похожие на маску сварщика. Дженьюэри взял их и повертел регулятор затемнения.
Скоулз подошел к трибуне:
— Теперь вам известен главный секрет вооруженных сил Америки. Не говорите о нем. Даже друг с другом. — Он печально вздохнул. — Давайте сделаем все так, как этого хотел бы Тиббетс. Он выбрал каждого из вас, потому что вы были лучшими среди многих. И сейчас вы должны доказать, что он не ошибался. Пусть старик нами гордится!
Совещание закончилось. Люди выходили в яркий солнечный свет — в жару и ослепительное сияние. Капитан Шепард подошел к Фитчу:
— Мы со Стоуном полетим с вами. Бомбу нужно будет активировать.
Фитч кивнул и тихо спросил:
— Сколько ударов предстоит нанести?
— Столько, сколько потребуется, чтобы заставить желтокожих сдаться. — Шепард строго посмотрел на офицеров ведущего экипажа. — Я верю, что для этого хватит и одной бомбы.
Война порождает странные сны. Той жаркой и влажной тропической ночью Дженьюэри корчился на простынях и все глубже уходил в пугающий полусон, где он осознавал себя спящим, но не мог прервать нараставший кошмар. Ему снилось, что он…
…Усилием воли он вырвался из кошмара. Во рту остался вкус сажи и грязи. Тело было мокрым от пота. Казалось, что от ужаса его кишки скрутились в узел. Он сел и потянул за собой мокрую простыню, которая прилипла к коже. Его сердце, сдавленное легкими, отчаянно молило о воздухе. Гнилостно-цветочный запах джунглей наполнял мозг обрывками кошмарного сна. В тусклом освещении барака он не видел ничего, кроме страшных образов. Дженьюэри схватил пачку «Кэмел», спрыгнул с койки и торопливо вышел наружу. Прикурив сигарету дрожащей рукой, он начал ходить по кругу перед дверью казармы. На миг он испугался, что его увидит чертов психиатр. Но затем Фрэнк отбросил эту мысль. Нельсон спал. Они все спокойно спали в своих постелях.
Он покачал головой и, взглянув на правую руку, едва не выронил сигарету. Там белел его старый ожог, точнее, шрам, оставшийся от ожога. Сколько лет прошло с того дня, когда, снимая с печи сковороду, он пролил на руку кипящее масло? Фрэнк все еще помнил, как округлился от страха рот его матери, когда она вбежала на кухню. «Просто старый шрам», — подумал он, не позволяя себе скатиться в истерику. Дженьюэри оттянул рукав вниз. Остаток ночи, выкуривая сигарету за сигаретой, он пытался выйти из этого состояния. Купол неба посветлел, и за оградой базы проступили контуры джунглей. На рассвете он вернулся в барак и улегся в постель, будто ничего не случилось.
Через два дня Скоулз приказал им взять одного из людей Ле Мэя и выполнить тестовый полет до Роты[533] и обратно. Перед взлетом штабной подполковник строго велел Фитчу не баловаться с двигателями. Они совершили идеальный разбег, набрали высоту и вышли к цели, после чего Дженьюэри уложил муляж бомбы точно в заданную цель.
Фитч провел крутой вираж, развернул машину на сто пятьдесят градусов и уверенно завершил полет плавной посадкой. Уже на Тиниане подполковник поздравил их с успехом и пожал каждому руку. Дженьюэри улыбался вместе с остальными. Прохладные ладони, ровное сердцебиение. Казалось, что его тело было раковиной и он управлял им извне, как бомбоприцелом. Фрэнк хорошо питался, охотно общался с друзьями и, когда психиатр усадил его перед собой для своих хитрых вопросов, выглядел открытым дружелюбным парнем.
— Здравствуйте, док.
— Как вы чувствуете себя, Фрэнк, после нового назначения?
— Все как обычно, сэр. Прекрасно.
— Как аппетит?
— Лучше прежнего.
— Бессонница не беспокоит?
— Влажность воздуха немного мешает, а так хорошо. Наверное, я привык к климату Юты.
Доктор Нельсон засмеялся. На самом деле после страшного кошмара Фрэнк почти не спал. Он боялся засыпать. Разве может нормальный человек видеть такие ужасы?!
— Ваш экипаж избрали для нанесения первого удара. Что вы чувствуете в связи с этим?
— На мой взгляд, полковник сделал правильный выбор. Мы лучшая команда… Точнее, лучший из оставшихся экипажей.
— Вам жаль, что экипаж Тиббетса погиб в нелепом инциденте?
— Конечно, сэр. Мне очень жаль.
«Вот этим словам ты можешь верить стопроцентно», — подумал Фрэнк, глядя на доктора.
После пары шуток, завершивших интервью, он вышел в сияние тропического дня и прикурил сигарету. Помахав рукой Нельсону, Дженьюэри тихо вздохнул. Как он презирал тупого психиатра и его слепую профессию! Мозгов на унцию. Почему он ничего не заметил? Если что-нибудь случится, это будет его вина… Выпустив изо рта струю горького дыма, Фрэнк еще раз удивился тому, как легко обманывать людей, — было бы желание. Любое действие превращалось в акт маскировки, если ты мог управлять событиями откуда-то извне. Таким «откуда-то извне» для Дженьюэри был безмолвный сон,
Пока он размышлял о легкости обмана, доктор Нельсон поманил к себе бортстрелка Коченски. Внезапно Дженьюэри захотелось подбежать к психиатру и сказать:
Вот почему через пару бредовых дней, с наступлением первых минут 9 августа, Дженьюэри был вынужден готовиться к полету для нанесения удара по Японии. В двух шагах от него Фитч, Мэтьюс и Хэддок делали то же самое. Как странно было одеваться и совершать повседневные действия, когда тебе предстояло уничтожить целый город! В глаза бросались несущественные мелочи: линии на руках, швы ботинок, трещины на линолеуме. Он взял в руки спасательный жилет и машинально проверил карманы на наличие рыболовных крючков, бутылки с водой, аптечки и аварийного пайка. Затем настала очередь для осмотра парашюта. На завязывание шнурков ушло несколько минут. Он не мог координировать движения, пока так пристально смотрел на пальцы.
— Пошли, профессор! — сдавленным голосом сказал Фитч. — У нас впереди большой день.
Следуя за ним, Дженьюэри вышел в темноту тропической ночи. Прохладный ветер бил в лицо. Капеллан произнес молитву, и они помчались на джипах по Бродвею к взлетно-посадочной полосе «Эйбл». «Лаки Страйк» стоял в широком круге прожекторов и людей, одна половина которых держала в руках кинокамеры, другая — блокноты журналистов. Они окружили членов экипажа. Это напомнило Фрэнку рекламные премьеры фильмов в Голливуде. После нескольких интервью он поднялся в самолет. Остальные потянулись за ним. Еще через полчаса к ним присоединился Фитч. Он улыбался, как кинозвезда.
Моторы взревели, и Дженьюэри с благодарностью принял их мощный, подавлявший все мысли вибрирующий гул. Буксир потащил самолет на рулежную дорожку — подальше от «голливудской сцены». На какое-то мгновение Фрэнк почувствовал облегчение, но затем вспомнил, куда они собирались лететь. На полосе «Эйбл» четыре двигателя перешли на надрывный вой — две тысячи триста оборотов в минуту. Посмотрев в иллюминатор, он увидел, как знаки, нарисованные на полосе, замелькали перед ним с нарастающей скоростью. Когда почти весь Тиниан пронесся мимо них, Фитч оторвал самолет от земли. Они начали полет к Хиросиме.
Подождав набора высоты, Дженьюэри протиснулся между пилотами, сел в кресло бомбардира и закрепил на спинке кресла парашют. Он принял удобную позу и попытался расслабиться. Рев двигателей, приходивший с каждой стороны, окутывал его, словно мягкий ватин. Б-29 направлялся к Японии. Фрэнк уже не мог повлиять на ситуацию. Вибрация моторов создавала приятное чувство комфорта. Дженьюэри нравилось ощущать ее в носу самолета. Она наполнила его дремотной печалью и полным принятием всего, что происходило.
Внезапно на фоне закрытых век промелькнуло черное безглазое лицо. Фрэнк, вздрогнув, проснулся. Сердце помчалось галопом. Он летел на задание, и пути назад нет. Теперь он понимал, как легко мог отказаться от участия в операции. Ему нужно было сказать правду — что он не желал бомбить японский город. Простота этого решения ужаснула его. И что означало бы порицание каких-то сморчков, друзей Тиббетса и прочих идиотов в сравнении с бременем, которое он взвалил на свои плечи? Однако прошлого не вернуть. Эта мысль несла с собой примирение.
Теперь он мог успокоиться и не думать об упущенной возможности.
Фрэнк обхватил ногами бомбоприцел и снова задремал. В полусне ему пригрезился оригинальный выход из ситуации. Он мог бы подняться в кабину пилотов и заявить, что штабное начальство, тайно повысив его до майорского звания, передало ему новый план операции. Им следовало изменить курс на Токио. Бомбу нужно было сбросить в залив. Японцев уже предупредили о показательной демонстрации новейшего оружия. Когда их военное правительство увидит, как огненный шар, вскипятив морскую воду, поднимется к небесам, все камикадзе тут же побегут подписывать бумаги о капитуляции. Они ведь не сумасшедшие. И для их убеждения не нужно было уничтожать целый город. Какой хороший план! Наверняка генералы уже пришли к такому решению. Возможно, в эту самую минуту они связались по рации с Тинианом и узнали, что инструкции пришли слишком поздно… Поэтому, когда их экипаж вернется на остров, Дженьюэри объявят героем за то, что он догадался об истинных желаниях генералов и рискнул изменить план миссии. Это будет не хуже тех хорнблауэровских историй, которые он читал в «Сатэдей ивнинг пост».
Дженьюэри вздрогнул и снова проснулся. Сонное удовольствие от фантазий сменилось отчаянием и презрением. Да будь на его стороне все черти в аду, он не сможет убедить пилотов в своей выдумке с секретным приказом. А если подняться в кабину и, вытащив пистолет, приказать им сбросить бомбу в Токийскую бухту? Но ведь это он должен сбрасывать бомбу. А как он сможет размахивать пистолетом в кабине пилотов и одновременно нажимать на тумблер бомбоприцела? Нет, ничего не получится. Несбыточные мечты!
Время тянулось со скоростью секундной стрелки, но мысли Дженьюэри вращались как лопасти пропеллеров. Они отчаянно крутились в черепной коробке, напоминая зверя, попавшего в капкан. Экипаж хранил молчание. Облака внизу выглядели как щебень, разбросанный на черной поверхности океана. Колени Фрэнка вибрировали от контакта с бомбоприцелом. Это ему предстояло сбросить бомбу на город. В каком бы направлении ни скакали его мысли, они натыкались на один и тот же аргумент. Он был посланником смерти — не Фитч, не члены экипажа, не Ле Мэй, не генералы и ученые на родине и не Трумэн и его советники.
Трумэн! Дженьюэри его ненавидел. Рузвельт поступил бы по-другому, если бы был жив! Когда Фрэнк узнал о смерти Рузвельта, его охватила горькая печаль. И теперь она пронзала с новой силой. Какая несправедливость! Так упорно работать — и не увидеть окончания войны! А Франклин Рузвельт закончил бы ее иначе. Еще в начале войны он всегда заявлял, что американская армия не будет бомбить города и поселки. И если бы он не умер… если бы, если бы. Но его больше не было. Вот почему улыбчивый ублюдок, этот чертов Гарри Трумэн, приказал
— Я не голосовал за тебя, — со злостью прошептал Дженьюэри.
Он испуганно дернулся, осознав, что произнес эту фразу вслух. К счастью, микрофон был отключен. Да, Рузвельт поступил бы иначе. Такой президент
Перед ним, пронзая черное небо и закрывая множество крестообразных звезд, возвышалась стойка бомбоприцела. «Лаки Страйк» приближался к Иводзиме, поминутно сокращая расстояние на четыре мили. Фрэнк склонился вперед и приложил лицо к холодному налобнику, надеясь, что это прикосновение замедлит бег мыслей. К его удивлению, уловка удалась.
Наушники шлемофона затрещали, и Фрэнк выпрямился в кресле.
— Капитан Дженьюэри, — произнес голос Шепарда, — мы собираемся активировать бомбу. Хотите посмотреть?
— Конечно.
Он встряхнул головой, удивляясь собственной двуличности. Протиснувшись между Фитчем и Макдональдом, Фрэнк направился в просторный отсек, расположенный за кабиной пилотов. Мэтьюс, сидя за столом, принимал по рации навигационные данные, поступавшие с Иводзимы и Окинавы. Хэддок помогал ему с записями. В задней части помещения находился маленький люк. Открыв его и спрыгнув вниз, Дженьюэри оказался в длинном проходе, который вел к хвосту самолета. Бомбовый отсек не обогревался. Холодный воздух действовал освежающе. Фрэнк остановился перед бомбой. Стоун сидел на полу, а Шепард, забравшись под крепежную раму, отвинчивал кожух взрывателя. На резиновом коврике рядом со Стоуном лежали инструменты, какие-то металлические пластины и несколько цилиндрических блоков. Шепард выполз из-под рамы и сел на корточки, посасывая оцарапанные костяшки кулака. Он огорченно покачал головой:
— Когда я работаю с этой штукой, мне страшновато надевать перчатки.
— Я буду безмерно рад, если вы не вызовете преждевременной детонации, — пошутил Дженьюэри.
Оба парня засмеялись.
— Пока мы не отключим пару-тройку проводов, она не взорвется, — заверил его Стоун.
— Дай мне гаечный ключ, — попросил Шепард.
Взяв инструмент, он снова полез под бомбу. После нескольких стесненных движений Шепард вытащил из коробки взрывателя небольшой цилиндрический предмет. Бросив его на резиновый коврик, он хрипло произнес:
— Задняя втулка. Осталось совсем чуть-чуть.
Дженьюэри поежился. От холодного воздуха его кожа покрылась мурашками. Стоун передал Шепарду какое-то устройство. Тот закрепил его в коробке взрывателя и снова выбрался из-под бомбы. Фрэнк подумал, что он чем-то походил на автомеханика, работавшего под машиной на цементном полу гаража. После переезда в Виксбург — такой же речной город, как и Хиросима, — Дженьюэри несколько лет занимался ремонтом автомобилей. Однажды в детстве он стал свидетелем аварии. Грузовик без бортов перевозил мешки с цементом. На спуске Фоуз-стрит он «потерял тормоза» и, несмотря на все усилия водителя, выехал на перекресток, где по Ривер-роуд проезжала легковая машина. Фрэнк, играя во дворе, услышал грохот и увидел, как в воздух поднялась цементная пыль. Он одним из первых прибежал на место происшествия. Молодая девушка и ребенок, сидевшие на пассажирском сиденье «модели Т», погибли. Женщина за рулем отделалась легким ранением. Люди позже говорили, что они приехали из Чикаго. Водитель грузовика имел глубокую ссадину на голове. Покрытый белой пылью, он изо всех сил пытался помочь пассажирам легковой машины. Но бдительные граждане Виксбурга задержали его и передали в руки полиции.
— Ладно, теперь уплотним задний вентиль.
Стоун вновь подал Шепарду гаечный ключ.
— Ровно шестнадцать оборотов.
Несмотря на холод в отсеке, лицо Шепарда блестело от пота. Он вытер лоб и тихо произнес:
— Будем надеяться, что мы не попадем в грозу. Один удар молнии — и нам конец.
Он отложил в сторону гаечный ключ, переместился на коленях и приподнял округлую пластину. «Крышка втулки», — догадался Дженьюэри. Доброе и славное американское «хочу все знать». Его кожа снова покрылась мурашками. Злость царапала грудь, как когти кота. Вот он — ученый Шепард, собиравший бомбу с обыденным самодовольством. Словно какой-то автомеханик, менявший масло в машине. Дженьюэри вновь почувствовал волну ярости к людям, придумавшим бомбу. Ученые работали над ней больше года. Неужели никто из них ни разу не задумался о том, что они сделали?
Ни Стоун, ни Шепард не отказались от полета к Хиросиме. Фрэнк отступил на шаг и отвернулся, чтобы скрыть гнев, исказивший его лицо. Бомба выглядела как большой и длинный бак для мусора. На одном конце располагались лопасти стабилизатора, на другом — небольшая антенна. Обычная бомба, черт бы ее побрал! Еще одна бомба…
Шепард приподнялся и нежно похлопал по корпусу своего детища:
— Теперь мы ее активируем.
Этот человек даже не думал о гибели людей. Дженьюэри торопливо направился к люку. Он боялся, что ненависть расколет его раковину и вырвется наружу. Пистолет, закрепленный на поясе, зацепился за край отверстия, и в голову Фрэнка пришла шальная мысль: он поворачивается, стреляет в Шепарда и Стоуна, убивает пилотов, а затем отключает все четыре двигателя, чтобы «Лаки Страйк», накренившись, рухнул в море. Как трассирующая пуля! Как самолет, подбитый зенитным огнем, — вниз по дуге всех человеческих амбиций. И никто тогда не узнает, что случилось с ними. Адская бомба погрузится на дно океана. Перестреляв весь экипаж, он мог бы даже воспользоваться парашютом. Кто-нибудь из парней, летевших за ними, увидел бы купол, и его спасли бы катера береговой охраны…
Мысль быстро промелькнула в уме, и Фрэнк, вспоминая о ней, поморщился от отвращения. Хотя какая-то его часть признавала, что это была хорошая возможность. И вполне осуществимая. Она решила бы его проблемы.
— Хочешь кофе? — спросил Мэтьюс.
— Да.
Дженьюэри взял чашку и сделал глоток. Горячий напиток обжигал язык. Тем временем Мэтьюс и Бентон настраивали навигационное оборудование. Записав данные радара, Мэтьюс вытащил линейку. Он провел на карте линии от Окинавы и Иводзимы, постучал пальцем по их пересечению и с усмешкой посмотрел на Фрэнка:
— Современные приборы уничтожили искусство навигации. Я не удивлюсь, если наши конструкторы скоро перестанут проектировать штурманский купол.
Он ткнул большим пальцем в направлении маленькой плексигласовой полусферы над их головами.
— Доброе и славное американское «хочу все знать», — ответил Дженьюэри.
Мэтьюс кивнул. Он измерил двумя пальцами расстояние между Иводзимой и их местоположением. Бентон использовал для этого линейку.
— Выход в заданную точку в пять тридцать пять, — сказал Мэтьюс. — Я прав?
Они должны были встретиться над Иво с двумя сопровождавшими их самолетами.
— По моим данным, в пять пятьдесят, — возразил Бентон.
— Что?! Проверь вычисления! Мы здесь не на буксире плаваем.
— С учетом ветра…
— Ветра? Фрэнк, не хочешь поучаствовать в споре? Какие цифры ставишь на кон?
— Пять тридцать шесть, — охотно отозвался Дженьюэри.
Они засмеялись.
— Видишь? — с довольной улыбкой сказал Мэтьюс. — Он больше доверяет мне.
Дженьюэри вспомнил о своей идее перестрелять экипаж и направить самолет в пучину моря. Он поджал губы, отгоняя прочь подобную мысль. Фрэнк ни за что на свете не стал бы стрелять в этих людей: они были если не друзьями, то товарищами. Их считали одним экипажем. Он не мог причинить им какой-либо вред. Шепард и Стоун поднялись в штурманский отсек. Мэтьюс предложил им кофе.
— Ну что? Ваша штука готова дать япошкам под зад?
Шепард кивнул и отхлебнул напиток. Дженьюэри прошел мимо консоли Хэддока. Еще один провалившийся план. Что же делать? Все приборы бортинженера показывали, что полет проходил нормально. Может, саботаж? Взять и перерезать какой-нибудь провод?
Фитч хмуро взглянул на него и спросил:
— Когда мы будем над Иво?
— Мэтьюс говорит, в пять сорок.
— Лучше бы ему не ошибаться.
Бычара! В мирное время Фитч слонялся бы по бильярдным и устраивал копам проблемы. Но он идеально подходил для войны. Тиббетс выбирал своих людей с умом — во всяком случае, многих из них. Пройдя мимо Хэддока, Дженьюэри еще раз посмотрел на мужчин, собравшихся в штурманском отсеке. Они шутили и пили кофе. И все они походили на Фитча — молодые крутые ребята, способные и бесшабашные. Они радовались незабываемому приключению. Это касалось всех парней 509-й авиационной группы. Несмотря на редкие моменты раздражения и непреодолимого страха, они считали свою службу интересным и веселым периодом жизни. Мысль Фрэнка помчалась вперед, и он увидел их повзрослевшими людьми — полысевшими и растолстевшими ветеранами в деловых костюмах. Да, сейчас они были крутыми, способными и бесшабашными парнями. Но когда пройдут годы, они будут вспоминать о войне с нарастающей ностальгией, как и все, кто вернется с победой домой, не погибнув в сражениях.
В их воспоминаниях каждый год, проведенный на фронте, будет равен десятилетию. Война навсегда останется главным переживанием их жизни — временем, когда история трепетала в их руках и каждый поступок влиял на ход событий; когда мораль была простой и командиры говорили им, что делать. Потом, по прошествии лет, молодые парни повзрослеют. Когда их тела начнут чахнуть, а жизни пойдут по той или иной колее, они неосознанно начнут подталкивать мир к новой войне — все сильнее и сильнее. Где-то внутри себя эти ветераны будут думать, что, как только они воссоздадут мировой конфликт, к ним магическим образом вернется их молодость — что они снова окажутся в том возрасте, в котором встретили прошлую войну. А поскольку к тому времени они будут занимать высокие позиции во властных структурах, им удастся добиться своего. И Дженьюэри понял, что будут новые войны. Он слышал это в смехе Мэтьюса. Он видел это в восторженных лицах ребят.
— Мы над Иво! Сейчас пять тридцать один. Платите денежки. Я выиграл!
Они приготовят для будущих войн десятки мощных бомб — возможно, сотни и тысячи. Воображение Фрэнка рисовало целые эскадрильи самолетов с молодыми экипажами из бесшабашных парней, летящие к Москве или еще куда-нибудь, чтобы взорвать огромные шары из пламени над каждой столицей. Почему бы и нет? Но чем все это завершится? Концом света? Зато старики смогут мечтать о магической молодости. Ведь в логике им не откажешь. От таких мыслей Дженьюэри почувствовал тошноту.
Они пролетали над Иводзимой. Еще три часа до Японии. По рации трещали голоса парней с «Великого танцора» и «Номера 91». Встреча в точке сбора состоялась. Все три самолета взяли курс на северо-запад, к Шикоку, первому японскому острову на их пути. Дженьюэри протиснулся в свой отсек.
— Удачи, Фрэнк! — прокричал ему Мэтьюс.
Гул моторов в носу самолета казался тише и приятнее. Дженьюэри устроился в кресле, подключил шлемофон и склонился вперед, чтобы взглянуть на мир через рифленый плексиглас. Рассвет окрасил небосвод в оттенки розового цвета. Светлый сектор пространства медленно изменялся от бледно-лиловых тонов к голубым — по крохотной доли за минуту Океан внизу казался синей плоскостью, покрытой крапинками пухлых облаков. Небо над головой оставалось куполом, более темным вверху и светлым у горизонта. Фрэнк всегда думал, что в минуты рассвета можно было четко увидеть, насколько огромна земля и как высоко ты летишь над ней. Порой ему казалось, что они находятся в самом верхнем слое атмосферы. Он видел, каким тонким выглядел край неба — просто кожицей воздуха. Но даже если они поднимались выше, земля по-прежнему тянулась бесконечно в каждом направлении. Кофе согрел его, и Фрэнк начал потеть. Солнечный свет сверкнул на плексигласе. На часах было шесть. Синий океан внизу и полусферу неба разделяла стойка бомбоприцела. Наушники вновь затрещали. Он услышал отчеты, поступавшие от разведчиков погоды. Те как раз пролетали над целями. Кокура, Нагасаки, Хиросима — над каждым городом ноль целых шесть десятых облачного покрытия. А что, если миссию отменят из-за плохой погоды?
— Нас в основном интересует Хиросима, — передал по рации Фитч.
С ожившей надеждой Фрэнк осмотрел поля миниатюрных облаков. Рюкзак с парашютом съехал на сиденье. Поправив его, он представил, как надевает парашют, крадется к центральному люку под отсеком штурмана, открывает запоры… Он мог бы покинуть самолет еще до того, как кто-нибудь заметит его бегство. И пусть они сами сбрасывают бомбу. Это будет не его вина. Он начнет спускаться, словно пух одуванчика. Холодный ветер будет посвистывать в стропах. Шелковый купол раскинется над ним, как миниатюрное небо, его приватный мир.
Перед ним мелькнуло черное безглазое лицо. Дженьюэри содрогнулся. Неужели его кошмар мог вернуться в любую минуту? Если он спрыгнет с парашютом, ничего не изменится. Бомба все равно упадет. А вот будет ли он чувствовать себя лучше, плавая во Внутреннем Японском море? «Да!» — кричала одна его часть. «Возможно…» — уступала другая, а остальные видели безглазое лицо…
В наушниках раздался треск. Послышался голос Шепарда:
— Лейтенант Стоун активировал взрывное устройство, и теперь я могу рассказать вам о грузе, который мы везем. На нашем борту находится первая в мире атомная бомба.
В его наушниках прозвучал радостный свист остальных участников полета. «Не совсем первая», — подумал Дженьюэри. Первую они взорвали в Нью-Мексико. Расщепили атомы. Дженьюэри слышал эти термины раньше. В каждом атоме сосредоточена огромная энергия. Так говорил Эйнштейн. Разрушьте один атом — и… Он уже видел результат в документальном фильме. Шепард начал рассказывать о радиации. Его слова привели к другим воспоминаниям. Энергия высвобождалась в форме Х-лучей — убийственного рентгеновского излучения. Неужели ученые не знали, что это являлось злостным нарушением Женевской конвенции?
Фитч тоже добавил свои инструкции:
— Когда бомба будет сброшена, лейтенант Бентон запишет наши отчеты обо всем, что мы увидим. Эти записи делаются для истории, парни, поэтому следите за языком.
Следите за языком! Фрэнк едва не рассмеялся. Никаких кощунств и нецензурной брани при виде того, как атомная бомба сжигает Х-лучами целый город!
Шесть двадцать. Дженьюэри посмотрел на свои пальцы, сцепленные вместе у налобника бомбоприцела. Казалось, что у него поднимается температура. В прибое утреннего света кожа на тыльной стороне ладоней выглядела почти полупрозрачной. Тонкие морщинки на костяшках пальцев напоминали узоры волн на поверхности моря. Его руки были сделаны из атомов, самых маленьких строительных блоков материи. Для сотворения его дрожащих рук потребовались миллиарды атомов. Расщепив один из них, можно было получить огромный шар огня. То есть энергия, которая хранилась в одной его руке… Он повернул ладонь и посмотрел на ее линии и красные пятнышки под полупрозрачной кожей. Человек был бомбой, которая могла взорвать весь мир.
Он почувствовал, как спящая сила зашевелилась в нем, пульсируя с каждым сердцебиением. Какими волшебными созданиями были люди и в каком сказочном бесконечном мире они существовали! Так почему они сейчас хотели сбросить бомбу и убить сотни тысяч таких же удивительных существ?
Когда лиса или енот попадают в капкан, они стараются вырваться из ловушки. Животное борется до тех пор, пока его лапа не ломается, и тогда боль и полное изнеможение заставляют зверя утихомириться. Фрэнк надеялся достичь подобного состояния. Его мозг болел от напряжения. Все планы бегства оказались по большому счету глупыми и бестолковыми. Ему нужно было успокоиться. Он пытался думать о чем-нибудь другом, но не получалось. Как он мог остановиться? Пока человек находится в сознании, он думает и рассуждает. Ум сопротивляется дольше, чем енот и лиса.
«Лаки Страйк» задрал нос и начал долгий подъем на высоту бомбометания. На горизонте появились очертания зеленого острова, прикрытого густыми облаками. Япония. Температура в отсеке заметно повысилась. «Наверное, что-то с обогревателем, — подумал Дженьюэри. — Не обращай внимания!»
Через каждые две минуты Мэтьюс диктовал пилотам курсовые поправки:
— Теперь два семьдесят пять. Так держать.
Чтобы немного отвлечься, Фрэнк начал вспоминать свои детские годы. Вот он на поле за плугом. Его семья перебирается в Виксбург (в основном речным транспортом). Жизнь в Виксбурге. Из-за сильного заикания ему было трудно найти друзей, поэтому он играл сам с собой и воображал, что все его поступки имели огромную важность, влияли на судьбу мира. Например, если он переходил дорогу перед какой-нибудь машиной, она, замедлив ход, подъезжала к перекрестку позже того грузовика, с которым могла бы столкнуться. Поэтому ее уцелевший водитель впоследствии оказывался изобретателем самолета-амфибии, и именно такой самолет спасал президента Уилсона от злобных похитителей. Из-за этого Фрэнку приходилось стоять на тротуаре и ждать очередную машину, будь она проклята. К черту детские игры! Думай о чем-то другом! Например, последняя история о Горацио Хорнблауэре… Как он выбрался из передряги? Ему вдруг вспомнился округлившийся рот матери, когда она вбежала на кухню… Мутно-коричневая Миссисипи, протекавшая за дамбой…
Дженьюэри встряхнул головой и поморщился от отчаяния, осознав, что ни одна из тропок памяти не годилась для бегства из реальности. Никакой фрагмент его прошлого не в состоянии помочь в той ситуации, в которой он сейчас оказался. И не важно, как метался ум Фрэнка, — все упиралось в событие, ожидавшее его буквально через час.
Теперь уже меньше чем через час. Они достигли высоты бомбометания. Тридцать тысяч футов. Фитч дал ему точные параметры, и Дженьюэри выставил их на бомбоприцеле. Мэтьюс внес поправки по скорости ветра. Фрэнк неистово заморгал: пот попал ему в глаза. Солнце поднималось вверх, как облако атомного взрыва. Его лучи отражались от граней плексигласового «фонаря» и ярким сиянием освещали носовой отсек. В уме Дженьюэри вращались отголоски несбыточных планов. Его дыхание стало коротким и поверхностным. Горло пересохло. Он снова начал проклинать ученых и тупоголового Трумэна. А главное, японцев, породивших все это безумие. Желтокожие убийцы! Они сами навлекли на себя гнев Америки! Пусть припомнят Пёрл-Харбор!
Его соотечественники умирали под их бомбами, когда никто еще не объявлял войну. Самураи первые начали, и теперь им предстояло вкусить плоды отмщения. Они заслужили! Наземное вторжение в Японию потребовало бы годы и миллионы жизней. А сейчас все может закончиться быстрой капитуляцией.
— Мы приближаемся к Хонсу, — сказал Фитч.
Дженьюэри вернулся в реальность. Они летели над Внутренним Японским морем. Вскоре под ними, чуть дальше к югу, появится вторая цель — Кокура. На часах — семь тридцать. Остров был закрыт плотными, похожими на море облаками. В сердце Фрэнка вновь зародилась надежда, что погодные условия не дадут им выполнить задание. Хотя японцы сами напросились! Эта миссия ничем не отличалась от других. Он бомбил Африку, Сицилию, Италию и половину Германии. Дженьюэри склонился вперед, чтобы взглянуть на мир через экран бомбоприцела. Под перекрестием располагалось море. На верхний край обзорной плоскости наползала суша. Остров Хонсю. При скорости в двести тридцать миль в час до Хиросимы оставалось около тридцати минут полета. Вероятно, даже меньше. Неужели все это время его сердце будет биться с такой же силой?
— Мэтьюс, командуй, — произнес Фитч. — Говори, что делать.
— Возьми южнее на два градуса, — ответил штурман.
Их суровые голоса свидетельствовали о том, что они сознавали суть миссии.
— Профессор, ты готов? — спросил Фитч.
— Жду цель, — подтвердил Дженьюэри.
Он выпрямился, чтобы Фитч увидел его затылок. Бомбоприцел располагался между его ногами. Тумблер на боку стойки запускал последовательность действий. Бомба падала не по щелчку переключателя, а после пятнадцатисекундной задержки, во время которой особый радиосигнал предупреждал самолеты сопровождения. Прицел учитывал эту паузу.
— Корректировка курса на два шестьдесят пять, — сказал Мэтьюс.
— Мы пойдем прямо против ветра.
Это облегчало бомбометание. Любые поправки на боковое смещение бомбы становились необязательными.
— Дженьюэри, измени настройки. Скорость — двести тридцать одна миля в час.
— Два тридцать один.
— Всем, кроме бомбардира и штурмана, надеть очки! — приказал Фитч.
Фрэнк поднял с полу затемненные очки. Они требовались для защиты глаз, чтобы хрусталик не расплавился. Он надел их. Видимость почти нулевая. Дженьюэри поднял очки на макушку. Когда он снова посмотрел на экран прицела, под линиями перекрестия проплывала суша. Он взглянул на часы: ровно восемь. Время вставать, пить чай и читать газеты.
— Десять минут до ТП, — доложил Мэтьюс.
Точкой прицеливания был Т-образный мост Айои. Он находился в центре города и соединял четыре района. Легкоузнаваемый ориентир.
— Внизу сильная облачность, — произнес Фитч. — Фрэнк, ты сможешь что-нибудь разглядеть?
— Трудно говорить наверняка, — ответил Дженьюэри. — Сначала нужно попробовать.
— Если понадобится, мы зайдем на второй круг и воспользуемся радаром, — сказал Мэтьюс.
— Фрэнк, не сбрасывай бомбу, пока не будешь уверен, — добавил Фитч.
— Так точно, сэр!
Между рваными облаками Дженьюэри видел скопления крыш и нити дорог. Вокруг них простирался зеленый лес.
— Приготовьтесь, мы подлетаем! — предупредил Мэтьюс. — Капитан, сохраняй этот курс! Скорость — двести тридцать одна миля в час.
— Есть тот же курс! — отозвался Фитч. — Фрэнк, не подведи! Всем приготовиться к развороту.
Мир Дженьюэри сузился до обзорного экрана: поле облаков и лес под черными пунктирными линиями. После небольшой гряды холмов открылся водораздел Хиросимы. Широкая мутно-коричневая река. Затуманенная светлой дымкой зеленая земля с плотной сетью серых дорог. Под прицелом проплывали крохотные прямоугольники зданий. Их стало очень много. Они заполнили собой почти всю сушу. А вот и сам город с его узкими островами, тянувшимися к темно-синей бухте. Они скользили на обзорном экране — остров за островом, облако за облаком. Фрэнк затаил дыхание. Его пальцы, сжимавшие тумблер, онемели от напряжения. Наконец он увидел цель! Мост Айои. Его крохотная т-образная форма отчетливо виднелась в разрыве облаков под перекрестием прицела. Пальцы Дженьюэри мяли переключатель. Он сделал глубокий вдох. Под перекрестием уже белели облака. Приближался следующий остров.
— Еще чуть-чуть, — произнес он спокойным голосом. — Внимание!
Он совершал преступление. Его сердце гудело, как райтовский мотор. Фрэнк сосчитал до десяти. Под перекрестием прицела плыли облака. За ними начинался лес и несколько полосок серых дорог.
— Я щелкаю тумблером, но не слышу сигнала! — хрипло прокричал он в микрофон.
Его пальцы удерживали переключатель на месте. В шлемофоне раздался голос Фитча, но слова пилота утонули в громких проклятиях Мэтьюса.
— Я переключаю тумблер вперед и назад! — крикнул Фрэнк, прикрывая обзорный экран своим телом. — Но по-прежнему не могу… Секунду!
Он щелкнул переключателем. В наушниках послышался низкотональный гул.
— Получилось!
— И куда она теперь упадет? — спросил Мэтьюс.
— Приготовьтесь к сбросу! — крикнул Дженьюэри.
«Лаки Страйк» вздрогнул и подскочил на десять-двадцать футов вверх. Фрэнк прильнул щекой к прозрачной грани «фонаря». Взглянув вниз, он увидел бомбу, летевшую под самолетом. Внезапно она вильнула в сторону и понеслась к земле. Б-29 дал правый крен и круто пошел на снижение. Центробежная сила прижала Дженьюэри к плексигласовым пластинам. Сбросив высоту на пару тысяч футов, Фитч выровнял самолет, и они помчались на север.
— Вы что-нибудь видите? — спросил пилот.
Стрелок Коченски, сидевший в хвостовом отсеке, дал отрицательный ответ. Фрэнк выпрямился в кресле и вспомнил о защитных очках. Их больше не было на его голове. Наверное, слетели при крутом вираже.
— Сколько времени осталось до взрыва? — спросил он.
— Тридцать секунд, — ответил Мэтьюс.
Дженьюэри закрыл глаза. Его веки осветились красной вспышкой, затем белым сиянием. Треск в наушниках сменился хаосом голосов: «О мой бог!», «Вот это да!», «Помилуй меня господи!» Самолет подпрыгнул вверх и с металлическим скрежетом рухнул в воздушную яму. Фрэнку снова пришлось отжиматься от плексигласа.
— Сейчас будет еще одна ударная волна! — крикнул Коченски.
Б-29 вновь жестоко закачало. «Похоже, нам конец!» — подумал Дженьюэри. — «Во всяком случае, это спасет меня от трибунала». Но, открыв глаза, он обнаружил, что ничего не изменилось. Он по-прежнему мог видеть, моторы ревели, а винты вращались.
— Две ударные волны! — прокричал Фитч. — Мы в полном порядке. Вы только посмотрите, что эта сучка натворила!
Фрэнк последовал его совету.
Слой облаков разорвало на части. Внизу разрастался шар красного огня, от которого поднимался огромный столб черного дыма. Вершина этой колонны уже достигала их высоты. В наушниках звучали восклицания восторга и ошеломления. Дженьюэри перевел взгляд на огненное основание столба. Там, на земле, бушевали десятки пожаров. Внезапно в прогалине, возникшей среди облаков, он увидел дельту реки с шестью широкими протоками. Его ногти впились в ладони. Слева от массивной колонны дыма и огня виднелась нетронутая Хиросима.
— Мы промахнулись! — закричал Коченски. — Черт! Мы промахнулись!
Фрэнк пригнулся, скрывая лицо от пилотов. Они сошли бы с ума, увидев его растянутый в усмешке рот. Он расслабился, наслаждаясь волной облегчения. Затем все снова стало мрачным.
— Будь ты проклят! — прокричал ему Фитч.
Макдональд попытался успокоить первого пилота:
— Дженьюэри, поднимитесь сюда.
— Слушаюсь, сэр!
Его ждали большие неприятности. Он встал и повернулся на дрожавших ногах. Кончики пальцев на его правой руке болезненно пульсировали. Остальные члены экипажа заглядывали в кабину пилотов и смотрели на феерическое зрелище, которое разворачивалось перед ними за плексигласовыми стеклами. Фрэнк тоже бросил взгляд в том направлении.
Взрыв бомбы сформировал грибовидное облако. Казалось, оно могло разрастаться до бесконечности, расширялось, питаемое адским огнем и колонной черного дыма. Огромная махина в две мили шириной и в полмили высотой. Поднявшись выше самолета, это облако своими размерами как бы подчеркивало мизерность тех, кто его породил.
— Парни, как вы думаете, мы теперь станем импотентами? — спросил Мэтьюс.
— Я чувствую вкус радиации, — заявил Макдональд. — А вы? У нее привкус как у свинца.
Непрерывные взрывы пламени в основании колонны придавали облаку пурпурный оттенок. Оно переливалось и сияло, словно живое и злобное существо в шестьдесят тысяч футов ростом. Подумать только — одна бомба! Фрэнк, абсолютно ошеломленный и подавленный этим зрелищем, протиснулся в штурманскую рубку.
— Капитан, мне записывать отчеты членов экипажа? — спросил Бентон.
— К черту отчеты! — прорычал Фитч, идя следом за Дженьюэри.
Однако Шепард опередил пилота. Он спустился из штурманского купола, метнулся к бомбардиру и схватил его за плечо. Фрэнк, сделав шаг назад, отбил его руку в сторону.
— Трусливый подонок! — закричал ученый. — Совсем от страха голову потерял?
Дженьюэри, радуясь возможности «выпустить пар», сжал кулаки и двинулся к Шепарду. Фитч вклинился между ними. Схватив Фрэнка за ворот, он притянул его к себе. Капитан сердито шикнул на Шепарда и, глядя в глаза Дженьюэри, сердито спросил:
— Это правда? Ты нарочно промазал?
— Нет, — хрипло ответил Фрэнк, отдирая руку Фитча от своего воротника.
Он размахнулся и ударил пилота по лицу, разбив ему губу. Фитч отшатнулся, встряхнул головой и собрался броситься на Дженьюэри с кулаками. Но Мэтьюс, Бентон и Стоун удержали его, призывая капитана к дисциплине и порядку.
— Эй, вы, драчуны! — крикнул Макдональд из кабины пилотов. — Успокойтесь!
Это помогло разрядить обстановку. Фитч позволил друзьям удержать себя. Макдональд продолжал ворчать на распоясавшихся офицеров, а Фрэнк, опустив руку на кобуру, проскользнул между креслами пилотов в носовой отсек самолета.
— Когда мост попал в перекрестие прицела, я нажал на тумблер, — сказал он Макдональду. — При первом щелчке ничего не случилось…
— Это ложь! — закричал Шепард. — Переключатель работал нормально. Я лично его проверял. А бомба взорвалась за несколько миль от Хиросимы. Посмотрите сами! Он задержал сброс бомбы на целую минуту. Или две! — Ученый вытер слюну с подбородка и указал рукой на Дженьюэри. — Ты нарочно промазал!
— Голословное обвинение, — ответил Фрэнк.
Тем не менее он видел, что остальной экипаж был на стороне Шепарда. Поэтому ему пришлось прибегнуть к угрозам:
— Если вы можете подтвердить ваши слова, передайте меня в руки военного трибунала. А до той поры оставьте меня в покое. — Он злобно взглянул на Фитча, а затем на Шепарда. — Если вы еще раз прикоснетесь ко мне, я пристрелю вас, к чертовой матери!
Он повернулся и гордо сел в кресло, чувствуя себя таким же уязвимым и выставленным напоказ, как енот на дереве.
— Буду рад, если тебя расстреляют за саботаж! — прокричал Шепард.
— Неподчинение приказу… — вторили Мэтьюс и Стоун. — Предательство…
— Летим домой, — прервал их голос Макдональда. — Неужели вы не чувствуете привкуса свинца? Это точно радиация.
Дженьюэри посмотрел на землю через плексигласовый «фонарь». Гигантское облако по-прежнему пылало и бурлило. Один атом… Но они расщепили его в лесу. Фрэнк едва не рассмеялся. Он воздержался от смеха, потому что боялся впасть в истерику. Через разрыв в облаках он впервые увидел всю Хиросиму. Уцелевший город распростерся на своих островах как карта, разложенная на столе. Беда обошла японцев стороной. Адское пламя в основании грибовидного облака бушевало в десяти милях от бухты. Участок леса в пару миль диаметром исчез с лица планеты. Пусть теперь япошки съездят туда и оценят ущерб. Если им скажут, что это была демонстрация силы и своеобразное предупреждение (и если генералы будут действовать быстро), у них появится шанс на выживание. Возможно, они поступят правильно. После сильного эмоционального всплеска Фрэнк чувствовал тошноту. Ему вспомнились слова Шепарда о расстреле. То есть, как бы ни поступили японцы, его ждали большие проблемы. И трибунал. Пожалуй, это самый худший вариант. Он снова проклял желтокожих негодяев и на миг даже пожалел, что не сбросил бомбу на их город. На него накатила усталость. Фрэнк без сопротивления отдался отчаянию.
Довольно длительное время он просто сидел в своем кресле и грустил. Дженьюэри вновь оказался зверьком, попавшим в капкан. Но постепенно он начал вырываться на свободу и придумывать планы — один за другим. Весь обратный полет, проходивший в унылой атмосфере, он размышлял о собственной защите. Его ум крутился на скорости винтов и даже выше. Когда их Б-29 приземлился на острове Тиниан, он разработал схему действий. Шанс на успех выглядел очень сомнительным, но это было лучшее из всего, что ему удалось придумать.
Ангар, где находился зал совещаний, вновь был окружен вооруженными морскими пехотинцами. Дженьюэри выпрыгнул из кузова грузовика и вместе с остальными вошел в помещение. Он, как никогда раньше, чувствовал на себе суровые и неодобрительные взгляды людей. Однако он слишком устал, чтобы тревожиться об этом. Фрэнк не спал больше тридцати шести часов, а всю прошлую неделю — после последнего совещания в этом зале — его мучили ужасные кошмары. Теперь в помещении царила звонкая тишина. Сегодня самолеты не взлетали с острова, и отсутствие их привычного гула еще больше сгущало тревожное безмолвие. Дженьюэри решил придерживаться своего плана. Враждебные взгляды Фитча и Шепарда, болезненное непонимание Мэтьюса — все это нужно было выбросить из головы. Он с облегченным вздохом прикурил сигарету.
В череде вопросов и громких выкриков из зала остальные члены экипажа описывали их неудачный полет. Затем Скоулз, с почерневшим от усталости лицом, и один из офицеров разведки приступили к расспросам о бомбометании. Фрэнк настаивал на своей версии:
— Когда цель находилась под перекрестием прицела, я щелкнул тумблером, но сигнала не последовало. Тогда я начал переключать тумблер взад и вперед — до тех пор, пока не послышался тон. Ровно через пятнадцать секунд произошел сброс бомбы.
— Вы считаете, что это была неисправность тумблера? Или какие-то неполадки в схеме тонального сигнала?
— Сначала я сам не понял, но потом…
— Он лжет! — перебил его покрасневший от ярости Шепард. — Перед полетом я лично проверял бомбоприцел. Переключатель работал нормально. К тому же сброс бомбы произошел через минуту после пролета намеченной цели…
— Капитан Шепард, — рявкнул Скоулз, — вас мы уже выслушали!
— Но он лжет!
— Капитан Шепард, не все так очевидно. И впредь помалкивайте, пока вас не спросят!
— В любом случае я заметил кое-какие странности в том, как падала бомба, — продолжил Дженьюэри, стараясь обойти вопросы о причинах длительной задержки сброса. — Возможно, это объяснит ее пролет мимо цели. Мне хотелось бы высказать свои наблюдения одному из ученых, знакомых с ее конструкцией.
— Что за странности? — спросил Скоулз.
Фрэнк смущенно понурил голову:
— Вы же будете проводить расследование моих действий, верно?
— Это и есть расследование, капитан Дженьюэри, — нахмурившись, ответил Скоулз. — Рассказывайте, что вы видели.
— Но после вашего расследования мое дело передадут в другую инстанцию, не так ли?
— Да, капитан. Вами займутся следователи военного трибунала.
— Так я и думал. Тогда я буду говорить только со своим адвокатом и с учеными, которые разбираются в конструкции бомбы.
— Я ученый, знакомый с бомбой! — крикнул Шепард. — Можешь говорить со мной, если тебе действительно есть что сказать…
— Нет, мне нужен ученый, а не чертов механик! — ответил Фрэнк.
Он поднялся, чтобы посмотреть в лицо разъяренному Шепарду. Тот начал выкрикивать оскорбления, к которым присоединились другие офицеры. Зал зашумел. Пока полковник Скоулз наводил порядок, Фрэнк сел на скамью. Он напрочь отказался от участия в дальнейших расспросах.
— Мне придется инициировать заседание военно-полевого суда, — с откровенным разочарованием сказал ему Скоулз. — До тех пор вы будете находиться под арестом. В ближайшие дни вам предоставят адвоката. Вы подозреваетесь в неподчинении приказам при выполнении боевого задания.
Фрэнк кивнул, и Скоулз подозвал охрану из морпехов.
— Последняя просьба, полковник, — сражаясь с усталостью, произнес Дженьюэри. — Передайте генералу Ле Мэю мои слова. Если японцам скажут, что взрыв бомбы был предупреждением, — это вызовет тот же эффект…
— Я же говорил! — закричал Шепард. — Я же говорил, что он сделал это нарочно!
Люди, сидевшие вокруг Шепарда, усадили его на скамью. Но он успел убедить многих из них. Даже Мэтьюс смотрел на Фрэнка с удивлением и гневом. Дженьюэри устало покачал головой. Ему вдруг показалось, что его план — пусть пока и достаточно успешный — все-таки не был хорош.
— Полковник Скоулз, просто сделайте, что сможете.
Ему потребовались все остатки сил, чтобы с гордостью и достоинством выйти из штабного ангара. Его поместили в пустой офис, где прежде размещалась каптерка интенданта. Морпехи приносили ему еду. Первые двое суток он почти все время спал. На третий день, взглянув в зарешеченное окно, Фрэнк увидел трактор, тянувший из лагеря накрытую брезентом тележку. За ней следовали джипы с вооруженной охраной. Зрелище напоминало военные похороны. Дженьюэри подбежал к двери и заколотил по ней, пока не появился молодой пехотинец.
— Что они там делают? — спросил Фрэнк.
Окинув его холодным и надменным взглядом, солдат нехотя ответил:
— Готовится еще одна атака. На этот раз бомбу сбросят правильно.
— Нет! — закричал Дженьюэри. — Нет!
Он набросился на часового, но тот оттолкнул его и запер дверь.
Фрэнк с руганью молотил кулаками по двери, пока не заболели руки:
— Вам незачем делать это! Они и так сдадутся.
Его защитная раковина треснула. Он рухнул на койку и заплакал. Все сделанное им оказалось бессмысленным. Он пожертвовал своей жизнью практически ни за что.
Через пару дней морпехи впустили в его камеру полковника с седыми волосами, похожими на сталь. Тот подошел к столу и, приветствуя Фрэнка, стиснул его руку, словно тисками. Его голубые глаза искрились как лед.
— Я полковник Дрей, — сказал он. — Мне приказано защищать вас в военно-полевом суде.
Дженьюэри почувствовал неприязнь, исходившую от мужчины.
— Для этого мне нужен каждый факт, который вы сможете привести в свое оправдание. Поэтому приступим.
— Я не хотел бы говорить с кем-либо, пока не увижусь с учеными, создававшими атомную бомбу.
— Я ваш адвокат по защите…
— Я знаю, кто вы такой, — ответил Фрэнк. — Однако ваш успех в моей защите будет зависеть только от того, удастся ли вам доставить ко мне одного из ученых. Чем выше он будет рангом, тем лучше. И я хочу поговорить с ним один на один.
— Мне нужно присутствовать.
Ах, ему нужно! После таких слов адвокат автоматически перешел в разряд его врагов.
— Естественно, — согласился Дженьюэри. — Вы же мой адвокат. Но других людей мы приглашать не будем. Нам следует заботиться об атомных секретах Америки.
— Значит, вы обнаружили какой-то саботаж?
— Ни слова больше! Подождем приезда ученого.
Полковник сердито кивнул и удалился.
На следующий день он вернулся в компании высокого мужчины.
— Это доктор Форест.
— Я принимал участие в создании бомбы, — сказал его спутник.
Короткая стрижка, гражданская одежда. Однако для Дженьюэри его выправка выглядела еще более армейской, чем у полковника. Фрэнк подозрительно прищурился и попеременно осмотрел обоих визитеров.
— Вы можете дать слово офицера, что этот человек действительно ученый? — спросил он у Дрея.
— Конечно, — обиженным тоном ответил адвокат.
— Итак, вы хотели сообщить мне о какой-то странности, — произнес доктор Форест. — Расскажите о том, что вы видели.
— Я ничего не видел, — хрипло проворчал Дженьюэри. — Он глубоко вздохнул. Пришла пора компрометировать себя. — Я хочу, чтобы вы передали вашим коллегам мое сообщение. Вы, парни, годами создавали эту бомбу. У вас было время подумать над тем, как ее использовать. Неужели вы не догадались, что одна демонстрация взрыва могла бы убедить японцев сдаться…
— Минутку! — прервал его Форест. — Вы хотите сказать, что ничего не видели? То есть никакой неисправности не было?
— Не было, — прочистив горло, ответил Фрэнк. — Но
Форест посмотрел на полковника Дрея. Тот раздраженно пожал плечами:
— Он сказал мне, что заметил следы саботажа.
— Я хочу, чтобы вы вернулись и попросили ваших коллег вступиться за меня, — продолжил Дженьюэри. — Мне не выстоять против обвинений трибунала. — Чтобы привлечь внимание мужчины, ему пришлось повысить голос. — Если вы, ученые, встанете на мою защиту, меня не расстреляют, понимаете? Я не хочу погибнуть от пули за то, что выполнил вашу работу. Ведь это вы должны были подумать о применении бомбы.
Форест откинулся на спинку стула. Краснея от ярости, он тихо спросил:
— Значит, вы решили исправить нашу ошибку? Вы пришли к выводу, что мы не продумывали разные варианты? Что план утверждали люди менее квалифицированные, чем вы? — Он с негодованием взмахнул рукой. — Проклятие! Почему вы втемяшили себе в голову, что ваша компетенция позволяет решать столь важные вопросы?
Реакция мужчины напугала Фрэнка. Он думал, что все будет по-другому. В отчаянии он ткнул пальцем в направлении Фореста:
— Потому что я тот человек, который изменил ваши чудовищные планы! И теперь вы пугливо отступаете в сторону и притворяетесь, что это не ваше дело. Так легче и проще. Но
При каждом его слове румянец на щеках мужчины разгорался все сильнее. Казалось, еще немного — и вены на шее доктора разорвутся от напряжения. Дженьюэри снова попытался достучаться до его разума:
— Вы когда-нибудь пытались представить себе, что ваша бомба сделает с городом, в котором живут тысячи людей?
— Достаточно! — вскричал мужчина. Он повернулся к Дрею. — Я не обязан соблюдать конфиденциальность этой беседы. Будьте уверены, что мои показания в суде станут еще одним свидетельством вины вашего подзащитного.
Он бросил на Дженьюэри взгляд, полный ненависти. Фрэнк с огорчением пожал плечами. Для таких людей признание его правоты означало бы раскаяние в собственных ошибках. Ведь каждый из них нес ответственность за создание адского и мощного оружия, которое он, Дженьюэри, отказался использовать. Поэтому Фрэнк понял, что был обречен.
Уходя, доктор Форест так сильно хлопнул дверью, что стены офиса задрожали. Дженьюэри сел на койку и потянулся за пачкой «Кэмел». Под пристальным и холодным взглядом полковника он прикурил дрожащими руками сигарету, затянулся горьким дымом и посмотрел на адвоката.
— Я надеялся, что он поймет, — сказал Фрэнк. — Это был мой последний шанс.
Его слова возымели действие. Впервые за время их знакомства ледяное презрение в глазах полковника сменилось искрой уважения.
Полевой суд длился два дня. Вердиктом стало обвинение в неподчинении приказам и помощи врагу при проведении боевой операции. Дженьюэри приговорили к расстрелу.
Большую часть оставшихся дней он хранил молчание, прячась за маской безразличия, которая годами скрывала его настоящий характер. К нему прислали священника, но это был капеллан 509-й авиагруппы, благословлявший экипаж «Лаки Страйк» на выполнение секретной миссии. Фрэнк послал его подальше. Затем к нему пришел Патрик Гетти — молодой католический священник, маленький и коренастый безусый мужчина. Честно говоря, он немного побаивался Дженьюэри. Фрэнк отнесся к нему дружелюбно. Они поговорили. Когда на следующий день священник вернулся, Дженьюэри побеседовал с ним еще немного, затем еще и еще. Их встречи вошли в привычку.
Обычно Дженьюэри говорил о детстве. Он рассказывал, как вспахивал поле на черной низине, шагал за плугом и мулом. Или как бегал к почтовому ящику по гаревой дорожке. Или как читал книги при свете луны вопреки родительским приказам спать. Однажды мать даже отшлепала его туфлей с высоким каблуком. Он поведал священнику историю о том, как обжег руку на кухне… И рассказал об аварии на перекрестке Форс-стрит.
— Представляете, отче? Я запомнил лицо того водителя!
— Да, представляю, — отвечал священник. — Подумать только!
Фрэнк рассказал ему о своей игре, в которой каждый совершенный им поступок влиял на мировой баланс международных дел.
— Когда я вспоминаю эту игру, она кажется мне идиотской. Идешь по тротуару, наступаешь на трещину — и это может вызвать землетрясение. Звучит по-дурацки, но мальчишкам нравятся подобные фантазии.
Священник кивнул.
— Хотя теперь я думаю, что если бы каждый человек жил по таким законам и считал свои поступки важными для всей планеты… это изменило бы мир. — Он вяло взмахнул рукой, отгоняя от лица сигаретный дым. — Все отвечали бы за свои действия.
— Да, — согласился священник. — Но и сейчас все отвечают за свои дела.
— То есть если вам прикажут сделать что-то неправильное, вы по-прежнему несете ответственность за свои поступки, правда? Приказы не меняют сути?
— Верно.
— Хм… — Фрэнк сделал несколько затяжек. — Да, так многие говорят. Но посмотрите, что случилось. — Он обвел рукой офис. — Мне нравился парень в одном романе, который я читал. Он думал, что все написанное в книгах являлось чистой правдой. И после нескольких вестернов попытался ограбить поезд. Его поймали и посадили в тюрьму. — Он печально хохотнул. — В книгах столько ерунды…
— Не во всех, — возразил священник. — К тому же вы не пытались ограбить поезд.
Они дружно рассмеялись.
— Вы читали эту историю?
— Нет.
— Та книга показалась мне очень странной. Она состояла из двух сюжетных линий, которые чередовались глава за главой. Но сами истории не были связаны друг с другом. Я так и не понял, в чем заключалась идея.
— Возможно, писатель хотел показать, что в тех сюжетах имелось нечто общее.
— Наверное, вы правы. Но он выбрал для этого странный способ изложения.
— А мне понравилась его затея.
Так они и проводили время — за дружескими разговорами. И именно Гетти принес печальную весть о том, что президент отклонил просьбу Дженьюэри о помиловании. Священник смущенно развел руками:
— Похоже, президент Америки одобрил этот приговор.
— Он просто ублюдок, — усевшись на койку, печально согласился Фрэнк.
Они немного помолчали. Это был жаркий и душный день.
— Ладно, — наконец произнес священник. — Учитывая вашу ситуацию, я решил порадовать вас другой новостью. Меня просили не говорить о ней, но я думаю, что вам будет приятно услышать. Она касается второй бомбы… Вы знаете, что планировался новый удар?
— Да, знаю.
— Они тоже промахнулись.
— Что?! — вскочив с койки, вскричал Фрэнк. — Вы шутите!
— Нет, не шучу. Парни полетели к Кокуре, но там их встретила плотная облачность. То же самое было над Нагасаки и Хиросимой. Поэтому они вернулись к Кокуре и сбросили бомбу, используя радар. Из-за какого-то сбоя в аппаратуре она пролетела мимо города и упала на остров.
Дженьюэри открыл рот и снова сел на койку:
— Значит, мы еще не…
— Вы правы. Мы пока не разрушили ни одного японского города. — Гетти усмехнулся. — После этой неудачи, как я слышал от моего начальства, они направили японскому правительству послание. В нем говорилось, что оба взрыва были предупредительными и что в следующий раз, если японцы не сдадутся к сентябрю, мы сбросим бомбы на Киото и Токио. А затем еще куда-нибудь. Ходят слухи, что император лично поехал в Хиросиму, оценил ущерб и велел военному совету признать капитуляцию Японии. Фактически война закончена…
— Значит, все получилось! — вновь подскочив, закричал Дженьюэри. — Все вышло по-моему!
— Да, получилось.
— Все вышло так, как я говорил!
Фрэнк со смехом запрыгал перед священником. Гетти тоже попрыгал вместе с ним, и вид скакавшего священника оказался таким большим потрясением для Дженьюэри, что он повалился на койку и заплакал под раскаты собственного хохота. Слезы радости и печали катились по его щекам.
— Но это не повлияет на мой приговор… — успокоившись, промолвил он. — Трумэн все равно расстреляет меня?
— Да, — огорченно ответил священник. — Я думаю, что так оно и будет.
На этот раз в смехе Фрэнка прозвучала злость.
— Все верно. Он законченный гад и гордится лишь теми, кто превратил бы города в пустые пепелища. — Дженьюэри покачал головой. — Вот если бы Рузвельт был жив…
— Все было бы по-другому, — согласился Гетти. — Да, жаль, что Трумэн не таков. — Священник сел рядом с Фрэнком. — Хотите сигарету?
Он вытащил пачку, и Дженьюэри, заметив зеленую обертку с бычьим глазом, нахмурился:
— Вы не достали «Кэмел»?
— Извините. Были только эти.
— Ладно. И так сойдет.
Дженьюэри взял «Лаки Страйк» и прикурил сигарету.
— Вы принесли мне хорошие новости. — Он выпустил клуб дыма. — Я никогда не верил, что Трумэн подпишет мое помилование. Поэтому в целом вы меня обрадовали. Надо же — промахнулись! Вы не понимаете, какое счастье я сейчас испытываю.
— Мне кажется, что понимаю.
Дженьюэри сделал пару затяжек.
— На самом деле я хороший американец. Я действительно хороший американец! И не важно, что думает Трумэн.
— Да, — покашляв, ответил Гетти. — Вы лучше Трумэна в сто раз.
— Следите за тем, что говорите, отче. Нас могут подслушивать.
Он посмотрел в глаза священника, и то, что он увидел за стеклами очков, заставило его замолчать. Потому что в те дни каждый взгляд, направленный на Фрэнка, был наполнен презрением и ненавистью. Он так часто встречался с ними во время трибунала, что научился не замечать злобные эмоции. И вот теперь он увидел что-то новое. Священник смотрел на него как на кумира… Словно он был героем. Конечно, Гетти ошибался, но, учитывая его ситуацию…
Дженьюэри не дожил до послевоенных лет. Он не узнал, какие перемены в мире были вызваны его поступком. Он отказался от своих фантазий, посчитав их бессмысленными грезами, и его жизнь подходила к концу. В любом случае он вряд ли мог представить себе дальнейший ход событий. Хотя Фрэнк догадывался, что мир быстро вернется к вооруженному противостоянию, балансирующему на грани атомной войны. К сожалению, он так и не узнал, что к возникшему Обществу Дженьюэри присоединилось множество людей. Не узнал, какое влияние это общество оказало на Джона Дьюи во время корейского кризиса. Не узнал, что успешные акции общества инициировали запрет на испытание ядерного оружия и что благодаря его последователям великие державы мира подписали договор о ежегодном сокращении количества атомных бомб до их полного уничтожения.
Фрэнк Дженьюэри не узнал об этом. Однако в тот миг, глядя в глаза молодого Патрика Гетти, он каким-то образом догадался о грядущих переменах и почувствовал импульс истории. И тогда он расслабился.
В последнюю неделю его жизни каждый человек, встречавшийся с Фрэнком, пропитывался тем же настроением: гневом на Трумэна и безжалостных генералов, но еще и спокойствием бесстрашного солдата — каким-то широким и объективным мировоззрением. Патрик Гетти, позже ставший одним из основателей Общества Дженьюэри, говорил, что Фрэнк, узнав о несостоявшейся атаке на Кокуру, превратился в веселого и словоохотливого собеседника. Однако перед казнью он снова погрузился в мрачное безмолвие. Утром, когда его разбудили, чтобы вывести под быстро возведенный навес для казни, морпехи пожимали ему руки. Священник находился рядом с ним, пока он курил последнюю сигарету. Затем Фрэнку предложили надеть на голову капюшон.
Он спокойно посмотрел на Гетти и спросил:
— Наверное, морпехам сказали, что одна из винтовок заряжена холостыми патронами?
— Да, — ответил священник.
— Чтобы каждый парень в расстрельной команде мог верить, что это не он убивал меня, верно?
— Да.
На лице Дженьюэри появилась напряженная улыбка. Он бросил сигарету, затоптал ее и похлопал Гетти по руке:
— Но я-то
Затем его маска безразличия вернулась на место, сделав капюшон излишним. Фрэнк твердым шагом направился к стене. Можно даже сказать, что он покинул нас с миром.
Обычно меня мало интересует чужая почта. Строго говоря, меня и собственная почта не особенно интересует. По большей части я получаю или рекламу, или счета, но даже когда приходят письма, это или семейные новости от моей невестки, размноженные на ксероксе для всего клана, или, в лучшем случае, редкое письмо от какого-нибудь приятеля-горнолаза, которое выглядит как статья, адресованная в «Альпинистский журнал для полуграмотных». Читать что-то в таком же духе, только написанное кому-нибудь другому?.. Нет уж, увольте.
Однако невостребованная почта отеля «Стар» в Катманду всегда чем-то меня притягивала. Скрываясь от пыли и уличного шума, я по несколько раз в день проходил через залитый солнцем мощеный двор отеля, входил в холл, брал ключ у одного из сонных дежурных-индусов — все они, кстати, неплохие парни — и поднимался по неровным ступеням к своей комнате. Как раз там, у подножья лестницы, висел на стене большой деревянный ящик с ячейками, буквально забитый корреспонденцией. Писем и открыток там было штук двести, не меньше: толстые пакеты, голубые авиаконверты, затрепанные открытки откуда-нибудь из Таиланда или Перу, обычные конверты, исписанные сложными адресами и заляпанные фиолетовыми штемпелями — все перегнувшиеся через рейки, что удерживали их в ячейках, и серые от пыли. С висящей над ящиком тканевой репродукции печально взирал на это запустение Ганеш, и взгляд его слоновьих глаз был столь печален, словно он действительно переживал за всех тех отправителей, чьи письма так и не найдут своих адресатов. «Невостребованная почта» — это слишком нейтральная формулировка.
Через какое-то время меня все-таки допекло. Как говорится, разобрало любопытство. Мимо этого ящика я проходил раз по десять в день, и там никогда ничего не менялось — никто письма не брал, и новых не добавляли. Сколько сил потрачено впустую! Давным-давно эти люди, чьи имена значатся в адресах, собрались и поехали в Непал, а дома кто-то из их родных, друзей или любимых не поленился и написал письмо — по мне так это совершенно героический труд. Такое же веселое занятие, как долбить кирпичом себя по ноге. «Дорогой Джордж Фредерикс! — восклицали авторы письма. — Где ты? Как ты? У твоей невестки родился ребенок, а у меня скоро снова начнутся занятия. Когда ты вернешься домой?» И подпись — «Верный друг, всегда о тебе помнящий». Но Джордж уже отправился в Гималаи или поселился в другом отеле, так и не заглянув в «Стар», или отбыл в Таиланд, Перу или еще куда. Честное стремление связаться с ним ни к чему не привело.
Как-то раз я вернулся в отель слегка под газом и заметил это письмо Джорджу Фредериксу. Просто перебирал их, разумеется. Из любопытства. Меня тоже зовут Джордж — правда Джордж Фергюссон. Так вот это письмо Джорджу было самым толстым из всех, что там лежали, — пыльное и навеки перегнувшееся через рейку. «Джордж Фредерикс. Отель «Стар». Район Тамел. Катманду. НЕПАЛ». И три непальские марки на конверте — король, пик Чо-Ойю и опять король. Дата на штемпеле, как всегда, неразличима.
Медленно, нехотя я запихал конверт обратно в ячейку. Попытался удовлетворить свое любопытство, прочитав открытку из Ко-Самуи: «Привет! Надеюсь, ты меня помнишь. В декабре, когда кончились деньги, мне пришлось уехать. Вернусь на следующий год. Передавай от меня привет Францу и Вадиму Бадуру. Мишель».
Нет, не то. Я сунул открытку на место и ступил на лестницу. Открытки все одинаковы. «Надеюсь, ты меня помнишь». Вот-вот. Зато письмо Джорджу… Наверно, с пол дюйма толщиной! Может быть, шесть или восемь унций — целая эпопея, ей-богу! И очевидно, письмо было написано в Непале, что меня, естественно, еще больше заинтересовало. Дело в том, что я провел здесь почти весь прошлый год — лазал по горам, водил туристские группы, просто «торчал» — и весь остальной мир уже начал терять для меня реальные очертания. В эти дни к «Интернэшнл Геральд Трибюн» я относился примерно так же, как в свое время к «Нэшнл Инквайрер». «Хм, и как они все это придумывают?» — думал порой я, проглядывая «Трибюн» у книжного магазина в Тамеле и читая о каких-то войнах, невероятных встречах на высшем уровне и диких выходках террористов.
Но эпопея, написанная в Непале, это совсем другое дело. Это что-то настоящее. Да еще и адресовано письмо Джорджу Ф… Вдруг кто-то просто неправильно написал фамилию?
Короче, я его взял.
Моя комната — одна из самых лучших во всем Тамеле — располагалась на четвертом этаже отеля. Восточная сторона с видом на засиженные летучими мышами деревья Королевского дворца, а внизу лабиринт магазинов и лавочек Тамела. Среди зданий росло множество вечнозеленых деревьев, и с высоты четвертого этажа мне порой казалось, что весь город принадлежит деревьям. Вдали можно было разглядеть зеленые холмы, скрывающие долину Катманду, а по утрам, пока еще нет облаков, я мог увидеть даже белые пики Гималайских вершин на севере.
Обстановка в комнате — самая что ни на есть простая: кровать, стул, голая лампочка под потолком. Хотя что еще человеку на самом деле нужно? Кровать, правда, вся состояла из сплошных бугров, но я клал сверху поролоновую подстилку из альпинистской скатки, и получалось вполне сносно. Кроме того, у меня была своя уборная и душевая. Верно — унитаз там был без стульчака да еще и подтекал, но, поскольку вода в душе лилась прямо на пол, получалось так на так. Душ состоял из двух частей — кран на уровне пояса и собственно душ под самым потолком — причем последний не работал, и, чтобы вымыться, мне приходилось садиться на пол под краном. Но это все нормально — даже отлично — потому что душ был горячий. Нагреватель находился там же, над унитазом, и вода получалась такой горячей, что, принимая душ, я всегда включал и холодную воду тоже. А такая возможность превращала мою душевую в одну из самых лучших душевых во всем Тамеле.
Короче, эта комната с душевой служила мне личной крепостью почти целый месяц, пока я ждал, когда закончится сезон дождей и «Маунтин Адвенчер Инкорпорейтед» пришлет мне новую группу туристов. Я вошел с украденным письмом в комнату, отпихнул в сторону спальный мешок, пробрался через завал из одежды, горного снаряжения, консервов, книг и газет, затем смахнул кучу барахла со стула и, расчистив место, перетащил стул поближе к окну. Наконец уселся и попытался вскрыть конверт, не разрывая его.
Ничего не вышло. Конверт был явно не непальского производства, и на клапане оказался настоящий клей. Я старался как мог, но в ЦРУ за такую работу точно не похвалили бы.
Вот оно — письмо. Восемь листов линованной бумаги, сложенных втрое, как большинство писем и перегнутых еще раз из-за рейки. Исписаны с обеих сторон. Почерк мелкий и невротически ровный — читалось письмо так же легко, как книга в мягкой обложке. На первой странице стояла дата — 2 июня 1985 г. Выходит, мои догадки ничего не стоили, однако я готов был поклясться, что конверту уже лет пять. Такая вот в Катманду пыль! Одно предложение почти в самом начале письма было жирно подчеркнуто: «Только ни в коем случае НИКОМУ об этом не рассказывай!!!» Ого! Хорошенькое начало! Я даже выглянул зачем-то в окно. Письмо, скрывающее тайну! Отлично! Я накренил стул назад, разгладил страницы и начал читать.
2 июня 1985 г.
Дорогой Фредс!
Я знаю, что получить от меня хотя бы открытку — само по себе чудо, не говоря уже о таком письме, каким, похоже, будет это. Однако со мной случилось нечто совершенно удивительное, и ты единственный мой друг, которому я могу довериться, не сомневаясь, что все останется в тайне. Только ни в коем случае НИКОМУ об этом не рассказывай!!! Ладно? Я уверен, что ты ничего не разболтаешь. Еще в те годы, когда мы жили в студенческом общежитии, я мог смело рассказать тебе все, что угодно, и ни о чем не беспокоиться. Я рад, что у меня есть такой друг: мне действительно необходимо рассказать кому-нибудь о том, что со мной произошло, иначе я просто рехнусь.
Не знаю, помнишь ли ты или нет, но я получил степень магистра зоологии в Калифорнийском университете, в Девисе, а после потратил бог знает сколько лет, добиваясь степени доктора физиологии, хотя потом мне все это осточертело, и я ушел. Ушел, не собираясь иметь с этой наукой ничего общего, однако прошлой осенью я получил письмо от друга, Сары Хорнсби. Мы в свое время делили с ней один кабинет на двоих. Она готовилась к зооботанической экспедиции в Гималаи — по типу Кронинской, когда сразу большое число специалистов ставит лагерь у верхней границы произрастания лесов и как можно дальше от исхоженных мест. Они хотели пригласить меня с тем, чтобы использовать мой «богатый непальский опыт» — имеется в виду, что я был нужен им как сирдар и моя ученая степень никакой роли тут не играла. Меня это вполне устраивало. Я согласился и набросился на бюрократические дебри Катманду: Иммиграционное бюро, Министерство туризма, лесов и парков, Королевская непальская авиационная компания — короче, весь этот кошмар, явно созданный кем-то, кто начитался Кафки сверх всякой меры. Но в конце концов формальности были улажены, и в начале весны я, четверо зоологов-бихевиористов и трое ботаников вылетели на север, прихватив с собой тонну припасов. На аэродроме нас встретили двадцать два местных носильщика и настоящий сирдар, после чего мы отправились в горы.
Я не хочу сообщать в письме, куда именно мы пошли. В тебе я не сомневаюсь, но слишком опасно доверять это бумаге. Мы были почти у вершины одного из водоразделов, недалеко от Гималайского хребта и границы с Тибетом. Ты сам знаешь, как эти долины выглядят: притоки поднимаются все выше и выше, а в конце — последняя серия узких, скорее похожих на каньоны, долин, уходящих к самым высоким пикам, словно растопыренные пальцы. Там, где мы разбили лагерь, как раз сходились три таких тупиковых долины и участники экспедиции могли двигаться вверх и вниз по течению в зависимости от своих задач. К лагерю вела тропа, и через ближайшую реку был перекинут мост, зато в верховьях трех других долин нога человека, похоже, еще не ступала, и добираться туда через глухие заросли было непросто. Однако нашим ученым нужны были именно такие заповедные места.
Когда мы разбили лагерь, носильщики ушли, и нас осталось всего восемь. Сара Хорнсби занимается орнитологией — она, кстати, неплохо разбирается в своем деле, и какое-то время я ей помогал. Однако с ней вместе поехал ее приятель, специалист по маммологии (нет-нет, это не то, что ты думаешь) по имени Фил Адракян, и он мне с самого начала не особенно понравился. Руководитель экспедиции, этакий МИСТЕР БИХЕВИОРИСТ. Млекопитающих, надо заметить, в тех местах отыскать не так-то легко. Еще с нами была Валери Бадж, энтомолог, и уж она-то, как ты понимаешь, никаких проблем с объектами изучения не испытывала. (Кстати, она — эксперт и еще в одном занятном деле). Четвертый — Армаат Рэй, герпетолог, но ближе к концу он в основном помогал Филу с подготовкой наблюдательных пунктов. Ботаников звали Китти, Доминик и Джон — эти трое работали, как правило, сами по себе, в большой палатке, заполненной образцами растений.
Итак, лагерная жизнь в зоологической экспедиции. Я полагаю, ты такого еще не испытывал. Могу сказать, что по сравнению с альпинистской экспедицией это гораздо скучнее.
Первые недели две я пробивал маршруты к трем верхним долинам, потом помогал Саре. И все это время развлекался тем, что наблюдал за участниками — так сказать, бихевиорист над бихевиористами.
Поскольку я в свое время тоже изучал биологию и решил, что она того не стоит, меня очень занимал вопрос: почему же другие так увлечены до сих пор этой наукой. Гоняться за животными, выслеживать, затем объяснять каждую замеченную мелочь, а затем спорить с кем-нибудь до хрипоты об этих объяснениях — и все ради научной карьеры? Уму непостижимо.
Как-то раз, когда мы искали в средней долине пчелиные гнезда, я заговорил на эту тему с Сарой. Сказал, что у меня разработана целая классификационная схема. Она рассмеялась: «Таксономия! Это въелось у тебя в плоть и кровь», однако попросила рассказать.
Прежде всего, сказал я, есть люди искренне увлеченные и буквально очарованные животным миром. Она сама из таких. Когда она следит за полетом птицы, у нее на лице бывает какое-то особое выражение… словно она стала свидетелем чуда.
Сару мое наблюдение не особенно обрадовало: ученый, мол, должен быть беспристрастен. Но она согласилась, что такая категория людей действительно существует.
Затем, сказал я, есть «следопыты». Эти люди обожают ползать по кустам, выслеживая животных, как малые дети, увлеченные игрой.
Есть еще третий тип — теоретики. Потому что, не забывай, наука о поведений животных — это Очень Респектабельная Академическая Дисциплина. Она должна иметь какое-то оправдание своего существования на интеллектуальном уровне. Не можем же мы просто прийти в ученый совет и заявить: «Многоуважаемые коллеги, мы этим занимаемся, потому что нам нравится смотреть, как летают птицы, и мы очень любим ползать по кустам».
— Как-то у тебя все цинично выходит, Натан, — сказала Сара. — А ведь циники — это всего лишь разочаровавшиеся идеалисты. Я очень хорошо помню, каким идеалистом ты был в прежние годы.
Я знаю, Фредс, что ты с ней согласишься: Натан Хау — идеалист. Может быть, так оно и есть. И то же самое я сказал ей:
— Может быть. Но отношения, царившие в биологическом отделении… Боже, меня от всего этого просто тошнило. Наши теоретики готовы были перерезать друг друга, защищая свои излюбленные теории, и при этом изо всех сил старались, чтобы это выглядело научно, хотя науки тут и в помине нет!
Сара покачала головой.
— Ты все-таки слишком большой идеалист, Натан. Тебе нужно, чтобы кругом было совершенство. Но в жизни далеко не все так просто. Если ты хочешь изучать животный мир, надо уметь идти на компромиссы. А что касается твоей классификации, то лучше напиши о ней в «Социологическое обозрение». Только помни, что это всего лишь теория. Если ты забудешь об этом, то сам окажешься в плену своих рассуждений.
Определенный резон в ее словах был, но тут мы заметили пчел и, проследив, куда они полетели, последовали за ними по берегу реки. На этом разговор и закончился. Однако позже, когда мы, случалось, сидели по вечерам в палатке, и Валери объясняла нам, насколько человеческое общество напоминает поведением муравьев, или когда приятель Сары, Адракян, пребывая в расстроенных чувствах от того, что ему не удавалось найти объект для наблюдений, пускался в долгие сложные рассуждения, словно он второй по значимости теоретик после Роберта Триверса, — я нередко ловил на себе взгляд Сары: она улыбалась, и я знал, что тоже заставил ее кое о чем задуматься. Говорил Адракян много и умно, хотя на самом деле он, на мой взгляд, ничего особенного из себя не представлял. Сложить все его публикации вместе — так, я думаю, никто бы не надорвался. Я никак не мог понять, что в нем нашла Сара.
Как-то раз, вскоре после того случая, мы с Сарой вернулись в среднюю долину, чтобы снова выслеживать пчел. Утро было совсем безоблачное — короче, классический гималайский поход в горы: сначала переходишь мост, затем пробираешься по валунам вдоль русла реки от одной заводи к другой, потом наверх через влажный лес и кустарник, по лужайкам, заросшим кочковатым мхом. Затем еще выше, через край нижней долины, и оказываешься в следующей, а там чистый, пронизанный солнцем рододендроновый лес.
На ветвях пылали цветы рододендрона, и от всего этого — от буйства розовых цветов, от длинных полос света, проникающих сквозь листву и падающих на грубую черную кору, оранжевые лишайники, ярко-зеленые папоротники — казалось, что движешься сквозь волшебный сон. А в трех тысячах футов над нами — белоснежное полукольцо, вознесшихся в небо пиков. Впрочем, что я тебе рассказываю о Гималаях?..
Мы уселись на освещенный солнцем камень, достали бинокли и принялись наблюдать за птицами. Еще выше, в следующей долине, прыгали на снегу гораки, над пиками кружили бородачи, вокруг мельтешили вьюрки… И тут я заметил желтый всполох чуть больше колибри размером. На качающейся ветке перед скалой с гнездом сидела птичка-славка. Вот она метнулась вниз, к упавшему кусочку воска, тюк-тюк-тюк, и нет воска. Медовая славка. Я подтолкнул Сару локтем и указал в ту сторону, но она ее уже заметила. Долгое время мы сидели неподвижно и наблюдали.
Когда шустрая желтая славка скрылась из вида, Сара наконец шевельнулась, потом сделала глубокий вздох, наклонилась и, обняв одной рукой, чмокнула меня в щеку.
— Спасибо, что ты меня сюда привел, Натан.
Я себя почувствовал немного неловко. Приятель ее, сам понимаешь… Хоть он ее не стоил, но… Кроме того, я по-прежнему помнил то время, когда мы работали в одном кабинете. Как-то вечером она пришла очень расстроенная: ее тогдашний приятель заявил, что уходит к другой, ну и слово за слово… Короче, я не хочу об этом рассказывать, но мы были очень хорошими друзьями. И какие-то чувства во мне еще остались. Для меня это был не просто короткий дружеский поцелуй, если ты понимаешь, о чем я. Ну и, конечно, я сразу засмущался и все такое, как это обычно со мной случается.
Место было найдено очень удачное, и мы возвращались к медовой скале еще целую неделю. Это время я до сих пор вспоминаю с удовольствием. Затем Сара решила продолжить начатое было изучение гораков, и я неоднократно ходил к медовой скале один.
Как раз в такой день все и произошло. Славки не появлялись, и я двинулся еще выше по течению, надеясь найти исток. Со стороны нижней долины наползали облака, и, похоже, собирался дождь, но наверху пока было солнечно. Исток я все-таки нашел — питаемое ключами озерцо у подножья делювиального склона — долго стоял, глядя, как вода начинает свой путь в большой мир. Одно из тех тихих гималайских мгновений, когда кажется, что весь мир превратился в огромную часовню.
Затем мое внимание привлекло какое-то движение в тени под двумя кривыми дубами на другой стороне озерца. Я замер, хотя все равно оставался на виду. А оттуда, из-под ствола дуба, из тени, казавшейся еще более глубокой от яркого солнечного света, за мной следили глаза. Примерно на моем уровне от земли. Сначала я подумал, что там медведь, и принялся мысленно оценивать деревья, росшие у меня за спиной на предмет, куда бы лучше взобраться, но тут существо шевельнулось — вернее, оно моргнуло. Я сразу заметил белки вокруг зрачков. Житель какой-нибудь из окрестных деревень, вышедший на охоту? Едва ли. Сердце у меня начало колотиться, и от волнения я невольно сглотнул. Неужели там, в тени, действительно какое-те лицо?.. Бородатое лицо?..
Разумеется, я догадался, кто ото может быть. Йети, неуловимый житель снегов. Снежный человек, черт побери! Наверное, никогда в жизни у меня так сильно не билось сердце. Что делать? Белки глаз… У шимпанзе веки тоже белые; когда они видны, это угрожающий сигнал, и если смотреть шимпанзе прямо в глаза, то можно спровоцировать нападение. Испугавшись, что существо придерживается таких же правил поведения, я наклонил голову и продолжал наблюдать за ним исподлобья. И клянусь, оно тоже мне кивнуло.
Потом снова моргнуло, но глаза больше не появились. Бородатое лицо и силуэт внизу исчезли. Я наконец вздохнул полной грудью, прислушиваясь к малейшим звукам, но кроме журчания воды так ничего и не услышал.
Спустя минуты две я перебрался через ручей и осмотрел землю под дубом. Там все заросло мхом, и кое-где было видно, что стоял кто-то по крайней мере такого же веса, как я, но никаких ясных следов, разумеется, не осталось. Вокруг тоже — лишь едва заметные вмятины.
В лагерь я вернулся совершенно ошалевший. Дорогу едва замечал и вздрагивал при каждом шорохе. Можешь себе представить, как я себя чувствовал. Увидеть такое!..
В тот же самый вечер, пока я тихо ел ужин и старался ничем не выдать, что со мной произошло нечто необычайное, разговор неожиданно свернул на йети. Я чуть вилку не выронил. Разговор завел Адракян — он был здорово расстроен, потому что несмотря на множество следов в окрестностях, ему удалось увидеть лишь несколько белок и раза два обезьян, да и то издали. Разумеется, если бы он почаще проводил ночи на наблюдательных пунктах, ему везло бы гораздо больше. Но так или иначе, ему очень хотелось чем-нибудь выделиться, оказаться в центре внимания, занять сцену и играть роль Эксперта.
— А между прочим, йети обитают как раз в таких вот высокогорных долинах, — заявил он обыденным тоном.
Именно в этот момент я чуть не уронил вилку.
— Их существование почти доказано, — добавил Адракян, неприятно улыбаясь.
— Ну что ты такое говоришь, Фил, — упрекнула его Сара. Она нередко делала это в последнее время, что меня совсем не огорчало.
— Нет, в самом деле… — и он пустился в длинную речь, предмет которой и так всем был известен: следы на снегу, что сфотографировал Эрик Шиптон, свидетельство Джорджа Скаллера, отпечатки ног, найденные экспедицией Кронина, и другие показания очевидцев. — Здесь вокруг тысячи квадратных миль непроходимых горных лесов, о чем мы узнали теперь из собственного опыта.
Меня, разумеется, убеждать было не нужно. Да и все остальные с готовностью поддержали эту гипотезу.
— Вот было бы здорово, если бы мы обнаружили йети, — сказала Валери. — И сфотографировали бы…
— Или нашли тело, — добавил Джон. Видимо, ботаникам гораздо привычнее, когда объект изучения не передвигается.
Фил медленно кивнул.
— Или поймали бы его живьем.
— Мы стали бы знамениты! — закончила Валери.
Теоретики, что с них возьмешь.
Я просто не мог смолчать.
— Если мы когда-нибудь найдем доказательства существования йети, нашим долгом будет уничтожить их как можно скорее и забыть об этом, — сказал я. Может быть, немного возбужденно.
Все уставились на меня.
— Ради чего это? — спросила Валери.
— Ради йети, разумеется, — холодно ответил я. — Как биологи-бихевиористы, вы, я так полагаю, прежде всего должны заботиться о благополучии изучаемых животных, верно? И о благополучии экосферы, где они обитают. Однако если существование йети подтвердится, и для йети, и для экосферы это обернется катастрофой. Начнется настоящее паломничество в эти места: экспедиции, туристы, браконьеры. Йети в зоопарках, в клетках для приматов. Йети в лабораториях под скальпелями исследователей. Йети — вернее, их чучела — в музеях. — Разговор здорово меня задел. — Я хочу задать вопрос: в чем для нас заключается ценность снежного человека? — Они уставились, не понимая. — Ценность заключается в самом факте, что йети — это загадка, что они за гранью науки. Они — часть дикой природы, к которой мы не можем прикоснуться.
— Я могу понять, что имеет в виду Натан, — заметила Сара в наступившем молчании и так посмотрела на меня, что я тут же потерял мысль. Ее поддержка, оказалось, значила для меня гораздо больше, чем я думал…
Остальные только качали головами.
— Красивый сентимент, — сказала Валери, — но на самом деле изучение вряд ли повлияет на кого-нибудь из них. Зато представь себе, как продвинутся наши познания эволюции приматов!
— Если бы мы нашли йети, это стало бы огромным вкладом в науку, — добавил Фил, бросив на Сару обиженный взгляд. Он действительно верил в то, что говорил, искренне верил.
— Надо думать, находка не повредила бы и нашим перспективам на финансовую поддержку исследований, — вставил Армаат.
— И это тоже, — признал Фил. — Но самое главное, мы должны служить истине! Если мы найдем йети, мы просто обязаны будем объявить о своем успехе, потому что это правда — независимо от наших мыслей и чувств. В любом другом случае начинается сокрытие фактов, фальсификация данных и тому подобное.
— Ты — идеалист, — заявил мне Фил спустя некоторое время. — Нельзя заниматься зоологией по-настоящему, не потревожив в какой-то степени объект изучения.
— Может быть, именно поэтому я и оставил науку, — сказал я, но дальше решил не продолжать. Как я мог ему объяснить, что он просто коррумпирован жесткими условиями занятости в этой области до такой степени, что готов на все, только бы создать себе репутацию? Разговор наверняка закончился бы некрасиво. Ему это невозможно было объяснить. Сара, похоже, тоже на меня обиделась. Так что я лишь вздохнул и спросил: — А каково при этом «объекту изучения»?
— Его просто усыпят, исследуют, а потом вернут в привычную среду обитания, — негодующе ответила Валери. — Может быть, оставят одного в неволе, где ему будет гораздо лучше, чем на свободе.
Полный маразм. Даже ботаникам это заявление пришлось не по душе.
— Будем надеяться, что мы никогда его не найдем, — сказала, нахмурившись, Сара. — Тогда и проблем никаких не будет.
— Думаю, нам не о чем беспокоиться, — ехидно заметил Армаат. — Зверь, предположительно, ведет ночной образ жизни.
Намекалось, естественно, на нежелание Фила дежурить по ночам на наблюдательных пунктах.
— Именно поэтому я хочу установить наблюдательный пункт в верхней долине, — отрезал Фил, которому надоели насмешки Армаата. — Натан, ты мне будешь нужен, чтобы устроить пункт.
— И чтобы найти дорогу, — съязвил я.
Остальные продолжали спорить. Сара стала на мою сторону — во всяком случае, она поддерживала мою точку зрения, — а сам я отправился спать, весь в тревожных размышлениях о той фигуре в тени, что видел днем. Фил проводил меня подозрительным взглядом.
Утром он настоял на своем решении, и мы устроили маленький наблюдательный пункт в верхней долине к западу от того места, где я видел йети. Прячась на платформе в ветвях дуба, мы провели там несколько ночей подряд и видели много гималайских пятнистых оленей, а как-то раз на заре и несколько обезьян. Казалось бы, Фил должен быть доволен, но он день ото дня становился все мрачнее. Из его недовольного бормотания я уяснил, что он с самого начала мечтал найти снежного человека, что он и прибыл сюда в надежде на такое вот большое открытие.
И однажды ночью это случилось. На небе висела луна в три четверти, и тонкие облака пропускали почти весь ее свет. Часа за два до рассвета я задремал, и Адракян толкнул меня локтем, затем молча указал на дальнюю сторону небольшой заводи.
Там, в тени, двигалась еще какая-то тень. Полоска лунного света на воде, и вдруг на ее фоне появился вертикальный силуэт. Какое-то мгновение я очень четко видел голову — высокий, странной формы мохнатый череп. Существо очень походило на человека.
Мне хотелось крикнуть, предупредить. Вместо этого я лишь повернулся на платформе: она чуть скрипнула, и фигура исчезла в ту же секунду.
— Идиот! — прошептал Фил. Судя по выражению его лица в лунном свете, он готов был убить меня. — Я иду за ним!
Фил спрыгнул с дерева и вытащил из кармана, как мне показалось, пистолет с усыпляющими ампулами.
— Ты ничего не найдешь в такой темноте! — прошептал я, но он уже скрылся.
Я слез с ветки и двинулся за ним, хотя до сих пор не понимаю, зачем.
Что такое здешние леса ночью, ты сам знаешь. Животных никаких все равно не увидишь, а уж дорогу-то и вовсе не разобрать. Но надо отдать Адракяну должное, двигался он быстро и не очень шумно. Я сразу потерял его из виду и лишь изредка слышал вдали треск сучьев. Прошло больше часа, я продолжал бесцельно бродить по лесу. Когда я вернулся к речушке, луна уже скрылась, и небо на востоке слегка порозовело.
Я обогнул огромный валун на берегу и едва не налетел на снежного человека — словно мы шли навстречу друг другу по заполненной народом улице и, чтобы не столкнуться, одновременно сделали шаг в одну и ту же сторону. Ростом он был чуть пониже меня, все его тело и голову покрывал темный мех, и только лицо оставалось чистым — участок розоватой кожи, в сумерках даже похожий на человеческое лицо. Нос — наполовину человеческий, наполовину обезьяний, широкий, но длинный — словно продолжение затылочного гребня, идущего по черепу. Широкий рот и очень широкая нижняя челюсть, скрытая мехом, хотя в общем-то — все в пределах человеческих пропорций. Высокие, изогнутые надбровные дуги, как будто на его лице навсегда застыло удивленное выражение. В свое время у меня был кот, так вот у него морда выглядела точно так же.
Впрочем, в тот миг, я думаю, он и в самом деле был удивлен. Мы оба замерли, словно деревья, чуть покачивающиеся на ветру. Я даже не дышал. Что делать? В руке у него я заметил короткую гладкую палку, а на шее в меху — какие-то побрякушки, нанизанные на веревочку. Лицо, орудия труда, украшения — видимо, в душе я все-таки по-прежнему ученый и не до конца потерял способность рассуждать, потому что сразу подумал: «Какие же они приматы? Они — гоминиды!»
Словно в подтверждение моих мыслей, йети заговорил: что-то коротко промычал и пискнул, затем несколько раз втянул воздух, отогнул верхнюю губу (клыки у него будь здоров!) и, тихо присвистнув, посмотрел на меня вопросительным взглядом, таким спокойным, мягким и умным, что, казалось, тут трудно не понять и не ответить.
Я медленно поднял руку и попытался сказать:
— Привет.
Понимаю, глупо. Но что бы ты сказал, столкнувшись со снежным человеком нос к носу? В любом случае, у меня получилось лишь сдавленное, хриплое «Пррт».
Он наклонил голову в сторону и повторил:
— Пррт. Пррт. Пррт.
Затем вдруг подался вперед, уставился вдоль ручья и замер с открытым ртом, прислушиваясь к чему-то за моей спиной, после чего посмотрел на меня серьезным оценивающим взглядом — клянусь тебе, никаких сомнений на этот счет у меня нет.
Сверху по течению донесся треск сучьев. Йети схватил меня за руку, и, взобравшись по крутому берегу, мы буквально через несколько секунд скрылись в лесу, пронеслись между деревьями и залегли бок о бок за большим повалившимся стволом в чавкающий влажный мох. Рука болела.
Из-за поворота появился Фил Адракян в совершенно растерзанном виде. Похоже было, он продирался сквозь кусты и разорвал в нескольких местах свою дутую нейлоновую куртку: при каждом шаге из прорех клочьями лез искусственный пух и стелился за ним по ветру, словно белый шлейф. Кроме того, где-то по дороге он упал в грязь. Йети прищурился и смотрел на Фила, не отрывая взгляда: белый пуховый шлейф его явно заинтриговал.
— Натан! — кричал Фил: видимо, его все еще переполняла энергия. — Ната-а-а-а-ан! Я его видел! Натан, где ты, черт побери!
Наверное, никогда в жизни я не чувствовал себя так славно.
Когда Фил скрылся за следующим поворотом, йети сел и привалился спиной к бревну, как усталый турист с рюкзаком. Встало солнце. Он что-то присвистывал и попискивал, глубоко дышал и наблюдал за мной внимательным взглядом. Что он, интересно, думал? В те минуты я и представить себе не мог. Меня это даже немного пугало: ведь неизвестно, что могло случиться в следующую секунду.
Руки йети — тоньше и длиннее человеческих — осторожно ощупывали мою одежду. Затем он дотронулся до своего ожерелья и стянул его через голову. Толстые морские ракушки были нанизаны на плетеную веревку. Ракушки явно ископаемые, очень похожие на ракушки гребешка — свидетельство тех давних эпох, когда Гималаи были под водой. Трудно сказать, что думал о них сам снежный человек, но, без сомнения, они представляли для него какую-то ценность. Как-никак, предмет материальной культуры.
Долгое время йети просто смотрел на свое ожерелье, затем осторожно одел его мне на шею. Меня будто жаром обдало, глаза заволокло слезами, горло сдавило. Я чувствовал себя так, словно из-за дерева только что выступил Господь и благословил меня неизвестно за что. Я такого просто не заслуживал.
Потом йети вскочил и, покачиваясь на кривых ногах, ушел в лес. Он даже не обернулся ни разу. Я остался один в лучах утреннего солнца, с тяжелым ожерельем на груди. Рука по-прежнему болела. Значит, это действительно было. Мне не приснилось. Меня действительно благословили.
Собравшись наконец с мыслями, я двинулся вниз по течению и обратно в лагерь. Ожерелье спрятал поглубже в кармане стеганой куртки и по дороге до лагеря продумал ответы на все возможные вопросы.
Фил был уже там и без умолку трещал, собрав вокруг себя всю группу.
— А вот и Натан! — закричал он. — Где ты пропадал? Я уже начал думать, что они тебя сцапали,!
— Тебя искал, — ответил я, без труда разыгрывая раздражение. — И кто такие «они»?
— Йети, идиот! Ты его тоже видел, не прикидывайся! Я бросился за ним вдогонку и видел его еще раз выше по течению.
Я пожал плечами и взглянул на него с сомнением.
— Ничего я не видел.
— Значит, не там смотрел. Нужно было идти за мной. — Он повернулся ко всем остальным. Надо на несколько дней перенести лагерь в ту долину, но очень тихо. Это же уникальная возможность!..
Валери кивала, и Армаат, и даже у Сары появился в глазах какой-то блеск. Ботаники тоже, видимо, обрадовались приключению.
Я возражал, говорил, что будет трудно перенести весь лагерь в верхнюю долину, что мы распугаем так всех зверей, которые там еще есть, убеждал Фила, что он видел медведя. Но мои доводы на него не действовали.
— У того существа, что я заметил, был затылочный гребень, и оно передвигалось на двух ногах. Это снежный человек.
Несмотря на мои протесты, они все-таки собрались перенести лагерь в верхнюю долину и заняться интенсивными поисками йети. Я просто не знал, что делать. Если бы я стал протестовать активно, они наверняка заподозрили бы, что я тоже видел снежного человека. А каких-то особых способностей незаметно разрушать чужие планы у меня, увы, не было — поэтому, в частности, я и оставил университет.
Я уже совсем отчаялся придумать что-нибудь, но тут мне на выручку пришла погода: задолго до начала сезона дождей вдруг разразилась гроза, и у меня появилась идея. Ложе реки в нашей долине было хоть и глубокое, но с крутыми берегами, и один хороший дождь в течение дня быстро поднял бы уровень воды до предела. Чтобы попасть в три верхние долины, нам нужно было пересечь мост, и еще два ждали нас на обратном пути к аэродрому.
Короче, у меня появился шанс. Посреди ночи я выбрался из палатки и направился к мосту. Обычная деревенская работа: две груды больших камней на каждом берегу удерживали три распиленные вдоль бревна, перекинутые через реку. Вода уже подмывала основания опор. Я немного поработал длинным шестом, вклинив его между бревнами, и опора на нашем берегу рухнула.
Странное возникает ощущение, когда разрушаешь мост — одно из наиболее ценных творений человека в Гималаях! — но я старался от души. Быстро освободил концы бревен и пустил первое по течению. Два других тоже не заставили долго себя ждать. Я же пробрался в свою палатку и лег.
Вот и все. Наутро, когда обнаружилось, что моста нет, я с сожалением покачал головой и добавил, что ниже по течению потоп будет еще хуже. Потом спросил, хватит ли у нас продовольствия, чтобы пересидеть тут сезон дождей. Разумеется, таких больших запасов не было, и спустя час — все это время с неба лило как из ведра — Армаат, Валери и ботаники решили, что сезон дождей и впрямь уже начался. Визгливые протесты Фила никого не убедили, так что мы свернули лагерь и на следующее утро двинулись в обратный путь. Стоял легкий туман, а к полудню он и вовсе уступил место ослепительному солнечному свету, лучи которого отражались в миллионах капель влаги. Но к тому времени мы прошли уже значительную часть пути, и назад ходу не было.
Такие дела, Фредс. Ты еще не выбросил это письмо? Да, я солгал им, скрыл информацию и в конце концов отпугнул экспедицию своих коллег, которые меня же и наняли, от исследований. Но ты ведь понимаешь, что я просто обязан был это сделать. Там, в горах, живут разумные мирные существа. Цивилизация их наверняка уничтожит. А этот йети, что прятался вместе со мной… Каким-то образом он почувствовал, что я на их стороне. Вот за это доверие я бы, наверное, и жизнь отдал, честное слово. Предать их — просто немыслимо.
На обратном пути Фил продолжал настаивать, что видел снежного человека, а я всячески его осмеивал до тех пор, пока Сара не начала бросать в мою сторону странные взгляды. К концу перехода, когда мы почти вышли к Дж., они, к моему сожалению, снова сблизились. Может быть, ей стало жалко Фила, а может, она догадывалась, что я их обманул. Не исключено, что так оно и было: Сара знала меня достаточно хорошо. Но так или иначе, это действовало на меня угнетающе, и я ничего не мог поделать. Я должен был скрывать то, что мне известно, и лгать, хотя это рушило нашу давнюю дружбу и мучило меня самого. Как только мы вернулись в Дж., я сказал всем «До свидания», нисколько не сомневаясь, что присущие зоологической науке трудности с финансированием удержат их вдали от Гималаев очень надолго — и слава богу. Что же касается Сары — черт!.. — с ней я распрощался насовсем, и возможно, в моих словах чувствовался какой-то упрек. Короче, они полетели, а я отправился в Катманду своим ходом — чтобы не быть рядом с ней и чтобы привести свои мысли в порядок.
Ночи в этом переходе казались такими длинными, что я в конце концов решил описать происшедшее со мной, чтобы как-то себя занять. Надеялся, это поможет справиться с переживаниями, но, сказать по правде, я никогда не чувствовал себя более одиноким. Хотя, признаюсь, я испытывал немалое удовольствие, представляя, как ты сходишь с ума, читая мое письмо. Я просто вижу, как ты скачешь по комнате и по своей привычке орешь во весь голос: «НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!» Надеюсь, у меня будет возможность рассказать тебе об этом происшествии более подробно, когда мы встретимся осенью в Катманду. До встречи.
Твой друг — Натан.
Чтоб я сдох! Я дочитал письмо, но, кроме долгого «Да-а-а-а…», на ум ничего не приходило. Вернувшись к началу, я стал читать во второй раз, но потом пропустил несколько страниц и принялся перечитывать самое интересное. Встреча со знаменитым Снежным Человеком! Ну и дела! Конечно, этому парню, Натану, не удалось добиться от него ничего, кроме «Пррт», но обстоятельства действительно были необычные, и он сделал все, что мог.
Мне самому всегда хотелось встретить снежного человека. Сколько раз, просыпаясь перед самой зарей в Гималаях, я уходил в сторону от лагеря отлить или просто прикинуть, какой нас ждет день, и почти всегда, особенно в высокогорных лесах, тревожно оглядываясь вокруг заспанными глазами, задавался вопросом: «А не движется ли вот там что-то?.. Не прячется ли там некое таинственное существо?..»
Разумеется, никогда ничего там на самом деле не было. И я обнаружил, что немного завидую этому Натану. Надо же, какая невероятная удача! Почему этот йети, представитель самой скрытной расы в Центральной Азии, так ему доверился? Вопрос не оставлял меня в покое несколько дней подряд, хотя я и занимался своими неотложными делами. Мне очень хотелось узнать что-нибудь еще. Я проверил регистрационный журнал отеля, пытаясь отыскать Натана или Джорджа Фредерикса, и нашел маленькую аккуратную роспись Натана в середине июня, но ни разу не встретил Джорджа или «Фредса», как его называл Натан. Из письма следовало, что они оба должны быть здесь осенью, но где именно?
Потом, однако, мне пришлось заниматься отправкой тибетских ковров в Штаты, потом моя компания пожелала, чтобы я получил в Министерстве туризма разрешение на три новых «видеомаршрута», и одновременно в Центральном иммиграционном бюро решили, что я пробыл в стране уже достаточно долго. Чтобы утрясти все эти дела, мне пришлось потратить немало времени и сил, и я почти забыл о письме.
Но однажды, скрываясь от яркого солнца на прозрачном голубом небе, я вернулся в «Стар» после полудня и застал сцену погрома у полки с невостребованной почтой: какой-то тип сорвал ее со стены и раскидал несчастные бумажные трупы по всей лестничной площадке первого этажа. У меня тут же возникло ощущение, что я, скорее всего, знаю, в чем тут дело. Подавив в себе всплеск вины, я обошел обоих клерков, которые возмущенно тараторили на непальском, и обратился к расстроенному человеку, учинившему весь этот разгром.
— Может быть, я смогу вам помочь?
Он выпрямился и взглянул мне в глаза. Сразу видно, прямая натура.
— Я разыскивал своего друга, который обычно останавливается в этом отеле. — Он пока держал себя в руках, но был уже близок к панике. — Дежурные уверяют, что его не было здесь целый год, однако летом я отправил сюда письмо, и оно исчезло.
Есть контакт! Не моргнув глазом, я сказал:
— Может быть, он забежал и взял письмо, не останавливаясь в отеле.
Мужчина дернулся, словно я всадил в него нож. Выглядел он примерно так, как я и представлял из его письма-эпопеи: высокий, стройный, темноволосый. Густая и шелковистая, похожая на мех борода, аккуратно выбритая на шее и под глазами — почти что идеальная борода, я бы сказал. Имей такую бороду да еще пиджак с кожаными заплатками на локтях, и место на кафедре любого американского университета тебе почти обеспечено.
Однако он был серьезно встревожен, хотя и старался этого не показывать.
— Просто не знаю тогда, как его искать…
— Вы уверены, что он в Катманду?
— Должен быть. У него через две недели восхождение. Но он всегда останавливается здесь!
— Иногда отель бывает переполнен. Возможно, ему пришлось остановиться где-нибудь еще.
— Да, наверно. — Он вдруг осознал, что, забывшись, разговорился с совершенно незнакомым человеком. Его ясные серо-зеленые глаза сузились, и он взглянул на меня в упор.
— Джордж Фергюссон, — произнес я, протягивая руку.
Он попытался сдавить мою ладонь, но я вовремя среагировал.
— Меня зовут Натан Хау. Странно, однако, — сказал он без улыбки. — Я разыскиваю Джорджа Фредерикса.
— Действительно, странное совпадение. — Я принялся собирать с пола перегнутые пополам конверты. — Но, может быть, я смогу вам помочь. Мне и раньше приходилось разыскивать друзей в Катманду. Это нелегко, но все-таки возможно.
— В самом деле? — Он словно ухватился за брошенный мной спасательный круг.
— Конечно. Если ваш друг собирается участвовать в восхождении, он должен купить разрешение в Центральном иммиграционном бюро. А при покупке положено указывать свой обратный адрес. Я провел в бюро бог знает сколько времени, и у меня там есть друзья. Надо просто сунуть пару сотен рупий, и они узнают нам адрес.
— Фантастика! — теперь он выглядел как Воплощенная Надежда и буквально дрожал от возбуждения. — Может, мы двинемся прямо сейчас?
Я понял, что дама его сердца, подружка Беспринципного, вычислила Натана совершенно правильно — идеалист, причем все его идеи светились изнутри, словно пламя фонаря за стеклом. Только слепая женщина могла не заметить, как он к ней относится, и я невольно подумал: как же все-таки относилась к нему сама Сара?
Покачав головой, я ответил на его вопрос:
— Третий час. Сегодня они уже закрылись. — Мы повесили полку обратно на стену, и клерки вернулись к стойке. — Но есть еще несколько вариантов, если вы хотите попытаться. — Запихивая письма на место, Натан взглянул в мою сторону и кивнул. — Когда здесь все бывает занято, я обычно иду в соседний отель. Можно проверить там.
— О’кей, — ответил Натан, загораясь новой надеждой. — Пошли.
Мы вышли из «Стар» и свернули направо, в «Лодж-Плизант». Да, действительно, Джордж Фредерикс у них останавливался. Но отбыл только сегодня утром.
— О боже, не может быть! — воскликнул Натан так горестно, словно ему сообщили, что его друг умер. Состояние паники неотвратимо приближалось.
— Мозет. Он отправляться на большой гора, — подтвердил дежурный за стойкой, улыбаясь до ушей от того, что сумел отыскать нужную фамилию в своем гроссбухе.
— Но он должен был идти только через две недели! — возмутился Натан.
— Может быть, он решил сначала побродить в одиночку, — сказал я. — Или с друзьями.
Все. Для Натана это стало последней каплей. Паника, отчаяние. Ноги уже не держали его, пришлось сесть в кресло. Я поразмыслил еще немного.
— Если он собирался лететь, то я слышал, что все рейсы непальской авиакомпании в горы сегодня отменены. Возможно, ваш друг вернулся и отправился обедать. Он хорошо знает Катманду?
— Не хуже других, — мрачно кивнул Натан.
— Тогда попробуем «Старый Венский Двор».
В голубизне раннего вечера Тамел бурлил как обычно. Вспыхивали огни витрин, открывавшихся прямо на мостовую, и кругом мельтешили люди. Большие «Лендроверы» и маленькие такси марки «Тойота» пробирались сквозь толпы, сигналя почти непрерывно; коровы на улицах пережевывали жвачку и удивленно разглядывали это столпотворение, словно их каким-то волшебным образом перенесли сюда прямо с пастбища всего несколько секунд назад.
Мы миновали ресторан «К. С.», просочились через Таймс-сквер — кривой перекресток, постоянно забитый машинами, — и двинулись вниз по улице, что вела из Тамела в собственно Катманду. В дверях одного из магазинчиков стояли двое торговцев и подпевали за кассетой «Пинк Флойд»: «Нам не нужно образование, и над мыслью не нужен контроль». Я засмотрелся и чуть не попал под велосипед. Потом улица стала шире, и появился асфальт. Я оттолкнул в сторону черного козла, и, перепрыгнув через огромную лужу, мы свернули под арку в одном из ветхих строений. Затем еще поворот и вверх по стертым каменным ступеням.
— Ты здесь уже бывал раньше? — спросил я.
— Нет, я всегда хожу в «К. С.» или в «Ред-сквер». — Судя по выражению лица Натана, место, куда я его вел, восторга у него не вызывало.
Поднявшись по ступеням, мы открыли дверь и оказались в Австро-Венгерской Империи: белые скатерти, зал, поделенный на секции перегородками из полированного дерева, красные обои с орнаментом из лилий, мебель с плюшевой обивкой, изящные вычурные лампы над каждым столом и сам воздух, насыщенный густыми запахами квашеной капусты и гуляша. Все как положено — за исключеним, может быть, звуков автомобильных гудков, проникавших с улицы.
— Боже! — произнес Натан. — Как они все это, сделали? Здесь?..
— Это в основном ее заслуга…
К нам подошла крупная полноватая женщина с дружелюбной улыбкой — хозяйка ресторана и местный кулинарный гений — и поздоровалась со мной на английском, хотя и с жестким немецким акцентом.
— Здравствуй, Ева. Мы ищем друга… — Тут Натан пронесся мимо нас и бросился к небольшой секции в дальнем конце зала.
— Похоже, мы его уже найти, — сказала Ева, улыбаясь.
Когда я подошел к столику, Натан все еще тряс за руку невысокого длинноволосого человека лет сорока, то и дело хлопал его по спине и что-то облегченно лепетал — словно у него камень с души свалился.
— Слава богу, Фредс, что я тебя нашел!
— Я тоже рад тебя видеть, дружище. Очень, кстати, удачно, что ты меня отыскал: я уже собирался махнуть сегодня утром в горы с британской группой, но Самая-Ненадежная-В-Мире-Авиакомпания опять облажалась. — У Фредса был чуть заметный южный (или попросту говоря, деревенский) акцент, и говорил он, пожалуй, быстрее, чем все, кого я когда-либо встречал.
— Я уже знаю, — сказал Натан, потом поднял взгляд и заметил меня. — Вообще-то тебя вычислил мой новый друг. Джордж Фергюссон. А это Джордж Фредерикс.
Мы пожали друг другу руки.
— Отличное имя! — сказал Джордж. — Можешь звать меня Фредс. Меня все так зовут.
Мы уселись за его столик, и Фредс объяснил, что друзья, с которыми он собирался в горы, отправились искать себе комнаты.
— Что ты собираешься делать, Натан? Я даже не знал, что ты в Непале. Думал, ты где-нибудь там, в Штатах, спасаешь диких животных в заказниках или еще что-нибудь в таком же духе.
— Было дело, — ответил Натан, и на лице его появилось суровое непреклонное выражение. — Но мне пришлось вернуться. Послушай, ты что, не получил мое письмо?
— Нет. А ты мне писал?
Натан остановил взгляд на мне, и я постарался принять как можно более невинный вид.
— Я думаю, тебе можно довериться, — сказал он наконец. — Мы не очень хорошо знакомы, но ты здорово помог мне сегодня, и так складываются обстоятельства, что…
— Выбирать не приходится?
— Нет, я не это имею в виду. Обстоятельства таковы, что я не могу сейчас слишком осторожничать. Фредс подтвердит, я иногда бываю чрезмерно осторожен. Но мне нужна помощь — и прямо сейчас. — Он снова был предельно серьезен.
— Шучу, — заверил его я, стараясь выглядеть достойным доверия, преданным и так далее, что было довольно сложно, потому что с лица Фредса не сходила широкая улыбка.
— Ну, в общем так, — начал Натан, обращаясь к нам обоим. — Я должен рассказать вам, что случилось со мной во время экспедиции, в которой я участвовал весной. Мне все еще нелегко говорить об этом, но!..
И наклонив голову вперед, пригнувшись к столу и понизив голос, он рассказал нам ту историю, о которой я уже знал из его «потерявшегося» письма. Мы с Фредсом тоже наклонились вперед, и наши головы почти сошлись над столом. Я как мог изображал удивление и недоверие в нужных местах, но особенно беспокоиться на этот счет не приходилось — Фредс удивлялся за двоих.
— Не может быть, — шептал он. — Нет. Невероятно! Даже поверить трудно. Он просто СТОЯЛ там? Не может быть! Черт побери! С ума можно сойти! Бесподобно! Что? Боже, нет! Ты рехнулся!
Потом Натан рассказал, как йети подарил ему ожерелье, и, как предсказывало письмо, Фредс вскочил из-за столика, потом наклонился и заорал:
— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!
— Ш-ш-ш! — зашипел Натан и, чуть не лежа на скатерти, добавил:
— Успокойся, Фредс! Сядь, пожалуйста!
Фредс сел, и Натан продолжил рассказ под аккомпанемент восторженных возгласов («Ты снес ЭТОТ ЧЕРТОВ МОСТ?!?» — «Ш-ш-ш!»), а когда он закончил, мы в полном изнеможении откинулись на спинки стульев. Спустя какое-то время остальные посетители ресторана перестали на нас пялиться, и я, прочистив горло, сказал:
— Но ты дал нам понять, что проблема этим не исчерпана… Или возникла новая?
Сморщив губы, Натан кивнул.
— Адракян вернулся в Штаты и все-таки раздобыл денег у какого-то старого богача, который в свое время увлекался охотой на КРУПНЫХ ХИЩНИКОВ. Некто Дж. Ривс Фицджералд. Теперь у него что-то вроде фото-зоопарка в его поместье. Он прибыл сюда вместе с Адракяном, Валери и Сарой, а по прибытии вся группа сразу отправилась к той нашей стоянке, где мы были весной. Я об этом узнал от Армаата и тут же вылетел в Непал. Мне удалось узнать, что буквально через несколько часов после моего прибытия они сняли номер в «Шератоне». Коридорный сказал, что они приехали в «Лендровере» с закрытыми окнами, и он видел, как они провели наверх какого-то очень странного гостя, а теперь заперлись у себя в номере и охраняют его, как форт. Боюсь, им все-таки удалось поймать йети.
Мы с Фредсом переглянулись.
— Давно это было? — спросил я.
— Всего два дня назад! Я с тех пор разыскивал Фредса и просто не знал, что делать.
— А что эта Сара? — спросил Фредс. — Она все еще с ними?
— Да, — проскрежетал зубами Натан, глядя в стол. — Я не могу в это поверить, но она с ними. — Он покачал головой. — Если они прячут снежного человека в номере — если они действительно его поймали — тогда йети конец. Для йети это обернется катастрофой.
Похоже было, что он прав. Фредс по инерции кивал, соглашаясь только потому, что это говорил Натан.
— Ха, у них там сейчас как в зоопарке!
— Так вы поможете? — спросил Натан.
— Разумеется! О чем речь? — Фредс даже удивился, что Натан об этом спросил.
— С удовольствием, — сказал я и сказал правду: каким-то образом Натану удалось вызвать у меня искреннее желание помочь.
— Спасибо, — произнес Натан с явным облегчением. — Но как же с тем восхождением, Фредс?
— Нет проблем. Я все равно пристроился к ним уже поздно, — так, ради развлечения. У них полная команда, и они прекрасно обойдутся без меня.
Вскоре Ева принесла заказы, которые мы сделали, когда Натан закончил свой рассказ. И ведь что удивительно, кухня в «Старом Венском Дворе» даже лучше, чем убранство ресторана. Такие блюда были бы на высоте в любом цивилизованном городе, а уж в Катманду, где почти все немного напоминает вкусом картон, им просто цены нет.
— Ты только посмотри на этот бифштекс! — восхищенно произнес Фредс. — Где они, черт возьми, берут говядину?
— А ты никогда не задумывался о том, как здесь справляются с перенаселением священных коров на улицах? — спросил я.
Фредсу шутка понравилась.
— Представляешь, как они тайком затаскивают одну из этих громадин на зады, а потом — бэмс!
Натан с сомнением потыкал вилкой свой шницель. Однако обед оказался выше всяких похвал, и по ходу дела мы обсудили стоящие перед нами задачи. Как всегда в подобных ситуациях, у меня уже созрел план.
Не припомню случая, чтобы взятка в Катманду не сделала свое дело, но в ту неделю служащих «Эверест Шератон Интернэшнл» словно подменили. Сколько я ни предлагал, они даже слышать ни о чем не хотели, тем более в чем-то участвовать. Что-то было явно не так, и я начал подозревать, что мы недооценили возможности чековой книжки Дж. Ривса Фицджералда. Короче, план «А» — план проникновения в номер Адракяна — провалился, и я отправился в бар на первом этаже, где, спрятавшись в угловой секции, ждал меня Натан, для маскировки напяливший темные очки и австралийскую фетровую панаму. Новости ему очень не понравились.
Мы с Натаном потягивали коктейли и ждали Фредса: он обследовал отель снаружи.
Натан вдруг схватил меня за руку и прошептал:
— Не оборачивайся!
— О'кей.
— О боже! Они, должно быть, наняли целый взвод частной охраны. Ты только посмотри на этих парней… Нет, не оборачивайся!
Я незаметно бросил взгляд на группу, появившуюся у входа в бар. Одинаковые ботинки, одинаковые пиджаки, и у каждого под левой рукой что-то выпирает. Все ладные, стройные, почти что с военной выправкой… По правде сказать, они немного напоминали Натана, если, конечно, сбрить у того бороду.
— М-да, — произнес я. На обычных туристов эти ребята совсем не походили, и мне подумалось, что у Фицджералда, должно быть, очень большой счет в банке.
Затем появился Фредс и уселся за наш столик.
— Есть проблемы, — коротко сказал он.
— Ш-ш-ш! — предостерег его Натан. — Ты заметил вон тех парней?
— Я знаю, — ответил Фредс. — Это агенты секретной службы.
— Что-о-о? — произнесли мы одновременно с Натаном.
— Агенты секретной службы.
— Ну только не говори мне, что Фицджералд близкий друг Рейгана… — начал было я, но Фредс покачал головой и улыбнулся.
— Нет-нет. Они здесь с Джимми и Розалин Картерами. Вы что, ничего не слышали?
Натан недоуменно затряс головой, но у меня в памяти вдруг всплыло, что я слышал о чем-то таком несколько недель назад.
— Он хотел увидеть Эверест?
— Точно. Я их даже встретил в Намче на прошлой неделе. А теперь они возвращаются и решили остановиться на обратном пути здесь.
— Боже! — пробормотал Натан. — Секретная служба! Теперь нам никак не заполучить ключ от номера, где держат йети!
— Может быть, через окно? — предложил я.
Фредс покачал головой.
— Мне туда забраться — раз плюнуть, но у них окна прямо над садом, а там всегда полно народа.
— Черт! — отозвался Натан и одним махом проглотил свое виски. — Филу вполне может прийти в голову объявить о… о том, какую он сделал находку, прямо сейчас — устроит пресс-конференцию, пока Картеры еще здесь. Отличный способ быстро добиться повышенного внимания прессы, и это очень даже в его духе.
Мы пропустили еще по две рюмки и продолжали думать.
— А знаешь, Натан, — медленно произнес я, — есть еще один вариант, который мы пока не обсуждали, но тебе придется играть тут главную роль.
— Что ты имеешь в виду?
— Сара.
— Что? Боже, нет. Нет. Я не смогу. Как я с ней буду разговаривать? В самом-то деле? Это просто… Да и не хочу я!
— Но почему?
— Она не станет меня слушать. — Натан посмотрел в свой бокал и в раздражении раскрутил оставшееся на дне виски. В голосе его появилась обида: — Скорее всего, она просто расскажет про нас Филу, и вот тогда мы точно влипнем.
— Не уверен. Мне кажется, она не такой человек. Как ты думаешь, Фредс?
— Не знаю, — удивленно ответил Фредс. — Я никогда ее не видел.
— Нет, в самом деле, она просто не может так поступить… — Решив, что это пока наш единственный шанс, я не отставал от Натана. Он упирался и в конце концов, так и не поддавшись на мои уговоры, предложил уходить.
Мы оплатили счет и двинулись к выходу. Но в фойе, когда мы были почти уже у самых дверей, Натан вдруг остановился как вкопанный. Секунду спустя в фойе вошла высокая привлекательная женщина в больших круглых очках. Натан все еще стоял на месте. Я сразу же догадался, кто эта женщина, и толкнул его в бок.
— Помни, ради чего мы все это делаем.
Очень вовремя. Натан сделал глубокий вздох и, когда женщина проходила мимо нас, сорвал с себя шляпу и темные очки.
— Сара!
Женщина испуганно отскочила назад.
— Натан! Боже! Что ты… Почему ты здесь?
— Ты прекрасно знаешь, почему я здесь, Сара, — произнес Натан мрачным тоном, расправил плечи и уставился на нее горящими глазами. Наверно, если бы дело происходило в суде и эту женщину судили за убийство его матери, даже тогда Натану вряд ли бы удалось выразить взглядом более сильные чувства.
— Что… — начала она, но не справилась с голосом.
Губы Натана изогнулись в презрительной гримасе. Я решил, что он слегка переигрывает, и уже хотел было вмешаться в разговор, чтобы как-то сгладить враждебность, но Натан вновь заговорил, и в его голосе послышалась настоящая боль:
— Я никогда не думал, что ты на такое способна, Сара.
Светло-каштановые волосы, кудряшки, большие очки — что-то в ее облике было от школьницы, которая вот-вот расплачется от обиды: губы ее дрожали, веки тоже мелко подрагивали.
— Я… я…
Затем ее лицо скривилось. Сара чуть всхлипнула и, сделав несколько неверных шагов к Натану, буквально повисла на нем, уронив голову ему на плечо. Натан с совершенно ошарашенным видом погладил ее по волосам.
— Натан… — жалобно произнесла она, хлюпая носом. — Это просто ужасно…
— Да, я знаю, — сказал он, все еще в оцепенении. — Успокойся.
Так они и стояли, пока я наконец, прочистив горло, не предложил:
— А не пойти ли нам куда-нибудь выпить?
Мне начало казаться, что дела складываются не так уж плохо.
Мы отправились в кофейню при отеле «Аннапурна», и там Сара подтвердила все самые худшие опасения Натана.
— Они держат его в запертой ванной комнате!
Судя по ее рассказу, снежный человек терял аппетит, и Валери упрашивала мистера Фицджералда поскорее отвезти его в крохотный городской зоопарк, однако тот вызвал из Штатов группу журналистов, чтобы устроить день или два спустя пресс-конференцию, и они с Филом решили подождать. Им очень хотелось видеть на этой, как выразился Фредс, церемонии Картеров, но пока еще они не знали, удастся ли их пригласить.
Фредс и я по очереди задавали Саре вопросы о порядках в отеле. Выяснилось, что Фил, Валери и Фицджералд дежурят, сменяя друг друга, в номере и сторожат ванную. Как его кормят? Спокойно ли он себя ведет? Вопросы, ответы, вопросы, ответы… Когда Сара справилась с собой, оказалось, что она способна рассуждать вполне здраво и логично. Натан же, наоборот, все это время только бубнил:
— Мы должны его вызволить… Надо сделать это как можно скорее… Он может умереть… — Когда Сара накрыла своей рукой его, это только прибавило ему эмоциональности. — Мы просто должны его спасти!
— Я знаю, Натан, — сказал я, пытаясь при этом думать. — Мы все это знаем. — План у меня в голове почти созрел. — Сара, у тебя есть ключ от номера?
Она кивнула.
— О’кей, двинулись.
— Что, прямо сейчас? — воскликнул Натан.
— Разумеется. Ты сам говорил, что у нас мало времени. Они могут заметить, что Сары нет слишком долго, или эти журналисты могут прилететь раньше… А кроме того, нужно еще кое-что подготовить.
К «Шератону» мы вернулись уже ближе к концу дня. Я и Фредс прибыли на взятых напрокат велосипедах, а Натан с Сарой — следом за нами на такси. Долго объяснялись с водителем, пока до него не дошло наконец, что он должен ждать нас у входа в отель. Затем мы с Фредсом прошли внутрь. Осмотревшись, подали сигнал Натану и Саре и двинулись прямиком к телефонам-автоматам в фойе. Натан и Сара подошли к дежурному и сняли номер: нам нужно было, чтобы они до поры до времени не показывались никому на глаза.
Я обзвонил все комнаты на последнем (четвертом) этаже — как и предполагал, половину из них занимали американцы. Я объяснил, что меня зовут Дж. Ривс Фицджералд и что я — доверенное лицо Картеров, которые также остановились в этом отеле. Все, конечно, о Картерах уже знали. Дальше я сообщил, что Картеры устраивают для живущих в отеле американцев небольшой прием, и мы надеемся, что все присоединятся к нам в баре при казино, когда будет удобно: сами Картеры, мол, спустятся через час или около того. Все были в полном восторге от приглашения (за исключением одного сварливого республиканца, с которым я просто не стал разговаривать), и обещали быть пораньше.
Последний звонок — Филу Адракяну в номер 355. На этот раз я представился Лайонелом Ходдингом, но в остальном приглашение ничем не отличалось от других, и Адракян воспринял его даже с большим энтузиазмом, чем все те, с кем я говорил до него.
— Мы сейчас же спустимся, благодарю вас. И кроме того, у нас есть встречное приглашение.
Со слов Натана я уже составил о нем вполне конкретное впечатление, и если судить по голосу, это и в самом деле был еще тот тип. Однако определение, что дал ему Натан, — «теоретик» — меня не очень устраивало; я бы предложил что-нибудь посильнее: например, «козел».
— Отлично. Мы будем рады увидеть всю вашу группу.
После этого мы с Фредсом устроились в баре наблюдать за лифтами. Американцы в своих лучших туристских нарядах один за другим валили в казино: я в жизни бы не подумал, что во всем Катманду наберется столько синтетики, но, видимо, лучше всего дорогу переносит именно такая одежда.
По лестнице рядом с лифтом спускались двое мужчин и полноватая женщина.
— Они? — спросил Фредс.
Я кивнул. Троица полностью соответствовала описанию Сары. Фил Адракян — невысокого роста, стройный и благообразный — этакий «золотой калифорнийский мальчик». Валери Бадж — очки и много-много мелких завитушек, взбитых в пышную прическу; всем своим видом она словно воплощала «интеллектуальность», тогда как Сара тянула лишь на «преданность науке». Денежный мешок, Дж. Ривс Фицджералд, выглядел лет на шестьдесят с небольшим — в хорошей спортивной форме, хотя сигара это впечатление несколько портила. Одет он был в куртку-сафари с восемью карманами. Адракян о чем-то с ним спорил, и, когда они проходили через фойе в бар казино, я расслышал одну фразу: «…даже лучше, чем пресс-конференция».
На меня снова нахлынуло вдохновение: я вернулся к телефону, попросил оператора соединить меня с Джимми Картером, и спустя секунду в трубке послышался гудок. Однако ответили мне безжизненным, жестким голосом и очень по-деловому:
— Вас слушают.
— Алло, это номер семьи Картеров?
— Прошу прощения, кто говорит?
— Дж. Ривс Фицджералд. Я хотел сообщить Картерам, что живущие в отеле американцы организовали в их честь прием в баре при казино.
— Я не уверен, что планы на сегодняшний день позволят им присутствовать.
— Понимаю. Но прошу вас, по крайней мере сообщите им об этом.
— Разумеется.
Я вернулся к Фредсу, в два глотка уничтожил банку пива и сказал:
— Что-то сегодня будет… Пошли наверх.
По дороге я позвонил Натану и Саре, и они встретили нас у дверей номера 355. Сара отперла дверь своим ключом и впустила нас в номер — типичный номер дешевого «Холидэй-Инн», какой можно снять в любой другой точке планеты. Только здесь немного пахло мокрым мехом.
Сара подошла к двери ванной, открыла задвижку, и изнутри сразу послышался шорох. Натан, Фредс и я толкались за ее спиной, переминаясь с ноги на ногу. Наконец дверь распахнулась, какой-то темный силуэт сделал шаг в нашу сторону, и перед нами предстал он, йети. Я невольно замер и уставился ему в глаза.
В Катманду продают для туристов множество сувениров с изображением йети — календари, открытки, вышитые майки — но рисунок на них всегда один и тот же, чего я никогда не мог понять: свет, что ли, клином сошелся на этой картинке? Меня она даже раздражала: маленькое заросшее мехом существо спиной к зрителю оглядывается на ходу через плечо; типичное обезьянье лицо, а внизу — след большой голой ноги.
Рад сообщить, что настоящий йети выглядит совсем не так. Меха на нем, правда, хватало, но ростом он был не ниже Фредса, и лицо — определенно гуманоидное, обрамленное похожей на бороду рыжеватой порослью. Он слегка напоминал Линкольна — приземистого, очень уродливого, с приплюснутым носом и выступающими надбровными дугами, но сходство было несомненное.
У меня даже с души отлегло, когда я увидел, насколько он походит на человека: от этого в значительной степени зависел успех моего плана, и я был рад, что Натан ничего не преувеличил. Единственное, что смотрелось необычно, так это затылочный гребень — нарост из кости и кожи на голове, напоминающий прическу индейца-могавка.
Короче, мы довольно долго стояли, словно скульптурная группа «Встреча двух цивилизаций», но затем Фредс наконец решился нарушить молчание. Он шагнул вперед, протянул снежному человеку руку и сказал:
— Намаста!
— Нет, не так… — Натан проскользнул перед Фредсом и вытянул перед собой ожерелье из ископаемых ракушек, которое ему подарили весной.
— Неужели тот самый? — спросил я хриплым голосом, на мгновение растерявшись: видимо, до того момента, когда распахнулась дверь ванной комнаты, мне все-таки не верилось, что рассказ Натана — правда.
— Кажется, он.
Йети коснулся ожерелья, затем потрогал руку Натана. Мы снова замерли, как статуи. Наконец йети сделал шаг вперед, погладил своей длинной волосатой рукой Натана по щеке и что-то прошелестел губами. Натан вздрагивал, у Сары из глаз текли слезы, да и меня самого проняло.
— Тебе не кажется, что он похож на Будду, а? Живота, конечно, нет, но глаза! Ты посмотри, какие у него глаза! Самый настоящий Будда!
Однако пора было браться за работу. Раскрыв рюкзак, я достал мешковатый комбинезон, желтую майку с надписью «Свободный Тибет» и большую куртку с капюшоном. Натан то и дело снимал рубашку и натягивал ее снова, показывая йети, чего мы от него хотим.
Медленно, осторожно, мягко, лопоча какие-то ласковые слова и не делая ни одного резкого жеста, мы все-таки напялили на снежного человека одежду. Хуже всего далась майка: йети даже взвизгнул, когда мы натягивали ее через голову. Куртка, к счастью, была на молнии. И каждое свое движение я сопровождал словами: «Намаста, дорогой господин, намаста».
С ладонями и ступнями тоже пришлось повозиться. Руки у йети длинные, с тонкими, почти вдвое длиннее моих, пальцами, да еще и волосатые. Однако рукавицы днем в Катманду выглядели бы еще подозрительнее. Я решил пока оставить эту проблему и переключился на ноги. Пожалуй, это единственная деталь анатомии снежного человека, правильно изображаемая на картинках для туристов: ноги у него действительно были огромные, волосатые, с чуть ли не прямоугольными ступнями. Большой палец — как очень толстый большой палец на руке. Я прихватил с собой самые какие только нашел огромные ботинки, но и они не подошли. В конце концов я напялил на йети шерстяные носки и сандалии с вырезанной перочинным ножом дыркой для большого пальца.
Затем я одел на него свою шапку с козырьком. Затылочный гребень она скрывала полностью, а под длинным козырьком почти не было видно низкого лба и массивных надбровных дуг. И наконец — зеркальные солнцезащитные очки в пол-лица.
— Блеск! — прокомментировал Фредс.
Напоследок мы добавили ожерелье из нанизанных на черный шнурок пяти кусочков коралла и трех огромных обломков необработанной бирюзы, какие носят шерпы. Чтобы все остальное не очень бросалось в глаза.
Сара и Натан тем временем перетряхивали багаж и рылись в ящиках, собирая фотопленку, блокноты и вообще все, что могло подтвердить существование йети. Сам же он, пока длилась эта процедура, стоял почти неподвижно: спокойно и внимательно наблюдая за Натаном — словно миллионер, вокруг которого крутится прислуга, — осторожно просовывал руки в рукава, запихивал ступни в сандалии, поправлял козырек шапки и так далее. Мы с Фредсом только диву давались.
— Нет, правда, он и в самом деле как Будда.
На мой взгляд, физическое сходство в те минуты было несколько смазанным, но даже будь наш подопечный сам Гаутама, он вряд ли вел бы себя более умиротворенно и сдержанно.
Натан с Сарой наконец закончили обыск и взглянули на наше творение.
— Боже, какой кошмар, — выдохнула Сара.
Натан просто сел на кровать, уронил голову на руки и пробормотал:
— У нас ничего не выйдет. Ни за что…
— Все отлично! — воскликнул Фредс, застегивая молнию на куртке йети до подбородка. — На свете еще и не таких чудаков можно увидеть! Когда
— Ладно, хватит болтать, — сказал я. — У нас мало времени. Дайте мне ножницы и щетку. Его еще нужно причесать.
Я попытался зачесать шерсть за уши, но толку от этого было мало, затем подстриг немного на затылке. И все это, думал я, ради того, чтобы пройти совсем небольшое расстояние до такси, причем по большей части полутемными коридорами.
— Ради бога, Джордж, пошли скорей! — Натан уже нервничал, потому что времени прошло немало.
Мы распихали наше барахло по рюкзакам и вытащили Будду в коридор.
Я всегда гордился своим ощущением времени. Порой я даже сам себя удивляю тем, что так часто оказываюсь в нужном месте в нужное время. Сознательное планирование тут совершенно ни при чем, скорее это глубокое мистическое единение с жизненными циклами Вселенной или еще какая-нибудь чепуха в таком же духе. Но на сей раз, очевидно, я связался с людьми, чье ощущение времени было в таком бешеном разладе со Вселенной, что мое собственное просто оказалось бесполезным. По-другому я вряд ли сумею объяснить то, что произошло дальше.
Короче, идем мы по коридору «Эверест Шератон Интернэшнл» к лифту. Идем спокойно. У йети, правда, ноги оказались кривоваты — нет, чего уж там, просто кривые — и руки слишком длинные — я даже испугался, что он вдруг встанет на четвереньки — но в целом выглядел Будда вполне нормально: самая обычная группа туристов, прибыли, мол, посмотреть Непал. Решили идти лестницей, чтобы не столкнуться с кем-нибудь в лифте. Вышли на лестничную площадку и нос к носу столкнулись с Джимми и Розалин Картерами в сопровождении пятерых агентов секретной службы.
— Ого! — тут же воскликнул Фредс. — Чтоб я сдох, если это не Джимми Картер! И Розалин!
Наверно, ничего лучшего тут даже специально не придумаешь, да Фредс и не придумывал — он был полностью в своем репертуаре. Я, право, не знаю, собирались ли Картеры на организованный мной прием или направлялись еще куда, но если они действительно решили принять приглашение, то, должен признать, моя идея позвонить бывшему президенту оказалась не очень удачной. Но так или иначе, мы с ними столкнулись, и они остановились на лестничной площадке. Мы тоже остановились. И, не сводя с нас пристальных взглядов, остановились агенты секретной службы.
Что делать?.. Джимми улыбнулся своей знаменитой улыбкой — ну прямо-таки обложка журнала «Тайм», один к одному. Приятное лицо, в нем читалось, что человек способен перенести многое. И чувствовалось, что он совершенно спокоен: подобные встречи явно были для него делом привычным — просто часть работы, которую он выбрал для себя девятью годами раньше.
Я же, наоборот, весь сжался, ожидая самого худшего. Когда орлиные взгляды агентов остановились на Будде, у меня, ей-богу, сердце замерло и, лишь когда я чуть шевельнулся, забилось вновь. Натан перестал дышать, едва завидев Картера, и лицо его совсем побелело. Еще немного, наверное, и ему стало бы плохо, но тут Фредс шагнул вперед и протянул Картеру руку.
— Намаста, мистер Картер! Очень рады вас видеть.
— Добрый день, очень приятно. — Снова знаменитая улыбка. — Откуда вы все?
Пришлось отвечать:
— Арканзас.
— Калифорния.
— М-м-массачусетс.
— Орегон.
Джимми улыбался и радостно кивал. Розалин тоже улыбалась и повторяла: «Здравствуйте, здравствуйте…» с каким-то знакомым выражением лица, которое мне уже доводилось видеть в годы президентства ее мужа: казалось, она была бы столь же счастлива оказаться где-нибудь еще. Мы все толклись, уступая друг другу место, чтобы пожать Джимми руку, но тут подошла очередь Будды.
— Это наш проводник… Б-бадим Бадур, — нашелся я. — Он совсем не говорит по-английски.
— Понятно, — ответил Джимми, схватил йети за руку и несколько раз тряхнул.
Именно я решил, что можно не одевать Будде рукавицы, и теперь серьезно об этом пожалел. Перед нами стоял человек, который за свою жизнь пожал, как минимум, миллион рук, может быть, десять миллионов — непревзойденный эксперт по рукопожатиям. И едва он вцепился в длинную тонкую ладонь йети, ему сразу стало понятно, что здесь что-то не так. Эта рука не походила ни на какую другую из тех миллионов, что ему доводилось пожимать раньше. К рисунку морщин вокруг его глаз прибавилось еще несколько глубоких складок, и Джимми пристально посмотрел на Будду. Я буквально почувствовал, как у меня на лбу выступил крупными каплями пот.
— Б-бадим несколько застенчив, — пояснил я, но в этот момент йети пискнул, и произнес хриплым шепчущим голосом:
— Наа-маас-таа.
— Намаста! — ответил Джимми, и на лице его снова расцвела знаменитая улыбка.
Как ни странно, это первый разговор при свидетелях между йети и человеком.
Разумеется, Будда хотел только помочь — тут я даже не сомневаюсь, особенно после того, что произошло дальше, — но как мы ни старались скрыть это, его речь всех нас просто ошарашила, после чего агенты секретной службы просто впились в нас глазами, пытаясь уследить за всеми сразу, и больше всего внимания досталось, конечно, Будде.
— Ладно, давайте мы пропустим вас вперед, — неуверенно предложил я и потянул Будду за руку. — Приятно было познакомиться.
На какое-то время все словно застыли. Было бы просто невежливо идти по лестнице впереди бывшего президента Соединенных Штатов, но о том, чтобы следовать за ним, тоже не могло быть речи — парням из секретной службы это ОЧЕНЬ не нравилось. В конце концов я взял Будду за руку и двинулся вниз.
До фойе мы добрались без приключений. Сара болтала с телохранителями, шедшими сразу за нами, и, как мне казалось, весьма успешно отвлекала их внимание. Я уже начал думать, что мы выберемся из создавшейся ситуации без дальнейших осложнений, когда двери казино распахнулись и в фойе появились Фил Адракян, Дж. Ривс Фицджералд и Валери Бадж. /Вот это называется «ощущение времени»!/
Адракян понял все мгновенно.
— Его похищают! — завопил он. — Похищение!
На агентов секретной службы это произвело такое же действие, как удар электрическим током. Вряд ли кому пришло бы в голову убивать экс-президента, а вот в качестве заложника /ради выкупа или еще для чего/ он — прямо-таки идеальный объект. В ту же секунду в руках у агентов появились пистолеты; они стремительно, словно мангусты, окружили Картеров плотной стеной и потянули назад. Мы с Фредсом беспомощно толклись на месте, пытаясь выпихнуть Будду через входную дверь отеля, и полагаю, за эти потуги нас запросто могли пристрелить, но положение спасла Сара. Она выскочила прямо перед несущимся на полном ходу Адракяном и закричала:
— Это ложь! Ты сам похититель!
А затем влепила ему пощечину, от которой тот едва удержался на ногах.
— На помощь! — крикнула она агентам из секретной службы и толкнула Валери Бадж навстречу Фицджералду.
Щеки у нее раскраснелись, волосы растрепались — Сара вышла на тропу войны, и красива она была в этот момент необычайно. Телохранители даже растерялись, поскольку никто не понимал, что происходит. А Фредс, Будда и я тем временем выскочили за дверь и бросились бежать.
Нашего такси, разумеется, на месте не оказалось.
— Дьявол! — прорычал я.
— Велосипеды? — предложил Фредс.
— Давай.
Выбора не было. Мы забежали за угол и сняли с них замки. Я тут же уселся на седло, а Фредс помог Будде пристроиться на маленький багажник над задним колесом. У входа в отель кричали люди, и мне показалось, что я расслышал в гомоне толпы голос Адракяна. Фредс подтолкнул нас, и мы покатились.
Велосипед мне достался самый обыкновенный — «Хироу-Джет», какие в Катманду везде дают напрокат: тяжелая рама, толстые шины, низкий руль, одна скорость. Если крутануть педали назад, он тормозит, плюс один ручной тормоз, плюс огромный голосистый звонок, что на улицах Катманду очень важно. В общем, неплохой велосипед, в том смысле, что ручной тормоз работал, руль держался на месте, а пружины в седле не впивались в зад. Но дело в том, что «Хитроу-Джет» рассчитан, строго говоря, на одного человека. А Будда весил прилично. Сложен он был как кошка — плотно, компактно — но весил уж никак не меньше двухсот фунтов. Заднюю шину расплющило, раздавило — между ободом и землей оставалось от силы одна восьмая дюйма, и каждый раз, когда мне не удавалось обьехать рытвину, велосипед издавал отвратительное «Бамп!»
Короче, никаких рекордов скорости мы не побили, и, когда свернули на Дилли-Базар налево, я услышал сзади голос Фредса:
— Они нас догоняют! Вон они, в такси! Адракян и компания!
Оглянувшись, я увидел в двухстах ярдах позади Фила Аракяна: он высунулся из окна маленькой желтой «Тойоты» и что-то кричал. Мы переехали мост Доби-Кола и промчались мимо здания Центрального иммиграционного бюро. Нужно было бы крикнуть что-нибудь, чтобы толпа перед зданием запрудила улицу, но ничего не приходило в голову.
— Фредс! — задыхаясь, проговорил я. — Сделай пробку! Останови движение!
— Сейчас.
Не медля ни секунды, он затормозил посреди дороги, соскочил с велосипеда и бросил его на мостовую. Трехколесная моторикша, что двигалась сразу за ним, даже не успела затормозить. Фредс громко выругался, вытащил велосипед из-под колес и тут же швырнул его под «Датсун», двигавшийся в противоположном направлении. Машина расплющила велосипед и со скрежетом остановилась. Снова ругань, и Фреде принялся выдергивать водителей из кабин, крича им в лицо единственные, видимо, три фразы на непальском, что он знал: «Чисо хоуа!» /Холодный ветер/, «Тато пани!» /Горячая вода/, «Рамрао дин!» /Прекрасный день/.
Нажимая на педали, я погнал дальше и видел все это лишь мельком, но какое-то время мы выиграли, и я несся вперед, лавируя в транспортном потоке с удвоенным вниманием.
Но тут Будда подергал меня за руку, и, оглянувшись, я увидел, что Адракян каким-то образом обошел Фредса, нанял другое такси и теперь снова нас догонял, следуя за весело раскрашенным автобусом. А мы только двинулись вверх по первому из трех довольно крутых холмов, через которые проходит Дилли-Базар, прежде чем попадет в центр города.
«Хироу-Джеты» явно не предназначены для подобных испытаний. Местные жители в таких случаях обычно слезают с велосипедов и везут их рядом. Только западные люди, которые даже в Непале всегда торопятся, ползут вверх, упорно крутя педали. В тот день определение «западный человек, который торопится» относилось ко мне в полной мере, и я, встав в седле, продолжал работать ногами. Однако сил уже не хватало, особенно после того, как пришлось затормозить, чтобы не сбить старика, который вдруг решил остановиться посреди дороги и высморкаться на мостовую. С яростными всхлипами гудка машина Адракяна обогнала автобус и теперь быстро приближалась. Тяжело отдуваясь, я опустился на седло; ноги буквально одеревенели, и я уже начал соображать, как бы подипломатичнее уладить сложившуюся ситуацию, когда обе мои ноги вдруг столкнули с педалей, и мы рванули вперед, едва увернувшись от велорикши.
За дело взялся Будда. Он держался руками за седло и крутил педали, сидя на багажнике. Мне доводилось видеть высоких западных туристов, которые ездили так, чтобы не задевать коленями руль, однако, сидя на багажнике, не очень-то удобно давить на педали, и уж точно никто не ездит так по склону. Но Будде все это было нипочем. Силен, ничего не скажешь. Он так работал ногами, что бедный «Хироу-Джет» скрипел от напряжения, а мы взлетели на вершину холма и спустились вниз, словно пересели на мотоцикл.
Мотоцикл, надо добавить, без тормозов. С ножным тормозом Будда просто не освоился, а когда я попытался нажать ручной, колодка только завизжала, как свинья, и велосипед начал вихлять. Мы неслись по Дилли-Базар, и мне оставалось лишь следить, чтобы в кого-нибудь не врезаться — как в видеоиграх с гоночными автомобилями. Я изо всех сил дергал звонок, но все равно значительную часть пути приходилось ехать по правой полосе навстречу движению /в этой стране движение левостороннее/.
Краем глаза я замечал, как пялятся на нас прохожие, но потом мы обогнали открытый автомобиль, и движение перед нами расчистилось: впереди лежал знаменитый «Перекресток дорожных инженеров». Здесь Дилли-Базар пересекается с еще одной большой улицей, и это событие ознаменовано четырьмя светофорами, на которых ВСЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА В СУТКИ ГОРИТ ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ.
На этот раз место полицейского в центре перекрестка занимала корова.
— Бистарре! — закричал я. — Медленно!
Но очевидно, словарный запас Будды ограничивался одним лишь «Намаста», и он продолжал крутить педали как ни в чем не бывало. Я рассчитал курс, сдавил ручной тормоз, согнулся над рулем и затрезвонил в звонок, но даже не успел зажмуриться, как мы уже проскочили между разгоняющимся такси и дежурной коровой, имея лишь по три дюйма с каждой стороны, и вылетели с перекрестка. Высший пилотаж!
После оставалось только лавировать. Мы пронеслись против движения на одностороннем участке Дурбар-Марг — чтобы сократить путь и напрочь запутать преследователей — а уж пережив такое, добраться до Тамела не составило никакого труда.
В самом Тамеле мы оказались как нельзя более на месте. Довольно значительное число людей на улице выглядело ничуть не лучше Будды — причем порой это сходство было настолько разительным, что у меня возникла дикая мысль, будто йети втайне, исподволь, захватывают город. Однако я отнес эту бредовую идею на счет волнения, вызванного «Перекрестком дорожных инженеров», и направил велосипед во внутренний двор отеля «Стар». Теперь нас со всех сторон окружали стены, и Будда наконец согласился оставить педали в покое. Мы слезли с велосипеда, и я, пошатываясь, повел йети в свою комнату.
Ну вот. Мы освободили плененного снежного человека. Хотя, запирая дверь в комнату, я признавался себе, что он лишь на полпути к свободе. Вернуть ему настоящую свободу, доставить в его родные места — задача куда сложнее. Я не знал точно, где он жил, и кроме того, в Катманду невозможно взять машину напрокат, а рейсовые автобусы в любом направлении идут долго и всегда переполнены. Хватит ли у Будды терпения, чтобы выдержать десять часов в переполненном автобусе? Узнав его немного поближе, я уже мог сказать, что он-то, пожалуй, выдержит. Но что будет с его маскировкой? Ведь скорее всего кто-нибудь догадается.
Опять же, прямо по пятам идут Адракян и секретная служба. Я понятия не имел, что произошло с Натаном, Сарой и Фредсом, и меня это беспокоило, особенно Натан и Сара. Больше всего мне хотелось, чтобы они скорее вернулись. Мы добрались до цели, спрятались, но теперь мне стало как-то неуютно наедине с моим гостем; комната вдруг показалась ужасно маленькой.
Будда сидел на кровати, пригнувшись к коленям, словно изготовился к прыжку, и смотрел на меня своими яркими глазами. Казалось, он хочет спросить: «И что дальше?» Что-то в выражении его лица, в том, как он переносил сложившуюся ситуацию, было одновременно героическое и жалостное — я это просто чувствовал.
— Эй, парень. Не волнуйся, мы доставим тебя обратно. Намаста! — произнес я.
Будда беззвучно шевельнул губами в ответ. Намаста. Я восхищаюсь твоим духом! Одно из моих любимых приветствий. Намаста, мистер йети!
Потом я решил, что он, возможно, голоден. Но чем кормить голодного снежного человека? И вообще, вегетарианцы они или хищники? Запасов больших у меня, понятно, не было: несколько пакетов куриного супа, приправленного карри, немного конфет /вдруг сахар ему вреден?/, пакет вяленого мяса /может, это и подойдет/, галеты непальского производства… Я открыл пачку печенья, пакет с мясом и предложил их йети.
Он откинулся на спинку кровати, скрестил под собой ноги и похлопал по одеялу, словно приглашая меня садиться рядом. Я сел напротив. Будда вытащил своими длинными пальцами полоску мяса из пакета, понюхал и засунул между пальцами ног. Я тоже взял одну и, показывая пример, съел. Он смерил меня таким взглядом, как будто я приступил к салату, взяв не ту вилку, затем откусил от галеты и начал медленно жевать. Я понял, что проголодался, и если судить по круглым глазам йети, то, похоже было, он тоже. Но Будда не торопился и словно давал мне понять, что здесь положено соблюдать определенные правила. Он осторожно брал в руки галеты, обнюхивал и ел очень медленно; затем взял полоску мяса, что засунул между пальцами ног, откусил половину и, разглядывая то комнату, то меня, неторопливо прожевал. Все это — так спокойно, даже умиротворенно! Я решил, что можно все-таки предложить ему сладости и протянул пакетик с драже. Будда попробовал, и брови его взлетели вверх, после чего он выбрал драже такого же цвета — зеленого — и протянул мне.
Вскоре все мои продовольственные запасы оказались на кровати, между нами, и мы стали пробовать все подряд — молча, неторопливо, торжественно, словно участвовали в каком-то ритуале. И знаете, спустя некоторое время мне начало казаться, что так оно и есть.
Примерно через час после того, как мы поели, одновременно прибыли Натан, Сара и Фредс.
— Вы здесь! — закричали они. — Молодец, Джордж! Просто отлично!
— Это Будду надо благодарить, — ответил я. — Без него я бы не справился.
Натан и Будда обменялись рукопожатием, держась за ожерелье из ракушек, а Фредс и Сара принялись рассказывать о своих приключениях. Сначала Сара сражалась с Адракяном, но он вырвался и бросился за нами, потом она сцепилась с Валери Бадж, которая осталась в фойе вместе с Фицджералдом.
— Я ей врезала с огромным удовольствием — она к Филу уже целый месяц подкатывает… — Сара заметила взгляд Натана и быстро добавила: — Хотя теперь, разумеется, меня это совсем не волнует.
Короче, она налетела на Валери, Фицджералда и Адракяна, раздавая оплеухи и обвинения всем подряд, и спустя несколько минут никто в «Шератоне» уже не понимал, что происходит. Двое агентов секретной службы бросились за Адракяном. Остальные остались, заслоняя собой Картеров, к которым апеллировали сразу обе стороны в надежде, что их рассудят прямо сейчас. Разумеется, Картерам совсем не хотелось влезать в это дело. Фицджералд и Валери, видимо, решили не признавать в открытую, что у них похитили снежного человека, и поэтому их аргументы выглядели не очень убедительно. А к тому времени, когда Фредс вернулся в отель, чтобы узнать, как там дела, Натан и Сара уже заказали такси.
— Думаю, Картеры остались на нашей стороне, — удовлетворенно закончила Сара.
Однако Натан вернул нас к насущным проблемам.
— Нам по-прежнему необходимо вывезти йети из Катманду. Адракян знает, что он у нас, и начнет искать. Что будем делать?
— У меня есть план, — сказал я, поскольку после обеда с Буддой успел хорошенько подумать. — Где Будда жил? Мне нужно знать точно.
Натан объяснил, и я сверился с картой. Долина Будды была совсем недалеко от аэродрома в Дж. Я кивнул.
— Ладно, а теперь мы сделаем вот что…
Почти весь следующий день я провел в центральной конторе Королевской непальской авиационной компании, добывая четыре билета на самолет до Дж., который должен был вылететь спустя сутки. Адская работа, надо сказать, хотя, насколько я понимаю, мест в самолете оставалось еще предостаточно.
Терпение, тихое ненахальное упрямство и бакшиш всем подряд — в сочетании это единственный путь от списка ожидающих к статусу владельца билета. Я сумел провернуть операцию за один день и был очень собой доволен, однако на всякий случай позвонил своему другу Биллу, который работает в одном из городских туристических агентств, и привел в действие вспомогательный план. Ему часто приходится иметь дело с КНАК, и у него огромный опыт. Наконец я отправился в свой любимый магазин горного снаряжения в Тамеле, чтобы сделать последние покупки. Хозяйка магазина, сама родом с Тибета, отложила в сторону «Далекие купола» в мягкой обложке и, изобразив правой рукой характерный жест, принесла одежду, что я просил, причем все нужных мне цветов. Правда, она не смогла найти шапку с козырьком, как у Будды, и вместо нее мне пришлось купить темно-синюю бейсбольную шапочку с надписью «АТОМ».
— Что означает «АТОМ»? — спросил я, потому что по всему Непалу люди носят куртки и шапочки с такой надписью. Может, это какая-то компания или еще что…
— Никто не знает, — пожала плечами хозяйка магазина.
Такая мощная реклама для чего-то совершенно неизвестного — еще одна великая загадка Непала. Я запихал одежду в рюкзак и двинулся домой, но по дороге заметил, что за мной, то и дело скрываясь в толпе, кто-то идет. Один внимательный взгляд — и я засек его у газетного киоска: так и есть — Фил Адракян.
Идти домой было нельзя, по крайней мере сразу, и я отправился в соседний отель, «Катманду Гест-Хаус», где сообщил одному из восседающих с важным видом клерков, что через десять минут к ним прибудет Джимми Картер, а его секретарь появится буквально вот-вот. Затем прошел насквозь симпатичный сад, из-за которого владельцы считают «Гест-Хаус» первоклассным отелем, и перемахнул через стену, выбрав место пониже. Оттуда — через безлюдную мусорную свалку, за угол, еще через одну стену, мимо «Лодж-Плизант» и во двор отеля «Стар». Я считал, что поработал на славу, и был очень собой доволен, но тут заметил одного из охранников Картера у входа в букинистическую лавку на другой стороне дороги. Впрочем, я был уже в отеле, поэтому просто направился к себе и торопливо поднялся по лестнице.
— Должно быть, они проследили за вашей машиной, — сказал я остальным. — Возможно, они думают, что мы действительно собирались похитить Картера.
Натан простонал.
— Адракян, наверное, убедил их, что мы из той самой группировки, которая летом взорвала бомбу в отеле «Аннапурна».
— Это должно было бы их успокоить, — сказал я. — После взрыва оппозиционеры сразу написали королю и сообщили, что прекращают все антиправительственные акции, пока преступники не будут схвачены.
— Надо понимать, это какой-нибудь из партизанских отрядов буддистов? — спросил Фредс.
— Как бы там ни было, все это означает, что нам нужно привести свои планы в действие, и поскорей. Фредс, ты не передумал?
— Бог с тобой! Похоже, выйдет даже забавно.
— Отлично. Но на всякий случай мы все останемся сегодня здесь. Я приготовлю куриный суп.
В результате ужинали мы по-спартански: куриный суп с карри, галеты, белый шоколад, драже и чанг с легким запахом йода. Натан заметил, с какой охотой Будда уминает драже, и покачал головой.
— Мы просто ОБЯЗАНЫ увезти его отсюда как можно скорей.
Когда пришло время спать, Сара легла на кровать, и Будда тут же пристроился рядом — с совершенно невинным видом, словно хотел сказать: «Кто? Я? Мне ведь здесь ложиться, да?» Натан, я заметил, отнесся к этому делу несколько настороженно — видимо, его все же беспокоили смутные подозрения, — и в конце концов устроился там же, у них в ногах. Но все, однако, обошлось. Мы с Фредсом просто побросали на пол поролоновые подстилки из моего снаряжения /они, правда, были слегка влажные/ и тоже залегли.
— А ты не боишься, что Будда в самолете вообще «сдвинется»? — спросила Сара, едва погас свет.
— До сих пор на него ничего не действовало, — ответил я, но сомнения не рассеялись: я и сам не люблю летать.
— Да, но ничего подобного ему до сих пор испытывать и не приходилось.
— Когда стоишь на вершине скалы, ощущения в чем-то схожие. По сравнению с поездкой на велосипеде через Катманду это должно быть совсем просто.
— Не знаю, — обеспокоенно произнес Натан. — Может быть, Сара права: воздушные перелеты, случается, действуют даже на людей, которые прекрасно понимают, что это такое.
— В том-то обычно все и дело, — сказал я с чувством.
Тут в разговор вмешался Фредс:
— Я думаю, нам нужно просто накачать его перед вылетом. Раскочегарить трубку с гашишем и накачать его до одурения.
— Ты с ума сошел! — воскликнул Натан. — Он тогда совсем рехнется!
— Не-е.
— Он не поймет, что с трубкой делать, — сказала Сара.
— Ой ли? — Фредс приподнялся на локте. — Вы что, серьезно думаете, что йети прожили бог знает сколько лет в горах, где эта дурь растет на каждом шагу, и до сих пор не поняли, как ее можно использовать? Черта с два! Может быть, именно поэтому их никто и не видит! Накачаются и сидят себе тихо-тихо. Там эти цветочки растут, что твоя сосна! Йети, наверно, их просто едят.
Натан с Сарой все-таки не согласились и сказали, что не стоит экспериментировать в такой ответственный момент.
— А у тебя есть гашиш? — поинтересовался я у Фредса.
— Не-е. Пока не подвернулось восхождение на Амадаблам, я собирался лететь в Малайзию, чтобы участвовать в горной экспедиции, которую готовил Дуг Скотт. Ну и, естественно, избавился от этого дела. Сам понимаешь, на вопрос «Стоит ли провозить в Малайзию наркотики?» только полный идиот ответит утвердительно. У меня оставалось слишком много, чтобы успеть скурить все до отъезда. И по дороге от Намче до Луклы я, когда набивал трубку, просто бросил кусок на землю. Огромный кусок, граммов десять! И представляешь — оставил его! Просто оставил на земле! Мне, честно говоря, давно хотелось это сделать. Короче, сейчас у меня пусто. Но если нужно, это можно поправить минут за пятнадцать — стоит только выйти на улицу…
— Нет-нет, не надо. — Я уже слышал ровное дыхание сонного Будды. — Думаю, завтра он будет спокойнее нас всех.
Так оно и вышло.
Поднялись мы еще до рассвета, и Фредс переоделся в комбинезон Будды. Затем мы состригли со спины йети несколько клоков меха и прилепили Фредсу на лицо — получилось что-то вроде бороды. Даже к шапке мы приклеили немного рыжеватых волос, чтобы они торчали сзади. Рукавицы полностью закрыли руки, на ноги мы одели ему огромные снегоступы, нацепили на нос солнцезащитные очки — короче, выглядел Фредс по крайней мере так же дико, как Будда в «Шератоне». Фредс принялся ходить по комнате, привыкая к своему новому обличью, а Будда все это время следил за ним с удивленным выражением лица, и Фредс наконец не удержался:
— Эй, Будда, похож я на твоего брата?
Натан рухнул на кровать и удрученно произнес:
— У нас ничего не получится!
— То же самое ты говорил позавчера, — возразил я.
— Вот именно. Видишь, что мы наделали? Ты хочешь сказать, что позавчера у нас ВСЕ ПОЛУЧИЛОСЬ?
— Это зависит от того, что ты имеешь в виду. Я, например, имею в виду, что мы худо-бедно, но своего добились. — Я начал было упаковывать рюкзак, потом подошел к Натану и положил руку ему на плечо. — Успокойся, Натан.
Сара подошла с другой стороны и положила ему на плечо обе руки. Он немного ожил, и я улыбнулся Саре. Она вообще молодец: можно сказать, спасла нас там, в «Шератоне», да и здесь, пока ждали, держалась отлично. Ей-богу, я бы с удовольствием сам пригласил ее в долгий поход по Гималаям. Она, очевидно, это поняла и ответила благодарной улыбкой, в которой, однако, читалось, что у меня никаких шансов. Кроме того, обмануть старину Натана было бы совершенно немыслимо. Таких людей просто нельзя обманывать, если хочешь, чтобы потом можно было смотреть на себя в зеркало.
Фредс наконец освоил осанку и походку Будды, и мы с ним вышли из номера. Фредс остановился в дверях, бросив внутрь жалостный взгляд. Я нетерпеливо потянул его за собой: все равно, пока мы не спустимся вниз, нас никто не увидит и не оценит его вживание в образ.
Но, должен заметить, у Фредса и в самом деле неплохо получалось. Он провел с Буддой не так уж много времени, но когда мы прошли внутренний двор отеля и выбрались на улицу, он двинулся в точности как йети — на полусогнутых, слегка враскачку; казалось, он в любой момент может припустить на четвереньках. Я просто глазам своим не верил.
Улицы были почти пусты: хлебный грузовик, собаки, рыскающие по углам /они не обратили на Фредса никакого внимания — неужели видали?/, старик-нищий с маленькой девочкой, несколько чокнутых любителей кофе за столиками у немецкой кондитерской лавки, владельцы магазинов, которые вот-вот должны открыться. Неподалеку от отеля «Стар» мы прошли мимо такси. Трое мужчин в кабине старательно глядели в другую сторону. Явно американцы. Я прибавил шагу и пробормотал Фредсу: «Контакт». Он тихо присвистнул.
На Таймс-сквер стояло одно-единственное такси. Водитель спал. Мы забрались в машину, разбудили его и попросили отвезти к Центральной автобусной станции. Такси, что мы миновали, последовало за нами.
— На крючке, — сказал я Фредсу.
Тот нюхал пепельницы, пробовал на ощупь обивку сидений и то и дело высовывался из окна, глотал ветер.
— Не перестарайся, — предупредил я, опасаясь, что шапку с наклеенными волосами может сорвать ветром.
Мы остановились за большой башней с часами, выбрались из машины и расплатились. «Хвост», как я с удовольствием отметил, тоже остановился за квартал от нас. Мы с Фредсом спустились по широкой утоптанной грунтовой дороге к автобусной станции.
Станция представляла собой большой двор, тоже неасфальтированный и на пять или восемь футов ниже уровня улицы. Всюду в полном беспорядке стояли автобусы, истерзавшие грунт своими шинами до такой степени, что станция больше напоминала поле боя под Верденом. Все автобусы принадлежали частным компаниям — обычно по одному на компанию, с одним-единственным маршрутом — и, когда мы оказались у входа, их агенты в фанерных и брезентовых будках принялись зазывать нас, словно мы пришли сюда без какой-то определенной цели и согласимся выбрать агента, который рекламирует свой маршрут громче всех.
Впрочем, на этот раз почти так и было. Мне сразу попался на глаза агент, который продавал билеты на автобус до Джири, а именно туда я и собирался отправить Фредса. Когда я купил два билета, нас окружили все остальные агенты и принялись критиковать мой выбор. Фредс присел на корточки — вид у него был подобающе жалкий. Затем поднялся ужасный шум: одна из компаний добилась права отправить автобус в рейс, и теперь он штурмовал крутой подъем на единственном выезде со станции.
Каждое отправление здесь — настоящая проверка водителя, сцепления и шин автобуса, а кроме того, надежности рекомендаций агентов, стоящих вокруг. После многочисленных рывков ярко-раскрашенный автобус наконец одолел подъем, и на станции снова развернулись дебаты по поводу распорядка движения. Автобусы загораживали друг другу дорогу, и лишь три из них могли добраться до выезда без помех, поэтому накал страстей в спорах между агентами достигал невероятной силы.
Я взял Фредса за руку, и мы, то и дело спотыкаясь на развороченной земле, пошли разыскивать автобус до Джири. В конце концов нашли: как и все остальные, наш был ярко раскрашен в желтый, голубой, зеленый и красный цвета. На лобовом стекле теснились около сорока переводных картинок с изображением Ганеша — надо понимать, чтобы водитель лучше видел дорогу. Как всегда, «второй автобус» компании отсутствовал, и билетов на наш продали в два раза больше, чем было мест. Мы проникли через толпу у двери, затем через плотную толпу в проходе и обнаружили в хвосте автобуса свободные места. Непальцы почему-то любят ездить только впереди. Правда, потом желающие уехать навалились, и толпа в конце концов отползла назад, поглотив нас целиком. Затем ремонтники затолкали в проход запасное колесо, и стало еще хуже. Но Фредс остался у окна, а мне именно это и было нужно.
Через заляпанное грязью стекло я видел наших преследователей — Фила Адракяна и еще двоих: возможно, они были из секретной службы, но ручаться я бы не стал. Вся троица пыталась проникнуть на территорию станции, отбиваясь от назойливых агентов — не самая, надо заметить, легкая работа. Чтобы обойти агентов, они то и дело выскакивали на дорогу, рискуя попасть под автобус, который ползал туда-сюда по склону в попытках выехать со станции. Адракян в очередной раз едва увернулся, поскользнулся и сел в грязь. Агентам по продаже билетов это доставило огромное удовольствие, и троице как-то удалось от них отцепиться, после чего они заметались от автобуса к автобусу, стараясь при этом делать вид, что они никого не ищут. Несколько наиболее настойчивых агентов все еще тащились за ними. Адракян и те двое регулярно увязали в грязи, и я уже начал беспокоиться, что они нас не найдут. Но все-таки минут через двадцать Адракян заметил Фредса у окна — все трое мигом спрятались за автобусом, засевшим в грязи по самые оси, и отчаянно замахали руками, призывая агента с билетами.
— Точно на крючке, — заметил я.
— Угу, — ответил Фредс, не разжимая губ.
Автобус тем временем заполнился до отказа.
Между мной и Фредсом даже втиснулась какая-то старуха, что меня вполне устраивало. Но Фредсу предстояло суровое испытание.
— Ты страдаешь за правое дело, — утешил я Фредса, готовясь к выходу и представляя себе, какой его ожидает денек.
— Мичего ст'ашмого. — прогудел он. — Мме эти ’ску’сии ’сегда м’авились!
Почему-то я ему даже поверил. Просочившись вверх, а затем в проход, я попрощался с Фредсом. Адракян с компанией внимательно следили за единственной дверью автобуса, но это меня как раз не волновало. Я просто пролез между непальцами, для которых понятие «личное пространство» практически совпадает с тем объемом, который занимает человеческое тело — никаких там глупостей насчет «восемнадцати дюймов дистанции» — и оказался у окна с другой стороны автобуса. Увидеть сквозь толщу тел, что тут происходит, наши соглядатаи никак не могли, поэтому я действовал, совершенна не стесняясь. Извинился перед шерпом, на которого случайно сел, затем открыл окно и полез наружу. Шерп любезно помог мне, ни словом, ни жестом не показав, что в его представлении это поступок необычный, и я благополучно опустился в грязь. Шерп помахал мне рукой, но едва ли кто еще из пассажиров заметил, как я ушел. Затем я, крадучись, пробрался за автобусами и спустя несколько минут вновь оказался на Дурбар-Марг, где сел в такси и отправился в «Стар».
Я заставил шофера въехать чуть ли не в фойе отеля, после чего Будда влетел на заднее сиденье, словно защитник в погоне за мячом. По дороге он сидел, наклонив голову вниз — так, на всякий случай, — и вскоре такси доставило нас в аэропорт.
Все шло в соответствии с моим планом, и вы можете подумать, что я себя чувствовал на высоте, однако на самом деле я нервничал даже больше, чем утром. И все потому, что мы приближались к стойке Королевской непальской авиационной компании…
Когда я подошел к стойке узнать про наш рейс, дежурная сказала, что его на сегодня отменили.
— Что? — заорал я. — Как отменили? За что?
Дежурная за стойкой была, наверное, самой красивой женщиной в мире. В Непале это случается постоянно — идешь, например, мимо крестьянки, собирающей рис, а она вдруг поднимает голову, и лицо у нее ну прямо как на обложке «Космополитена», только вдвое красивее и без вампирической косметики. Наша дежурная могла бы заработать миллионы, демонстрируя модели одежды в Нью-Йорке, но она едва говорила по-английски, и в ответ на мой вопрос «За что?» ответила:
— Идет дождь.
Затем повернулась к следующему в очереди.
Я сделал глубокий вздох. Помни, подумал я, ты имеешь дело с Королевской непальской авиационной компанией. Что бы в таком случае сказала Красная Королева? Я указал на окно.
— Дождя нет. Посмотрите.
Видимо, это было уже за пределом ее знаний английского. Она лишь повторила: «Идет дождь» и поискала взглядом своего начальника. Подошел высокий худощавый индус с красной точкой на лбу и вежливо кивнул.
— В Дж. идет дождь.
Я покачал головой.
— Прошу прощения, но я сам слышал на коротких волнах сообщение из Дж. Кроме того, вы можете взглянуть на север и убедиться, что никакого дождя там нет.
— В Дж. слишком мокрая посадочная полоса. Там нельзя садиться, — парировал он.
— Прошу прощения, но вчера там дважды садились самолеты, и никакого дождя с тех пор не было.
— Самолет неисправен.
— Прошу прощения, но у вас там стоит целая эскадрилья небольших самолетов, и, когда один ломается, вы его просто заменяете другим. Я сам знаю: меня однажды пересаживали здесь из одного самолета в другой три раза.
Последняя реплика произвела на Сару с Натаном гнетущее впечатление. Однако наш разговор привлек внимание начальника над нашим начальником — появился еще один худощавый индус с серьезным выражением лица.
— Полет отменен, — заявил он. — По причинам политического характера.
Я снова покачал головой.
— Пилоты КНАК бастуют только на рейсах в Луклу и Покхару. Только на этих двух направлениях и набирается достаточно пассажиров, чтобы забастовку кто-нибудь заметил. — Мои страхи по поводу истинной причины отмены рейса медленно подтверждались. — Сколько пассажиров летит этим рейсом?
Все трое служащих авиакомпании пожали плечами.
— Полет отменен, — сказал первый начальник. — Попробуйте завтра.
Теперь я понял, что моя догадка верна. Они набрали меньше половины пассажиров и решили подождать до завтра, чтобы самолет был полон. (Может быть, завтра кто-то даже не сможет улететь, но им-то какое дело?) Я объяснил положение Натану, Саре и Будде, и Натан тут же бросился к стойке, требуя, чтобы самолет вылетел по расписанию. Начальники подняли брови, словно решили, что вот сейчас-то и начнется самое веселое, но я его сразу оттащил. Пытаясь дозвониться своему другу в туристическое агентство, я объяснил Натану, что для азиатских бюрократов доведение разгневанных пассажиров до помешательства — это излюбленный вид спорта (или, может быть, правильнее сказать, искусство). После третьей попытки я наконец дозвонился. Ответила секретарша:
— «Йети Трэвлс». Вас слушают.
Я даже вздрогнул, потому что успел забыть название компании. Но тут трубку взял Билл, и я вкратце обрисовал ему ситуацию.
— Опять заполняют самолеты? — рассмеялся он. — Я им сейчас напомню про ту группу из шести человек, которая должна была лететь вчера, и думаю, это вас выручит.
— Спасибо, Билл.
Я решил выждать пятнадцать минут. Все это время мы с Сарой успокаивали Натана, а Будда стоял у окна и разглядывал взлетающие и садящиеся самолеты.
— Нам непременно нужно улететь сегодня, — твердил Натан. — Во второй раз обмануть их уже не удастся.
— Мы знаем, Натан.
Вернувшись к стойке, я обратился к дежурной:
— Будьте добры, я бы хотел получить посадочные документы на рейс номер 2 до Дж.
Мне без задержки выдали документы. Двое начальников стояли чуть поодаль и старательно избегали моего взгляда. Обычно я на такие фокусы не обращаю внимания, но из-за Будды я был немного на взводе и потому, заполучив наконец документы, спросил — громко, чтобы слышали оба начальника:
— Отмен больше не будет, а?
— Какие отмены?
Я счел, что этого достаточно.
Конечно, посадочные документы — это всего лишь бумага, и, когда в маленький двухмоторный самолет сели только восемь пассажиров, я снова начал нервничать. Однако самолет взлетел по расписанию. Когда мы поднялись наконец в воздух, я откинулся на спинку кресла, и облегчение накатило на меня, словно поток воздуха от пропеллера. До этого момента я даже не понимал, насколько сильно нервничал. Натан и Сара, сидевшие впереди, улыбались и пожимали друг другу руки, а Будда сидел рядом со мной у окна, разглядывая долину Катманду или, может быть, сияющие круги пропеллера — трудно сказать. Но держался он просто потрясающе и был абсолютно невозмутим.
Затем мы оставили позади зеленые террасы долины Катманду, в совершенстве своем чем-то напоминающие толкиновское Средьземелье, и полетели над горами на север, в край снегов. Остальные пассажиры — четверо британцев — охали и ахали, разглядывая в иллюминаторы божественные пейзажи, и совершенно не обращали внимания на то, что один из туристов выглядит в высшей степени странно. Здесь никаких осложнений. Когда самолет набрал высоту, в салоне появился стюард и предложил нам маленькие завернутые в бумажки леденцы, как в других авиакомпаниях предлагают спиртное или закуски. Выглядело это очень мило — словно дети, играющие в авиакомпанию. Такое сравнение тоже может показаться очень трогательным — пока не вспомнишь, что летишь с этими чудаками на высоте 17 000 футов, и они должны перебросить тебя через самые высокие в мире горы, чтобы потом посадить самолет на самый маленький в мире аэродром. Разумеется, ощущение трогательности происходящего тут же пропадает, остается лишь сделать глубокий вздох и постараться не думать о нисходящих потоках воздуха, страховке, усталости металла и загробной жизни…
Я наклонился вперед, надеясь, что остальные пассажиры не заметили, как Будда проглотил свою конфету вместе с оберткой. Возможно, те двое, что сидели через проход от нас и заметили, но это были британцы — даже если им показалось, что Будда выглядит как-то странно, они не подали виду и вообще перестали смотреть в его сторону. Все как положено.
Спустя некоторое время появился стюард, сказал: «Пожалуйста, не курить», и самолет, нырнув вниз, понесся прямо на гряду особенно острых заснеженных пиков. Никакой посадочной полосы я не видел, да и сама идея, что здесь может быть аэродром, казалась просто абсурдной. Я снова сделал глубокий вздох. Сказать по правде, для меня летать — хуже нет.
Некоторые из вас, возможно, знают аэродром Лукла в предгорьях Эвереста. Он расположен на одной стороне ущелья Дудх-Коси, где травяная поляна длиной всего двести ярдов поднимается под углом градусов в пятнадцать и упирается прямо в отвесную скалу. Когда самолет приземляется на этом аэродроме, вам видно только эту стену, отчего кажется, что вы вот-вот в нее врежетесь. Однако в последний момент пилот задирает нос машины вверх и сажает ее на поляну. Самолет, разумеется, нещадно трясет на буграх и кочках, но из-за большого наклона полосы он очень скоро останавливается. Короче, удовольствие не для слабонервных: люди, которым довелось такое пережить, случалось, вдруг обретали веру или, во всяком случае, переставали летать.
Однако самое ужасное заключается в том, что у непальской авиакомпания есть еще по крайней мере дюжина аэродромов, которые гораздо хуже, чем в Лукла, и, к несчастью, аэродром Дж. стоит в этом списке чуть ли не первым. Прежде всего, он начал свою жизнь вовсе не как аэродром: поначалу это было просто ячменное поле — одна терраса среди многих подобных ей на склоне горы над деревней. Ее слегка расширили, поставили в конце шток с полосатым ветровым конусом, и все. Ну, разумеется, убрали ячмень. Проще не бывает. Кроме того, посадочная полоса размещалась в довольно глубокой долине — около пяти тысяч футов. Вертикальная стена в миле от аэродрома с одной стороны и пропасть с другой, тоже в миле от полосы. Ни одному нормальному человеку не пришло бы в голову ставить аэродром в таком месте — эта убежденность крепла во мне все десять тысяч футов, пока мы падали в долину. Потом самолет выровнялся и полетел вдоль крутого склона так близко, что, будь у меня желание, я бы легко определил, сколько там соберут ячменя с гектара. Мне подумалось, что надо бы успокоить Будду, но он в это время выковыривал из пепельницы мой фантик от конфеты и не хотел отрываться от дела. Видимо, в жизни снежного человека тоже есть своя преимущества… Потом я заметил посадочную полосу, прямо у меня на глазах она росла — до размеров деревянной линейки, — а потом мы приземлялись. С пилотом нам повезло: самолет подбросило всего два раза, и, когда он наконец остановился, до стены оставалось еще несколько ярдов.
Наша короткая встреча с йети по имени Будда подходила к концу. Самое главное было сделано — мы освободили его из рук людей, которые, без сомнения, имели шанс стать вечными лекторами для чокнутых любителей экзотики.
Должен заметить, Будда — отличный парень, едва ли я еще когда встречал такого. А уж хладнокровия ему точно не занимать. Что называется, непоколебимое спокойствие.
Получив свои рюкзаки, мы весь день карабкались по крутому склону в верховья долины, затем через заросшую лесом следующую долину на запад. Ночью разбили лагерь на широком уступе между двумя огромными обломками скалы над водопадом.
Натан и Сара устроились в одной палатке, мы с Буддой — в другой. Я дважды просыпался, и каждый раз Будда сидел у входа в палатку, разглядывая крутой склон горы напротив.
Весь следующий день мы шли, почти не останавливаясь, все время вверх, и наконец вышли к лагерю, где базировалась весенняя экспедиция. Оставив рюкзаки, мы перешли реку по новому бамбуковому мосту, а дальше Натан и Будда повели нас напрямую через лес к тому месту, где они встретились впервые. Когда мы туда добрались, день уже близился к концу, и солнце скрылось за горами на западе.
Будда, как всегда, все понял без слов. Он снял шапку с козырьком и вернул ее мне. Остальную одежду он оставил еще в лагере. Я этой шапкой всегда дорожил, но теперь она стала для меня бесценной. Натан одел Будде на шею ожерелье из ракушек, но йети снял его, перекусил шнурок и раздал нам каждому по ракушке. Можете себе представить наше состояние! Возможно, когда-то в давние времена йети ели этих моллюсков, от которых теперь остались только ракушки… Знаю-знаю, я путаю геологические эпохи, но поверьте мне, когда Будда раздавал нам ракушки, было в его взгляде что-то очень древнее. Очень. Сара и Натан обняли его по очереди. Я этого не люблю, так что я просто пожал его сильную тонкую руку.
— Всего хорошего! И от Фредса тоже, — сказал я.
— На-мас-та, — прошептал йети.
Сара всхлипнула: «Будда…», а Натан, чтобы не дрожали губы, сжал челюсти словно тиски. В общем, сцена получилась очень трогательная. Я повернулся и вроде как потащил их за собой: света осталось совсем мало.
Будда двинулся вверх по течению, и, обернувшись в последний раз, я увидел его на булыжнике у воды, откуда он с любопытством глядел нам вслед. В естественном окружении всклокоченный красновато-коричневый мех вновь стал аккуратным и гладким.
Я не всегда мог угадать, что у Будды на уме, но в тот момент мне показалось, что глаза его наполнены печалью: для него большое приключение закончилось.
По дороге назад я снова подумал, что он, быть может, немного не в себе. Вдруг он в следующий раз, когда увидит разбитый лагерь, просто подойдет к костру, сядет на землю и прохрипит свое «Намаста», одним махом разрушив все наши старания спасти его от цивилизации? Может быть, цивилизация уже растлила его, и дитя природы исчезло навсегда? Хотелось надеяться, что это не так. Впрочем, если мои надежды не оправдались, то вы, возможно, уже что-то об этом слышали.
Вечер в старом лагере прошел тихо: почему-то нам было не до веселья. Мы поставили при свете фонаря палатки, потом сварили суп и долго сидели, глядя на голубой огонь горящей газовой плитки. Я поначалу хотел развести костер — что бы стало немного веселее — но так и не собрался.
— Ты просто молодец, Натан, — с чувством произнесла Сара, и он весь засветился от счастья, словно керосиновая лампа.
Наверное, со мной было то же самое: когда она сказала: «Ты, Джордж тоже молодец» и чмокнула меня в щеку, я заулыбался и почувствовал маленький всплеск… ну, в общем, много чего почувствовал. Вскоре они отправились в в свою палатку. Я, конечно, был рад за них, честное слово, но девушка досталась ему… Правда, у меня оставалась ископаемая ракушка на память, но, согласитесь, это не одно и то же.
Придвинув фонарь поближе, я принялся разглядывать окаменевшую ракушку. Странная штуковина. Интересно, что думал йети, который провертел в ней дырку? И для чего она вообще?
Вспомнилось, как мы с Буддой ели, сидя у меня в комнате, на кровати, как умиротворенно хрустели вафлями и перебирали драже, и я сразу почувствовал себя лучше: ведь такое не с каждым случается, и этого более чем достаточно.
Вернувшись в Катманду, мы встретились с Фредсом за шницелем по-пражски и яблочным штруделем в «Старом Венском Дворе», где и узнали о его приключениях.
— К полудню я решил, что вы уже в безопасности, и, когда автобус сделал остановку в Ламосангу, я вышел и направился прямо к такси, в котором за мной ехали эти парни. Разыграл из себя настоящего Будду. Они просто обалдели, когда увидели, что я приближаюсь. В такси сидел Адракян и еще двое из секретной службы, что следили за нами от самого «Шератона». Я снял шапку, темные очки, и с ними чуть плохо не стало, ей-богу. А я говорю: «Черт побери, перепутал рейс! Мне нужно было в Покхару, а это вовсе не Покхара». Они просто взбесились и принялись орать друг на друга. Я, конечно, спросил: «Что такое? Вы тоже что-то перепутали? Какая жалость!» Они давай орать друг на друга пуще прежнего, а я тем временем договорился с водителем такси, что он отвезет в Катманду и меня. Им это, разумеется, не понравилось, они даже не хотели пускать меня в машину, но водитель и без того был зол на них из-за того, что пришлось гнать по такой паршивой дороге; даже деньги, которые ему пообещали, его уже не радовали. Так что, когда я ему предложил много-много рупий, он с радостью ухватился за возможность поднасолить этой компании, посадил меня рядом с собой на переднее сиденье, развернулся и двинулся в Катманду.
— Ты ехал в Катманду вместе с парнями из секретной службы? — удивленно переспросил я. — А как ты им объяснил про мех, приклеенный к бейсбольной шапке?
— А никак!.. По дороге назад на заднем сиденье стояла гробовая тишина. Мне это вскоре надоело, и я спросил, видели ли они последний индийский мюзикл-катастрофу.
— Что? — спросил Натан. — Это еще что такое?
— А ты что, никогда их не видел? Эти фильмы показывают по всему городу. Я такой фокус не один раз проделывал: нужно выкурить несколько трубок гашиша и взять билет на индийский фильм. Они обычно идут часа по три, без субтитров, без ничего, но получается полный блеск! Впечатление бесподобное! Я им объяснил, как нужно…
— Ты сказал этим парням из секретной службы, что они должны накуриться гашиша?
— А что? Они же американцы в конце концов! Впрочем, они мне, кажется, не поверили. Однако времени до Катманду оставалось еще до черта, и я рассказал им последний фильм из тех, что видел. Он еще не сошел с экрана, так что, если хотите, можете сходить. Я тогда не стану рассказывать, чтобы не испортить вам впечатление.
Когда мы наконец убедили Фредса, что не хотим, он продолжил:
— Там про одного парня, который влюбляется в девицу — они вместе работают. Но она уже помолвлена с их боссом — настоящее жулье, и у него контракт на строительство городской дамбы, которую он строит, похоже, не из цемента, а из какого-то дерьма. Но потом он падает в бетономешалку и тоже становится частью дамбы. Тем временем этот парень и девица устраивают новую помолвку, но тут у нее взрывается газовая плита, и она обжигает лицо. Ожоги заживают, и почти ничего не остается, но этот парень уже не может с собой справиться: каждый раз, когда он на нее смотрит, ему мерещится обожженный череп. Он отказывается на ней жениться, и она долго поет, а потом меняет прическу, закрывая обожженную сторону лица и прикидывается, что это не она. Он ее встречает, не узнает и влюбляется по новой, а она ему открывается и поет, чтобы он отваливал к чертовой матери. Тут все вокруг поют, он ее пытается уговорить, а она ни в какую, и все это время дождь льет как из ведра. Потом девица его прощает, они снова счастливы, но тут прорывает дамбу как раз в том месте, где замуровали этого жулика. Весь город смывает к черту, и все снова поют как сумасшедшие. Но этим двоим удается зацепиться за торчащую из воды храмовую скульптуру, а потом вода сходит, и они остаются висеть там вместе, после чего живут долго и счастливо. Полный блеск! Классика!
— А как восприняли это агенты из секретной службы? — спросил я.
— Не знаю, они не сказали. Но, наверное, финал им не понравился.
Натан с Сарой сидели напротив нас, держась за руки и улыбаясь друг другу, и я решил, что им-то такой финал как раз очень нравится.
Я забыл предупредить:
НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НИКОМУ ОБ ЭТОМ НЕ РАССКАЗЫВАЙТЕ!!!
Договорились?
Трое мужчин сидят на скале. Камень — мокрый гранит. Конец каменного блока посреди снега, который растаял достаточно, чтобы конец этот выступил наружу. Вокруг скалы снег тянется во все стороны. На востоке он спускается до границы леса. На западе поднимается к скалистой стене, отвесно вздымающейся вверх, до самого неба. Скала, на которой сидят трое мужчин — единственное нарушение снежного поля, тянущегося от границы леса до стены. Следы лыж ведут к скале с севера и наискось пересекают склон. Люди греются на солнце, как сурки.
Один из мужчин сидит на корточках на снегу. Он невысок, у него массивные плечи, широкая грудь, сильные руки и ноги. Торс его обнажен. На нем серые спортивные брюки. Он нагибается, чтобы пристегнуть сапог к оранжевой лыже. На нем также нейлоновые гамаши, которые покрывают сапоги и бедра.
— Брайан, — говорит сидящий возле него, — я думаю, теперь мы можем приступить к обеду.
Этот второй мужчина высок и носит противосолнечные очки, подвешенные на цепочке к карману.
— Пи-итер, — протяжно говорит Брайан, — есть здесь абсолютно неразумно. Здесь едва хватает места, чтобы сидеть. Как только мы обогнем это плечо, но все преодолеем и окажемся на перевале.
Питер глубоко вдыхает воздух, потом выдыхает.
— Сейчас мне необходимо отдохнуть!
— О'кей, — говорит Брайан, — тогда немного отдохни. А я пойду к перевалу. У меня больше нет никакого желания оставаться здесь. — Он берет вторую оранжевую лыжу и вставляет сапог в крепление.
Третий человек, среднего роста и очень худой, смотрит на комья снега, приставшие к его сапогам. Затем берет желтые лыжи и встает на них. Питер замечает, что тот делает, и вздыхает. Он немного медлит, затем вытаскивает свои алюминиевые лыжи из снега, в который они были воткнуты.
— Посмотри на колибри, — говорит третий.
Он указывает на чистый снег. Оба его спутника глядят туда, куда он показывает, потом обмениваются обеспокоенными взглядами. Питер качает головой и смотрит на сапоги.
— Я не знал, что в Сьерре есть колибри, — говорит третий мужчина. — Какой красивый экземпляр! — Он неуверенно смотрит на Брайана. — Разве в Сьерре есть колибри?
— Ну, да, — говорит Брайан, — конечно, я думаю, они здесь есть. Но…
— Но не в это время года, Джо, — заканчивает Питер.
— Э-э… — говорит Джо и смотрит на снег. — Могу поклясться… Питер смотрит на Брайана. Лицо его озабочено. — Может быть, это просто отблеск света на комке снега, — задумчиво продолжает Джо. — О, да!
Брайан встает, вскидывает на плечи компактный синий рюкзак и ступает со скалы на снег. Нагибается, чтобы поправить крепление.
— Идем дальше, Джо, — говорит он. — Не беспокойся об этом. — Потом обращается к Питеру: — Этот весенний снег действительно странный.
— Вот встретится проклятый богом белый медведь, — говорит Джо.
Брайан качает головой, его зеркальные солнцезащитные очки отражают снег и Питера.
— Это лучшее время года для пребывания здесь, наверху. Если бы ты когда-нибудь пришел сюда с нами в январе или феврале, тогда бы ты понял это.
— Лето! — говорит Питер, поднимая огромный станковый рюкзак. Летом я хочу… чувствовать лучи солнца, видеть цветы и гулять без этих проклятых досок… — Он вскидывает лямку рюкзака на плечо и быстро делает шаг назад (стук алюминия о гранит), чтобы сохранить равновесие. Он неуклюже застегивает пояс и моргает от солнца. Сейчас где-то около полудня. Он вытирает лоб.
— Ты же не первый раз ходишь с нами сюда летом, — произносит Брайан. Сколько мы уже… Четыре года?
— Время, — говорит Питер. — У меня просто нет времени. И это правда.
— У тебя же еще вся жизнь впереди, — насмешливо отвечает ему Брайан.
Питер воспринимает это замечание с раздражением, и с мрачным видом ступает на снег.
Они поворачиваются к Джо, который все еще яростно смотрит на снег.
— Эй, Джо! — говорит Брайан.
Джо вздрагивает и поднимает глаза.
— Пора идти, ты помнишь?
— О, да, конечно. Еще секундочку… — Джо готовится идти.
Три человека на лыжах.
Брайан идет впереди. При каждом шаге его ноги глубоко погружаются в снег. Джо идет следующим. Он тщательно ставит свои лыжи в след Брайана, так, что они едва погружаются в снег. Питер не обращает внимания на отпечатки или следы. Его лыжи или тонут в снегу рядом, или снимают лыжню, проложенную двумя другими. Его лыжи скользят по склону, так что он часто поскальзывается.
Склон становится круче. Трое мужчин потеют. Особенно часто соскальзывает влево Брайан. Он останавливается и снимает лыжи. Теперь над ними больше не видно каменной станы. Склон стал намного круче. Брайан прикрепляет лыжи к рюкзаку и снова вскидывает его на спину. Он надевает правую рукавицу и идет дальше, сильно согнувшись, все время упираясь кулаками в склон.
Джо и Питер останавливаются там, где стоял Брайан. Делают то же самое. Джо показывает на Брайана, который направляется прямо к краю снега, туда, где склон круче пятидесяти градусов.
— Странный трехногий спутник, — говорит Джо и смеется. Пожиратель снега.
Питер ищет в рюкзаке перчатку.
— Почему бы нам просто не пойти вниз, к деревьям, и не избежать этого проклятого склона?
— Вид оттуда не так хорош.
Питер вздыхает. Джо ждет, берет в рот снег и смотрит на Питера странным взглядом. Питер натер лицо маслом от солнечных ожогов и оно бежит по лицу. Поросшие щетиной щеки блестят в солнечном свете.
— Мне это кажется, — говорит он, — или мы действительно измучились здесь?
— Да, мы действительно измучились, — отвечает Джо. — Такие склоны всегда очень трудны.
Они смотрят на Брайана, который находится на самом крутом месте склона.
— А вы, парни, делаете шутку из этого снежного хлама? — спрашивает Питер.
Через секунду Джо вздрагивает.
— Извини, — говорит он, — о чем мы только что говорили?
Питер пожимает плечами и пристально смотрит на Джо.
— С тобой все в порядке? — спрашивает он и кладет руку в перчатке на руку Джо.
— Да. Да-а… Я только забыл. Опять!
— Каждый что-то забывает.
— Знаю я, знаю. — С подавленным вздохом Джо направляется по следам Брайана. Питер следует за ним.
Сверху они выглядят маленькими пятнышками, единственными движущимися предметами в море белого и черного. Снег ярко сверкает и призмы противосолнечных очков блестят. Они спускаются вниз, потом останавливаются, чтобы перевести дух. Брайан идет впереди, Питер следует за ним чуть сзади, а Джо сдавленным голосом разговаривает сам с собой, идя за ними обоими. Его рукавицы снова мокры. На запястьях образовались ледяные браслеты. Внизу, под ними, редкие деревья гнутся под порывами ветра, однако, на самом склоне ни дуновения и очень жарко.
Склон снова делается положе и они пересекают его. Брайан снимает рюкзак и достает оттуда подстилку. Он садится на нее, копается в рюкзаке. Через некоторое время Джо присоединяется к нему.
— Люди, — говорит он, — это было трудное дело.
— Нет, в общем-то, не очень трудное, — возражает Брайан. — Просто это было довольно скучно. — Он что-то жует из своих припасов и машет рукой в направлении горного хребта над тем местом, где они остановились. — Я действительно сыт по горло этим склоном. Я вскарабкаюсь на горный хребет, а потом пойду через перевал.
Джо смотрит на снежный склон, поднимающийся к горному хребту.
— Да, я тоже так думаю, Питер, и пойду дальше, а потом направлюсь через перевал к озеру Дорис. А оттуда можно отправиться еще выше.
— Верно. И несмотря ни на что, я тоже пойду вверх.
— Все в порядке. Позже мы встретимся на перевале.
Брайан смотрит на Джо.
— Хорошо?
— Ну, ясно.
Брайан снова вскидывает рюкзак на плечи, поворачивается и начинает карабкаться на склон. Он слегка наклоняется вперед и делает большие, осторожные шаги. Глядя ему вслед, Джо говорит сам себе:
— Это же чудовище с горбом-рюкзаком. Существо с домом на плечах. Гигантская снежная улитка. На плечо и в горы. Рум-ди-дум. Рум-ди-дум-ди-дум…
Питер идет по горному склону. Медленно и бездумно. Затем расстилает подстилку и садится возле Джо. Через некоторое время дыхание его восстанавливается, делается более равномерным.
— Где Брайан?
— Он поднялся тут.
— Нужно ли нам идти туда?
— Я думаю, мы должны последовать за ним, а потом идти к перевалу.
— Боже мой.
— Мы пойдем к озеру Дорис.
— Знаменитое озеро Дорис, — насмешливо говорит Питер.
— Джо угрожающим жестом поднимает палец.
— Ты знаешь, это действительно мило.
Джо и Питер бредут. Вскоре они начинают дышать в одном ритме. Они пересекают горный луг, который, как терраса, вдается в эту местность. Он усеян маленькими обтаявшими отверстиями и дыхание путников очень неравномерно.
— У меня замерзли ноги, — говорит Питер, идущий в метре позади Джо.
Джо оборачивается.
— Это система охлаждения. Основная часть моей крови такая горячая, что я могу держать снег и рука не стынет. Но ноги холодные. Я думаю, где-то около коленей есть место, где температура почти идеальна. Мои колени чувствуют себя просто великолепно. Я живу там и все просто великолепно и приятно.
— У меня колени болят.
— Гм, — мычит Джо, — это проблема.
После долгого молчания, во время которого слышен только скрип снега и стихий стук сапог о лыжи, Питер говорит:
— Я, собственно, даже не знаю, почему так устал. Почти всю зиму я играл в баскетбол.
— Горы совсем не такие плоские, как баскетбольная площадка.
Джо идет немного быстрее, чем Питер, и расстояние между ними постепенно увеличивается. Он смотрит налево, на покрытую деревьями равнину. Однако, поскользнувшись несколько раз, он, наконец, снова переводит взгляд на снег перед собой. Дыхание его шумно. Он смахивает со лба пот. Он что-то немелодично мурлычет себе под нос. Потом заводит ритмичный напев и при каждом шаге напевает только одно слово: зверь, зверь, зверь, зверь. Кажется, что его лыжи рисуют узор на волнистом, неровном, ярко-белом снегу. Белый свет взрывается на оправе его очков. Он останавливается, чтобы подтянуть крепление, и видит, что они готовы. В двадцати-тридцати метрах впереди стоит дерево. Он направляется туда и пытается добраться до него.
Через некоторое время он достигает дерева. Смотрит на него. Старый сучковатый можжевельник Сьерры. Кустистый и не очень высокий. Вокруг можжевельника разбросаны тысячи черных сосновых игл. Каждая игла чть погружена в собственное маленькое отверстие в снегу. Джо несколько раз открывает рот, потом говорит:
— Обман? — Он качает головой, идет к дереву и касается его. — Не знаю. — Он нагибается к можжевельнику. Его нос в нескольких сантиметрах от коры. Кора отстает от дерева, как хрупкие листики слоеного теста. Он протягивает руку и обнимает ствол. — Дееееерево, — произносит он. Дееереввво.
Он повторяет это, когда Питер, тяжело дыша, подходит к нему. Джо обходит вокруг дерева и показывает на спуск по другую сторону от него, маленькую котловину, глубоко вдающуюся в горную цепь.
— Озеро Дорис, — говорит он и смеется.
Питер непонимающе смотрит на небольшой кружок сгадкого снега в центре котловины.
— В основном, оно замечательно летом, — говорит Джо. Питер кривит губы и кивает. — Но это не перевал, — продолжает Джо. — Перевал вон там. — Он указывает на запад.
На западе котловины горная цепь немного понижается и образует широкое симметричное «U», почти точный полукруг, заполненный языком глетчера и голубым небом. Джо улыбается.
— Перевал Рокбаунд. Этот вид ты не сможешь забыть всю жизнь. Мне кажется, я вижу там Брайана. Я поднимусь к нему.
Он направляется на запад. Он проходит мимо озера, потом поднимается по склону, который тянется от берегу озера к перевалу. Слой снега на склоне тонок и пластиковые лыжи скребут о выступы непокрытого снегом гребня. Он двигается быстро, делает большие шаги и тяжело дышит. Склон становится положе, и он уже видит хребет и перевал. Ветер дует в лицо, с каждым шагом становится все сильнее. Когда он достигает ровной площадки на самом верху перевала, поднимается настоящая буря. Его рубашка вздувается от ледяного ветра, глаза слезятся. Он чувствует, как с лица сдувает пот. Брайан все еще несколько дальше на перевале. Он поднимается на северный склон хребта. Ветер доносит до Джо громкий стук его шагов. Джо снимает рюкзак и машет руками. Он протягивает их на запад. Он на перевале.
Под ним на западе находится огромная круглая котловина, настоящий амфитеатр, который должен заполниться темным глетчером, спускающимся с перевала. Стенки котловины почти свободны от снега, огромные гранитные уступы блестят на солнце. Снежная цепь — плоское белое пятно обозначает долину, которая протянулась из котловины на запад. Невысокие горные цепи тянутся рядами до самого застланного дымкой горизонта.
Позади провала озера Дорис открывается вид на глубокую долину, которую они оставили за собой. Джо снова глядит на запад. Ветер снова дует ему в лицо. Брайан переваливает через седловину первым.
— Здесь немного ветрено! — кричит Джо.
— На перевале всегда ветрено, — говорит Брайан. Он снимает рюкзак и ликует, как Джо. Он подходит к Джо и осматривается. — Дружище, сейчас хорошее время года, а я уж думал, что мы никогда больше не вернемся сюда. — Он хлопает Джо по плечу. — Честное слово, я счастлив, что ты здесь.
— Я тоже, — кивает Джо. — Я тоже.
Они останавливаются.
Питер присоединяется к ним.
— Посмотри! — восклицает Брайан и протягивает руку на запад. Разве это не удивительно, не чудесно? — Некоторое время Питер смотрит на панораму гор, потом кивает. Он снимает рюкзак и опускается за скалами, защищающими его от ветра.
— Холодно, — говорит он. Руки дрожат, когда он открывает рюкзак.
— Надень свитер, — быстро советует Брайан, — и съешь что-нибудь.
Джо снимает лыжи и обходит перевал. Он удаляется от Брайана и Питера. Незащищенные скалы состоят из коричневого, иссеченного ветром гранита и покрыты мозаикой красных, черных и зеленых пятен. Джо приседает, чтобы поближе рассмотреть одну из трещин, и поднимает треугольный камень. Бросает его на запад. Тот летит по длинной дуге и падает вниз.
Брайан и Питер обедают. Они прислонились к огромному валуну, который защищает от ветра. Там, где они сидят, довольно тепло. Брайан ест сыр, который отрезал от огромного куска. Питер кладет на колени мамалыгу и выжимает на нее из пластикового тюбика земляничное варенье. Потом берет бутылку с жидким маслом и щедро поливает поверх варенья.
Брайан бросает взгляд на это творение и отводит глаза.
— Это похоже на дерьмо!
— Ну, — говорит Питер, — есть так есть. Мне кажется, ты станешь здесь законченным прагматиком.
— Да, но…
Питер глотает мамалыгу. Брайан принимается за сыр.
— Ну, как тебе понравилась наша утренняя прогулка? — спрашивает Брайан.
— Я читал, — говорит Питер, — что лыжи изобрели индейцы прерий. Для ровной местности. Здесь, в горах, склоны… — Он заталкивает в рот еще один кусок…. - так ужасны!
— Раньше ты охотно поднимался сюда.
— Но это же было летом.
— А сейчас еще лучше. Кроме нас, наверху ни одного человека. И куда ни бросишь взгляд, повсюду снег.
— Да, я уже заметил, что ты там высматриваешь. Но мне некогда пялиться на снег так пристально. Слишком много работы.
— Работы! — насмешливо тянет Брайан. — Старая поговорка: «Бюрократия исказила твой образ мыслей», Питер.
Питер, уплетающий за обе щеки, казалось, был оскорблен. Они продолжали есть. Одна из бессмысленных песенок Джо звучала в воздухе.
— Мы только что говорили об искаженным мышлении, — говорит Питер.
— Да. Но ты не теряешь его из виду?
— Вроде бы нет. Хотя не знаю, что делать, если он вдруг потеряется.
Брайан оглядывается и поворачивает голову, чтобы заглянуть за валун.
— Эй, Джо! — ревет он. — Иди поешь чего-нибудь!
Оба видят, как Джо вздрагивает при звуках голоса Брайана. Однако, на мгновение оглянувшись, он продолжает играть камнями.
— Он снова невменяем, — говорит Брайан.
— Он больной парень, — отвечает Питер. — Таким его сделали эти врачи.
— Таким его сделал несчастный случай. Врачи спасли ему жизнь. Ты не видел его в больнице, а я видел. Десять-двадцать лет назад человек с таким ранением мог вести только растительную жизнь в сумасшедшем доме. Когда я увидел его, то подумал, что он окончательно слетел с катушек.
— Да знаю я, знаю. Человек, в которого попал отлетевший защитный кожух.
— Но ты не знаешь, что с ним сделали.
— Ну, так что же с ним сделали?
— Ну, с ним сделали то, что они называют аксонным восстановлением. Во всех местах, где были нарушены нервные связи. В принципе, это значит, что они заново регенерировали часть его мозга.
— Регенерировали?
— Да! Ну, именно нарушенные связи. Как рукав звездного облака. Понимаешь?
— Нет. Просто я однажды куплю тебе это. — Питер смотрит через валун на Джо. — Я только хочу надеяться, что им удастся все это вырастить — бах, бах! Может, у него снова провал в памяти и сейчас он ходит по ниточке на краю пропасти?
— Нет. Насколько я могу судить, он, к сожалению, забыл, как говорят и ведут беседы. Я думаю, это процесс новой организации. Но здесь это вряд ли играет какую-то роль. — Брайан встает. — Эй, Джо! ОБЕДАТЬ!
— Все же это играет роль, — говорит Питер. — Предположим, что он забыл слово «пропасть». Он забыл понятие и значение этого слова. Он говорит самому себе: я просто пойду к этому озеру внизу и — гоп-ля! — шагает в пропасть.
— Ах, это, — говорит Брайан. — Такого с ним не произойдет. Понятия, значения или концепции не нуждаются в словах.
— Что? — восклицает Питер. — Значения не нуждаются в словах? Ты шутишь? Дружище, я думал, что сумасшедший все-таки Джо!
— Нет, я серьезно, — говорит Брайан и быстро меняет обычную сдержанность на заинтересованную живость. — Сенсорная чувствительность, подсознательное восприятие действует всегда, только по-особому. Но у нас это сознательный ход мыслей. Во всяком случае, этого вполне достаточно, чтобы удержать его от падения в пропасть. — Однако, несмотря на свое утверждение, он снова оглядывается через плечо. Там стоит Джо и кивает, словно соглашается с ним.
— Да, язык — это контактная линза, — говорит Джо…
Питер и Брайан переглядываются.
— Контактная линза на глазном яблоке. Краски светятся в этой линзе, состоящей из аркостекла, а она отражает их в мозг под нужным углом. Угол дерева или угол скалы.
Питер и Брайан поражены.
— Значит, ты потерял свою контактную линзу? — отваживается спросить Брайан.
— Даа! — Джо бросает на него благодарный взгляд. — Что-то в этом роде.
— Но что же тогда у тебя в голове?
Джо пожимает плечами.
— Хотел бы я это знать! — через некоторое время, пытаясь подыскать нужные слова, говорит он. — Я чувствую вещи. Я чувствую, что что-то не так. Может быть, для этого есть другие слова, но я не уверен. Все в беспорядке, все это только… краски. Названия исчезли. Понимаете?
Брайан качает головой и вымученно улыбается.
— Гм, — говорит Питер, — похоже, ты вынужденно испытываешь некоторые затруднения в обретении своего рассудка.
Все трое смеются.
Брайан встает и убирает пластиковую подстилку в рюкзак.
— Подожди минутку, — говорит Питер. — Мы только что прибыли сюда. Почему бы тебе просто не задержаться здесь ненадолго? Перевал высшая точка нашей прогулки, а мы здесь находимся всего полчаса!
— Слишком долго, — говорит Брайан.
— Но недостаточно. Я устал.
— Мы прошли только семь километров, — неторопливо объясняет Брайан. — Только что славно поели. А теперь можем вторую половину дня спускаться по горному склону. Это же великолепно!
Питер глубоко вдыхает воздух, задерживает дыхание и решает, что лучше ничего не отвечать. Он тоже заталкивает коврик в рюкзак.
Они готовы покинуть перевал. Рюкзаки и лыжи на плечах. Брайан в последний раз подтягивает пояс. Питер смотрит вверх на горный хребет. Джо смотрит вниз, на далекую котловину, полную снега и скал, которая протянулась на запад. Послеполуденное солнце ярко сияет над ними. Тень облака быстро мчится над этим естественным амфитеатром к ним, накрывает западную сторону перевала и они на мгновение оказываются в этой тени.
— Смотрите! — кричит Джо. Он показывает на южную сторону перевала. Брайан и Питер смотрят туда…
Коричневая молния. Пара рогов, расплывающиеся пятна на мелькающих ногах, отдаленный стук падающих камешков.
— Горный козел! — говорит Брайан. — Слушайте, — он быстро бежит по седлу перевала к южной части хребта, все время посматривая вниз, — он еще тут! Идите же скорее сюда!
Джо и Питер спешат к нему.
— Ваши парни никогда не смогут поймать этих животных, — говорит Брайан.
Южная стена отлогая и усеяна валунами. Люди зигзагами идут от одного пятна снега к другому. Они цепляются за каменные выступы и впиваются пальцами в щели, напрягаясь, чтобы преодолеть каменные ступени высотой по пояс. Они тяжело дышат и часто останавливаются. Брайан оставляет остальных позади. Питер отстает. Брайан и Джо что-то кричат друг другу о козлах.
Брайан и Джо переваливают через хребет, карабкаясь по осыпающемуся склону. Вершина хребта, герб из растрескавшихся скал шести-семи метров шириной, словно высокогорная дорога — почти ровная. Однако, поднимается она все еще довольно круто, загораживая вид на юг. Люди смешат к тому месту, где, похоже, находится высшая точка хребта, и внезапно получают возможность взглянуть на целый километр на юг.
Они останавливаются посмотреть. Горная цепь поднимается и опускается равномерными уступами до самой высокой вершины. За вершиной она резко опускается, затем снова поднимается и так далее, а затем, наконец, образовывает гигантское копище черных пиков. На востоке в долину, идущую параллельно хребту, спускается крутой, покрытый снегом склон. На западе отроги сменяются высокогорными ущельями и образуют зазубренную пустыню из скал и снега. Горная цепь прорезает все это посредине, возвышаясь над всем, что можно видеть. Джо стучит сапогом по массивной скале.
— Древний горный хребет. Первобытное образование, — говорит он. Мне кажется, я все еще вижу козлов, — и указывает пальцем. — Где Питер?
Появляется Питер. Лицо его напряжено. Он спотыкается о камень и делает быстрый шаг, чтобы не потерять равновесие. Добравшись до Брайана и Джо, он сбрасывает рюкзак на землю.
— Просто странно, — говорит он. — Мне опять нужен отдых.
— Но мы не можем разбить лагерь здесь, — саркастически отвечает Брайан и жестом показывает на хаос камней и скал, на которых они стоят.
— Мне все равно, — говорит Питер и садится.
— Мы же после обеда идем только час, — протестует Брайан. — Мы постараемся добыть на ужин одного из этих козлов.
— Устал, — говорит Питер. — Я устал. Я должен отдохнуть.
— Что-то ты сегодня чертовски быстро устаешь!
Яростное молчание.
— Вы, парни, слишком много блеете, — тихо говорит Джо.
Долгое молчание. Брайан и Питер глядят в разные стороны.
Джо указывает на первое углубление почвы на хребте, где гранитная плита образовывает почти ровную поверхность, края которой присыпаны песком.
— Почему бы нам не разбить лагерь там? Мы с Брайаном оставим рюкзаки и ненадолго прогуляемся по хребту. Питер пусть отдохнет, а потом, может быть, разведет костер. Если найдет где-нибудь дрова.
Брайан и Питер соглашаются на это предложение и пускаются к предполагаемому месту отдыха.
Два человека карабкаются вперед. Они быстро продвигаются по пологим склонам, по ухабистой дороге на вершине хребта. Голые скалы, поверх которых они смотрят, раздроблены на тысячи частей, разбиты льдом и молниями. Из черного гранита выступают обломки коричневых камней, образуя концентрические кольца. Люди изумленно смотрят на валуны, которые выглядят так, словно уже находились в этой горной цепи, когда та начала подниматься вверх. Люди прыгают с камня на камень, нагибают и выпрямляют освобожденные от груза спины. Увидев козла, Брайан показывает вперед.
— Видишь?
— Конечно, — говорит Джо, не поднимая взгляда. Брайан замечает это и возмущенно фыркает.
Тень от хребта сгущается в восточной долине. Джо перескакивает с камня на камень и непрерывно болтает с Брайаном. Он в нескольких метрах позади Брайана.
— Отметь это, отметь. Ты отметь это. Иииимя. Отмееееть эээто. Что за идея. Я натер на ногах три пузыря. Левую ногу я уже стер до крови… — Пауза, чтобы вскарабкаться на гранитную плиту высотой по плечо. — На правой пятке я натер мозоль и еще одну на щиколотке, и растянул ахиллесову связку. Но пока мне еще не больно, и я скажу, когда почувствую боль. Это скорее, как маленькая шутка, забава. Легкое покалывание в пятке. — Он глубоко вдыхает, чтобы продолжить. Небольшой вскрик. При каждом шаге небольшой вскрик. — Это пятка, привет, Джо. Это мозоль, привет, Джо. Удивительно. Как я себя чувствую, вероятно, не почувствуешь в сапогах. Я должен их снять!
— Оставь их лучше в покое, — серьезно говорит Брайан.
Джо улыбается.
Склон с каждым шагом становится все круче, а вершины хребта заметно меньше. Они идут все медленнее и осторожнее. Разбитые скалы далеко отходят от массива хребта. Оба мужчины, наконец, на четвереньках переваливают через хребет. Левая нога на западном склоне, а правая — на восточном. Обе стороны резко спускаются вниз, особенно западная. Солнце золотит стерильно чистый склон. Джо проводит рукой по краю хребта.
Хребет расширяется и они могут идти дальше. Скалы растрескавшиеся, кругом хрупкие, плоские, угловатые обломки, покрытые пятнами.
— Первоклассный гранит, — говорит Джо.
— Собственно, это диорит, — объясняет Брайан. — Диорит или даже граббо. Вулканические породы. Состоят из полевого шпата и темных включений.
— О, не говори мне ничего, — отвечает Джо. — Я уже рад, если у меня будет просто гранит. Кроме того, эти штуки были гранитом намного дольше, чем геологи дали им названия. В названиях нет ничего, кроме путаницы. — Стоя неподвижно, он пристально всматривался в скалы. Граббо, граббо… это звучит, как одно из моих слов.
Они извиваются между валунами и отвесно вздымающимися карнизами. Они наталкиваются на кварцевый вырост, поднимающийся из черного гранита. Вырост выглядит сильно разбитым, словно по его вершине ударили гигантским молотом.
— Розовый кварц, — говорит Брайан и идет дальше. Джо смотрит на вырост с широко раскрытым ртом. Он опускается возле него на колени, чтобы подобрать кусок кварца. Рассматривает его. Видит, что Брайан направляется дальше, поднимается и говорит самому себе:
— Я хочу знать все!
Внезапно они оказываются на вершине. Все теперь находится под ними. Джо неожиданно останавливается около Брайана. Они молча стоят почти вплотную друг к другу. Ветер свищет вокруг. На юге горная цепь понижается, потом снова поднимается скопищем вершин, которые они уже видели, когда впервые оказались на хребте. На все четыре стороны тянутся крутые горы, белые складки уходят до самого горизонта. Не двигается ничего, кроме ветра.
— Я спрашиваю себя, — говорит Брайан, — куда делись эти козлы?
Двое сидят на вершине горы. Брайан разгребает кучу камней и вытаскивает ржавую жестянку.
— Ага, — говорит он, — это коза оставила нам след. — Из жестянки он достает кусок бумаги. — Ну, здесь у нас есть ее имя — Диана Хантер.
— О, дерьмо! — восклицает Джо. — Разве это имя! Дай сюда. — Он берет жестянку из рук Брайана, крышка ее при этом отлетает. Пачка бумаги — десять-двадцать листков — выпадает оттуда, листки плывут по ветру на восток. Листки танцуют в потоке воздуха. Джо достает последний листок, оставшийся в жестянке, читает: — Роберт Спенсер, 20 июля 2014 года. Это памятная коробка, которую оставляют люди, поднявшиеся на горную вершину.
— Как может прийти в голову такая глупая идея? — смеется Брайан. Особенно на вершине, на которую так легко можно подняться? — Он снова смеется.
— Я думаю, стоит собрать как можно больше этих листков, — с сомнением говорит Джо и смотрит вниз с крутой вершины.
— Зачем? Их содержание, скорее всего, никогда нам не пригодится.
— Разве можно знать заранее? — отвечает Джо, улыбаясь самому себе. — Это может быть очень полезно. Представь себе: по всем Соединенным Штатам воспоминания об этой вершине выветриваются у последних двадцати человек, — он махнул рукой на восток. — Бай-бай…
Они сидят молча. Дует ветер. Мимо плывут облака. Солнце клонится к горизонту. Джо говорит короткими фразами, размахивая руками. Брайан слушает его и смотрит на облака. В одном месте он вмешивается:
— Ты новое существо, Джозеф.
Джо поднимает голову.
Потом они сидят и наслаждаются видом. Становится холодно.
— Сокол, — тихо говорит Брайан. Они наблюдают темные пятнышки, поднимающиеся в потоке воздуха.
— Козел, — говорит Джо. — Он король путешественников.
— Нет, он движется не так.
— А я говорю тебе, это козел.
Пятнышко поворачивается в воздухе и поднимается все выше и выше над миром, без труда парит в потоках восходящего воздуха, чуть корректируя парение, пока, наконец, не оказывается над гигантской угловатой вершиной, и внезапно падает на эту вершину, все быстрее и быстрее, уже со скоростью камня. Оно исчезает за выщербленными черными зубцами.
— Сокол, — вздыхает Джо. — Сокол падает. Падает.
Они смотрят друг на друга.
— Да, — говорит Брайан, — завтра мы отправимся туда и посмотрим.
Скользя вниз по снегу, проскальзывая два-три метра при каждом шаге, они в быстром темпе возвращаются назад, в лагерь. Прогулка, как во сне, словно они — влево-право, влево-вправо — рысью бегут по склону.
— А как с козлами? — спрашивает Джо. — Я не вижу никаких их следов.
— Может, это была только галлюцинация, — говорит Брайан. — Как можно еще назвать это?
— Безумием вдвоем.
— Мне не нравятся звуки этих слов. — Они молча продолжают скользить вниз по снежному склону. С расставленными ногами, словно едут на лыжах.
— Я надеюсь, Питер развел костер. Наверху довольно холодно.
— Говорят, это часть психического ландшафта, — Джо снова разговаривает сам с собой. — Конечно, почему бы и нет? Я говорю тебе, это приблизительно то, чего я и ожидал. Ничего странного, что я все перепутал. То, что ты видел, вероятно, было беглой мыслью обо мне, которая мелькнула в пустыне. — Через некоторое время они видят седловину, где оставили Питера, далеко внизу, среди скал. Там мелькают желтые искры. Двое мужчин кричат и вопят:
— Костер! КОСТЕР!
В песчаном лагере, в углублении между плитами, они приветствуют Питера и с торопливостью голодных людей роются рюкзаках. Джо достает свой котелок, набивает снегом и ставит на огонь. Затем он садится возле Питера.
— Наши парни слишком долго отсутствовали, — говорит Питер. — Вы нашли козлов?
Джо качает головой.
— Они превратились в соколов. — Он сдвигает котелок на более сильное пламя. — Как я рад, что ты развел огонь, — говорит он. — Адская работа на таком ветру верно? — Он начинает стаскивать сапоги.
— Здесь не особенно много топлива, — говорит Питер, — но немного ниже я обнаружил сухое дерево.
Джо вытаскивает горящую ветку, морщит лоб.
— Можжевельник, — довольно говорит он. — Хорошее дерево.
Брайан появляется в меховой куртке, меховых штанах и меховых унтах. Питер умолкает. Джо замечает это, украдкой бросает взгляд на Питера и снова морщит лоб. Он резко встает, идет к своему рюкзаку и достает меховые унты. Он возвращается к костру и, наконец, снимает сапоги. Ноги у него белые и влажные, с красными пузырями.
— Они выглядят скверно, — говорит Питер.
— Ах, это! — Джо выливает растаявший снег из горшка себе на ноги и начинает топить еще. Затем надевает меховые унты.
— Парни, вы еще помните, — говорит Джо, — как в гостиной нашей квартиры вы устроили борцовский ринг?
— Да, и при этом спалили все ковры.
— И разбили лампу, которая никогда не горела по-настоящему…
— А потом ты разбушевался — смеется Брайан. — Бушевал, все бил и пытался оторвать мне ухо. — Они смеются, а Питер кивает и улыбается, смущаясь и гордясь.
— Питер победил, — говорит Джо.
— Верно, — отвечает Брайан. — Его плечо было на мате, иначе его прижали бы к ковру. Это была победа для спортивных фанатиков всего мира.
Питер тяжело кивает, имитируя что-то похожее на согласие.
— Но сегодня вечером я, конечно, не смог бы победить тебя, добавляет он. — Я устал. Наверное, я не гожусь для странствий в снегах.
— Тогда будь сильным, — говорит ему Брайан. — Но сегодня ты с нами действительно преодолел нелегкий путь. Я знаю очень мало людей, которые могли бы с нами пойти.
— А как насчет Джо? Того, который большую часть прошлого года пролежал в кровати?
— Да, но теперь он, кажется, сошел с ума.
— Я и до этого был сумасшедшим, — протестует Джо, и все смеются.
Брайан высыпает в котелок макароны и усаживается на камень возле Питера, чтобы тот мог позаботиться о своем котелке. Они начинают вспоминать те дни, когда были студентами и жили вместе. Джо улыбается, слушая их. Он чуть было не переворачивает свой котелок и остальные кричат на него.
— Эта черная вещь — котелок, Джозеф, — говорит Питер. — Желтая вещь — огонь. Попытайся запомнить.
Джо улыбается. Из котелка поднимается пар, вечерний бриз уносит его на восток.
Трое мужчин сидят у костра. Джо очень медленно встает и осторожно направляется к своему рюкзаку. Он расстилает изолирующую подстилку и вытаскивает спальный мешок. Затем выпрямляется. На западе блестят вечерние звезды. Темнеет. Двое мужчин позади смеются над чем-то, что говорит Питер.
На востоке звезды. Часть неба бархатно-синяя. Ветер тихонько посвистывает в скалах. Джо поднимает камень и начинает пристально, внимательно рассматривать его.
— Камень, — говорит он. Он сжимает камень в кулаке и потрясает им, протягивая его к вечерним звездам, загорающимся на небе. — Камень! — В его глазах блестят слезы. Он смотрит на горную цепь:
— Эй, Джозеф! Ты, идиот!
— Остряк!..
— иди позаботься о своем горшке, пока он не залил костер.
Джо идет к куче дров. Улыбается, кладет в костер небольшие поленья. Костер вспыхивает ярким желтым пламенем в вечерних сумерках.
А. Развитие того, кто рождается слепым — а я таким и родился, — отличается от развития зрячих. Причины этого понятны. Развитие ребенка, физическое и духовное, в значительной мере связано со зрением, которое координирует чувства и действия. Когда зрение отсутствует, реальность — трудно ее описывать — представляется чем-то вроде пустоты, в которой обретают существование преходящие вещи: ты слышишь, хватаешь предметы, суешь в рот, а если роняешь или если наступает тишина, вещи уходят в небытие, перестают существовать. Откровенно говоря, подобное ощущение возникает у меня едва ли не каждую секунду. Разумеется, зрячих детей тоже необходимо приучать к «постоянству» предметов: ведь стоит спрятать игрушку за ширму, как младенец вообразит, что та перестала существовать; однако зрение (скажем, он замечает, что игрушка или человек чуть-чуть выступает из-за ширмы) намного облегчает восприятие предмета как сущего. Со слепыми же детьми все гораздо сложнее, на обучение уходят месяцы, а то и годы. А при отсутствии понятия об объективной реальности невозможно приобрести представление о самом себе, без которого все явления и события словно являются «продолжениями» тела. Осязательное пространство — тактильное, пространство тела, — расширяется и заполняет пространство визуальное. Всякий слепорожденный рискует увязнуть в самом себе.
С. Отметим точку А, затем точку В. Через них можно провести одну-единственную линию — АВ. Допустим, что события, происходящие адрон за адроном в невообразимо краткий миг действительности, который называется настоящим, это точки. Если соединить их между собой, появятся линии и фигуры — фигуры, которые придадут форму нашим жизням, нашему миру. Если бы мир являлся евклидовым пространством, тогда мы смогли бы постичь формы своих жизней. Однако он вовсе не евклидово пространство, а потому наше понимание — не более, чем математическая редуктивная система. Иными словами, язык как разновидность геометрии.
АВ. Мои первые воспоминания — о рождественском утреннике, когда мне было около трех с половиной лет. Среди прочего я получил в подарок мешочек со стеклянными шариками и был зачарован тем ощущением, какое испытал, ощупывая тяжелые стеклянные сферы, такие гладкие, звонко постукивающие друг о друга, столь схожие между собой. Не меньшее впечатление произвел на меня кожаный мешочек — необычайно податливый, весь какой-то услужливый; вдобавок, он затягивался кожаным же шнурком. Должен заметить, что с точки зрения «тактильной эстетики» нет ничего более прекрасного, чем хорошо смазанная кожа. Моей любимой игрушкой был отцовский ботинок. Так вот, я катался на шариках по полу, улегшись на них животом (непосредственный контакт), и вдруг очутился рядом с елкой, очень и очень колючей. Я поднял руку, чтобы сорвать несколько иголок и растереть их пальцами, и неожиданно прикоснулся к чему-то такому, что принял в возбуждении от игры за еще один шарик. Я дернул — и елка рухнула на пол.
Поднялась суматоха, которую я помню не слишком отчетливо: звуки будто записаны на магнитофон, причем ленту постоянно перематывают, и слышны только невразумительные вопли. Моя память — моя жизнь — неудачная запись на магнитной ленте.
ВА. Как часто я копался в воспоминаниях, разыскивая что-либо ценное, наподобие вот этого, пришедшего из той поры, когда происходило обретение сознания? Когда впервые обнаружил мир за пределами собственного тела, вне досягаемости рук? То было одним из самых больших достижений — возможно, величайшим; однако я забыл, что к нему привело.
Я читал, узнавая заодно, как ведут себя другие слепорожденные. Осознал, сколь многое зависело тут от моей матери, начал понимать, почему отношусь к ней именно так, почему столь сильно скучаю.
Моя жизнь известна мне благодаря словам: мир превратился в текст — это происходило беспрерывно. Т. Д. Катсфорт определил подобное состояние как вхождение в мир «вербальной нереальности», и такова, отчасти, доля любопытного слепца.
О. Я никогда не стремился подражать Джереми Блесингейму, с которым работал на протяжении нескольких лет: его кабинет находился через шесть дверей от моего. Мне казалось, он один из тех, кому в присутствии слепого становится чрезвычайно неудобно; обычно такие люди чувствуют облегчение, только когда слепец помогает им, что, поверьте, достаточно сложно. (Впрочем, я, как правило, не предпринимал ни малейших попыток). Джереми пристально наблюдал за мной, это чувствовалось по голосу, и было ясно: он с трудом верит в то, что перед ним член редколлегии журнала «Топологическая геометрия», в который время от времени он присылал свои работы. Он был хорошим математиком, замечательным топологом, опубликовал у нас ряд статей, и между нами установились вполне дружеские отношения.
Тем не менее, он постоянно что-то вынюхивал, вечно пытался узнать у меня что-нибудь новое. В то время я напряженно разрабатывал геометрию n-мерных систем; последние результаты, полученные на различных установках, в том числе на большом ускорителе частиц в Оаху, придали работе довольно неожиданное направление: судя по всему, отдельные субатомные частицы как будто перемещались в многомерном пространстве. Салливен, Ву и другие физики забрасывали меня письмами со множеством вопросов. Им я с удовольствием отвечал и объяснял, но вот с Джереми никак не мог догадаться, что тому нужно. В одном разговоре с ним я обронил пару-тройку фраз, которые затем появились в какой-то его статье; в общем, складывалось впечатление, что ему требуется помощь, хотя просить он о ней не желает.
Что касается облика Джереми… На солнце он представлялся мне неким зыбким, мерцающим световым пятном. Удивительно, что я таким образом способен видеть людей; в чем тут причина, сказать не могу — кто знает, зрение это или что другое? — а потому нередко ощущаю себя не в своей тарелке.
Теперь, годы спустя, я сознаю, что слегка преувеличивал свое беспокойство.
АС. Первое событие, связанное с эмоциональным переживанием (предыдущие были всего лишь невразумительными проблесками памяти, которые, учитывая, какие чувства они вызывали, могли относиться к кому угодно), произошло на восьмом году моей жизни и, что в какой-то мере символично, касалось математики. Пользуясь шрифтом Брайля, я складывал в столбик, а потом, восхищенный своими способностями, пошел похвастаться отцу. Тот немного помолчал, а затем сказал: «Гмм… Старайся, чтобы цифры выстраивались строго по вертикали». Он взял меня за руку и провел моими пальцами по выпуклым значкам. «Заметил? Двадцать два оказалось левее, чем нужно. Ряды должны быть прямыми».
Я нетерпеливо отдернул руку. В груди приливной волной поднималось раздражение (наиболее знакомое ощущение, испытываемое по десять раз на дню). «Почему? — мой голос подскочил до визга. — Какая разница?..»
«Весьма существенная, — ответил отец, человек, в общем-то, не слишком аккуратный, что я усвоил на собственном опыте, раз за разом спотыкаясь о разбросанные где попало вещи: кейс, коньки, ботинки… — Смотри, — он снова завладел моей рукой, — тебе ведь известно, что означают цифры. Вот двадцать два. Иными словами, двойка в разряде единиц и двойка в разряде десятков. Первая значит «два», вторая — «двадцать», хотя мы имеем здесь всего-навсего две цифры, верно? Что ж, когда складывают в столбик, в крайний правый ряд записывают единицы. Следующий — десятки, а дальше идут сотни. У тебя тут три сотни, правильно? Значит, если ты отодвинешь двадцать два левее, чем следует, «двадцать» окажется в сотнях и вместо двадцати двух ты получишь двести двадцать. То есть ошибешься в подсчетах. Поэтому следи за тем, чтобы ряды были прямые».
Я словно превратился в громадный церковный колокол, языком которого было понимание, впервые в жизни я ощутил радость, какую впоследствии стал считать одним из величайших наслаждений: радость понимания.
Осознание же принципов математики позволило мне обрести силу, которой раньше так не хватало, силу, действенную не только в мире абстракций, но и в реальности. Помню, я запрыгал от восторга, а потом, под веселый смех отца, кинулся к себе в комнату и принялся составлять колонки, прямые, как грань линейки, и складывал, складывал…
А. Ах да, позвольте представиться. Карлос Олег Невский. Мать мексиканка, отец русский, военный советник. Родился в Мехико в 2018 году, на три месяца раньше срока — мать во время беременности заболела коревой краснухой. Результат: почти полная слепота (почти — потому что я отличаю темноту от очень яркого света). До пяти лет жил в Мехико, затем отца перевели в российское посольство в Вашингтоне. С тех пор лишь изредка покидал округ Колумбия. Родители развелись, когда мне было десять, а через три года мать уехала обратно в Мехико. До сего дня не могу догадаться, что их оттолкнуло друг от друга: они выясняли отношения вне пределов слышимости. Однако этот случай приучил меня к осторожности.
С 2043 года — профессор математики в университете Джорджа Вашингтона.
ОА. Холодным весенним днем, отправившись за второй чашечкой кофе, я столкнулся в факультетской столовой, где обычно никто не задерживается, с Джереми Блесингеймом.
— Привет, Карлос. Как дела?
— Замечательно, — отозвался я, шаря рукой по столу в поисках сахарницы. — А у вас?
— Тоже неплохо. Правда, мне тут задали одну задачку… Крепкий оказался орешек.
Джереми работал на Пентагон (что-то, связанное с военной разведкой), однако предпочитал не распространяться о своей деятельности, а я, разумеется, никогда не спрашивал.
— Да? — проговорил я, зачерпнув ложкой сахарного песку.
— Понимаете, речь идет о коде. Думаю, это вас заинтересует.
— Я не силен в криптографии.
В шпионских головоломках математики, как правило, раз-два и обчелся. Я принюхался и уловил аромат сахара, растворяющегося в дрянном кофе.
— Знаю, но… — в голосе Джереми послышался намек на раздражение. Естественно, как определить, слушаю я или нет? (Безразличие — разновидность самоконтроля). — Возможно, что это геометрический код. Дело в том, что одна подследственная рисует чертежи.
Подследственная? Ну и ну! Несчастный шпион, который что-то там царапает в своей камере…
— Я принес один из чертежей. Знаете, я сразу вспомнил о теореме, которую вы обсуждали в своей последней статье. Может, это проекция?
— Да?
— Да. Вдобавок, чертежи, как нам кажется, имеют какое-то отношение к ее речи. Она путает порядок слов, употребляет их как попало…
— Что с ней случилось?
— Ну… Пожалуйста, вот чертеж.
— Хорошо, посмотрю, — сказал я, протягивая руку.
— В следующий раз, когда вам захочется кофе, попросите меня. В моем кабинете стоит кофеварка.
— Договорились.
АВ. Полагаю, всю свою жизнь я задумывался над тем, что такое «видеть». Моя работа, несомненно, представляла собой попытку рассмотреть вещи внутренним зрением. Я видел «через чувства». Через язык, через музыку и, прежде всего, через геометрические правила. Со временем определились наилучшие способы «видения»: по аналогии с прикосновением, со звуком, с абстракциями. Понимать — познать геометрию во всех ее подробностях, чтобы надлежащим образом воспринимать физический мир, доступ в который открывает свет; в итоге обнаруживаешь нечто вроде платоновских идеальных форм, что скрываются за видимыми явлениями. Порой звон понимания заполнял все мое естество, и мне казалось, что я должен видеть, именно должен. Я верю, что вижу.
Но когда приходится переходить улицу иди искать ключи, которые лежат не на месте, от геометрии толку мало, и ты вновь вынужден пользоваться вместо глаз ушами и руками, после чего в очередной раз сознаешь, что видеть, увы, не видишь.
ВС. Попробую объяснить иначе. Проективная геометрия появилась в эпоху Ренессанса, к ней прибегали художники, заново заинтересовавшиеся перспективой, чтобы справиться с трудностями изображения на холсте трехмерного пространства. Так геометрия быстро стала изящной и могучей математической дисциплиной. Выразить ее суть не составит труда.
Геометрическая фигура на рисунке проецируется из одной плоскости в другую (мне говорили, что свет точно так же проецирует на стену картинку слайда). Заметьте, что, хотя некоторые параметры треугольника АВС — длина сторон, величина углов
— в треугольнике А'В'С» меняются, прочие остаются неизменными: точки по-прежнему точки, линии — линии; кроме того, сохраняются и отдельные пропорции.
Теперь вообразите, что видимый мир — треугольник АВС (метод редукции). Представьте, что он проецируется внутрь себя, на что-то иное, не На плоскость, а, скажем, на лист Мебиуса или на бутылку Клейна, или же, как в действительности, на более сложное пространство с весьма любопытными, уверяю вас, свойствами. Треугольник утратит ряд характеристик — к примеру, цвет, — но кое-что и сохранит. Так вот, проективная геометрия — искусство определения: какие характеристики, какие качества «пережгли» трансформацию…
Понимаете?
Способ познания мира, образ мышления, философия, выражение своей сущности. Видение. Геометрия для одного человека. Разумеется, неевклидова, точнее — чисто невскианская, предназначенная помогать мне проецировать зрительное пространство в слуховое, в осязательное, в мир внутри.
ОА. Когда мы снова встретились с Блесингеймом, он тут же спросил, что я думаю насчет чертежа. (Возможна как акустика, так и математика эмоций: уши слепых выполняют подобные вычисления каждый день; я сразу почувствовал, что Джереми волнуется.)
— Одного чертежа недостаточно. Вы правы, он смахивает на простую проекцию, однако там присутствуют странные поперечные линии. Кто знает, что они означают? Вообще же впечатление такое, что рисовал ребенок.
— Она не так уж молода. Принести еще?
— Что ж… — признаться, я был заинтригован. Новоявленная Мата Хари в пентагоновской темнице рисует геометрические фигуры и отказывается говорить иначе как загадками…
— Держите. Я на всякий случай захватил с собой. По-моему, тут можно проследить некую последовательность.
— Было бы куда проще, если бы я мог поговорить с этой вашей чертежницей.
— Не думаю. Хотя, — прибавил он, заметив мое раздражение, — если хотите, я, наверное, смогу ее привести.
— Чертежи можете оставить.
— Отлично, — в голосе Джереми слышалось не только облегчение: напряжение, торжество, страх и предвкушение… чего-то. Нахмурившись, я забрал у него чертежи.
Позднее я пропустил листы через специальный ксерокс, который выдавал копии с выпуклым текстом, и медленно провел пальцами по линиям и буквам.
Должен признаться: большинство геометрических чертежей не имеет для меня ни малейшей ценности. Если вдуматься, легко понять почему: это двухмерные представления о том, на что похожи трехмерные конструкции. То есть такие чертежи для слепого бесполезны, только запутывают. Скажем, я чувствую трапецоид; что он означает — именно трапецоид или какой-то прямоугольник, не совпадающий с листом, на котором изображен?
Или общепринятое представление плоскости? Ответ содержится лишь в описании чертежа. Без описания я могу всего-то навсего предполагать, что такое одна или другая фигура. Куда проще с трехмерными моделями, которые можно и ощупать руками.
Но сейчас приходилось действовать по-иному. Я провел ладонями по запутанному узору линий, несколько раз прочертил его специальной ручкой, определил наличие двух треугольников, углы которых соединялись прямыми, и линий, что продолжали в одном направлении стороны фигур. После чего попытался установить, какая из набора трехмерных моделей подходит к чертежу. Попробуйте как-нибудь сами и наверняка поймете, сколь велико бывает порой умственное напряжение. Проективное воображение…
Ну и ну! Чертеж походил на весьма приблизительное геометрическое представление теоремы Дезарга.
С. Теорема Дезарга — одна из первых, выведенных непосредственно для проективной геометрии. Ее доказал в середине семнадцатого века Жерар Дезарг, отвлекшись на время от архитектуры, механики, музыки и многого другого. Она сравнительно проста, а применительно к трехмерной геометрии даже банальна. Суть теоремы показана на рисунке 1; если хотите, можете вернуться к нему. Она гласит, что при том положении, какое изображено на чертеже, точки Р, О и Е. лежат на одной прямой. Доказательство на деле весьма простое. По определению, течки Р, О и К находятся на той же плоскости m, что и треугольник АВС, и одновременно на плоскости m', как и треугольник А'В'С». Две плоскости могут пересекаться в одной-единственной линии, а поскольку Р, О и К находятся в обеих плоскостях, они должны лежать на этой линии пересечения. То есть на одной прямой, что и требовалось доказать.
Скажете, очевидно? Совершенно верно. Однако вас наверняка удивит, сколько в геометрии очевидных доказательств (если рассматривать те шаг за шагом и сводить к отдельным элементам). Когда язык настолько недвусмыслен, все становится ясно само собой. Вот если бы и сердца людей говорили на таком языке!
Кстати, верно еще и то, что теорема Дезарга обратима. Если принять, что даны два треугольника, продолжения сторон которых сходятся в трех коллинеарных точках, можно доказать, что прямые АА', ВВ', и СС' встречаются в одной точке. Как пишут в учебниках, оставляю доказательство этого в качестве домашнего задания читателям.
АС. Ну и что? Теорема прекрасна, в ней присутствуют чистота и изящество математики Ренессанса, но почему именно ее изобразила на своем чертеже узница Пентагона?
Я размышлял над этим по дороге в клуб здоровья под названием «Курорт Уоррена» — так сказать, попутно, в подсознании, ибо основное внимание сосредоточил на дороге. Вашингтонские улицы слегка смахивают на те запутанные чертежи, о которых я упоминал выше: широкие проспекты рассекают решетку улиц по диагонали, образуя множество перекрестков. По счастью, весь город знать не обязательно, однако заблудиться в нем проще простого. Поэтому я мысленно отсчитывал шаги, прислушивался к звукам, которые оставались приблизительно теми же самыми, принюхивался — запах грязи из парка на пересечении улицы М и Нью-Гемпширского шоссе, аромат горячих сосисок на углу Двадцать первой улицы, — познавал с помощью трости мир у себя под ногами, а очки с микролокатором свистом предупреждали о приближении или удалении человека либо предмета. Проделать путь из точки А в точку В и не потерять ориентировки довольно трудно — если, заплутал, приходится, скрежеща зубами, спрашивать дорогу, но все же можно; это задача или достижение — как когда, — которой слепому не избежать. Так вот, шагая по улицам, я продолжал размышлять.
На пересечении Двадцать первой авеню с улицей Н меня поджидала радость: я уловил запах крендельков, которые продавал с тележки мой друг и товарищ по несчастью Рамон. Он единственный умеет печь крендельки таким образом, что от них ни капельки не пахнет горячим металлом; Рамон предпочитает аромат свежеиспеченных пончиков и клянется, что тот привлекает покупателей, чему я охотно верю.
— Разменяйте, пожалуйста, — сказал он кому-то.
— Разменный автомат на том торце тележки. Все для удобства покупателей. Горячие крендельки! Горячие крендельки! Всего за доллар!
— Эй, удалец! — окликнул я Рамона.
— От удальца слышу, профессор, — отозвался он. (Удальцами зрячие, занятые в этой сфере, слегка презрительно именовали своих слепых коллег, раздраженные тем, что слепцы, замечательно справляются с порученной работой, так сказать, агрессивно выпячивают собственное умение, чуть ли не щеголяют возможностями. Естественно, мы ввели это словечко в наш обиход: в обращении к третьему лицу оно означало приблизительно то же самое, но в разговоре двоих служило выражением симпатии.)
— Хотите кренделек?
— Хочу.
— На тренировку?
— Да, пойду покидаю. В следующей игре тебе придется туго.
— Не говорите «гоп», профессор, пока не перепрыгнули.
— Отгадай загадку, — сказал я, положив в мозолистую ладонь Рамона четыре монетки по двадцать пять центов и получив взамен кренделек.
— С какой стати человек пытается изъясняться при помощи геометрических чертежей?
— Вы спрашиваете меня? — Рамон расхохотался.
— Это же по вашей части!
— Сообщение предназначалось не мне.
— Вы уверены? Я нахмурился.
ВС. Войдя в вестибюль клуба, я поздоровался с Уорреном и Амандой. Те сидели за столиком и потешались над заголовком в иллюстрированной газетке: это было их любимым развлечением; самые смешные заголовки в мгновение ока расходились по клубу.
— Какие перлы у нас сегодня? — поинтересовался я.
— Как насчет «Гомосексуалист-йети преследует маленьких мальчиков»? — предложил Уоррен.
— Или «Женщина признана виновной в выдвижении мужа в президенты правления банка»? — хихикнув, прибавила Аманда. — Накачала беднягу наркотиками, принялась умолять и не отставала до тех пор, пока он не превратился из кассира в президента.
— Может, и мне учудить что-нибудь этакое, а? — спросил Уоррен.
— Я мечу повыше, чем в президенты правления банка, — откликнулась Аманда.
— Слишком много развелось в наши дни наркотиков, — заявил Уоррен, прицокнув языком. — Проходите, Карлос. Я сейчас все налажу.
Я отправился переодеваться, а когда вошел в зал, Уоррен весело сообщил, что можно начинать, и покатил к двери.
Я закрыл за ним дверь, встал посреди помещения, рядом с высокой, по пояс, проволочной корзиной, заполненной бейсбольными мячами, взял один, взвесил на ладони, ощутив кожей шов. Бейсбольный мяч просто великолепен: выпуклый шов изящно сочетается с идеальной сферической поверхностью; вдобавок такие мячи полностью отвечают своему предназначению — в них нет ни грамма лишнего веса.
Щелкнув переключателем, я включил систему и, зажав по мячу в каждой руке, сделал шаг назад. Тишину, которая царила в помещении, нарушал только едва различимый гул, проникавший сквозь звуконепроницаемые стены. Я постарался дышать как можно тише и избавиться от стука сердца в ушах.
Позади слева, где-то над самым полом, раздался звуковой сигнал; я резко повернулся и швырнул мяч. Глухой стук. «Правее… Ниже…», — произнес механический голос. Бип! Еще один бросок. «Правее… Выше…», — сообщила машина, на сей раз громче, разумея, что я снова промахнулся.
— Черт! — выругался я, беря следующие два мяча. Неудачное начало.
Бип! Мяч летит влево от меня… Бам! Мало что на свете сравнится с наслаждением, какое получаешь, когда мяч ударяется в мишень. Та издала нечто вроде ноты «до» с обертонами — «— ни дать ни взять маленький церковный колокол, по которому ударили молотком. Звук победы!
В общей сложности десять бросков, пять попаданий.
— Пять из десяти, — сообщила машина. — Среднее время одна целая тридцать пять сотых секунды. Самый быстрый бросок — ноль целых восемьдесят четыре сотых секунды.
Рамону порой удавалось поражать мишень за полсекунды, однако мне требуется полностью прослушать сигнал. Я приготовился ко второй серии, нажал кнопку и замер. «Бип» — бросок, «бип» — бросок. Ноги движутся быстрее, корпус разворачивается из стороны в сторону; корректирую по промахам направление броска; цели появляются то над полом, то под потолком, то сзади (мне не везет на низкие мишени — бросок почему-то обязательно выходит неточным). Разогревшись, я начал кидать все сильнее и сильнее. Сознавать, что вкладываешь в бросок всю свою силу — само по себе удовольствие. А если еще и попадаешь… Бам! Как будто радуется каждая клеточка тела.
«Отстрелявшись», я ополоснулся под душем, прошел в раздевалку, распахнул дверцу шкафчика, протянул руку, чтобы снять с крючка рубашку, — и тут мои пальцы нащупали в том месте, которое скрывала от зрячих дверца, крохотный металлический предмет, отдаленно напоминавший формой пуговицу. Я дернул. Предмет легко оторвался от стенки шкафчика. Интересно. Мир полон весьма любопытных вещиц. Холодное прикосновение неведомого — столь привычное для меня ощущение… Я настороже, я всегда настороже, я должен быть настороже.
Хотя я не сумел определить на ощупь, что это такое, у меня зародилось подозрение, и потому я отправился за консультацией к моему другу Джеймсу Голду, который занимался акустическими приборами.
— Радиомикрофон, — сказал Джеймс и пошутил:
— Кому ты насолил, Карлос, что тебя подслушивают?
Он посерьезнел, когда я спросил, где мне раздобыть такую штучку для себя.
АВ.
Я должен сражаться, понимаете, должен! Мир не рассчитан на таких; как я. День за днем бои по пятнадцать раундов, попытки избежать нокаута, удар в ответ на любой мало-мальски угрожающий звук.
В юности я любил читать рассказы Эрнеста Брамы о слепом детективе Максе Каррадосе. У того был исключительно острый слух, великолепно развитые обоняние и осязание, он делал потрясающие, блистательные умозаключения, никого и ничего не боялся, вдобавок был богат, жил в собственном поместье, имел секретаря, слугу и шофера, заменявших ему глаза. Замечательное чтение для наделенного воображением юнца. Я прочитывал каждую книгу, какая только попадала мне в руки; голос машины для чтения со временем стал для меня ближе любого человеческого. В промежутках между чтением и занятиями математикой я без проблем уединялся в собственном мире — в катсфортовой «вербальной нереальности» — и, точно Хелен Келлер, нес всякую чушь об облаках, красках цветов и тому подобном. Мир как последовательность текстов (смахивает на деконструктивизм, верно?). Разумеется, повзрослев, я увлекся деконструктивистами прошлого века. Мир как текст. Объем «Происхождения геометрии» Гуссерля — двадцать две страницы, объем «Введения в происхождение геометрии» Дерриды — сто пятьдесят три; надеюсь, вам понятно, что именно меня привлекло. Если, как, похоже, утверждают деконструктивисты, мир всего лишь набор текстов и если я умею читать, значит, будучи слепым, я ничего не потерял?
Молодость может быть очень упрямой и очень глупой.
АО. — Хорошо, Джереми, — сказал я. — Организуйте мне встречу с вашей загадочной дамой, которой принадлежат эти чертежи.
— Вы серьезно? — спросил он, пытаясь сдержать возбуждение.
— Разумеется. До разговора с ней я не стану ничего предпринимать, — в моем голосе тоже прозвучала некая эмоция, но я скрываю свои чувства гораздо лучше, чем Джереми.
— Вы что-нибудь выяснили? — спросил он. — Чертежи вам что-то открыли?
— Не слишком много. Вы же знаете, Джереми, с чертежами у меня вечные нелады. Вот если бы она попыталась объяснить на словах или написала бы… В общем, хотите чего-то добиться — приводите ее сюда.
— Ладно, попробую. Учтите, встреча может оказаться бесполезной: Впрочем, увидите сами. — Чувствовалось, что он доволен.
ВА. Однажды, во время учебы в колледже, выходя из гимнастического зала после тренировки, я услышал через дверь, как мой тренер, один из лучших учителей, какие у меня были, сказал кому-то — должно быть, он не видел меня, потому что повернулся ко мне спиной: «Знаете, для большинства этих ребят проблемой будут не физические недостатки, а их эмоциональные последствия. Вот что самое страшное».
ОАА'. Я сидел в кабинете и слушал машину для чтения, вещавшую ровным, бесстрастным механическим голосом (некоторые мои коллеги с трудом понимали, о чем она говорит). За годы, проведенные вместе, машина превратилась в беспомощного, бестолкового друга. Я прозвал его Джорджем и постоянно изменяя программу, отвечавшую за произношение, стараясь улучшить речь аппарата; но мои усилия ни к чему не приводили — Джордж раз за разом находил новые способы коверкать язык. Я положил книгу обложкой вверх на стекло. «Поиски первой строки», — прохрипел Джордж, включив сканер, а затем начал читать отрывок из работы Роберто Торретти, геометра-философа, в которой тот цитировал Эрнста Маха и спорил с его доводами. (Представьте себе, как это звучало! Фразы получались неуклюжими, неестественными, ударения ставились не там, где надо…)
— «Мах заявляет, что наши представления о пространстве коренятся в физиологической конституции человека и что геометрические понятия суть результат идеализации физического познания пространства, — Джордж возвысил голос, чтобы выделить курсив, что существенно замедлило процесс чтения. — Однако физиологическое пространство сильно отличается от бесконечного, изотропного, метрического пространства классической геометрии и физики. Его, в лучшем случае, можно структурировать как пространство топологическое. Рассматриваемое под таким углом зрения, оно само собой разделяется на отдельные элементы: визуальное — или оптическое — пространство, тактильное — или осязательное, слуховое, и так далее. Оптическое пространство анизотропно, конечно, ограниченно. Осязательное пространство, пространство нашей кожи, как говорит Мах, соответствует двухмерному, конечному, неограниченному (замкнутому) пространству Римана. Это полная ерунда, поскольку К-пространства метричны, а тактильное пространство к таковым не относится. Полагаю, Мах подразумевает, что осязательное пространство вполне можно воспринимать как двухмерное, компактно сочлененное топологическое. Тем не менее, он не слишком подчеркивает изолированность тактильного пространства от оптического…»
Внезапно в дверь постучали. Четыре быстрых удара. Я выключил Джорджа и крикнул:
— Входите!
— Карлос, — произнес кто-то с порога.
— Да, Джереми. Как поживаете?
— Замечательно. Я привел Мэри Унзер… Помните? Та женщина, которая рисовала.
Я встал, услышав-ощутив присутствие в кабинете постороннего. Бывает так, что ты сразу чувствуешь (вот как сейчас): этот посторонний — другой, то есть… Нет, наш язык не приспособлен к тому, чтобы выражать ощущения слепых. Такую эмоцию — дурное предчувствие — словами не выразить.
— Очень приятно.
Я уже говорил, что различаю свет и тьму, хотя, надо признать, пользу это приносит редко. Однако в тот миг меня поразило собственное «зрение» — женщина выглядела темнее других людей, казалась этаким сгустком мрака; лицо было светлее всего остального (лицо ли?.. трудно сказать).
— На рубеже стоим мы n-мерного пространства, — сообщила она после продолжительной паузы. Я еще не успел отойти от манеры Джорджа, а потому изумился некоторому сходству; механический ритм, невразумительное произношение… По спине поползли мурашки.
Впрочем, голос женщины не шел ни в какое сравнение со звуковым устройством машины. Вибрирующий, со странными интонациями, очень густой по тембру — голос-фагот, голос-шарманка; складывалось впечатление, что Мэри Унзер гнусавит, а голосовые связки у нее совсем слабые; логопеды в подобных случаях рассуждают о «твердом приступе». Обычно тех, кто говорит в нос, слушать не очень приятно, но если голос достаточно тихий…
Женщина заговорила снова, более размеренно: — Мы стоим на рубеже n-мерного пространства.
— Эй! — воскликнул Джереми. — Здорово! Порядок слов стал более… привычным.
— Мэри, что вы имеете в виду?
— Я… Ох… — Возглас смятения и боли. Я приблизился к женщине и протянул руку. Она ответила на рукопожатие: ладонь размером с мою, узкая, дрожащая; чувствуется сильная мышца у основания большого пальца.
— Я изучаю, геометрию топологически сложных пространств, — сказал я, — а потому скорее, чем другие, смогу вас понять.
— Внутри никогда видим то не что мы нас.
— Верно, — согласился я. Здесь что-то было не так, присутствовало что-то такое, что мне не нравилось, хотя что именно, определить было трудновато. Она обращалась к Джереми? Говорила со мной, а смотрела на него? Холодное прикосновение… Сгусток мрака в темноте… — Мэри, почему в ваших фразах нарушен порядок слов? Ведь думаете вы иначе, правильно? Как-никак, а нас вы понимаете.
— Сложились… Ох… — Снова тот же музыкальный возглас. Неожиданно она задрожала всем телом и зарыдала.
Мы усадили ее на кушетку. Джереми принес стакан воды. Желая успокоить Мэри, я погладил ее по волосам — коротким, спутанным, слегка вьющимся, — а заодно воспользовался возможностью провести быстрый френологический анализ: череп правильной формы и, насколько я мог судить, неповрежденный, виски широкие, как и глазницы, нос ничем не примечательный, переносица практически отсутствует, скулы узкие, мокрые от слез. Она взяла меня за правую руку и крепко сжала — три раза быстро, три раза помедленнее, одновременно прорыдав, перемежая слова икотой:
— Больно, состояние, я, ох, сложить конец, яркий, свет, пространство сложить, ох, о-о-ох…
Что ж, прямой вопрос — не всегда лучший путь к цели. Мэри выпила воды и, похоже, слегка успокоилась.
— Пожалуй, на сегодня хватит, — сказал Джереми. — Попробуем в другой раз. — Судя по тону, он не слишком удивился случившемуся.
— Конечно, — отозвался я. — Мэри, мы продолжим разговор, когда вы почувствуете себя лучше.
Язык прикосновений, сведенный к простому коду. С… О… СОС?
ОА. Джереми вывел женщину из моего кабинета, должно быть, кому-то передал — кому? — а затем вернулся.
— Так что с ней произошло? — спросил я раздраженно. — Почему она стала такой?
— Мы можем только догадываться, — проговорил он. — А случилось вот что. Она работала на базе «Циолковский-5», в горах на обратной стороне Луны. Астроном и специалист по космологии. Однажды (все, что я рассказываю, разумеется, должно остаться между нами) передачи с базы прекратились. Туда направили спасателей, которые обнаружили, что все ученые и обслуживающий персонал сгинули без следа. Лишь одна женщина, Мэри, бродила вокруг в состоянии, близком к ступору. Остальные исчезли, словно испарились.
— Гм-м… Какие предположения?
— Да почти никаких. По всей видимости, никого поблизости от базы не было и не могло быть, ну и так далее… Русские, у которых там работало десять человек, считают, что произошел первый контакт: мол, инопланетяне забрали всех, кроме Мэри, а ей каким-то образом изменили процесс мышления, чтобы она выступила в роли посредника, чего у нее, сами видите, не получилось. Энцефалограммы Мэри — нечто удивительное. Понимаю, это все звучит не слишком правдоподобно…
— Да уж.
— …однако подобная теория — единственная, которая хоть как-то объясняет то, что стряслось на базе. Мы пытаемся добиться от Мэри каких-либо сведений, но пока безуспешно. Она успокаивается, только когда принимается чертить.
— В следующий раз начнем с чертежей.
— Хорошо. Вы не пришли ни к какому выводу?
— Нет, — солгал я. — Когда вас ждать?
АО. Пускай я слеп, отсюда вовсе не следует, что меня легко одурачить.
Оставшись в одиночестве, я с раздражением стукнул кулаком по ладони. Они допустили ошибку. Очевидно, не подозревали, как много может открыть голос. Между тем тайная выразительность голоса способна поведать столько интересного! Язык не в состоянии передать подобное, необходима математика эмоций… В колледже для слепых, который я какое-то время посещал, часто оказывалось, что ученики невзлюбили нового учителя, потому что в его голосе звучали фальшивые нотки, слышались снисхождение, жалость или самолюбование, которые он, а также начальство, полагали глубоко спрятанными, если вообще догадывались об их существовании. Но ученики прекрасно улавливали мельчайшие оттенки: ведь голос настолько богат, куда, по-моему, богаче, чем мимика, и гораздо меньше поддается контролю! Вот почему мне не нравится большинство спектаклей — голоса актеров такие стилизованные, такие далекие от реальной жизни…
Похожее представление прошло только что и в моем кабинете.
В сочинении Оливье Мессиана «Visions de l'Amen»[534] есть момент, когда один рояль играет мажорную прогрессию, весьма и весьма традиционную, а второй роняет высокие ноты, разрушая гармонию и словно крича: «Что-то не так! Что-то не так!»
Сидя за столом, я раскачивался из стороны в сторону, испытывая похожие чувства. Что-то было не так. Джереми и женщина, которую он привел, обманывали меня, что подтверждалось каждой их интонацией.
Придя в себя, я позвонил в приемную декана: оттуда зрячим был виден холл перед лифтом.
— Дельфина, Джереми уже ушел?
— Да, Карлос. Хотите, чтобы я его догнала? Нет. Просто мне понадобилась книга, которую он оставил в своем кабинете. Могу я получить запасной ключ?
— Конечно.
Я забрал у Дельфины ключ, вошел в кабинет Джереми, запер за собой дверь. Одно из крошечных устройств, которые передал мне Джеймс Голд, удобно разместилось под телефонной розеткой. Микрофон очутился под крышкой стола; его надежно прикрыл ящик. Теперь наружу. (Понимаете, я должен быть смелым, если хочу выжить. Смелым и осторожным. Но люди об этом не догадываются.)
Вернувшись к себе, я запер дверь на замок и принялся за поиски. Кабинет у меня большой: две кушетки, несколько высоких книжных шкафов, стол, картотечный шкафчик, кофейный столик… Когда на седьмом этаже Библиотеки Гельмана убирали перегородки (факультет расширялся), ко мне зашли Дельфина и Джордж Хемптон, который был в тот год деканом. Судя по их голосам, они изрядно нервничали.
— Карлос, вы не будете возражать против кабинета без окон?
Я засмеялся. Кабинеты всех профессоров располагались по внешнему периметру здания, и везде были окна.
— Понимаете, — прибавил Джордж, — поскольку окна все равно не открываются, свежим воздухом вам так или иначе дышать не придется. А если вы согласитесь на то, что мы предлагаем, у нас появится возможность сделать просторную столовую,
— Договорились. — Я не стал упоминать, что вижу солнечный свет и различаю тьму. Меня рассердило, что они не вспомнили об этом, не потрудились даже спросить. Вот почему я назвал свой кабинет «склепом» — большой, но без окон. В холлах окон тоже не было, так что приходилось работать без солнца, но я не жаловался.
Я опустился на четвереньки и продолжил казавшиеся безнадежными поиски. Однако мне повезло: один «жучок» обнаружился под кушеткой, второй — на телефоне. Значит, подслушивают. Я оставил микрофоны на месте и отправился домой..
Жил я под самой крышей здания на углу Двадцать первой улицы и улицы Н, в крохотной квартирке, которая, вероятно, также прослушивалась. Включил проигрыватель, поставил диск с «Телемузыкой» Штокхаузена и повернул рукоятку громкости почти до упора, надеясь, что те, кто меня подслушивает, либо ошалеют настолько, что совершат самоубийство, либо по крайней мере у них заболят головы. После чего по-прежнему злой, как черт, приготовил и съел сэндвич.
Я вообразил себя капитаном военного корабля, кем-то вроде Горацио Хорнблоуэра, и благодаря своей исключительной восприимчивости к ветру стал лучшим из нынешних мореходов. Требуется эвакуировать город, и все мои знакомые на борту полагаются на меня. Однако с подветренного борта подошли две вражеские посудины, началась перестрелка: грохот орудий, запах пороха и крови, вопли раненых, напоминающие крики чаек, — и все, кого я знал, погибли, разорванные на куски ядрами, проколотые гигантскими щепками, лишившиеся голов… Затем, когда вокруг на палубе остались только трупы, мой корабль получил последний бортовой залп; каждое ядро, казалось, искало только меня, словно я был точкой О на рисунке, 1. Мгновенная смерть…
Я очнулся от грез, слегка досадуя на собственное поведение. Впрочем, Катсфорт говорит, что, поскольку фантазии такого типа активно защищают «я» слепого, истребляя тех, кто покушается. на самоуважение слепца, их не следует опасаться (во всяком случае, четырнадцатилетним подросткам). Так тому и быть. Здоровье прежде всего, и пошли вы к черту!
С. Геометрия — язык, лексика и синтаксис которого ясны и точны настолько, насколько подобные ясность и точность вообще под силу человеческому сознанию. Во многих случаях, чтобы достичь такой ясности, определения терминов и процедур дополняются специальными символами. К примеру, можно сказать: «Пусть круглые скобки обозначают дополнительную информацию, квадратные — тайные мысли, а фигурные…»
Но годится ли это для языка сердца?
АВ. На следующий день я играл в клубе в бипбол со своими приятелями. Солнце светило мне в лицо и на руки, пахло весной, цветочной пыльцой и мокрой травой. Рамон сделал шесть пробежек. Бипбол — нечто среднее между крикетом и софтболом, в него играют в софтбольной экипировке. «Он доказывает, что слепые могут играть в крикет», — заметила однажды некая англофобка, ирландка по национальности.
Я сделал всего две пробежки и выбыл из игры. Слишком широкий замах. Я решил, что играть на дальней части поля мне нравится больше. Мяч взмывает в воздух по короткой дуге, удар битой, погоня за мячом, который приближается ко мне, движение навстречу, приступ страха, перчатка перед лицом, рывок, мимо, тянешься следом, хватаешь… Звонкий голос Рамона: «Здесь! Здесь!», бросок, в который вложено буквально все, столь долгожданное — и редкое «чмок», когда мяч оказывается в ловушке Рамона. Восхитительно! Просто восхитительно!
Очередную подачу я отбил очень сильно, что тоже было замечательно. Ответный удар. Ощущение поднимается по руке, распространяется по всему телу…
По дороге домой я вспоминал слепого детектива Макса Каррадоса и зрячего капитана Горацио Хорнблоуэра, а еще — Томаса Гора, слепого сенатора из Оклахомы. В детстве он мечтал стать сенатором, читал «Бюллетень Конгресса», вступил в дискуссионный клуб, организовал жизнь так, чтобы добиться поставленной цели. И добился. Такие мечты мне знакомы, равно как и мстительные подростковые сны наяву. Всю свою юность я хотел стать математиком. И вот, пожалуйста, результат. Значит, мечты сбываются, значит, то, о чем мечтаешь, когда-нибудь становится явью.
Впрочем, отсюда следует, что мечтать нужно о чем-то возможном. Однако предугадать, возможно то, о чем ты грезишь, или нет, нельзя. И даже если человек знает, что мечтает о возможном, это еще не гарантирует успешного осуществления задуманного.
Команда, в которой мы играли, называлась «Шутки Хелен Келлер». Шуток и впрямь хватало, некоторые были очень даже ничего, они, естественно, принадлежали австралийцам, но в такие подробности я вдаваться не собираюсь. Жаль, что столь толковая женщина имела весьма нелепые представления о мире благодаря не столько неправильному образованию, сколько эпохе вообще: она насквозь пропиталась елейной викторианской сентиментальностью. («Рыбацкие деревушки Корнуолла очень живописны, ими можно любоваться как с моря, так и с холмов; лодки или стоят на приколе у берега, или снуют в бухтах… Когда в небо поднимается луна, большая и безмятежная, и на воде появляется светящийся след, словно борозда, оставленная плугом на серебряной глади, я лишь вздыхаю от восторга…»). Кончай, Хелен. Сколько можно? Вот что означает жить в мире текстов.
Хотя разве я сам не живу большую часть времени (или постоянно?) в текстах, которые для меня реальны ничуть не больше, чем лунный свет на воде для Хелен Келлер? Эти n-мерные системы, которые я так долго изучал… Наверное, основа моих геометрических способностей — пережитая реальность осязательного пространства; тем не менее мои изыскания достаточно далеки от повседневного опыта. Так же, как и ситуация, в которой я сейчас очутился. Джереми и Мэри разыграли передо мной спектакль, смысла которого я не понимал. И план, что я придумывал, тоже не очень соприкасается с реальностью. Вербализм, слова против действительности…
Я погладил перчатку, вновь ощутил дрожание биты, о которую ударился мяч. Мой замысел вызывал у меня тревогу. Я чувствовал себя атакованным, дезориентированным, испуганным. Месяцы спустя после отъезда матери я стал разрабатывать планы по ее возвращению: изобретал различные болезни, наносил себе раны, попытался удрать из дома и улететь в Мехико. Почему она уехала? Непостижимо! Отец не желал разговаривать об этом, лишь обронил однажды, что они, мол, разлюбили друг друга. Она не знала английского, поэтому власти не позволили бы ей остаться в Штатах после развода. Я же остался здесь, потому что в Мехико хватало других забот, дела там шли из рук вон плохо; вдобавок отец не хотел расставаться со мной, он стал моим наставником и опекуном. Я ничего толком не понял, едва расслышал, что он говорил. Язык прикосновений начал забываться. Я стискивал руки и повторял слова: указательные пальцы — есть, пожатие — гулять, взмах — желание, более крепкое пожатие — «я люблю тебя». Но меня никто не слышал.
ОАА'. Когда Джереми снова привел Мэри Унзер, я не стал тратить время на разговоры — достал бумагу и карандаши и усадил женщину за кофейный столик, а еще расставил перед ней свои модели: субатомные частицы на проволочных стержнях, похожие на струю воды из рассекателя; тейлоровы палочки, смахивающие на соломинки и предназначенные для конструирования моделей; полиэдрические фигуры самых разных форм. Потом сел рядом, разложив на столике листы с выпуклыми чертежами и поставив модели, которые попытался по ним изготовить, и начал задавать весьма конкретные вопросы:
— Что означает эта линия? Она проходит спереди или сзади? Я правильно понял?
Мэри отвечала то смешком, то «нет-нет» (тут проблем с порядком слов не возникало) и принималась чертить. Я брал готовые листы, пропускал через ксерокс, вынимал и позволял ей водить по чертежам моей ладонью. Но дело продвигалось туго; издав раздраженный возглас, Мэри вернулась к моделям, начала соединять между собой треугольники, составлять прямые. Впрочем, здесь мы тоже далеко не ушли.
— Нужно чертить, — сказала она.
— Понятно. Тогда пишите и читайте.
Мы продолжали работать: она писала и либо читала, либо передавала страницы мне, а я пропускал их через ксерокс в режиме «перевод в шрифт Брайля». Джереми, судя по всему, внимательно наблюдал за происходящим.
Постепенно мы подобрались очень близко к сути моих исследований. (Холодное прикосновение.) Предположив, что субатомные частицы совершают свои «прыжки» в микроизмерениях, я разработал n-мерную топологическую систему, где n больше единицы и меньше бесконечности, поэтому изучаемый континуум находится в промежутке между единицей и некоторым конечным числом измерений, переходя из кривой в нечто, если хотите, вроде швейцарского сыра, в зависимости от количества энергии, проявляемой в пространстве в любой из четырех форм — электромагнетизме, гравитации, а также в форме сильных и слабых взаимодействий. Геометрия этой системы, столь схожей с опытным, тактильным пространством, привлекла, как я уже сказал, внимание физиков, однако исследования еще не были доведены до конца, и я не публиковал даже промежуточных результатов.
И вот я сижу в своем кабинете и «общаюсь» с молодой женщиной, которая в обычном разговоре не может правильно построить фразу, однако на математическом языке изъясняется вполне понятно и рассуждает, интересуется моей мало кому известной работой.
Той, о которой меня столь часто и с большим любопытством расспрашивал Джереми Блесингейм.
Я вздохнул и откинулся на подушки. Наша беседа. растянулась на два или три часа. Мэри пожала мою руку. Я не знал, что думать.
— Я устал.
— А мне лучше, — откликнулась она. — Так разговаривать проще.
— Да? — Я взял в руки модель позитрона, врезающегося в «стационарный» мюон: проволочное дерево, ствол которого неожиданно превращается в густую крону… Ряд событий, невообразимое количество объяснений… Впрочем, большинство частиц летело в одном направлении (словно истины осязательного пространства).
Мэри отпустила свою ладонь и взялась рисовать последний чертеж, с которого потом сделала ксерокс, после чего приставила мои пальцы к выпуклым линиям.
Снова теорема Дезарга: треугольники АВС и А'В'С», проецируемые из точки О. Правда, на сей раз оба треугольника находились в одной плоскости, прямые АВ и А'В' были параллельны, как. ВС и В'С', АС и А'С'. Точки Р, О и К превратились в идеальные. Мэри вновь и вновь ставила мои пальцы в те места, где располагались эти точки.
С. Пожалуй, следует объяснить поподробнее, ибо теперь мы оставляем позади мир евклидовой геометрии.
Геометрия обычных точек и прямых (евклидова) значительно осложняется тем фактом, что две параллельные прямые не встречаются ни в одной точке. Почему? Изменение пятой теоремы Евклида относительно параллельных прямых привело к появлению первых неевклидовых геометрий Лобачевского, Больяи и Римана. Чтобы войти в изменившийся мир, необходимо всего лишь прибавить к обычным точкам каждой прямой по одной «идеальной». Эта точка принадлежит всем прямым, параллельным данной. Отныне каждая пара прямых на плоскости будет пересекаться в одной точке: непараллельные в обычной, а параллельные — в идеальной, общей для двух прямых. Кто-то догадался назвать такую точку «точкой в бесконечности».
Понятие идеальности можно распространить и на другие геометрические фигуры: все точки в бесконечности на одной плоскости лежат на прямой в бесконечности; все прямые в бесконечности находятся на плоскости в бесконечности; идеальная плоскость располагается в пространстве, за пределами остальных, а все идеальные плоскости — в пространстве в бесконечности, в следующем измерении. И так далее, до энного измерения. В осязательном пространстве невскианской геометрии я ощущаю присутствие этих идеальных миров, ибо за отдельными идеальными плоскостями-мембранами, что вне моей досягаемости, существуют идеальные действия, которые я могу только воображать, только желать…
Заметьте, кстати, что, прибегая к понятию идеальной точки, мы можем доказать теорему Дезарга для одной плоскости. Помните: чтобы доказать любую теорему, достаточно доказать частный случай, как здесь, где АВ параллельно А'В', ВС параллельно В'С', а АС — А'С'. Поскольку пары прямых параллельны, они пересекаются в своих идеальных точках, которые, чтобы было удобнее, назовем Р, О и К. А поскольку все идеальные точки плоскости лежат на прямой в бесконечности, значит, Р,'O, и К коллинеарны. Все просто. Таким образом доказывается не только частный случай, когда стороны треугольников параллельны, но и все прочие, когда параллельности не наблюдается.
Если бы мир соответствовал этой неоспоримой логике!
А'АО. Тут Мэри сказала:
— Мистер Блесингейм, принесите, пожалуйста, воды.
Джереми послушно вышел из кабинета. Мэри быстро зажала мой указательный палец между своими средним и большим (настолько сильно, что подушечки словно расплющились, а мне стало больно), дважды надавила, затем ткнула сначала, в собственную ногу, а затем в чертеж и провела пальцем по одной из сторон треугольника. Повторив все еще раз, она приставила мой палец к моей же ноге, после чего приложила его к стороне другого треугольника. Понятно, мы с ней параллельны, нас проецируют из точки О, которая…
Правда, у точки О Мэри раз за разом останавливалась. Что она хочет сказать?
Вернулся Джереми. Мэри отпустила мою руку. Какое-то время спустя мы распрощались — крепкое рукопожатие, дрожащая ладонь, — и они ушли..
— Джереми, — спросил я, когда он возвратился, — могу ли я поговорить с ней наедине? Мне кажется, в вашем присутствии она нервничает. Должно быть, малоприятные ассоциации. Я столкнулся с действительно любопытным подходом к проблеме n-мерной системы, однако вы отвлекаете Мэри, и она теряет нить мыслей. Я хотел бы пригласить ее на прогулку — вдоль канала, или к Тайдл-Бейсн, — и там мы обо всем поговорили бы. Возможно, вы в итоге добьетесь желаемого результата.
— Я доложу руководству, — ответил Джереми равнодушным тоном.
Вечером я надел наушники и прослушал магнитофонную запись телефонных разговоров Блесингейма. Во время одного, едва на том конце провода сняли трубку, Джереми сказал:
— Он хочет поговорить с ней наедине.
— Великолепно, — отозвался высокий голос, — она готова.
— Тогда в эти выходные?
— Если он согласится. Щелк.
ВА. Я слушаю музыку. Сочинения композиторов Двадцатого столетия привлекают меня сильнее всего, потому что многие из них брали звуки того мира, в котором мы живем, мира реактивных лайнеров, полицейских сирен и промышленного производства, равно как и птичьих трелей, деревянных мостовых и человеческих голосов. Мессиан, Парч, Райх, Гласс, Шапиро, Суботник, Лигети, Пендерецкий — вот первые, кто рискнул уйти от оркестра и классической традиции; в моем представлении они являются голосами и нашего века. Они говорят со мной, точнее — для меня; в их диссонансах, смятении и гневе я слышу собственные мысли, сознаю утрату, ощущаю, как она преобразуется в нечто иное, менее болезненное. Я слушаю эту трудную для понимания, сложную музыку, потому что понимаю ее и получаю от того удовольствие, а еще потому, что как бы сливаюсь с ней и поднимаюсь над миром. Никто не может войти в нее глубже моего. Я управляю миром.: Я слушаю музыку. — О. Знаете, эти n-мерные системы… если мы разбираемся в них достаточно хорошо для того, чтобы манипулировать ими, пользоваться их энергией… Да, в них заключается громадное количество энергии. Такая энергия означает могущество, а оно… привлекает могучих. Или тех, кто ищет могущества, сражается за него. Я начинаю ощущать опасность.
ВВ'. Пока мы пересекали бульвар, направляясь к монументу Линкольна, она хранила молчание. Если бы я попробовал заговорить о чем-нибудь важном, полагаю, она остановила бы меня. Однако я молчал; по-моему, Мэри догадалась: я знаю, что мой кабинет прослушивается. Левой рукой я держал ее под локоть, позволяя самой выбирать путь. День выдался солнечным, но ветреным; время от времени солнце на минуту-другую закрывали облака. У озера витал, заглушая все прочие запахи — травы, пыли, горючей жидкости и жареного мяса, — слегка гниловатый аромат влажных водорослей… Вокруг мемориала погибшим во Вьетнаме бурлила темнота. Загадочно ворковавшие голуби при нашем приближении взмывали в воздух, шумно хлопая крыльями. Мы опустились на недавно подстриженную лужайку, я провел ладонью по колким травинкам. Странный у нас получается разговор. Лица собеседника не видишь, зрительной памяти, естественно, никакой; вдобавок за нами, может быть, следят. (Боязнь слежки присутствует у всех слепых, а тут она вполне оправданна.) Кроме того, мы не можем говорить свободно, хотя должны произносить какие-то фразы, чтобы убедить Блесингейма и его дружков, что я ни о чем не подозреваю. «Чудесный денек» — «Да. Я бы не отказался искупаться» — «Правда?» — «Честное слово»…
Однако два пальчика Мэри продолжали сжимать мой указательный. Мои руки превратились в глаза, впрочем, так оно было с детства; теперь они обрели выразительность голоса, восприимчивость кожи, и мы вели безмолвный, исполненный тревоги разговор в тишине осязательного пространства. «Вы в порядке?» — «Да». — «Знаете, что происходит?» — «Не совсем, объяснить не могу».
— Сегодня вы строите фразы гораздо лучше. Мэри трижды крепко сжала мою ладонь. Ошибка?
— Меня… лечат… электрошоком… — ее голос задрожал, словно отказываясь повиноваться.
— Похоже, помогает.
— Да. Но не всегда.
— А что с математикой?
Звонкий смешок, голос-шарманка:
— Не знаю… Мысли как будто разбегаются… Дополнительная процедура? Вы должны мне объяснить.
— Разве предмет космологии настолько широк?
— Топология микроизмерений явно определяет как гравитацию, так и слабые взаимодействия. Правильно?
— Трудно сказать. Физик из меня не очень. Снова три пожатия.
— Однако у вас наверняка есть какие-то идеи по этому поводу.
— Не то чтобы… А у вас?
— Были… когда-то… Но мне кажется, что ваши исследования напрямую связаны с подобными проблемами.
— Не знаю, не знаю.
Пат? Судя по всему, да. Эта женщина, сигналы которой были настолько противоречивыми, все сильнее возбуждала мое любопытство… Она вновь показалась мне сгустком мрака, водоворотом, в котором исчезал всякий свет за исключением того, что обрамлял ее голову (полагаю, мои «видения» — игра воображения, картинка из тактильного пространства).
— На вас одежда темных тонов?
— Вообще-то нет. Красный, бежевый… Я чуть сильнее сжал руку Мэри и почувствовал, что у нее крепкие мышцы.
— Наверное, вы занимаетесь плаванием?
— Нет, атлетикой. На Луне это было обязательно.
— На Луне, — повторил я.
— Да, — ответила она и замолчала. Честное слово, просто невероятно. Я не мог назвать Мэри союзницей, поскольку полагал, что она меня обманывает, однако от нее исходило нечто вроде сочувствия; вдобавок, чем дольше мы были вместе, тем сильнее ощущалась некая тайная близость. Вопрос в том, что отсюда следует? Не имея возможности говорить открыто, я чувствовал себя совершенно беспомощным; лавируя между ее изменчивыми настроениями, мог только гадать, о чем она думает. И какую пользу извлекут из сегодняшнего нашего разговора те, кто следит за нами?
Мы сели на водный велосипед и поплыли, время от времени принимаясь обсуждать красоты природы. Я люблю находиться на воде — легкое покачивание на волнах, поднятых лодками, своеобразный, «с душком» запах…
— Вишни еще цветут?
— О да! Правда, пик цветения уже миновал, но все же… Вот, — Мэри нагнулась. — Цветок, который собирался утонуть. — Она вложила нечто в мою ладонь. Я принюхался. — Пахнет?
— Не очень. Говорят, чем изящнее цветы, тем слабее они пахнут… Вы такого не замечали?
— Пожалуй, да. Мне нравится аромат роз.
— Который едва уловим. А цветки вишен, должно быть, замечательны — аромат еле чувствуется.
— Жаль, что вы не видели вишни в цвету.
— А мне жаль, что вы не можете прикоснуться к лепесткам так, как я, или ощутить покачивание лодки, как его ощущает человек, подобный мне, — отозвался я, пожимая плечами. — Моих ощущений вполне достаточно, чтобы радоваться жизни.
— Понимаю. — Она накрыла мою ладонь своей. — Кажется, мы уплыли довольно далеко, — сказал я, разумея, что теперь нас не очень хорошо видно с берега.
— Вы правы. Мы почти пересекли озеро. Я высвободил руку и положил ее Мэри на плечо. Глубокая впадина над ключицей… Это прикосновение, этот безмолвный язык. Наши пальцы снова переплелись и заговорили между собой. Слева от нас кричали и смеялись дети, голоса которых переполнял восторг. Как общаться на языке прикосновений?
Впрочем, тут нет ничего сложного. Кончики пальцев чертят линии на ладонях, ерошат волоски на тыльной стороне запястья, пальцы нажимают друг на друга: то наверняка предложения. Говоря на таком языке, не так-то легко обманывать. Узкая изящная ладонь под моими настойчивыми пальцами…
— Впереди все чисто, — сообщила Мэри какое-то время спустя. В ее голосе словно смешались различные чувства.
— Полный вперед! — воскликнул я. — Плевать на торпеды!
И под шлепанье лопастей мы. закружились по озеру — свежий ветерок, солнце в лицо, — избавляясь смехом от напряжения, крича: «А ну наддай!» и «Прочь с дороги!»; баритон вторил голосу фагота, руки крепче прежнего стискивали одна другую, ноги все усерднее нажимали на педали… «На Потомак!», «Через море!»… Холодные брызги на лице…
Внезапно Мэри бросила крутить педали, и суденышко кинуло влево.
— Мы рядом с берегом, — произнесла она тихо. Причалили мы в молчании.
ОА. С помощью «жучков» мне удалось установить, что в мой кабинет наведались двое или трое, один из которых — мужчина — произнес вполголоса: «Посмотрите в картотеке». Послышались знакомые звуки — то выкатывали картотечные ящики, затем, судя по всему, они заглянули в ящики стола, после чего принялись шелестеть бумагами и как будто опрокидывать все подряд.
Кроме того, я подслушал любопытный телефонный разговор Джереми. Раздался звонок. Блесингейм снял трубку: «Да?» Мужской голос, тот самый, который отвечал ему раньше, сказал: «Мэри говорит, он не желает вдаваться в подробности».
«Меня это не удивляет, — откликнулся Джереми. — Однако я уверен…»
«Знаю, знаю. Попытайтесь применить тот способ, о котором шла речь».
Очевидно, имелся в виду взлом.
«Хорошо».
Клик.
АО. Им наверняка не приходило в голову, что я могу нанести ответный удар, воспользоваться их же оружием, они даже не позволили себе предположить, что вокруг может твориться нечто странное. Подобное высокомерие привело меня в ярость.
ОА. В то же время я изрядно перепугался. Живя в Вашингтоне, человек начинает ощущать «силовые линии»: чувствует, что в тенистых конструкциях, окружающих официальное, правительственное пространство, ведется борьба за власть; слышит о нераскрытых убийствах, о загадочных людях, которые занимаются неизвестно чем… Слепец считает, что находится вдалеке от призрачного мира интриг и скрытых сил, что защищен своим физическим недостатком. Однако я оказался замешан в эту борьбу, ввязавшись в нее по собственной инициативе. Было отчего испугаться.
Впрочем, они не знали, что я о чем-то догадываюсь. Противник приближается, шаркая ногами; бьет — и ты бьешь в ответ. Моя смелость от безысходности: перейдите-ка улицу с закрытыми глазами!
АА'. Как-то вечером я слушал «Музыку облачной камеры» Гарри Парча, купаясь в гулких стеклянных нотах, и тут в дверь позвонили. Я снял трубку домофона.
— Кто там? — Мэри Унзер. Я могу подняться?
— Разумеется. — Я нажал кнопку и вышел на площадку.
— Извините, что потревожила вас, — произнесла Мэри, запыхавшаяся от подъема по лестнице. Какой голос! Она была одна.. — Я нашла ваш адрес в телефонной книге. Конечно, мне не следовало…
Она остановилась передо мной, прикоснулась к моей правой руке. Я взял ее за локоть.
— Что?
— Мне не следовало приходить сюда, — докончила она с отрывистым смешком.
Значит, тебе не миновать беды, подумал я. Хотя ей наверняка известно, что моя квартира прослушивается. Выходит, она обязательно должна была прийти. Мэри дрожала всем телом, и мне не оставалось ничего другого, как обнять ее за плечи.
— С вами все в порядке?
— Да. Нет. — Голос-гобой, понижающаяся интонация, смех, который не похож на смех… Она казалась напуганной до полусмерти. Если это была маска, то Мэри великолепная актриса.
— Входите, — я провел женщину внутрь, затем подошел к проигрывателю и выключил Парча, но потом передумал и включил снова. — Садитесь, кушетка очень мягкая. — Я тоже нервничал. — Хотите чего-нибудь выпить? — Внезапно у меня возникло впечатление, будто все происходит не наяву, а во сне, в одной из моих фантазий. Фантасмагорическая музыка звенела в облачной камере, и откуда мне было знать, что реально, а что — нет? Эти мембраны… Что там, за плоскостью в бесконечности?
— Нет, спасибо. Хотя да, — смех, который не был смехом, повторился вновь.
— Сейчас принесу пиво. — Я подошел к холодильнику, достал несколько бутылок. Открыв, вернулся к кушетке и, присев рядом с Мэри, спросил: — Так что же происходит?
Она заговорила. Я пил пиво маленькими глотками, а Мэри прерывалась время от времени, чтобы тоже выпить пива.
— Я чувствую, что, чем глубже вникаю в ваши рассуждения о передаче энергии из одного n-мерного пространства в другое, тем лучше понимаю, что случилось со мной. — В ее голосе зазвучали новые нотки: обертоны исчезли, голос сделался менее низким и не таким гнусавым.
— Не знаю, что и сказать, — ответил я. — О подобных вещах я предпочитаю не говорить и даже не писать. То, что мог, я изложил в статьях. — Последнюю фразу я произнес погромче: пускай порадуется аудитория (впрочем, существует ли она?).
— Что ж… — ладонь Мэри, накрытая моей, снова задрожала.
Мы очень долго сидели бок о бок на кушетке и переговаривались с помощью рук, обсуждая то, что сейчас едва приходит мне на память, поскольку человеческий язык не в состоянии передать смысл нашей беседы. Однако разговор велся серьезный.
— Послушайте, — сказал я наконец, — пойдемте со мной. Я живу на верхнем этаже, поэтому устроил себе нечто вроде террасы. Допивайте пиво и пошли. Ночь просто замечательная, на свежем воздухе вам станет лучше. — Я провел Мэри через кухню в кладовую, где находилась дверь черного хода. — Поднимайтесь. — А сам вернулся в комнату, поставил «Кельнский концерт» Жарра и прибавил громкость, чтобы мы могли слушать музыку снаружи, после чего взобрался по лестнице на крышу.
Под ногами заскрипел просмоленный гравий.
Это одно из моих любимых мест. По периметру крыша обнесена бордюром высотой по грудь взрослому человеку, с двух сторон над ней возвышаются громадные ивы, ветви которых скрывают камень и превращают крышу в подобие спасительной гавани. Я. обычно садился на широкую сломанную кушетку, а порой; когда дул ветерок и в воздухе разливалась прохлада, ложился на нее с брайлевой планисферой в руках, слушая «Звездные пути» Шольца, и мне казалось, будто через проекции я постигаю звездное небо.
— Восхитительно, — проговорила Мэри.
— Правда? — Я снял с кушетки целлофановую пленку, и мы сели.
— Карлос…
— Да?
— Я… Я… — Все тот же пронзительный вскрик.
— Пожалуйста, — сказал я, обнимая ее за плечи, — не теперь. Не теперь. Расслабьтесь, прошу вас. — Она повернулась ко мне, положила голову на мое плечо. Я провел пальцами по волосам Мэри — коротким, не длиннее, чем до плеч, — расцепил узелки, прикоснулся к ушам, погладил шею. Она перестала дрожать и успокоилась.
Время шло, а я по-прежнему ласкал Мэри. Никаких других мыслей, никаких желаний. Как долго это продолжалось? Не знаю, быть может, с полчаса или дольше. Она тихонько замурлыкала. Я нагнулся и поцеловал ее. Мелодия, которую играли на рояле, изредка прерывалась голосом Жарра. Мэри привлекла Меня к себе; у нее перехватило дыхание, потом она шумно вздохнула. Поцелуй приобрел страстность, языки завели свой собственный разговор, смысл которого я улавливал, что называется, всеми «чакрами» — шеей, позвоночником, животом, чреслами. Ничего кроме поцелуя, которому я отдался, не сделав ни малейшей попытки воспротивиться.
Помню, приятель-студент спросил однажды, не возникает ли у меня проблем с половой жизнью. «Трудно, наверное, определить, когда девушке… хочется?» Я засмеялся; мне захотелось объяснить, что на самом деле все поразительно просто. Слепец вынужден полагаться на прикосновения, что дает ему известную фору: пользуясь руками, чтобы «видеть» лица, полностью завися от рук, он без труда переходит то, что Расе именует границей между мирами секса и отсутствия секса.
Мои руки исследовали тело Мэри, впервые узнавая его за время нашего знакомства, что возбуждало уже само по себе. Кажется, я полагал, что люди, у которых узкие скулы, должны быть узкобедрыми (уверяю вас, так оно в большинстве случаев и есть), однако она обманула мои ожидания — у нее были крутые бедра из разряда тех, к каким ни за что не привыкнуть (ни за что — чужеродность другого — до конца не поверить в их существование). Мои пальцы по собственной воле забрались ей под одежду, в промежуток между пуговицами, расстегнули блузку, справились с застежкой лифчика. Мэри одним движением плеч сбросила одежду. Я ощутил податливость ее груди, прижался ухом к коже у грудной клетки, услышал биение сердца… Плоть к плоти, кожа к коже, в пределах единого, переполненного энергией осязательного пространства.
Кожа — голос бесконечности.
Когда все кончилось, из квартиры по-прежнему доносились звуки рояля, которым словно аккомпанировал приглушенный расстоянием шум уличного движения. В вентиляционном колодце ворковали голуби: казалось, то пытаются объясниться между собой обезьяны, пасти которых замотаны проволокой. Кожа Мэри была влажной от пота; я лизнул ее и восхитился чудесным Привкусом. Сгусток мрака перед глазами, в которых и без того темно… Мэри перекатилась на бок, мои руки вновь легли на тело женщины, нащупали развитые бицепсы, несколько родинок на спине, похожих на крохотные изюминки. Пальцы опустились ниже, прошлись по позвоночнику, который будто покоился в некоем углублении, образованном крепкими мышцами. Моя голова лежала у нее на руке, возле груди.
— Кто же ты? — спросил я ее.
— Потом. — Когда же я снова раскрыл рот, она приложила к моим губам свой пальчик и сказала: — Друг. — Жужжащий шепот, похожий на звук камертона, на голос, который я (мне стало страшно, ибо я не знал ее) уже полюбил. — Друг…
С. В какой-то момент зрение с позиций геометрического мышления начинает восприниматься как досадная помеха. Те, кто привык зрительно представлять доказательства теорем, как в евклидовой геометрий, со временем приходят к пониманию того, что, к примеру, в n-мерных системах визуализация невозможна: она ведет к путанице и недоразумениям. В таких случаях наилучшей чувственно воспринимаемой аналогией, какую мы имеем, является внутренняя геометрия, осязательная, направляемая кинетической эстетикой. Так что я обладаю определенными преимуществами.
Однако сохраняются ли они в реальном мире, в геометрии человеческих привязанностей? Существует ли то, что и впрямь нельзя увидеть, а можно только ощутить?
ОА. Главным для тех, кто занимается взаимоотношениями геометрии и реального мира, является вопрос о том, как Перейти от невыразимых впечатлений чувственного опыта (слабо ощущаемые поля силы и опасности) к общепринятым математическим абстракциям (объяснениям). Или, как говорит Эдмунд Гуссерль в «Происхождении геометрии» (сегодня утром Джордж невразумительней обычного процитировал мне именно этот отрывок): «Каким образом геометрический идеал — равно как и идеалы прочих наук — вырывается из рамок своего первичного, глубоко личного происхождения, где он остается структурой в пространстве сознания души первооткрывателя, и поднимается к идеальной объективности?»
Тут в дверь постучали — четыре удара подряд.
— Входите, Джереми, — сказал я, чувствуя, как убыстряется пульс.
— Кофе вот-вот сварится, — сообщил он, заглянув в кабинет. — Я угощаю.
Мы прошли в его кабинет, в котором витал чудесный аромат французского кофе. Я опустился в одно из плюшевых кресел, что стояли вокруг стола, взял в руки крохотную глазурованную чашечку и пригубил горячий напиток. Джереми расхаживал по комнате, рассуждая о всяких пустяках и явно избегая заговаривать о Мэри и о том, что с ней связано. Кофе согрел меня, даже ногам стало жарко; правда, благодаря потоку воздуха из кондиционера я не вспотел. Поначалу все шло хорошо и приятно: горьковатый, крепкий кофе Смочил небо, проник в горло, поднялся к носоглотке, забрался в глаза и мозг и одновременно проскользнул в легкие. Я дышал кофе, моя кровь становилась все жарче.
…Я сообразил, что о чем-то говорю. Голос Джереми раздавался откуда-то сверху, — должно быть, Блесингейм стоял прямо передо мной, — и в нем слышалась легкая хрипотца, словно фразы проходили через старый угольный микрофон.
— А что произойдет, если энергию из этой системы направить сквозь векторные измерения в макросистему?
— Что ж… — радостно отозвался я. — Допустим, что каждая точка Р n-мерной дифференцируемой системы М имеет аналог на касательной плоскости, n-мерном пространстве Тр(М), называемом касательное пространство в Р. Теперь мы может определить путь в системе М как дифференцируемое отображение открытого интервала К в систему М. Вдоль этого пути можно расположить все силы, определяющие в системе М подсистему К, громадное количество энергии… — Ну разумеется! Я начал излагать свою теорию на бумаге, и тут соматический эффект наркотика объединился с ментальным, и мне мгновенно стало ясно, что происходит.
Джереми заметил, что я остановился, задышал прерывисто и с натугой, а я тем временем боролся с подступившей тошнотой, вызванной не столько самими химикатами, сколько осознанием того, что меня пытались накачать наркотиком. Что я успел рассказать? И, ради всего святого, почему это для него настолько важно?
— Прошу прощения, — пробормотал я. Мои слова заглушало гудение вентилятора. — Что-то голова разболелась.
— Право, жаль, — произнес Джереми голосом, словно позаимствованным у Джорджа. — Вы и впрямь побледнели.
— Да уж, — отозвался я, стараясь скрыть ярость. (Позднее, прослушивая запись разговора, я пришел к выводу, что держался всего лишь более скованно, чем обычно.) — Еще раз извините, но мне действительно не по себе.
Я встал и на какой-то миг ударился в панику, ибо утратил всякое представление о том, где расположена дверь: ведь на этом в значительной мере основывалась моя способность ориентироваться в пространстве, и обычно я отыскивал выход без малейших затруднений. Но разрази меня гром, если я обращусь за помощью к Джереми Блесингейму или плюхнусь на пол у него на глазах! Нужно вспомнить: гак, стол обращен к двери, кресла — к столу, значит, дверь за мной…
— Позвольте, я провожу, — проговорил Джереми, беря меня за руку. — Послушайте, может, отвезти вас домой?
— Все в порядке. — Я высвободился. Дверь обнаружилась, похоже, по чистой случайности. Я вышел в коридор и направился к себе, гадая, смогу ли найти свой кабинет. Моя кровь будто превратилась в горячий турецкий кофе, голова кружилась. Ключ подошел: выходит, я не ошибся дверью. Я вошел в кабинет и рухнул на кушетку. Голова по-прежнему кружилась; вдобавок выяснилось, что я не в состоянии даже пошевелиться. Помнится, в одной книге утверждалось, что подобные наркотики почти не оказывают соматического действия, однако, быть может, это верно применительно к тем, кто меньше моего чувствителен к кинетической реальности. Иначе почему я повел себя таким образом? От страха? Или Джереми подмешал в кофе не только «наркотик истины»? Предостережение? От чего? Внезапно я осознал, насколько узок мир моего понимания, за которым находится грандиозное пространство действий, в чьей сути я совершенно не разбираюсь; осознал, что последнее угрожает полностью затопить первый, в результате чего мне суждено будет утратить хотя бы проблески понимания. Утонувший в неведомом! О Господи! Неужели такое возможно?
Некоторое время спустя — где-то через час — я почувствовал, что могу встать и отправиться домой. Организм, казалось, более или менее пришел в норму, но лишь выйдя на улицу, я сообразил, что психологический эффект наркотика никуда не делся. Редкие и тяжелые волны дизельных выхлопов, пропитанная застарелым потом одежда — эти запахи исключали мало-мальский шанс отыскать, полагаясь на обоняние, тележку Рамона. Трость казалась неестественно длинной, свист микролокатора в очках отдаленно напоминал мелодию из «Catalogue d'Oiseaux»[535] Мессиана. Я замер, потрясенный впечатлением. Мимо с гудением проносились легковые электромобили, ветер швырял в уши множество звуков, которые сливались в какофонию. Да, Рамона не найти, не стоит и пытаться; к тому же незачем вмешивать его в это дело. Рамон — мой лучший друг. Сколько раз мы встречались с ним в клубе Уоррена, сколько раз играли в звуковой пинг-понг; порой нас разбирал такой смех, что мы никак не могли успокоиться — а разве не в том заключается дружба?
Отвлекшись на подобные мысли, сбитый с толку музыкой ветра и уличного движения, я окончательно перестал ориентироваться. Вдоль тротуара, чуть не задев меня, промчалась машина. Заблудился! «Извините, это Пенсильвания-авеню или Кей-стрит?» Медленное продвижение вперед, разбитые бутылки, гвозди, торчащие из брошенных кем-то досок, провода, свисающие с дерева или дорожного знака, собачье дерьмо на тротуаре, поджидающее, когда я на него наступлю. Чтобы кинуть меня под автобус, автомобили с бесшумными электродвигателями, подонки, которым все равно, кто перед ними — слепой, увечный или какой еще, канализационные люки без крышек, бешеные собаки, оскалившиеся из-под заборов, готовые в любой момент тяпнуть за ногу… Однако я преодолел все опасности. Должно быть, я смахивал на безумца, крадясь на цыпочках по тротуару и размахивая тростью, как человек, который сражается с бесами.
АО. К тому времени, когда я добрался до квартиры, меня переполняла ярость. Включив «Выходи» Стива Райха (там несчетное количество раз повторялась фраза «Выходи, покажись») настолько громко, насколько мог вынести, я принялся курсировать по комнатам, то бранясь, то плача (резь в глазах) под звуки музыки. Составил целую сотню никуда не годных планов мщения Джереми Блесингейму и его таинственным начальникам, добрых пятнадцать минут чистил зубы, чтобы избавиться от привкуса кофе во рту.
К утру выработался сравнительно приемлемый план, Настало время действовать. Была суббота, значит, на работе меня никто не потревожит. Я вошел в кабинет, открыл шкафчик с картотекой и зашелестел бумагами, притворяясь, будто перекладываю их из кейса в картотечные ящики. После чего, гораздо тише, извлек большую мышеловку, которую купил по дороге, и написал на ней: «Попался. В следующий раз убью» — и поставил ящик сразу за пачкой документов. Походило на то, что осуществляется одна из моих свирепых юношеских фантазий. А впрочем, какая разница? Это лучший способ наказать мерзавцев и научить их держаться подальше. Когда кто-нибудь попытается достать из ящика документы, мышеловка сработает, а заодно порвет ленту, которую я разложил определенным образом, чтобы сразу узнать, заглядывали гости на огонек или нет.
Первый шаг сделан.
СА. В «Тренодии памяти жертв Хиросимы» Пендерецкого есть момент, когда внезапно наступает тишина, лишь тихонько гудят струнные, словно мир застыл в ожидании.
Бритье, порез, запах крови.
На крыше здания через улицу кто-то заколачивал гвозди; череда из семи ударов с крещендо в конце:
«Бам-бам-бам-бам-бам-бам-БАМ!Бам-бам-бам-бамбам-бам-БАМ!»
В математике эмоций человеческое напряжение измеряется подсчетом стрессов. Бери и пользуйся. Быть может, математика как таковая уже исследовала состояния сознания и все миги бытия.
СС'. Она пришла под вечер. Следом за ней в дверь хотел прорваться холодный ветер. Было поздно, ветер задувал резкими порывами, барометр продолжал падать. Надвигалась гроза.
— Я хотела тебя видеть.
Я ощутил сильный страх и одновременно удовольствие, причем трудно было определить, что сильнее.
— Замечательно. — Мы прошли в кухню. Я налил Мэри воды, осторожно обошел ее; мы пустились болтать о пустяках, мой голос ни чуточки не дрожал. Беседа то обрывалась, то начиналась сызнова. Минут двадцать спустя я крепко взял Мэри за руку. — Пошли. — Мы миновали кладовую, поднялись по узкой, отдающей плесенью лестнице и очутились на крыше, где ветер тут же швырнул нам в лица капли дождя.
— Карлос…
— Ерунда! — Свисту ветра аккомпанировали запахи мокрой пыли и горячего асфальта. Воздух был насыщен электричеством. Вдалеке, где-то на юге, громыхнул гром.
— Будет гроза! — крикнула Мэри, перекрывая ветер.
— Тихо, — отозвался я и сжал ее руку. Ветер будто норовил сорвать с нас одежду, во мне нарастало вызванное приближающейся грозой некое электрическое возбуждение, которое примешивалось к страху и ярости. Я повернулся лицом к ветру — тот как бы расчесал мои волосы назад. Слушай, смотри, чувствуй. — Скоро я и сам Ощутил — нет, увидел, увидел — неожиданную вспышку, которая означала молнию, и принялся считать в уме. Гром прогремел секунд через десять, всего лишь в каких-то двух милях от моего дома. — Расскажи, что ты видишь, — потребовал я и услышал в своем голосе настойчивость, которой нельзя было не подчиниться. Вот что значит пробиваться сквозь мембраны…
— Идет гроза, — проговорила Мэри, не зная, должно быть, как ей себя со мной вести. — Тучи почти черные, движутся над самой землей, однако в них видны большие прорехи; в небе как будто катают громадные валуны. Молния! Ты заметил?
— Я видел! — Воскликнул я с усмешкой, подпрыгнув на месте. — Я отличаю свет от мрака, а сейчас на мгновение вдруг стало совсем светло. Впечатление такое, словно включили солнце, а потом сразу выключили.
— Верно, так оно, в общем и было, только молния походила на ломаную линию белого цвета, протянувшуюся из тучи к земле. Как на той модели с разлетающимися субатомными частицами, нечто вроде искореженной проволочной структуры. Яркая, как солнце, настолько же ослепительная, насколько оглушителен гром. Вонзилась в землю — и все. — Голос Мэри вибрировал от возбуждения, что циркулировало по цепи наших рук, а также от любопытства и предчувствия и не знаю чего еще. Бум! Бум! Гром обрушился на нас словно удар кулаком. Мэри подскочила, а я засмеялся. — Совсем рядом, — сказала она встревоженно. — Мы в самом центре грозы!
— Давай! — крикнул я, не в силах сдержать смех.
— Давай же! — И, как если бы я был заклинателем погоды, темноту вокруг вспорола молния. Вспышка
— «Бум!», вспышка — «Бум!», вспышка — «Бум!»
— Надо уходить! — воскликнула Мэри, возвысив голос над ревом ветра и над трескучими раскатами грома. Я замотал головой и схватил женщину за руку, так грубо, что ей наверняка стало больно.
— Нет! Это мой зрительный мир, понимаешь? Зрелище прекрасно, как… Вспышка. Треск. Бум!
— Карлос!
— Замолчи! — Вспышка, вспышка, вспышка. Бум! Раскаты грома теперь напоминали звук, как если бы кто-то катал по бетонному полу пустые бочки размером с гору. — Мне страшно, — простонала Мэри, отодвигаясь от меня.
— Значит, почувствовала, а? — крикнул я. Сверкали молнии, ветер рвал одежду, дождь молотил по крыше, запах смолы смешивался с ароматом озона.
— Почувствовала, что такое беспомощность перед силой, способной убить тебя? Верно?
— Да! — проговорила она с отчаянием, улучив промежуток между раскатами.
— Тогда ты должна понять, каково приходится мне! — Бум! Бум! — Черт побери, — мой голос, как молния небосвод, пронизывала боль, — я, конечно, могу сидеть в парке вместе с торговцами наркотиками, лоботрясами и психами. Между прочим, среди них я буду в безопасности, потому что даже они догадываются, что нечестно обкрадывать слепого. Но вы! — Продолжать не было сил. Я оттолкнул Мэри и поплелся к люку, столь болезненными были воспоминания. Вспышка — «Бум!», вспышка — «Бум!»
— Карлос… — Она обхватила меня за плечи.
— Что?
— Я не…
— Рассказывай! Наплела всяких небылиц насчет Луны, говорила задом наперед, рисовала, хотела украсть мои идеи — и вроде как ни при чем? Как ты могла?
— Я не виновата. Карлос, я правда не виновата!
— Я высвободился, однако тут словно прорвало плотину, словно лишь теперь, зарядившись от грозы, Мэри обрела дар речи; слова хлынули потоком. Бум! — Я такая же, как ты. Меня заставили. Выбрали, потому что я получила математическое образование, а потом нашпиговали целой кучей имплантов. Их было столько, что я сбилась со счета! — Ее заряженный голос, в котором звучало отчаяние, скрежетал внутри моего тела, в нервной системе. — Ты же знаешь, что можно сделать с человеком при помощи наркотиков и имплантов. Он превращается в робота. Живешь, наблюдаешь за своими действиями — и не можешь ничего поделать. — Бум! — Меня запрограммировали и подослали к тебе. Но я пыталась, — бум! — знала, что существуют участки мозга, до которых им не добраться, сражалась с ними как могла, понимаешь?
Бум! Вспышка, шипение обожженного воздуха, запах озона, звон в ушах. Действительно, близко.
— Я принимала ТНПП-50, — похоже, Мэри слегка успокоилась, — и МДМА. Специально накачивала себя лекарствами, когда шла к тебе, получила их по рецепту — у меня был незаполненный, но с подписью врача. В тот день, когда мы катались по озеру, я настолько одурела, что едва держалась на ногах. Однако лекарства помогали мне говорить и сопротивляться программе.
— Ты нарочно принимала наркотики? — изумился я. (Макс Каррадос давно бы обо всем догадался, но на то он и сыщик.) Бум!
— Да. После нашей прогулки — почти постоянно. И мне с, каждым разом становилось все лучше. Но надо было делать вид, чтобы защитить нас обоих, что я продолжаю обрабатывать тебя. В тот вечер здесь, — бум! — Карлос, когда я была с тобой, неужели ты думаешь, что я тебя обманывала?
Голос-фагот, хриплый от душевной муки— Отдаленные раскаты грома. Всполохи во мраке, уже не такие отчетливые, как раньше: миг прозрения близился к концу.
— Но что им нужно? — воскликнул я.
— Блесингейм считает, что твои исследования могут разрешить затруднения, которые возникли у них при попытке снабдить достаточным количеством энергии боевую установку, стреляющую пучком частиц. Они надеются, что смогут извлечь энергию из тех микроизмерений, которые ты изучаешь. — Бум! — По крайней мере, так мне показалось из того, что я слышала.
— Идиоты! — Впрочем, в чем-то они, возможно, правы. Я и сам пришел почти к такому же выводу. Столько энергии… — Блесингейм — дурак набитый! Он и его тупицы-начальники из Пентагона…
— Пентагон! — крикнула Мэри. — Карлос, эти люди вовсе не из Пентагона. Я не знаю, откуда они: может быть, из Западной Германии. Они похитили меня прямо из квартиры. Я работала в статистическом отделе министерства обороны. Пентагон тут ни при чем!
— Но Джереми… — Бум! Меня начало выворачивать наизнанку.
— Понятия не имею, как он с ними связался. Но кто бы ни были, они очень опасны. Я боюсь, что они убьют нас обоих. Тебя уже собирались, потому что думают, что ты их дурачишь. С самой нашей прогулки по озеру я принимаю ТНПП и МДМА в лошадиных дозах и твержу им, что тебе ничего не известно, что ты еще не вывел формулу. Но если они узнают, что ты понял…
— Господи, как я ненавижу эти шпионские страсти! — в моем голосе прозвучала горечь. А эта хитроумная ловушка в кабинете, расставленная, чтобы предостеречь Джереми…
Дождь припустил сильнее, Я позволил Мэри отвести меня вниз. Времени в обрез. Нужно попасть в кабинет и убрать мышеловку. Но Мэри впутывать не стоит; я вдруг испугался за новообретенную союзницу больше, чем за свою собственную жизнь.
— Мэри, скажи, — проговорил я, когда мы очутились в комнате, но кое-что вспомнил и понизил голос до шепота: — Моя квартира прослушивается?
— Нет.
— Господи Боже! — А я-то столь усердно играл в молчанку? Должно быть, она сочла меня душевнобольным. — Все в порядке. Мне необходимо сделать несколько звонков, а домашний телефон наверняка прослушивается. Придется выйти на улицу. Но ты оставайся здесь. Поняла? — Она принялась было возражать, но я остановил ее. — Пожалуйста! Я скоро вернусь. Оставайся здесь и жди меня, договорились?
— Хорошо.
— Обещаешь?
— Да.
ОА. Выйдя на улицу, я повернул налево и направился к зданию факультета. Дождь хлестал мне в лицо; я машинально собрался было вернуться в квартиру за зонтиком, но потом раздраженно отогнал эту мысль. Гром еще время от времени погромыхивал где-то в отдалении, но ослепительные — ослепительные, говорю я, разумея, что различал какой-никакой свет в кромешной тьме, — ослепительные вспышки, которые на миг словно наделили меня зрением, больше не повторялись.
Я бранил себя за тупость и самонадеянность. Мол, выводишь из теорем аксиомы (наиболее распространенный среди людей логически-синтаксический порок?), вступив в противоборство с силой, природы которой не понимал, оказался в серьезной опасности, да и вдобавок поставил под угрозу жизнь Мэри. Чем дольше я размышлял, тем страшнее мне становилось, пока наконец я не перетрусил так, как должен был с самого начала.
Ливень сменился моросью. Было прохладно, ветер задувал редкими порывами. По мокрой Двадцать первой улице проносились машины, гудевшие, точно голос Мэри, повсюду журчала, плескалась и капала вода. Я миновал угол улиц Двадцать первой и Кей, где обычно стоял со своей тележкой Рамон, порадовавшись тому, что сейчас его здесь нет, что не нужно проходить мимо друга в молчании, не нужно, быть может, притворяться, что не слышишь веселого приглашения купить горячие крендельки или просто приветствия. Мне жутко не хотелось обманывать Рамона. Однако если бы пришлось, насколько это было бы легко! Пройти мимо — и все: он ничего и не заметит.
Я изнывал от тошнотворного ощущения собственного бессилия, в котором слились воедино. все мелкие раздражения, все познанные на опыте, пределы моей жизни. Они поднялись и захлестнули меня волной страха и дурных предчувствий, словно вспышки молний, раскаты грома и проливной дождь. Где я, куда иду и как могу еще куда-то идти?
Требовалось разъединить страх на составляющие, ибо, если так пойдет и дальше, неминуем полный паралич. Страх уже парализовал меня: мне казалось, я никогда не оправлюсь от наркотиков, подмешанных в кофе Блесингеймом; они как бы настойчиво не выпускали Карлоса Невского из своей галлюциногенной реальности. Я вынужден был остановиться и опереться на трость.
И тут услышал шаги. «Бэнши» Генри Кауэлла начинается с царапанья ногтей по тросикам внутри рояля. Точно такая же музыка зазвучала в моей нервной системе. Я различил шаги трех человек, которые замерли в некотором отдалении через секунду после того, как я встал посреди тротуара.
Какое-то время сердце стучало так громко, что заглушало все прочие звуки. Я постарался овладеть собой, глубоко вдохнул. Вполне естественно, что за мной следят. Вполне естественно. А в кабинете.
Я двинулся дальше. Подхлестываемый ветром, вновь пошел дождь. Я мысленно выбранился: попробуйте-ка что-нибудь услышать, когда дождевые капли барабанят по асфальту и бетону, и кажется, будто тебя со всех сторон окружает вселенское «кап-кап-кап». Тем не менее, зная о преследователях, я все же улавливал их шаги — трое или четверо (скорее всего, трое) шагали за мной по пятам» не быстрее и не медленнее моего.
Пора отрываться. Вместо того чтобы продолжать идти по Двадцать первой улице, я решил свернуть на Пенсильвания-авеню. Посмотрим, что они предпримут. Машин вроде бы не слышно. Я быстро пересек улицу, чуть не выронив трость, которой задел бордюр, а затем, попытавшись притвориться, словно все вышло совершенно случайно, повернулся лицом к проезжей части: локатор очков тихонько засвистел, и я понял, что приближаются люди, хотя шагов за дождем было не различить. Горячее, чем когда-либо прежде, я благословил свои очки и поспешил прочь, стремясь, впрочем, показать, что тороплюсь только из-за непогоды.
Дождь и ветер, гул электродвигателя, шелест шин проезжающего автомобиля… В этот грозовой весенний вечер Вашингтон представлялся необыкновенно тихим, как бы вымершим. Шаги за спиной послышались снова. Я заставил себя идти спокойно, чтобы преследователи ничего не заподозрили. Так, всего лишь вечерняя прогулка к зданию факультета…
На углу Двадцать второй улицы я повернул на юг. «Хвост» не отставал: это действительно был «хвост», иначе с какой стати им понадобилось вслед за мной делать такой крюк? Мы приближались к университетской больнице, у подъезда которой царило оживление — сновали туда-сюда люди, с противоположной стороны улицы доносились голоса, обсуждавшие некий фильм, кто-то складывал зонтик, проезжали машины… Шаги преследователей несколько отдалились, я едва их различал.
Чем меньшее расстояние отделяло меня от Гельмановской библиотеки, тем быстрее становился пульс, тем стремительнее мелькали в голове разные планы, которые я один за другим отвергал» Ясно, что на улице мне от «хвоста» не оторваться. А вот в здании…
Локатор тихонько свистнул, я понял, что добрался до цели, и торопливо поднялся по ступенькам. Входная дверь нашлась не сразу, и я изрядно перетрухнул. Нет, все в порядке. Шаги преследователей зазвучали отчетливее. Я юркнул в дверь, забился в кабину единственного лифта и нажал кнопку седьмого этажа. Лифт какое-то время помедлил, словно кого-то ожидая, потом створки, слава Богу, закрылись, и я в одиночестве поехал вверх.
Библиотека Гельмана отличается любопытной особенностью: в здании нет лестниц, которые вели бы на шестой и седьмой этажи — на тех расположены кабинеты, а собственно библиотека ниже, — если не считать находящихся снаружи пожарных выходов. Чтобы попасть в какой-либо кабинет, нужно воспользоваться лифтом, на что я неоднократно жаловался, поскольку любил ходить по лестницам. Теперь же я благословлял проектировщиков, ибо получил некоторый запас времени. Лифт остановился. Я вышел, повернулся, протянул руку и нажал на кнопки всех семи этажей. Только когда двери закрылись, мне пришло в голову, что стоило попытаться найти кнопку «стоп»: тогда отключилось бы питание. Я выругался, закусил губу и побежал к своему кабинету, а очутившись у двери, принялся шарить в карманах, разыскивая ключ и досадуя на совершенную ошибку.
Ключ упорно не желал находиться.
Я постарался успокоиться, ощупал поочередно всю связку, нашел нужный ключ, открыл дверь, оставил ее распахнутой настежь, бросился к картотечному шкафчику, выдвинул средний ящик и очень осторожно просунул руку за документы.
Мышеловки не было. Они узнали, что я все понял.
АО. Понятия не имею, сколько простоял у шкафчика, погруженный в размышления; должно быть, не слишком долго, хотя успел составить и отвергнуть множество бредовых планов. Очнувшись, я подошел к столу и вынул из верхнего ящика ножницы, после чего взялся рукой за шнур питания компьютера, дошел до стены, нащупал розетку, выдернул вилку, раздвинул ножницы, вставил одно острие в отверстие розетки, надавил и резко повернул.
Меня ударило током. Тело пронизала боль, я на мгновение лишился чувств, а когда пришел в себя, обнаружил, что стою на коленях, прижавшись спиной к картотечному шкафчику.
(В молодости я считал, что у меня аллергия на новокаин, а потому дантист сверлил мне зубы без наркоза. Это было чертовски неудобно, однако боль разительно отличалась от обычной: была, так сказать, запредельной. То же самое случилось и при замыкании. Впоследствии я расспросил своего брата электрика, и он подтвердил, что человеческая нервная система и впрямь способна воспринять до шестидесяти герц переменного тока. «Когда бьет, всегда кажется, будто накатывается волна». Еще он добавил, что я мог погибнуть, ибо насквозь промок. «Ток сводит мышцы, и человек словно прирастает к проводнику. Тебе повезло. На ногах волдырей нет?» Разумеется, волдыри были.)
Я кое-как поднялся, в левой руке пульсировала боль, в ушах громко гудело. Я подковылял к кушетке, возле которой стоял маленький столик, включил настольную лампу и приблизил к ней лицо. Светло. Значит, в здании по-прежнему есть свет, и авантюра с ножницами привела лишь к тому, что я стал хуже слышать. Охваченный паникой, я выбежал в коридор и кинулся в приемную декана, вспомнив тот давний день, когда неожиданно выключили электричество и я получил возможность покрасоваться перед зрячими, выступил, что называется, в роли слепого поводыря. За столом Дельфины находилась панель — заподлицо со стеной… Как ее открыть?.. А, вот ручка. Прерыватели выстроились в строго вертикальный ряд. Я перевел их, все до единого, в правое положение, после чего вернулся к себе и вновь подсел к лампе. Ощущения света не возникло. Похоже, лампа остывала. Выходит, теперь на седьмом этаже темным-темно.
Я глубоко вздохнул и напряг слух. Очки пищали неестественно громко, поэтому я снял их и положил на книжную полку, что смотрела на дверь, а потом проверил радио, все еще сомневаясь, полностью ли отключил питание. Радио молчало. Я выглянул в коридор, запрокинул голову к потолку. Как будто света нет; впрочем, разве я смог бы различить лампу, даже если бы она и горела?
Ладно, предположим, что свет погас везде. Я возвратился в кабинет, взял со стола скобкосшиватель и стакан, поставил их на пол рядом с картотечным шкафчиком, затем подошел к книжному шкафу, собрал все пластмассовые многогранники — сфера казалась на ощупь большим бильярдным шаром — и тоже положил на пол, а потом, пошарив вокруг, отыскал упавшие ножницы.
В коридоре послышался шум: открылись двери лифта.
— Темно…
— Тес!
Осторожные шаги.
Я на цыпочках подкрался к двери. Сейчас можно было сказать наверняка, что «гостей» трое. Внезапно я сообразил, что из кабины лифта должен падать свет, и отошел в глубь кабинета.
(Макс Каррадос однажды очутился точно в такой же ситуации. Он просто заявил, что держит в руках пистолет и пристрелит первого, кто шевельнется. В его случае это сработало. Однако я понимал, что в моем положении подобные действия ни к чему не приведут. Вербальная нереальность…) — Вон туда, — прошипел кто-то. — По одному, и тихо! Приглушенное шарканье ног, три негромких щелчка (предохранители?). Я притаился у картотечного шкафчика, затаил дыхание, словно слился с тишиной, чего им никогда не добиться. Если они что и услышат, то разве только мои очки.
— Здесь, — прошептал тот же голос. — Дверь открыта. Осторожнее!
Они дышали быстро и шумно. Троица собралась у двери. Кто-то произнес: «У меня есть зажигалка». Я примерился и швырнул на голос ножницы.
— А-а-а! — Металлический лязг, глухой удар о стену, встревоженные голоса: — Что такое? Бросил нож… А-а-а…
Я швырнул скобкосшиватель. Бам! Должно быть, мимо, в стену. Теперь додекаэдр. Не знаю, попал или нет. Я подбежал к двери, и тут меня окликнули:
«Эй!» Я метнул в ту сторону похожую на бильярдный шар сферу. Понк! Звук был такой, какого я в жизни не слышал (хотя среди игроков в бипбол немало тех, кому попадали мячом в голову, и звук при ударе получается вроде этого — словно гудит пустая деревянная бочка). Бандит рухнул на пол: как будто захлопнулась автомобильная дверца. Судя по шуму, он выронил пистолет. Бах! Бах! Бах! Стреляли в дверной проем. Я лег и быстро пополз назад, к картотечному шкафчику; в ушах звенело, почти ничего не было слышно, страх будто забивался в ноздри вместе с запахом пороха, что проникал в кабинет из коридора. Что они предпримут? Неизвестно. Пол Кабинета устилал ковер, глушивший всякие звуки. Я раскрыл рот, напряг слух, пытаясь различить свист очков. Те подадут сигнал, если бандиты ворвутся внутрь. Пока же очки тихонько попискивали; я их еле слышал, ибо уши у меня заложило от грохота выстрелов.
Я взвесил на ладони стакан — стеклянный цилиндр с толстыми стенками и тяжелым дном. Свист внезапно усилился, в коридоре раздался новый звук: кто-то чиркнул зажигалкой…
Я швырнул стакан. Звон разбитого стекла. В кабинет вошел человек; я схватил и метнул пентаэдрон, который врезался в дальнюю стену. Остальные многогранники куда-то подевались, хотя я помнил, что положил их возле шкафчика. Я съежился и снял с ноги ботинок…
Человек смахнул с полки мои очки. Я кинул ботинок и, по-моему, попал, но ничего не произошло, разве что я оказался безоружен. Сейчас он подойдет, щелкнет своей чертовой зажигалкой, увидит и убьет меня…
Когда прозвучали выстрелы, я решил, что либо стрелявший промахнулся, либо я не почувствовал, как в меня угодила пуля. Но потом сообразил, что одни выстрелы доносились из коридора, а другие, ответные, — от книжного шкафа. Шум упавших тел, прерывистое дыхание, судорожные движения… я дрожал с головы до ног, съежившись за шкафчиком.
И вдруг в коридоре послышался гнусавый стон, будто кто-то запиликал на альте.
— Мэри? — воскликнул я, выбежал в коридор и споткнулся о ее ноги. Она сидела. Прислонившись к стене. — Мэри! — Кровь под рукой…
— Карлос! — выдавала она, похоже, чему-то удивляясь.
АА'. Бесконечные мгновения запредельного страха. Я никогда еще не испытывал ничего подобного, Звон в ушах, руки ощупывают тело Мэри, губы снова и снова произносят ее имя. Из раны в плече сочится кровь. Дыхание тяжелое, с присвистом. Я согнулся, схватился за живот: меня затошнило от страха. У стены лежит единственный человек, которого мне хватило смелости полюбить; она ранена, истекает кровью и вот-вот потеряет сознание. Если она умрет, если я утрачу ее…
Знаю, знаю. Как можно быть таким эгоистом? Первая аксиома. Однако мы ведь едва знакомы. Мне известны только «мы», только то, что я чувствовал. Всем нам известно лишь то, что мы чувствуем.
В каждом адроне заключены целые зоны — так кажется сильно напуганному человеку. Я познал это на собственном опыте.
Наконец я набрался мужества и на минутку: покинул Мэри, чтобы позвонить. Телефон, по счастью, работал. Номер истошных воплей и отчаянных призывов о помощи.
Я принялся ждать в темноте, столь отличной от той, к которой привык, что даже поразился. Поразился тому, что иду по жизни, не видя солнечного, света.
А затем прибыла помощь.
АА'. Нам повезло: рана Мэри оказалась не слишком серьезной. Пуля прошла навылет. Плечо заживало долго, но в остальном мои страхи были беспочвенны. Я узнал об этом в больнице. Врач вышел ко мне где-то через час после того» как мы приехали туда; напряжение отпустило, нахлынуло облегчение — немыслимое облегчение; голова закружилась, и меня вновь начало подташнивать., Время потекло с прежней скоростью.
Потом меня допрашивала полиция, Мэри долго объяснялась со своим начальством, после чего мы вдвоем отвечали на вопросы агентов ФБР (на все эти разговоры ушло несколько дней). Двое бандитов погибли — один от удара сферой в висок, второй от пули, — а третьего ранило ножницами. В ночь, когда все случилось, я излагал свои соображения, прокручивал пленки, однако до того, как рассвело, полицейские и не подумали отправиться на квартиру Джереми; естественно, когда они туда наконец заявились, его там уже не было.
На следующее утро, около десяти часов, я улучил момент, чтобы побыть наедине с Мэри.
— Ты нарушила обещание.
— Да. Я решила, что ты пошел к Блесингейму, и поехала туда, но в квартире никого не было. Тогда я поспешила к тебе на работу, поднялась на лифте на седьмой этаж, сразу услышала выстрелы, плюхнулась на пол, подползла к тому типу, которого ты прикончил, подобрала пистолет, а промедлила потому, что никак не могла разобраться, кто где. Ты молодец!
— А…
— Ты прав, я нарушила обещание.
— Я рад.
— Я тоже.
Наши руки соприкоснулись, пальцы переплелись, я наклонился и опустил голову на ее здоровое плечо.
СС'. Пару дней спустя я спросил у Мэри:
— Но что означали твои чертежи и при чем тут теорема Дезарга?
Она засмеялась, и меня словно вновь ударило током.
— Понимаешь, в мою программу нарочно включили множество геометрических вопросов, которые я послушно тебе задавала и одновременно старалась понять, что им нужно. А позже: как мне предупредить тебя. Если уж на то пошло, теорема Дезарга — единственное, что я запомнила из курса геометрии. Ты ведь знаешь, я занимаюсь статистикой, которой геометрические понятия ни к чему… Я чертила, чтобы привлечь твое внимание. В чертежах было зашифровано сообщение. Ты изображался как треугольник на первой плоскости, я — как треугольник на второй, нами обоими управляла точка проецирования…
— Я так и думал!
— Правда? А рядом с этой точкой я нацарапала ногтем крохотное «j»[536], чтобы ты догадался, что Джереми — враг. Ты почувствовал букву?
— Нет. Я пропускал чертежи через ксерокс, а он такие пометки не берет. — Выходит, на моих чертежах отсутствовал ключевой элемент.
— Я все же надеялась, что ты ее обнаружишь. Глупо, конечно, во всяком случае, мы трое представляли собой три коллинеарные точки в плоскости, которая означала твои исследования.
— Ну и ну! — воскликнул я со смехом. — Ничего подобного мне в голову просто не приходило. Однако идея замечательная.
С. Впрочем, мне кажется, что чертежам присущ явно выраженный смысл. Точки (события) определяют, кто мы такие. Наши естества, недостатки и компенсации — характеристики равнобедренных треугольников, проецируемых друг на друга: одни параметры искажаются, другие подчеркиваются. Да. Фантастически сложная топология, сведенная к заурядным евклидовым треугольникам. Восхитительно.
СВА. Когда я рассказал обо всем Рамону, он засмеялся.
— Выходит, математик ничего не понял! Видно, было слишком просто.
— Не знаю, не знаю…
— Погодите. Вы велели своей подружке никуда не выходить, хотя предполагали, что в кабинете вас ждут эти мордовороты?
— Я не думал, что они меня ждут именно там. Однако…
— Погеройствовали, значит.
— Да уж.
Надо признать, я вел себя как последний идиот. Зашел чересчур далеко. Мне подумалось, что я потерпел поражение в царстве мысли, анализа и планирования — то есть там, где, как считал, был вполне компетентен, — да, потерпел сокрушительное поражение. А в физическом континууме, в области действий оказался достаточно удачлив — до известного предела, о котором не хочется и вспоминать (глухой удар сферы о череп, тусклое пламя зажигалки). Тем не менее, несмотря на пережитый страх, я радовался случившемуся, ибо, пускай на время, почти вырвался из мира текстов.
РОК. Возьмем две параллельные прямые и проследим до точки пересечения, точки в бесконечности. В новом осязательном пространстве.
Естественно, Мэри поправилась далеко не сразу. Похищение, зомбирование, перестрелка, наркотики, которыми ее пичкали похитители и которые она принимала сама— все это не могло не сказаться на ее здоровье. Она провела в больнице не одну неделю. Я приходил к ней каждый день, и мы разговаривали часами.
И опять-таки, естественно, нам потребовался какой-то срок, чтобы разобраться не только в отношениях с властями, но и в наших собственных отношениях. Что реально и постоянно, а что — результат случайного стечения обстоятельств? Попробуй-ка определить.
Возможно, мы так до конца и не разобрались, что к чему. Начало взаимоотношений сохраняется в памяти навечно. В нашем же случае мы узнали друг о друге то, что при иных обстоятельствах (и это, вероятно, было бы наилучшим исходом) никогда бы не произошло. Я догадывался, что и годы спустя, когда рука Мэри прикоснется к моей, буду ощущать те же первобытные страх и восторг, какие испытал при первом подобном прикосновении, и вздрогну, почувствовав таинственную близость неведомого… Порой, когда мы сидели рука в руке, вдруг чудилось, что вокруг бушует гроза, которая, может статься, оборвет наши жизни. Теперь мне ясно, что любовь, выкованная среди превратностей и опасностей, сильнее всякой другой любви.
Доказательство этого я оставляю читателю.
Когда мы готовились к отъезду из Цюриха, я решил оставить нашу квартиру в таком же идеальном порядке, в каком мы ее получили, когда въехали два года назад. Служащий Федерального института технологии, которому принадлежало здание, непременно приедет, чтобы осмотреть квартиру. Эти ревизии, которых иностранцы, снимающие тут квартиры, ожидали с трепетом, неизменно отличались особой строгостью. Я хотел стать первым Auslander[537], который произведет благоприятное впечатление на инспектора.
Достичь этого было не так просто: стены были белыми, столы были белыми, книжные полки, шкафы и тумбочки около кроватей тоже были выкрашены в белый цвет. Одним словом, все поверхности в квартире сверкали белизной, за исключением полов, выполненных из прекрасного светлого дерева. Но я уже приобрел неплохие навыки уборщика и, поскольку прожил в Швейцарии уже два года, имел ясное представление о том, какие требования будет предъявлять инспектор. Я решил принять вызов и самонадеянно поклялся, что когда мы будем уезжать, квартира будет выглядеть
Вскоре я понял, насколько трудную задачу предстояло решить. Каждый шаг в непротертых ботинках, каждая капля пролитого кофе, каждое прикосновение потной ладони, да просто неосторожный выдох оставляли повсюду следы. Мы с Лайзой жили в обстановке приятного домашнего беспорядка, и это принесло свои плоды. В стенах красовались дырки от гвоздей, на которые мы вешали картины. Мы никогда не вытирали пыль под кроватями. Прежний жилец выехал в спешке, поэтому привлечь его к ответственности не было никакой возможности. Да, привести эту квартиру в надлежащий вид будет очень непросто.
Мне сразу стало ясно, что главной проблемой будет духовка. Вспоминаю, как наши американские друзья как-то пригласили нас на барбекью[538]. Гриль стоял на балконе, на пятом этаже дома в Дюбендорфе, окруженного другими жилыми домами, и соблазнительный запах жареного цыпленка и гамбургеров устремлялся во влажное летнее небо, когда внизу вдруг раздался вой сирен и целая вереница пожарных машин остановилась под окнами. Из них выскочили десятки пожарных, готовые сражаться до последнего с нашим огнедышащим грилем. Какой-то сосед позвонил в полицию и сообщил, что на нашем балконе возгорание. Мы все объяснили пожарным. Они кивали, мрачно глядя на клубы густого дыма, тогда и нам уже показалось, что разводить барбекью в городских условиях просто безумие.
Поэтому я не стал покупать гриль для нашего балкона. Вместо этого я жарил кебаб под соусом терияки в духовке, и вкус у него был отличный. Мы любим соус терияки, моя мать вычитала рецепт этого соуса много лет назад в журнале, но туда нужно добавлять тростниковый сахар, в этом и заключается самая большая сложность. При нагревании жидкий тростниковый сахар «карамелизуется» (как выражается Лайза и ее коллеги-химики). В результате на всех стенках духовки появляются коричневые пятнышки, которые невозможно отчистить. На них не действует ни чистящий порошок, ни жидкость «Джонсон и Джонсон». Сейчас я уже понимаю, что «карамелизация» это нечто вроде отвердения керамики. Снять капли со стенок мог разве что лазер, я же вооружен был только проволочной мочалкой. Но я пошел на приступ.
И началось соревнование. Что окажется более стойким: мои пальцы или пятна? Конечно, я сразу содрал себе пальцы. Но кожа нарастет, а вот пятен больше не будет. Только чудо регенерации плоти помогло мне выиграть эту грандиозную битву. В течение следующих двух дней (только представьте, что значит провести 15 часов не отрывая взгляда от куба объемом в два фута!) я отчистил все пятна, одно за другим, час за часом все более распаляясь от упорства моего врага.
Наконец можно было торжествовать: стальной куб духовки блистал чистотой. Теперь ей не страшна никакая инспекция. Я гордо ходил по квартире, полный ярости и торжества, готовый разделаться таким же образом со всей оставшейся грязью.
Затем я развернул наступление на кухню. Остатки пищи в каждом уголке, в каждой щели. Но, к счастью, пища не карамелизуется. Пятна исчезали моментально. Я был сам мистер Чистота, моя душа была чиста, а руки всесильны. Я включил стереозаписи Бетховена, те фрагменты его произведений, в которых звучит дикая, слепая энергия Вселенной: Большую Фугу, вторую часть Девятой симфонии, финал Седьмой симфонии и Hammerklavier. Я был еще одним воплощением этой неукротимой энергии Вселенной, я чистил, танцуя, черпая силы в причудливой музыке Чарли Паркера, групп «Йес», «Соленые Орехи» и «Постоянное Изменение». Очень скоро кухня засверкала, как экспонат промышленной выставки. Она пройдет любую инспекцию.
Остальные комнаты практически не оказали никакого сопротивления. Пыль? Что мне какая-то пыль! Я — дикая, слепая энергия Вселенной! Сейчас вся пыль под кроватями исчезнет! Когда я вычищал пух из пылесоса, то срезал себе кончик правого указательного пальца, и пришлось следить, чтобы кровь не попала на стены. Но это был единственный ответный удар. Вскоре и здесь все сияло чистотой.
После этого, вдохновленный достигнутыми успехами, я решил, что пришло время отработать мелочи. Сейчас я добьюсь идеального порядка! Сначала я решил не заниматься полами, потому что они выглядели вполне чистыми и не вызвали бы замечаний у инспектора, но теперь, когда все так блестело, я заметил, что около дверей остались небольшие темные отметины, маленькие, почти незаметные неровности деревянного пола, в которых бесстыдно скопилась грязь. Я купил полироль для дерева и принялся за полы. Когда я закончил, пол блестел под стать льду.
Вслед за этим я вытер пыль с книжных полок, которые поднимались к самому потолку. Зашпаклевал дырки от гвоздей в стенах. Стены стали совершенно гладкими, но мне показалось, что в тех местах, где нанесена шпаклевка, появились светлые пятна. Я несколько секунд походил по комнате, и вдруг мне в голову пришла замечательная мысль: я нашел в одном из ящиков жидкость для корректировки печатного текста и кое-что подкрасил. Это было как раз то, что нужно. Щербинки около дверей, царапина на стене, оставленная спинкой стула, исчезли в мгновение ока. Корректирующая жидкость оказалась идеальным средством.
Всю ту неделю, когда мной владела страсть к наведению порядка, даже вечерами, когда я сидел с друзьями за бокалом вина, руки мои пульсировали жаждой действия. Однажды вечером я случайно услышал, как одна знакомая из Израиля рассказывала о том, как ее подруга из Швейцарии развинтила рамы двойных окон в своей квартире, чтобы почистить их изнутри. Я вскочил со стула пораженный, с открытым ртом: как раз днем я заметил пыль внутри двойных рам и решил, что здесь-то уж не смогу ничего придумать. Мне даже в голову не приходило, что можно развинтить рамы! Но швейцарцы-то знают, как следует поступать в таких случаях! На следующий день я нашел отвертку, развинтил рамы и натирал их до тех пор, пока запястья не онемели. Оба стекла засияли с двух сторон. Теперь инспекции можно было не бояться.
В тот день, когда должен был прийти инспектор, я бродил по большим комнатам, со стульями и кушетками, обтянутыми кожей цвета дубовой коры, белыми стенами и книжными полками, и солнце струилось в комнаты золотыми потоками, а я стоял зачарованный, как в фантастической рекламе коньяка, погруженный в прозрачный, как минеральная вода, воздух.
Когда я бросил взгляд на длинное зеркало в фойе, что-то задержало мое внимание. Нахмурив брови, я подошел ближе, мне было не по себе (у меня часто возникает такое чувство перед зеркалом), и присмотрелся. Опять пыль. Я забыл протереть зеркало. Я принялся протирать его, упиваясь работой: сразу заметно, когда на зеркале пыль. Если даже — тут я посмотрел на бумажное полотенце в руке — пыли почти нет, только тоненькая полоска, напоминающая едва заметный карандашный штрих. Так мало пыли на такой большой поверхности — и все же мы ее видим. Да, возможности человеческого глаза поразительны. Подумалось: если мы можем видеть даже такую малость, почему мы не можем все постичь?
Я в экстазе мерил шагами рекламно-коньячный интерьер до тех пор, пока не вспомнил о простынях, забытых в стиральной машине. Если бы не простыни, все было бы в полном порядке. Целую неделю я стирал эти простыни внизу, в подвале. Красная пластмассовая корзина, заполненная бельем: у нас было 7 простыней, 7 наволочек, 7 больших пододеяльников. С пододеяльниками все в порядке. Но простыни и наволочки — увы! — пожелтели. На них были пятна. Неприятные следы наших тел, нашего физического существования: пот, жидкости, невидимые кусочки наших телесных оболочек, несмываемые, въевшиеся в ткань, как масло.
Конечно, подумал я, швейцарцы должны знать методы устранения даже таких серьезных дефектов. Я пошел в магазин и купил отбеливатель. Я вспомнил рекламу американских отбеливателей и был уверен, что после одной стирки с отбеливателем все пятна отойдут и белье станет белоснежным. Но ничего подобного. Сколько я ни перестирывал, цвет оставался прежним. Тогда я снова пошел в магазин и купил другой отбеливатель, потом еще один. Два в порошке, один жидкий. Загрузил в машину сначала одного, потом второго и третьего. Ничего не получалось.
И вот наступило утро того дня, на который была назначена инспекция. Я вдруг вспомнил о простынях внизу, и моего радужного настроения как не бывало. Поспешно спустился вниз, прошел через длинный бетонированный вестибюль в прачечную. Это здание простоит еще тысячу лет. Оно сможет выдержать десять мегатонн. Стиральная машина была здоровой, как грузовик. Инструкция на трех языках. Я включил ее, проверил, нормально ли работает машина, и предпринял последнюю попытку, выстроив мои отбеливатели в боевые порядки на крышке стиральной машины. На протяжении этой недели я перестирывал белье уже в четырнадцатый раз и знал всю процедуру как свои пять пальцев, но вдруг призадумался. При виде трех сортов отбеливателей, которые стояли на крышке, мне пришла в голову блестящая мысль. Я взял самый большой колпачок и заполнил его наполовину жидким отбеливателем. Потом досыпал доверху порошком из коробок.
Должна сработать синергетика. Напевая песенку, прославляющую таинственную силу синергетики, я взял карандаш из записной книжки и решительно размешал содержимое колпачка. Сначала появились пузыри, потом пена.
Тут я вспомнил, как моя жена, химик, ругала меня, когда я смешал два чистящих средства для ванн. «От смешения аммиака с порошком «Аякс» выделяется смертельный газообразный хлорамин!» — кричала она. — «Никогда не смешивай такие вещи!»
Я оставил колпачок с отбеливателями на сушилке и выбежал из комнаты. Из бетонного вестибюля осторожно заглянул обратно и принюхался. Опустив глаза, я заметил, что все еще зажимаю в руке карандаш; нижняя часть карандаша стала белой, как мел. «Ого! Вот это да!» — воскликнул я и отошел в глубину вестибюля. Ну и мощь в этой синергетике!
Рассмотрев карандаш с белоснежным ластиком, я после некоторого раздумья вернулся в прачечную. Дышать можно. Отступать было некуда, нельзя ударить в грязь лицом перед швейцарцами. Поэтому я осторожно вылил колпачок в отверстие в верхней части машины и набил машину нашими пожелтевшими простынями и наволочками. После чего закрыл машину и включил режим самой горячей стирки, 90 °C. Поднявшись наверх, я заметил на самом кончике моего левого указательного пальца белое пятнышко. Я попробовал отмыть его, но ничего не получилось. «Надо же — отбелил себе палец!» — воскликнул я. Наконец-то смесь действует как положено!
Через час я вошел в прачечную с тревожным чувством, надеясь, что простыни не расползлись. Но, когда я открыл дверцу машины, в комнате распространилось такое сияние, как будто одновременно сверкнуло несколько фотовспышек, как в рекламном ролике. И, что самое интересное, простыни стали белыми, как свежевыпавший снег.
Я завопил от радости и положил их в сушилку И ко времени, когда инспектор позвонил в дверь, белье было уже высушено, выглажено и аккуратно сложено в ящиках шкафа в спальне.
Я беззаботно напевал, впуская инспектора. Инспектор оказался молодым человеком, даже, вероятно, моложе меня. На безупречном английском он сразу извинился за свое вторжение.
— Все в порядке. Не беспокойтесь, — ответил я и провел его в квартиру. Он кивнул, слегка нахмурившись.
— Мне нужно будет проверить кухонные принадлежности, — сказал он, предъявив список.
Это заняло уйму времени. Когда он закончил, то неодобрительно покачал головой:
— Не хватает четырех стаканов, одной ложки и крышки заварочного чайника.
— Да, вы правы, — сказал я радостно. — Мы разбили стаканы, потеряли ложку и, по-моему, повредили чайник, хотя я никак не припомню, когда это случилось.
Все это были такие пустяки по сравнению с качеством уборки и порядком; прежде всего чистота, а потом уже все остальное.
И инспектор был согласен со мной — он слушал меня и кивал с серьезным видом. Наконец он сказал:
— Конечно, все, что вы говорите, прекрасно, а вот
И с довольным видом извлек с верхней полки кладовки несколько грязных кухонных полотенец.
Тогда я понял, что инспектор жаждет грязи, как полицейский жаждет преступлений, ведь это единственное, что придает смысл его работе. Я про эти полотенца совсем забыл.
— Не имею представления, что это за полотенца, — сказал я. — Мы ими не пользовались, я совершенно забыл, что они там лежат. Это, наверное, прежний жилец постарался.
Он недоверчиво посмотрел на меня.
— Чем же вы вытирали посуду?
— Мы ставили ее на сушилку.
Он покачал головой, просто не в силах поверить, что кто-то пользуется подобными методами. Но тут я вспомнил нашу швейцарскую приятельницу, которая вытирала ванну полотенцем каждый раз после принятия душа. Я упрямо пожал плечами, инспектор
Они стали абсолютно белыми.
Когда инспектор закончил пристрастный осмотр, я сказал небрежно:
— Посмотрите, они не такие уж грязные.
Он бросил взгляд на полотенца, и его глаза приняли удивленное выражение. Инспектор подозрительно посмотрел на меня; я с невинным видом пожал плечами и вышел из кухни.
— Вы еще не закончили? — спросил я. — Мне пора ехать в город.
Он собрался уходить.
— Придется все же как-то решить вопрос со стаканами, — сказал он очень недовольным тоном.
— И с ложкой, — сказал я. — И с крышечкой от чайника.
Он ушел.
В сверкающем воздухе опустевшей квартиры я выделывал па. Работа выполнена, я прошел инспекцию, моя душа чиста, ее переполняла благодать. Солнечные лучи еле пробивались сквозь низкие облака, и на балконе воздух был холодным. Я надел пуховик и отправился в центр, чтобы посмотреть на мой Цюрих в последний раз.
По старым заросшим ступенькам и через неприветливый сад Немецкого Федерального института технологии, мимо большого здания, где живут китайские студенты. По крутой пешеходной улице к Волташтрассе, мимо японского огненного клена и магазина, где предлагают варианты отделки интерьера. Я дотронулся до красной розы и не очень удивился, когда она побелела. Теперь вся верхняя фаланга просвечивала, как парафин.
Потом я двинулся к остановке трамвая на Волташтрассе. Было ветрено. На другой стороне улицы стоял заброшенный дом, полуразвалившийся, по розоватым стенам змеились широкие трещины. Мы с Лайзой всегда восхищались им: во всем аккуратном Цюрихе не было другого такого — настоящий дом с привидениями. Аномалия, нечто чуждое для этого города, как и мы сами, поэтому этот дом нам так и нравился.
— Тебя я не трону, — сказал я ему.
Трамвай номер 6 бесшумно спустился с холма от Кирхе Флютерн и со свистом остановился около меня. Нужно лишь нажать на кнопку, чтобы двери открылись. Стоило дотронуться до него, как он стал белым. Обычно они выкрашены в синий цвет, но некоторые трамваи разноцветные, на них реклама городских музеев. Встречаются и белые трамваи, рекламирующие Музей Востока в Райтберге; теперь и этот примут за такой. Я поднялся на ступеньки.
Мы поехали вниз по направлению к Платте, Институту Технологии и Центральному вокзалу. Я сидел у задней двери и наблюдал за швейцарцами, которые входили и выходили. Большинство пожилых. Никто не садился рядом с другими, пока оставались свободные места. Если освобождалось место, предназначенное для одного человека, пассажиры, которые сидели на скамеечках для двоих, вставали и пересаживались на освободившееся. Все молчали, хотя изредка взглядывали друг на друга. Большей частью смотрели в окно Окна были чистые. Трамваи, которые ходят по маршруту номер 6, выпущены в 1952 году, но до сих пор в отличном состоянии, они прошли все инспекции.
Опустив глаза, я вдруг заметил, что на обуви пассажиров не было ни пятнышка. Потом обратил внимание на то, как безукоризненно все причесаны. Даже у двух панков прическа была безупречной в своем роде. Обувь и волосы, подумал я, вот главные символы благосостояния нации. Отражение ее души.
На остановке «Институт» в трамвай вошел латиноамериканец. Он был в ярком пончо, в тонких черных хлопчатобумажных брюках, и казался страшно замерзшим. Он держал странный предмет, напоминающий лук; предмет был разрисован кричащими цветами, к нему была привешена раскрашенная тыква, в той части «лука», за которую держатся, когда стреляют. У нового пассажира были длинные прямые черные волосы, которые в беспорядке падали на плечи и на спину. Лицо крупное, с широкими скулами; метис, наверное, а может даже чистокровный индеец из Боливии, Перу или Эквадора. Их было довольно много в Цюрихе. Нам с Лайзой приходилось видеть целые группы латиноамериканцев на Банхофштрассе, они играли и пели на улице для заработка. Свирели, гитары, барабаны, погремушки из пустотелых тыкв с фасолинами внутри; уличные музыканты играли и зимой, на заснеженной улице, дрожа от холода вместе со своими слушателями.
Когда трамвай поехал дальше, латиноамериканец прошел вперед и повернулся к нам лицом. Он что-то громко сказал по-испански и потом принялся играть на своем инструменте, быстро пощипывая струну. Передвигая большой палец вверх и вниз по струне, он менял высоту тона, и звук отдавался в тыкве, звенел и дребезжал. Отвратительный звук: громкий, немелодичный, навязчивый.
Швейцарцы неодобрительно смотрели на это беспардонное вмешательство в их жизнь. Так просто не принято было поступать, и ни мне, ни другим пассажирам не случалось никогда сталкиваться с подобным вторжением. Звук этого примитивного инструмента был таким неотвязным, таким чужим. Неодобрение висело в воздухе столь же осязаемо, как и сам звук, можно было ясно почувствовать напряжение, вызываемое борьбой этих двух вибраций.
Трамвай остановился у Халденегг, и несколько человек вышли, больше, чем обычно: вероятно, хотели убежать от музыканта. Они поедут на следующем трамвае. Вновь вошедшие пассажиры с удивлением и неудовольствием смотрели на терзающего свой инструмент музыканта. Двери закрылись, и мы снова двинулись в направлении Центрального вокзала. Слушатели, которым деваться было некуда, смотрели на музыканта так же зло, как бодливые коровы смотрят на проезжающую машину.
Потом он принялся петь. Это была одна из баллад горцев Боливии или Перу, печальная история, исполняемая в драматической манере. Он пел ее под бряцанье своего нелепого инструмента хриплым голосом. Выпущенный на волю, он выражал всю муку изгнанника, заброшенного в холодную чужую страну. Но что это был за голос! Вдруг нелепый дребезжащий звук струны наполнился смыслом, возникла гармония: этот голос, поющий на чужом языке, пробился через все барьеры и начал говорить с нами, с каждым из нас. Это пение нельзя было слушать равнодушно, от него нельзя было отмахнуться: мы точно знали, что чувствовал певец, и в тот момент осознавали себя маленьким, но единым сообществом. Но ведь мы не понимали ни единого слова! Что за сила заключена в голосе, способном выразить то, что волнует всех! Люди зашевелились, выпрямились в креслах, они не отрываясь смотрели на певца, улыбались. Когда он проходил по трамваю, протянув черную фетровую шляпу, пассажиры вытаскивали из карманов и кошельков мелочь и бросали в шляпу, улыбаясь и говоря с ним на немецком диалекте, на котором обычно говорят в Швейцарии, или даже старательно выговаривая слова на настоящем немецком, чтобы он мог понять. Когда двери с шипением открылись около Центрального вокзала, все удивились: мы даже не заметили, как доехали.
Вот тебе и швейцарцы! Смех да и только. Такие замкнутые и такие великодушные…
Потом, когда каждый пассажир дотрагивался, сходя, до какой-нибудь части моего белого трамвая, он становился белым. Не важно, к чему они прикасались: к спинке сидения, к поручням или к чему-нибудь другому, они делались похожими на фигурки из белого фарфора. Но никто на Центральном вокзале не обратил на это никакого внимания.
Когда мы выходили из трамвая, я дотронулся до плеча музыканта. Это было приветствие, а может быть, и эксперимент. Певец только мельком взглянул на меня черными, как обсидиан, глазами, и мне показалось, что яркая цветная нить, которая вызывающе сверкала в его пончо, засияла еще более сочным цветом: небольшие поперечные штрихи всех цветов радуги — алые, шафранные, зеленые, фиолетовые, розовые и небесно-голубые — сверкали на фоне грубой коричневой шерстяной ткани. Не оглядываясь, музыкант направился к Нидердорфу, средневековому району Цюриха.
Я перешел мост, взглянув на белых лебедей, плавающих на серой глади Лиммат. На пронизывающем ветру меня не оставляло возбуждение от воспоминаний о музыке и об идеальной чистоте нашей квартиры. Я пошел по Банхофштрассе и увидел все снова как будто в первый раз за долгое время и одновременно в последний раз, возможно в самый последний. И от полноты сердца сказал: «О, прекрасный Цюрих, город мой, я тоже один из твоих приёмных сыновей». Я нежно ласкал гранитные блоки флегматичных прекрасных зданий, и они становились белыми, как свадебный пирог, издавая от моего прикосновения пронзительный звук хорошо наканифоленной струны. Когда еще я увижу этот город именно так, как сейчас, с его низким перламутрово-серым небом, по которому стремительно неслись облака, с Альпами, как будто вырезанными из картона, там, где кончается Цюрихское море — Цюрихзее, — я никогда нигде не видел такой крутизны! Я дотронулся до трамвайных путей, и они побежали белым золотом по глазированной улице. Потом побрел по этой белой улице, заглядывая в сверкающие витрины фешенебельных магазинов: украшения, одежда, часы, все начинало сверкать совершенной белизной от одного касания моих белоснежных, словно дымчатые опалы, пальцев.
И так я бродил по узким аллеям средневекового города, дотрагиваясь до каждого здания, до тех пор, пока мне не стало казаться, что я погрузился в неподвижный молочно-содовый мир и каждое мое прикосновение — это прощание. Вы только представьте себе, каково сознавать, что делаешь то, что больше всего любишь, в последний раз! Вот я иду мимо Собора Святого Петра, который уже стал алебастровым, прежде чем я дотронулся до него, мимо стен Фраумюнстер и через реку к Гросс-мюнстер с его слишком пустынными комнатами, похожему на большой пакгауз из белого мрамора. Потом назад, снова через реку, по бумажному мосту. И, взглянув вниз по течению реки, я увидел, что большая часть Цюриха стала белой от моего прикосновения.
Я подошел к озеру на Бюрклиплац, дотронулся до ступеней, и весь красивый маленький парк и доки заблестели, как будто они были вырезаны из мыла. Прекрасная статуя Ганимеда и орла была словно фарфоровая, и мне показалось, что руки Ганимеда обнимают весь мир, стремительный мир серого неба и серой воды, где предметы проносятся мимо так быстро, что их невозможно подержать в руках, нельзя до них дотронуться, завладеть ими. Неужели ничего нельзя удержать! Все эти годы мы были так счастливы, мы здесь бывали, а теперь все это белое, чистое и неподвижное, все, чего я касаюсь, превращается в мрамор. Итак, охваченный восторгом при виде всего, что я вижу в последний раз, я спустился по бетонной дамбе к плещущей воде. Я нагнулся и коснулся ее. Вдруг озеро успокоилось и стало белым, как будто это было не озеро, а огромная бочка белого шоколада, а вдалеке сияли белизной величественные Альпы; над моей головой неслись сверкающие белые облака и блестели, как стекло. Обернувшись, я увидел, что трансформация Цюриха завершилась: передо мной застыл город из снега, белого мрамора, белого шоколада, фарфора, соли, молока и сливок.
Но издалека по-прежнему доносились настойчивые звуки натянутой струны.
Они отправлялись из Лиссабона с развевающимися флагами и блестящими на солнце медными кулевринами, священники звучно благословили отплытие именем Господа, солдаты в броне стояли плечом к плечу вдоль всего борта от носа до кормы, а моряки, облепившие ванты махали оставшимся на берегу горожанам, которые, бросив работу, пришли на холм посмотреть на корабли, и, заполняя выжженную солнцем дорогу, и глазели на Армаду, Великую и Славнейшую Армаду, отправлявшуюся, чтобы подчинить еретическую Англию Божественной Воле. Такое количество кораблей в одном месте больше не соберется никогда.
К сожалению, в течение месяца с момента отплытия, не меняя угол даже на градус, дул северо-восточный ветер, и в конце этого месяца Армада была не ближе к Англии, чем Иберия[539]. Кроме того, прижимистые португальские бондари сделали бочки для Армады из сырой древесины, и, когда повара открыли запасы, мясо сгнило, а вода заросла тиной. Поэтому они сделали остановку в порту Ла-Корунья, где несколько сотен солдат и моряков выпрыгнули за борт и уплыли к испанскому берегу, и больше их никто не видел. Ещё несколько сотен умерли от болезней, поэтому дон Алонсо Перес де Гусман эль Буэно, седьмой герцог Медины-Сидонии и адмирал Армады, также лежащий в постели по причине болезни, оторвался от сочинения своего ежедневного отчета Филиппу Второму и приказал солдатам сойти на берег и привести крестьян, чтобы те помогли управлять кораблями.
Одно из сошедших на берег подразделений остановилось во францисканском монастыре на окраине Коруньи, что вызвало оживление среди мальчишек, которые там жили, и попросили о помощи послушников, ожидавших вступления в орден. Хотя им это не нравилось, но монахи не могли возражать против законных требований, и все не успевшие принять постриг поступили на флот.
Одним из этих мальчиков, которых разобрали по разным кораблям, был Мануэль Карлос Агадир Тетуан. Ему было семнадцать, он родился в Марокко, в семье выходцев из Западной Африки, взятых в рабство арабами. В своей короткой жизни он успел пожить в Тетуане, прибрежном городе Марокко, в Гибралтаре, на Балеарике, Сицилии и в Лиссабоне. Он работал в поле и чистил конюшни, он помогал плести веревки и делать кожаную одежду, он работал официантом в харчевне. После того как его мать умерла от оспы, а его отец утонул, он попрошайничал на улицах и площадях Ла-Коруньи, последнего порта, в который заходил корабль с его отцом, пока в пятнадцать лет об него не споткнулся монах-францисканец, когда он спал в парке, поговорил с ним и приютил в монастыре.
Мануэль ещё плакал, когда солдаты привели его на борт «Ла Лавии», левантийского галеона водоизмещением около тысячи тонн. Лоцман корабля, некто Лаегр, взял его под свою ответственность и повел вниз. Лаегр был ирландцем, покинувшим страну в основном из-за своей работы, но также и из ненависти англичан, которые управляли Ирландией. Он был крупным человеком весом с кабана и руками толщиной с корабельную нок-рею. Когда он увидел опечаленного Мануэля, он показал, что ему не чужда доброта, он грубой рукой потрепал Мануэля по шее и сказал на правильном испанском, но с заметным акцентом: «Малыш, перестань распускать сопли, мы собираемся победить этих чертовых англичан, и, когда мы это сделаем, святые отцы в твоем монастыре выберут тебя аббатом. А перед этим десяток английских девушек упадут к твоим ногам и будут умолять о ласках твоих черных рук, будь уверен. Хватит уже плакать. Я покажу тебе твою койку и подожду, пока мы не выйдем в море, чтобы показать тебе твою вахту. Я собираюсь сделать тебя марсовым, все негры — хорошие марсовые».
Лаегр с легкостью протиснулся через дверь, которая была ему по пояс, как ласка, ныряющая в одну из своих крошечных нор. Рука шириной в половину дверного проема высунулась и втащила Мануэля во тьму. Перепугавшись, он чуть не свалился с широкой лестницы, но сумел удержаться от падения на Лаегра. Далеко внизу несколько солдат стояли и смеялись над ним. Мануэль никогда не бывал на судне большем, чем сицилийский корабль береговой охраны, а большая часть его пребывания в море пришлась на прибрежные галеоны, поэтому широкая палуба под ним, расчерченная полосами желтого солнечного света, падающими через большие, как церковные витражи, открытые орудийные порты, и уставленная бочками, тюками, бухтами канатов и сотней чем-то занятых людей, казалась ему чудом.
— Святая Анна, спаси меня, — сказал он, с трудом сознавая, что он на корабле. Даже в его монастыре не было такой большой комнаты, как та, в которую он спускался.
— Давай, сюда к нам, — нетерпеливо позвал Лаегр.
Когда они спустились на эту гигантскую палубу, они не остановились, а пошли ещё ниже в душную комнату вчетверо меньшего размера, освещенную узкими лучами солнечного света, просачивавшегося сквозь щели в потолке.
— Здесь ты будешь спать, — сказал Лаегр, указывая в темный угол палубы, рядом с массивным дубовым бортом корабля. Кто-то задвигался, в темноте неожиданно появились два глаза, и чей-то низкий голос спросил: «Ещё один юнец, которого никто не может найти в темноте?»
— Заткнись, Хуан. Гляди, парень, эти веревки отделяют твою койку от остальных, чтобы ты не наваливался на соседей, когда мы выйдем в море.
— Похоже на гроб с крышкой.
— Заткнись, Хуан.
После того как штурман выяснил, какая именно из коек будет принадлежать Мануэлю, тот упал на неё и опять начал плакать. Он был длиннее, чем койка, а перегородки, установленные на палубе, были побиты и все в занозах. Люди вокруг него спали или разговаривали друг с другом, не обращая внимания на Мануэля. Цепочка его медальона сдавила шею, и он, поправляя его, вспомнил молитву.
По словам монахов, его ангелом-хранителем была Святая Анна, мать святой девы-Марии и бабушка Иисуса. У него был маленький деревянный медальон с нарисованным на нём её изображением, который ему дал аббат Алонсо. Он сжимал медальон в руке и всматривался в крошечные коричневые точки, которые были её глазами.
— Пожалуйста, святая Анна, — молился он про себя, — забери меня домой с этого корабля. Забери меня домой, — он сжал его с такой силой, что край деревяшки оставил красную полосу на его ладони. Прошло немало времени до того, как он уснул…
Два дня спустя самая удачливая Великая и Славнейшая Непобедимая Армада снова вышла из Коруньи, в этот раз не было ни флагов, ни толп зрителей, ни облаков ладана, стелющихся по ветру. Бог послал им хороший западный ветер, и они двинулись на север. Суда были построены по плану, придуманному военными, и двинулись в строгом порядке, покачиваясь на волнах, — сначала галеасы, затем суда снабжения и большие галеоны по обоим флангам. Тысячи моряков свисали с сотен мачт, производя величественное, незабываемое впечатление, они были похожи на рощу белых деревьев на широком синем поле.
Вместе с остальными Мануэль был очарован видом. На «Ла Лавии» жило четыре сотни людей, а чтобы управлять кораблем, было достаточно тридцати, поэтому все три сотни солдат стояли на юте, глазея на флот, а моряки не занятые на вахте и бодрствующие делали тоже самое, но только на баке.
Моряцкие обязанности Мануэля были простыми. Он стоял около левого борта с середине судна, рядом с креплением концов парусов грот-мачты и большого латинского паруса фок-мачты. Мануэль и ещё пять человек, следуя инструкциям Лаегра, натягивали или ослабляли эти канаты. Вязали узлы другие люди, поэтому его работа сводилась к натягиванию каната, когда ему приказывали. Его работа могла быть более интересной, но планы Лаегра сделать его марсовым, как остальных африканцев на борту, потерпели фиаско. Но не потому, что Лаегр не пытался. «Бог создал вас, африканцев, более ловкими, чтобы вы могли забираться на деревья, иначе бы вас съели львы, верно?» Но, карабкаясь по вантам грот-марса за марокканцем по имени Хабидин, Мануэлю показалось, что он плывет в пространстве, почти касаясь низких облаков, над бесконечно далеким морем, усеянном кораблями. Добравшись уже почти до вершины, он так вцепился в такелаж, что снять его смогли только впятером. Недовольный Лаегр слегка, чтобы не покалечить, ударил его тростью и оттолкнул его к левому борту. «Ты, должно быть, загоревший сицилиец». Так он и был назначен на этот пост.
Несмотря на эту историю, он поладил с командой. Не с солдатами, они были грубы и надменны по отношению к морякам, те, в свою очередь, старались не попадаться им на глаза, не желая получать пинки и слушать оскорбления. Три четверти людей на борту были настроены враждебно и оставались чужаками. Моряки, напротив, сплотились вместе. Это была смесь наций, собранная со всего Средиземноморья, и Мануэль, несмотря на то что он был новеньким, не выделялся. Они были едины в своем недовольстве и презрении к солдатам.
— Те герои не смогут завоевать остров Уайт, если мы не доставим их туда, — говорил Хуан.
Сначала Мануэль познакомился с соседями на своей вахте, потом с соседями по койке. Поскольку он говорил на испанском и португальском, а также немного по-арабски, сицилийски, на латыни и знал марокканский диалект, он мог общаться со всеми в своем углу на нижней палубе. Однажды его попросили переводить для марокканцев, он несколько раз разрешал чужие споры, и он быстро соображал и иногда переводил не вполне верно, если это могло помочь разрешению спора. Хуан, в беседе с Лаегром отпускавший ехидные замечания по поводу появления Мануэля, оказался единственным чистокровным испанцем в кубрике. Он любил поговорить и пожаловаться Мануэлю и всем остальным: «Я воевал с Эль Драко[540] раньше, в Индии, — хвастался он. — Нам очень повезет, если мы одолеем этих дьяволов. Попомните мои слова, нам их никогда не одолеть».
Приятели Мануэля на главной палубе были более сердечны, ему нравилось дежурить с ними и тренироваться под пристальным вниманием Лаегра. Эти люди называли его Марсовый или Скалолаз и шутили над его неумением вязать морские узлы, которые очень быстро развязывались. Эти узлы стали причиной нескольких ударов тростью Лаегра, но на борту были моряки и похуже, а лоцман не желал ему зла.
Жизнь в условиях постоянных изменений научила Мануэля приспосабливаться, и он быстро адаптировался к корабельному распорядку. Лаегр или Пиетро, старший поста Мануэля, будили его криком. Он поднимался на орудийную палубу, всегда заполненную солдатами, а оттуда по широкой лестнице ещё выше, на свежий воздух. Только там Мануэль мог быть уверен — день сейчас или ночь. Первую неделю выход из мрака нижней палубы под солнечным свет, туда где есть ветер и чистый соленый воздух, был невыразимым наслаждением, но, по мере их продвижения на север, становилось слишком холодно, чтобы чувствовать себя наверху комфортно. Когда их вахта заканчивалась, его приятели топали на камбуз, где получали свои бисквиты, воду и вино. Иногда повар убивал одну из коз или цыпленка и делал суп. Впрочем, обычно это были только бисквиты, ещё не успевшие затвердеть в своих бочках. Команда была этим очень недовольна.
— Бисквиты вкуснее всего, когда они твердые, как дерево, и изгрызены червями, — объяснял Мануэлю Хабидин.
— Как ты их ешь? — спросил Мануэль.
— Надо стучать куском бисквита по столу, пока черви не выпадут. Впрочем, их можно есть и с червями, — Все засмеялись и Мануэль подумал, что Хабидин шутит, но это было не так.
— Я ненавижу эту рыхлую дрянь, — сказал Пиетро по-португальски. Мануэль перевел на марокканский арабский двум молчаливым африканцам, и согласился по-испански, что это тяжело для желудка.
— Самое плохое, — сказал он, — это то, что некоторые одни части зачерствели, а другие остались мягкими.
— Мягкую часть забыли приготовить.
— Нет, это черви.
Вскоре Мануэль сошелся с соседями. По мере продвижения на север марокканцы начали сильно страдать от холода. После вахты они спускались на нижнюю палубу, и их темная кожа была вся в пупырышках, напоминая ниву после уборки урожая. Их губы и ногти были синего цвета, зубы стучали как кастаньеты в праздничном оркестре, и им приходилось целый час греться, чтобы уснуть. Кроме того, усилилось волнение в Атлантике, и люди, которым приходилось напяливать всю имеющуюся у них одежду, перекатывались на своих деревянных топчанах, несмотря на заграждения. Поэтому марокканцы, а потом и все остальные на нижней палубе, спали тесно прижавшись друг к другу. Когда они так лежали, корабельная качка могла прижать их к балкам, но не могла сдвинуть. Готовность Мануэля лежать с краю, упираясь в ограждение, улучшила отношение к нему. Все были согласны, что так спать было мягче.
Наверное, он заболел из-за своих рук. Хотя дух его укреплялся по мере продвижения на север, его плоть слабела. От ежедневной работы с грубыми пеньковыми веревками кожа на его ладонях растрескалась, да и соль, вместе со щепками, кнехтами и неудобными колодками также оставили на них свои отметины, поэтому в конце первой недели ему приходилось обматывать свои руки полосами ткани, оторванными от низа своей рубашки. Когда он волновался, его руки начинали болезненно пульсировать в такт его сердцу, и он решил, что заразился лихорадкой через раны на ладонях.
Все началось с желудка, он не мог ничего есть. От вида бисквитов и супа его выворачивало, лихорадка усилилась, он высох и ослаб. Немало времени он провел в уборной, сражаясь с дизентерией.
— Ты отравился бисквитами, — сказал ему Хуан, — как я, когда был в Индии. Это случается, когда ешь свежие бисквиты. Они вполне могли положить в те бочки свежее тесто.
Соседи Мануэля по койки известили Лаегра о его состоянии, и Лаегр отправил его в госпиталь, расположенный на нижней палубе на корме судна в широкой комнате, которую больные делили с рудерпостом, большим гладким деревянным брусом, проходившим через комнату сверху вниз. Все остальные люди там были тяжело больны. Мануэлю было плохо, когда его, зеленого от морской болезни, положили на тюфяк, и он очень боялся пахнущего гнилью госпиталя. Человек на тюфяке рядом с ним был без сознания и перекатывался в такт качке судна. В низкой комнате горело три свечи, которые не столько освещали комнату, сколько наполняли её тенями. Один из монахов-доминиканцев, брат Люциан, давал ему горячую воду и обтирал лицо. Они немного поговорили, и монах исповедовал Мануэля, так как может выслушать только очень праведный монах. Никто другой не заботился о госпитале. Монахи на борту избегали госпиталя, и старались духовно окормлять только солдат и офицеров. Все знали, что брат Люциан совершает богослужения для команды, и это сделало его известным среди матросов.
Лихорадка Мануэля усиливалась, он не мог есть. Шли дни, и, когда он пришел в себя, вокруг него лежали совершенно другие люди. Он начал верить, что скоро умрет, и был в отчаянии, поскольку стал членом Самой Удачливой Непобедимой Армады против своей воли.
— Зачем мы здесь? — вопрошал он монаха ломким голосом. — Почему мы не можем дать англичанам возможность попасть в ад, если им так хочется?
— Армада нужна не только для победы над еретиками-англичанами, — сказал Люциан. Он придвинул свечу ближе к своей книге, не Библии, а какой-то тоненькой маленькой книжечке, которую он прятал в складках одежды. На потемневших балках и прикрепленных к ним досках лежали тени, а рудерпост громко скрипел своим кожаным воротником при каждом повороте: — Бог посылает нам испытание. Послушай:
«Я полагаю, священный огонь внутри нас позволяет обходиться без вычурных ритуалов. Таково мое мнение о церемониях. Я тот, кто закаляет золото в печи. Когда люди проходят испытание огнем, их души начинают сиять золотом и выглядят как языки пламени: тогда перед вами предстанет Господь и узрите вы Его в сиянии, которое есть свет вашей души».
— Помни это и будь сильным. Выпей воды — давай, ты же не хочешь прогневить Бога? Это тоже часть испытания.
Мануэль выпил, его стошнило. Казалось в его теле пылает огонь, вырывающийся из его ладоней. Он утратил счет дням, он забыл обо всем, кроме самого себя и брата Люциана.
— Я никогда не хотел покидать монастырь, — говорил он монаху, — хотя я никогда не думал, что останусь там навсегда. Я никогда не оставался надолго на одном месте. Монастырь был мне приютом, но не домом. Я пока не нашел свой дом. Говорят, в Англии есть лед, я видел снег в каталонских горах, отец, мы вернемся домой? Я хочу всего лишь вернуться домой и стать монахом, как вы.
— Мы вернемся домой. Кем ты станешь, известно только Богу. У Него есть на тебя планы. А теперь спи. Спи.
Вскоре из-за лихорадка его ребра стали выступать из груди так же, как пальцы выступают из кулака. Он едва мог ходить. Узкое лицо Люциана появилось из темноты, четкое как воспоминание:
— Выпей этот суп. Несомненно, Господу угодно, чтобы ты ел.
— Спасибо тебе, Святая Анна, за твое заступничество, — прохрипел Мануэль. Он с жадностью выпил суп. — Я хочу вернуться на свою койку.
— Потерпи.
Его вывели на палубу. Он держался за перила и опоры, поэтому прогулка напоминала парение. Лаегр и его приятели с удовольствием поздравили его. В мире царствовал синий цвет, вокруг шумели волны, толкая друг друга, бежали на восток тяжелые облака, сумевшие протиснуться между ними лучи солнца блестели на воде. Его освободили от дежурств, но он простоял на своем посту столько, сколько смог. Он начинал верить, что победил болезнь. Конечно, он ещё не совсем восстановился, он не мог есть твердую пищу, особенно бисквиты, его диета состояла из супа и вина. Он чувствовал слабость и чрезвычайную легкость в мыслях. Но он стоял на палубе, на свежем воздухе, он верил, что от этого ему станет лучше, поэтому он простоял там столько, сколько мог. Когда стало видно английский берег, он тоже стоял на палубе. Возбужденные солдаты стали кричать и показывать в ту сторону, и тогда Лаегр приказал Геккону забраться на мачту. Мануэль уже настолько привык к морю, что низкий берег, поднимающийся слева по курсу, казался невозможным, нарушающим водную гладь, словно вода прямо сейчас отступает, а из воды поднимаются холмы, ещё абсолютно мокрые и покрытые ещё живыми морскими обитателями. Это и была Англия.
Через несколько дней они встретились с первыми английскими кораблями, более быстрыми чем испанские галеоны, но гораздо меньшими по размеру. Они не могли остановить продвижение Армады так же, как мухи не могут остановить продвижение стада коров. Волнение усилилось, смена ритма качки мешала Мануэлю стоять. Один раз он ударился головой и потом ещё раз, пытаясь удержать равновесие при вызванной волнами жесткой качке, содрал с кистей коросту. Однажды утром он не смог встать, он лежал в темноте на своей койке, а его приятели приносили ему суп в чашке. Он пролежал несколько дней и начал опять беспокоиться о скорой смерти. Это закончилось тем, что Лаегр и Люциан вместе спустились вниз.
— Сейчас тебе придется встать, — объявил Лаегр. — Мы уже час как воюем, и ты нам нужен. У нас есть работа, с которой ты справишься.
— Тебе надо только подносить стрелкам горящие фитили, — сказал брат Люциан, помогая Мануэлю подняться на ноги. — Господь поможет тебе.
— Господу придется мне помочь, — сказал Мануэль. Он видел души двух этих людей, мерцающие над их головами: маленькие тройные язычки призрачного пламени, вырывающиеся из их волос и освещающие их лица. — Золото моей души должно очиститься и засиять как огонь, — добавил Мануэль.
— Замолчи, — нахмурив брови, сказал Люциан, и Мануэль понял, что о том, что брат Люциан ему читал, другим рассказывать не следует.
Поднявшись, Мануэль заметил, что сейчас он видит воздух, тот светился красным. Они были на границе океана красного воздуха и океана синей воды. Когда они выдыхали, воздух становился чуть более красным, люди выдыхали струйки воздуха, как лошади, выдыхающие пар из ноздрей морозным утром, только этот был красным. Мануэль смотрел и смотрел, наслаждаясь новыми возможностями, которыми Господь одарил его.
— Иди сюда, — сказал Лаегр, грубо ведя его по палубе. — Этот бочонок с фитилями — твой. Это запальный шнур, ясно? — Рядом с балкой стоял бочонок, который до краев заполняла плотно свернутая бухта веревки. Один конец шнура свешивался через край, он горел, распространяя вокруг себя темный пурпур. Мануэль кивнул: «Фитили».
— Вот, держи нож. Надо отрезать части примерно такой длины и поджигать их от того, который уже горит. Потом передавай куски стрелкам, которые к тебе подходят, или подноси им сам, если они просят об этом. Но не отдавай все горящие куски. Понимаешь?
Мануэль кивнул, показывая, что он понял, и головокружительно осел за бочкой. В нескольких футах от него через порт выстрелила одна из больших пушек. Орудийный расчет позвал его. На другом конце палубы стояли его напарники. Кричащие от возбуждения солдаты выстроились на носу и на корме и сверкали панцирями, как ракушка на солнце. Через орудийный порт Мануэль видел часть английского побережья.
Лаегр пришел посмотреть, как у него дела: «Смотри, не отрежь себе пальцы. Посмотри туда. Это остров Уайт. Я уверен, что адмирал собирается обойти его и захватить, чтобы использовать как нашу базу для атаки на саму Англию. С такой армией и флотом они не смогут скинуть нас в море. Это хороший план».
Но события развевались не так, как думалось Лаегру. Армада обходила остров Уайт с востока, большим полумесяцем пятью широкими рядами кораблей. Исполняя маневр, идущие впереди галеасы встретили жесткое сопротивление английских кораблей, не сравнимое ни с чем до этого. Из кораблей вырывались белые клубы дыма, быстро окрашивавшиеся красным. Все это сопровождалось громким шумом.
Потом корабли Эль Драко обошли южную оконечность острова и «Ла Лавия» неожиданно оказалась в центре сражения. Солдаты вопили и стреляли из своих аркебуз, а большая пушка позади Мануэля с грохотом отскочила назад, отчего его отбросило на переборку. Но почти перестал слышать. Запальные шнуры неожиданно оказались нужны всем вокруг, он резал шнур и поджигал их один от другого. Пушечные ядра пролетали над его головой, оставляя разводы в кровавом тумане. Покрытые сажей люди хватали запальные шнуры и мчались к своим пушкам, петляя между катающимися по палубе тюками. Мануэль видел большие, как грейпфруты, пушечные ядра, летящие к ним с английских кораблей, но со свистом пролетавшие мимо. И ещё он видел вытянутые язычки пламени, светящиеся над головами людей.
Потом через порт влетело пушечное ядро, оно сшибло с лафета пушку, а обслугу разбросало по палубе. Мануэль поднялся на ноги и с ужасом увидел, как исчезают язычки пламени лежащих на палубе артиллеристов, теперь он ясно видел их головы, и теперь это были просто тела, куски изломанной плоти, разбросанные по неструганым доскам палубы. Он, всхлипывая, попытался поднять одного артиллериста, у которого кровь шла только из ушей. Лаегр ударил его тростью.
— Продолжай нарезать шнур! Ты уже ничем не сможешь им помочь! — Поэтому Мануэль, тяжело вздыхая, трясущимися руками резал шнур на куски и поджигал их. В это время вокруг рявкали пушки, солдаты наверху с громкими криками умирали под железным градом, а красный воздух то и дело прорезали пушечные ядра.
За несколько следующих дней он участвовал в нескольких битвах вроде этой, пока Армада шла от острова Уайт на север по Ла Маншу. Его лихорадка не мешала ему спать, и по ночам Мануэль помогал раненым на палубе, помогал им спуститься и делал им компрессы, хотя его трясло не меньше. Вечером он ел бисквиты и выпивал свою чашу вина и шел к своему бочонку с запальным шнуром в ожидании следующего сражения. Будучи самым крупным кораблем на левом фланге, «Ла Лавия» всегда становилась главной целью англичан. На третий день брам-рей грот-мачты упал на его старый пост, убив Ханана и Пиетро. Мануэль через всю палубу кинулся им помогать. Он отвел контуженного Хуана вниз на койку и вернулся на среднюю палубу. Вокруг него по палубе были разбросаны люди, но ему было уже все равно. Он, почти ничего не видя, носился в красном тумане, носил куски запального шнура артиллеристам, которых осталось уже так мало, что они не могли позволить себе посылать человека. Он помогал раненым внизу в похожем на филиале преисподней госпитале, он помогал перебрасывать за борт мертвых, молясь за каждого из них, он помогал солдатам, прячущимся за фальшбортами, ожидавшим, когда англичане подойдут на дистанцию выстрела из аркебузы. Теперь на средней палубе только и было слышно: «Мануэль, запал сюда! Мануэль, воды! Мануэль, помоги!» — переполняемый энергией Мануэль спешил всем помочь.
Он был настолько погружен в эту беготню, что в пылу чуть не пронесся мимо своей покровительницы, Святой Анны, которая неожиданно возникла в углу рядом с его бочонком. Он с испугом посмотрел на неё.
— Бабушка! — крикнул он. — Вы не должны быть здесь, тут опасно.
— Коль ты помогаешь другим, я здесь чтобы помочь тебе, — ответила она. Сквозь багрянистую дымку она указала на один из английских кораблей. Мануэль увидел клуб дыма, вырвавшийся из его борта, а из дыма вылетело пушечное ядро, попавшее в дугу прямо над ватерлинией. Он видел это ясно, словно оливку, брошенную в него через комнату: круглый черный шар лениво полз и по мере приближения становился все больше. Теперь Мануэль видел, что оно летит в него и попадет прямо ему в сердце.
— Э… Святая Анна, — позвал он, надеясь привлечь внимание святой. Но она сама уже все видела, легко коснувшись его лба, невидимая для солдат, воспарила на грот-марс. Мануэль чувствовал её, глядя при этом на приближающееся ядро. От её прикосновения с конца грот-реи свалился балансир, изменивший направление полета ядра, отбросивший его в корпус, куда оно и врезалось, до половины уйдя в толстое дерево. Мануэль с открытым ртом уставился на черную полусферу. Он помахал Святой Анне, та махнула ему в ответ и улетела ввысь, прямо в багровые облака. Мануэль преклонил колени и поблагодарил в молитве её и Христа, за то что послал её, а затем вернулся к своей работе.
Через день или два — Мануэль и сам не был уверен, понятие времени стало для него чем-то иллюзорным и, что ещё важнее, утратило смысл, Армада стала на якоре у Калаис Роадс, в виду фламандского берега. Впервые с тех пор как они покинули Корунью, «Ла Лавия» стояла спокойно, и, слушая ночь, Мануэль почувствовал, что корабль звучит: поскрипывание дерева, переговоры команды, в том числе и с соседних кораблей. Он быстро выпил свою порцию воды с вином и пошел по нижней палубе, разговаривая с ранеными и помогая, когда это было нужно, убирать обломки. Многие люди хотели, чтобы он к ним прикоснулся: то, что он прошел все переделки без единого ранения, не осталось незамеченным. Он не отказывал им и, если они просили, произносил молитву. Сразу после этого он поднялся на палубу. С юго-запада дул легкий бриз, мягко качавший судно. Впервые за неделю воздух не был пронизан красным, Мануэль видел звезды и костры далеко на фламандском берегу, похожие на звезды, упавшие с неба и догорающие на земле.
Лаегр хромал туда-сюда по средней палубе, аккуратно перешагивая через куски порванного такелажа.
— Лаегр, ты ранен? — спросил Мануэль.
Лаегр что-то проворчал в ответ. Мануэль пристроился за ним. Вскоре Лаегр остановился и сказал:
— Они говорят, что ты святой, потому что ты последние несколько дней бегаешь по всей палубе и до сих пор не получил ни одной царапины. Но я скажу, что ты просто дурак и поэтому ничего не боишься. А дуракам везет. В этом наше проклятие. Те, кто учит правила и играет по ним, получают ранение — иногда именно потому, что делают вещи, которые должны их защитить. А слепые идиоты, лезущие в самое пекло, выходят через него без единой царапины.
— Твоя нога, — Мануэль следил за тростью Лаегра.
— Я не знаю, что с ней случилось, — хмыкнул Лаегр.
Под фонарем Мануэль остановился и посмотрел Лаегру в глаза.
— Святая Анна появилась и отвела пушечное ядро, летевшее с неба прямо в меня. Она зачем-то спасла мне жизнь.
— Нет, — Лаегр стукнул своей тростью по палубе. — Твоя лихорадка свела тебя с ума, малыш.
— Я могу показать тебе ядро, — сказал Мануэль. — Оно застряло в борту.
Лаегр опять стукнул тростью.
Мануэль, огорченный словами Лаегра и его хромотой, уставился на землю Фландрии. Там он увидел что-то непонятное.
— Лаегр?
— Что? — голос Лаегра донесся уже с другого борта.
— Что-то яркое… быть может души всех англичан разом… — его голос дрожал.
— Что?
— Что-то идет на нас. Идите сюда, мастер.
Тук, тук, тук. Мануэль услышал прерывистое, свистящее дыхание Лаегра, потом тот тихо выругался.
— Брандеры, — Лаегр завопил во всю мощь легких. — Брандеры! Подъем!
Через минуту на корабле царил бардак, повсюду бегали солдаты.
— Пошли со мной, — сказал Лаегр Мануэлю, тот пошел за штурманом на нос, где уходил под воду якорный канат. Где-то на полдороге Лаегр подобрал алебарду и вручил её Мануэлю со словами: «Руби канат».
— Но, мастер, мы потеряем якорь.
— Те брандеры слишком большие, они не остановятся, а если они начинены порохом, то они взорвутся и убьют нас всех. Руби канат.
Мануэль начал рубить толстый, похожий на ствол небольшого дерева канат. Он рубил и рубил, но перерезанной оказалась только одна из прядей, тогда Лаегр отобрал алебарду и начал работать сам, он стоял неуклюже, стараясь не опираться всем весом на поврежденную ногу. Они услышали голос капитана корабля: «Рубите якорный канат».
Лаегр только рассмеялся.
Канат треснул, и их понесло течением. Но брандеры наступали им на пятки. В адском свете Мануэль видел английских моряков, разгуливающих по горящей палубе, проходящих прямо сквозь пламя, как саламандры или демоны. Несомненно, они дьяволы! Языки пламени, вздымавшиеся над восемью брандерами, демонстрировали демоническую сущность англичан, в каждом языке желтого пламени горел глаз английского демона, высматривающий Армаду, некоторые из них отрывались от зарева, бушевавшего над кораблями, тщетно пытаясь долететь до «Ла Лавии» и поджечь её. Мануэль удерживал эти угли своим деревянным медальоном и жестом, который в его детстве на Сицилии защищались от сглаза. Тем временем корабли эскадры освободились и дрейфовали на волнах, сталкиваясь друг с другом в попытке уйти от брандеров. Капитаны и офицеры злобно кричали на соседей, но без толку. В темноте и без якорей корабли не смогли построиться, и всю ночь их сносило в Северное море. В тот раз аккуратные фаланги Армады оказались сломаны, и восстановиться они уже не смогли.
Когда все закончилось, «Ла Лавия» стояла под парусом в Северном море, в то время как офицеры пытались понять, какие суда стоят вокруг и что приказывает Медина Сидония. Мануэль и Хуан стояли в середине судна рядом со всеми. Хуан качал головой:
— Когда-то в Португалии я делал пробки. Там, в Ла-Манше, мы были как пробка, мы затыкали собой горлышко бутылки. И пока мы его затыкали, все было нормально, горлышко становилось все уже и уже, и англичане не могли достать нас. А теперь они нас выдавили в бутылку. Мы плаваем в самой гуще. И нам уже не выбраться из этой бутылки.
— Во всяком случае не через горлышко, — согласился кто-то.
— Вообще никак.
— Господь направит нас домой, — сказал Мануэль.
Хуан покачал головой.
Вместо того, чтобы идти обратно в Канал, адмирал Медина Сидония решил, что Армада должна обойти вокруг Шотландии и потом направиться домой. Лаегра на один день вызвали на флагман, чтобы тот помог определить маршрут, так как он был знаком с севером лучше испанских моряков.
Побитый флот направился прочь от яркого солнца, дальше в Северное море. После ночи брандеров Медина Сидония начал восстанавливать дисциплину с удвоенной силой. Через несколько дней люди, пережившие несколько битв в Ла-Манше, были приговорены к повешению на нок-рее из-за капитана, позволившему своему кораблю выйти вперед адмиральского флагмана, что было строго запрещено. Этот перемещался по всей эскадре, чтобы все экипажи могли посмотреть на труп непокорного капитана, болтающийся на рее.
Мануэль смотрел на все это с отвращением. После смерти человек становился всего лишь мешком с костями, и он никак не мог найти в облаках душу того капитана. Возможно, она погрузилась в море и двигалась в ад. Это было последнее путешествие, дорога в один конец. Странно, что бог не сделал послежизнь более явной.
Поэтому «Ла Лавия», как и весь флот, аккуратно следовала за флагманом. Они двигались дальше и дальше на север, в царство холода. Иногда, когда они выходили на палубу по утрам, покрытый инеем такелаж в бледном свете утра сверкал, как бриллианты. Иногда они словно плыли под серебряным небом в море из молока. Порой океан становился иссиня-черным, а небо светло-голубым и таким прозрачным, что Мануэль хотел только пережить это плавание и вернуться домой. До сих пор у него не было ни одного приступа лихорадки. Он вспоминал ночи, когда он сгорал в горячечном бреду, с нежностью, почти как свой родной дом на побережье северной Африки.
Все страдали от холода. Начался падеж скота, поэтому суп раздавать перестали, а камбуз закрыли. Адмирал урезал рационы всем, включая себя, эта голодовка уложила его в постель до конца плавания. Морякам, которым приходилось тянуть мокрый или замерзший канат, приходилось тяжелее. Мануэль, стоя в очереди за положенной парой бисквитов и одной большой чашкой вина с водой, их дневным рационом, видел вокруг угрюмые лица и решил, что они будут плыть на север, пока солнце не перестанет всходить, и они не окажутся в мире ледяной смерти, на северном полюсе, где нет Господа, там они остановятся и все разом умрут. В самом деле, ветры несли их вдоль побережья Норвегии, а повернуть побитые ядрами громадины на запад было едва ли возможно.
Когда все успокоилось, в трюме «Ла Лавии» нашли несколько новых течей, и люди, истощенные поворотом корабля на обратный курс, сменяли людей, которые выкачивали воду из трюмов. Пинты вина и пинты воды в день было не достаточно. Люди умирали. Дизентерия, холод, малейшие ушибы, все это быстро сводило в могилу.
Как-то раз Мануэль опять стал видеть воздух. Теперь он был густо-синим, гораздо темнее того, что выдыхали люди, поэтому они все плыли в темно-синем тумане, в котором терялись горящие короны их душ. Все раненые люди в госпитале умерли. Многие из них в последние минуты своей жизни звали Мануэля, он держал их за руку, касался их лба и, когда их души улетали прочь от их головы как последние язычки пламени из углей умирающего костра, он молился за них. Теперь все люди были слишком слабы, чтобы пойти и позвать его, поэтому он сам приходил и стоял рядом в их последний час. Два человека восстанавливались после дизентерии, поэтому его присутствие требовалось ещё чаще. Сам капитан попросил о прикосновении Мануэля, когда заболел, но он все равно умер, как и все.
Однажды утром Мануэль с Лаегром стояли около переборки посреди судна. Было холодно и облачно, море было цвета стекла. Солдаты, чтобы сэкономить воду, выводили на палубу своих лошадей и заставляли их прыгать за борт.
— Это следовало сделать, как только мы вышли из Пролива, — сказал Лаегр. — Уменьшится расход воды.
— Я и не знал, что на борту есть лошади, — сказал Мануэль.
Лаегр коротко усмехнулся:
— Малыш, ты полон неожиданностей. Один сюрприз за другим.
Они видели неуклюжие прыжки лошадей, их вращающиеся глаза, расширенные ноздри, из которых вырывались облака синего пара. Их неловкие попытки плыть…
— С другой стороны, мы могли бы пустить их на мясо, — сказал Лаегр.
— Конина?
— Оно не может быть слишком плохим.
Все лошади исчезли, сменив синий воздух на голубую воду: «Это жестоко», — сказал Мануэль.
— В штилевой полосе они могут проплыть целый час, — сказал Лаегр, — так гуманнее, — Он показал на запад: — Видишь те высокие облака?
— Да.
— Они стоят напротив Оркнейских островов. Оркнейских или Шетландских, я не вполне уверен. Будет интересно посмотреть, смогут ли эти дураки провести то, что осталось от корабля через эти проливы, ничего не потопив. — Осматриваясь, Мануэль смог увидеть только дюжину или около того кораблей, возможно, остальная часть Армады уже ушла вперед и скрылась за горизонтом. Он перестал сомневаться в том, что сказал Лаегр, естественно, что их проход через северную оконечность Британских островов будет задачей Лаегра; в этот самый момент глаза Лаегра округлились, как у лошади, и он повалился на палубу. Мануэль и несколько других моряков отнесли его вниз, в госпиталь.
— Это нога, — сказал брат Люциан. — Его голень сломана, и нога начала гнить. Он должен позволить мне её ампутировать.
Около полудня Лаегр пришел в сознание. Не покидавший его все это время Мануэль держал его руку, но Лаегр нахмурился и вырвал её.
— Послушай, — с трудом сказал Лаегр. Его душа была похожа на синюю шапку, покрывавшую его перепутанные волосы с проседью. — Я собираюсь научить тебя словам, которые могут тебе пригодиться позже, — сказал он медленно: — Tor conaloc an dhia. — Мануэль повторил за ним. — Скажи это опять, — Мануэль повторял все по слогам раз за разом, как католический монах. Лаегр кивнул:
— Tor conaloc an naom dhia[541]. Хорошо. Всегда помни эти слова, — после этого он уставился на потолочные балки, игнорируя вопросы Мануэля. Эмоции сменялись на его лице как тени, одна за другой. Наконец он оторвал взгляд от бесконечности и посмотрел на Мануэля. — Прикоснись ко мне, мальчик.
Мануэль положил ему руку на лоб, и Лаегр, напоследок ехидно улыбнувшись, закрыл глаза. Его голубая корона метнулась вверх, прошла сквозь доски палубы и исчезла.
Его похоронили тем же вечером, в туманном, адски коричневом закате. Брат Люциан прочитал короткую отходную, так тихо, что никто ничего не смог разобрать, а Мануэль прижимал обратную сторону своего медальона к холодной руке Лаегра, пока на ней не остался отпечаток Христа. Потом его выкинули за борт. Мануэль смотрел со спокойствием, которое удивило его самого. Всего несколько недель назад, когда его товарищей разрывало на части, он кричал от ярости и боли, теперь же он с непонятным ему спокойствием смотрел, как человек, который учил его и защищал, погружается в ледяную воду и исчезает.
Парой дней позже Мануэль сидел в стороне от своих товарищей, которые спали кучей, как слепые котята. Он смотрел на синее пламя, мерцающее над истощенной плотью, смотрел без эмоций и без причины. Он устал.
Брат Люциан заглянул в узкий дверной проем и позвал:
— Мануэль! Ты здесь?
— Да.
— Иди за мной.
— Куда мы идем? — Мануэль встал и пошел за ним.
Брат Люциан покачал головой:
— Время. — И прибавил ещё что-то по-гречески. В руке он нес потайной фонарь со свечой, в свете которого они нашли люк, ведущий на нижние палубы.
Койка Мануэля, хотя она и располагалась под орудийной палубой, была выше самой низкой палубы на судне. «Ла Лавия» была гораздо больше, чем казалось. Под кубриком были ещё три палубы, они были ниже уровня воды и там не было окон. Здесь, в вечном полумраке, хранились бочки с водой и бисквитами, орудийные ядра, канаты и прочие запасы. Они прошли мимо порохового погреба, где приходилось носить тапочки, чтобы искра от обуви не взорвала корабль. Они нашли люк за которым была лестница вниз. С каждым уровнем проходы становились уже, и им уже приходилось нагибаться. Когда они спустились ещё раз, Мануэль изумился, он думал, что они уже достигли нижней палубы или даже ниже, но Люциан знал дорогу. Они спускались по лабиринту влажных темных деревянных коридоров. Мануэль давно потерялся и от страха цепко держал Люциана за руку, боясь бесследно сгинуть в этой тьме. Наконец они подошли к двери, намертво закрывавшая им путь. Люциан постучал в дверь, прошептал что-то, и дверь открылась. Неожиданный свет ослепил Мануэля.
После узких проходов, комната, в которую они вошли, казалась очень большой. В этой комнате на самом нижнем уровне складывали тросы. После встречи с брандерами на «Ла Лавии» их почти не осталось, а то, что осталось было, разложено по углам комнаты. Сейчас она была освещена свечами, вставленных в маленькие железные канделябры, прибитые гвоздями к боковым балкам. На полу стояла вода, в которой каждый огонек свечи отражался маленьким кругом белого света. Изогнутые стены блестели из-за сочившейся влаги. В центре комнаты стояла коробка, накрытая куском полотна. Коробку окружало несколько человек: солдат, один из младших офицеров и несколько моряков, которых Мануэль знал только в лицо. Прозрачные язычки синего пламени придавали всему синеватый оттенок.
— Мы готовы, Отец, — сказал один из людей. Монах подвел Мануэль к пятну рядом с коробкой, а остальные встали вокруг него. Рядом с дальней стеной, рядом с щелью, в том месте, где пол встречался со стеной, Мануэль увидел двух больших крыс. У них были мерцающие коричневые ореолы, они, встревоженные неожиданным вторжением, нервничали и шевелили усиками. Мануэль нахмурил брови, и одна из крыс плюхнулась в воду, покрывающую пол, и поднырнула под стену. Её хвост, снующий туда-сюда, как маленькая змея, показал Мануэлю все её естество. Другая крыса стояла на земле и, нагло сощурив свои маленькие яркие глазки, ответила на недоброжелательность Мануэля прямым взглядом.
Стоя рядом с коробкой, Люциан оглядел собравшихся и начал читать нараспев на латыни. Мануэль понял начало:
— Я верую в Господа нашего, Отца Всемогущего, создателя Небес и Земли, и всех вещей, видимых и невидимых… — Далее Люциан читал громко, но успокаивающе, вопрошающе, но гордо. После завершения литургии он взял другую книгу, меньшего размера, он принес её с собой, и зачитал на немецком:
— Знай, Израэль, все то, что люди зовут жизнью и смертью сродни белым и черным каплям, нанизанным на нить, и эта постоянно изменяющаяся нить — моя бессмертная душа, связующая бесконечную цепь маленьких жизней и маленьких смертей.
— Ветер сбивает корабль с курса, как только он выходит в море: мысли делают человеческий разум острее.
— Воистину! Придет день, когда свет вечный успокоит все ветра, изгонит все отвратительные жидкости во тьму и все люди будут освящены чистым светом, истекающим из короны.
Пока Люциан это читал, солдат медленно двигался по комнате. Сперва он поставил на коробку тарелку с нарезанным бисквитом, зачерствевшим после нескольких месяцев в море. Кто-то взял на себя труд порезать его на части, и потом сделал из них такие тонкие облатки, что они по цвету стали как мед и почти просвечивали. Дырки от червей делали их похожими на старые монеты, в которых просверлили дырки и расплющили, чтобы сделать их них украшения.
Следующий солдат вынул из-за коробки пустую стеклянную бутыль с отрезанной вершиной, похожей в таком виде на чашу. Взяв флягу в другую руку, он до половины наполнил миску ужасным вином, остававшимся на «Ла Лавии». Положив флягу на место, он передавал чашу по кругу, пока монах продолжал молитву. У всех на руках были порезы, которые больше или меньше кровоточили, и каждый человек держал кровоточащую руку над чашей-бутылью, ожидая, пока в неё упадет капля их крови, пока вино не стало таким темным, что Мануэлю, видевшему все в синем свете, казалось темно-фиолетовым.
Солдат поставил бутыль на коробку рядом с блюдом с кусочками бисквита. Брат Люциан закончил чтение, посмотрел на коробку и перечитал последнее предложение:
— О, светильники огненные! Озарите потаенные уголки разума, согрейте и покажите путь тем, кого вы любите, чтобы мы смогли вернуться к вам. — Он, держа в руке тарелку, по кругу обошел комнату, вкладывая всем в рот ломтики бисквита. — Это плоть Христа. Плоть Христа, данная вам.
Мануэль положил ломтик бисквита в рот и начал его жевать. Он наконец он понял, что происходит. Это были поминки, служба по Лаегру, служба по всем ним, ведь все они уже были приговорены. За влажной стеной комнаты было глубокое море, давящее на доски, давящее на него. В конечном счете море поглотит их всех, они все утонут, станут кормом для рыб, а после их кости украсят дно океана, где Господь бывает редко. Мануэль с трудом разжевал бисквит и проглотил его. Когда брат Люциан поднял чашу, приложил её к своим губам, сказав перед этим: «Кровь Христа пролилась за тебя», — Мануэль остановил его. Он принял бутыль из рук монаха. Солдат вышел вперед, но Люциан заставил его отступить. Потом монах преклонил колени перед Мануэлем, перекрестил себя, слева направо, в православном стиле. Мануэль сказал:
— Ты кровь Христа, — и поднес чашу к губам Люциана, чтобы он мог пить.
Он повторил это со всеми, не обойдя и солдата. «Ты Христос». Все они впервые принимали причастие, и некоторые из них с трудом могли глотать. Когда все выпили, Мануэль приложил чашу к своим губам и допил остатки.
— В книге брата Люциана сказано, что путь живущим освещает огненная корона, и что все мы станем подобны Богу. И так и есть. Мы выпили и теперь мы — Господь. Узрите. — Он указал на оставшуюся крысу, теперь стоящую на задних лапах, умываясь передними, отчего казалось, что она молится, её круглые блестящие глазки остановились на Мануэле. — Даже звери это знают. — От отломил кусочек бисквита и нагнулся, предлагая его крысе. Крыса взяла его в свои лапы и стала есть. Это доказывало идею Мануэля. Выпрямившись Мануэль почувствовал, что кровь ударила ему в голову. На всех головах сверкали, вздымаясь над головами и облизывая потолочные балки, огненные короны, они заполняли комнату светом.
— Он здесь! — крикнул Мануэль. — Он прикоснулся к нам своим светом, смотрите! — он приложил каждому руку ко лбу и увидел, что их глаза расширились, когда они изумленно увидели горящие души соседей, как они стали показывать пальцем на головы товарищей. Они все, объятые ярким белым светом, обнимали друг друга со слезами на глазах и широко улыбались в глубине бороды. Свет свечей танцевал на полу тысячами отражений. Крыса испугалась, нырнула под стенку, но они все смеялись и смеялись.
Мануэль обнял монаха, глаза того сияли радостью.
— Это поможет, — сказал Мануэль, когда все опять успокоились. — Господь приведет нас домой.
На верхнюю палубу они возвращались, как мальчики, игравшие в хорошо знакомой пещере.
Армада прошла Оркнейские острова без Лаегра, хотя у некоторых кораблей были проблемы. Потом они вышли в северную Атлантику, где валы были выше, впадины глубже, а палубу «Ла Лавии» постоянно заливало водой.
С юго-запада дул сильный, непрекращающийся ветер, и через три недели они были не ближе к Испании, чем когда они только прошли Оркнейские острова. Атмосфера как на «Ла Лавии», так и во всем флоте была удручающая. На «Ла Лавии» ежедневно умирали люди, их перебрасывали через борт без каких-либо церемоний, только с отпечатком медальона Мануэля на руке. Смерть сделала нехватку еды и воды менее острой, но она все ещё была. Команда на «Ла Лавии» теперь состояла в основном из солдат, напоминавших призраков. Не хватало людей, чтобы качать помпы, в Атлантике каждый день находили новые течи в уже и без того дырявом корпусе. Вода стала набираться в таких количествах, что капитан, начинавший плавание третьим помощником, решил, что им следует идти прямо в Испанию, не отклоняясь к плохо известному западному побережью Ирландии. Такое же решение было принято капитанами ещё нескольких поврежденных судов. Перед поворотом они сообщили свое решение основным силам, направлявшимся западнее. Со своего больничного ложа Медина Сидония дал свое согласие, и «Ла Лавия» направилась на юг.
К сожалению, после того как они повернул на юг с северо-запада, пришел шторм. Они ничего не могли сделать. «Ла Лавия» ковыляла по волнам, её волна за волной накатывались на неё, пока остатки корабля не выбросило на мель в районе западного побережья Ирландии.
Это был конец, и все это знали. Мануэль видел это по тому, что воздух стал черным. Облака были похожи на тысячи английских пушечных ядер, десятками перекатывающихся прямо над мачтами и при столкновении рождающих молнию, бьющую в море. Воздух под ними был черным, как бездна, только менее плотный: плотный, как вода, ветер яростно завывал в мачтах. Кто-то мельком увидел подветренный берег, но Мануэль не мог увидеть его во мраке. Люди в страхе кричали, стало хорошо видно, что западное побережье Ирландии представляло собой отвесные скалы. Это был конец.
Мануэль не испытывал ничего кроме восхищения третьим помощником-капитаном, который, надев шлем, приказал наблюдателям на мачте искать гавань в утесах, куда они бы смогли пристать. Но Мануэль, как и многие другие люди, проигнорировал команды помощника оставаться местах, была очевидна бессмысленность этого. По всему кораблю одни обнимались на прощание, другие съеживались от страха под лестницей. Многие подходили к Мануэлю и просили о прикосновении, и Мануэль касался их лба, сердито расхаживая по баку. Как только Мануэль их касался, некоторые души некоторых сразу улетали на небо, а кое-кто бросался за борт и, ударяясь об воду, становился дельфином, но Мануэль едва ли замечал эти события, он усердно молился, громогласно обращаясь к небесам:
— Господи, за что нам этот шторм? Сперва нам мешал северный ветер, именно из-за него я и оказался здесь. Значит такова была Твоя воля, Ты привел меня сюда, но зачем, зачем, зачем? Хуан мертв и Лаегр мертв, и Пиетро мертв, и Хабидин мертв, а вскоре и мы все будем мертвы. Зачем все это? Это неправильно. Ты обещал, что мы вернемся нас домой. — В ярости он взял нож для резки запального шнура, спустился на полузатопленную среднюю палубу и пошел к грот-мачте. Он глубоко воткнул нож в дерево, нанеся удар вдоль волокна. — Получай! Я презираю Тебя и насланный Тобой шторм!
— Нет, это богохульство, — сказал Лаегр, когда Мануэль выдернул нож из мачты и бросил его за борт. — Ты знаешь, что означает удар по мачте. Делать это в такой шторм — значит оскорблять Бога, Бога много более старого, чем Иисус и много более могущественного.
— Что-то новенькое по части богохульства, — сказал Мануэль.
— Ты, говоря такое, ещё спрашиваешь, почему ты до сих пор бредишь призраками? Тебе следует быть более внимательным.
Он поднял взгляд и увидел Святую Анну, с грот-марса отдающую приказы третьему помощнику.
— Ты слышала, что сказал Лаегр? — крикнул он ей. Но она его не услышала.
— Помнишь слова, которым я учил тебя? — продолжал приставать Лаегр.
— Конечно. Не беспокой меня сейчас, Лаегр, я скоро тоже стану призраком и присоединюсь к тебе. — Лаегр отступил назад, но Мануэль решил задать вопрос: — Лаегр, почему нас так наказывают? Мы же паладины Господа, правда? Я не понимаю.
Лаегр улыбнулся и повернулся спиной, и Мануэль увидел, что у того выросли крылья, крылья с белоснежно-белыми перьями, светящимися в черном воздухе. Он сжал руку Мануэля.
— Ты знаешь все, что знаю я. — Несколько раз взмахнув крыльями, он отбыл, легко, как чайка, летя на восток сквозь черный воздух.
С помощью святой Анны третий помощник сумел провести корабль сквозь рифы в довольно большую гавань. Другие корабли Армады тоже были там, когда «Ла Лавия» только подползала к берегу, их уже выбросило на широкий берег. Киль чиркнул дно, и судно сразу же стало рассыпаться. Волны перехлестывали через борт, Мануэль поднялся на нос, теперь наклоненный вниз из-за сломанной фок-мачты. Грот-мачта упала за борт, фальшборт корабля раскололся, как деревянная бадья, и вода заливалась прямо на глазах. Среди плавающей древесины Мануэль увидел одну доску, в которой застряло пушечное ядро, несомненно то самое, которое летело в него и отраженное Святой Анной. Вспомнив, что Анна уже спасала ему жизнь, Мануэль умолк и стал ждать, когда она появится. Пляж был всего в нескольких корпусах, едва видимый в густом воздухе, Мануэль, как и большинство команды, не умел плавать, он упорно высматривал Святую Анну. В это время на палубу вышел брат Люциан в своей черной робе. Перекрикивая черный ветер, брат Люциан вопил:
— Если мы будем держаться за доски, нас вынесет на берег.
— Иди вперед, — крикнул ему Мануэль. — Я жду Святую Анну. Монах пожал плечами. Ветер поднял полы его робы, и Мануэль увидел, что Люциан пытается спасти корабельное литургическое золото, которое было примотано на пояснице священника. Люциан прошел к перилам и перепрыгнул на бревно, которое волна несла прочь от судна. Он не сумел ухватиться за круглое бревно и немедленно пошел на дно.
Нос уже ушел под воду, пенящийся поток почти заливал палубу. Большинство людей покинули останки корабля, доверив свою жизнь тому или другому куску дерева. Но Мануэль все ещё ждал. Он уже начинал волноваться, когда увидел святую Праматерь, которая стояла среди тел на едва видимом пляже и махала ему рукой. Она вошла в полосу прибоя, и он все понял.
— Конечно, Христос нас не оставил. Я пойду до берега, как Он сделал когда-то. — Он попробовал поверхность воды одной ногой, она казалась немного, ну, слабой, но, конечно, она его выдержит, это будет похоже на пол их ныне уничтоженной часовни, поверхность воды будет покрыта твердой божественной волей. Поэтому Мануэль уверенно взошел на следующую волну, когда та проходила мимо носа, и глубоко погрузился в соленую воду.
— Эй! — отплевываясь завопил он, когда вынырнул на поверхность. — Эй!
На этот раз Святая Анна не ответила, вокруг него была просто холодная соленая вода. Он начал тонуть, пытаясь вспомнить, как он учился плавать в то время, когда он был ребенком, его отец взял его на пляж в Марокко, чтобы показать шхуну пилигримов, отплывающую в Мекку. Сложно было найти что-то менее похожее на ирландское побережье, чем тот безоблачный, горячий, золотистый пляж, но он и его отец плескались на мелководье в теплой воде, гоняясь за лимонами. Его отец бросал лимоны туда, где поглубже, где они болтались, чуть выглядывая из воды, а потом Мануэль плыл, смеясь и колотя по воде, и приносил их обратно.
Мануэль четко помнил те лимоны, когда, кашляя и отфыркиваясь, боролся с течением, чтобы вынырнуть из этого ледяного супа ещё раз. Лимоны болтались в зеленой воде, бугристые и продолговатые, цвета солнца на рассвете… они доброжелательно болтались прямо под поверхностью, то и дело показываются тут и там. Мануэль представил, что он — лимон, одновременно он пытался вспомнить, как плавать по-собачьи, это позволило бы ему выбраться на мелководье. Оттолкнуться руками. Это не помогло. Волны подталкивали его, как лимон, в сторону берега. Он нащупал ногами дно и встал. Воды было только до пояса. Очередная волна ударила сзади, и он опять потерял дно. «Нечестно!» — подумал он. Его локоть уперся в песок, он развернулся и снова встал. В этот раз на колени. Он видел коварные волны, как они выходят из темноты, и с трудом шел сквозь них к покрытому кучами водорослей галечному пляжу.
По всему пляжу лежали моряки, его товарищи, пережившие кораблекрушение. Но вокруг них были солдаты. Английские солдаты, на лошадях и пешком. Они (Мануэль застонал, увидев это) обрушили мечи и дубины на истощенных людей, разбросанных по берегу.
— Нет! — закричал Мануэль. — Нет! — Но это было так. — О, Господи! — взмолился он, садясь. Вокруг, по всему пляжу, солдаты убивали его братьев, разбивая их хрупкие, как скорлупка, черепа, их мозги разлетались вокруг. Мануэль ударил своим онемевшим кулаками песок. Переполненный ужасом от увиденного, он наблюдал, как всадники уходили в непроглядную тьму. Они шли по пляжу в его направлении.
— Я должен стать невидимым, — решил он. — Святая Анна сделает меня невидимым. — Но вспомнив, как он собирался пойти по воде, решил помочь чуду: он чуть-чуть прополз по пляжу и зарылся в достаточно большую кучу водорослей. Конечно, он и без неё станет невидимым, но укрытие из мха ему не помешает. Размышляя об этом, он дрожал, пока все его тело не онемело, как руки чуть раньше.
Когда он проснулся, уже солдаты ушли. Его товарищи лежали тут и там по всему пляжу, как белый плавник, вороны и волки уже ими лакомились. Он с трудом двигался. За полчаса он смог только поднять голову, ещё через полчаса он выбрался из кучи морских водорослей. А потом он уснул.
Когда он очнулся, то обнаружил себя рядом с большим старым бревном, до блеска отполированным годами и песком. Воздух снова был чист. Он присутствовал, Мануэль его вдыхал и выдыхал, но он его больше не видел. Солнца не было видно, но было утро и шторм закончился. Каждое движение тела требовало от Мануэля больших усилий и приносило ему новый опыт. Он видел насквозь свою кожу, ставшую теперь соленой. Он потерял всю одежду, остался только изорванный кусок брюк на пояснице. Напряжением воли он заставил себя пошевелить рукой и указательным пальцем неуклюже прикоснулся к дереву. Он мог его чувствовать. Он был жив.
Его рука упала обратно на песок. В том месте, где он прикоснулся, дерево изменилось, там было яркое зеленое пятно на серебряном фоне. Тонкий зеленый побег пророс из этой точки и потянулся к солнцу, по мере того, как он становился толще, из него вырастали листья, под восхищенным взглядом Мануэля пророс и распустился бутон: белая роза, блестящая росой в слабом утреннем свете.
Он сумел встать и, укрывшись водорослями, пройти с четверть мили от берега, когда он встретил людей. Если быть точным, то их было трое, двое мужчин и женщина. Мануэль не смог бы придумать более дико выглядящих людей: у мужчин были бороды, которые они никогда не стригли, и руки как у Лаегра. Женщина выглядела в точности как его миниатюрный портрет Святой Анны, но, когда она подошла ближе, он увидел, что она грязная, у неё гнилые зубы, а её кожа была пятнистой, как брюхо собаки. Он никогда раньше не видел таких веснушек, и он глазел на них и на неё саму, а в это время женщина и её спутники смотрели на него. Он их боялся.
— Пожалуйста, спрячь меня от англичан, — попросил он. При слове «англичане» люди нахмурились и закивали головами. Они стали говорить на неизвестном языке.
— Помогите мне, — сказал он. — Я не понимаю, что вы говорите. Помогите мне. — Он повторил это на испанском, португальском, сицилийском и арабском. Люди, казалось, разозлились. Он попробовал латынь, и тогда они сделали шаг назад. — Я верю в Господа, Отца всемогущего, Создателя Земли и Небес, всего видимого и невидимого. — Он немного истерично рассмеялся. — Особенно невидимого. — Он схватил свой медальон и показал им крест. Они осмотрели его, явно пребывая в растерянности.
— Tor conaloc an dhia, — не думая, сказал он. Вся четверка подскочила. Потом двое встали по бокам и подняли его. Они стали расспрашивать его, размахивая свободными руками. Женщина улыбнулась, и Мануэль увидел, что она была молода. Он повторил эту фразу, и они опять начали говорить с ним.
— Спасибо, Лаегр, — сказал он. — Спасибо тебе, Анна. Анна, — сказал он девушке и потянулся к ней. Она вскрикнула и отступила назад. Он повторил фразу. Люди подняли его, поскольку он уже не мог ходить, и понесли его через вереск. Он улыбнулся и поцеловал обоих мужчин в щеку, они засмеялись, и он снова повторил магическую фразу, начал засыпать, улыбнулся, повторил фразу. Tor conaloc an dhia. Девушка отбросила мокрые волосы с его глаз, Мануэль почувствовал прикосновение и почувствовал, как внутри него начинает расти что-то светлое.
— Ради всего святого, будьте милосердны.
Парафраз популярной песни «
Пьян в стельку
Примерно двадцать два градуса по Цельсию.
Тёплый ветер в Калифорнии, дующий с одноименного перевала.
Производное от «авто» и «утопия».
Распространенное название торговых центров.
Ветер, дующий с одноименного перевала.
Город в штате Мэриленд, где расположена Военно-морская академия.
Здесь — баранье рагу с овощами
Мексиканский напиток на основе текилы — кактусовой водки.
Волна правильной, закругленной формы, удобная для серфинга.
Игра типа лото.
Намёк на роман
Стиль в искусстве начала XX века. От
Пересохшее речное русло
Сведение к абсурду
Разновидность бейсбола, при которой играют на площадке с уменьшенными размерами более крупным мячом.
Баха Калифорния, Нижняя Калифорния
Антиракетные снаряды, уничтожающие цель без боеголовки, прямым встречным ударом.
Приведенные выше формулы и расчеты неточны.
Ироничное название швейцарских банкиров.
Марш английского композитора
Туалетная комната
В данном случае
Слова, выбитые на могильной плите
Имеется в виду знаменитый рассказ
Городок в штате Виргиния, недалеко от Вашингтона.
«
Симфоническая поэма
Современный южноафриканский писатель.
Компания по прокату автомобилей, имеющая отделения во многих странах.
Буквально — «
Современный американский струнный квартет.
Намёк на поэму
Крупная сеть закусочных.
Известная футбольная команда.
Сельскохозяйственный рабочий-поденщик
Характерный для тринадцати английских колоний семнадцатого — восемнадцатого веков, превратившихся потом в США.
Маленькая японская плита, топливом для которой служит древесный уголь.
Место действия этой пьесы
Пряный соевый соус, употребляемый при поджаривании мяса и рыбы.
Игральный автомат, где шарик стукается о шпильки и застревает в лунках.
Место в Калифорнии, где сосредоточены многочисленные предприятия микроэлектронной промышленности.
Невысокие холмы к востоку от Сьерра-Невады. Никакого отношения к штату Алабама не имеют.
Ветер, дующий с одноименного перевала.
Снегопад, никудышная погода
Иностранцы
Извещение
Вид на жительство
Персонаж повести
Обыгрывается буквальное значение фамилии
Плотина на реке Колорадо. Ее строительство привело к нарушению экологического равновесия на близлежащей территории.
Потухший вулкан в Северной Калифорнии.
Мир внутри Земли, созданный воображением американского писателя
Распространенное название торговых центров.
Мексиканский напиток на основе текилы — кактусовой водки.
«
Величайшие китайские поэты эпохи Тан. Были связаны тесной дружбой.
В китайской медицине принято выделять семь эмоций:
Автономный район на северо-западе Китая с высокогорными хребтами и песчаными пустынями.
На китайском «влажном» рынке продают продукты питания, в отличие от «сухого» рынка, где торгуют потребительскими товарами.
«
Имеются в виду актеры, участники комик-труппы «Братья Маркс».
Вопреки международному запрету на промышленный промысел китов, Япония продолжает лов, якобы в научных целях.
Поскольку в Китае запрещено упоминать о событиях на площади Тяньаньмэнь 4 июня 1989 года, эту дату обозначают произвольным месяцем, прибавляя к нему соответствующее число дней. К примеру, 339 июля или 35 мая.
Так называют неформальную молодежную фракцию в КПК.
Воображаемая линия, которая делит территорию Китая на две части и отражает неравномерность демографического развития страны. Проходит на юге через город Тэнчун, на севере через Хэйхэ.
Экономическая теория, которая предполагает, что стоимость товара определяется вложенным в него трудом. В том или ином виде фигурирует в работах разных экономистов и философов, но главным образом ассоциируется с марксизмом.
Так официальные власти Китая описывают систему рейтинга граждан.
Представитель правящей верхушки, наделенной властью благодаря своему богатству.
Имеется в виду Плуто, персонаж, известный как домашняя собака Микки-Мауса.
Верхний Манхэттен; северная часть острова.
213-метровый 50-этажный небоскреб, построенный в 1909 году.
Имеется в виду Комиссия по ценным бумагам и биржам.
Популярный персонаж из цикла детективов Рекса Стаута.
Госпитальный центр на Первой авеню.
Панорама города на фоне неба.
Вапоретто, маршрутный теплоход.
Производные финансовые инструменты.
Индекс цен на жилье в двадцати крупнейших городах США.
Разница между лучшими ценами заявок на продажу и покупку какого-либо актива.
Опционы на продажу и покупку актива соответственно.
Ряд живописных утесов вдоль западного берега нижней части реки Гудзон.
Черносмородиновый ликер крепостью 15 %.
22-этажный небоскреб в Среднем Манхэттене, также известный как «здание-утюг».
Надувная резиновая лодка.
320-метровый небоскреб, построенный в 1930 г. в Нижнем Манхэттене.
Узкий пролив в Ист-Ривер.
«
Образ, созданный американским иллюстратором
Пролив, соединяющий Лоуэр-Нью-Йорк-Бей (нижнюю) и Аппер-Нью-Йорк-Бей (верхнюю нью-йоркскую бухту).
Также известен как Мост 59-й улицы. Самый северный мост через Ист-Ривер.
Заемные средства, используемые трейдерами при торговле на бирже.
Прибрежный район на северо-западе Бруклина.
Здесь: специалисты по количественному анализу.
Период европейской истории, датируемый приблизительно 1871–1914 гг.
Речь идет о картине французского художника
Лови день/Лови ночь
Прозвище клуба по американскому футболу «Нью-Йорк Джайентс».
Фильм ужасов
Жаброчеловек из классической серии фильмов ужасов студии «Юнивёрсал», впервые появившийся в картине «Создание из Черной лагуны» 1954 г.
Британский мультипликационный персонаж, придуманный мультипликатором
Отсылка к
Перевод Валентина Стенича.
Реально существующий залив Фанди, в честь которого, очевидно, названа улица, славится своими рекордными приливами.
По Библии, в соляной столп превратилась жена Лота при бегстве из Содома, когда, нарушив запрет, оглянулась назад.
В переводе
Отсылка к фантасмагорической судебной тяжбе «Джарндисы против Джарндисов» из романа
Один из парадоксов древнегреческого философа
Маленькая бутылка шампанского, соответствующая 1/4 стандартной и имеющая объем 187,5 мл.
50-этажный элитный жилой комплекс, расположенный рядом с Мэдисон-сквер.
Морской дьявол, капитан «Летучего голландца» из фильмов серии «Пираты Карибского моря».
В бесконечной воде
Межледниковый период, начавшийся около 130 тыс. лет назад и завершившийся около 115 тыс. лет назад.
Огромная деревянная статуя человека, ежегодно сжигаемая на одноименном фестивале (Burning Man) в пустыне в штате Невада, США.
Язык программирования.
В древнегреческой мифологии царь, получивший дар превращать все, к чему прикасался, в золото.
Знаменитая катастрофа, произошедшая в штате Нью-Джерси, США, в 1937 г., при которой на борту внезапно сгоревшего дирижабля погибли 35 человек.
Строка популярной песни из классического фильма «Волшебник страны Оз» 1939 г.
5 футов 6 дюймов, то есть 167 см.
54 килограмма.
Вероятно, отсылка к
Перевод А. Старостина.
В английском языке имя персонажа древнегреческих мифов Гектора является нарицательным, а образованный от него глагол to hector имеет значение «запугивать», «угрожать».
Город в Швейцарии, где каждый год, начиная с 1971-го, проводится Всемирный экономический форум.
От названия «
Вид мошенничества в трейдинге, при котором мошенник (спуфер) размещает крупные заказы на покупку или продажу товара, а потом снимает их с исполнения, вводя в заблуждение других игроков.
Ситуация, в которой стороны пытаются совершить сделку купли-родажи одного и того же товара с поставкой в разные месяцы.
Город в Луизиане, США.
Висячий мост через пролив Нарроус, соединяющий районы Бруклин и Статен-Айленд.
Водохранилище в Центральном парке.
6 футов 2 дюйма соответствуют 188 см.
165 см.
Ссылка на американского писателя-фантаста
185 см.
Возрождение пришедших в упадок кварталов города посредством привлечения туда более состоятельных людей.
«
Отсылка к
Остров к югу от Род-Айленда площадью 25 км2.
Роман
Театрально-концертный зал, открытый в 1932 г.
Социальный класс работников с временной или частичной занятостью.
183 см.
Крупнейшее ипотечное агентство в США, основанное в 1938 г.
Один из крупнейших инвестиционных банков в мире, основанный в Нью-Йорке в 1869 г.
Кратковременный всплеск спроса на тюльпаны, случившийся в Нидерландах зимой 1636/37 г. Является классическим примером биржевого пузыря и, по некоторым оценкам, одним из первых известных экономических кризисов в истории.
Зона, в которой вид или группа видов могут пережить неблагоприятный период времени.
Древняя китайская техника перегородчатой эмали.
168 см.
Гипотетическая материя, якобы наполняющая все горючие вещества и высвобождающаяся при горении. Впервые описанная в XVII веке, теория флогистона была впоследствии опровергнута химической наукой.
В честь
Некоммерческая организация, объединяющая представителей мировой политической, экономической, научной и культурной элиты.
Традиционный японский театр.
Имеется в виду
Главный герой незавершенной повести
Самое известное морское сражение Гражданской войны в США.
Вторник перед началом католического Великого поста. Также последний день карнавала, отмечаемого в основном во франкоговорящих странах и регионах.
Греческое смоляное белое вино.
Один из ведущих инвестиционных банков своего времени, обанкротившийся в 2008 г.
Цитата из цикла
Районы Мирового океана между 30° и 35° северной и южной широт.
Общий термин для палаточных поселений, где жили люди, потерявшие жилье в результате Великой депрессии 1929–1933 гг.
Ураган «Катрина» обрушился на Новый Орлеан в самом начале XXI века, в 2005 г.
«
Знаменитая сеть розничной торговли, чей универмаг на Геральд-сквер, Манхэттен, считается одной из достопримечательностей города.
196 см.
188 см.
Из стихотворения «
Главный герой рассказа
Образ картины американского художника и иллюстратора
Всегда веселье
«
Английское слово
Злодей и полицейский соответственно, из мультсериала «
Опера на музыку
Крупнейший международный банк, основанный в Нью-Йорке в 1812 году.
Перевод Дмитрия Кузьмина.
Перевод Анастасии Ильиных.
Перевод Бориса Слуцкого.
Крупнейшие ипотечные агентства в США.
Битва при Банкер-Хилле состоялась в предместьях Бостона 17 июня 1775 г. и завершилась победой англичан.
Массовое вымирание, произошедшее около 66 миллионов лет назад. По оценкам, в результате него вымерло не менее 75 % видов животных.
Рынки, характеризующиеся тенденцией повышения цен.
Традиционная музыка восточноевропейских евреев.
По имени современного английского скульптора
Буддийская молитва.
По имени
Почему бы нет?
Неистовый.
Магнитная левитация.
Стюарт Гилберт. «Улисс»
Австрийский писатель, философ, публицист и журналист Пражской школы.
Немецкий философ, теоретик истории, эстетик, историк фотографии, литературный критик, писатель и переводчик.
«
Крутые утёсы в нижнем течении реки Гудзон южнее Нью-Йорка.
Парк на южной оконечности острова Манхэттен.
Большая экосистема из рек и озер в штате Нью-Джерси.
Рассказ
Небольшой кратер на Меркурии; назван в честь венецианского поэта XIX века
Единица измерения эффективной и эквивалентной доз ионизирующего излучения в Международной системе единиц; один зиверт соответствует дозе в сто рентген.
Полевой жаворонок.
Садовая славка.
Химические соединения, которые контролируют деятельность эндокринных желез в организме человека. Эндорфины приводят человека в состояние эйфории.
Итальянский альпинист из немецко-говорящей автономой провинций Южного Тироля, первый в одиночку покоривший все 14 «восьмитысячников» мира.
Доведение до абсурда
Китайский писатель 18 века.
Фантастический роман
Деление хромосом на мужские и женские.
Относящийся только к одной стороне тела.
Космическая орбита, соединяющая Землю и Марс оптимальным способом; по имени рассчитавшего ее в 1985 году Базза Олдрина.
Государственный исторический памятник Ньюспейпер-Рок, буквально «
Сэр
«
Китайская императрица династии Тан, правила в 690–715 годах.
Греческое имя.
Арабское имя.
Португальское имя.
Американский драматург (1905–1984).
Индийский врач; врачом стала в 1912 году в возрасте 21 года (1891–1984).
Легендарная героиня времен китайской династии Цин.
Русский химик (1800–1876).
Жила в Эльзасе в 13 веке. Согласно легенде, была искусным каменщиком и скульптором, участвовала в строительстве Страсбургского собора.
Китайский астроном.
В экономике
Гибель богов
Ощущение неприязни, отвращение, когда видишь нечто человекоподобное, но в то же время это не человек.
Отвращение к жизни, пресыщенность
Мировая скорбь
Болезнь века
Подавленное настроение; безотчетная тревога.
Японский термин, обозначающий подростков и молодежь, отказывающихся от социальной жизни и зачастую стремящихся к крайней степени изоляции и уединения вследствие разных личных и социальных факторов.
Печаль, скорбь, грусть
Полное равнодушие к радостям жизни.
Некромания.
Вымышленный город в романе
Роман-трилогия
Провинция в Чили на острове Огненная Земля.
Герои «
«Мобиль Швейцарского технологического университета».
От «Википедия».
Сэр
Выборный деревенский совет в Индии и Пакистане.
Американский художник.
Рангоутное дерево, одним концом подвижно соединенное с нижней частью мачты.
Брус с гнездами для кофель-нагелей, укрепленный горизонтально на палубе у мачты.
Вид цианобактерий (сине-зеленых водорослей), связывающих молекулярный азот.
Обобщение евклидова пространства, допускающее бесконечную размерность.
Перевод Аркадия Гаврилова.
Музыкальный инструмент, представляющий собой крупную гармонику с механическими мехами и клавиатурой.
Относительная концентрация элементов тяжелее гелия в звездах и галактиках, в астрономии называемых металлами.
Змей, свернувшийся в кольцо и кусающий себя за хвост.
Отложение из горных пород, образовавшееся при движении или таянии ледника.
Граница магнитного поля.
Способ видообразования, основанный на пространственной изоляции популяций.
Способ видообразования, при котором новые виды возникают от родственных групп с общими ареалами.
Характеристическая скорость орбитального маневра.
Метан и сероводород, соответственно.
Отклонение
Фибрилляция предсердий, мерцательная аритмия.
Цитотоксические Т-лимфоциты.
Парадокс, предложенный физиком Энрико Ферми: если разумная жизнь во Вселенной существует, то почему мы не видим ее следов?
Пишу, следовательно, существую
Также: репрессия, подавление. Процесс изгнания неприемлемых для индивида мыслей, воспоминаний, переживаний с переводом их в сферу бессознательного. Один из основных методов психологической защиты.
«
Туманность в созвездии Южного Креста.
Богиня в индуизме.
Так называется научно-фантастический роман
Записку с таким же текстом оставил
По аналогии с обществом «
Роман
Отсылка к бродвейскому мюзиклу «
Из пьесы
Из стихотворения
Имеется в виду картина «Рисующие руки»
Из комедии
Возраст Вселенной.
Яркая звезда в созвездии Ориона.
Единица измерения производительности суперкомпьютеров, равная 1015 операций с плавающей запятой в секунду.
Массовое вымирание, произошедшее около 66 миллионов лет назад. По оценкам, в результате него вымерло не менее 75 % существовавших на тот момент видов животных.
Памятник средневекового искусства, созданный в конце XI века. Один из сюжетов изображает появление кометы Галлея.
Точки в пространстве около двух массивных тел, в которых тело с малой массой может оставаться неподвижным.
Точка, в которой орбита тела наиболее близка к орбите тела, вокруг которого оно вращается.
Имеется в виду апория древнегреческого философа
Дерево, украшаемое разноцветными лентами согласно традиции ряда стран Европы.
Иудейские юноши, брошенные царем Навуходоносором в огонь, но вышедшие оттуда невредимыми. Также известны как Три отрока в пещи огненной.
Книга голландского астронома
Стихотворение «Город» (1894). Перевод Евгении Смагиной.
То же.
Перевод Игоря Жданова.
То же.
Из песни
Знаменитая фреска в Кносском дворце на острове Крит.
В шотландской мифологии: водяной дух.
В буддизме и индуизме божества низкого ранга.
Мера длины, равная примерно 0,5 км.
Дух усопшего в ведийской традиции, оставшегося жить среди людей до момента совершения кем-то из живущих ритуала для его воссоединения с духами умерших в небесном царстве; если вовремя не провести ритуал, дух может стать демоном.
Паломничество, связанное с обязательным посещением Мекки и её окрестностей каждым мусульманином.
Народ Китая, исповедующий одну из четырёх разновидностей ислама, а именно — ханафитский.
Город в южной части Индии.
В переводе с
В государствах средневековой Индии — феодальные наследственные держатели земли. В XVII–XVIII веках так называли наследственных откупщиков налогов, в особенности в Бенгалии, Бихаре и Центральной Индии.
В Делийском султанате и Империи Великих Моголов — правитель вассального княжества.
Рыжевато-золотистый олень с мелкими белыми пятнами.
То же что шорея (в переводе с
Фруктовый куст.
Мельчайшая структурная единица Корана, обычно понимается как «стих»; в переводе с араб. яз. «знак», «знамение», «чудо».
Путь духовного совершенствования в исламе; праведный путь; следование тому, к чему призывает Коран.
В переводе с араб. яз. «паломник».
Общее название ряда единиц измерения расстояния; сухопутная лига равна трём милям или 4827 м, морская же лига равна, соответственно, трём морским милям, или 5556 м.
Распространённое в Европе название Японии.
Молуккские острова, индонезийская группа островов.
Битва 21 октября 1600 года между двумя группами вассалов покойного Тоётоми Хидэёси.
Печь алхимика.
Одна культура из группы с тяжёлой и твёрдой древесиной, которая обычно тонет в воде.
В индуизме это «день Бхармы», длится 4,32 миллиарда лет.
Этот обычай был распространён в Южном Китае и назывался «раздачей новогоднего счастья». Вероятно, автор намекает на то, что монах Бао соврал о месте своего рождения
Правители династии Цин заставляли всех ханьских китайцев брить лбы и отпускать косы, заплетённые на маньчжурский манер, чтобы демонстрировать покорность ханьцев своим маньчжурским императорам. В годы, предшествовавшие заговору «Белого лотоса», ханьские радикалы начали отрезать свои косы в знак мятежа
При исчислении возраста в китайской традиции за первый год жизни принимается лунный год рождения человека, и в каждый Новый год к возрасту добавляется один год
Благовоспитанным китаянкам не пристало упоминать в разговоре свои ноги или показывать их на публике. Очень смело для женщины
Заметьте: если бы его отец был болен или одержим духами, ему непременно дали бы отпуск
Псевдосанскритская сутра, первоначально написанная на китайском языке и озаглавленная «Лэнянь цзин». Состояние, которое он описывает, чанчжи, иногда называют «природой Будды», или татхагатагарбхой, или «основанием разума». В сутре говорится, что следующие ей могут быть «внезапно пробуждены» к этому состоянию высочайшего откровения
Мать двух преуспевающих чиновников, овдовевшая и воспитавшая их в одиночестве
«Все жизненные стадии»: молочные зубы, заколотые волосы, брак, дети, рис и соль, вдовство
Введение народа в заблуждение — серьёзное преступление в любом регионе Китая
Здесь — «пагубная энергия»; иногда переводится как «жизненный ток», «психофизическая субстанция» или «дурные флюиды».
Свержение династии.
Надувные плоты из шкур, которые на протяжении многих веков использовались для переправы через реки Хуанхэ, Вэйхэ и Таохэ.
Предположительно — сочинение в пяти томах, опубликованное в 60-м году правления Цяньлуна под названием «Примирение философий Люй Чжи и Ма Минсиня»
Так научила видеть его жена
Исчисление ведётся относительно Хиджры.
Правительство Османской империи.
Мера веса, равная 64,8 мг.
Подданные иранской шахской династии (сефевиды) Сефевидского государства.
Арабское название группы ударных инструментов.
Вечнозелёные кустарники из семейства вересковых.
В нашей вселенной — гора Тамалпаис в Калифорнии.
Один из видов нитроглицеринового бездымного пороха.
Река в Непале, одна из самых высоких и труднопроходимых рек мира.
Женский термин для обозначения состояния подавленности, не имеющей конкретной причины.
В переводе с
Возрождение высокой исламской культуры в некоторых городах, таких, как Тегеран и Каир, за полвека до начала Долгой Войны, которая погубила всё.
Древний арабский музыкальный инструмент; струнный щипковый.
Перевод И. Тхоржевского.
Незамкнутый музыкальный строй, основанный на математическом расчёте.
В переводе с
Имеется в виду марка «Кэмел».
«Видения Благодати»
«Каталог птиц»
Заглавная буква имени Джереми.
Американский пикник с жаркой мяса на вертеле.
Др. ирландский: «