Понятие «коллаборационизм»[5] в современной науке имеет, фактически, общепризнанное значение: сотрудничество с врагом страны в военное время[6]. В российской историографии этот термин широко используется, однако его толкование остается дискуссионным. Б.Н. Ковалев отмечает, что термин «коллаборационист» нужно применять «для обозначения людей, сотрудничавших в различных формах с нацистским оккупационным режимом»[7]. М.И. Семиряга использовал такое определение коллаборационизма: «измена родине», «содействие в военное время агрессору со стороны граждан его жертвы в ущерб своей родине и народу». Применительно к условиям Второй мировой войны, М.И. Семиряга понимал коллаборационизм как «разновидность фашизма и практика сотрудничества национальных предателей с гитлеровскими властями в ущерб своему народу и родине»[8]. И.А. Гилязов, напротив, считает, что следует разделять понятия «коллаборационист» и «предатель»: «Любой факт предательства в годы войны можно рассматривать как пример коллаборационизма, но не любой случай коллаборационизма есть проявление предательства». В целом, И.А. Гилязов делает вывод, что «с точки зрения исторической науки абсолютно точно и однозначно оценить явление коллаборационизма практически невозможно»[9].

На наш взгляд, это вполне возможно, если провести детальную проработку термина «коллаборационизм», основанную и на научно-историческом, и на юридическом подходе к этой проблеме. Тем более, что понятие «коллаборационист» с момента его появления стало не только клеймом или стигмой: признание человека коллаборационистом, с точки зрения государства, может повлечь для первого весьма негативные правовые последствия (вплоть до применения смертной казни). Поэтому здесь необходим очень четкий и аккуратный терминологический подход.

Применительно к коллаборационизму граждан СССР в период Великой Отечественной войны, когда это явление было, пожалуй, наиболее значимым в нашей истории, нужно руководствоваться положениями советского законодательства, действовавшего в тот момент. Проблемой здесь является то, что термин «коллаборационизм» в отечественном законодательстве отсутствовал тогда (и отсутствует сейчас), что также является одним из факторов разногласий в толковании этого термина. Однако решить эту проблему можно, если проанализировать правовые нормы советского законодательства периода Великой Отечественной войны, которые коррелируют с общепринятым пониманием термина «коллаборационизм».

Основа государственного подхода к проблеме коллаборационизма в Советском Союзе была отражена в нескольких нормативно-правовых актах. 25 февраля 1927 г. ЦИК СССР утвердил «Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления)». Статья 3 Положения устанавливала уголовную ответственность за «сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством или отдельными его представителями, а равно способствование каким бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с Союзом ССР в состоянии войны или ведущему с ним борьбу путем интервенции или блокады».

8 июня 1934 г. это Положение было дополнено двумя статьями, которые получили общее название «Об измене родине»:

Ст. 1.1. «Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то… переход на сторону врага… карается высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок 10 лет с конфискацией всего имущества».

Ст. 1.2. «Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества».

Вскоре, 20 июля 1934 г., эти статьи были введены в Уголовный кодекс РСФСР[10] под номерами 58^1а и 58^1б. Таким образом, квалификация коллаборационизма как преступного деяния стала составной частью пресловутой «58-й статьи», которая долгое время служила в СССР юридическим базисом для осуществления массовых репрессий. Тем не менее, dura lex, sed lex («закон суров, но это закон») — определение коллаборационизма в годы Великой Отечественной войны базируется именно на положениях статей 58^1а и 58^1б УК РСФСР[11].

Термин «коллаборационизм» мы сформулируем путем анализа состава преступления, описанного в указанных статьях Уголовного кодекса. Конечно, сделать это непросто, ввиду недостаточной четкости терминологии, которая использовалась в советском уголовном законодательстве тех времен (как, например, с точки зрения современного права можно однозначно объяснить понятие «переход на сторону врага»?)[12].

Как известно, состав преступления как правовая категория включает в себя четыре компонента — «объект», «объективную сторону», «субъективную сторону» и «субъект». Только при наличии всех этих компонентов деяние, совершенное человеком, может быть по приговору суда признано преступлением. Объект

Объект преступного посягательства (общественные отношения, которые нарушены преступлением) для деяния, которое мы определяем как коллаборационизм, — это, в первую очередь, суверенитет, безопасность и целостность государства, в которых заинтересована подавляющая часть его граждан. Это неотъемлемое право государства, подлежащее защите, в том числе в рамках международных отношений. Суверенитет СССР распространялся на всю его территорию, поэтому право Советского государства на защиту своей безопасности и целостности действовало в отношении всей территории страны, включая регионы, оккупированные Третьим рейхом и его сателлитами в период Великой Отечественной войны.

Мнение ряда историков о наличии среди граждан СССР сторонников «антисталинских сил»[13], которые, фактически, не признавали легитимность Советского государства, не может влиять на правовую оценку коллаборационизма. СССР был субъектом международного права, и поэтому его право на защиту своей безопасности и целостности действовало безоговорочно, в независимости от желания и отношения к советской власти каких-либо людей.

Объективная сторона — это характеристика собственно преступного деяния. Для ее определения необходимо ответить на ряд вопросов:

Есть ли в наличии факт преступления и, если «да», то заключался он в действии или бездействии? (Например, бездействие в виде неоказания помощи пострадавшему человеку в некоторых случаях закон признает преступлением).

Какими были место, способ, время, обстановка, орудия совершения преступления?

И, наконец, к каким вредным для общественных отношений последствиям привело это деяние?

Во-первых, совершение преступления, которое мы обозначаем как коллаборационизм, может иметь место только в виде действия (именно его предполагает формулировка «переход на сторону врага», данная в ст. 58^1а УК РСФСР). Например, житель оккупированной территории СССР, который и не помогал, но в то же время не препятствовал в чем-либо оккупантам, считаться коллаборационистом не может. Если врагу не оказывал сопротивления военнослужащий, при наличии приказа о вступлении в бой и возможности исполнения этого приказа, — это не коллаборационизм, а другое правонарушение (неисполнение приказа, дезертирство и пр.).

Во-вторых, важным является вопрос о времени и обстановке совершения преступления. Коллаборационизм может иметь место тогда, когда у страны в наличии есть «враг». К сожалению, ни сама диспозиция статей 58^1а и 58^1б УК РСФСР, ни комментарий к этим статьям не дают конкретного определения, что следует понимать под упомянутым в ст. 58^1а термином «враг». Однако из комментария к УК ясно, что совершение преступления, предусмотренного этими статьями, относится к сфере «защиты отечества»[14]. Современный комментарий к этой норме Уголовного кодекса гласит, что «переход на сторону врага» мог иметь место «в период войны или в боевой обстановке»[15]. Таким образом, наличие «врага» у СССР относится и к периодам, когда официально объявлено состояние войны с неким государством (или несколькими государствами), и к периодам вооруженных конфликтов без объявления войны. В случае не вооруженного, а политического, экономического или иного противостояния на международной арене (например, экономический бойкот), к гражданам СССР, оказывавшим помощь противной стороне, должна применяться ст. 58³ УК РСФСР («Сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством или отдельными его представителями, а равно способствование каким бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с Союзом ССР в состоянии войны или ведущему с ним борьбу путем интервенции или блокады»).

В-третьих, к понятию «враг» может относиться только государство, как субъект международного права. Известно, что для предвоенного, военного и послевоенного периода актуальной была проблема сотрудничества граждан СССР с негосударственными структурами антисоветской направленности. К ним относились белоэмигрантские организации, басмачи и другие банд-повстанцы, Организация украинских националистов (ОУН)[16] и пр. Сотрудничество с этими структурами, а также отдельными лицами, самостоятельно действовавшими против СССР, попадало под диспозицию других статей УК РСФСР, в частности, ст. 58² («Вооруженное восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию вооруженных банд, захват власти в центре или на местах в тех же целях и, в частности, с целью насильственно отторгнуть от Союза ССР и отдельной союзной республики какую-либо часть ее территории или расторгнуть заключенные Союзом ССР с иностранными государствами договоры») или 58¹¹ («Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению… [контрреволюционных] преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения… [таких] преступлений»). Однако нормы только статей 58² и 58¹¹ должны применяться в том случае, если такие организации и лица не сотрудничали с враждебным СССР государством в военный период или если человек, вовлеченный в деятельность этих организаций, не знал о наличии такого сотрудничества. Иначе здесь может быть применима квалификация такого деяния как коллаборационизма (по статьям 58^1а и 58^1б УК РСФСР). Наверное, одним из самых трудных вопросов в этом аспекте является оценка сотрудничества в период Великой Отечественной войны граждан СССР с ОУН, которая в разное время находилась и в оппозиции к Третьему рейху, и сотрудничала с ним.

В-четвертых, участие в коллаборационизме должно иметь направленность на причинение ущерба, т. е. существенных общественно опасных последствий. Это прямо указано в диспозиции статьи 58^1а УК РСФСР — «ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории». Существенность последствий, т. е. масштаб ущерба, должна устанавливаться судом в каждом конкретном случае.

Подчеркнем, что сам факт причинения ущерба стране в результате участия в коллаборационизме не является обязательным — достаточно того, что действия лица были направлены на причинение такого ущерба[17]. Если действия не привели к результату, квалификация их должна проводиться по нормам законодательства о покушении на совершение преступления и приготовлении к нему. Если человек «одумался» и добровольно отказался от доведения преступления до конца, он все равно должен нести ответственность за те действия, которые им уже фактически были совершены (ст. 19 УК РСФСР).

Итак, при квалификации деяния в качестве коллаборационизма важнейшим аспектом является выявление направленности этого деяния на причинение ущерба своей стране. Дело в том, что любое полезное для вражеской державы взаимодействие с ней советского гражданина гипотетически можно было признать ущербом для СССР. Работая на заводе, фабрике, шахте, в сельском хозяйстве в период германской оккупации, советские граждане, фактически, трудились и на Третий рейх. Например, из собранного крестьянами урожая пекари делали хлеб, которым вермахт кормил своих солдат, которые затем убивали на фронте советских воинов. Такие логические цепочки иногда порождают разговоры о том, что всех жителей оккупированной территории СССР можно было, в принципе, отправить в ГУЛаг за коллаборационизм (а уж о вывезенных на работу в Германию советских гражданах-остарбайтерах и говорить нечего).

Но если осмыслить этот вопрос с правовой точки зрения, то станет ясно, что это не так. Между деянием человека, обвиняемым в коллаборационизме, и ущербом, причиненным его стране, должна быть прямая причинно-следственная связь. Если такой связи нет или она косвенная, «через посредника» (работа крестьянина и пекаря — питание солдат вермахта — гибель советского воина), то нет и вины человека в причинении ущерба.

Именно такой подход был принят во время Великой Отечественной войны. Согласно приказу Прокурора СССР «О квалификации преступлений лиц, перешедших на службу к немецко-фашистским оккупантам в районах, временно занятых врагом» от 15 мая 1942 г., ответственности по ст. 58^1а УК РСФСР подлежали советские граждане, «перешедшие на службу к оккупантам, а также выполнявшие указания германской администрации по сбору продовольствия, фуража и вещей для германской армии; провокаторы, доносчики, уличенные в выдаче партизан, коммунистов, комсомольцев, советских работников и их семей; лица, участвовавшие в деятельности оккупационных карательных органов»[18]. Видно, что среди таких лиц нет ни рабочих, ни шахтеров, ни крестьян, которые занимались своим обычным трудом и не принимали участия в деятельности германских вооруженных сил и структур оккупационной администрации. Таким образом, их работа не рассматривалась как направленная на причинение ущерба СССР. Сбор продовольствия и фуража здесь следует рассматривать как деятельность разного рода гражданских коллаборационистов (бургомистров, старост и др.), а не как работу по производству этого продовольствия и фуража, которая составляет обычный труд крестьянина. Иначе практически все советские крестьяне, побывавшие под оккупацией, подлежали бы наказанию за коллаборационизм. А этого, как известно, не было.

Важным обстоятельством является также то, что ущерб в результате участия в коллаборационизме, согласно советскому законодательству, должен был быть причинен именно СССР. Однако закон установил здесь дополнение, обусловленное духом того времени, — не только СССР, но еще и «всякому другому государству трудящихся», а именно двум другим социалистическим государствам того периода — Монголии и Туве (но только в случае, если такое преступление было совершено на территории СССР)[19].

В-пятых, местом совершения преступления может быть оккупированная территория Советского Союза (в общем случае) или любая другая территория, находящаяся вне контроля СССР. «Переход на сторону врага» мог быть осуществлен, фактически, где угодно, кроме территории, находившейся под советским контролем. Сношения с вражеским государством, совершенные на территории, контролируемой властями СССР, должны квалифицироваться не как коллаборационизм, а по нормам ст. 58³ УК РСФСР.

В-шестых, способом совершения преступления является оказание помощи вражескому государству. Оказание помощи может быть осуществлено в виде взаимодействия (т. е. контактный способ). Так, в период Великой Отечественной войны ущерб мог быть причинен СССР в рамках работы (службы) гражданина в административных органах, вооруженных, полицейских и прочих формированиях Третьего рейха. Однако оказание помощи врагу могло состояться и в одностороннем порядке, например, когда человек самостоятельно вел вооруженную борьбу против советских партизан. Однако в этом случае коллаборационизм имел место, только если у такого человека был умысел[20] именно на оказание помощи Третьему рейху, а не просто на причинение ущерба СССР. Иначе в коллаборационисты можно было бы записать все антисоветские силы, действовавшие на оккупированной территории СССР, а это не так.

В-седьмых, средства и орудия совершения преступления, которое можно квалифицировать как коллаборационизм, могут быть разными, что и показывает типология коллаборационизма, достаточно хорошо разработанная в историографии[21].

Субъективная сторона преступного деяния — это отношение человека, совершившего преступление, к своему деянию. Сюда входит определение вины (у нее есть две формы — умысел и неосторожность), мотивов и целей лица, совершившего деяние.

Во-первых, коллаборационизм характеризуется наличием умысла (осознание виновным сущности совершаемого деяния, предвидение его последствий и наличие воли, направленной к его совершению). Кроме того, здесь следует говорить о сдвоенном (дуальном) умысле, который одновременно должен был быть направлен и на оказание помощи врагу СССР, и на причинение ущерба Советскому Союзу. Наличие только одной из перечисленных направленностей умысла не дает основания рассматривать деяние как коллаборационизм.

Умысел здесь может быть и прямым, и косвенным[22]. Прямой умысел мы должны предположить у идейных, «политических» коллаборационистов. Косвенный умысел, т. е. сознательное допущение последствий или безразличное отношение к ним, — у лиц, которые были вовлечены в коллаборационизм по другим мотивам. Хотя, конечно, нужно изучать каждый конкретный случай.

Наличие умысла коррелируется с добровольностью вовлечения в коллаборационизм. Этот аспект принимался во внимание советскими властями. Согласно указанию НКВД СССР о задачах и постановке оперативно-чекистской работы на освобожденной от немецко-фашистских оккупантов территории СССР от 18 февраля 1942 г., советские спецслужбы брали под наблюдение «лиц, служивших в созданных немцами учреждениях и предприятиях, вне зависимости от рода обязанностей», а также всех лиц, добровольно оказывавших услуги немцам, какой бы характер эти услуги не носили», кроме тех людей, которые были оккупантами «насильно мобилизованы»[23]. Таким образом, последние, фактически, выводились из круга лиц, подозреваемых в коллаборационизме.

Во-вторых, мотивы (побуждения, которые провоцируют решимость на правонарушение) и цели (представление человека о желаемом результате, к которому он стремится, нарушая закон) совершения человеком преступного деяния, которое квалифицируется как коллаборационизм, могут быть разными, что отмечено в историографии. При этом добровольность вовлечения в коллаборационизм не исключает вынужденности принятия такого решения: так, С. Хоффман выделял вынужденный и сознательный коллаборационизм[24], В.А. Пережогин сделал вывод, что в СССР «гражданский коллаборационизм по большей части носил вынужденный характер»[25].

Мы предлагаем более подробный анализ мотивов и целей вовлечения граждан СССР в коллаборационизм в период Великой Отечественной войны:

1. Психологические мотивы — страх перед жестокостью оккупантов, стремление защитить свои семьи[26], спастись от тяжелейших условий плена[27]. Такие мотивы лишены низменного содержания. Цель, обусловленная ими, — физическое выживание человека. Попав в экстремальную психологическую ситуацию оккупации или плена, люди часто были вынуждены делать биологически обусловленный выбор — умереть от голода и иных тяжелых условий или пойти на сотрудничество с врагом.

В некоторых случаях решение пойти на сотрудничество с врагом люди принимали в состоянии сильного душевного волнения (аффекта), которое могло быть как резким, так и «накопившимся» (кумулятивный аффект). Ситуация оккупации, плена, жизни «остарбайтеров» с точки зрения психологии была экстремальной. Для многих попавших в нее людей она выходила за пределы «нормального» человеческого опыта. Определявшими ее экстремальность факторами были эмоциогенные воздействия в связи с опасностью, трудностью, новизной положения человека; дефицит необходимой информации; чрезмерное психическое, физическое, эмоциональное напряжение; воздействие неблагоприятных климатических условий: жары, холода и т. д.; наличие голода, жажды. Эта ситуация была связана с угрозой потери здоровья или жизни и существенно нарушала базовое чувство безопасности человека, веру в то, что жизнь организована в соответствии с определенным порядком и поддается контролю[28].

2. Низменные мотивы — тщеславие, алчность[29], месть. Такие мотивы обусловлены корыстными и иными эгоистическими побуждениями, когда целью человека выступает улучшение своего социального и экономического положения путем совершения аморальных поступков либо реализация низменных страстей (ненависть, ревность, зависть и пр.). В период войны и оккупации «улучшение» коллаборационистами своего материального положения часто достигалось за счет людей, репрессированных или уничтоженных оккупантами, например, выселенных в гетто и отправленных в «лагеря смерти» евреев. Некоторые коллаборационисты присваивали себе чужие квартиры, мебель и другое имущество. Другие «выслуживались», делали карьеру при оккупационной администрации. Использовали они и возможность осуществлять всевластие над другими людьми, распоряжаясь их судьбами, безнаказанно применяя насилие, мстя своим «недругам», перед которыми они были бессильны при советской власти. Другие применяли данные оккупантами полномочия для вымещения садистских и иных патологических и преступных наклонностей. Даже сами германские оккупанты отмечали «чрезмерные» зверства со стороны коллаборационистов по отношению к мирному населению, причиной чего они считали «личную ненависть» к советской власти и «жажду мести»[30].

3. Политические мотивы — неприятие советской власти[31], негативная реакция на социально-политические условия в СССР, в том числе коллективизацию и репрессии[32]. Такие мотивы были основаны на идейности, убеждениях, политических взглядах. Целью «политических» коллаборационистов в период Великой Отечественной войны, в основном, было свержение в СССР власти большевистской партии. За рубежом, особенно, в среде русской эмиграции, как известно, сложилась концепция «Освободительного движения народов России», направленного в годы войны как против Германии, так и против СССР (т. н. «третья сила»), а также «антисталинской революции»[33] и «новой гражданской войны» в Советском Союзе[34]. Ряд современных российских исследователей поддержал эту концепцию[35].

К политическим мотивам примыкают этнополитические — шовинизм, национализм[36], участие в «национально-освободительном движении», направленном против СССР[37]. Цель, обусловленная такими мотивами, — завоевание независимости от Советского Союза для отдельных регионов или полная дезинтеграция СССР.

С правовой точки зрения, мотивы и цели совершения преступления имеют большое значение и для квалификации деяния, и для назначения наказания. Не является исключением и коллаборационизм.

В годы войны и после нее советские власти рассматривали психологические мотивы вовлечения в коллаборационизм и обусловленную этими мотивами цель (физическое выживание) как имевшие наименьшую общественную опасность. Таким образом было проявлено понимание, во-первых, вынужденности взаимодействия с оккупантами значительной части жителей захваченной территории СССР, отсутствия у них низменных мотивов и прямого умысла причинить ущерб своей стране, и, во-вторых, малозначительности ущерба, причиненного таким взаимодействием в большинстве случаев. Согласно упомянутому выше указанию НКВД СССР от 18 февраля 1942 г., основанием для ареста жителей освобожденной территории СССР были данные «о предательской работе с их стороны при немцах», но не сам факт работы «в созданных немцами учреждениях и предприятиях»[38].

Такой же подход, в целом, применялся и к военным коллаборационистам из числа советских граждан, среди которых подавляющее большинство составляли бывшие военнопленные. В германском плену оказалось 5,74 млн военнослужащих Красной армии[39], из которых 3,9 млн чел. погибли[40], что составляло 68 % попавших в плен (для сравнения: во время Первой мировой войны погибло 2,9 % военнопленных солдат и офицеров Русской армии)[41]. Значительная часть пленных погибла в первую же военную зиму (1941–1942 гг.). Невыносимые условия содержания в лагерях вынудили часть выживших пленных проявить слабоволие и поддаться на «добровольно-принудительную» вербовку в коллаборационистские формирования.

Необходимо также учитывать, что часть военнопленных, дав согласие на вступление в коллаборационистские формирования, изначально намеревалась из них дезертировать и при первой возможности перейти на сторону советских партизан, европейского движения Сопротивления или за линию фронта[42], что и происходило даже в тяжелые для СССР периоды, когда перевес на фронте был не на советской стороне. Так, в 1942 г. произошел переход десятков и сотен полицейских к партизанам в Орловской, Смоленской, Витебской областях. В сентябре того же года в Харькове были арестованы 37 украинских полицейских, которые подстрекали других полицейских к дезертирству. В Запорожье в деятельности советского подполья принимали активное участие русские коллаборационисты. В октябре из 3-го батальона «Туркестанского легиона» дезертировала значительная часть солдат и командиров, после чего батальон был расформирован. Из «Грузинского легиона» по пути на фронт сбежали с оружием 170 чел., а по прибытию на фронт, 10 октября, части «легионеров» удалось перейти на сторону Красной армии. Из «Армянского легиона» по дороге на фронт сбежали около 100 чел., а в ноябре на советскую сторону перешли 39 легионеров[43].

В 1943 г., после перелома в войне, переход коллаборационистов на сторону советских партизан был отмечен на оккупированной территории Ленинградской и Калининской обл. (украинские полицейские), Витебской обл. (825-й волжско-татарский батальон), Киевской обл. (туркестанский батальон в составе 360 чел.), Латвии (солдаты 283-го русского батальона и группа латышских «легионеров»), в Крыму (152-й крымскотатарский батальон, 60 чел. из I/73-го азербайджанского батальона, а также грузинские «легионеры»). Особенно массовым дезертирство и переход «легионеров» на советскую сторону стали после коренного перелома в войне — только с июня по декабрь 1943 г. перешли около 10 тыс. чел. Число перешедших могло быть и бóльшим, если бы коллаборационисты не были запуганы германской пропагандой, утверждавшей, что на советской стороне «мучают пленных»[44].

Германские власти осознавали невысокую боеспособность коллаборационистских формирований и, при всем усердии в их создании, изначально относились к ним с недоверием. Политико-моральное состояние коллаборационистов оценивалось как «низкое». Многие формирования были признаны нелояльными, а к их военнослужащим были применены репрессии. В 1943 г. в Могилеве были разоружены несколько украинских отрядов, при этом 1350 чел. были отправлены в лагеря для военнопленных, а 105 командиров посажены в тюрьму. Также были разоружены 653-й, 668-й и 669-й «восточные» батальоны, 198-й армянский полк, 8-й туркестанский батальон. Командир 154-го крымскотатарского батальона был арестован оккупантами «как неблагонадежный». В 147-м крымскотатарском батальоне 76 чел. были расстреляны как «просоветский элемент». Около трети всех крымскотатарских батальонов были разоружены, а остальные выведены в Румынию. Отмечались и такие случаи, как расстрел оккупантами «добровольцев», которые отказались участвовать в карательных акциях против партизан или просто надеть немецкую форму[45].

Все эти факты говорят о главенствующей роли психологических мотивов в процессе вовлечения советских военнопленных в коллаборационизм. Эта ситуация была осознана советскими властями (что было отражено в советской пропаганде военного периода[46]). Поэтому к основной массе рядовых военных коллаборационистов в СССР было применено достаточно мягкое наказание — в подавляющем большинстве они были отправлены в ссылку на спецпоселение, в основном, сроком на шесть лет[47].

Известен, как минимум, один резонансный случай. В августе 1943 г. на сторону советских партизан перешло крупное коллаборационистское формирование — 1-я русская национальная бригада СС (известна также под названием «Дружина») под командованием бывшего подполковника Красной армии В.В. Гиля. Решением ЦК КП(б) Белоруссии бригада была переименована в «Первую антифашистскую» и впоследствии сражалась с оккупантами. В.В. Гиль получил звание полковника Красной армии и был награжден орденом Красной звезды. В мае 1944 г. он погиб в бою с карателями[48]. В настоящий момент детали этой истории в целом известны. Если раньше считалось, что наказание за участие в коллаборационизме и карательных акция подчиненные В.В. Гиля не понесли вовсе, то сегодня эта точка зрения подвергается пересмотру, поскольку еще в период существования 1-й Антифашистской бригады сотрудники органов госбезопасности СССР стали, не привлекая лишнего внимания, изымать вчерашних эсэсовцев из соединения и отправлять их под различными предлогами на «большую землю». Некоторые из них были арестованы сразу после операции «Весенний праздник», когда бригада была полностью разгромлена, а некоторые — после окончания войны. Не ушел бы от наказания и сам В.В. Гиль, в чем сегодня нет никаких сомнений[49].

Фактически, к квалификации деяний значительной части коллаборационистов в СССР было применено положение ст. 48 УК РСФСР об обстоятельствах, смягчающих вину, — как к преступлениям, совершенным «под влиянием угрозы, принуждения… сильного душевного волнения; в состоянии голода… по невежеству, несознательности или случайному стечению обстоятельств». 17 сентября 1955 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», согласно которому амнистии подлежали лица, которые «по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами» (что подразумевает психологические мотивы вовлечения в коллаборационизм) и при этом не совершили преступлений в отношении граждан СССР.

Действительно, участие в коллаборационизме не обязательно влечет за собой причастность к совершению военных преступлений. Можно поспорить с мнением М.И. Семиряги о том, что в условиях оккупации коллаборационисты, «в соответствии с международным правом… совершают военные преступления»[50]. Очевидно, что на оккупированной территории СССР далеко не все коллаборационисты (например, гражданские) совершали такие преступления, что и подтверждалось советской практикой назначения наказания за коллаборационизм.

Другие мотивы участия в коллаборационизме были признаны в СССР наиболее общественно опасными. Действительно, низменные мотивы проявлялись в совершении коллаборационистами тяжких и особо тяжких преступлений против жизни и здоровья граждан, включая убийства, причинение вреда здоровью, грабеж, присвоение чужого имущества. Коллаборационисты принимали участие в нацистских карательных операциях, уничтожении гражданского населения, репрессивной деятельности Гестапо и других преступных организаций Третьего рейха.

На основании положений уголовного законодательства СССР, включая подзаконные акты, изданные в период Великой Отечественной войны, в 1943–1949 гг. в СССР состоялись 20 судебных процессов в отношении нацистских военных преступников и коллаборационистов — в Харькове, Краснодаре, Краснодоне, Смоленске, Брянске, Ленинграде, Николаеве, Минске, Киеве, Великих Луках, Риге, Сталино, Бобруйске, Севастополе, Чернигове, Полтаве, Витебске, Кишиневе, Новгороде и Гомеле. Так, важным событием был Краснодонский судебный процесс над коллаборационистами (август 1943 г.), которые обвинялись, в том числе, в предательстве известной подпольной организации «Молодая гвардия». Трое осужденных были казнены публично в присутствии около 5 тыс. жителей Краснодона. Харьковский процесс (декабрь 1943 г.) — первый в мире суд над нацистскими военными преступниками, среди которых были трое германских военнослужащих и один коллаборационист. Они были приговорены к смертной казни, которая была приведена в исполнение в присутствии 50 тыс. жителей Харькова. Именно этот процесс создал юридический прецедент, закрепленный позже Международным военным трибуналом в Нюрнберге: «Приказ не освобождает от ответственности за геноцид»[51]. Следует также отметить, что амнистия 1955 г. не применялась «к карателям, осужденным за убийства и истязания советских граждан».

К коллаборационистам, совершившим на оккупированных территориях СССР военные преступления, фактически, применялись не только «законы военного времени», но и положение об обстоятельствах, отягчающих вину: «совершение преступления из корыстных или иных низменных побуждений… с особой жестокостью, насилием или хитростью, или в отношении лиц, подчиненных преступнику… либо в особо беспомощном по возрасту или иным условиям состоянии» (ст. 47 УК РСФСР).

Одним из наиболее спорных моментов для историков является оценка причин и последствий политических мотивов участия в коллаборационизме. Однако, с точки зрения советского законодательства, здесь все однозначно — эти мотивы имели своей целью насильственное изменение в СССР конституционного строя (соответственно, реализация этнополитических мотивов выливалась в покушение на территориальную целостность Советского Союза), а такой вид преступных деяний всегда признается особо опасным для государства.

Известны два резонансных судебных процесса над «политическими» коллаборационистами. Первый был проведен 30–31 июля 1946 г. по обвинению, пожалуй, самого известного коллаборациониста из числа граждан СССР — бывшего генерал-лейтенанта Красной армии А.А. Власова, а также 11 его соратников. Обвинение было предъявлено по статьям 58^1б, 58⁸, 58⁹, 58¹⁰, ч. 2, 58¹¹ УК РСФСР и по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. Всем подсудимым был вынесен смертный приговор, приведенный в исполнение 1 августа 1946 г. Решением Верховного суда РФ от 1 ноября 2001 г. с осужденных было посмертно снято обвинение в «контрреволюционной пропаганде» (ст. 58¹⁰, ч. 2), однако по остальным пунктам обвинения они реабилитированы не были, в том числе по «коллаборационистской» статье 58^1б УК РСФСР.

15–16 января 1947 г. состоялся судебный процесс в отношении П.Н. Краснова, А.Г. Шкуро, Султан-Гирея Клыч, С.Н. Краснова, Т.Н. Доманова и Г. фон Паннвица. Обвинения были предъявлены по статьям 58^1а, 58⁶, ч. 1, 58⁸, 58¹¹ УК РСФСР и по упомянутому выше Указу Президиума Верховного Совета СССР. Среди подсудимых единственным гражданином СССР был Т.Н. Доманов, и поэтому только он получил обвинение по «коллаборационистской» статье 58^1а (наряду с ст. 58¹¹ и Указом). Г. фон Паннвиц, урожденный гражданин Германии, не имевший отношения ни к России, ни к СССР, был осужден исключительно за военные преступления (т. е. только по Указу). Обвинения в отношении четырех остальных подсудимых — деятелей Белого движения, эмигрантов из России и не граждан СССР — были основаны на нормах Указа и разных сочетаний статей 58⁶, ч. 1, 58⁸, 58¹¹ УК РСФСР. Всем подсудимым был вынесен смертный приговор, и 16 января 1947 г. они были казнены. Из всех осужденных был в 1996 г. реабилитирован только Г. фон Паннвиц, однако в 2001 г. это решение было отменено.

Наконец, субъект преступного деяния — это всегда, по определению, человек (физическое лицо). Для деяния, которое квалифицируется как коллаборационизм, советское законодательство определило специальный субъект — лицо, обладающее гражданством СССР[52]. Это один из самых важных моментов в определении термина «коллаборационист», поскольку иногда в публицистике к «отечественным» коллаборационистам причисляют людей в независимости от наличия у них гражданства СССР.

Таким образом, при квалификации преступного деяния необходимо осуществить идентификацию гражданства (подданства[53]) человека. В Советском Союзе наличие гражданства подтверждалось материалами учета в соответствующих государственных органах (паспортные столы и пр.) и документом, который находился на руках у человека (паспорт гражданина СССР). В этом вопросе могут возникнуть две основные трудности. Во-первых, утрата учетных материалов паспортных столов в условиях войны (можно представить, сколько документов не было вывезено или было уничтожено, особенно летом и осенью 1941 г. и летом 1942 г.). Во-вторых, отсутствие паспортов у сельского населения. Согласно постановлению СНК СССР от 28 апреля 1933 г., жители сельской местности (таковые составляли около 67 % населения Советского Союза) были лишены права иметь паспорта (кроме жителей «населенных пунктов, являющихся районными центрами, а также на всех новостройках, на промышленных предприятиях, на транспорте, в совхозах, в населенных пунктах, где расположены МТС, и в населенных пунктах в пределах 100-километровой западноевропейской пограничной полосы Союза ССР»).

Может возникнуть трудность также в выяснении наличия гражданства у эмигрантов из России и СССР, которые были вовлечены в сотрудничество с Третьим рейхом и его сателлитами. С одной стороны, советское законодательство предусматривало некоторую «принудительность» присвоения гражданства СССР. Ст. 3 Положения о союзном гражданстве (утверждено постановлением ЦИК СССР от 29 октября 1924 г.) гласила, что «каждое лицо, находящееся на территории Союза ССР, признается гражданином Союза ССР, поскольку не будет им доказано, что оно является иностранным гражданином». Таким образом, не совсем правомерно на самого человека возлагалась обязанность доказывания отсутствия у него советского гражданства.

В то же время, в довоенный период в Советском государстве был принят целый ряд нормативно-правовых актов, которые имели своей целью лишение гражданства. Так, согласно декрету ВЦИК от 26 апреля 1918 г., предусматривалось лишение советского гражданства лиц, самовольно покинувших ряды Красной армии до истечения шестимесячного срока после их добровольного вступления в нее. 28 октября 1921 г. был принят декрет СНК РСФСР «О лишении прав гражданства некоторых категорий лиц, находящихся за границей». В соответствии с ним советского гражданства были лишены, в том числе, лица, пробывшие беспрерывно за границей свыше пяти лет и не получившие от советских представительств заграничных паспортов или соответствующих удостоверений; выехавшие после 7 ноября 1917 г. за границу самовольно, без разрешения советской власти; добровольно служившие в армиях, сражавшихся против советской власти, или участвовавшие в какой бы то ни было форме в контрреволюционных организациях. Консульский устав Союза ССР, утвержденный постановлением ЦИК и СНК СССР от 8 января 1926 г., предоставил советским консулам право возбуждать вопрос о лишении советского гражданства лиц, отказавшихся по требованию консула вернуться на Родину. И, наконец, в соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР от 27 мая 1933 г., советского гражданства лишались все бывшие российские подданные, выехавшие за границу до 25 октября 1917 г. и принявшие иностранное гражданство или подавшие заявление о принятии их в иностранное гражданство[54].

Ст. 2 Закона СССР о гражданстве от 19 августа 1938 г. гласила, что «гражданами СССР являются все состоявшие к 7 ноября 1917 г. подданными бывшей Российской империи и не утратившие советского гражданства». Таким образом, эмигрантов — особенно, белоэмигрантов, большинство которых никогда не бывало в СССР и являлось идейными противниками этого государства, — советское законодательство рассматривало как «утративших» гражданство СССР либо вовсе никогда его не имевших.

Подытоживая вопрос о гражданстве, отметим, что с точки зрения советского законодательства не могут быть признаны коллаборационистами лица без гражданства (апатриды), как и люди, имевшие в СССР вид на жительство, статус беженца или перемещенного лица и пр. Неправомерным является признание коллаборационистом человека только по факту принадлежности к одному из коренных народов Советского Союза (русские, украинцы, белорусы, казахи, татары и др.) или лица, имевшего отношение к Российскому государству в прошлом (например, белоэмигранта).

Определенную правовую коллизию может вызвать ситуация, когда у лица имеется гражданство (подданство) двух или более государств. Конечно, в годы Великой Отечественной войны такие коллизии, наверняка, были редкими. Тем не менее, с точки зрения закона решение представляется таким — человек, имеющий, например, одновременно гражданство СССР и Италии и воюющий в Красной армии, может быть признан коллаборационистом с точки зрения Италии, а воюющий в итальянской армии — с точки зрения СССР.

Еще один специальный субъект предусмотрен диспозицией ст. 58^1б УК РСФСР — гражданин СССР, состоящий на военной службе. Закон СССР «О всеобщей военной обязанности» от 1 сентября 1939 г. не только устанавливал обязанность для всех мужчин — граждан СССР — «отбывать военную службу в составе вооруженных сил» (статьи 1 и 3), но и напоминал о суровой каре за «переход на сторону врага». Важно определить момент, с которого человек считается военнослужащим, т. к. в санкции ст. 58^1б УК РСФСР не оговариваются смягчающие обстоятельства (в отличие от ст. 58^1а): в мирное время таковым будет считаться момент зачисления на военную службу по призыву (ст. 6 Закона), в военное — по мобилизации (ст. 72). Вопрос о наличии факта принятия военной присяги для доказывания участия в коллаборационизме значения не имеет.

Кроме гражданства СССР, субъект преступного деяния должен был обладать еще двумя характеристиками. Во-первых, его возраст должен быть не меньше 14 лет (согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 31 мая 1941 г. «Об уголовной ответственности несовершеннолетних»). Однако здесь есть нюансы — постановление СНК и ЦИК ССР от 7 апреля 1935 г. ввело уголовную ответственность для несовершеннолетних, начиная с 12-летнего возраста, за совершение краж и преступлений против личности, в том числе «телесных повреждений, увечий, убийств или попыток к убийству», а Указ Президиума Верховного Совета СССР от 10 декабря 1940 г. — за «совершение действий (развинчивание рельсов, подкладывание на рельсы разных предметов и т. п.), могущих вызвать крушение поездов». Очевидно, что в период войны такие деяния могли быть напрямую связаны с коллаборационизмом. Например, известно, что Абвер реализовывал программу по подготовке диверсантов из числа детей — граждан СССР в возрасте от 8 до 16 лет. В случае выявления таких детей в возрасте до 12 лет, они никакой уголовной ответственности не подлежали, в возрасте от 12 до 14 лет — несли ответственность за кражи, насильственные преступления и диверсии на железной дороге, и только с 14 лет — за коллаборационизм.

Во-вторых, субъект должен быть вменяемым, т. е. «отдавать себе отчет в своих действиях или руководить ими», причем не на момент совершения преступления, а на момент вынесения приговора. Лица, признанные невменяемыми, не подлежали уголовной ответственности, однако к ним могли быть применены «меры социальной защиты медицинского характера», т. е. принудительное психиатрическое лечение (ст. 11 УК РСФСР).

Последний важный вопрос, которого мы уже коснулись в рамках данной статьи и который необходимо подчеркнуть еще раз, — лица, которые не могут быть признаны коллаборационистами, тем не менее, могут подлежать ответственности за совершение других деяний (в первую очередь — военных преступлений) и за принадлежность к организациям, признанным преступными, согласно решениям отечественных и международных судебных инстанций — в первую очередь, Нюрнбергского процесса (признана преступлением принадлежность к СС, СД, Гестапо и руководящему составу НСДАП).

Таким образом, расхождения в толковании термина «коллаборационизм» вызваны недостаточным его раскрытием с точки зрения права. Проведенный в рамках данной статьи анализ показывает, насколько комплексной является юридическая оценка коллаборационизма, особенно в части субъекта, объективной и субъективной сторон этого деяния.

На наш взгляд, термин «коллаборационизм» нужно и можно использовать, т. к. он уже укоренился в зарубежной и отечественной исторической науке, публицистике, массовом сознании, является общепринятым и общепонятным. Термины «предатель», «изменник» представляются неподходящими — прежде всего, потому, что они применяются и в условиях мирного времени. В свою очередь, термин «сотрудничество» не отражает морально-политическую глубину такого сложного явления как умышленное, причиняющее ущерб взаимодействие с врагом страны в военное время.

Предлагаем такое определение термина коллаборационизм: умышленное деяние гражданина (подданного), направленное на причинение ущерба своему государству путем оказания помощи другому государству, которое находится с первым в состоянии войны или вооруженного конфликта.

Для отношений человека с врагом страны, не попадающих под определение «коллаборационизм», предлагаем использовать термин «сотрудничество». Таким образом, как и во французском языке, где collaborationisme — это не синоним для слова collaboration («сотрудничество»), а специально придуманное другое слово, в русском языке термин «коллаборационизм» так же не должен употребляться в качестве синонима для слова «сотрудничество» («коллаборация»). Тем более, что коллаборационизм — это и не обязательно «сотрудничество», ведь он может проявляться в одностороннем оказании помощи врагу.

Коллаборационист в годы Великой Отечественной войны с точки зрения советского законодательства — это человек, в отношении которого приговором суда доказан факт совершения преступного деяния, предусмотренного статьями 58^1а или 58^1б УК РСФСР, имеющего следующий состав:

— Объект — суверенитет, безопасность, целостность СССР;

— Объективная сторона — действие, направленное на причинение ущерба Советскому Союзу[55] в виде оказания помощи государству, которое находится с Советским Союзом в состоянии войны или вооруженного конфликта, совершенное на территории, неподконтрольной властям СССР;

— Субъект — гражданин СССР, вменяемый, в возрасте старше 14 лет; для квалификации деяния по ст. 51^1б УК РСФСР — состоящий на военной службе;

— Субъективная сторона — умысел.

Такое понимание термина «коллаборационист» применимо, в целом, и к другим историческим периодам, при условии корректировки состава деяния «коллаборационизм» согласно особенностям законодательства, действовавшего в то время.

Генезис идеологии и партийное строительство в вооруженных формированиях и гражданских структурах Б. Каминского

В ноябре 1941 г. — в первые же недели немецкой оккупации Брянщины — коллаборационистами поселка Локоть (административного центра Брасовского района Орловской, ныне — Брянской области) была создана Народная социалистическая партия России «Викинг». Это несколько странное дополнительное наименование, по мнению немецкого историка С. Штоппера, «намеренно указывало на историю основания русской державы… чтобы провести параллель с сегодняшним днем, в котором вторжение немцев вело к началу нового русского государства»[56]. При этом в партизанских документах эта организация именовалась почему-то «партией всея Руси» (или «всея России»)[57]. «Народные мстители» утверждали[58]: в январе 1942 г., после штурма Локтя объединенными партизанскими силами, «партия предателей» прекратила свое существование. Это отразилось и в советской научно-публицистической литературе[59].

Разумеется, подобная декларация не соответствовала действительности. Впрочем «лесным солдатам» действительно удалось нанести локотскому гарнизону известный урон в живой силе, а главное — ликвидировать первого руководителя волости и вождя НСПР Константина Воскобойника. Его преемник — обер-бургомистр и «комбриг» Русской освободительной народной армии (РОНА, позднее — штурмовая бригада СС «РОНА» и 29-я дивизия войск СС) Бронислав Каминский — продолжил проводить мероприятия по развитию партии, попутно экспериментируя с названием своей политической игрушки.

К примеру, в апреле 1942 г. в прессе автономии фигурировало сочетание «Русская народная национал-социалистическая партия»[60]. В марте 1943 г. было принято наименование «Национал-социалистическая партия России», а в декабре того же года она стала «Национал-социалистической трудовой партией России». Наибольших успехов НСПР-НСТПР удалось добиться в Белоруссии, куда летом 1943 г. были эвакуированы подчиненные Каминскому военные и гражданские структуры.

Пока Каминский со своей бригадой увяз в антипартизанских операциях, его партия была инфильтрована соратниками Национально-трудового союза нового поколения (НТС, или «солидаристы») — наиболее массовой и дееспособной эмигрантской организации правого толка, которая использовала любую возможность для того, чтобы реализовать свои планы на оккупированной территории.

Идея НТС сводилась к тезису о «третьей силе». В условиях Второй мировой войны она означала следующее. Вначале, опираясь на немецкие штыки, «русскому освободительному движению» следовало «уничтожить большевизм». На этом этапе все лозунги и практика нацистов полностью поддерживалась солидаристами: многие из них непосредственно участвовали, в том числе, в карательных мероприятиях оккупантов. В неопределенном будущем оружие предполагалось повернуть уже против немцев. После этого должно было наступить время для построения русского национального государства, с некоторыми элементами демократии, но при этом подозрительно напоминающего — исходя из теоретических построений идеологов Союза — типичное европейское авторитарное государство той эпохи (чаще всего в качестве образца для подражания называлась салазаровская Португалия, с той разницей, что программа НТС военного времени содержала антисемитские пункты[61]).

Солидаристы не упускали ни малейшей возможности для того, чтобы вступить в любую более-менее перспективную политическую организацию русских коллаборационистов, а также в разведывательные, пропагандистские и военные структуры оккупантов[62]. Чрезвычайно активно участвовали они и во власовском движении[63]. Когда осенью 1944 г. нацистское руководство окончательно сделало свой выбор на фигуре генерала А.А. Власова — в качестве единственного лидера русского коллаборационизма — НСТПР уже прекратила свое существование. Каминский был убит, а его дивизия — направлена на пополнение власовских вооруженных сил Комитета освобождения народов России.

Последнюю точку в истории НСТПР поставил процесс над восемью каминцами, прошедший 30–31 декабря 1946 г. в Москве. На скамье подсудимых среди прочих оказались и такие высокопоставленные партийные руководители, как С.В. Мосин и М.Г. Васюков.

История «русской нацистской партии» привлекала внимание практически всех советских, эмигрантских, западных и современных российских исследователей, которые писали о «локотском эксперименте». При этом оценки НСПР-НСТПР разительно отличаются — в зависимости от политической конъюнктуры и собственных симпатий и антипатий авторов. Не обошлось и без мифологем, основную роль в создании которых сыграли бывшие каминцы-солидаристы, которым удалось избежать выдачи советским властям и остаться на Западе. Заметной тенденцией последнего времени стали попытки отрицания того, что Каминский был сторонником перенесения идеологии и практики (в том числе антисемитской) германского национал-социализма на русскую почву.

Ниже мы обозначим основные этапы строительства «русской нацистской партии», попытаемся определить, в какой степени взгляды самого Каминского и его соратников соотносились с германским национал-социализмом и оккупационной политикой Третьего рейха, а также попробуем выявить подлинную степень влияния солидаристов и их агентуры на генезис НСПР-НСТПР.

Итак, «отцами-основателями» партии «Викинг» стали руководители утвержденной немцами еще 16 октября 1941 г. Локотской волостной управы: К.П. Воскобойник, его заместитель Б.В. Каминский и С.В. Мосин (в последующем — заместитель Каминского по гражданским делам). Всех их можно назвать довольно типичными представителями провинциальной советской интеллигенции, до войны так или иначе пострадавшими от властей.

Константин Павлович Воскобойник (1895–1942) участвовал в Гражданской войне, причем попеременно на обеих сторонах. Это обстоятельство вынудило его скрываться и жить под чужой фамилией. Однако после окончания Московского института народного хозяйства (в 1915–1916 гг. будущий бургомистр также учился на юридическом факультете Московского университета), он решил явиться в ОГПУ с повинной[64]. Этот шаг был ошибкой: Воскобойник получил три года лагерей и окончательно возненавидел советскую власть. Война застала его на должности преподавателя физики в локотском лесохимическом техникуме.

В партизанских документах Воскобойник характеризовался следующим образом: «Обладая большой энергией и непомерно высоким о себе мнением, Воскобойник с апломбом выступал на собраниях, старался быть на виду при подписке на заем и при проведении других кампаний, принимал деятельное участие в организованной им художественной самодеятельности техникума, в работе различных общественных организаций. Таким образом, он вполне сумел перекраситься под активного советски настроенного интеллигента — из категории “незаменимых” общественников, слабо, впрочем, разбирающегося в истории нашей партии»[65].

Скорее всего, работа в глухой провинции едва ли удовлетворяла этого амбициозного и явно склонного к авантюризму человека. Оставался и страх перед репрессиями со стороны советской власти. То же самое можно сказать и о Брониславе Владиславовиче Каминском — соседе и друге Воскобойника.

Каминский (1899–1944) сразу после революции служил в милиции и в Красной армии, затем окончил Ленинградский химико-технологический институт, работал на ультрамариновом заводе. Он несколько раз исключался из ВКП(б) за политическую неблагонадежность, а в разгар «антипольской кампании» был арестован НКВД и выслан из северной столицы. Опытный инженер-химик, к началу боевых действий он занимал одну из руководящих должностей на локотском спиртозаводе[66].

Возможно, Воскобойник с довоенных времен был знаком со Степаном Васильевичем Мосиным (1904–1947), который с 1935 по 1937 гг. был заведующим Брасовским районным отделом народного образования[67]. В разгар «большого террора» Мосин был исключен из рядов ВКП(б) за критику политики коллективизации и за связь с «врагами народа». Правда, в 1940 г. его восстановили в партийных рядах. В дальнейшем он служил простым учителем. Непосредственно перед началом войны Мосин по неизвестным нам причинам нигде не работал и проживал со своей семьей в Орле[68]. В августе 1941 г. бывшего преподавателя призвали в Красную Армию. В неразберихе отступления он дезертировал, уничтожив партийный и военный билет, а через некоторое время оказался в Локте, где был включен в состав управы.

Приход немцев Воскобойник, Каминский и Мосин восприняли, как неплохой шанс реализовать свои амбиции и отомстить за былые невзгоды и обиды. Идея создать политическую партию принадлежала лично Воскобойнику. Разумеется, ни он, ни его ближайшие соратники не имели перед глазами фактически никакого образца для подобной работы — за исключением, разумеется, коммунистической партии (некоторые партийные институции и отчасти риторика были прямо позаимствованы у большевиков). Иногда, впрочем, в литературе утверждается, что Воскобойник «в 1917 году… встал на сторону социалистов-революционеров»[69]. Однако доподлинно неизвестно, так ли это, и насколько конкретным был его эсеровский партийный опыт.

В итоге, получился причудливый гибрид, материалом для которого послужили клише из пропагандистских листовок вермахта и весьма туманные представления о том, как следует формировать идеологию и строить политическую организацию. Ко всему прочему, Воскобойник и Каминский были отнюдь не гуманитариями, а классическими «технарями». Это объясняет довольно специфический стиль первых партийных документов (в том числе манифеста НСПР «Викинг»), а иногда и неумение грамотно выразить свою мысль. Лишь со временем — с появлением в партии более опытных кадров — эта проблема была отчасти решена.

Однако в первые недели в партию брали тех, кого могли. Судя по всему, многие новые соратники отличались гораздо меньшей «идейностью», чем ее основатели, и пошли в организацию из чисто конъюнктурных соображений. Так, одним из первых в НСПР вступил Р.Т. Иванин, до войны судимый за хулиганство, а при «новом порядке» ставший начальником полиции. Еще одним соратником НСПР «первого призыва» стал М.Г. Васюков (1900–1947) — в последующем главный экономист Локотского округа. До войны он был членом ВКП(б), никаким репрессиям не подвергался и был вполне лояльным советским гражданином, работая начальником планового отдела Брасовского райисполкома. При новой власти его дважды арестовывали, как бывшего большевистского активиста, а затем Воскобойник под угрозой расстрела предложил ему сотрудничать. Тот согласился.

Закладным камнем в дело организации партии можно назвать два документа, которые составил лично Воскобойник. Речь идет о манифесте («Сего числа приступила к работе Народная социалистическая партия России…») и воззвании («Безграничны преступления сталинского режима…»)[70].

Манифест, в котором излагалась партийная программа, был помечен датой 25 ноября 1941 г. и отпечатан на следующий день в местной типографии[71]. Этот документ, который американский историк А. Даллин охарактеризовал как «курьезную смесь принципов и пожеланий»[72], носил ярко выраженный националистический характер (при этом провозглашался «привет мужественному германскому народу, уничтожившему в России сталинское крепостное право»), нацеливал аудиторию на сознательную и бескомпромиссную борьбу с коммунистическим и колхозным строем, призывал население «с оружием в руках, не щадя жизни» участвовать в «построении и укреплении нового строя». В качестве цели манифест называл создание «правительства, которое обеспечит спокойствие, порядок и все условия, необходимые для процветания мирного труда в России, для поддержания ее чести и достоинства».

Программа партии была нацелена главным образом на решение социальных и экономических вопросов: распределения земли (с правом наследования и обмена, но без права продажи), утверждения частной инициативы в сфере ремесел и промыслов, в строительстве фабрик и заводов, а также создания выгодных условий для производительности труда. За государством предлагалось закрепить монополию над лесами, железными дорогами, недрами земли и «всеми основными фабриками и заводами».

Кроме того манифест содержал в себе и пункты, разъяснявшие политику в отношении «представителей прежней власти» и евреев. Так, пункты 8–11 провозглашали амнистию всем комсомольцам, всем рядовым членам ВКП(б), «не запятнавшим себя издевательством над народом», всем коммунистам, «с оружием в руках участвовавшим в свержении сталинского режима», а также Героям Советского Союза. При этом пункт 12 гласил: «Беспощадное уничтожение евреев, бывших комиссарами». Эта неуклюжая формулировка вызывает вопросы у многих исследователей. Представляется, что появление этого лозунга было непосредственно связано с влиянием антисемитской пропаганды вермахта. Этот пункт (в различных редакциях — но неизменно связывавший большевиков, чекистов и евреев в одно целое) неизменно появлялся фактически во всех последующих манифестах и программах НСПР-НСТПР. Следовательно, он полностью отвечал истинным чаяниям руководителей партии[73].

Манифест определял и «партийно-государственную» символику: «Наше национальное знамя — белое полотнище с образом Георгия Победоносца и с георгиевским крестом в верхнем левом углу знамени»[74]. Позднее белые георгиевские кресты будут нанесены на бронетехнику РОНА и 29-й дивизии войск СС…

«Воззвание» было выдержано в менее официальных и более эмоциональных тонах. В этом документе Воскобойник доносил до аудитории то, что накипело у него на душе за все предвоенные годы. Сталина автор текста именовал «гениальным идиотом», «кавказским ослом», «кретином», «кремлевским негодяем», «бешенным кровавым псом». Воскобойник перечислял различные преступления режима, сокрушался о том, что «свобода была втоптана в грязь», заявлял, что все советские сообщения о поведении немецких войск на оккупированной территории являются слухами и «подлой ложью». Германская же армия, утверждал он, «принесла нам… избавление от сталинской каторги». Воззвание заканчивалось следующим призывом: «Сталинский режим обречен, все равно он погибнет, но надо спасти миллионы невинных жизней»[75].

В дополнение к манифесту и воззванию Воскобойник опубликовал и так называемый «Приказ № 1», в котором обращался ко «всем командирам, бойцам и политработникам». Он призывал военнослужащих Красной Армии, оказавшихся в окружении, немедленно сдаваться, угрожая в случае неподчинения «уничтожать на месте». Приказ был подписан: «Руководитель Народной социалистической партии Инженер Земля (КПВ)»[76]. Этот документ иногда путают с другим приказом Воскобойника, опубликованным в конце декабря 1941 г., и адресованным «партизанам, оперирующим в Брасовском районе и ближайших окрестностях, а также всем лицам, связанным с ними». Здесь «инженер Земля» в ультимативной форме требовал от партизан сдавать оружие и являться для регистрации в поселок Локоть: «Все неявившиеся будут считаться врагами народа и уничтожаться безо всякой пощады»[77]. Сроком окончания ультиматума называлась дата 15 января 1942 г.

Обстоятельства создания и распространения вышеуказанных документов были подробно изложены С.В. Мосиным в ходе послевоенных допросов. 19 августа 1946 г. бывший партийный функционер показал:

«В ноябре 1941 г., находясь в здании районной управы, жена Воскобойника — Воскобойник Анна Вениаминовна ознакомила присутствовавших с манифестом и воззванием, отпечатанными на машинке и подписанными руководителем партии под псевдонимом “Инженер Земля”. Вечером того же дня я — Мосин, и Каминский Бронислав Владиславович были приглашены Воскобойником К.П. к нему. В беседе Воскобойник сообщил нам, что на оккупированной территории существует народная партия “Викинг” и показал выпущенные якобы этой партией манифест и воззвание, с содержанием которых нас в тот день ознакомила Воскобойник А.В. Впоследствии мы узнали, что манифест и воззвание были составлены и отпечатаны лично Воскобойником…

В манифесте сообщалось о существовании народной партии “Викинг”, ставившей своей задачей свержение Советской власти, уничтожение коммунистической партии и установление в России нового государственного строя. Объявлялась амнистия всем лицам, репрессированным органами Советской власти, роспуск колхозов и восстановление частной собственности. Воззвание было написано в резко антисоветском духе…

Они были напечатаны в виде листовок, на одной стороне манифест, а на другой — воззвание… Я — Мосин, и Каминский полностью одобрили текст манифеста и воззвания и их выпуск. Заручившись нашей поддержкой, Воскобойник поставил перед нами задачу — размножить манифест и воззвание и распространить их за пределами Брасовского района»[78].

Очевидно, что на этом этапе Воскобойник никак не согласовывал свою политическую деятельность с представителями оккупационных властей. Об этом говорится в отчете тылового района 2-й танковой армии от 7 февраля 1942 г.: «Самостоятельное образование сильных вооруженных отрядов местных жителей или иных групп с собственной политически неконтролируемой программой — к примеру, Национал-социалистической партии “Викинг” к югу от Навли — новое явление, которое вне сомнений заслуживает внимания… Неизвестно, соответствуют ли цели этой партии целям немецкого политического руководства… Эти лица фанатичны, заряжены энергией и способны добиться заметного влияния»[79].

Тем не менее, «инженер Земля» отлично понимал, что санкция немецких военных необходима (хотя бы исходя из риска подвергнуться репрессиям со стороны оккупантов). Поэтому сразу же после публикации манифеста он уполномочил Каминского и Мосина уведомить военные власти о своей инициативе, якобы снабдив свои инструкции патетической фразой: «Не забудьте, что мы работаем уже не для одного Брасовского района, а в масштабе новой России. История нас не забудет»[80].

Мосин свидетельствует: «С целью легализации создаваемой нами партии и распространения манифеста Воскобойник поручил мне выехать в Харьков, а Каминскому — в Орел и Тулу, установить связь со штабом фронта немецкой армии и добиться разрешения деятельности партии… В тот период времени мы не знали места дислокации штаба фронта немецкой армии. Исходя из этого, Воскобойник решил направить нас обоих в разные направления. Наряду с этим Воскобойник поручил мне и Каминскому по пути следования в городах, селах и деревнях проводить собрания и митинги, распространять манифест и создавать ячейки… Лично я через Дмитровск и Дмитриев направился в Курск с тем, чтобы получить там разрешение на поездку в Харьков. Несмотря на все предпринятые мной попытки провести в указанных городах собрания, мне ничего не удалось сделать, поскольку немцы этому воспрепятствовали. Ортскомендатура Курска отказала в выдаче мне пропуска и рекомендовала поехать в Орел, где в то время размещался штаб фронта немецкой армии… Прибыв в Орел, я обратился к представителю отдела пропаганды штаба армии майору Лон с просьбой зарегистрировать нашу партию и разрешить ей заниматься политической деятельностью. Лон мне ответил, что отдел пропаганды штаба армии не уполномочен решать такие вопросы, и предложил обратиться непосредственно в министерство восточных областей, находившееся в Берлине. Таким образом, моя поездка успеха не имела… Поездка Каминского также оказалась безрезультатной»[81].

Показания Мосина могут быть дополнены и уточнены свидетельством офицера связи между вермахтом и министерством иностранных дел, ротмистра графа Антона Босси-Федриготти (1901–1990). Он посетил Локоть в апреле 1942 г., после чего направил командованию 2-й армии подробный отчет «касательно национал-социалистической русской боевой группы Каминского в Локте возле Навли» (от 26 апреля 1942 г.).

Офицер довольно подробно излагает биографии Воскобойника и Каминского (без сомнения — со слов последнего), описывает первые шаги их администрации и называет Воскобойника «действительным основателем» и первым вождем «русской национал-социалистической боевой группы», которая поначалу состояла из шести человек. Их идея заключалась «в уничтожении сталинской и колхозной системы» и «создании национал-социалистического русского государства в тесном сотрудничестве со странами Оси (без этого создание новой России невозможно)». Носителем «новой государственной национальной идеи является национал-социалистическая русская партия»[82]. Далее Босси-Федриготти пишет:

«В декабре представитель Воскобойника и Каминского, по фамилии Мосин, явился к немецким властям в Кромах[83]. Мосин попросил, чтобы органы тайной полевой полиции и полевой жандармерии проверили их новый небольшой боевой отряд [имеется в виду так называемый “отряд народной милиции” — вооруженная группа, сформированная Воскобойником в Локте в октябре 1941 г.; ее первоначальная численность составила 20 человек, затем выросла до 50 и к январю 1942 г. была увеличена до 200 бойцов[84]]. К рождеству Мосин доставил документы нового отряда [вероятно, списки личного состава, а также манифест и воззвание партии. — Прим. авт.] в Орел, в разведывательный отдел штаба 2-й армии. По поручению Воскобойника и Каминского, Мосин ходатайствовал о разрешении на организацию национал-социалистической русской партии. Разведотдел не стал вдаваться в вопрос об организации партии, отложив представленные документы до прибытия представителя министерства иностранных дел. Уточняя военные перспективы предложения уполномоченного Воскобойника, начальник отдела попросил Мосина ответить на следующие вопросы: (1) Каково отношение Воскобойника к партизанам? (2) Готов ли Воскобойник вести антипартизанскую пропаганду? (3) Готов ли Воскобойник принять активное участие в борьбе против партизан? От имени своих руководителей Мосин заявил, что их группа готова к решительным действиям против партизан. Он также пообещал незамедлительно предоставить материалы для ознакомления с политическими намерениями своих руководителей»[85].

В любом случае никакой формальной санкции на партийную деятельность от немцев получить не удалось (впрочем, военные не стали и категорически запрещать «русскую нацистскую партию»). Главный вопрос для оккупантов состоял в том, насколько успешно локотские коллаборационисты будут вести антипартизанскую борьбу.

Провалилась и «презентационная кампания» — немцы просто не разрешали эмиссарам Воскобойника проводить за пределами их Брасовского района (Локотской волости, переименованной в конце декабря 1941 г. в Локотский район) никаких политических мероприятий. Поэтому все утверждения о том, что в 1941 г. «манифест распространялся в пределах Орловской, Курской, Смоленской и Черниговской областей» следует признать не соответствующими реальному положению дел (хотя эта ошибочная информация содержалась и в партизанских донесениях[86]).

Руководители НСПР «Викинг» были вынуждены сосредоточиться на политической работе в пределах контролируемого ими района. Воскобойник лично «ездил по деревням и хуторам, проводил конференции и произносил речи на рынках и ярмарках»[87]. К концу года удалось организовать пять ячеек партии[88].

Мосин вспоминал: «Наша неудача не остановила Воскобойника, а усилила его стремление организовать партию и доказать немцам, что она будет полезна и для них. В связи с этим Воскобойник предложил мне и Каминскому заняться популяризацией манифеста и вербовкой новых членов НТПР [правильно — НСПР. — Прим. авт.]. В результате проведенной нами работы, к началу 1942 г. количество членов НТПР [НСПР] достигло до 200 человек… главным образом из числа сотрудников самоуправления, волостных управ, полиции и т. д. Делалось это так: всем руководящим работникам указанных учреждений были розданы анкеты, которые были ими заполнены, написаны заявления и таким путем они были оформлены в члены НТПР [НСПР]. Впоследствии уже через них проводилась массовая вербовка. Однако с января 1942 г. объем проводимой нами организационно-массовой работы заметно сократился»[89].

Последнее было связано с уже упомянутым партизанским штурмом Локтя 8 января 1942 г. Незадолго до этого партизанам удалось внедрить в партию своего разведчика Василия Буровихина, который стал заместителем дежурного коменданта по охране Центрального комитета НСПР (перед штурмом его разоблачили и ликвидировали в Локотской тюрьме). В результате операции бургомистр района и лидер партии Воскобойник был убит[90]. Задача по захвату дома Воскобойника и уничтожению лидеров НСПР была поручена непосредственно штурмовой группе трубчевских партизан под командованием П.И. Кузьмина[91]. По одной из наиболее правдоподобных версий, «Инженера Земля» убил молодой, но опытный диверсант А.Н. Дурнев. При этом, по словам ряда авторов, в момент начала штурма шло заседание НСПР[92], что, скорее всего не соответствует действительности, поскольку налет начался затемно — ранним утром.

Образ погибшего «на боевом посту» вождя партии в последующем довольно активно эксплуатировался в печатной пропаганде каминцев. Не последнюю роль в этом играла его вдова и активистка НСПР, А. Колокольцева-Воскобойник, которая к каждой годовщине гибели своего мужа готовила пространные статьи. Фигура убитого партизанами первого бургомистра Локтя при этом приобретала поистине всероссийские масштабы: «Во главе зарождавшейся власти стоял подлинный сын народа, герой нашего времени, Константин Павлович Воскобойник, имя которого вдохновляло и воодушевляло народ на борьбу со сталинско-жидовским рабством»[93].

Смерть Воскобойника увенчала завершение первого этапа существования «русской нацистской партии». Ее деятельность, вопреки ожиданиям партизан, вовсе не прекратилась. Новый обер-бургомистр Локотского района (с марта по июль 1942 г. — уезда, затем — административного округа) Каминский был не менее амбициозным лидером, чем его предшественник. Разумеется, в круг его интересов входили не только военные и экономические, но и политические вопросы. Поэтому, уже в конце зимы 1942 г. он стал принимать меры к оживлению деятельности организации. Еще в марте Каминский подписывал свои приказы, как «Врид Руководителя Народно-социалистической партии»[94], но в апреле НСПР была переименована в Русскую народную национал-социалистическую партию (РННСП).

А. Босси-Федриготти оставил описание того, как выглядела «штаб-квартира» партии в Локте: «Первое, что бросается в глаза — знамя со свастикой, которое развивается перед зданием штаба группы Каминского. Рядом с этим флагом — знамя с георгиевским крестом. На обратной стороне флага — крест святого Георгия, который занимает такую же площадь, как и свастика на передней стороне. Перед штаб-квартирой… личный состав — частью бывшие красноармейцы, частью добровольцы из деревень. В качестве опознавательных знаков они носят повязки с изображением Георгиевского креста. Над входом в штаб-квартиру висит доска с надписью: “Штаб русской национал-социалистической партии”. Справа изображена свастика, слева — Георгиевский крест. Поверх этой доски установлено большое изображение святого Георгия, убивающего дракона»[95].

В феврале 1942 г. Каминский и Мосин (отныне он стал заместителем обер-бургомистра по гражданским вопросам, начальником отдела агитации и пропаганды, главным редактором газеты «Голос народа») приступили к переработке программных документов (хотя и в русле манифеста Воскобойника, что неизменно подчеркивалось) — с очевидной целью привести партийную идеологию к «стандартам», более приближенным к германскому национал-социализму. Этому способствовало поступление новых пропагандистских материалов вермахта, посвященных, в том числе, основам нацистской идеи. Часть этих материалов — наряду с цитатами из выступлений лидеров Третьего рейха — постоянно публиковались в «Голосе народа»[96].

11 марта Каминский через своих немецких армейских кураторов дерзнул направить в Берлин письмо Адольфу Гитлеру, которое командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт (1886–1957) снабдил самыми благожелательными характеристиками (а также просьбой о том, чтобы послание было доложено лично фюреру): «Идеи, содержащиеся в письме, несомненно, соответствуют ожиданиям и надеждам тех слоев населения, которые еще симпатизируют нам». По словам генерала, автономия «препятствует расширению партизанского движения, сковывает партизанские силы и обеспечивает возможность распространения германской пропаганды среди населения. Кроме того, район обеспечивает поставки продовольствия для войск»[97].

В своем письме Каминский констатировал, что сопротивление большевиков оказалось более стойким, чем ожидалось, отмечал важность наращивания пропагандистских усилий, и повторял основные положения манифеста Воскобойника: «Прежде всего, крестьянин хочет иметь собственную землю. Поэтому она должна быть распределена сейчас, до весеннего сева… Лучшие земли должны отойти тем, кто сражался с оружием в руках против советской системы… Второй важный вопрос для крестьян — распределение лошадей… Третий — экономический и промышленный вопрос. Трудно организовать русское частное предпринимательство. Необходимо время, чтобы осуществить переход от государственной экономики к экономике, основанной на частной собственности…». Обер-бургомистр также подчеркивал, что «существует заметный спрос на распространение идей, гармонирующих с новым порядком…»[98].

А. Даллин пишет, что в конце марта 1942 г. Гитлер «насколько известно… утвердил проведение эксперимента, хотя остается неясным, насколько конкретным оказалось это одобрение»[99].

Программа (вернее, ее часть) обновленной Русской народной национал-социалистической партии была размещена в трех номерах (№№ 3, 4, 8) локотского официоза (от 15 и 25 апреля и от 5 июня 1942 г.). Во введении торжественно провозглашалось: «Война с Германией, с одной стороны, и политика в этой войне сталинского правительства — с другой, привели страну к полному обнищанию, к полному уничтожению всех производительных сил страны. Сталинской политикой в этой войне, а не германскими вооруженными силами, в большинстве своем выбита в годы его тирании лучшая часть интеллигенции, представителей науки и техники, высококвалифицированные кадры рабочего класса, работников села и другого передового класса трудящихся…

В такой тяжелой обстановке приходит к власти Русская народная национал-социалистическая партия. Она берет на себя ответственность за судьбы Великого Русского Народа и Русского Государства. Она верит, что наша Родина воскреснет и станет цветущей… Она помнит помощь дружественного германского народа, освободившего Россию от варварского сталинского ига, и уверена в дальнейшей помощи великого германского народа с ее испытанной в боях дружественной нам по духу и идеям Народной национал-социалистической партией и ее бессмертным руководителем Адольфом Гитлером»[100].

Действительно, локотские коллаборационисты старались во всем походить на «старших товарищей» из НСДАП, в том числе приняли на вооружение антисемитскую теорию и практику германских нацистов. Программные документы партии и периодические издания самоуправления постоянно демонстрировали свою приверженность антиеврейской линии. Газета «Голос народа», например, поставила перед собой задачу возбудить «всеобщую ненависть к жидо-большевизму и его союзникам — англо-американским плутократам», а также приравнивала обычный физический труд к вооруженной борьбе против «жидо-большевистской власти»[101].

Едва ли не в каждом номере газеты встречались антисемитские клише «жидо-большевики», «иудо-большевизм», «жидо-комиссары» и т. п. Рядом с «шапкой» газеты иногда появлялись лозунги типа «Никогда больше ни жид, ни коммунист не смогут повергнуть Нашу Родину в кровавый ужас жидовского гнета и террора»[102]. 15 ноября 1942 г. «Голос народа» писал:

«Первая и основная задача и священный долг каждого гражданина — окончательное уничтожение иудо-большевистких банд»[103]. В статье, посвященной очередному дню рождения Каминского, в числе основных добродетелей обер-бургомистра был назван его антисемитизм[104]. Точно так же характеризовали Каминского и свидетели, считавшие его «ярко выраженным антисемитом»[105].

В выступлениях обер-бургомистра постоянно звучали антисемитские сентенции. Так, в одном из обращений к партизанам Каминский заявил: «Народ за жидов и коммунистов воевать не хочет… В неосвобожденных от жидовского ига областях России наблюдаются массовые выступления против режима Сталина; голод стоит невероятнейший. Вас же жидовские комиссары убаюкивают близким фронтом и мнимыми победами Красной армии»[106].

Антисемитская риторика коллаборационистов не отступала от их практических мероприятий. Был установлен порядок, согласно которому расстрелу подлежали лица, укрывающие коммунистов и евреев[107]. В законодательстве округа присутствовали явные антисемитские положения. В «Трудовом кодексе» существовал специальный параграф под названием «Жидовская рабочая сила». В инструкции, подготовленной отделом юстиции, запрещались браки между евреями и лицами других национальностей (документ позволял в считанные минуты оформить развод с евреем, даже по одностороннему желанию одного из супругов)[108]. Регистрация браков между евреями и неевреями была категорически запрещена[109]. Евреи округа, даже несмотря на относительно небольшое их количество, сгонялись в гетто, брались в заложники и периодически ликвидировались.

Ревниво следил Каминский и за тем, чтобы в зоне его ответственности не появлялись никакие политические конкуренты. К примеру, летом 1942 г. в Севском районе Локотского округа была создана организация «Блок просвещенцев». Однако этот «блок» быстро прекратил свое существование, о чем говорилось в приказе обер-бургомистра № 91 (от 15 октября 1942 г.): «При личном знакомстве с рядом учреждений Севского района… мною установлены безобразия… Воспретить организацию в районе всяких блоков, вроде “Блока просвещенцев”, как не отражающих сейчас, в военной обстановке, общих интересов населения округа. Наличие таких блоков не объединяет передовых людей округа и не направляет к одной основной цели, т. е. борьбе с остатками бандитизма, особенно в Севском районе…»[110].

В «безобразиях», обнаруженных Каминским в Севске, он обвинил бургомистра города П.Д. Бакшанского[111]. Именно этим можно объяснить появление в № 5 «Севского листка» от 23 сентября 1942 г. статьи «Угрюм-Бурчеев в Севске». Здесь бургомистр был показан пьяницей, бездельником и бабником[112]. Тем не менее, Бакшанский руководил городом до февраля 1943 г., а затем — очевидно, повинившись перед Каминским и доказав свою полезность — даже пошел на повышение. Он стал локотским окружным прокурором, возглавил Политическое управление РОНА (получив от Каминского чин капитана), параллельно занимая ключевые посты в «русской нацистской партии».

Следует отметить, что после войны многие уцелевшие подчиненные Каминского дезинформировали исследователей в отношении партийной деятельности обер-бургомистра. К примеру, бывший начальник разведки РОНА и адъютант Каминского Фарид Абдуллаевич Капкаев (1920–2008) в интервью А. Доллерту утверждал, что «было запланировано создать» три партии: крестьянскую, рабочую и интеллигенции. «Но дальше планов и меморандумов дело не пошло». Далее Капкаев сообщает откровенно лживые сведения: «О русской национал-социалистической партии речь не шла… Никакой дискриминации евреев в программе»[113].

Несмотря на пропагандистскую работу и вербовку новых членов, к лету 1942 г. партийная деятельность несколько затормозилась. Мосин утверждал: «Мы успели написать лишь три раздела программы: по земельному и рабочему вопросам и в области народного образования. Эти разделы… были опубликованы в газете “Голос народа”. Разработка остальных разделов программы по указанию Каминского была приостановлена, несмотря на мои возражения. В неоднократных беседах с Каминским я ставил вопрос о необходимости активизации работы нашей партии. Однако Каминский этому возражал, ссылаясь на то, что надо выждать более подходящего времени»[114].

Здесь следует заметить, что в отчете ротмистра А. Босси-Федриготти (от 26 апреля 1942 г.) содержался анализ политического потенциала локотских коллаборационистов. Автор документа замечал: Каминский «отдает себе отчет в том, что в настоящий момент его задачи носят чисто военный характер. Однако он страстно надеется, что его политические идеи также получат признание». Босси-Федриготти считал, что идеологию Каминского можно противопоставить партизанской пропаганде: «Этого человека можно использовать в качестве пропагандиста Германского нового порядка на Востоке»[115].

Однако с рекомендациями Босси-Федриготти, очевидно, были согласны отнюдь не все немцы. Как известно, в этот период Каминский регулярно посещал Орел и Брянск, где дислоцировались органы вермахта, в ведении которых находился Локотский округ. Известно, что часть высших и старших офицеров были настроены скептически по отношению к нацистскому режиму[116]. Вероятно, когда в 1942 г. обер-бургомистр поднимал перед своими кураторами вопрос о легализации своей партии, прямо ориентированной на НСДАП, он встретил вполне объяснимое «непонимание». В любом случае, Каминский занял выжидательную позицию.

Какое-то время Каминский был вынужден демонстрировать немцам отсутствие политических амбиций. Один из представителей немецких пропагандистских структур, Феликс Шмидт-Декер в своем отчете сделал вывод о том, что Каминский «не планирует стать ни “гауляйтером Локтя”, ни “царем России”»[117]. Более того, в партизанских донесениях за этот период (лето — начало осени 1942 г.) встречается такая информация: «Ничем абсолютно не напоминала о себе в течение этого срока “Народно-социалистическая партия России”, интерес к которой со стороны населения пытался искусственно вызвать “Голос народа”»[118]. Эта тактика принесла нужные обер-бургомистру результаты: немцы неизменно оказывали ему поддержку и все больше расширяли его властные и военные полномочия.

Тем не менее, к концу года Каминский вновь стал «прощупывать почву» на предмет легализации партии. Не сходила тема популяризации нацистской идеологии и со страниц локотской прессы. 10 октября 1942 г. в статье, посвященной первой годовщине «новой власти» газета «Голос народа» процитировала следующие слова Каминского: «Идеи национал-социалистической Германии и идеи новой России — едины… Мы вместе с Германией и ее союзниками должны победить!»[119].

Той же осенью похвальный отзыв о «русской национал-социалистической республике» появился во внутреннем докладе Министерства пропаганды Геббельса. В последующем это ведомство попыталось организовать поставки в Локоть печатного оборудования и пропагандистских материалов[120].

Партизанская разведка докладывала: «Каминский, побывавший 20 ноября на приеме у командующего Орловской армейской группы генерал-полковника Шмидта, заявляет: “По всей вероятности, в ближайшем будущем мы получим официальное разрешение на создание НСПР” (“Голос народа” № 34 от 5.12.42 г.), сваливая, таким образом, вину за долгие роды своего детища на туго поддающихся уговорам оккупантов»[121].

К весне 1943 г. благоприятные для воссоздания партии условия, наконец, возникли.

Мосин вспоминал: «В марте месяце 1943 г. Каминский, вернувшись из города Орла в Локоть, вызвал к себе меня — Мосина, Вощило [сменил Мосина на должности главного редактора “Голоса народа”. — Прим. авт.] и Васюкова, и сообщил нам, что ему стало известно о существовании на оккупированной немецкими войсками территории какой-то белоэмигрантской организации, которая ведет большую работу [несомненно, речь идет об НТС. — Прим. авт.]. Боясь, что эта организация может стать нашим конкурентом и использовать нас, как вооруженную силу для захвата власти в свои руки, Каминский высказал мнение о необходимости активизировать работу нашей партии…

Лично я не исключаю, что Каминский договорился с немецкими военными властями о легальном существовании нашей партии, поскольку во время его пребывания в Орле он был на приеме у командующего 2-й германской панцирной армии генерал-полковника Шмидта, с которым Каминский, как правило, согласовывал все принципиальные вопросы»[122].

Действительно, к этому времени деятельность солидаристов (надо сказать вызывающая большие вопросы у немцев; последние справедливо подозревали НТС в установлении тайных контактов с союзниками) приобрела весьма внушительные масштабы, в том числе и на оккупированных территориях. Они работали под прикрытием целого ряда военных, разведывательных, пропагандистских и экономических структур и ведомств Третьего рейха, активно вербовали «неофитов» (прежде всего, из числа военнопленных), причем зачастую не посвящая своих новых соратников в истинные цели и идеи организации. Так, Борис Башилов (настоящая фамилия — Юркевич), с начала 1944 г. — начальник отдела пропаганды НСТПР (под псевдонимом «Михаил Алексеевич Поморцев»), вспоминал: «В Смоленске… Околович весной 1942 г. принял меня в члены НТС, и я стал выполнять различные задания в целях пропаганды “идеологии” НТС. Я вступил в НТС без особого увлечения этой идеологией, т. к. я понимал, что никакой идеологии нет… “На безрыбье и рак рыба”»[123].

О том, что НТС начал присматриваться к Каминскому, его вооруженным и гражданским структурам, пишут многие солидаристы. Тот же Башилов утверждал: «Показалось, что представляется случай еще во время войны начать борьбу за создание независимой от немцев русской территории. Представители НТС несколько раз ездили в Локоть и “наводили справки”»[124]. Результат поначалу якобы не удовлетворил солидаристов. Так, член Союза Н.Н. Рутченко (Рутыч) в своих мемуарах описывает свою беседу с А.Э. Вюрглером[125], в ходе которой они обсуждали планы по созданию «базы» НТС на оккупированной территории: «Вюрглер ответил, что, к сожалению, такого независимого от немцев места, где бы мог расположиться русский вооруженный отряд НТС, он не знает. “Все попытки найти подобное место в районе, контролируемом бригадой Каминского, окончились неудачей… Во всяком случае… командированный к Каминскому видный член нашей организации Роман Редлих привез о нем далеко не положительные впечатления”»[126].

Забавно, что свидетельство Рутченко прямо противоречит официальной мифологии НТС. «Летописцы» Союза предпринимали яростные попытки доказать то, что с программой НТС локотские коллаборационисты были якобы отлично знакомы уже в 1941 г. В одной из брошюр сообщается: «Осенью 1941 г. … работа Союза охватывает всю Псковщину вплоть до Гатчины, Вязьму, Брянск, Орел и Локоть, где бывшие красноармейцы под руководством Константина Воскобойникова [так в тексте. — Прим. авт.] (узнавшего об НТС до войны в местах заключения) образовали автономную от немцев “республику”»[127]. А вот трактовка еще одного солидариста, А.П. Столыпина: «Явочным порядком зарождается особая “республика”. Ее столица — городок Локоть… Возглавители НТС понимают значение русской территории, не зависящей ни от Гитлера, ни от Сталина. Несколько присланных в “Республику” членов НТС создают там печать, организацию молодежи. Впервые не подпольная база НТС на родной территории»[128].

Выявить время появления эмиссаров НТС в Локте отнюдь несложно: первые из них побывали в бригаде Каминского в 1943 г., весной[129]. При этом они тщательно скрывали свою принадлежность к Союзу, т. к. Каминский относился к любым политическим конкурентам враждебно. Кроме того, немцы, разрешив Каминскому оживить партийную работу, стремились таким образом создать некий противовес растущему влиянию НТС.

29 марта 1943 г. Каминский подписал составленный Мосиным приказ № 90, в котором говорилось о необходимости практического разрешения «вполне справедливого и давно назревшего вопроса» образования Национал-социалистической партии России. В самом начале апреля обер-бургомистр направил текст этого приказа генералу Р. Шмидту. Последний призвал Каминского к сдержанности, тот пообещал представить партийную программу для утверждения до ее официального провозглашения. Однако «Голос народа» опубликовал обращение оргкомитета партии, сделав ее создание свершившимся фактом[130]. В одном из немецких отчетов сообщалось: «Чтобы скорее по-своему решить политические вопросы, он [Каминский] не снесся со 2-й танковой армией перед публикацией воззвания, так как ожидал оттуда препятствий»[131]. А через несколько дней Шмидт был отозван с Восточного фронта.

Мосин свидетельствует: «Для активизации деятельности нашей антисоветской организации мною было предложено организовать оргкомитет для руководства всей практической работой… Председателем оргкомитета был утвержден я — Мосин, членами: Бакшанский Павел Демьянович — начальник политуправления бригады РОНА, Васюков Михаил Георгиевич, Вощило Николай Филиппович — редактор газеты “Голос народа”, Корнилов А.Я. — личный переводчик Каминского. Впоследствии вместо него по предложению Каминского в оргкомитет был введен Хомутов Георгий Ефимович, прибывший из Берлина…

Приказом Каминского на оргкомитет была возложена разработка устава и программы партии, прием новых членов и проведение агитационно-массовой работы среди населения с целью популяризации и разъяснения задач нашей партии…

На первом же заседании оргкомитета Бакшанскому, Вощило и Корнилову было поручено разработать программу, устав и структуру партии. В конце апреля 1943 г. программа и устав были готовы, обсуждены на оргкомитете и в мае того же года утверждены Каминским. С этого момента наша партия стала именоваться “Национал-социалистическая трудовая партия России”. В ноябре того же года она была переименована в “Национал-трудовую партию России”… [Мосин не совсем точен: до 8 декабря 1943 г. организация называлась “Национал-социалистическая партия России”, затем — “Национал-социалистическая трудовая партия России”. — Прим. авт.]

В программе указывалось, что НСТПР ставит своей задачей уничтожение большевистской партии, вооруженное свержение советской власти и установление в России нового государственного строя, основанного на развитии частной инициативы. В области хозяйственных вопросов намечалась ликвидация колхозов и укрепление частной собственности»[132].

Итак, на этом этапе ни одного солидариста в руководстве партии не было, за исключением Хомутова, который был введен в состав оргкомитета в тот момент, когда все программные документы были подготовлены к публикации, и, будучи законспирированным солидаристом, он пока еще не пытался «протащить» в программу НСПР тезисы НТС.

Вместе с тем, Г.Е. Хомутова, безусловно, следует назвать ключевой фигурой — наряду с Р.Н. Редлихом — для последующей инфильтрации партии солидаристами и разворачивания «союзной работы». Этому способствовало то, что ему весьма благоволил сам обер-бургомистр (в партизанских донесениях Хомутов назывался «руководящим работником аппарата Каминского»[133]). Кроме того, все свидетельства лично знавших Хомутова людей (в том числе А.В. Колокольцевой-Воскобойник) исполнены искренними комплиментами в его адрес. Хомутов, можно сказать, оказался на самых почетных местах в пантеоне НТС, его фигура до сих пор овеяна легендарной славой.

Основной миф НТС в отношении Хомутова касается его мнимой героической гибели (в брянских лесах, в качестве командира антикоммунистического партизанского отряда). Поэтому мы вернемся к этому вопросу позже. Пока же следует сказать, что Георгий Ефимович был так же, как и Башилов-Юркевич, «неофитом», завербованным из числа военнопленных — как говорили сами солидаристы: «из перевоспитанных»[134]. Хо — мутов родился в 1915 г. в Стародубском уезде Черниговской губернии. В 1936 г. он стал кадровым военнослужащим Красной Армии. Последняя должность старшего лейтенанта Хомутова в РККА — командир 618-го отдельного саперного батальона 314-й стрелковой дивизии. В 1941 г. он был ранен, а в 1942 г. оказался в плену[135]. Он дал свое согласие на сотрудничество и стал работать в отделе пропаганды Министерства по делам оккупированных восточных территорий в Берлине. В этом же ведомстве трудился и русский немец Р.Н. Редлих (1911–2005), член НТС с довоенных времен, еще в 1933 г. переехавший в Рейх из СССР. В Германии он окончил Берлинский университет, стал доктором философии. Весьма вероятно, что Хомутова в НТС завербовал именно он.

Глава минского филиала НСТПР Д.П. Кончаловский после войны вспоминал Хомутова так: «Это был молодой человек, лет 25, в прошлом командир Красной Армии и военнопленный; раньше, чем попасть в дивизию Каминского он прошел соответствующую политическую подготовку в известном лагере Вустрау[136] близ Берлина. Там он сблизился с группой так наз[ываемых] “солидаристов” и воспринял их политические установки… Х[омуто]в производил впечатление человека честного, решительного и убежденного патриота-антибольшевика»[137].

Весной 1943 г. Редлих посетил Локоть. Он вспоминает: «Явился к Каминскому. Представился я из Министерства Восточных областей. Хочу посмотреть, познакомиться с системой самоуправления. Он достает бутыль, наливает по стаканчику… Завязался дружеский разговор. Он сетует, что не хватает интеллигентных кадров. Я отвечаю ему, что пришлю людей из перевоспитанных нами военнопленных. На том и расстались»[138].

В итоге Хомутов был откомандирован в бригаду Каминского, получив звание капитана РОНА. Показав себя энергичным и инициативным сотрудником, он стал принимать активное участие в партийном строительстве, редактировал печатный орган РОНА — газету «Боевой путь»[139], а в 1944 г., уже в Белоруссии, непосредственно участвовал в создании молодежной организации партии — Союза российской молодежи.

В мае 1943 г. Локотский округ был проинспектирован немецким военным чиновником капитаном Гюнцелем. Последний составил подробный отчет для главного командования войск группы армий «Центр». Среди прочего Гюнцель коснулся и партийных аспектов автономии. Он писал: «В основе политических установок Каминского — личный опыт, превративший его в противника большевизма… Однако как интеллигентный человек он задумывается над будущим политическим устройством своего Отечества и видит его только в освобождении от власти иудо-большевиков. По его мнению, русский народ должен активно бороться с большевизмом под руководством национал-социалистической партии [имеется в виду НСПР. — Прим. авт.] в тесном сотрудничестве с НСДАП. Каминский рассматривает национал-социалистическое мировоззрение в качестве основы для борьбы с иудо-большевизмом и поэтому отвергает национально-русское движение генерала Власова, опасаясь, что когда-нибудь оно выступит против Германии [как показали дальнейшие события, эти опасения оказались пророческими. — Прим. авт.]. Исходя из этого, Каминский в конце марта с.г. призвал к созданию Национал-социалистической партии России и к борьбе с иудо-большевизмом до полного его уничтожения и объявил о разработке партийной программы… Содержание ее (48 пунктов) в основном таково:

1. Упорная борьба с иудо-большевизмом до полной победы;

2. Создание суверенного государства, объединяющего народы России с “сильным” центральным правительством, совещательным органом при котором будет народное представительство;

3. Признание права на самоопределение для отдельных народов России и предоставление им полной свободы национального, культурного и хозяйственного развития; защита расовой чистоты (от евреев);

4. Создание справедливого социального порядка, при котором признается частная собственность и право наследования. Уничтожение колхозного рабства.

В остальном программа содержит положения о социальной политике, законодательстве, финансах и обороне, очень напоминающие программу НСДАП»[140].

Гюнцель отмечал, что Каминский «очень деятельно занимается программным творчеством и организационным оформлением НСПР»[141].

Действительно, верность идеям национал-социализма в пропаганде НСПР постоянно подчеркивалась. Член оргкомитета партии и редактор «Голоса народа» Н.Ф. Вощило писал, например: «Недалек тот день, когда весь русский народ станет под одно, национал-социалистическое знамя и очистит от мусора свое отечество»[142].

Через короткое время после этого — в течение лета 1943 г. — состоялась передислокация вооруженных и гражданских структур локотской автономии в белорусский Лепель, где также был создан административный округ, подчиненный Каминскому. Бригада РОНА практически сразу увязла в боях с партизанами, поэтому всю партийную работу обер-бургомистр почти полностью отдал на откуп членам оргкомитета НСПР — Хомутову, Мосину, Бакшанскому и пр. Надо сказать, что все это время Хомутов времени зря не терял и постепенно перевербовал на свою сторону (т. е. на сторону НТС) своих ближайших коллег по партии.

В Лепеле в содержание пропаганды (в том числе в ряд статей «Голоса народа») был добавлен ряд тезисов, прямо указывавших на их солидаристское происхождение. Помимо самого Хомутова в этом процессе большую роль, очевидно, сыграли завербованные им руководители НСПР, в первую очередь тот же Мосин и Бакшанский. Мосин, вероятно, искренне проникнулся идеями НТС о «третьей силе». Во время суда 1946 г. он, к примеру, в несколько наивной форме озвучил суть программы солидаристов: «Основной задачей НСТПР являлось путем вооруженной борьбы уничтожение советского государства и создание нового демократического государства при содействии немецких штыков. СССР я лично не считал и не считаю демократическим государством, где господствует диктатура одной — большевистской партии… Мы же имели в виду построить демократическое государство на основе мелкой частной собственности. Мы хотели использовать немецкие штыки для уничтожения советской власти в России и установления демократического государства, а затем изгнать немцев из России»[143]. Бакшанский же имел свои мотивы: возможно, он вспомнил болезненную критику в свой адрес со стороны Каминского осенью 1942 г.

На допросе 8 августа 1944 г. Г.Е. Хомутов показал: «Руководитель НСТПР Каминский воздерживался от какого-либо контакта в проводимой им антисоветской работе с другими организациями, действующими на оккупированной немцами территории. Однако большинство членов центрального комитета НСТПР имели на этот счет иную точку зрения»[144].

Одной из главных задач, которые ставили перед своими эмиссарами руководители НТС, было включение РОНА и «движения Каминского» в орбиту «русского освободительного движения» генерал-лейтенанта А.А. Власова. Окружение последнего и подчиненные ему структуры уже давно и плотно были насыщены членами НТС и представляли собой, по сути, филиал Союза. Но у Власова в то время не было в реальном подчинении вооруженных формирований, которые имелись у Каминского. К тому же последний действовал на оккупированной территории. Этим и объяснялось настойчивое стремление солидаристов всеми способами проникнуть в РОНА и НСПР.

Разумеется, такой план никак не устраивал самого Каминского. Соратник НТС В. Кашников вспоминал: «Я возвратился в Лепель, куда начали прибывать первые части бригады Каминского. Я сразу к нему отправился — представиться. На встрече присутствовал начальник бригадной разведки капитан Капкаев. Изложив свою официальную версию (что я от Sonderstab’а в Варшаве[145]), я заговорил с Каминским о партизанах, чтобы выяснить, чем он дышит и что собирается делать… Я… добавил, что большим авторитетом и популярностью пользуется Андрей Андреевич Власов и что ему, Каминскому, следовало бы к Власову присоединиться, чтобы создать единую русскую антикоммунистическую армию. “Я воюю здесь, кровь проливаю, а он там сидит в Далеме[146], пьет и с бабами возится! Пусть он мне подчиняется, а не я ему!” — заявил он»[147]. Упомянутый в данном свидетельстве начальник разведки РОНА Ф.А. Капкаев (1920–2008) после войны отмечал: «Видно, Каминский знал о целях, преследуемых НТС, и относился к ним критически»[148].

Однако, как уже говорилось, Каминский со своей бригадой к этому моменту был занят в антипартизанских операциях и всю невоенную деятельность (в том числе, и партийную) переложил на плечи своих заместителей, чем и воспользовались члены НТС.

Уже в первом номере возрожденной газеты «Голос народа» (от 1 октября 1943 г., вышла под заголовком «Орган Оргкомитета НСПР в Лепельском округе и Окружного Самоуправления», редактор — Н.В. Яковлев) можно видеть, насколько усилилось влияние солидаристов. На первой полосе была размещена статья «Третья грозная сила», в которой содержались тезисы НТС, но ключевым было следующее заявление: «Главным сейчас является то, что вступила в действие новая третья сила. Эта третья сила — русский народ, организованный в РОА… Опирающаяся на мощное национально-освободительное движение РОА победит усталые, измученные дивизии Красной Армии… Наш лозунг — свободная, независимая национальная Россия без большевиков и капиталистов». Впрочем, Власов в качестве «вождя русского освободительного движения» персонально не назывался[149].

Удивительно, но в статье не было ни одного упоминания ни о самом Каминском, ни о РОНА, ни о НСПР. Можно только представить себе реакцию обер-бургомистра на подобную дерзость! Журналисты лепельского официоза оперативно исправились. В одном из ближайших номеров Каминский был назван «вдохновителем борьбы, знаменосцем освобождения Родины от врагов народа»[150]. В другом номере передовая статья оканчивалась такими словами: «За Русской Освободительной Народной Армией, за ее руководителем пойдут все россияне»[151]. В марте 1944 г. «Голос народа» сообщил об издании «Памятки бойца РОНА», изданной политуправлением бригады и призванной стать «незаменимым пособием для политической ориентировки каждого военнослужащего РОНА». В корреспонденции провозглашалось: «Особенно внимательно следует разобрать темы об освободительном движении и о славной борьбе нашей Бригады РОНА… Конечно, биографию руководителя Бригады Б.В. Каминского должен знать каждый боец, чтобы брать с него пример мужества, дисциплины и идейности»[152].

Добавим, что появление в пропаганде каминцев явно провласовских материалов было отмечено в партизанских донесениях: «Возникновение власовской РОА прессой Каминского (“центральная” и 2 районных газеты) было оценено как явление положительное. Однако давалось понять, что РОНА, несмотря на общность во взглядах руководства ее и “Русского комитета”, останется формированием, от последнего независимым. Насколько известно, вопрос об объединении не поднимался и немецким командованием, в глазах которого Каминский (имевший до десятка немецких отличий) в качестве “самостоятельной” фигуры вполне себя оправдывал»[153].

В любом случае, солидаристские и провласовские материалы — чем дальше, тем больше — публиковались в «Голосе народа» и в дальнейшем[154]. Характерно, что программные установки НТС соседствовали с антисемитскими выпадами (и в этом никакого противоречия не было; выше уже говорилось, что программа НТС во время войны включала антиеврейские пункты). В № 4 от 20 октября 1943 г. анонимный автор передовой статьи (возможно — Хомутов или Мосин) разразился проклятиями одновременно в адрес большевиков и капиталистов, и соорудил такую странную конструкцию: «Махровым цветком расцвели на Руси капиталистический хищник — коммунистическое государство, закабаление всего народа при помощи кровавого террора жидов-чекистов». При этом выражались явные симпатии к революции 1917 г. и провозглашалось: «В настоящее же время русский народ должен ясно осознавать, по каким путям ему следует идти, чтобы осуществить свои заветные идеалы: построить справедливую, свободную, трудовую жизнь на родной земле. Путь этот мы видим в солидарном сотрудничестве всех слоев русского народа и полном сознательном отречении от старого мира»[155].

Выражение преданности «идеалам» 1917 г., критика капитализма и большевизма, слова «солидаризм» («солидарность») и «трудовой» — безошибочные маркеры, указывающие на принадлежность авторов подобных материалов к НТС.

Согласно свидетельству Мосина, Хомутов стал инициатором переименования партии[156]. 8 декабря 1943 г. НСПР стала называться «Национал-социалистической трудовой партией России»[157], а 17 декабря 1943 г. в «Голосе народа» появился ее манифест. Поскольку в научной литературе этот документ еще не публиковался, а его оценки у различных авторов весьма разнятся, ниже мы приведем его полностью:

«Граждане России!

Наша Родина — Россия, которую ценой невероятных усилий построили наши предки — на краю гибели!

Миллионы российских сынов истреблены в происходящей бойне. Миллионы сирот, вдов и страдающих матерей — вот результат кошмарной бойни.

Красавцы-города, села, памятники культуры и искусства, созданные многовековым трудом и потом российских народов, превращены в пепел. Таких мук и страданий еще не переносил наш народ на протяжении всей своей истории.

Народы России знают, что единственными виновниками этому являются большевики во главе с кровавым Сталиным.

В 1917 году они обманули наш народ, начатую народом революцию использовали для захвата власти. Они пообещали крестьянам землю, фабрики и заводы — рабочим, свободу слова, печати — всему народу. Небывалыми страданиями и жертвами поплатились народы России за свою доверчивость. Крестьяне вместо земли получили колхозное рабство, рабочие — крепостной труд на фабриках и заводах. Вместо обещанных свобод народ получил густую сеть тюрем и концлагерей.

170-миллионный российский народ большевики принесли в жертву своим бредовым интернациональным замыслам, враждебным всему человечеству.

Народы России не переставали вести борьбу со своим злейшим врагом — большевизмом, но безуспешно. Огромнейшее количество палачей НКВД, главным образом из еврейства, подавляло всякие попытки протеста.

Только сейчас, когда большевизм ослаб в войне, когда оружие находится в руках народа, возможно осуществление стремлений российских народов.

История больше не предоставит нам такого удобного случая, и если мы не используем его, Россия погибнет, и наши дети и внуки проклянут нас. Они скажут: за тысячу лет не было поколения хуже вашего, потому что мы допустили гибель России.

Каждый гражданин России должен понять и почувствовать, что он сам отвечает за судьбу своей Родины.

Спасение Родины возможно только в результате объединения всех честных сынов России, способных на жертвенную борьбу, в мощную организацию (партию), которая бы смогла противопоставить себя силе компартии. Сознавая, что только организованная сила сможет свергнуть кровавый большевизм и спасти Родину от гибели, мы объединяемся в Национал-Социалистическую Трудовую Партию России под руководством испытанного борца за счастье России Б.В. Каминского — руководителя Новой Власти.

НСТПР ставит своей целью:

1. Свержение кровавого сталинского строя в России.

2. Создание суверенного государства, объединяющего народы России.

3. Признание за отдельными национальностями России, созревшими к самостоятельному государственному существованию, права на самоопределение.

4. Путем создания в Новой России справедливого социального трудового строя ликвидировать искусственно созданную большевиками классово-сословную рознь

В основу экономической политики мы кладем трудовую частную собственность и частную инициативу.

1. Земля должна быть передана в частное пользование крестьянам.

2. Рабочий из крепостного пролетария должен быть превращен в свободного труженика, участника создаваемых им прибылей.

3. Творчество интеллигенции должно быть свободно от политических оков.

Полная свободы слова и печати.

4. Все имущественные права бывших помещиков и капиталистов (русских, а также иностранных) считать утерянными.

Еврейским интернациональным идеям мы противопоставляем силу национальных идей — любовь к своей Родине и к своему Народу.

Мы связываем себя торжественной присягой отдать все свои силы и жизнь за осуществление этих целей, за спасение своей Родины.

Мы призываем всех честных сынов России, и кому дорога Родина, кто хочет увидеть свой народ свободным и счастливым, поддержать Новую Русскую власть, крепить мощь и силу Русской Освободительной Национальной Армии — верного стража Новой Власти.

Оргкомитет НСТПР:

Мосин, Бакшанский, Васюков, Вощило, Хомутов»[158].

А. Даллин характеризовал партию Каминского как «странный гибрид», который был «средством придания веса своему лидеру, инструментом для продвижения идеологии НТС, а также пропагандистским оружием немцев». «Все три эти задачи она исполняла в значительной степени неэффективно, ее члены в основном были охвачены апатией и сомнениями в ее целесообразности»[167]. Представляется, что подобная оценка может считаться полностью справедливой только к середине лета 1944 г., т. е. к концу оккупации Белоруссии. Однако в конце 1943 г. — начале 1944 г. НСТПР без сомнения находилась на пике своего развития.

Десант солидаристов в Лепель и Дятлово в начале 1944 г. сразу же отразился на пропаганде. Редлих свидетельствует: «В типографии, которая была под моим началом, отпечатали… программу. Это была схема Национально-трудового союза — НТС. Первая страница с названием Национал-социалистической партии России была отрывной, а остальное — все по тексту. Схему мы кончили печатать в июне 1944 г., а 12 июля уже эвакуировались. Началось советское наступление»[168].

В действительности ключевые фрагменты «Схемы НТС» были опубликованы в прессе автономии еще раньше. В № 7 «Голоса народа» от 9 марта 1944 г. под рубрикой «Партийная жизнь» был практически дословно полностью перепечатан шестой раздел «Схемы» (главы 34–36). Это был самый главный, завершающий раздел программы НТС; он был посвящен «установлению нового строя»[169]. Здесь заявлялось, что путем «национальной революции» (которая должна завершить начатую в 1917 г. революционную эпоху) через период «временной национальной диктатуры» будут приняты меры к созданию свободно избранного Национального собрания для формирования новой Конституции и провозглашения «национально-трудового строя». Вплоть до принятия новой конституции «вся полнота государственной власти должна принадлежать Правителю России, обладающему диктаторскими полномочиями, и назначенному им правительству».

Будущий строй предполагал «введение новой экономической политики на основах частной хозяйственной инициативы, трудовой собственности, ответственного хозяйства и свободы внутренней торговли». Как видим, все это не входило в коренное противоречие с тем, что содержалось в более ранних партийных декларациях партии Воскобойника-Каминского. Кроме того, экономические пункты (и предложения по земельному вопросу) были весьма схожи с идеологией и политикой германских национал-социалистов.

Разночтения были следующими. Если в «схеме НТС» в главе 34 второй пункт гласил: «Установление внешнего мира; сотрудничество и дружба со всеми народами — соседями Российского Государства», то в «Голосе народа» этот пункт звучал так: «Заключение почетного мира с Германией и ее союзниками». Кроме того, были вымараны все слова, связанные с «солидаризмом», и в некоторых местах добавлена аббревиатура «НСТПР».

Лидер НТС В.М. Байдалаков вспоминал: «Как-то мы получаем в Берлин экземпляр “Схемы национально-трудового строя”, изданной в “республике Каминского”, но на первом листе было отчетливо отпечатано: “Русская Национал-социалистическая Партия — Национально-Трудовой Союз”. Мы не находили слов выразить наше негодование, огорчение и протест»[170]. Вероятнее всего, Байдалаков неверно описывал свою подлинную реакцию. Хомутов показал на допросе: «“Национально-трудовой союз нового поколения” видел в бригаде СС Каминского базу, из которой можно черпать кадры для переброски на освобожденную территорию Советского Союза с целью создания там банд, оперирующих в тылу Красной армии, и антисоветских организаций по линии НТСНП. В дальнейшем предполагалось объединить антисоветские действия этих двух организаций [т. е. НТС и НСТПР. — Прим. авт.], о чем говорил мне Байдалаков в период моей поездки в Берлин в конце мая 1944 г.».[171]

Башилов-Юркевич (Поморцев) связывает появление в пропаганде НСТПР тезисов НТС напрямую с Хомутовым, который «сумел войти в доверие к Каминскому и уговорил его создать без согласия Гитлера русскую национал-социалистическую партию». Каминский «одобрил план Хомутова», а последний «разработал проект партийной программы (на самом деле это было полное повторение партийной программы НТС)». После этого Каминский пригласил на банкет «работников немецкого связного штаба» и вручил им манифест НСТПР — полную копию программы НТС. «Так была провозглашена, без согласия Гитлера, Национал-социалистическая трудовая партия России»[172].

На самом деле немцы были давно отлично осведомлены о партийной активности Каминского, на что выше мы уже неоднократно указывали. Если говорить о периоде конца 1943 г. — первой половины 1944 г., то, по утверждению А. Даллина, в отношении НСТПР «высшее военное командование (ОКХ) избрало “позицию страуса”, пообещав, что “через несколько месяцев” из министерства Розенберга поступит соответствующая директива. Последнее, в свою очередь, сделало вывод, что нет никакого смысла запрещать партию, даже если ее существование противоречило партийным принципам: политический вакуум, который образовался бы в результате ее запрета, утверждали в министерстве, будет способствовать интересам коммунистов». Однако возникли возражения со стороны непосредственного начальника Каминского (как командира штурмовой бригады СС «РОНА»), высшего фюрера СС и полиции Центральной России Курта фон Готтберга. «Любые попытки заручиться согласием фон Готтберга для разработки совместной директивы означали задержку на неопределенный срок»[173]. Так или иначе в середине лета 1944 г. немецкие военные наблюдатели называли НСТПР «самым сильным образованием среди антибольшевистских организаций в центральной и северной части Восточного фронта»[174].

Стоит заметить, что с начала 1944 г. в пропаганде НСТПР периодически стали появляться весьма крамольные с точки зрения оккупантов мотивы. Разумеется, партийные идеологи неизменно продолжали подчеркивать стратегическую важность союза с Германией: «С открытой душой идет на этот союз русский народ. В этом союзе, на основе которого развивается Русское освободительное движение, он видит залог победы над иудо-большевизмом — врагом всех народов мира и в первую очередь русского народа». Вместе с тем, заявлялось о том, что «некоторые из нас, очевидно, не вполне правильно понимают этот союз»: «Мы не наемники, не кондотьеры, не беспринципные люди. Мы русские националисты, мы борцы за свою идею. Эта идея — свободная национальная Россия». В той же передовице между прочим указывалось: «О многом сейчас не время говорить»[175]. 1 марта состоялся первый выпуск курсантов партийной школы НСТПР. Это мероприятие посетили Каминский и Бакшанский, причем начальник политуправления РОНА сказал буквально следующее: «Наши чаяния выражаются следующими словами: “Мы — русские не хотим ни “своего” большевизма, ни чужого господства»[176].

Последнюю фразу — правда, несколько искажая обстоятельства ее появления — приводит в своих воспоминаниях Башилов-Юркевич. Вообще же, для этого бывшего начальника отдела пропаганды НСТПР (как и для многих других солидаристов и каминцев) характерна довольно специфическая избирательность и забывчивость. О «Голосе народа» он пишет, к примеру: «Это была удивительная газета, не похожая… ни на одну из газет, издававшихся на оккупированной территории немцами… В газете национал-социалистической партии России ни звука не говорилось об идеологии национал-социализма и ни разу не упоминалось имя Гитлера»[177]. Башилов лжет: статьи о гитлеровской Германии, речи фюрера и прочие нацистские пропагандистские материалы занимали в «Голосе народа» отнюдь не меньшую площадь, чем сообщения о деятельности НСТПР[178].

Следует признать не вполне верным утверждение исследователя В. Христофорова о том, что «попытки создать партийные организации за пределами территории, контролируемой бригадой РОНА, успехов практически не имели» (аргументация исследователя в пользу этого вывода довольно наивна: якобы «к тому времени фамилия “Каминский” и слово “палач” стали синонимами, и даже непримиримые враги советской власти постарались дистанцироваться от столь одиозной фигуры»)[179].

Разумеется, количество членов партии было относительно невелико (по оценкам того же Христофорова, вероятно, заниженным — не более 400 человек[180]). Однако многие из них (в частности, Мосин, Хомутов и Редлих), были действительно фанатичными соратниками. Хомутов, например, приложил все усилия для создания при НСТПР в декабре 1943 г. русского аналога «гитлерюгенда» — Союза российской молодежи (СРМ)[181], а в феврале 1944 г. — партийной школы[182]. Кроме того, как показывал на допросе Мосин: «Уже к началу 1944 г. в Полоцке и Минске были созданы областные комитеты, а в ряде других мест — низовые ячейки»[183].

Расширение территории деятельности партии напрямую было связано с ростом влияния членов НТС. Эмиссары Союза находились в тот момент практически во всех более-менее крупных оккупированных городах СССР, в том числе Белоруссии. Поэтому для организации филиала НСТПР было достаточно просто «команды» от руководства НТС.

Глава Полоцкого отдела партии Павел Дмитриевич Пономарев (после войны жил в Западной Германии, а затем в США под фамилией «Ильинский», умер в 1982 г.) вспоминал: «Нам было приказано взять псевдоним НСТПР. План, выработанный на верхах НТС, сводился к следующему. В ближайшее время в нашу фельдкомендатуру вместе с другой периодической прессой из немецкого армейского отдела пропаганды должны поступить газеты с отчетами об организации и работе НСТПР. Нам привезли этих газет тоже целую пачку вместе с формальными полномочиями от партийного центра на открытие филиала в Полоцке»[184].

Пономарев-Ильинский, а также его друг и заместитель по филиалу Василий Иванович Алексеев (1906–2002) были завербованы в НТС в 1943 г. По образованию они были историками, в 1920-е гг. окончили МГУ. Правда, Пономарев вместо полученной специальности искусствоведа занялся стрелковым делом и написал несколько книг на эту тему[185]. Алексеев в 1930 г. был осужден на 5 лет лагерей. Осенью 1941 г. Пономарев и Алексеев оказались под оккупацией в Московской области, откуда эвакуировались в глубокий тыл — Полоцк (по другим данным — Алексеев в 1941 г. был призван в РККА, попал в плен, и лишь затем, по ходатайству Пономарева, был освобожден и поселился в Белоруссии). Здесь они отметились тем, что строчили в СД доносы на тех коллаборационистов, которые их по различным причинам не устраивали[186].

Основными их задачами на поприще руководителей отдела НСТПР стало распространение пропагандистской литературы и вербовка новых членов. Но главной заслугой филиала стало проведение в конце весны 1944 г. — «под трехцветным национальным знаменем» — массового городского митинга (в помещении концертного зала бывшего Дома Красной Армии), о котором подробно сообщалось в оккупационных газетах:

«Первый раз после долгих лет террора и жидовского гнета прозвучали великие слова: “За великую национально-трудовую Россию”… Выступил с докладом об истории партии и ее задачах г. Алексеев… Затем выступает с речью председатель окружного комитета НСТПР г. Пономарев. Он обрисовывает международное положение, а также объясняет основы дружбы двух великих наций — российской и германской — в их борьбе против общего врага. “Эти и только эти две великие нации, — продолжает докладчик, — могут разгромить варварское нашествие жидовского большевизма на Европу… Да здравствует союз национальной России и национальной Германии! Долой Сталина, жидов и компартию!.. Да здравствует Национально-трудовая Россия и ее политический остов — НСТПР!” Мертвящую и преступную идею материализма заменит идея Национально-Трудового Солидаризма»[187].

Подобного рода мероприятия НСТПР проводила и в других белорусских городах, в том числе, в Минске. Партийную организацию здесь, по предложению Хомутова, возглавил Дмитрий Петрович Кончаловский (1878–1952). Некогда он был профессором историко-филологического факультета МГУ, в 1920-е и 1930-е гг. преподавал древнюю историю, латынь и немецкий в различных высших учебных заведениях, выпустил несколько научных трудов. Тем не менее, к советской власти Кончаловский относился с неприязнью, и когда началась война — специально выехал на свою дачу под Можайском, чтобы дождаться оккупантов.

В 1941–1944 гг. он под псевдонимом «Сошальский» работал преподавателем в Смоленске, часто выступал на различных пропагандистских мероприятиях, публиковался в оккупационной прессе, был редактором «педагогического» журнала «Школа и воспитание»[188]. Немецких солдат он именовал «рыцарями света, ведущими священный бой с исчадиями ада», а на открытии одной из смоленских школ обратился к школьникам со следующими словами: «Разрешите пожелать Вам счастья на той дороге, по которой повела нас могучая, сильная Германия. Большевизм принес много зла и детям, и воспитателям. Вперед, дети. Будем работать с жаром! Не посрамим себя и русский народ!»[189].

В самом начале весны 1944 г. Сошальский-Кончаловский вступил в НСТПР. А. Даллин пишет: «С марта по май 1944 г. — Минский филиал партии завербовал в свои ряды несколько десятков человек… За весь период прошло только два открытых заседания, каждое с участием около пятнадцати партийцев. В их числе было несколько бывших военнопленных, несколько дам из высшего общества, два или три журналиста, а также русские сотрудники местных немецких учреждений»[190]. На одном из указанных собраний, которое посетил и Хомутов, Сошальский заявил, среди прочего: «Нами заложен первый камень того большого здания, которое мы должны построить, — на это воля народа нашего. Пусть контуры этого великолепного здания и не совсем отчетливо рисуются некоторым из нас, но план его построения мы знаем… С Богом. К делу!»[191].

После войны Сошальский-Кончаловский — под псевдонимом Д. Степанов — описал деятельность своего филиала в тексте «История Российской Национал-Социалистической Партии в Минске (февраль — май 1944 г.)». Среди прочего он указывал: «Вступлению С[ошаль]ского в партию предшествовала его короткая встреча с Каминским в Минске. Через К[аминск]ого С[ошальск]ий вошел в контакт с местным отделом гестапо, ибо именно от этого учреждения зависело предоставить партии “Дом” и типографские возможности для печатания прокламаций, бюллетеней, программы и проч. … Содействие, оказанное партии, ограничилось предоставлением ей собственного помещения в виде небольшого одноэтажного дома на одной из окраинных улиц Минска… Еще раз гестапо оказало содействие партии разрешением ей устроить благотворительный концерт и воспользоваться для этого зданием Минского городского театра… В остальном отношение гестапо к партии ограничилось надзором и, по-видимому, бдительной слежкой за тем, чтобы деятельность прямо или косвенно не повернулась против немцев»[192].

Весной 1944 г. Сошальский и Хомутов встретились с лидерами белорусских коллаборационистов, в том числе, с Р.К. Островским (1887–1976), однако все надежды на дальнейшее сотрудничество с ними ни к чему не привели[193].

В интервью, которое Сошальский-Кончаловский дал в рамках Гарвардского проекта, он заявил: «Каминский был авантюристом, глупым и самовлюбленным, чванливым, политически безграмотным, форменным бандитом. Ему… особо не было дела до немцев… Многие понимали, что его относительная автономия существует лишь пока он эффективно воюет с партизанами. В свою очередь, немцы позволяли его людям грабить вволю, что настраивало население против него. В среде его офицеров были попытки найти другого лидера, но в тех условиях их планы были несбыточны. Его партия была игрушкой, не более. НТС контактировал с Каминским через Хомутова. В целом солидаристы вели себя как скрытные представители высшего сословия»[194]. Не жаловал бывший «минский гауляйтер» и военнослужащих РОНА: «Офицеры дивизии, в большинстве бывшие красноармейцы, поражали своей некультурностью, некоторые из них… заявили о себе криминальными подвигами. Самый интеллигентный из их состава, кап[итан] Бокшанский, бывший по словам Х[омутов]а самой положительной личностью в Центральном Комитете, страдал запоем»[195].

В самом конце весны 1944 г. в минском филиале НСТПР произошел «переворот»: Сошальский был отправлен в отставку, а областной комитет возглавил редактор оккупационной газеты «Руль» Михаил Бобров. Под этим псевдонимом скрывался бывший советский журналист Михаил Степанович Голубовский (1907–1979)[196]. По образованию он был историк, окончил МГУ. В 1930-е гг. сотрудничал в советской периодике, в том числе, военной. В 1941 г. Голубовский был призван в РККА, осенью попал в плен и стал работать в органах германской пропаганды: выступал со статьями, редактировал ряд газет. Как отмечает А. Даллин, в 1944 г. Бобров «эвакуировался с германскими войсками в Минск, где присоединился к комитету по просьбе Хомутова. Вероятно, по согласованию с НТС, который устал от бездействия и чопорности Сошальского, амбициозный и энергичный Бобров попытался захватить власть в Минске [имеется ввиду, в минском филиале НСТПР. — Прим. авт.]. Посовещавшись с Каминским в Дятлово в конце мая, он договорился с курирующими партию германскими официальными лицами в Минске вытеснить Сошальского с поста председателя комитета»[197].

Сошальский-Кончаловский характеризовал своего визави, как человека «достаточно выраженного авантюристического типа». «Уровень его журналистики… был весьма невысок, однако он быстро и о чем угодно писал по заданиям немецкой пропаганды; он был также в большой степени одарен практическим смыслом и почти все отделы своей газеты заполнял сам под разными псевдонимами»[198].

Бобров-Голубовский смог оказать партии и ее молодежному крылу — Союзу российской молодежи — несколько важных услуг пропагандистского характера. В частности, он широко популяризировал деятельность НСТПР и СРМ в своем «Руле». Еще в марте 1944 г. в этой газете появилась пространная статья «Русское воинство», полностью посвященная бригаде Каминского: «Среди русских людей из уст в уста передаются слухи о героической борьбе этой армии и ее легендарном руководителе Б.В. Каминском». Далее автор материала цитировал самого «легендарного руководителя»: «Мы боремся против еврейской нации, за свободный от колхозного рабства и государственного капитализма труд… Наша трудовая партия и союз молодежи сейчас разворачивают идейную работу по борьбе с большевизмом, за создание свободной трудовой России без большевиков и капиталистов»[199]. В мае и июне в газете появилась целая серия очерков и сообщений о деятельности НСТПР и СРМ[200]. После этого последовала эвакуация и «Руль», также как и сам минский филиал, прекратили свое существование…

Несомненно, чекисты видели в партии Каминского серьезную проблему и предпринимали меры к ее разрешению. 28 марта 1944 г. заместитель наркома госбезопасности Б.З. Кобулов подписал указание «О выявлении и агентурной разработке так называемой “Национал-социалистической трудовой партии России” (НСТПР) и командного состава “Русской народной армии” (РНА)». Документ предписывал: «Принять меры к выявлению родственных и близких связей участников» НСТПР и командного состава «армии» Каминского, «все выявленные связи взять в активную агентурную разработку, провести среди них… необходимые вербовки с задачей перехвата агентуры, возможно направляемой к этим лицам немецкой разведкой», «особое внимание обратить на лиц, ведущих антисоветскую агитацию, в разрезе… установок НСТПР», «пересмотреть имеющиеся в производстве материалы с целью выявления и репрессирования агентуры, забрасываемой в советский тыл НСТПР и РНА, руководимых Каминским»[201].

Одним из выявленных агентов, оставленных на территории, которую покидали оккупанты, был ни кто иной, как Г. Хомутов. Надо сказать, что в партийной мифологии НТС этому эпизоду уделяется важное место. Редлих вспоминал, что Хомутов «при эвакуации из Дятлова… организовал отряд, в который вошли несколько членов нашего Союза… ушел обратно в Локоть и пропал»[202]. Другой солидарист, Н.В. Пузанов (1904–1957, псевдонимы — Тензеров, Ветлугин) утверждал: «Хомутов… в 1944-м… ушел на советскую территорию. Известно, что со своим партизанским соединением он продержался против Советов как минимум до 1948-го, когда был разбит»[203]. По версии члена НТС Ю.Ф. Луценко, «в июне 1944-го старшие опытные бойцы (Фомин, Цыганов) в составе отряда из Локотской республики под командой Георгия Ефимовича Хомутова перешли фронт и двинулись вглубь лесной территории, но попали в засаду СМЕРШ. Хомутов погиб в перестрелке, остальные взяты в плен»[204].

На самом деле, чекисты практически сразу арестовали Хомутова. Как теперь известно, «сдал» его начальник разведки РОНА майор Борис Костенко (настоящая фамилия — Краснощеков, на указанной должности сменил Ф.А. Капкаева), передававший сведения о бригаде Каминского партизанам[205]. Одна из дат допросов Хомутова — 8 августа 1944 г.[206] Вскоре он был осужден. Дальнейшая его судьба нам неизвестна. А. Даллин пишет: «Вопрос о том, хотел ли он продолжать “подрывную” работу, остается открытым. Среди эмигрантов циркулируют слухи, что он был расстрелян чекистами в 1947 г.»[207].

В июле 1944 г. началась эвакуация бригады РОНА и гражданских беженцев на Запад. Фактически на этом всякая деятельность НСТПР окончилась. Вскоре бригада Каминского была развернута в 29-ю дивизию войск СС, один полк которой принял участие в подавлении Варшавского восстания и отметился там небывалыми грабежами и зверствами[208]. Сам Каминский вступил в конфликт с обергруппенфюрером СС Эрихом фон дем Бахом, который командовал силами, ответственными за боевые действия в польской столице. Бах арестовал Каминского, после чего тот был предан военно-полевому суду и расстрелян. Дивизия же была направлена на пополнение власовских вооруженных сил Комитета освобождения народов России. Последнее заседание центрального комитета НСТПР было проведено в сентябре, уже после смерти командира дивизии. По свидетельству А. Колокольцевой-Воскобойник, было принято решение о «ненужности продолжения партийной работы»[209].

После войны фон дем Бах дал Каминскому такую характеристику: «Это был действительно очень странный человек… Он был скорее политиком, чем солдатом. Хотел стать конкурентом Власова… Он был русским националистом. Можно сказать, что его идеология была чем-то вроде русского нацизма»[210].

30–31 декабря 1946 г. в Москве состоялся закрытый процесс Военной коллегии Верховного суда СССР над восьмью каминцами — членами Национал-социалистической трудовой партии России и Союза российской молодежи: С.В. Мосиным, М.Г. Васюковым, И.Д. Фроловым, А.И. Михеевым, Ф.П. Захарцовым, А.И. Шавыкиным, В.С. Холодковой и Н.М. Васюковой.

Всех их судили по 58-й статье Уголовного Кодекса РСФСР за «организационную деятельность, направленную к подготовке или совершению контрреволюционных преступлений» (ст. 58–11). Кроме того, Мосину, Васюкову и Фролову в вину вменялась «измена Родине со стороны военного персонала» (ст. 58-1 «б»). Остальные были преданы суду по обвинению в преступлениях, предусмотренных статьей 58-1 «а» («измена Родине»)[211].

Председательствующим на суде был генерал-майор юстиции Ф.Ф. Каравайков. Интересно, что за несколько месяцев до этого он был членом Военной коллегии во время процесса по делу генерала Власова и его соратников.

Мосин и Васюков были крупными руководителями и партийными деятелями автономии, а Фролов — старшим офицером РОНА и 29-й дивизии войск СС. С другой стороны, Михеев и Захарцов явно не могли претендовать на какую-либо заметную роль ни в партии Каминского, ни в его бригаде. В Локотском округе Михеев был всего лишь старшим лесничим, а Захарцов дослужился до политического шефа одного из полков РОНА. Что касается Холодковой, Васюковой и Шавыкина, то можно сказать: их участие в процессе не соответствовало степени вины. Очевидно, что Васюкова и Шавыкин (оба — 1926 года рождения) оказались на скамье подсудимых только потому, что были детьми высокопоставленных каминцев (первая была дочерью М.Г. Васюкова, второй — сыном начальника штаба РОНА И.П. Шавыкина, погибшего вместе с Каминским)[212]. В. Холодкова же и вовсе была пианисткой Локотского театра (кроме того, она состояла в НСТПР — отнюдь не на руководящих должностях, а в ВС КОНР была скромной машинисткой запасного батальона).

Следует отметить, что Мосин был единственным из всех восьми подсудимых, кто не стал каяться и в своем последнем слове заявил: «Я поступил на службу к немцам не по принуждению, как это пытаются говорить другие обвиняемые по этому делу, а сознательно выполнял свою работу. Надев панцирную сорочку, я сознательно пошел навстречу всех трудностей и опасностей. Оправдываться я не намерен, как не намерен и просить снисхождения». В ходе суда Мосин также отметил: «Я лично был награжден немецкими властями четырьмя медалями. О всех, рядом сидящих со мной на скамье подсудимых, я могу только сказать, что они были замечательными работниками в самоуправлении… Вот все, что я хотел сказать о своих преступлениях, в которых не раскаиваюсь»[213].

В 21 час 48 минут 31 декабря 1946 г. председательствующий начал оглашение приговора. Мосин, Васюков, Фролов и Захарцов были приговорены к высшей мере наказания, Михеев, Шавыкин и Холодкова — к 10 годам лишения свободы с поражением в политических правах и конфискацией имущества. Васюкова получила 5 лет заключения с поражением в политических правах на 2 года. В 2001 г. она была реабилитирована. Михеев умер в лагере в 1953 г. Шавыкин в том же году был освобожден. Холодкова полностью отбыла наказание[214].

24 января 1947 г. все приговоренные к смерти каминцы были расстреляны[215].

Уже на протяжении десятилетий, в сознании многих людей, в музейных экспозициях, в популярных изданиях и даже в научных монографиях, наряду с фактами о ведении боевых действий во время подавления Варшавского восстания, присутствуют мифологемы и искаженные факты. Описание тех трагических событий часто сводится к неподобающему поведению «власовцев», украинцев из дивизии СС «Галиция» и калмыков. В то же время роль немцев в разорении польской столицы иногда преуменьшается.

Утверждение о том, что «калмыки», «украинцы» или «власовцы» несут ответственность за убийство гражданских лиц, имеет своим источником пропаганду повстанцев и лондонские польские эмигрантские газеты периода Варшавского восстания. Пресса Армии Крайовой (АК) была первой, которая передала сообщение о направлении в столицу украинских эсэсовцев и бывших советских солдат, переодетых в немецкую форму, а также об их зверских методах борьбы. Мало кто тогда знал такие аббревиатуры, как РОА и РОНА[287].

Различные периодические издания повстанцев практически каждый день писали об «украинцах» и «калмыках». Самая главная повстанческая газета — «Информационный бюллетень» — уже на исходе 3 августа 1944 г. опубликовала на своих страницах первое сообщение такого рода: «В некоторых частях города появились немцы и украинцы, которых солдаты АК обстреливали из окон домов»[288]. Три дня спустя «украинцы» также были упомянуты на одной из полос «Внеочередного приложения» той же газеты: «Вчера вечером на Маршалковской улице, дом № 129, была использована значительная группа украинцев на немецкой службе. В бою были убиты 14 украинцев и один взят в плен. Уничтоженное украинское подразделение ничего не добилось и вышло из боя». Несколько ниже, в той же статье, автор передал cледующие сведения: «Сегодня утром два немца и шесть украинцев, оборонявшихся по Маршалковской улице, дом № 118, от наступавших солдат АК, успели совершить чудовищное преступление — убили 20 женщин и детей из дома. Преступники были осуждены и казнены». В третий раз упоминание о них содержалось в «Коммюнике командования АК», где повторялось предыдущее заявление: «Вечером подразделения вели бои против украинцев, поддержанных танками в районе Маршалковской, 129. Многие украинцы были убиты»[289].

На самом деле «Информационный бюллетень» просто спутал украинцев с РОНА, что позже весьма укрепило этот миф. В качестве примера сошлемся на репортаж о посещении Коменданта округа АК “Варшава”, полковникa Антония Хрущеля, с псевдонимoм «Монтер». Военный корреспондент, сопровождающий командующего, в нескольких строках описал один бой: «В зданиях ближайшего квартала [Почтовая станция. — Прим. авт.] уже были немцы и украинцы. Они охотились за каждым тех из нас, за теми, кто вел себя неосторожно». В другой статье под названием «Все позиции удерживаются» сообщалось: «На следующий день, в 17 часов, самым тяжелым оказался оборонительный бой за завод Бормана [механический завод Открытого акционерного общества “Борман, Шведe и компания”, улица Железнодорожная, дом № 57, ранее — улица Сребрна, дом № 16. — Прим. авт.], на который наступало подразделение из 150 немцев, использовавших украинские войска, которые обосновались у товарной станции»[290].

Откровения об «украинских преступлениях» попали в «Информационный Бюллетень» № 57 от 20 августа 1944 г. Анонимный редактор Бюро Информации и Пропаганды Главного Командования Армии Крайовой (Biuro Informacji i Propagandy Komendy Głównej Armii Krajowej) писал: «Но самым ужасным инструментом вражеского террора в Варшаве стало использование с первого дня восстания украинцев. Невозможно перечислить длинный список убийств, массовых изнасилований, грабежей и зверств, совершенных ими. Их руками немцы сжигают все кварталы в своем районе, их руками они убивают поляков… По всей видимости, они ввели в Варшаву части позорно знаменитой дивизии СС “Галиция”… Общий немецкий враг подтолкнул украинцев к борьбе с поляками. Украинцы потеряли свое время, участвуя в этой позорной войне… Но самое страшное в том, что они несут ужасное моральное поражение, от которого они не скоро смогут прийти в себя. Это они вырыли между украинским и польским народами новую пропасть, которая кажется сегодня непреодолимой бездной ненависти и крови»[291]. Эти статьи, по-видимому, имели решающее значение для создания легенды об «украинцах, борющихся против Варшавского восстания».

Немногие жители Варшавы были способны увидеть разницу между мундирами подразделений полиции, СС и вермахта. Только образованные люди могли различать русский и украинский языки, не говоря уже о различии между 14-й галицийской добровольческой дивизией СС / 14-й ваффен-гренадерской дивизией СС (украинской № 1) и 29-й ваффен-гренадерской дивизией СС (русской № 1), о чем свидетельствует тогдашняя газета Представительствa / Делегатуры правительства на Родине, (польск. Delegatura Rządu na Kraj) «Польская Республика», в которой говорилось, что «немцы и украинцы наступают на завод Бормана, который держится до сих пор… В последний момент они сообщили, что немцы направили на Главный вокзал подразделения украинцев из дивизии СС “Галиция”»[292].

В качестве еще одного источника неверной информации воспользуемся письмами отдела пропаганды Армии Крайовой («Борьба с Варшавой»). Уже в записке от 2 августа 1944 г. встречается элемент искажения: «Все больше и больше новых групп рабов приводятся в центральный лагерь для заключенных, где нет недостатка в СД [Служба безопасности СС, Sicherheitsdienst. — Прим. авт.] и украинцах. Подхорунжий Скура в боях с танками на улице Маршалковской убил четырех украинцев»[293].

Антиукраинский курс в письмах поддерживался постоянно, в текстах говорилось об иррациональной ненависти и преступлениях: «Когда украинцы на улице Маршалковской убили медсестру, которая спасла их товарища, когда украинские танки [sic!] на улице Монюшко были украшены телами мертвых детей, — мы знали, что это были акты звериной ненависти врага, обученного и подогреваемого немцами»[294].

Аналогичная тема прослеживается в немецкой памятке войскам, эвакуированным из-за Вислы: «Сообщается о новых случаях зверств украинцев против гражданского населения. Они виноваты, как и немецкие командиры, но украинцы даже с ними рядом не стоят». Затем к ним были присоединены и «калмыки»: «Вскоре появились центры сопротивления немцам: […] казармы украинских эсэсовцев на улице Пия [офис Польской акционерной телефонной станции. — Прим. авт.]… В подвалах домов сидят обезоруженные пленные, многие из них — калмыки»[295].

Ближе всего к истине были обозреватели газеты «Боевая Варшава». 7 августа 1944 г. они писали в статье: «Враг начинает атаковать. “Тигры” [на самом деле — истребители танков “Хетцер”. — Прим. авт.] наступают на отряд, защищающий баррикады на Хлодной. За ними эсэсовцы [I или II батальоны особого полка СС Дирлевангера, которые прорвались в район дворцов Саского и Брюля. — Прим. авт.] открыли шквальный огонь из пулеметов. Их довольно много. Они начинают работать. Противник ведет обстрел за обстрелом. Повсюду слышен шум пулеметной, автоматной и винтовочной стрельбы. В “Тигры” [sic!] летят гранаты и бутылки с бензином. Враг подошел к [кинотеатру] “Комете” [по улице Хлодна, 47], к центру Хлодной между площадью Керцеля и Вроньей… “Тигр” поворачивает назад. За ним в панике отступают штурмовые группы. Они потеряли семь человек убитыми. Атака была отбита»[296]. Однако уже на следующий день предрассудки в отношении украинцев дали о себе знать в тексте «Варшава в седьмой день борьбы»: «Во второй половине дня шли ожесточенные бои с дивизией СС “Галиция”, наступавшей в районе Хлодной, ул. Электоральной и павильонов Мировского [II (русский) батальон особого полка СС Дирлевангера. — Прим. авт.]. Группа СС силой около 160 человек при поддержке двух танков, под прикрытием польского населения, была разбита… Оба танка отошли. Украинцы в значительной степени были выбиты, попав под огонь с трех сторон. Ситуация была взята под контроль»[297]. Как видно, два этих фрагмента относились к подразделениям особого полка СС Дирлевангера, когда тот прорывался к дворцовому комплексу, то есть к основной цели своего наступления из района Воли.

Структуры, подчиненные главному командованию Армии Крайовой, способствовали созданию мифа о «калмыках», «власовцах» и «украинцах». Кроме того, по приказу штаба полковника Антония Хрущеля (псевдоним «Монтер») бывший русский офицер РОА, капитан Константин Калугин[298], подготовил 11 августа листовку на русском языке, предназначенную для распространения за немецкими линиями: «Украинцы и азиаты — добровольцы немецкой армии! Опомнитесь! Вы уже так далеко ушли по бездорожью, что без помощи извне Вы не сможете выбраться на правильную дорогу. Если Вы в ближайшие несколько часов не осознаете своих ошибок, то всех Вас ждет неминуемая смерть. Уже близко время, когда сами немцы отдадут Вас в наши руки… За ложку еды и кусок хлеба Вы пошли воевать против своей Родины и своего народа. Мы знаем, что тяжелое иго неволи сделало из Вас врагов собственной Матери-Родины. Голодом и пытками немцы загнали Вас на службу в свою армию… Не ждите, пока Вас схватят с оружием в руках. Организуйтесь, как уже это сделали многие из Вас. Уже сегодня убивайте немцев, которые находятся среди Вас, и с оружием в руках переходите на сторону поляков. Делая так, Вы в полной мере искупите свою вину, а с момента перехода на нашу сторону Вы станете признанными солдатами Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Пусть это станет первым Вашим боевым заданием… Капитан Красной Армии Калугин». Текст листовки 18 августа опубликовала повстанческая газета «Варшавянка» (№ 11), а уже 23 августа листовка была перепечатана «Варшавским национальным голосом» (№ 25)[299].

«Варшавский национальный голос» продолжил эту линию и в статье под заголовком «Имя есть знак»: «Они сидели в сожженных домах, яростно обстреливались врагом. И часто у них не было даже пули, предназначенной для украинцев, которые находились в больнице Пилсудского, и эсэсовцев, которые бросали в окна домов связки соломы, облитые керосином»[300].

Кроме указанной выше газеты националистической направленности, мифы об украинцах распространяло с такими же ангажированными заголовками издание, связанное с социалистами — газета «Рабочий». Здесь с начала августа появились следующие упоминания об украинцах: «Среди пленных — полиция, СС, вермахт, украинцы и фольксдойче». Более пространно об этом же говорилось в одной из заметок: «Украинские убийцы. Особой опасности подвергается население домов, расположенных между площадью [Люблинской] Унии и площадью Спасителя вдоль улицы Маршалковской. Там действует банда украинцев, которая поджигает дома и выгоняет людей под обстрел. Один из отрядов АК выслал через немецкого военнопленного предупреждение, что, если не прекратится стрельба по убегающему населению, будут применены репрессии по отношению к раненым немцам. Результатом этого стал успешный переход значительных групп беженцев по площади Спасителя»[301].

Стереотипы охотно дублировала и польская пресса в изгнании, согласно которой украинцы должны были составлять большинство из тех, кто стрелял с крыш по полякам. Эта журналистская «утка» была первым упоминанием в лондонской газете об украинцах, борющихся против Варшавского восстания: «Оказалось, что значительное количество этих стрелков, которых нам удалось поймать, — украинцы. Вооружены они преимущественно пулеметами и имеют большой запас боеприпасов [!]»[302].

Дезинформация об участии калмыков и украинцев в боевых действиях против поляков появлялась и позже. В одном случае редактор, полагаясь на отчеты из повстанческой столицы, написал, что в «Варшаве сражаются “калмыки” (русские военнопленные, воюющие на немецкой стороне)»[303]. В другом случае «боевая обстановка» была описана более правдоподобно: «В немецких рядах сражаются русские, бывшие советские солдаты, которые сегодня добровольно воюют в Варшаве на стороне немцев»[304].

Днем позже вполне справедливо сообщалось о казаках в составе подразделений, блокирующих повстанческую столицу: «В районе к северу от Жолибожа замечены казачьи кавалерийские патрули, находящиеся на службе у немецкой армии». Однако несколькими строками ниже содержалась ошибочная информация: «В Охоте сильные подразделения противника, состоящие из украинцев. Большинство домов ими сожжено»[305] (на самом деле это были военнослужащие РОНА).

Польские журналисты в Лондоне, говоря об одном из посланий генерала «Бура», сообщили читателям: «В этом районе [севернее и северо-западнее Маримонта, Беляны, Центрального института физической культуры и Вавжишева] обнаружено присутствие украинских [так в оригинале, на самом деле это были казаки или РОНА. — Прим. авт.] и венгерских войск, которых освободили немецкие боевые части»[306].

Однако самую известную информацию об иностранцах на немецкой службе лондонская газета опубликовала 12 сентября 1944 г., когда эмигрантское издание, сославшись на «Немецкое информационное бюро», сообщило о «кавказских частях», в том числе о грузинах из восточных батальонов, которых в Варшаве не было. Приведем этот текст полностью:

«“Немецкое информационное бюро” [Deutsche Nachrichten Büro] передало вечером 6 сентября по радио, что заметную роль в боевых действиях в Варшаве играют различные части “добровольческих” войск. В ожесточенных боях на улицах, когда им нужно было захватывать дом за домом, особо отличились части, состоящие из грузин и других жителей Северного Кавказа [вероятней всего, это был I батальон 111-го азербайджанского полка или II батальон из соединения особого назначения “Горец” (II / Sonderverband «Bergmann»), также состоявшей из азербайджанцев. — Прим. авт.]. Многие из них были награждены Железными крестами, а один грузин за выдающиеся заслуги был награжден даже Железным крестом I класса. Это первое такое награждение, когда речь идет о кавказских частях. Конечно, нам не имеет никакого смысла обвинять “Немецкое информационное бюро” за поведение наемных нацистcкиx банд [восточные батальоны не были бандами, а являлись регулярными воинскими подразделениями. — Прим. авт.] из этих кавказских народов, среди которых были отборные “герои” сожжения Варшавы, прятавшиеся от огня плохо вооруженных повстанцев за живые щиты из польских детей, женщин и стариков, — но в любом случае это еще одна болезненная новость, исходящая из борющейся столицы». Так эта информация и отложилась в памяти читателей, объединив в себе «познания» бывших граждан Польской Республики и Советского Союза о борьбе против повстанцев Варшавы[307].

2 августа 1946 г. советская пресса сообщила следующее: «В последние дни Верховная Коллегия Верховного Суда СССР рассмотрела обвинительное заключение в отношении Власова А.А., Малышкина В.Ф., Жиленкова Г.Н., Трухина Ф.И., Закутного Д.Е., Благовещенского И.А., Меандрова М.А., Мальцева В.И., Буняченко С.К., Зверева Г.А., Корбукова В.Д., Шатова Н.С. в измене Родине и что они были агентами немецкой разведки, проводили активную шпионскую и подрывную террористическую деятельность против Советского Союза, то есть преступления, определенные в ст. ст. 58–1 «б», 58–8, 58–9, 58–10 и 58–11 Уголовного Кодекса РСФСР. Все подсудимые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях. В соответствии со статьей 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 августа 1943 г. Верховная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила к смерти Власова, Малышкина, Жиленкова, Трухина, Закутного, Благовещенского, Меандрова, Мальцева, Буняченко, Зверева, Корбукова и Шатова. Приговор был приведен в исполнение [1 августа 1946 г.]». Заметке о казни руководителей Комитета освобождения народов России (КОНР) предшествовали известия об осуждении членов правительства Протектората Богемии и Моравии, а также премьер-министра Словакии Войтеха Туки[308].

Уже на следующий день, в субботу, газета Польской рабочей партии «Голос народа» («Głos Ludu») опубликовала короткую заметку под заголовком «Власов казнен на виселице. Заслуженное наказание нашло предателя и убийцу». На этот раз коммунистические пропагандисты обеспечили генералу Власову соседство в одном номере с “преступными эмиссарами генерала Андерса”», «шпионами — членами OП/НСЗ» [Oрганизация Польская (Organizacja Polska — OP)/ Национальные Вооружённые Силы (Narodowe Siły Zbrojne — NSZ)], «ушедшими с правильного пути авантюристами и банкротами ПCЛ» [Польская крестьянская партия (Polskie Stronnictwo Ludowe — PSL)], с приговором на процессе министров Протектората и нотой: «Британское правительство поддерживaeт террор в Греции»[309]. В подобном же тоне была выдержана публикация о Власове в журнале «Вооруженная Польша», издаваемом Главным политико-воспитательным управлением Войска Польского. К лаконичному содержанию, построенному на советском коммюнике, редактор добавил: «Палачи Варшавы были казнены на виселице»[310].

Подобный же характер имела статья под заголовком «Генерал Власов и его соучастники повешены в Москве», опубликованной в «Народной газете». Ежедневный рупор Польской крестьянской партии (PSL) также сообщил в субботу о смертном приговоре, который был вынесен генералу Фалькенхорсту, а также о процессе над «одной женщиной и пятью военнослужащими, уличенными в шпионаже в пользу OП/НСЗ». Нашлось место, кроме того, и для текста мемуарного плана о «великом значении» Крестьянской партии в период оккупации, а также для обращения к Германии с призывом, чтобы она покрыла расходы на восстановление Варшавы[311]. То, что объединяло эти статьи, было изложено в заявлении Польского агентства печати, в котором отмечалось: «Андрей Андреевич Власов, бывший советский генерал, предал свою Родину и создал “русский легион” на службе у Германии.

Власовские части охотно использовались немцами для самых жестоких полицейских действий на территории Польши, в том числе в Варшаве». Отчетливо видимый надзор Центрального управления контроля над прессой, публикациями и выступлениями показывал, что официальные медиа в Польше во второй половине 1940-х гг. говорили одним голосом — так началaсь коммунистическaя цензурa в Польше.

Более подробная информация была представлена в нескольких заметках под общей рубрикой «Генерал Власов», которые были опубликованы в Лондоне на страницах «Дзениник Польский и Дзенник Солдатa». Автор материалов сообщал, что «генерал Власов, создатель известного антисоветского корпуса [двух гренадерских дивизий Вооруженных сил КОНР. — Прим. авт.], сформированного из русских военнопленных в Германии, был приговорен к смертной казни советским трибуналом. О процессе над Власовым Москва объявила только после того, как уже был вынесен приговор. Суд проходил в обстановке полной секретности. По-видимому, советские власти не хотели видеть детали массового предательства в Красной Армии и популярности действий Власова»[312]. Однако эта информация уже не могла попасть за «железный занавес».

Мифологические конструкции и откровения по интересующей нас теме довольно быстро укоренились в сознании многих людей через прессу, разные по жанру публикации и воспоминания. Уже спустя год после окончания войны в исследовании Эдварда Серванского и Ирины Травинской доминировали «украинцы», а вместе с ними «калмыки» и «монголы», воевавшие на танках «Тигр».

Аналогичные упрощения можно встретить и в допросе офицером «Смерша» начальника IV отдела Главной комендатуры Армии Крайовой, подполковника Августина Валюша, который лишь подтвердил слабую осведомленность старшего офицерского состава АК в специфике немецких и коллаборационистских формирований: «В районах города Варшавы — Старый город, Мокотув и Жолибож — в подавлении восстания с первых же дней принимали участие пехотные и танковые части немецкой армии (нумерации этих частей не знаю), в частности, как я впоследствии слышал, участвовала танковая дивизия СС “Викинг” [из состава соединения были привлечины только 3-я батарея 5-го зенитного дивизиона СС и 5-й батальон связи СС. — Прим. авт.]. В остальных же районах в подавлении восстания участвовали жандармерия и части, сформированные немцами из военнопленных (“Восточный легион” [“Восточные войска”], украинская дивизия СС “Галичина” [!] и части так называемой РОА [ошибка — это была РОНА. — Прим. авт.])»[313].

Ответственность за распространение мифов несет Анджей Помян-Довмунт, опубликовавший в 1946 г. в Лондоне «специальное» исследование «Варшавское восстание. Краткое описание проблемы». Работа, как сообщалось в книге, якобы «была написана на огромном количестве источников периода Варшавского восстания», но почему-то утонула во многих искажениях. Такие же ошибки допустил в своей книге генерал Антоний Хрущель, написавший воспоминания в Лондоне. Миф о «власовцах» также был продублирован в двух польских монографиях о Варшавском восстании. Ежи Кирхмайер и Адам Боркевич неправильно определили «восточных солдат», воевавших в Варшаве, как «власовцев», «украинцев» или «калмыков». Увы, такие взгляды и восприняло общество в Польской Народной Республике. Самая распространенная ошибка заключалась в том, что РОА путали с РОНА, и это укрепило миф о борьбе «власовцев», «украинцев» и «калмыков» с повстанцами. К сожалению, годы сознательного пренебрежения немецкими архивами ощущаются до сих пор[314].

Одним из немногих примеров знания военных вопросов и участия добровольцев Восточной и Западной Европы в борьбе с повстанцами были заявления полковника Казимира Иранка-Осмецкого[315]. Как это ни парадоксально звучит, но начальник II отдела (разведка) штаба АК не был выслушан командованием в июле 1944 г., и мало кто обратил внимание на сбалансированные суждения и информацию, содержавшиеся в его послевоенных публикациях. На этом фоне выделялась лишь небольшая работа Станислава Плоского[316]. Все же наиболее интересным примером объективности остаются почти полностью забытые материалы о возникновения восстания Казимира Иранка-Осмецкого. Некоторые из секретов Варшавского восстания, касающиеся солдат и восточноевропейских полицейских в немецкой униформе, нашли свое отражение в компетентных публикациях Института Национальной Памяти (Instytutu Pamięci Narodowej — IPN)[317].

Немцы ожидали восстания в Варшаве еще до спасения Восточного фронта в северной части Генерал-губернаторства IV танковым корпусом СС. С июля 1944 г. все силы, находившиеся на этой территории оккупированной Польши, были подняты, в соответствии с планом, по тревоге. В рамках первых двух этапов плана они получили статус частей быстрого реагирования СС и полиции (дорожная и железнодорожная полиция, СА и т. д.). Только в случае перехода к третьему этапу плана немцы предусматривали использование частей вермахта, когда вооруженное подавление восстания ложилось на плечи военного коменданта Варшавы генерал-лейтенанта Райнера Штагеля, который свидетельствовал: «Накануне, 31 июля, я вызвал к себе всех комендантов районов Варшавы, которые уже имели на руках подробные планы действия в случае восстания, и предупредил их о максимальной бдительности, так как в каждый момент нужно считаться с тем, что восстание начнется. 1 августа я информировал губернатора, командующего 9-й армией и районных комендантов о том, что сегодня ожидается выступление поляков. В тот же вечер объявил в городе осадное положение»[318].

В постоянной боевой готовности находились все тыловые части вермахта (осуществлявшие охрану мостов, военных училищ, мастерских по ремонту бронетехники), подразделения полевой жандармерии и батальоны охранной полиции, части люфтваффе (80-й зенитный полк[319] 23-й зенитной артиллерийской дивизии, наземный персонал аэродромов, подразделения связи), также подчиненные генерал-лейтенанту Штагелю. В общей сложности под его командованием находилось 13 тыс. солдат и полицейских и еще 3 тыс. военнослужащих люфтваффе и артиллеристов. В утреннем сообщении штаба вермахта в Варшаве от 1 августа 1944 г. не отмечалось ничего серьезного: «Keine besondere Ereignisse» («Без происшествий»), — так было указано в 6.15 в журнале комендатуры Варшавы дежурными офицерами, капитаном Вильгельмом Хозенфельдом и обер-лейтенантом Карлом Бетчером. Казалось, что самый высокий уровень готовности, введенный генералом Штагелем перед началом Варшавского восстания, не привел к каким-либо изменениям в работе персонала. Однако, как вскоре выяснилось, он привел к хаосу компетенций между СС и полицией, с одной стороны, и вермахтом — с другой.

Между тем, экстренный план командующего СС и полиции в Варшаве, штандартенфюрерa СС и полковникa жандармерии Пауля Отто Гейбеля с июля 1944 г. включал в себя использование следующих сил: 15 тыс. солдат и офицеров вермахта, 13 тыс. военнослужащих люфтваффе, 4 тыс. военнослужащих войск СС, 4 тыс. сотрудников охранной полиции, СА, дорожной и железнодорожной охраны, технической неотложной помощи, что в общей сложности давало 36 тыс. человек[320].

Гиммлер немедленно начал лихорадочный поиск войск, которые могли бы быстро подавить Варшавское восстание. Прежде всего, немцы создали импровизированные силы быстрого реагирования, а также боевые группы из учебных, армейских и полицейских батальонов. В Варшаву также направили иностранные части, подчиненные вермахту, полиции порядка, полиции безопасности и войскам СС, которые спешно были отозваны из Белоруссии и Прибалтики. Можно с уверенностью сказать, что они не входили в состав частей и соединений первой линии, которые затем участвовали в боях со 2-й советской танковой армией. Первоначально силы, предназначенные для усмирения польской столицы, насчитывали около 10 тыс. человек. В корпусную группу «фон дем Бах», которой командовал обергруппенфюрер СС, генерал полиции и генерал войск СС Эрих фон дем Бах, вошли многочисленные части полиции и военнослужащих люфтваффе и войск СС. В середине сентября частей вермахта в составе группы стало еще больше[321]. Участие русских

Крупным иностранным добровольческим формированием, которое использовали в Варшаве, была часть штурмовой бригады СС РОНА, переименованная к тому времени в 29-ю ваффен-гренадерскую дивизию СС (русскую № 1). Командовал соединением ваффен-бригадефюрер и генерал-майор войск СС Бронислав Каминский. Это формирование состояло в основном из русских, хотя в его рядах также находились некоторые белорусы, украинцы, казаки и, возможно, даже поляки из восточных районов[322]. Для боевых действий против Армии Крайовой был отобран в Ратибоpe (польск. Рацибуж) личный состав численностью от 1500 до 1700 человек. После совещания с офицерами Каминский, по просьбе начальника штаба ваффен-оберштурмбаннфюрера Ильи Шавыкина, сформировал 2 августа штурмовой полк четырехбатальонного состава, усиленный захваченной, бывшей советской 122 мм гаубицей и танковым взводом (четыре танка Т-34 и самоходная артиллерийская установка СУ-76). Командовать сводным полком был назначен командир 2-го полка РОНА, ваффен-штурмбаннфюрер Иван Фролов[323], который в собственноручных показаниях для сотрудников «Смерша» сообщил: «По прохождении г. Петрокау [Пётркув-Трыбунальский. — Прим. авт.] 7 августа [3 августа. — Прим. авт.] Каминский вызвал командиров частей на совещание, на котором он объявил: “Мною получен приказ о назначении одного полка для участия в одной операции, для чего от каждого полка выделить по одному батальону не менее 400 человек”. На этом же совещании командиром сводного полка был назначен я, начальником штаба полка капитан [ваффен-гаупт-штурмфюрер — Прим. авт.] Ночевкин. Выделенным людям приказано быть готовым для отправки на автомашинах… 8 августа [5 августа. — Прим. авт.] полк сосредоточился в 4-х км юго-западнее Варшавы в селе Раков и расположился на ночь»[324].

С 5 по 14 августа полк РОНА находился в Охоте и Ракове и вел боевые действия против повстанцев. Русские солдаты отметились грабежами гражданского населения и насилием над женщинами. Солдаты РОНА занимались убийством в Охоте — в районе колонии Сташица и Институте Радия им. Марии Склодовской-Кюри на улице Вавельской, дом № 16. Ваффен-штурмбаннфюрер Фролов свидетельствовал: «Бойцам сводного полка разрешалось совершенно безнаказанно грабить мирное гражданское население. Такое указание было дано Каминским. Кроме того, подразделения сводного полка принимали участие в проведении насильственной эвакуации мирного гражданского населения из Варшавы. При этом гражданам разрешалось брать с собой минимум предметов первой необходимости, имущество, остававшееся в квартирах, подвергалось разграблению»[325].

Фролов следующим образом отчитывался в первые дни боевых действий: «Я доложил, что без технических средств наступать нельзя, можно положить весь личный состав полка и не продвинуться. Кроме того, люди не обучены уличным боям. Наступление было приостановлено до следующего дня. Каминский запросил от немцев танки, а также снарядов для орудий. После того, как полк перешел к обороне, капитан Ночевкин и старший лейтенант Бабуров сообщили мне, что во время перестрелки некоторые солдаты и командиры стреляют по немцам, которые наступали вместе с полком. Я ответил, что этого я ожидал раньше, нужно сделать так, чтобы это было больше»[326].

После 5 августа немцы пошли навстречу русским. Помимо танкового взвода, полку РОНА дополнительно была придана рота истребителей танков «Хетцер» из состава 743-го противотанкового дивизиона, где находилось 12–14 боевых машин. В ходе боевых действий повстанцы вывели на некоторое время несколько танков из строя. В общей сложности в период боев в районах Охота и Средместье немецкая рота потеряла два «Хетцера». Кроме того, действия полка РОНА поддерживали четыре штурмовых орудия из состава 200-й запасной батареи штурмовых орудий. Последующие бои в Охоте проводились с целью вытеснения повстанцев из зданий табачной фабрики «Государственной табачной монополии» по улице Калиская, дом № 1[327].

Наступление, проведенное РОНА 8 августа, поддерживали танки: «На третий день [с начала боев в районе Охота. — Прим. авт.] прибыло 4 танка, наступление снова было продолжено, однако, пройдя один квартал, полк снова попал под огонь повстанцев. Продвинувшиеся вперед два танка были подожжены повстанцами, а остальные два вернулись назад. Наступление также было остановлено». После тяжелых боев полк РОНА, обозначенный в документах как «Боевая группа Каминского», занял фабрику на улице Калиская и повернул на северо-восток, то есть к колонии Сташица[328].

После первых боев РОНА создала для жителей района Охота транзитный лагерь на улице Грyцкой (так называемый Зеленяк — на территории современного рынка при Павильоне Банаха), где русские издевались над варшавянами, и особенно над варшавянками. Наверное, жестокое обращение с гражданским населением явилось отголоском больших потерь среди солдат полка РОНА, которые за первую неделю боев потеряли 30 процентов личного состава (Фролов говорил о 10–15 процентах). В ходе дальнейших боев с повстанцами, очистив окрестности Иерусалимских аллей, подчиненные Фролова заняли 14 августа больницу Младенца Иисуса на улице Новогродской: «Одновременно с похищением людей на территорию больницы был введен батальон казаков армии Каминского [!], которые более двух недель грабили больницу, частные квартиры, терроризируя больных и других сотрудников, хватали медсестер, представителей женской службы и даже больных», — писал директор больницы Конрад Окольский.

Следует подчеркнуть, что в августе 1944 г. русские сосредоточились на хищении ценностей, часов, денег и изнасиловании жителей Охоты, а не на убийствах варшавян, что было прерогативной немецких частей полиции и жандармерии, участвовавших в уничтожении гражданского населения в составе боевой группы под командованием группенфюрера СС и генералa-лейтенантa войск СС и полиции Хайнца Райнефарта[329]. В конечном итоге, с 9 августа (по другим данным — 16 или 18) полк Фролова был подчинен боевой группе под командованием генерал-майора Гюнтера Рора, хотя некоторые солдаты РОНА оставались в районе Средместья до 23 августа.

Исток информации о кровожадности русских берет свое начало в секретном сообщении одного из тайных осведомителей: «Обер-лейтенант Хеске, 2-я рота батальона “Бентин”, боевой пост на Айсгрубенштрассе, 51 [улица Хлодная. — Прим. авт.], 800 м от Крытого рынка, привел украинца Теодора Мисеюка, рожд. 17.11.23, который был пойман штурмовым отрядом в подвале на Айсгрубенштрассе, прячущимся под тряпьем… Повстанцы больше всего боятся казаков и украинцев, поскольку казаки уничтожают всех дезертиров. У меня ощущение, что, если бы казаки отступили и на их место были введены немецкие отряды, большая часть партизан с оружием, но, прежде всего, гражданское население, перешли бы на другую сторону. Никто из партизан уже больше не рассчитывает на победу. Мисеюк готов снова перейти к партизанам как информатор и выполнить возможные поручения, однако ставит условие, что в месте перехода не должно быть ни казаков, ни украинцев»[330].

Полк РОНА под командованием Фролова вел бои 14 августа в здании Дирекции водоснабжения и канализации / гостиницы «Туристический дом» на площади Старинкевича 5–7, а потом на Центральной почтовой станции при Иерусалимских аллеях / ул. Желязнoй 21, и в многоквартирных домах между улицами Сребряной и Желязной. Именно там РОНА 22 августа 1944 г. понесла наибольшие потери: «…Сводная рота 16-го батальона почти совсем погибла. Остались немногие, а здоровых едва несколько человек. Это случилось следующим образом: рота заняла первый и второй этаж у одного здания. Солдаты разошлись по всему дому в поисках драгоценностей, пищи и водки. Поляки же, которые находились в подвалах и на верхних этажах, открыли огонь из автоматов и закидали гранатами и зажигающими бутылками, так что уничтожили всю роту», — вспоминал Иван Вашенкo, подчиненный Фролова. Упомянутые выше здания неоднократно переходили из рук в руки. Русский командир сообщал об «ожесточенном сопротивлении врага», требуя бронетанковой поддержки (вероятно, 200-й запасной батареи штурмовых орудий) для штурма «гнезда сопротивления с баррикадами и колючей проволокой». Захват центральных кварталов солдатами РОНА вынудил немецкое командование «провести разграничительную линию на Рейхсштрассе [Иерусалимские аллеи на участке от площади Артура Завиши до улицы Маршалковской. — Прим. авт.] между русской частью и двумя батальонами 1145-го гренадерского полка»[331].

Другой офицер РОНА рассказал об участии русских в боях против повстанцев: «Участвуя в подавлении восстания в г. Варшаве в течение полутора — двух недель, [полк] с этой операции был снят якобы по причине неудовлетворительного действия против повстанцев и возвратился в район гор. Ратибор, где находилась бригада, после совершения марша с территории СССР. О результатах проведенной операции полком под руководством Фролова мне известно, что пленных полк не взял, а сколько было убито и ранено мне неизвестно. В качестве трофеев, знаю, было взято несколько мотоциклов и одна легковая машина. Других каких-либо данных об операции полка мне неизвестно»[332].

Солдаты сводного полка РОНА были подчинены боевой группе «Шмидт» только до 24 августа. Русская часть располагалась, прежде всего, между Повонзками и Гданьским вокзалом, а через три дня была заменена немцами. В то же время свидетель событий, Станислав Висмулек, помнит, что это произошло раньше: «Повстанцы находились в нашем доме [ул. Инфланцкая, дом № 1. — Прим. авт.] до 14.VIII.1944 г. Во второй половине того же дня со стороны Гданьского вокзала вошли военные в немецкой форме, солдаты, говорившие по-русски»[333]. Это сообщение позволяет сказать, что часть полка РОНА могла быть ранее выведена из Средместья. Эту версию можно сопоставить с показаниями командира полка Фролова, который рассказал на допросе, что «19 августа 1944 г. после того, как полк не справился с одной из задач по выходу на реку Висла, его вывели из Варшавы для прочески лесных массивов северо-западнее Варшавы»[334].

27 августа 1944 г. немцы перебросили подчиненных Фролова к внешнему кольцу оцепления, в район Кампиноской пущи. В сообщениях СД в тот момент указывалось на растущую угрозу со стороны партизанских отрядов. Солдатам Фролова поставили задачу не допустить соединения партизан с повстанцами Варшавы, что привело русских в конце августа к боям с Кампиноской группой АК на направлениях Серакув-Почеха, Трускав-Почеха, Заборув Лешны и высота 94. Поляки отбили несколько русских атак, потеряв при этом трех человек убитыми и 17 ранеными. РОНА потеряла более 30 солдат убитыми и 14 лошадей. «Противник осаждает населенные пункты Ляски, Серакув, Трускав, Изабелин, Боржецин и Заборув, стараясь овладеть южной и юго-восточной частью леса»[335].

С позиции отряда поручика «Орлик» ситуация выглядела следующим образом: «В окрестностях Доброва нас должен был ждать отряд поручика “Долина” [Адольф Пильх — Прим. авт.] силой около 500 человек. Поручика “Долина” мы не нашли, так как у него был бой. Поручик “Долина” уничтожил несколько автомобилей противника. Здесь мы столкнулись с ним во время облавы, организованной противником в количестве 2000 человек, около 100 автомобилей. Ведя бой, мы потерял трех человек убитыми и пять ранеными. После 6 часов боя мы отошли в сумерках… из села Адамова, увозя раненых». На самом деле после боев в Варшаве осталось только 900 русских солдат[336].

В ночь с 2 на 3 сентября особое подразделение АК поручика «Долина» из 80 человек разгромило батальон РОНА в Трускаве. От 100 до 250 подчиненных Фролова были убиты (по другим данным — от 10 до 25). Аковцы же захватили много оружия (в том числе одно 75-мм орудие, два 82-мм миномета, два станковых пулемета, 23 ручных пулемета, 16 автоматов, 48 винтовок, 10 тысяч патронов и продовольствие). Поляки потеряли восемь человек убитыми и десять ранеными. На следующий день подразделение из второго эскадрона Юзефа Нeдзвецкого (псевдоним «Лавина») и IV эскадрона подпоручика Александра Петруцкого (псевдоним «Явор») напали еще на одно подразделение РОНА в Марианове. Истории о том, будто русские в этом бою потеряли 100 человек убитыми и 20 ранеными, следует признать сомнительными, поскольку число раненых всегда в 5–10 раз превосходит число убитых. Маловероятно и то, что было большое количество убитых, как указано выше. В бою погиб один поляк и пять получили ранения. Партизаны АК захватили два ручных пулемета, семь автоматов, десятки винтовок и большое количество боеприпасов. Бой в Трускаве оказался последним для сводного полка РОНА во время восстания. «Свой отказ от дальнейшего участия в боевых действиях я мотивировал отсутствием Каминского, вызванного в штаб немецких войск в гор. Краков и наличием приказа от него дальнейших операций в его отсутствие не предпринимать, наличием на вооружении полка устаревших образцов вооружения, потерями, понесенными в боях, которые составляли 10–15 %, усталостью людей»[337], — свидетельствовал Фролов.

Немецкая тактика обвинять во всех зверствах восточноевропейских добровольцев нашла свое отражение в итоговом отчете одного крупного чиновника НСДАП: «Временно позиция населения Варшавы в целом изменилась в период с 10 по 20 августа, когда оказавшиеся в Варшаве казаки Каминского [так в документе. — Прим. авт.] предприняли действия против польских женщин и детей. Ссылаясь на это, АК развернула агитационную деятельность, говоря, что так будут относиться ко всем польским женщинам и детям. Тогда многие связались с АК или каким-то другим способом оказали поддержку АК»[338]. Эти и другие заявления весьма интересны, однако они противоречат показаниям генерал-лейтенанта люфтваффе Р. Штагеля, которые он дал начальникy 2-го отдела Главного управления «Смерш» полковникy Картаповy и oперуполномоченнoмy 2-го отдела Главного управления МГБ СССР капитанy Копелянскoмy в менее комфортных условиях: «Я не мог удержать германских солдат от репрессий по отношению к польскому населению. Когда стало известно, что германские солдаты грабят дома мирных жителей, я отдал приказ, согласно которому солдатам разрешалось брать себе все, что они захотят из тех домов, в которых начался пожар… Вынужден признать, что мною было разрешено грабить гражданское население Варшавы, так как я считал, что немецких солдат все равно от этого не удержать»[339].

Меткие комментарии относительно дезинформации немецкой пропаганды и случаи преступлений РОНА были приведены на допросе бывшим офицером РОНА, Александром Перхуровым: «Однако, совершив позорный факт расправы с населением Варшавы, ставший достоянием всей мировой общественности, немцы, очевидно, захотели умыть руки и свалить вину за проявленную жестокость к мирному гражданскому населению на “добровольческие” части, в том числе на сводный полк бригады Каминского. Очевидно, под давлением немецкого командования Фролов разбирался в офицерском кругу. Я по делам зашел в комнату, где собрались офицеры во главе с подполковником Белай, заместителем Каминского (сам Каминский был в то время уже убит) и слышал, как выступавшие офицеры осуждали зверские, садистские действия Фролова по отношению к мирному гражданскому населению Варшавы. Фролов пытался голословно оправдываться. Дело Фролова подполковником [ваффен-оберштурмбаннфюрерoм] Белай было замято и после Варшавской операции он вновь занимал должность командира 1-го полка бригады Каминского вплоть до момента включения бригады в состав частей РОА и прекращения ее существования как самостоятельной штурмовой бригады РОНА, т. е. до октября 1944 года»[340].

После вывода из района Варшавы полка РОНА, через пять дней, 10 сентября, часть Фролова отправилась из Блони в город Шаммерау (польск. Самбровицы), в 10 км от Ратибоpa (польск. Рацибуж). Оттуда немецкая комиссия направила полк на вюртембергский полигон в Мюнзингене, где под командованием бригадефюрера СС и генерал-майора войск СС и полиции Кристофа Дима формировалась 29-я ваффер-гренадерская дивизия СС (русская № 1). Вследствие нападения группы «Кампинос» польских партизан на русский полк CC немцы (с участием казаков и украинцев) провели две типичные в рамках «борьбы с бандами» операции, известные как «Звездопад I» и «Звездопад II» («Sternschuppe I» и «Sternschuppe II»)[341].

Оцепление, отделявшее партизан Кампиноской пущи от восставших Жолибожа, с 19 августа 1944 г. осуществлял 580-й кавалерийский дивизион восточных войск, разгрузившийся на железнодорожной станции Варшава-Влохи. Командовал дивизионом капитан Эрнст Каламорц, 1 сентября 1944 г. награжденный Немецким крестом в Золоте за боевые действия в Варшаве. Об одном из кавалерийских подразделений на немецкой стороне вспоминал житель улицы Сенаторской: «Возле поворота в город нашу группу окружил отряд донских казаков, который отвел нас в транзитный лагерь в Прушкове». Совсем другие воспоминания сохранились у варшавянина с улицы Инфлацкой, который запомнил, что «…пришли казаки (у них были круглые шапки из овчины) и опять начали хватать женщин из группы, а затем насиловать». После подавления восстания 580-й кавалерийский дивизион 16 октября был направлен маршем в Вышогруд, а его транспортные средства были отправлены по железной дороге в Шрёттерсбург (польск. Плоцк). Для замещения казачьего дивизиона в середине октября железнодорожным транспортом из группы армий «Север» прибыл 675-й русский охранный батальон, насчитывавший 250 человек, который был подчинен тыловому району 9-й полевой армии — 532-й тыловой район. А еще раньше, 7 сентября 1944 г., для усиления немецких войск по охране тыла 9-й армии через Модлин в Лешноволю прибыл 308-й русский батальон. Батальон держал оцепление, которое препятствовало сообщениям с повстанческой Варшавой[342].

Варшавяне нередко отождествляли солдат РОНА и казаков с «власовцами» или украинцами. Первые часто носили на левом рукаве униформы шеврон с прямым равноконечным крестом и аббревиатурой РОНА, написанной кириллицей, а вторые — с голубым крестом святого Андрея на белом фоне и аббревиатурой «РОА», также на кириллице. Однако «РОА» была пропагандистским термином, поскольку фактически немцы создавали эти батальоны для вермахта. Первые части Вооруженных сил Комитета освобождения народов России (ВС КОНР), связанные с Третьим рейхом, стали формироваться лишь в начале ноября 1944 г. В последующем они были включены в состав вооруженных сил Германии в качестве 600-й пехотной дивизии (1-я пехотная дивизия ВС КОНР) генерал-майора Сергея Буняченко, 650-й пехотной дивизии (2-й пехотной дивизии ВС КОНР) генерал-майора Григория Зверева, 1-й противотанковой бригады «Россия» майорa Вторoгo. Проходила обучение, но не была до конца сформирована 700-я пехотная дивизия (3-я пехотная дивизия ВС КОНР) генерал-майора Михаила Шаповалова. Следует также сказать о не связанной с ВС КОНР 599-й русской гренадерской бригаде под командованием генерал-майора фон Хеннинга, подчиненной командующему вермахта в Дании. Все эти соединения стали появляться со второй половины осени 1944 г., следовательно, они не могли принимать участия в подавлении восстания в столице Польши.

Еще более зловещую славу снискал себе в польской столице особый полк СС под командованием штандартенфюрера СС Дирлевангера, под началом которого служило некоторое число добровольцев из СССР. В конце июля 1944 г. в полку числилось 865 человек (по другим данным — 881)[343]. Оба батальона полка прибыли в Варшаву с промежутком в один день: первый батальон (командир — гауптштурмфюрер СС и капитан полиции Герберт Майер) достиг восставшей столицы уже 5 августа. Дирлевангер отправился в Варшаву из Лыцкa (польск. Элк) через Требург (польск. Олецко), Лётцен (польск. Лучаны), Ортельсбург (польск. Щитно), Цихенау (польск. Цеханув) и Вышогруд. Второй батальон (командир — штурмбаннфюрер СС Йозеф Штайнгауэр) включал в себя пулеметное и минометное подразделения, противотанковую батарею и подразделения азербайджанцев. Батальон прибыл в Варшаву на следующий день, совершив марш на грузовых машинах через Арыс (польск. Ожиш), Йоханнисбург (польск. Пиш), Остроленку и Модлин.

Солдаты особого полка СС Дирлевангера вели боевые действия в Варшавe к югу от yл. Вольскaя (нем. Litzmannstädter Straße), подчиняясь более крупному оперативному соединению — боевой группе Райнефарта. Обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах во время первой проверки позиций в районе Воля отметил, что «есть путаница и замешательство. Каждое подразделение стреляло в другом направлении, никто не знал, в кого стрелять, и вся ситуация выглядела сложной»[344]. Беспорядок, на который обратил внимание генерал СС, происходил в районе варшавской церкви святого Иоанна Лествичника по пути к штаб-квартире Райнефарта, находившейся на пересечении улицы Вольской с улицей Соколовской. Здесь действовали подчиненные Дирлевангера, которые могли вести бои рядом с церковью, расположенной в 300–400 метрах к западу от железнодорожной насыпи[345].

Боевые действия особого полка СС Дирлевангера до 15 августа поддерживала 1-я рота из состава 743-го противотанкового дивизиона, располагавшего 14 истребителями танкoв «Хетцер». Наступление двух батальонов особого полка СС шло по улицам Дворской (сегодня — улица Марцина Каспшака), Корольковой, Огродовой, Хлодной (нем. Eisgruber Straße), Электоральной, Крохмальной через павильоны Мировского, площадь Мировского, площадь Железных врат, Саксонский Сад, площадь Пилсудкого (нем. Adolf-Hitler Platz), Театральную площадь и до здания суда Лешно (сегодня — аллея Солидарности).

Дирлевангер, часто сам находясь (c 8 августа) на передовой, с оружием в руках показывал своим подчиненным пример безжалостности. Разумеется, он не имел ничего против того, чтобы использовать в уличных боях необстрелянных солдат, недавно выпущенных из тюрем нарушителей воинской дисциплины, которые гибли в большом количестве во время наступления из района Воли до Средместья. «С нами находились узники концлагерей, которые еще восемь недель назад были в заключении. Среди них были особенно тяжелые потери… Пули пролетели мимо меня. Двери были закрыты, но, по крайней мере, арка над дверями давала мне немного прикрытия. Я осмотрелся вокруг. Другие солдаты отошли от дверей. Часть залегла на улице. Шансов для дальнейшего наступления не было. Нам приходилось входить в дома и уничтожать стрелков. Поскольку входные двери в большинстве случаев были заперты, мы разбивали их прикладами винтовок или же взрывами ручных гранат. Когда мы входили в дома, дальше все шло довольно быстро. Мы не хотели давать повстанцам время на какую-либо ответную реакцию»[346], — вспоминал подчиненный Дирлевангера.

Постепенно Дирлевангеру были подчинены (по состоянию на 21 августа 1944 г.): одна легкая батарея 80-го зенитного полка (12 зенитных орудий 20 мм), рота из состава 302-го танкового батальона (штурмовыe орудия Штурмгешютц III и тяжелые носители взрывчатых веществ Бopгвapд Б IV), 218-я штурмовaя танковaя рота особого назначения капитана Кельмана (7 самоходных гаубиц калибром 150 мм), часть 4-й роты I батальона 111-го азербайджанского полка, 1-й взвод 654-го саперного батальона, 1-я команда из состава огнеметного батальона «Кроне» (восемь огнеметов). Действия Дирлевангера после 15 августа также были поддержаны совершенно чудовищным оружием — 600-мм самоходной мортирой «Карл» (имевшей название «Циу») из состава 638-й артиллерийской батареи. После 19 августа к ним присоединилась рота штурмовых минометов № 1000 (вооруженная двумя экспериментальными самоходными ракетными минометами «Штурмтигeр» на базе танкa «Tигр») и 380-мм железнодорожное орудие «Зигфрид», направленное в тот же день из Пясечно к югу от Варшавы[347].

В воспоминаниях немецкого анонимного участника боев мы находим следующее описание: «“Толпа” [из особого полка СС Дирлевангера. — Прим. авт.] прибыла, посмотрела и пошла на штурм. Около 50 человек побежали через улицу, и около 30 солдат остались лежать на ней и больше не шелохнулись. Остальные исчезли в доме. На протяжении следующих десяти минут можно было видеть, как из окон четвертого и пятого этажей вылетали мертвые и живые люди, которые здесь жили. Подчиненные Дирлевангера не обращали внимания на их крики. Вот так мы очищали дома в Варшаве»[348].

Приведенный отрывок во многом объясняет, почему солдат Дирлевангера не брали в плен. Немецкие части, продвигавшиеся из района Воля, 6 августа уже достигли Саксонского Сада, Саксонского дворца и дворца Брюлья, где был заблокирован генерал Штагель. Затем часть Дирлевангера, сразу переподчиненная Штагелю, заняла позиции вдоль улицы Сенаторской и Театральной площади. Далее особый полк СС наступал в направлении улиц Беднаpской и Каровой. Одновременно с этим силы, подчиненные Дирлевангеру, ворвались на Банковскую площадь и штурмовали баррикаду на улице Биeланской, в районе Ратуши и дворца Бланка, а также использовали для ведения боевых действий разрушенные стены Королевского замка. Немцы (скорее всего, полицейские, подчиненные ударной группе Дирлевангера) расстреляли на рубеже первой и второй декады августа в павильонах Мировского несколько сотен человек, которые раньше жили на линии улиц Вольская — Хлодная — Саксонский Сад[349].

Второе пополнение особого полка СС Дирлевангера произошло после 8 августа, когда в часть прибыло около 1000 солдат, имевших дисциплинарные проступки. «Они укрепили I батальон и пополнили II батальон. Так как они прибыли в своей униформе — кригсмарине, люфтваффе и сухопутных войск, роты теперь выглядели достаточно пестро. Мотивация в их рядах отсутствовала. По-видимому, в тюрьмах вермахта, откуда их доставили, им жилось относительно неплохо, а здесь (как подозревал я и другие) они стали не более чем пушечным мясом. Командирам было все равно, скольких из них перебьют. Может быть, они даже думали, что так будет лучше… Как командиры взводов, мы не посылали данных об их потерях (сколько было раненых и убитых), как это обычно было принято в местах дислокации, где присутствовала типичная бюрократия»[350], — вспоминал анонимный унтер-офицер СС.

По словам венгерского фольксдойче Густава Давидхазы, осужденного за дезертирство, он запомнил следующую картину, о которой сообщил майору Владиславу Чеховскому из Польской Военной миссии по расследованию немецких военных преступлений: «Я прибыл к одному офицеру, который незадолго до этого направил меня в 1-ю штурмовую роту I батальона. “Ты будешь обслуживать пулемет в 3-й группе” — сказал мне командир роты. Я направился в группу. Вместе со мною она насчитывала 9 человек. Впечатление, которое они производили, было не из лучших. Некоторые из них лежали на земле, другие играли в карты или курили, рядом с каждым находилась посуда или стакан с вином или водкой… Семеро из них являлись уголовными преступниками, наказываемыми один или больше раз, все имели на своем счету 5–8 лет пребывания в концлагерях. Только один не был преступником. Для того, чтобы убить время, я смотрел по сторонам и занимался своим пулеметом. Однажды утром была поднята тревога. В быстром темпе нас направили в центр города “для подкрепления” — так это называлось. Снятые с передовой позиции роты, уставшие и грязные, они шли нам навстречу. “Штурмовая рота X исчерпана”, “Командир тоже убит!”, “Убийственное сопротивление”, — такие и им подобные крики я слышал. Звучали отдельные выстрелы. На одной большой площади нас встретил сильный огонь пулеметов и автоматов. Были раненые. Они были отправлены в тыл. Вперед! Наконец мы достигли ворот дворца Брюля. Несколько [четыре] пикирующих бомбардировщиков [Юнкерс-87] пролетело с грохотом в юго-западном направлении, бросая свои тяжелые бомбы на расстоянии лишь 100 м»[351].

До сих пор трудно сказать, принимали ли участие в массовых убийствах на Вольской некоторые украинцы и русские, служившие под началом Дирлевангера, или это были только немцы. Сама численность особого полка СС Дирлевангера — свыше восьмисот человек в начале боевых действий, учитывая при этом пополнение из 1000 осужденных за дисциплинарные нарушения, — не позволяла совершать массовые расстрелы. Некоторые из солдат Дирлевангера участвовали в массовых расстрелах, совершенных над гражданским населением района Воля, в котором были убиты 30–40 тыс. жителей Варшавы. Однако следует подчеркнуть, что большинство подчиненных Дирлевангера сражались на линии фронта. С высокой вероятностью можно сказать, что инициаторами резни в районе Воля были подразделения охранной полиции, полевой жандармерии, а также подразделения азербайджанцев, подчиненные боевой группе Райнефарта. Немцы старшего возраста, не подходившие для участия в ближнем бою, могли лишь поднимать винтовки Маузера 1898 г. и вести огонь по неподвижным целям, стоящим у стены, как это видно на примере 101-го резервного батальона полиции.

К подобному типу преступлений относится и бесчеловечная гекатомба, о которой упоминает сапер Матиас Шенк из 46-го штурмового саперного батальона (майора Волленберга), поддерживавшего с 14 августа полк СС Дирлевангера: «Мы взорвали дверь, по всей видимости, школы. Дети стояли в вестибюле и на лестнице. Много детей, с руками поднятыми вверх. Мы посмотрели на них, прежде чем появился Дирлевангер. Он приказал их убить. Их расстреляли, а затем им разбили головы прикладами. Кровь потоком потекла вниз по лестнице. В настоящее время есть мемориальная доска, на которой написано, что здесь было убито 350 детей. Я думаю, что их было больше, — 500»[352].

По-видимому, речь идет о более раннем убийстве воспитанников православного детского дома на улице Вольской, дом № 149, когда погиб приходской священник православной церкви святого преподобного Иоанна Лествичника, архимандрит Феофан (Феодосий Протасевич), другие священники, сотрудники и миряне, искавшие убежища в приходском доме на улице Вольской. Некоторые свидетели помнят, как через девять дней после этого преступления прибыл немецкий сапер. Аналогичным образом Шенк описал преступление и насилие в одной из больниц, о чем рассказал историку Гансу-Петеру Клаушу: «Я стал свидетелем событий, которые так противны и ужасны, что едва ли могу описать их сейчас, спустя 40 лет. Клянусь, каждое мое слово — правда!»[353].

Стоит подчеркнуть, что Дирлевангер находился в оперативном подчинении у боевой группы Райнефарта, командир которой после войны, избрав привычную линию защиты, возложил всю ответственность за военные преступления на младших по званию офицеров, которых к тому моменту уже не было в живых: «Я осудил эти казни не сегодня, а еще тогда… Я получил сообщения и отменил казни, но только тогда, когда ко мне пришли сообщения… То, что были совершены военные преступления, это установлено, но я узнал об этом на суде. Это были люди Дирлевангера и Каминского, которые думали, что пришел час мести… Из бригады [полка. — Прим. авт.] Дирлевангера: не могу сказать точно, но мне лично известно, что они занимались грабежами, так как людей Дирлевангера видели с материалами для костюмов, с продуктами питания, и т. п., которые нашли в подвалах захваченных домов, в основном разрушенных и в которых никого больше не было. Дирлевангер понес большие потери за это время. Я знаю, что с ним прибыло 700 солдат [более 800 человек. — Прим. авт.] и требовал постоянно присылать подкрепление»[354]. Дирлевангер устраивал публичные казни дезертиров, телесные наказания, повешения и расстрелы подчиненных.

Кроме военных преступлений, Дирлевангер и его подчиненные занимались грабежами. Заключенный Дахау, Ганс Брун, подтвердил, что в подавлении восстания принимали участие эсэсовцы из числа профессиональных уголовников, «отрезавшие пальцы девушкам, которые не хотели снимать свои золотые кольца». Другой уголовник, Генрих Вайнанд, вспоминал: «На каждом пальце были золотые кольца… Если какая-либо девушка сопротивлялась, ей связывали руки, а под юбку засовывали ручную гранату». Сам Дирлевангер демонстрировал «безмолвную толерантность» к грабежам. Он отправлял награбленное добро в Главное управление СС, не забыв, впрочем, и о собственном доме, в Эсслингине, куда он отправил вагон с вещами, что подтвердили его соседи после войны[355].

10 августа штурмовые орудия атаковали баррикадy на yл. Подвале, которые повстанцы отбили с помощью огнеметов. Также была проведена реорганизация западной группировки подполковника Станиславa Ющакевичa «Кубы» (с 13 августа майорa Густавa Билловичa «Сосны»), подразделения которой, в частности капитана Луциана Гизинского «Гоздавы», держали оборону от улицы Медовой через Cенаторcкyю, Польского банка и Театральной площади. На этом участке они вели бои с подчиненными Дирлевангера. Из резерва боевой группы Райнефарта в боевые действия были введены 302-й танковый батальон, рота самоходных штурмовых минометов № 1000 и полицейский батальон Букхардта. Среди сил, принимавших участие в подавлении восстания, также были туркестанские добровольцы, располагавшиеся на улице Бернарской 23, которых варшавяне называли «калмыками». А «подразделения СС, расположенные в домах недалеко от Краковского предместья со стороны ул. Беднарской», — это могли быть русские и украинцы, которые в данном случае может быть находились среди солдат II батальона особого полка СС Дирлевангера[356].

Штурмовую часть Дирлевангера укрепили солдатами, имевшими дисциплинарные наказания. С 8 по 10 августа в полк прибыли транспорты из военных тюрем — 300 человек из Глатца (польск. Клодзко) и 400–500 нарушителей из Анклама. Затем были задействованы азербайджанские и туркестанские добровольцы, участвовавшие с 12 августа в штурме Старого города. С середины августа ударная группа Дирлевангера состояла из двух своих штрафных батальонов, которые поддерживали I и II батальоны 1-го Восточно-мусульманского полка СС, II батальон из состава соединения особого назначения «Горец» (с 7 августа — без 7-й роты), четырех рот I батальона 111-го азербайджанского полка, 2-й и 4-й роты батальона полевой жандармерии «Вальтер», 1-го взвода 654-го саперного батальона, 8 огнеметов из состава 1-й команды огнеметного батальона «Кроне», а также пять орудий 20 мм из состава 80-го зенитного полка.

Ударная группа Дирлевангера, состоявшая из 29 офицеров, 1999 унтер-офицеров и солдат, занимала позиции вдоль Театральной и Замковой площадей, руин Королевского замка до Вислы и улиц Болещ и Рыбаки. Группа Дирлевангера принимала участие в тяжелых двухнедельных боях за Ратушу и Собор святого Яна, а также окрестности Старого города, которые защищала группировка майора Станислава Блащака (псевдоним «Рог»). Во время боев на Замковой площади ударную группу Дирлевангера поддерживал 302-й танковой батальон вермахта майора Райнельта. Ранее три бронетранспортера «Боргвард» из состава этого подразделения атаковали баррикаду, закрывавшую улицу Подвале. Один из них стал виновником трагедии на улице Килиньского, когда взорвалось 500 кг тротила, который находился в нем, в результате погибло более 300 человек. 1 сентября особая команда СС наступала по улицам Канония, Пивнaя, Светоянскaя и дошла до Рынкa Старого города, улиц Новомястской и Крживе Коло, что фактически положило конец обороне Старого города. Затем солдаты войск СС (в том числе туркестанцы, подчиненные Дирлевангеру) убили раненых в некоторых больницах, расположенных в домах по улицам Длуга 7, Фрета 10, Килиньского 1/3, Медовой 24 и Подвале 25 и 46[357].

Следующей целью особого полка СС Дирлевангера стало Повисле, которое было объектом концентрического удара вместе со штурмом Чернякува. Еще на рубеже августа и сентября полк получил новое пополнение в виде 300 заключенных из военной тюрьмы в Анкламе и 500–600 из Глатца. Немцы при поддержке артиллерии, реактивных минометов и только трех Ю-87 уже 2 сентября прорвали оборону группы капитана Киприана Одоpкевича (псевдоним «Крыбар»), замененного на следующий день майором Блащчаком (псевдоним «Рог»). Кровопролитные бои подтвердило и дневное сообщение от 6 сентября командования группы армий «Центр»: «В Варшаве два стрелка из обслуги пулеметов ударной группы “Дирлевангер” расстреляли 152 бандита [гражданских лиц. — Прим. авт.] в одном из дворов». После этих атак район Повисле в ночь с 6 на 7 сентября пал. Поляки могли противопоставить современной военной технике лишь свой энтузиазм и «коктейли Молотова», что вновь показало эффективность немецкой тактики разрушения соседних кварталов повстанцев, которые не имели между собой тесного взаимодействия[358].

Затем Дирлевангер атаковал укрепления между улицами Свентокшиской и Хмельной, а 7 сентября он ворвался на улицу Варецкая. После неудачных боев 10 сентября на улице Горского, особая команда СС перешла в район Национального музея и нанесла удар вдоль улиц Княжеcкoй и Людной. С 12 на 13 сентября Дирлевангер отсек Чернякув от Средместья. Повстанческой группировке подполковника Яна Мазуркевича (псевдоним «Радослав») немного помогла хаотичная польско-советская поддержка с пражского берега Вислы. Десант I и III батальонов 9-го полка 3-й пехотной дивизии (примерно 1250 «берлинговцев» без должной артиллерийской и авиационной поддержки) 1-й польской армии генералa Берлингa, проведенная 15–17 сентября, продлила агонию Ченякува на семь дней. «Корпусная группа фон дем Баха очистила утром [23 сентября. — Прим. авт.] южный вокзал. Последний дом враг защищал с фанатичным упорством. В дополнение к членам АК среди военнопленных есть также польско-советские легионеры, а также женщины в военной форме»[359], — отмечалось в дневном сообщении. Дальнейшие потери особого полка СС повлекли за собой двукратное пополнение в личном составе — в середине сентября 300 заключенных из Торгау-Брюкенкопфа, а в конце месяца еще три контингента — 200–250 узников из Анклама, 300 из Брухзаля и 1,4 тыс. человек из штрафного лагеря СС и полиции Данцига-Матцкау (сегодня — Гданьск-Мачьковы, улица Староградская). В общей сложности формирование Дирлевангера получило 3700–3950 осужденных солдат и полицейских[360].

В конце восстания под началом Дирлевангера осталось всего лишь 648 солдат. Безвозвратные потери его части составили 2715 человек, что соответствует 315 процентам от первоначальной численности! Силы, подчиненные Дирлевангеру, располагались тогда вдоль Вислы, от Потока (часть Марымонта) до моста Кербедза. Несмотря на огромные потери, командиру особого полка СС присвоили звание оберфюрера СС и 30 сентября наградили Рыцарским крестом Железного креста за успешные действия его части во время подавления восстания в Варшаве. Торжественные мероприятия по случаю награждения Дирлевангера прошли в замке Вавель, в присутствии генерал-губернатора Ганса Франка[361].

15 октября 1944 г. соединение Дирлевангера отправилось в Словакию, чтобы там провести свою последнюю антипартизанскую акцию.

Казачьи части составили одну из самых многочисленных национальных групп из числа иностранцев, воевавших с повстанцами. Казак Виктор Дудников так вспоминал о прибытии в Варшаву: «Походный Стан вышел из [Беловежской] пущи на нормальные дороги Восточной Польши [Генерал-губернаторствa]. Жару сменили бесконечные дожди. Такое радикальное изменение в погоде дало возможность оторваться от противника [2-го Белорусского фронта РККА]. Истощенные люди и лошади с трудом передвигались в бурном потоке ливней. Они шли, падали, поднимались и снова шли. Казалось, что не будет конца мучительному пути. Но вдруг вышло солнце. Появился корм для лошадей. После пятидневного перехода 6-й казачий полк под командованием полковника Журавлева первым вошел в район старого артиллерийского полигона Думская Воля. Во время марша на полигоне появилась советская бронетанковая бригада. Это произошло в Праге, на правом берегу Вислы, напротив [левобережной] Варшавы… Ночь была темной, хоть глаз выколи. Мы вышли на соседнюю улицу и, остановившись, наткнулись на Т-34… И началась стрельба. Под покровом ночи мы отошли на позиции своего батальона, унося убитых. Батальон перешел на левый берег Вислы к укрепленному плацдарму. Там был развернут дивизион [батарея] зенитной артиллерии и две пехотные роты в качестве подкрепления. Весь остаток ночи шел бой. С рассветом по приказу батальон отошел в Варшаву. В тот же день Варшава восстала. Казалось, что стрелял весь город. С боем мы вырвались на шоссе и отошли к Ломже, а оттуда мы отправились через Плоцк к Думской Воле. Первый конный полк был оставлен в Варшаве и присоединился к корпусу [Казачьему Стану] поздней осенью»[362]. Пробелы в памяти у «старого казака», видимо, не позволили ему с точностью передать весь путь отступления из Беловежской пущи. Данная запись могла в равной мере касаться и 3-го казачьего полка под командованием полковника Якова Бондаренко (бывшего командира 5-го казачьего кубанского полка) вместе с подчиненным ему подразделением казачьих войск поручика И. Аникина, которые были направлены на борьбу с повстанцами[363].

Полицейской частью был 209-й казачий охранный батальон, сформированный в Варшаве из трех самостоятельных рот за три месяца до восстания. С мая 1944 г. частью командовал полковник Сергей Краковский. В отчетах также встречается информация о том, что в «резне Воли» одинаково могли принимать участие конвойно-охранная сотня СД и казачий полицейский батальон СС, насчитывавший 250 добровольцев (они могли и составлять 209-й казачий охранный батальон). «Казаки, насколько я знаю, подчинялись Райнефарту. Они были отведены, примерно, через три недели»[364], — показал после войны бывший губернатор Варшавского дистриктa дp. Людвиг Фишер. Несколько сотен казаков воевали до начала октября в составе боевой группы «Шмидт». Два солдата этого соединения — вице-капрал Геннадий Осморкин и рядовой Дмитрий Сушин — были награждены серебряной и бронзовой медалями Знакa отличия для восточных народов «За храбрость» 2-го класса с мечами — за борьбу с повстанцами во время оцепления Варшавского гетто, когда они препятствовали взаимодействию повстанцев с отрядами АК, расположенными недалеко от Варшавы[365].

В столице Польши также находились IV казачий батальон 57-го охранного полка подполковника Цвиста и 69-й казачий эскадрон под командованием майора Виттмaна (встречается упоминание о майоре Гансе Гельмуте Пирнере, которого позже заменил майор Вильгельм Фикерман). В задачу этих подразделений входили патрулирование полосы оцепления и препятствование проникновению партизан из Кампиноской пущи в Жолибож. За эту службу полковник Эбехард Шмидт-Райнталер и фельдфебель Фердинанд Шефер были награждены Немецкими крестами в Золоте — первый 29 августа и второй 29 октября 1944 г. Кроме того, принимали участие в боевых действиях в Варшаве 572-й казачий пехотный батальон (полковник Зиновьев) и по некоторым данным — 631-й казачий пехотный батальон. После подавления восстания в Варшаве численность отдельных казачьих частей выглядела следующим образом: IV батальон 57-го охранного полка — 490 солдат, 69-й эскадрон — 366, 580-й дивизион — 160, 572-й батальон — 260[366].

Указанные выше формирования казаков вполне могли быть использованы в боях с группой «Кaмпинос» капитанa Юзефa Кржичковскoгo «Шимонa» (с 16 августа майорa Альфонсa Котовскoгo «Оконья»), о чем есть упоминания в докладе поручика «Долина»: «7.8.44 в 12.00 столкновение 1-го взвода в Липкове с казаками, а затем в 20.30 во время акции в районе Кочарги— Зeлонка — Войцeшин — Выгленды — Божецин. Противник, рассеянный на следующий день, покинул укрепления в этих деревнях и спешно отступил. Собственные потери: 7 убито, 2 ранено. Потери противника неизвестны, захвачен 1 пистолет, 2 винтовки и боеприпасы»[367].

Скорее всего, речь идет о 572-м казачьем пехотном батальоне полковника Зиновьева, который участвовал в операциях «Звездопад I» и «Звездопад II» (хотя также нельзя исключать, что это мог быть сводный полк СС РОНА ваффен-штурмбаннфюрера Ивана Фролова) и о котором говорится в сообщении «Директора Тухольского» от 27 августа: «По южным окраинам Кампиноской пущи рыщет группа казаков, которая совершает жестокие изнасилования и насилие в отношении местного населения. Во второй половине дня 26.VIII она напала на Божецин, насилуя женщин, убивая людей и т. д. Польское население ждет помощи от отрядов польских партизан. Проведение ликвидационной акции по отношению к этой группе казаков имело бы огромное значение, с точки зрения поднятия духа населения и его уверенности в боеспособности польских отрядов. У меня сложилось впечатление, что эта группа является частью сил, которые действуют около Ласек»[368].

Немецкие сообщения указывают на то, что 572-й казачий батальон 18 октября 1944 г. был отправлен по железной дороге в Томашув (входил в состав 532-го тылового района). Еще в середине октября из группы армий «Север» прибыл в Сохачев железнодорожным транспортом 443-й казачий батальон, насчитывавший 500 человек и ранее подчиненный XXXXV (45-му) танковому корпусу[369].

В Варшаве также находился 13-й белорусский охранный батальон полиции безопасности, состоявший из семи рот и насчитывавший в своих рядах около 1000 человек. Белорусы в основном были представлены довоенными кадрами офицеров польской армии и РККА, которые носили звания, соответствовавшие их должностям — помощник командира взвода (Zugführer) и командир взвода (Oberzugführer)[370]. О присутствии белорусской части в Варшаве встречаются упоминания уже 3 августа. Белорусы охраняли дома и немецкие учреждения, полицейские участки в районе аллей Шуха, Роз и Уяздовскиx, а также вблизи улиц Кошиковой и Вeйской. Во время подавления восстания, по всей видимости, принимал участие весь батальон, но без 4-й роты[371].

За участие в боях с повстанцами обер-фельдфебель Илья Санец (Занец?) был награжден золотой медалью «За храбрость» 2-го класса для восточных народов. Этот белорусский унтер-офицер «находился 13.9.44 г. во втором взводе 1-й роты в районе Сильце, когда был переведен на южный рубеж. Из-за плохо просматриваемой местности [покрытой виллами и садами] немецкий командир взвода должен был разделить подразделение белорусов и передать Санецу половину своего взвода, поскольку последний унтер-офицер погиб накануне. После определения конечной цели командир взвода отделился от Санеца, и оба полувзвода пошли в атаку независимо друг от друга. Сопротивление повстанцев было очень сильным. Немецкий командир взвода быстро заметил, что крыло под командованием Санеца продвигалось вперед. Хотя Санец упал во время боя со стены на левую ногу и встретил трудности в период атаки, он с неизменной силой воли продолжил наступление, первым атаковал и самостоятельно начал развивать успех с достигнутых позиций, когда к нему пробился немецкий командир взвода. Санец прорвал одну из сильно укрепленных позиций, благодаря своей храбрости и командирским качествам, и шел вперед намного быстрее, чем соседние отделения, что значительно облегчило дальнейшее продвижение. Атака продолжалась до наступления ночи, около 2 часов, и вновь впереди всех был Санец, люди которого первыми заняли новое здание, хотя оно находилось под перекрестным огнем. Когда немецкий командир взвода был вызван к командиру роты, Санец обезвредил еще двух скрывавшихся бандитов, бросив ручную гранату… Санец со своим батальоном с 3 августа 1944 г. принимал участие в боях на Фельдхерналлее [ул. Пулавская], в боях на улицах и в домах между аллеями Шуха и Розы, в боях за гусарские казармы, на Дорфштрассе и Зольдатенштрассе [улицы Вейская и Боньча] и в Сильце, как и до этого — во многих боях в Белоруссии, и доказал свою храбрость. Поэтому предлагаю наградить Илью Санеца медалью “За храбрость” для восточных народов 2-го класса в золоте. Я считаю его наиболее достойным для этой награды, как первого в 13-м батальоне»[372].

Тем временем действия белорусов из 1-й роты 13-го охранного батальона полиции безопасности в Мокотуве воспринимались поляками, как борьба с украинцами. Подразделения, находившиеся на улице Кадетов, уже 9 сентября осадили улицы Бонча и Суцесорскую, вели наступление по параллельным улицам Закржевской, Степинской и Горской. Наступление было остановлено подразделениями подполковника Станислава Каминского (псевдоним «Даниэль») — основными силами батальона «Рысь» под командованием капитана Анджея Чайковского (псевдоним «Гарда»); эта часть состояла из особой роты «Боевая диверсия», двух взводов роты «К 1» поручика Мариана Шлиферза (псевдоним «Вирский») из полка АК «Базта». Благодаря контратаке взвода «Елень» ротмистра Леха Глуховского (псевдоним «Ежицкий») были отбиты заводы на улице Степинской. Тем не менее, немцам удалось использовать для транспортировки улицу Черняковского, которая находилась вне радиуса действия повстанческих гранатометов, включая трофейных противотанковых гранатометов «Панцершрек».

На следующий день подразделения батальона «Рысь» использовали паузу в боях для укрепления своих позиций. 11 сентября начался интенсивный обстрел артиллерии и минометов, который возвестил о наступлении на Сильце. Две роты силой 250 человек, поддерживаемые двенадцатью танками и штурмовыми орудиями, стремились взять высоту на улице Бонча. Однако неоднократные попытки захватить позиции ротмистра «Гарды» не увенчались успехом, хотя белорусам удалось окопаться вблизи от передовой. На следующий день повстанцам северной части вновь пришлось вести ожесточенные бои: «Внимание противника направлено на Вислу, доказательством чему является сосредоточенный огонь немецкой артиллерии в этом направлении… на участке капитана Януша [Вышомирского], — ротмистр Гарда, всего лишь слабая деятельность артиллерии, танков и пулеметов»[373], — докладывал комендант V района, подполковник Адам Ремигиуш Грохольский (псевдоним «Валигура»).

Следующий день начался с обстрела штурмовых орудий и тяжелого оружия пехоты, а вечером свой удар нанесли бомбардировщики «Штука» (Ju-87 D), уничтожив два опорных пункта сопротивления, в том числе кварталы ротмистра «Гарды». Под воздействием этих ударов командующий участка обратил внимание подполковника «Валигуры» на переутомление и тяжелые потери подчиненных, а также «на катастрофическое состояние зданий, которые защищаются». Потери повстанцев 10 и 12–14 сентября составили 28 убитых и 48 раненых. Поручик «Вирский» докладывал, что в его роте не было ни одного командира взвода. Решающим оказался день 15 сентября, когда позиции батальона «Рысь» были атакованы с трех сторон, в том числе белорусами с севера — повстанцы отошли на угол улиц Дольней и Писечинской. Именно тогда был тяжело ранен ротмистр «Ежицкий», а его взвод прекратил существование. Оборона Сильце стоила 300 убитых и раненых из рядов полка АК «Валигура». Генерал Рор получил свободу действий в направлении Чернякува и Сикирок, захватив горящее Сильце во многих местах.

В то же время серебряными медалями Знакa отличия для восточных народов «За храбрость» 2-го класса были награждены ефрейтор Анатолий Юревич и унтер-офицер Петер Монич, служащие 13-го охранного батальона полиции безопасности. Первый из них был связным, который «выполнял свои задачи образцово и мужественно в течение дня и ночи, несмотря на интенсивный огонь снайперов… После передачи через него данных 11.9.44 он встретил около 19 часов на Дорфштрассе [улица Вeйская] группу из своей роты, которая переходила на новые позиции, но двигалась в неправильном направлении, в результате чего могла быть атакована и уничтожена повстанцами. Юревич, не обращая внимания на огонь, решительно побежал через открытое пространство и в последнюю минуту спас группу от опасности. В результате быстрых действий Юревича и его смелости была предотвращена потеря всей группы». В то же время Монич, «не будучи старше 20 лет, уже был командиром [батареи] минометов 82 мм [81 мм] минометов. Он отличился не только в Белоруссии в боях с бандами, но и здесь одним из первых белорусов в 13-м батальоне был награжден 3.8.44 в Варшаве серебряной медалью “За храбрость” 2-го класса для восточных народов. С тех пор Монич принимал активное участие в боях со своей минометной батареей, действуя сначала в составе роты [Kompanieverband], а позже в виде отдельной группы [Einzelgruppe], которая постоянно направлялась туда, где требовалось подавить сильное сопротивление. Монич никогда не подводил, всегда проявлял смекалку, за свою храбрость и точность он неоднократно получал благодарности немецких офицеров. Для дальнейшей мотивации молодой группы Монича, предлагаю отметить его необычайное мастерство и мужество»[374].

Знак «За ранение» 3-й степени (Verwundetenabzeichens in Schwarz) получил рядовой Михаил Корбутов за бои 23 сентября. Подобными знаками также были отмечены два ефрейтора, Графин Бейко и Филипп Сергенин, за ранения 26 сентября. После боев белорусский батальон, имевший к тому моменту численность около 600 полицейских, был выведен из Варшавы, а его отдельные подразделения были разбросаны по всей Европе[375].

В районах Воля, Старый город и Чернякув вел боевые действия 1-й Восточно-мусульманский полк СС, подчиненный ударной группе Дирлевангера. Частью командовал штурмбаннфюрер СС Франц Либерман. Поведение центральноазиатских солдат не выходило за рамки стандартов, принятых в особом полку СС Дирлевангера. «Туркестанцы также воевали на нашей стороне во время операции и были абсолютно бесполезны для нас. Даже социально непригодных из концентрационных лагерей или осужденных из вермахта мы ставили выше»[376], — вспоминал анонимный унтер-офицер из II батальона. В общей сложности были убиты 48 «туркестанских» рядовых и унтер-офицеров, 186 получили ранения (в том числе 9 офицеров), а семь солдат пропали без вести. 575 добровольцев из Центральной Азии пережили бои в Варшаве. В октябре 1944 г. они вместе с частью Дирлевангера переехали в Словакию.

Гражданское население часто путало туркестанцев (так немцы определяли представителей Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана) с калмыками, которые не воевали против повстанцев, потому что их не было тогда в Варшаве. Калмыцким кавалерийским корпусом (Kalmückisches Kavalleriekorps) командовал подполковник Бергер фон Пипгора. В июле 1944 г. калмыки были переведены в дистрикт «Радом», где они занимались борьбой с партизанским движением и охраняли местные оборонные предприятия, работавшие на Третий рейх (Кельце, Радом, Скаржиско-Каменна, Шидловец). Когда в Варшаве началось восстание, калмыцкие добровольцы «умиротворили» десять населенных пунктов на Кельчищине[377].

В составе войск, принимавших участие в подавлении восстания в Варшаве, также были азербайджанские части. С первых дней восстания действовал II батальон соединения особого назначения «Горец» под командованием майора Хуберта Мартельсмана. В его составе были три азербайджанские роты (5-я, 6-я и 7-я) и одна северокавказская (8-я). Немецкий лейтенант запаса Алоиз Майкснер из 6-й азербайджанской роты 10 октября 1944 г. был награжден Золотым Немецким крестом. В составе ударной группы Дирлевангера вел бои I батальон 111-го азербайджанского полка. Батальоном командовал капитан Вернер Шаренберг. Азербайджанцы воевали в составе боевой группы Райнефарта, большая часть из них была подчинена Дирлевангеру, а 7-я рота находилась в составе боевой группы «Рeк» (командир майор Макс Рeк). Это подразделение вело бои в районе Вольскиx кладбищ, где были уничтожены 2-й и 3-й взводы роты, так как личный состав подразделения специализировался на боях в горной местности, но не был готов к боевым действиям в городских условиях.

Азербайджанский совет ханов (Курултай, Меджлис) через три недели после начала восстания — 22 августа 1944 г. — выступил с безуспешным протестом против использования азербайджанских солдат в борьбе против поляков, которые положительно отнеслись к эмигрантам из Азербайджана после 1918 г. Тогда немцы выпустили меморандум, в котором объясняли, что азербайджанцы не воюют против польского народа, а сражаются против «коммунистического мятежа». В показаниях Густава Давидхазы встречается следующий фрагмент: «По дороге я должен был проходить мимо квартиры азербайджанских казаков [II батальон соединения «Горец» или I батальон 111-го Азербайджанского полка. — Прим. авт.]. Уже издалека я услышал громкое, монотонное пение пьяных. Когда я приблизился, я заметил несколько молодых девчат. Нескольких из них жестокие кочевники загнали в дом. Страшный хохот сопровождал эту десятку. Еще долго звучали в моих ушах беспомощные крики этих несчастных, которых насиловали до смерти»[378].

1 октября 1944 г. в составе 9-й немецкой армии было зарегистрировано 3460 “туркестанских и кавказских” добровольцев, при этом 1442 служащих этих подразделений пропали без вести. После окончания восстания часть I батальона 111-го азербайджанского полка осуществляла контроль за эвакуацией повстанцев после капитуляции. В то время в первом подразделении батальона насчитывалось 243 азербайджанских солдата, во втором — 264. В последующем эти подразделения были переведены в Нойхаммер (польск. Свентошув), а оттуда в Хусум, в район Северной Фризии в земле Шлезвиг-Гольштейн. Между тем II батальон соединения «Горец» с 22 октября по 28 ноября подчинялся командованию IV танкового корпуса СС. В свою очередь, начальник 532-го армейского тылового района получил 15 октября дополнительные силы в виде двух батальонов: 830-го волго-татарского пехотного батальона и 791-го туркестанского пехотного батальона, которые несли службу рядом с 790-м туркестанским пехотным батальоном[379].

Вопрос об участии украинцев в подавлении восстания в Варшаве вызывает много споров и эмоций. В Польше широко распространено мнение о том, что подразделения 14-й галицийской дивизии добровольцев СС (14. Galizische SS-Freiwilligen-Division) под командованием бригадефюрера СС Фрица Фрайтага были ответственны за многие массовые убийства населения польской столицы[380]. Украинцам были приписаны преступления других формирований, потому что поляки под воздействием информации, которую они слышали о массовых убийствах, совершенных на Волыни Украинской повстанческой армией (и в Восточной Галиции Украинской национальной самообороной), определяли все русскоязычные «восточные» иностранные части, воевавшие на стороне Третьего рейха, как украинские. Это, однако, не означает, что никто из украинцев не участвовал в подавлении восстания. Перед «часом В» две украинские охранные роты (80–150 человек) временно располагались в районе аллеи Шуха и по улице Вавельской в здании бывшeй Высшей школы политических наук. Вполне возможно, что первое подразделение могли спутать с белорусским батальоном полиции безопасности. Другое предположение, выдвинутое Адамом Боркевичем, основывалось на отчете подпоручика Ежи Модро, псевдоним «Рараньча» (опиравшегося, в свою очередь, на «документы убитого старого украинского унтер-офицера»). Сорок украинцев работали в качестве охранников в тюрьме Павяк. Но нет никаких доказательств, что эти полицейские принимали участие в убийстве населения[381].

По-прежнему есть сомнения относительно украинцев, которые воевали в составе II батальона особого полка СС Дирлевангера. Однако, где и когда они воевали, в каких боях принимали участие? В составе войск, подчиненных фон дем Баху, был смешанный 34-й полицейский стрелковый полк под командованием подполковника охранной полиции Франца Вихмана. Полк имел в своем составе один немецкий батальон и два смешанных (II и III), где служили немцы и украинцы. В середине сентября 34-й полицейский полк состоял из 37 офицеров, 651 солдата и 982 добровольцев-иностранцев. Полк был выведен из 4-й немецкой армии в начале сентября 1944 г. и 8 сентября прибыл по железной дороге в Блонe. Перед этим 2 сентября Вихман был заменен на своей должности майором охранной полиции Нахтвайом, который ранее командовал III батальоном. На следующий день штаб полка и его I и II батальоны прибыли из Каролиненталя (польск. Голубюв) на северо-восток Лыцка (польск. Элк), а затем в Блонe. Украинцы также принимали участие в антипартизанских операциях «Звездопад I и II». После этого, перед транспортировкой, I батальон 34-го полка провел вместе с частями полиции большую октябрьскую облаву на территории эвакуированной Варшавы, с целью полной очистки города[382].

В боевых действиях в Варшаве также приняли участие 400 полицейских из Украинского легиона самообороны (УЛС), известного как 31-й охранный батальон полиции безопасности под командованием полковника Петра Дьяченко. УЛС находился в Варшаве с первых дней сентября[383]. По-прежнему немалую проблему представляет то, где дислоцировался и вел боевые действия Украинский легион самообороны. По словам очевидцев событий, украинцы размещались в районе улицы 6 августа (сегодня — аллея Освобождения / Нововейская) или на улице Розбрат во время немецкого наступления на Повисле. Согласно немецким данным, в боях за Повисле погибло 10 добровольцев и 34 были ранены. Потом, 13 сентября, началось немецкое наступление на Верхний Чернякув. В этих боях УЛС до 23 сентября удерживал позиции, расположенные между нынешним парком им. Рыдзa-Смиглoгo и Вислой. Атаки проводились в направлении улиц Вилановской и Людной. Украинцы могли окопаться на набережной Костюшко, а позже занять позиции к востоку от улицы Фраскати. Противником УЛС были остатки подразделения «Кедив» Варшавского округа АК «Коллегия А» под командованием лейтенанта Болеслава Горецкого, псевдоним «Шница», часть 2-й роты батальона «Зоська» из группировки «Радослав», а также группа разведчиков-берлинговцев, I и III батальоны 9-го пехотного полка. Именно тогда украинский легион, официально называемый в документах батальоном полиции безопасности, понес тяжелые потери.

Затем Украинский легион был переведен на край Кампиносской пущи, в район Лешно, где вместе с 34-м полицейским полком блокировал подступы к Варшаве[384]. Группа Дьяченко участвовала в преследовании партизан. 24 сентября Украинский легион зачистил село Заборувек в ответ на действия АК против немецких подразделений в Кампиносском лесу. Через три дня началась операция «Звездопад I» и сразу за ней — «Звездопад II», которые продолжались до 1 октября. Легион принимал участие в этих мероприятиях и пытался снизить активность группы АК «Кампинос». Эти действия привели к почти полному уничтожению партизанских отрядов под Якторoвом (Будах Зосиных).

За день до капитуляции повстанческих сил 9-я немецкая армия сообщила о наличии в своих рядах 2677 «русских и украинских» добровольцев, в то время как раньше по штатам числилось 3956 человек[385].

Боевая группa АК «Кампинос» доставляла немцам немало хлопот, поскольку уже с середины августа 1944 г. она угрожала немецким коммуникациям Варшава — Блонь и Блонь — Модлин, а также оказывала поддержку повстанцам[386]. Германское командование приняло решение о проведении антипартизанской операции. Среди сил, привлеченных к акции, была особая команда полиции безопасности из IV танкового корпуса СС. К оперативным мероприятиям также привлекались 308-е и 325-е подразделения фронтовой разведки и группы «Виддер» и «Деллерт». С конца августа эти органы немецких спецслужб (в первую очередь полиции безопасности) начали собирать материалы, направленные на разработку польского подполья в Кампиносском лесу[387].

Немецкие войска вели боевые действия в основном в районах, окружавших восставшую Варшаву. С 29 июля до 15 сентября произошло, как минимум, 32 боевых столкновения. Партизаны не имели точных сведений о силах противника: «Немцы заняли позиции вокруг Варшавы от Млоцины через Влохи, Окенцие и до Виланува. Опорные пункты и позиции на этой оборонительной линии удерживаются танковой дивизией [СС. — Прим. авт.] «Викинг», Судецкoй [?], Герман Геринг». Поляки, однако, не бездействовали: «На площади Мокотoва, в районе Служева, мы атаковали подразделения дивизии “Герман Геринг”. 40 немцев убиты, уничтожен 1 танк, захвачен автомобиль, оружие, боеприпасы и оборудование для минирования»[388].

Особенно немцев беспокоил разгром в Трускаве в ночь с 2 на 3 сентября III батальона РОНА подразделениями АК Адольфа Пильха («Долина»). Это нападение стало причиной усмирения польских партизан, которое проводилось в рамках «борьбы с бандами», а точнее — в рамках известных теперь операций «Звездопад I и II».

22 сентября командование 9-й армии отдало приказ о проведении операции «Звездопад». Приказ был направлен во все армейские соединения, а также полицейским силам из Сохачева и Ловича, которые располагались непосредственно рядом с Кампиносской пущей. Так как район операции — между Вислой и Бзурой и дорогой Варшава — Лешно — Кампинос — Брохов — находился в конце 9-й армии, то эта территории была в зоне ответственности 532-го тылового района, которым командовал генерал Фридрих Бернхард. Оперативное соединение Бернхрада состояло из двух групп — северной (полковник Герхард Кляйн, начальник военной школы 9-й армии), силы которой использовались в качестве «молота», и южной (командир — майор охранной полиции Нахтвей), которая, согласно тактике, испытанной в рамках многих операций по «борьбе с бандами», должна была стать «наковальней». В группу Кляйна входили подразделения, сформированные на базе частей быстрого реагирования (батальоны z) 3-й и 5-й танковых дивизий СС, танково-парашютной дивизии «Герман Геринг», 183-го охранного батальона, а также роты быстрого реагирования военной школы 9-й армии и 73-й пехотной дивизии. В качестве усиления группе были приданы 500-й саперный батальон, 743-й противотанковый дивизион, шесть взводов бронетранспортеров и артиллерийский дивизион из трех батарей. В общей сложности группа насчитывала 3 тысячи солдат и офицеров. В группе Нахтвея находились солдаты восточных войск, украинские полицейские из 34-го полицейского полка и 31-го батальона СД, 737-й инженерно-саперный батальон, рота танков из 19-й танковой дивизии, две артиллерийские батареи и четыре взвода бронетранспортеров.

Первой задачей сил карателей являлось наступление с севера (Дубровa — Ломянки — Дзеканов — Вулка Венглoва) в направлении на Пальмиру, Трускав и, в случае успеха, немцы предполагали достичь Адамувeк и Янувeк. На следующем этапе следовало овладеть Цeбулицaми Дужеми, Совьей Волей, Боркoвeм, Александровой, Крогульцей и Лавувой. На заключительном этапе от партизан нужно было очистить Грабины и Заборувку, а затем Хеленувку, Новое Дуброво, Новые Буды и Лешно, а также обеспечить охрану территории, через которую проходит дорога Лешно — Кампинос — Сохачев. В целом на операцию отводилось 4–5 дней.

Операция «Звездопад» началась 27 сентября. Немцы атаковали партизан со стороны Совьей Воли, Брзозувцей, Янувцев, Поцешей и Заборув Лешны. Уже в первый день боевая группа «Север» заняла район Чечотки, Малоцыцые, Лосья Вулка, Янувек, в то время как южная группа достигла линии Поцеши — Заборув Лесьны. После авиаразведки в 15.45. был нанесен бомбовый удар по Вeршax, где было сосредоточено партизанское командование. После удара восьми бомбардировщиков Ju-87 деревня была почти полностью разрушена. Вечером началось отступление части группировки в западном направлении, но некоторые отряды из округа «Хaллерово» были расформированы и рассеялись в районе Сохачева и Шиманова — как, например, отряд «AL». Силы майора «Окуня» насчитывали тогда 1,5 тысячи партизан и 400 ополченцев, вместе с ними отступало от 100 до 150 немецких военнопленных. В конечном итоге, колонна растянулась на несколько километров. 28 сентября партизаны достигли Белины[389].

На следующий день операция «Звездопад» возобновилась. Началось преследование поляков, численность которых немцы оценивали в пределах 1–2 тыс. человек. Преследование осуществлялось с помощью моторизованных подразделений — пехотных взводов на бронетранспортерах. После совещания командование партизан решило не оставлять лагеря, что не самым лучшим образом отразилось на маневренности повстанцев, — это впоследствии и стало основной причиной, почему произошел распад группa AК «Кампинос» в Якторoве. В 16.00 большинство партизан начали второй этап перехода, во время которого отряды проходили мост на реке Утратa (здесь впервые произошли бои с моторизованными группами немцев на бронетранспортерах), а затем шли по дороге Блонe — Сохачев и железнодорожной линии Варшава — Сохачев. Польская группа АК “Кампинос” повернула на юг после столкновения в Сероки-Парцел, другая стычка произошла между Басинем и Станиславувом. Партизаны отошли в Баранов[390].

Отступающая на юг партизанская группировка вынудила немцев увеличить силы преследования, для чего была сформирована группа «Кёниг», состоявшая из двух батальонов 70-го гренадерского полка, двух рот быстрого реагирования из IV танкового корпуса СС, бронепоезда № 30, который прибыл в Бараново, а затем в Якторув. Между тем ряды группы AК «Кампинос» значительно сократились из-за дезертирства партизан. Утром 29 сентября в ней числилось 1,2 тыс. человек. В этот момент немецкие самолеты-разведчики установили, где находилась колонна поляков, которые остановились на дороге, вместо того чтобы пробиваться к лесам около Скерневице[391].

Майор «Окунь» не решился утром на прорыв железнодорожной линии Варшава — Скерневице. Эта ошибка повлекла за собой трагические последствия. Уже в 9.45 произошел первый боевой контакт польских партизан с немецкой группой преследования. Из населенного пункта Каски подошли бронетранспортеры и сразу же уничтожили пять конных повозок. Вскоре немцы получили дополнительную поддержку со стороны подразделений 70-го гренадерского полка. Партизан также начал обстреливать с воздуха разведывательный самолет Focke-Wulf Fw 189 Uhu, который удалось сбить с помощью пулемета подпоручику Андрею Плонскому (псевдоним «Хлебович»). Это был последний успех поляков. Попытку прорыва предприняли роты поручика Тадеуша Гаворского (псевдоним «Лава») и партизаны из взводов Ипполита Тумиловича (псевдоним «Янковский»), Януша Вар-минского (псевдоним «Негр») и Станислава Пашкуция (псевдоним «Леопард»). Последующие польские атаки натолкнулись на огонь немецкой пехоты, бронепоезда № 30, прибывшего из Жерардува, и танкового взвода (19-я танковая дивизия) из Городища.

Майор «Окунь» потерял управление боем и над своими силами, которые он к 16.00 сумел с большим трудом довести до блокированной железнодорожной линии. Дезорганизованным остаткам отрядов пришлось отойти к дренажным канавам. Тогда инициативу взял в свои руки поручик «Долина». Он прорвался со своей группой в 50 человек через немецкие линии блокирования. Второй группе, которой удалось прорваться, был отряд улан в количестве 200 человек (II и IV эскадроны).

Группа AК «Кампинос» была разгромлена и рассеяна. До 22.50 немцы достигли всех целей операции. Часть партизан была расстреляна на месте (в том числе подпоручик Ян Рачковский, псевдоним «Мотор»), другую — немцы взяли в плен (например, подпоручика Юзефа Регульского, псевдоним «Бeлый»). Мероприятия по очистке Кампиносского леса проводилась боевой группой «Север», дошедшей до Кажина Немецкого и Сецыминки. В районе Полесья и Чисового войска встретились с подразделениями группы «Юг». 1 октября операция «Звездопад» завершилась. Польские источники и исследования говорят о 100–250 убитых, в числе которых оказался и майор «Окунь» (хотя, по разным данным, он мог быть расстрелян своими подчиненными или совершил самоубийство), о 30–300 раненых и 150–200 пленных[392].

Немцы убили 400 партизан и 150 взяли в плен, в то время как у них было четыре убитых и 14 раненых (в том числе семь иностранных добровольцев). Кроме того, во время поиска они захватили 137 винтовок, 11 автоматов и 17 пулеметов, а также эвакуировали 924 мужчины и 1033 женщины. Район Кампиносская пуща был полностью зачищен[393].

Почти в каждой большой немецкой части, включая войска СС (по крайней мере, с 1943 г.), служили «добровольные помощники» — так называемые Hilfswilligen (Xиви). Наибольший процент среди восточноевропейских иностранных добровольцев в сухопутных силах Германии составляли русские, которых служило у немцев около 300 тыс. человек, на втором месте были украинцы — около 220 тыс. человек. Третье место занимали взятые в 1941 г. военнопленные из центральноазиатских республик — около 180 тыс. туркестанцев (так немцы определяли казахов, киргизов, таджиков и узбеков). С 1943 г. в каждой немецкой пехотной дивизии служило по штату 700 «хиви», которые отвечали в соединениях за вопросы снабжения и логистику. В октябре того же года ОКХ расширило сферу службы «хиви» в соединениях, увеличив их количество по штату до 2005 человек. Практически точно такая же картина сохранялась в немецких пехотных дивизиях в 1944 г. Известно, что в германских соединениях обычно служило около 1454 «добровольных помощников», которых набирали из числа советских военнопленных и гражданских лиц с оккупированной территории СССР. Между тем в немецких танковых дивизиях образца 1944 г. служило 714 «хиви», в чем можно видеть сокращение численности «добровольных помощников» по сравнению со штатами 1943 г. на 256 человек. В июле 1944 г. в четырех немецких группах армий на Восточном фронте воевали 205 тыс. восточноевропейских иностранных добровольцев, в том числе 186 тыс. «хиви».

В частях и подразделениях 9-й полевой армии и корпусной группы фон дем Баха, которые принимали участие в подавлении восстания в Варшаве, численность «добровольных помощников» доходила до 8–9 тыс. человек. С августа по октябрь 1944 г. восточноевропейские иностранные добровольцы входили в состав следующих соединений германской армии в Варшаве: 3-я и 5-я танковые дивизии СС, 19-я и 25-я танковые дивизии, танково-парашютная дивизия «Герман Геринг», 73-я пехотная дивизия, дивизия крепости «Варшава», 1131-я гренадерская бригада. Следует также сказать, что даже штаты охранных частей и соединений предусматривали использование «хиви» (например, 638-й и 258-й охранные батальоны 57-го охранного полка, соответственно 21, 58 и 213 «добровольных помощников»). Конечно, эти части и подразделения меняли свою дислокацию. «Хиви», входившие в состав различных частей и соединений, безусловно, сталкивались с польскими повстанцами во время выполнения продовольственных задач. В составе 9-й немецкой полевой армии на 1 октября 1944 г. служил 8071 доброволец из Восточной Европы (без различия — восточные войска, восточные легионы и «хиви») при штатах 11 223 человека[394].

Трагическая судьба варшавского восстания оказала большое влияние на новейшую историю Польши. Вот почему так важно, чтобы эта кровавая история была очищена от инсинуаций. Только принцип объективной беспристрастности способен представить историю одного из крупнейших польских восстаний в соответствии с исторической правдой. В первую очередь, это касается старого мифа о «калмыках», «монголах», «украинских выродках» из дивизии СС «Галиция» и «власовцах», принимавших участие в убийствах поляков во время восстания в Варшаве. Даже сейчас еще можно встретить откровенную дезинформацию о казаках, которых перебросили в Варшаву из Италии (sic!), или о танковой дивизии СС «Герман Геринг» (sic! — 1-я парашютно-танковая дивизия «Герман Геринг» — Fallschirm-Panzer-Division 1. «Hermann Göring»), имевшей танки «Тигр» (sic!). Хотя известно, что Pейхсмаршал не получил эти машины от Шпеера (правда, он смог осенью 1944 г. выбить для своих частей танки «Пантера»). Однако в Варшаве подчиненные Геринга сражались на старых средних танках (Pz.Kpfw. IV).

В Варшаве танкoв «Тигр» находилось не более шести штук и они ничем не отличились. Они были на вооружении 9 (тяжелoй) роты 3-го танкогo полкa CC (9 /schwere/ Kompanie SS-Panzerregiment 3) в боях под Варшавой — поврежденные и отремонтированные экземпляры были подчинены дo 12 и даже 15 августа специальной импровизированной бронетанковой роте 3-го батальонa подготовки и замены танковыx гренадерoв СС (SS-Panzer Grenadier Ausbildung und Ersatz Bataillon 3), расположенной рядом с ремонтной мастерской в районе «Штауфер-Касернe» (сегодня Генеральный штаб Войскa польскогo) на ул. Раковицкая 4a. Рота занималась защитой этого объекта и эвакуацией раненых в аэропорт Окенцие. Разговоры о ее вездесущности являются результатом войны слов; их можно встретить, в частности, в гимне батальона АК «Парасоль» — «Палацик Михла» («Хотя на “тигры” [Pz.Kpfw. VI Tiger] у них Bиcы [самозарядный пистолет VIS-35], тo крутые есть парни из Варшавы»), который сочинил Юзеф Щепанский (псевдоним «Зютек»), и в периодической печати восставших. Важен также объективный взгляд на генерала Андрея Власова и советских граждан, сотрудничавших с Германией[395].

При объективном описании восстания в Варшаве особое значение имеют немецкие документы, запросы, полученные из Третьего рейха, поскольку они составляют основу для изучения событий, происходивших в польской столице. Следует также учитывать, что самые чудовищные преступления против гражданского населения остаются для исследователей «тайной за семью печатями» из-за отсутствия желания у ветеранов немецкой полиции, СС и вермахта сознаваться в своих деяниях. Хуже того, практически ни один из немецких историков не попытался спросить ветеранов о том, что конкретно происходило на улицах восставшей Варшавы.

Перевод с польского Д.А. Жукова, И.И. Ковтуна

История существовавших в Третьем рейхе войск СС традиционно вызывает большой интерес у отечественных и зарубежных историков и читателей. Во многом это связано с тем, что данная структура представляла собой один из самых известных прецедентов создания в государстве, помимо обычных вооруженных сил, своего рода «дублирующей», «политической» армии. Но подобные вооруженные формирования существовали практически во всех авторитарных государствах Европы того периода. В качестве примера можно привести Добровольческую милицию национальной безопасности («чернорубашечников») в Италии или «Глинкову гвардию» в Словакии. Не было исключением и возникшее 10 апреля 1941 г. на руинах развалившейся Югославии Независимое государство Хорватия (НГХ). Хорватский аналог СС — Усташская войница (УВ) — был официально создан 10 мая того же года и первоначально комплектовался на добровольной основе, но с 1942 г. стал осуществляться и призыв. В конце войны, 1 декабря 1944 г., хорватская армия (Домобранство) и УВ были объединены в Вооруженные силы Хорватии, в составе которых, тем не менее, сохранились элитарные усташские части[396].

Согласно закону, в УВ мог служить любой хорват, достигший 18 лет, при условии членства в усташском движении или «Усташской молодежи», физического и умственного здоровья, арийского происхождения и отсутствия судимости[397]. Малоизвестно, но в ее рядах оказались и представители русской и украинской эмиграции. Рассмотрение этого, бесспорно актуального в силу своей малой изученности, вопроса и было выбрано целью настоящей работы.

Наиболее привилегированной частью УВ считался созданный в первые месяцы независимости батальон охраны поглавника. 15 мая 1942 г. он был развернут в одноименную бригаду, в немецких документах зачастую именовавшуюся, по аналогии с известной дивизией войск СС, хорватским «Лейбштандартом». Среди офицеров бригады был, по крайней мере, один наш соотечественник — представитель древнего дворянского рода Дмитрий Пио-Ульский.

Точно восстановить его биографию достаточно сложно — многие данные разнятся даже в официальных документах. Так, согласно его личному делу, заведенному в министерстве армии и флота Югославии, Дмитрий Николаевич Пио-Ульский (русский, восточно-православный) родился 9 ноября 1918 г. в Новочеркасске[398], а по данным аналогичного дела министерства вооруженных сил НГХ он был поляком римско-католического вероисповедания, родившимся 31 декабря 1918 г. в Уишнице, сыном Николая и Натальи-Марии Готфрид. В заведенном позднее деле главного офицерского управления СС он назван уроженцем хорватского Галдово под Сисаком[399].

В действительности его отцом был российский офицер по фамилии Иванов, погибший в бою с большевиками еще до рождения сына, а матерью — дочь генерал-лейтенанта Георгия Николаевича Пио-Ульского[400], Вера, умершая при родах. Оставшийся сиротой младенец был усыновлен своим дедом и в 1919 г. вывезен им в эмиграцию в Белград. Род Пио-Ульских действительно имел польские корни, и его бабушка была полькой. Однако Дмитрий получил русское воспитание, был крещен в православии и, вопреки данным хорватского личного дела, маловероятно, что он владел польским языком[401].

Точно известно, что в Югославии молодой эмигрант в 1936 г. окончил I Русский кадетский корпус, а спустя три года, 1 октября 1939 г., — королевскую военную академию, с присвоением звания младшего лейтенанта пехоты[402], но дальше информация о нем опять становится противоречивой. По хорватским данным, он последовательно командовал взводами во 2-м горном, 48-м пехотном (с 16 июня 1940 г.) и автомобильном (со 2 марта 1941 г.) полках. В последнем случае речь, вероятно, идет о формировавшемся «полку боевых машин» (танковом). По тем же сведениям, в югославской армии Дмитрий закончил лыжно-инструкторские, противотанковые (по освоению 47-мм пушек), зенитно-пулеметные и автомобильные курсы. По документам СС, младший лейтенант Пио-Ульский был направлен югославским командованием на обучение в танковую школу Крампниц в Германии, а после возвращения служил в 3-м танковом батальоне в Сараево. В действительности такой части в югославской армии не существовало, а в Сараево дислоцировалась 3-я рота 1-го танкового батальона, вооруженного устаревшими французскими танками FT-17 и M-28. Югославскими же данными подтверждается лишь то, что молодой офицер служил взводным в 48-м пехотном полку, в частности, с 4 марта 1941 г. исполнял обязанности командира его саперного взвода[403].

Сразу же после провозглашения независимости НГХ, Пио-Ульский решил связать свою жизнь со службой молодому государству и уже 11 апреля командовал ротой в 1-м Усташском полку Томислава Ролфа (усташская милиция Загреба). С 17 мая он возглавил пулеметную роту гарнизонного батальона Госпича, в составе которого 30 июня в звании лейтенанта[404]Домобранства принял присягу на верность Хорватии и, сражаясь против повстанцев под Грачацом и Доньи Лапцем, получил свое первое ранение — в ногу. С 14 августа Пио-Ульский временно (в период развертывания) руководил II егерским батальоном, а позже принял под командование 14-ю (противотанковую) роту 12-го пехотного полка. В его рядах он активно участвовал в боях под Бихачем, Баня-Лукой, Прийдором, Босански Нови, Санским Мостом и Слунью и был дважды ранен. О заработанной Пио-Ульским репутации говорит полученная в конце 1941 г. служебная характеристика, в которой отмечался его спокойный, добрый и честный характер, очень хорошее общее образование, отличные воинские способности, неизменно примерное несение службы, старательность и расторопность. «Способный и надежный ротный офицер. В боях против мятежников показал хладнокровие и храбрость во всех эпизодах. Очень хорошо влияет на подчиненных». Служба офицера в Домобранстве закончилась 18 ноября 1942 г., когда он был переведен в УВ, где в звании усташского лейтенанта возглавил 3-ю бронероту «Быстрого» дивизиона бригады охраны поглавника[405].

Ее развертывание было начато в Загребе после получения хорватами 3 ноября 1942 г. 10 венгерских танкеток 35M (лицензионная версия итальянской L-3), и первоначально подразделение именовалось бронированной ротой командования УВ. По плану в состав роты должны были входить штаб, два взвода по пять боевых машин и обоз, общей численностью 71 человек (три младших офицера, 11 унтер-офицеров и 57 рядовых). Впоследствии были созданы также 3-й и 4-й гренадерские (по два «противотанковых транспортных средства» — вероятно обычные грузовики, использовавшиеся как средства механизации противотанковых пушек — и 37 человек в каждом) и 5-й саперный взводы. Закончившая формирование рота была переброшена в Госпич и переподчинена штабу 4-й регулярной оперативной бригады УВ[406].

Весной 1943 г. подразделение Пио-Ульского активно участвовало в боях, поддерживая немногочисленные хорватские части, сдерживавшие напор на Госпич и прилегающие районы Первого корпуса Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ). Так, в боях 16–20 марта у Медака и Ловинца действовали четыре танкетки, две из которых, по партизанским данным, были повреждены при подрыве на минах, а одна — огнем противотанковой пушки, и эвакуированы в Госпич. Отступление хорватов из села Широка Кула 20 апреля прикрывали три, а в ожесточенных боях за несколько раз переходившее из рук в руки село Оштарие 28–30 апреля участвовали пять боевых машин, одна из которых была повреждена огнем тяжелого пулемета. При отражении атаки на Госпич 1 мая его защитники захватили поврежденную партизанскую L-3, отремонтированную и пополнившую ряды подразделения Пио-Ульского. В течение всего мая до снятия блокады в первых числах июня — город находился в полном окружении, а бронерота поддерживала регулярные контратаки гарнизона в районе импровизированного аэродрома, через который шло снабжение блокированных. В ходе боев одна танкетка подорвалась на мине[407].

Храбрость и успешное руководство своим подразделением в этих боях принесли молодому офицеру Военный орден Железного трилистника IV класса, которым он был награжден 7 июля 1943 г., а 18 числа предыдущего месяца Пио-Ульский был произведен в звание усташского старшего лейтенанта (со старшинством от 1 октября 1942 г.). Железный трилистник был не единственной его хорватской наградой: 17 января предыдущего года, офицер был награжден малой серебряной медалью поглавника Анте Павелича «За храбрость», а за шесть полученных в боях ранений 28 июня 1943 г. он был отмечен позолоченной медалью «За ранение»[408].

К этому же периоду относится новый поворот в жизни Пио-Ульского — 23 июня он был переведен в состав формирующейся 13-й хорватской горной дивизии войск СС «Ханджар» с присвоением звания ваффен-унтерштурмфюрера и назначением командиром взвода 4-й (тяжелой) роты 13-го разведывательного отряда. Практически сразу за этим, с 28 июня по 8 августа, он прошел курс обучения в высокогорной школе СС в Халайне, а с 28 сентября по 12 октября — в школе противохимической обороны в Целле.

Однако при переводе в СС имела место ошибка, так как хорватское звание «надпоручник» соответствовало эсэсовскому «оберштурмфюрер», присвоения которого (со старшинством от 13 июня 1943 г.) для Пио-Ульского в марте 1944 г. просило Главное управление СС. В связи с этим месяцем ранее командиром 13-го разведотряда — штурмбанфюрером СС Эмилем Кюхлером — была составлена характеристика на него, в которой он писал, что Дмитрий «серьезен и очень скромен. Характер искренний и надежный. Умственное развитие среднее. В кругу товарищей спокоен и сдержан. Исполнителен и открыт в обучении». Со служебной стороны Кюхлер отмечал, что «возможность использовать его по его военной специальности танкового наблюдателя отсутствует. При руководстве и обучении различных взводов тяжелого эскадрона (sik) проявил себя в качестве помощника командира тяжелого эскадрона. Пио-Ульский — страстный солдат. Подходит на должность командира взвода. Подходит для производства в свое старое звание»[409].

В самом конце войны, 1 марта 1945 г., ваффен-оберштурмфюрер Пио-Ульский был переведен из «Ханджара» в учебно-запасной танковый полк СС[410]. В целом, многие подробности эсэсовской службы офицера остаются неизвестными. Так, в документах отсутствуют упоминания о получении им каких-либо немецких наград, но на одной из его фотографий, сделанных в конце войны, хорошо видны Железные кресты I и II классов, а также черный знак «За ранение». По информации, любезно сообщенной нам двоюродным братом офицера, Константином, именно он, при отступлении немецких войск осенью 1944 г. руководил подрывом моста через Дунай между Белградом и Земуном. Ваффен-оберштурмфюрер Пио-Ульский погиб в последнюю весну войны в Венгрии: его следовавший впереди остальной роты танк был подбит советским огнем из засады, но сохранил ход. В последние минуты хладнокровие не изменило ему — осознавая угрозу блокирования колонны, он решил не покидать горящую машину и смог увести ее в сторону от дороги. Это спасло жизни подчиненных и было отмечено полученной его тетей Марией фон Минкельдей посмертной грамотой за подписью Адольфа Гитлера[411].

В бригаде охраны поглавника служил и сын главы Украинского представительства в НДХ[412] Василия Войтановского — Володимир, родившийся в 1922 г. в хорватском Златаре. Хотя его мать — Златка Рожман — была хорваткой. Учитывая воспитание и среду, в которой он рос, вполне корректно говорить о нем как об украинце. Деятель мельниковского крыла Организации украинских националистов Зиновий Кныш писал о семье Василия Войтановского: «Его жена и двое уже взрослых детей [у Володимира была сестра Василия-Теодезия — Прим. авт.] очень хорошо говорят по-украински, не понять, что выросли и воспитывались в Югославии, никогда Украины в глаза не видели»[413].

В одном из послевоенных украинских источников говорится, что Войтановский как студент был «мобилизован усташами в студенческую роту». Вероятно, первоначально Володимир служил в сформированной летом 1941 г. из добровольцев-студентов Загребского университета Усташской студенческой роте, впоследствии переименованной в 13-ю ударную студенческую усташскую роту. Отлично показавшая себя в тяжелых боях под Поуньей и Кордуном, она уже 13 октября в качестве учебной была включена в состав батальона охраны поглавника[414].

В 1944 г. группа танкистов бригады охраны поглавника прошла в Германии учебный курс по освоению танков Pz. IV. Сербский историк Боян Димитриевич предположительно относит его к концу года, но это не так — курсанты вернулись в Хорватию уже летом. В их числе был и курсант-ройник Володимир Войтановский, по итогам обучения получивший звание усташского прапорщика запаса (старшинство — от 15 мая 1944 г.)[415]. После войны по решению югославского суда загребской военной области от 10 июля 1945 г. усташский танкист-украинец был расстрелян вместе со своими родителями. По утверждениям руководителя украинской организации «Просвещение» в Загребе Евгена Мацяха, на тот момент он имел звание лейтенанта[416].

Русские служили еще в первых, формировавшихся на местах, частях УВ, существовавших до ее масштабной реорганизации летом 1942 г. Так, в I Личском батальоне Личско-крбавской бригады служил рядовым Василий Якимов. В ночь с 4 на 5 мая 1942 г. в селе, где дислоцировалось его подразделение, он, на глазах ее семьи, совершил изнасилование девушки, за что 8 мая приказом командира бригады усташского подполковника Анте Мошкова был приговорен к расстрелу[417].

Позже в рядах УВ оказался молодой представитель русского аристократического рода Всеволод Трубецкой. 1 октября 1933 г. он окончил пехотное отделение югославской военной академии и в звании младшего лейтенанта был распределен командиром взвода в 41-й пехотный полк. Спустя четыре года получил повышение до лейтенанта, а 14 ноября 1938 г. — официальное разрешение на брак с Марией Александровной Синицкой, дочерью учителя и профессором женской реальной гимназии Осиека[418].

После обретения Хорватией независимости Трубецкой служил старшим лейтенантом в 9-м пехотном полку Домобранства. Позже он занял должность заместителя командира милицейской группы Купреса, а 14 августа 1942 г. во время ожесточенных боев за этот город, после гибели командира группы, старшего лейтенанта Адальберта Миколи, русский офицер принял на себя командование и удерживал оборону населенного пункта до подхода подкреплений. Продолжал командовать частью после переформирования ее в Купреский добровольческий батальон Домобранства и после передачи осенью 1943 г. в состав УВ, с получением звания усташского капитана[419]. За успешные и храбрые действия в боях 22 августа — 6 октября 1943 г. Трубецкой был награжден Военным орденом Железного трилистника IV класса с дубовым венком. После создания гарнизонных усташских рот Трубецкой командовал одной из них, дислоцировавшейся в Яйце, а на январь 1945 г. являлся командиром 3-го батальона 2-й регулярной оперативной бригады 3-й хорватской пехотной дивизии (Джяково)[420].

Из рядов Домобранства в хозяйственную службу УВ перешли и русские офицеры-интенданты Владимир Нащокин и Николай Билетов — оба выпускники I Русского кадетского корпуса 1930 г.[421]

Отцом первого из них, активного участника усташского движения и еще одного потомка древнего рода, был полковник лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Нащокин. 1 апреля 1933 г. Владимир окончил интендантскую академию и в звании младшего лейтенанта был отправлен заведующим материалами на Дринские интендантские склады, откуда спустя год — 16 апреля 1934 г. — был переведен интендантом в 10-й Таковский пехотный полк. 1 апреля 1937 г. молодой офицер был произведен в звание лейтенанта, а незадолго до начала войны — 6 сентября 1940 г. — получил золотую медаль «За верную службу»[422].

В самом начале 1943 г. Нащокин в звании капитана, отвечавшего за обеспечение, был принят в Домобранство, 1 февраля получив назначение на должность кассира 1-го домобранского добровольческого полка (в следующем месяце дополнительно возглавил его финансовую часть). Затем последовал ряд переводов: 26 мая Владимир принял под командование дислоцировавшуюся в Сараево 3-ю роту обеспечения, а 22 июля стал руководителем финансовой части 3-й горной бригады[423].

Известен конфликт офицера и настоятеля прихода Русской православной церкви за рубежом в Сараево Алексея Крижко, разгоревшийся летом 1943 г. Последний во время богослужений не читал молитв за поглавника Анте Павелича и главу Хорватской православной церкви митрополита Гермогена (Максимова), чем и вызвал недовольство Нащокина. Тот дважды подавал рапорты в Министерство правосудия и богословия с требованием запретить Крижко служить на территории НГХ из-за его антигосударственной деятельности и указывал, что церковь не может посещаться хорватскими военнослужащими[424].

22 сентября Нащокин перешел из Домобранства в УВ, в составе которой с ноября возглавлял финансовую часть 1-й железнодорожной бригады (Загреб). В следующем году получил повышение и за «самоотверженное и успешное исполнение обязанностей» 9 сентября был награжден бронзовой медалью Короны короля Звонимира на военной ленте. 30 октября переведен в запас[425].

Похоже, последняя смена статуса была связана с полученным усташским интендантом дипломатического задания хорватского правительства: он был командирован в Прагу, где 14 ноября состоялось торжественное провозглашение манифеста Комитета освобождения народов России, на очередном заседании которого, 17 декабря, Нащокин зачитал приветственное письмо главы хорватского правительства поглавника Анте Павелича[426].

После войны Владимир Нащокин проживал сначала в Бельгии, а с 1950 г. — в Аргентине, где его семья первоначально оказалась в нищете. Но бывшему офицеру удалось создать свою фирму по изготовлению солдатиков (модели аргентинской армии разных эпох) из папье-маше, чем обеспечить неплохой доход и купить дом в столичном районе Девото. Некоторые заказы поступали даже от аргентинского правительства. В послевоенные годы Владимир поддерживал связь с проживавшими в Аргентине русскими (например, его другом был бывший офицер Домобранства и 1-й казачьей дивизии вермахта Сергей Шпаковский) и хорватскими эмигрантами. Он скончался в 2005 г.[427]

Про Николая Билетова известно, что по окончании в 1936 г. интендантской академии он был распределен на Ядранские склады, а 1 октября 1940 г. повышен до лейтенанта[428]. В Домобранство был принят одновременно с Нащокиным в звании старшего лейтенанта, отвечавшего за обеспечение. Уже в апреле, за образцовое исполнение служебных обязанностей в тяжелых условиях, служивший на 3-м сборном складе обеспечения (Сараево) русский офицер был отмечен серебряной медалью Короны короля Звонимира на военной ленте, а 22 июля назначен в службу обеспечения 4-й горной бригады. Опять же одновременно с Нащокиным он перевелся в УВ, где 14 июля 1944 г. был произведен в звание усташского капитана[429].

По данным югославской Государственной комиссии по расследованию военных преступлений, Билетов проходил службу в штабе усташского полковника Вьекослава Лубурича[430]. Вероятно, речь идет о Втором Хорватском (с апреля 1945 г. — Усташском) корпусе, которым тот командовал в конце войны[431].

Многочисленная немецкая диаспора Хорватии, объединенная в рамках Немецкой народной группы в НГХ, пользовалась значительной общественно-политической автономией, что выразилось в том числе в создании в рядах Домобранства и УВ отдельных немецких частей. В составе последней они получили наименование Войницы Немецкой народной группы, или Оперативных отрядов (нем. Einsatzstaffel, ES). Их военнослужащие носили особую униформу, похожую на униформу войск СС, наиболее примечательными элементами которой были нарукавные орлы и петлицы с эмблемой формирования — двойной руной «волчий крюк»[432]. В структуре ES значились штаб и штабная рота, пять отдельных батальонов (быстрого реагирования «Принц Ойген», три дежурных и запасной), добровольческая рота «Рума», мотоциклетный взвод специального назначения и подразделение охраны посольства Германии в Загребе. К 1 мая 1943 г. большая часть личного состава (за исключение 132 человек, сведенных в подразделение штабной стражи) была передана в состав войск СС и немецкой полиции[433].

Среди офицеров ES известен Николай Фитингоф фон Шель, родившийся 10 октября 1897 г. в Санкт-Петербурге. До войны этот представитель баронского рода работал частным служащим в Осиеке и имел звание лейтенанта югославской армии (вероятно, резервного). В ES в звании старшего лейтенанта запаса он служил в рядах 2-й роты запасного батальона, затем стал командиром последнего. 1 апреля 1943 г. он был сменен усташским старшим лейтенантом запаса Теодором Калтнекером и переведен на должность командира роты I дежурного батальона «Людвиг фон Баден». Еще чуть позже за храбрость и умелое командование в боевых условиях Николай с 20 апреля 1943 г. был произведен в звание усташского капитана запаса[434]. В мае боевые заслуги принесли ему и малую серебряную медаль поглавника Анте Павелича «За храбрость»[435].

Командиром «Людвига фон Бадена» в тот период также былнаш соотечественник — капитан Георг Епинатьев из Загреба, ранее командовавший ротой III дежурного батальона «Максимилиан Эммануэль фон Баерн». Он родился 10 декабря 1897 г. в Ревеле (ныне — Таллинн) и в прошлом служил в российской и югославской армиях (последнее звание — капитан)[436].

В числе других структур, в состав войницы входила Усташская надзорная служба (УНС), аналог германских СД и Гестапо. Она возникла весной 1941 г., а спустя год все ее служащие прошли аттестацию с получением воинских званий[437].

Заметное положение в ее рядах занимал племянник последнего донского атамана Африкана Богаевского Николай Николаевич Богаевский, родившийся в Санкт-Петербурге 6 декабря 1908 г. В 1918 г. его родители были убиты большевиками на его глазах, а сам он во время боев в Ростове-на-Дону получил штыковое ранение в правую ногу. С мая следующего года Николай учился в Донском императора Александра III кадетском корпусе в Новочеркасске, вместе с ним зимой 1919–1920 гг. участвовал в отступлении к Новороссийску и был эвакуирован в Египет. Позже, в числе других кадет младших классов, он был записан в Русско-английскую школу в Баюк-Дэрэ под Стамбулом, но, в конечном итоге, продолжил обучение в корпусе, размещавшемся в Югославии, и окончил его в 1929 г.[438]

В том же году молодой эмигрант получил югославское гражданство, что дало ему возможность в 1930 г. завершить школу пехотных офицеров резерва в Плевле. Высшее образование Богаевский получил на юридическом факультете в Белграде (шесть семестров). Интересно, что, будучи студентом, он установил мировой рекорд, написав на обороте почтовых открыток 6321 слово (подробности этого рекорда неизвестны). Одновременно с обучением будущий усташский офицер в 1931–1933 гг. работал в отделе общей государственной статистики Министерства внутренних дел, а после этого — в общинном управлении в Нови Бечей. С 21 мая 1937 г. Николай служил в качестве агента-стажера в управлении полиции боснийской Баня-Луки, 31 мая 1940 г. заняв пост начальника ее антикоммунистического отдела. В начале следующего года, после запрета властями синдикалистских организаций «Пелагич» и «Борец», Богаевский руководил полицейской операцией по захвату их архивов[439].

Во время апрельской войны 1941 г. Николай сразу же стал на сторону хорватской революции и сыграл важную роль в утверждении новой власти при подходе немецких войск к Баня-Луке: после бегства городских властей он вызвал к себе местного руководителя усташей Блажа Гутича, раздал оружие, распорядился вывесить белый флаг и сдать город. Он же руководил разоружением югославского подразделения, выделенного для подрыва двух городских мостов, а также, вместе с Гутичем, организовал суд над мародерами. За эти действия 19 декабря того же года Богаевский был представлен к званию усташского старшего лейтенанта[440]. В ряды усташского движения он вступил в мае 1941 г., когда служил помощником в комиссии Управления общественного порядка и безопасности при усташском штабе, а затем — в УНС Баня-Луки как специалист по коммунистическому движению[441].

Известен конкретный эпизод, связанный со службой Богаевского в этот период. В ночь с 22 на 23 декабря 1941 г., около 23.50, дежуривший перед зданием УНС полицейский Ибрагим Ганич заметил возникший пожар. Ему удалось быстро поднять по тревоге проживавших вблизи служащих, которые вместе с арестованными смогли ликвидировать возгорание до прибытия пожарных. Было установлено, что очаг возгорания находился в кабинете Богаевского на первом этаже: рабочий стол был взломан, служебные бумаги вынуты, облиты бензином и подожжены. В комнате была найдена пахнущая бензином канистра (принесенная, как выяснилось, из подвала здания) и констатирована пропажа из шкафа восьми ручных гранат. На место срочно прибыл хозяин кабинета, который подтвердил, что утерянные документы могут быть восстановлены. На основе показаний Ганича удалось установить, что пожар был устроен сотрудником УНС Ратимиром Патерностером, который скрылся вместе с двумя задержанными — Зумретой Чейван и Хавкой Сарач. Его срочный розыск не принес результатов[442].

Но баня-лукская УНС имела и весьма значительные успехи. Например, 10–11 октября 1941 г. в результате масштабной акции были арестованы сразу 56 участников коммунистического подполья. Русская эмигрантка Ольга Матич приводит содержание своего разговора с бывшим партизаном Воином Хаджистевичем, которого в тюрьме Баня-Луки допрашивал «молодой белогвардеец». На одном из допросов он показал Хаджистевичу газетную вырезку с фотографией, сделанной на похоронах своего дяди, добавив, что тот был казачьим генералом. На вопрос, была ли фамилия следователя «Богаевский», серб ответил утвердительно[443].

В начале 1942 г. русский офицер был переведен на службу в столицу, где он занял должность начальника отдела IVa (антикоммунистического) полиции безопасности города Загреб и великой жупы Пригорье, а затем служил в аппарате референтуры I/5 Политического отдела полицейской области города Загреб[444]. Получил репутацию очень способного следователя. Так, именно он, используя доставленную из Баня-Луки фотографию, работал над установлением вопроса: является ли известный коммунист Иосип Броз руководителем НОАЮ Тито?

В начале 1944 г. усташский майор Богаевский был назначен на должность хорватского офицера связи при штабе действовавшей на территории страны 1-й Казачьей кавалерийской дивизии вермахта[445]. Русский коллаборационистский пропагандист профессор Сергей Сигрист (псевдоним — Гротов), посещавший Хорватию в период с 20 марта по 9 мая того же года писал: «Хорватское правительство несомненно проявило политический такт, назначив своим представителем при казачьих войсках племянника донского атамана 1919-го года. В беседах с Богаевским я почерпнул много интересных данных о методах большевицкой работы среди хорватского, а еще более сербского населения»[446].

В этот же период, 15 апреля, офицер разведки штаба казачьей дивизии ротмистр Эрвин граф цу Эльц оставил в своем дневнике впечатления о Богаевском, который показался ему неумным человеком, обладавшим, однако, редкой внешностью[447].

В конце войны, при отступлении в Австрию, Николаю удалось избежать выдачи в Югославию или СССР. В 1950 г. взяв девичью фамилию матери — Воробьев — он смог выехать в США, где преподавал русский в военной школе языков в калифорнийском Монтерее. Тогда же Богаевский активно занялся литературной деятельностью, выпустив в 1950–1970-х гг. ряд поэм и стихотворных сборников[448]. Не утратил он и интереса к политике, продолжая оставаться убежденным антикоммунистом. Известна переписка бывшего офицера с официальными инстанциями в Вашингтоне, касающаяся выдачи в ноябре 1970 г. советской стороне капитаном патрульного катера береговой охраны США матроса-перебежчика литовца Симаса Кудирки. Николаем были отправлена телеграмма на имя Президента Ричарда Никсона и письмо командующему береговой охраны адмиралу Честеру Бендеру с требованием разобраться в произошедшем и привлечь виновных к ответственности. Были получены два ответа из Государственного департамента, и по одному — от командования береговой охраны и Президента. В последнем писалось: «Благодарю за ваше внимание и заинтересованность в этом случае и смею вас уверить, что все необходимые шаги будут предприняты немедленно»[449]. Николай Богаевский скончался 3 июля 1989 г. в Пебл-Биче и был похоронен в Монтерее[450].

Еще одним русским офицером УНС был Георгий Иванович Биязи, выпускник одесского Сергиевского артиллерийского училища (прапорщик ускоренного выпуска 1917 г.) и подпоручик Вооруженных сил юга России. По данным полицейской переписи русских беженцев 1939 г., он родился 6 марта 1898 г. в той же Одессе. Югославского гражданства проживавший в Карловаце одессит не получил, но женился на хорватке Зденке Юренич. В этом браке 8 мая 1924 г. родилась дочь Надя[451]. В югославский период Биязи работал на паркетной фабрике, а после апрельской войны стал сотрудничать с итальянской разведкой (Карловац находился в итальянской оккупационной зоне). Его куратором был офицер по фамилии Де-Бласт, осенью 1941 г. захваченный партизанами. При формировании в сентябре 1941 г. Украинского легиона Домобранства[452] Георгий записался в его ряды, но был уволен за пьянство и перешел в УНС, с присвоением звания усташского надпоручника. Факт увольнения не помешал ему поддерживать связь с Василием Войтановским и командиром легиона (с 1943 г.) бойником запаса Володимиром Панькивом и позже.

Когда после капитуляции Италии Карловац был занят немецкими войсками, русский офицер войницы стал активно сотрудничать сначала с тайной полевой полицией, а затем — с полицией безопасности и СД, возглавляя агентурную сеть в городе (начальник СД города Крессе называл оперативный псевдоним Биязи — «Русский консул»). Его задачей была передача германским спецслужбам информации о враждебных элементах среди местных жителей и, вероятнее всего, именно он был автором так называемого «Черного листа» — списка симпатизирующих и помогающих повстанцам из их числа. В конце войны усташский капитан Биязи служил в Огулине, а после нее был расстрелян югославскими властями[453].

Таковы краткие биографии десяти русских и украинских эмигрантов, служивших в рядах УВ. Вопрос о том, насколько полным является данное число, остается открытым и, вполне возможно, их количество было больше. Судьба многих из них (Трубецкого, Фитингофа фон Шелля, Епинатьева, Билетова) остается неизвестной. Возможно, они погибли в последние месяцы войны или стали жертвами нового режима, уничтожившего тысячи выданных ему хорватских военнопленных и гражданских беженцев, а может быть смогли затеряться в послевоенном хаосе и дожить свой век в новой эмиграции. Остается надеяться, что в будущем историкам удастся найти ответы на эти и многие другие вопросы.

Автор выражает искреннюю и глубокую благодарность за помощь и предоставленный материал Амиру Обходжашу (Хорватия), Константину и Ольге Пио-Ульским (США), Далибору Денде (Сербия), Татьяне Пушкадия-Рыбкиной (Хорватия), Константину Семенову (Россия), Мильяну Милкичу (Сербия) и Дмитрию Нащекину (Аргентина).

В январе 2018 г. исследователи впервые получили возможность ознакомиться с рассекреченными надзорными производствами областной прокуратуры по делам о государственных преступлениях (за 1942 г.) в Государственном архиве Тульской области (ГАТО). Этот обширный материал — около 100 папок, каждая из которых насчитывает несколько сотен листов — сегодня представляет значительный интерес для историков, в первую очередь, тех, кто изучает события периода оккупации центральной России немецко-фашистскими войсками. По этим делам можно проследить биографии и мотивы многих соотечественников, которые служили врагу или оказывали ему содействие.

Отметим, что в Тульской области подробно эта тема еще не рассматривалась по причине отсутствия доступа к указанным источникам. В этой работе мы остановимся только на нескольких судьбах.

22 февраля 1942 г. Управлением НКВД по Тульской области был арестован и привлечен к уголовной ответственности Петр Тимофеевич Анохин. Этот человек родился в 1904 г. в селе Грешное Волынского района Орловской области в семье крестьян-середняков. В ВКП(б) не состоял. Был женат, воспитывал шесть детей в возрасте от 8 месяцев до 15 лет. До призыва в РККА проживал в деревне Гастево Орловской области.

В обвинительном заключении к следственному делу № 2158-42 по обвинению П. Анохина по статье 58-1 «а» УК РСФСР за 29 апреля 1942 г. говорится: «Анохин, являясь красноармейцем 478-го стрелкового полка, находясь в действующей армии, был ранен и направлен на излечение к себе на родину в Орловскую область [в] деревню Гастево. В период временной оккупации территории Орловской области немецко-фашистскими войсками Анохин с целью мести за ранние ссоры с председателем колхоза предал его как коммуниста в руки фашистам, в результате чего председатель колхоза Артемов спустя некоторое время немцами был расстрелян. Анохин виновным себя признал полностью»[587].

Обвиняемый содержался под стражей в тюрьме № 1 Тулы. Далее в документах указано, что следственное дело было направлено на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР. Анохина приговорили к расстрелу. Никаких других сведений об этом человеке в материалах ГАТО не содержится. Ничего о нем нет и в Обобщенном банке данных Минобороны России «Мемориал» (www.obd-memorial.ru). В этом, кстати, заключается особенность надзорных производств областной прокуратуры по делам о госпреступлениях: если в иных папках судьба обвиняемого прослеживается «от и до» (с момента рождения человека до вынесения ему приговора), то в других папках приводятся лишь отрывочные сведения, которые, конечно же, отчасти проливают свет на личность, но при этом все равно остается некая недосказанность, дающая почву для размышлений и подталкивающая к продолжению поиска информации о гражданине.

А вот, скажем, об Антоне Сидоровиче Бублике в материалах ГАТО имеется более полная информация. Бублик был арестован Белевским райотделом УНКВД по Тульской области 27 марта 1942 г. «В период временной оккупации немецко-фашистскими войсками Белевского района проживал в г. Белеве, добровольно поступил на службу к оккупантам и работал у последних заведующим кондитерским производством с окладом 300 рублей в месяц, — говорится в обвинительном заключении к следственному делу № 4085-42 по обвинению А.С. Бублика по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР. — Выпекал кондитерские изделия, которые поступали для питания немецких властей гор. Белева»[588]. Обвиняемый родился в 1894 г. в Мариуполе, происходил из рабочих, был малограмотным, в партии не состоял. Известно, что он был судим в 1939 г. по ст. 17-109 УК РСФСР (злоупотребление служебным положением) и приговорен к 2 годам лишения свободы (досрочно отпущен на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 12.07.1941 г.). Состоял в браке, воспитывал 13-летнюю дочь. До ареста нигде не работал, проживая в Белеве в доме по улице Софьи Перовской. Содержался в Тульской тюрьме № 1.

«Виновным себя признал, отрицая только, что он работал не заведующим, а мастером кондитерского производства, однако его преступная деятельность полностью доказана свидетельскими показаниями». Следователи контрразведывательного отдела областного УНКВД постановили: дело направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, применив к обвиняемому меру наказания 10 лет исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ). Именно такой «несладкий» срок, согласно карандашной записи в деле, и получил за свою «сладкую работу» Антон Бублик 24 октября 1942 г.

Другой туляк, хотя и проходил по той же статье, что и Антон Бублик, в итоге получил высшую меру наказания. Из обвинительного заключения (составлено оно было в феврале 1942 г.) к следственному делу № 882 по обвинению Петра Игнатовича Агаркова по статье 58 п. 1 «а» УК РСФСР: «УНКВД по Тульской области за преступную деятельность арестован и привлечен к уголовной ответственности Агарков Петр. Проживая на территории пос. Киреевка Дедиловского района, временно оккупированного немецкими захватчиками, последними был назначен старостой поселка шахты № 9. На допросе показал: “Будучи назначен немецкими войсками старостой, я выполнял все приказы немецких властей”… Агарков провел среди населения поселка опись имущества, хлеба и корма для скота и лесоматериала для обеспечения германской армии. Свидетель Дубовой показал: “Ходил по рабочим, переписывал хлеб, имеющийся у рабочих, для обеспечения немецкой армии, а также описывал имущество и лесоматериал и говорил, что если кто-либо куда спрячет после описи, то будет наказан немецкими войсками”. Виновным себя признал, а также изобличается показаниями свидетелей. Дело направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, применив к Агаркову 10 лет лишения свободы»[589].

В постановлении на арест от 22 января 1942 г. указано: «Расставлял немецкие войска по квартирам рабочих и снабжал их топливом и другими видами, необходимых для войск», «был переводчиком немецкого командования».

Петр Игнатович родился в 1890 г. в деревне Сталино Ливенского района Орловской области, из крестьян-середняков, беспартийный. В 1915–1918 гг. находился в германском плену. Малограмотный, семейный, без определенных занятий, проживал в пос. Киреевка Дедиловского района Тульской области на шахте № 9. После ареста содержался в городской тюрьме № 1. В деле на листе 189 стоит пометка о том, что 22.04.1942 г. Особым Совещанием при НКВД СССР мужчина был осужден к расстрелу.

Следующий документ — фактически готовый сценарий остросюжетного фильма. Из обвинительного заключения к следственному делу № 101 от 12.04.1942 г. по обвинению Федора Георгиевича Белова по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР: «18.12.1941 г. Сталиногорским Городским отделом НКВД за связь с немецким офицером-разведчиком в период временной оккупации г. Сталиногорска немецкими войсками был арестован и привлечен к уголовной ответственности Белов Федор. В первый день оккупации г. Сталиногорска и района немецкими войсками Белов познакомился с немецким офицером-разведчиком по имени “Михаил Борисович” в деревне Клин Сталиногорского района, где он временно остановился. Во время двух посещений немецкого офицера в д. Клин Белов приносил ему водку, которую вместе с ним распивал. В разговоре с немецким офицером Белов рекомендовал себя классово-чуждым советской власти человеком, заявив при этом, что он является сыном раскулаченного и сосланного органами советской власти, что браты его арестованы за контрреволюционную деятельность. После двух посещений немецкого офицера в д. Клин Белов пригласил его на жительство к себе в дом, а на второй день немецкий офицер действительно переехал на жительство к Белову. Проживая в доме Белова, немецкий офицер рассказывал Белову о том, что он в течение 8 лет проживал в СССР, что сам он по национальности немец, уроженец г. Саратова, что, проживая в СССР, он занимался шпионажем, за что 3 месяца сидел в тюрьме, затем был освобожден и вновь выехал в Германию. Кроме этого, немецкий офицер говорил Белову, что об СССР Германии все было известно через своих шпионов. За время проживания немецкого офицера в доме Белова последний работал у него в качестве кучера, разъезжал вместе с ним по окрестным селам с целью изъятия фуража и продуктов питания для немецкой армии. Кроме этого, Белов предавал немецким властям лиц из числа партийно-советского актива и честных советских граждан, в чем он косвенно изобличается показаниями свидетеля Зайцевой и обвиняемого Маньшина. Виновным себя не признал. Полностью изобличается показаниями свидетелей Павловой, Зайцевой, Карькова, Кашенцева, Кашенцевой, Чехлова, показаниями обвиняемого Маньшина и очными ставками со свидетелями Кашенцевой, Карьковым и Чехловым. Следственное дело направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, применить расстрел с конфискацией лично принадлежащего ему имущества»[590].

Белова арестовали 18 декабря 1941 г., содержался он в тюрьме № 1. Он родился в 1904 г. в деревне Горка Мценского района Орловской области в семье крестьян-кулаков. Был грамотным, беспартийным. Состоял в браке, имел двух детей в возрасте от 18 и 16 лет, до ареста работал директором магазина № 37 шахты № 15, проживал в поселке шахты № 15. 20 мая 1942 г. Особым Совещанием НКВД СССР Белов был осужден к высшей мере наказания.

«Управлением НКВД по Тульской области за предательскую деятельность арестована Абысова Екатерина Прохоровна. Произведенным по делу расследованием установлено: Абысова, дочь кулака, враждебно настроена к советской власти, с приходом немецко-фашистских войск производила грабеж имущества поселкового совета поселка Огаревка».

Это — выдержка из обвинительного заключения к следственному делу № 1739 по обвинению ее фигурантки по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР. В документе указывается, что гражданка Абысова «в период оккупации района [Щекинского. — Прим. авт.] немецкими войсками вышла замуж за немецкого переводчика Шмидта Ф.Ф., с которым ездила по деревням и отбирала у колхозников скот, теплые вещи и другое имущество, рассказывала ему о коммунистах, которые проживали в поселке Огаревка, которых ее муж впоследствии арестовывал»[591].

Абысову допросили в качестве обвиняемой, но та виновной себя не признала. Впрочем, она «полностью была уличена показаниями свидетелей Кузнецовой и Шибадаевой».

Екатерина Прохоровна родилась в 1921 г. в деревне Верхние Мармыжи Плавского района Тульской области. Являлась членом ВЛКСМ, но была исключена из комсомола как «прогульщица». Была судима по Указу от 26 июля 1940 г. (самовольный уход с работы). До прихода гитлеровцев работала табельщицей на шахте № 9. Проживала в поселке Огаревка на улице Советской. Ее арестовали 13 января 1942 г. и содержали под стражей в Тульской тюрьме.

«На основании изложенного и руководствуясь приказом НКВД СССР за № 001613, постановил: следственное дело № 1739 считать законченным и направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, применив к Абысовой высшую меру наказания — расстрел»[592].

15 апреля 1942 года Екатерина Абысова была осуждена, а расстреляли ее 20 мая.

Отметим, что среди осужденных по 58-й статье было достаточно много женщин. Из постановления на арест в Калуге от 08.08.1942 г., заполненного следователем Калужского горотдела НКВД Тульской области Морозовым: «А. [фамилия не указывается по этическим соображениям. — Прим. авт.] в период временной оккупации территории Калужского района немецкими оккупантами из города не эвакуировалась. Как только вступили немецкие войска в г. Калугу, она по собственному желанию поступила работать на кухню по обслуживанию командного состава. Весь оккупационный период имела связь с немецкими офицерами, с которыми сожительствовала. Вместе с Р. Антониной (арестована) посещала квартиры офицеров, где специально слушали немецкие передачи о военных событиях между СССР и Германией. Обвиняемая Р. на допросе 07.08.1942 г. показала: “Мы остались четверо, т. е. я, А. Нина, офицеры Герт и Ханс, первоначально слушали радио, потом начали угощаться… Проснулись уже в час ночи, Герт уже сидел у меня в ногах на койке, а Нина спала вместе с офицером Ханс и домой пришла в 3 часа ночи”. Следующий факт: “Когда я зашла в комнату, где выпивали, тут же за мной зашла А. Нина, закончив выпивку, я ушла с Герт, а Нина осталась с Хансом. Накануне отступления немцев из Калуги я с А. посетила квартиру Герт, который нам сказал: “Мы от вас уезжаем и обратно в Калугу приедем в мае или июле 1942 г., но вам будет плохо, потому что Тоня имела связь со мной, а Нина с Хансом, поэтому вам нужно из Калуги выехать или в город Юхнов, или же в Алексин”»[593].

Нина А. родилась в 1917 г. в Калуге в семье рабочего, была беспартийной, получила среднее образование, работала счетоводом в госпитале, состояла в браке. Подозревалась в преступлении, предусмотренном ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР. Из постановления об избрании меры пресечения: «Избрать содержание под стражей в Калужской тюрьме». Другими данными о судьбе указанных женщин мы пока не располагаем.

Из постановления на арест от 25.01.1943 г. Б. Елены Федоровны, 1912 года рождения, уроженки д. Турынино Калужского района Тульской области (по другим данным, д. Озеро Галкинского сельсовета Дзержинского района Смоленской области), беспартийной, из крестьян-середняков, имевшей низшее образование, судимой в 1940 г. по Указу правительства от 26.06.1940 г., работавшей на кирпичном заводе № 2 г. Калуги и проживавшей на кирпичном заводе № 1 г. Калуги, разведенной и имевшей ребенка, содержавшейся под стражей в Калужской тюрьме: «Осенью 1941 г., проживая в д. Турынино, поддерживала интимную связь с немецкими офицерами, пьянствовала вместе с ними. Неоднократно посещала полицию в г. Калуге и выдала немцам патриота Родины рабочего военного склада № 66 Тартенюк А.П., которого немцы расстреляли»[594].

На Елену Б. завели следственное дело № 5819-43 по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР. В материалах ГАТО указано: «Добровольно посещала полицию г. Калуги, где в начале ноября 1941 г. была завербована начальником административного отдела полиции г. Калуги Жигулиным и немецким офицером для разведывательных целей по выявлению коммунистов, комсомольцев и партизан, оставшихся на временно оккупированной территории»[595].

«Б., зная о том, что бывший рабочий воинского склада № 66, впоследствии счетовод колхоза д. Турынино Тартанюк после отхода частей Красной Армии из Калужского района поджигал склад с военным обмундированием; около дома комсомольца Илюхина зарыты гранаты для партизан; комсомолец Яш[ин?] эвакуировал скот колхозный из д. Турынино при отходе Красной Армии вглубь страны, и член сельсовета Хуторская заявляла среди колхозников, что она лучше сожжет хлеб, чем отдаст его немцам, сообщила об этом в полицию и немецкому офицеру. Все вышеперечисленные на другой или на третий день немцами были арестованы, а Тартанюк и Хуторская после зверского издевательства каленым железом на 10-й день были расстреляны около Турынино. Имела интимные связи с немцами, к ней на квартиру в течение 2 недель ежедневно ходил немец, с которым она оставалась наедине»[596].

Следственное дело предлагалось направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР. В итоге в качестве наказания был избран «расстрел с конфискацией лично принадлежащего ей имущества».

В постановлении на арест Надежды Ивановны Андросовой-Сергеевой от 30.08.1942 г. говорится следующее: «Андросова-Сергеева в период временной оккупации территории Узловского района немецкими войсками, зная немецкий язык, имела тесную связь с немецким офицером, которого приглашала к себе на квартиру, а также и сама ходила к последнему. Устраивала вечера, где присутствовали немецкие офицеры, и для угощения ходила совместно с ними отбирать продукты питания у населения. Андросова-Сергеева в момент отхода частей Красной Армии с территории Узловского района советовала многим красноармейцам сдаться в плен, для чего писала записки на немецком языке и вручала красноармейцам, желающим сдаться в плен»[597].

Надежда Ивановна родилась в 1913 г. в деревне Бибиково Узловского района Тульской области. Из крестьян-середняков. Образование получила среднее. Была учителем немецкого языка, одно время работала по специальности, а затем трудилась экспедитором хлебозавода. Замужняя. Беспартийная. Проживала в г. Узловая. 24 сентября 1942 г. Узловским РО УНКВД по Тульской области «за измену Родине была арестована и привлечена к уголовной ответственности». Женщина содержалась под стражей в Тульской тюрьме № 1.

Из обвинительного заключения в следственном деле № 2014-42 по обвинению Андросовой по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР: «Проживая в деревне Акимо-Ильинка Узловского района, поддерживала тесную связь с немецкими солдатами и офицерами», «при посещении немецкими офицерами квартиры Андросовой последняя устраивала им угощения. В одно из таких посещений Андросова сообщила офицеру о том, что ее соседка Тихонова имеет поросенка, после чего немецкий офицер с помощью Андросовой отобрал у Тихоновой поросенка, зарезал его и отдал Андросовой, которая готовила для него угощение», «в день отступления частей Красной Армии из Узловского района среди проходящих через деревню Акимо-Ильинка бойцов и командиров Красной Армии Андросова проводила агитацию, чтобы они сдавались немцам в плен, доказывая бойцам, что в немецком плену жить хорошо, вместе с этим писала им пропуска на немецком языке для перехода немецкой линии фронта». В документах ГАТО также указано, что обвиняемая изобличалась показаниями П.П. Тихоновой и многих других свидетелей, а также очными ставками.

Виновной себя Андросова-Сергеева не признала. «Показала, что бойцов и командиров Красной Армии она не агитировала для сдачи в плен и пропусков им для этой цели не писала, что связь с немецкими офицерами и солдатами она не поддерживала, а встречи ее с ними якобы были случайными».

«Следственное дело направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, применить 10 лет ИТЛ», — говорится в архивных материалах. Впрочем, здесь же приводится и другое заключение: дать женщине 5 лет ИТЛ. Но каким в итоге был приговор — не указано.

Мария Михайловна Бурлакова-Григорьева в период оккупации немецко-фашистскими войсками г. Ефремова Тульской области «перешла на сторону врага, стала выдавать партийно-советский актив города. В декабре 1941 г. указала немецким карательным органам советского активиста Чуприна (по другим данным, Гущина) Ивана Антоновича и лично сама приводила немецких офицеров в его квартиру для производства обыска и ареста Чуприна, после чего он был арестован и зверски замучен через повешение»[598]. В архивных материалах упоминается, что в деле Бурлаковой-Григорьевой есть фотоснимок казни Чуприна.

Из обвинительного заключения к следственному делу № 4195-42 по обвинению женщины по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР также следует, что обвиняемая «7 декабря 1941 г. выдала фашистским карательным органам члена ВКП(б) Лаухина Григория Романовича, также с немецкими офицерами приходила в его квартиру, но благодаря своевременному предупреждению со стороны советских граждан Лаухину удалось скрыться и избежать зверских издевательств и казни»[599].

Мария Михайловна родилась в 1915 году в д. Барановка Елецкого района Орловской области в семье крестьян-середняков, в партии не состояла, была малограмотной. Была замужем, имела двух детей в возрасте от 4 до 6 лет. Двух братьев Бурлаковой-Григорьевой арестовали сотрудники НКВД. Еще один брат служил в РККА.

Женщину арестовали 2 января 1942 г., содержалась она под стражей в тюрьме № 6 города Ефремова. Виновной себя не признала. 17 августа 1942 г. Военный трибунал войск НКВД Тульской области в закрытом заседании вынес приговор: расстрел без конфискации имущества за отсутствием такового.

Недобрую услугу оказало знание немецкого языка и Федору Александрову, которого обвинили по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР: «18 июня 1942 г. Особым отделом НКВД 1-й Резервной армии арестован и привлечен к уголовной ответственности Александров Федор Николаевич. Александров в период временной оккупации немецко-фашистскими войсками территории Плавского района Тульской области в декабре 1941 г. добровольно явился в один из немецких штабов, находившемся в городе Плавске, где предложил свои услуги — работать в качестве переводчика. Работал в немецком штабе переводчиком 2 суток, за что от фашистских властей получал вознаграждение (мукой и зерном). Александров виновным себя признал в том, что в период временной оккупации территории Плавского района пошел в город Плавск узнать в отношении сыновей, когда обратился к немецкому офицеру, то последний предложил работать у него переводчиком, на что он дал согласие и двое суток при штабе работал переводчиком, за работу получил 50 кг муки. Кроме личных признаний, уличается показаниями свидетелей: Никитаева С.М., Борзова И.В. и Самарина»[600].

Ф. Александров родился в 1888 г. в деревне Ивановское Плавского района Тульской области, из крестьян-середняков, беспартийный, не судим, с 1914 по 1918 гг. находился в плену в Германии, образование — два курса заочного института, женат, двое сыновей служили в РККА. До ареста проживал в с. Скородино [правильно: Скородное. — Прим. авт.] Плавского района, работал преподавателем немецкого языка в неполной средней школе. Арестован был 18.06.1942 г. и содержался в Веневской тюрьме.

Из обвинительного заключения: «Следственное дело направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, применив к обвиняемому меру наказания — 5 лет ИТЛ»[601].

Фигурируют в материалах областной прокуратуры и граждане, в которых органы видели агентов немецкой разведки.

Из обвинительного заключения от 31.07.1942 г. (документ составлен в Туле) к следственному делу № 3987-42 по обвинению П.И. Абросимова по ст. 58 п. 1 «а» УК РСФСР: «Управлением НКВД по Тульской области 13 мая 1942 г. был арестован и привлечен к следствию по подозрению в шпионаже Абросимов Поликарп Иванович. Проживая в деревне Карташово Алексинского района Тульской области, оккупированной немцами, будучи вызван в расположенный там немецкий штаб, был завербован немецкой разведкой в качестве агента для проведения шпионской работы в пользу Германии. Абросимов получил задание перейти линию фронта на территорию расположения части Красной Армии, установить количество войск, вооружение, техническую оснащенность и оборонительные укрепления и сообщить эти данные командованию немецкой армии. Будучи ранен в д. Карташово разрывным снарядом, выполнить задание не успел и переехал на излечение в г. Алексин, также оккупированный немцами. Находясь на излечении в г. Алексине, сообщил посетившему его заместителю бургомистра и работавшему в немецком штабе Молчанову о том, что он является агентом немецкой разведки и был ранен в д. Карташово. Молчанов оказал Абросимову медицинскую помощь, прислал немецкого врача и свою жену Молчанову, работавшую в немецком госпитале, а впоследствии в процессе посещений Абросимова Молчанов предложил Абросимову быть резидентом немецкой разведки. Получив от него согласие, Молчанов дал ему задание выезжать в деревни Алексинского района, где связаться с людьми, которых Молчанов должен был передать Абросимову на связь, а через указанных людей и самому лично выявлять коммунистов, партизан, советский актив и все материалы передавать ему — Молчанову. Затянувшаяся болезнь после ранения, изгнание немцев из Алексинского района помешали Абросимову выполнить задание, полученное им от Молчанова. Абросимов виновным себя признал полностью»[602].

П. Абросимов родился в 1900 г. в Москве, проживал в Алексине, работал в городской больнице слесарем-монтером. Рабочий. В 1932 г. был осужден по постановлению от 07.08.1932 г. (т. н. «закон о трех колосках», ужесточавший меры за хищения) на 8 лет лишения свободы, срок наказания отбыл в 1941 г. Грамотный. Беспартийный. Женат, воспитывал ребенка. Арестован мужчина был 09.05.1942 г. и содержался под стражей в тюрьме № 1 г. Тулы.

Также в документах сообщается, что «проходящий по делу Молчанов скрылся, на последнего материалы следствия выделены и объявлен всесоюзный розыск»[603]. Само следственное дело было решено направить «на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР, применив расстрел». 28 октября 1942 г. Абросимов был осужден к высшей мере наказания.

Этот человек 20 июня 1942 г. появился в Болоховском районе Тульской области, а через два дня был задержан райотделом НКВД и направлен в КРО (контрразведывательный отдел) УНКВД по Тульской области. Содержался под стражей в тюрьме № 1 г. Тулы. Мужчина назвался Александром Васильевичем Андреевым. Однако документов, удостоверяющих личность, при себе не имел. Задержанный сообщил о себе следующее: он 1902 года рождения, уроженец деревни Бубново Смоленской области, беспартийный, малограмотный, из крестьян-середняков, женат и имеет дочь, перешел линию фронта из города Орла, где работал жестянщиком в ремонтно-строительной конторе.

«Произведенной проверкой установлено, что Андреев до 29 апреля 1942 г. проживал в Орле и находился в плену у немцев. Этого же числа из плена сбежал и 1 мая 1942 г. в 20–25 километрах западнее Орла свободно перешел линию фронта. Следовал в Тулу через города Сухиничи, Белев, Плавск, Перемышль и Болхов, пройдя это весьма большое расстояние пешком за 35 дней. В Туле имел ввиду явиться в военкомат, встать на военный учет, в то время как от военной обязанности освобожден вовсе по болезни, и устроиться на работу. Следуя по территории Тульской области, не знал, что имеются райвоенкоматы, а следовал в Тулу». Конечно, в вышеприведенных показаниях на подозрения наводило многое. Но самым главным было то, что мужчина перепутал имя своего отца, «поэтому имеются все основания полагать, что его фамилия, имя, отчество вымышленные. Показания Андреева являются путаными и лживыми, из которых усматривается, что он завербован немецкой разведкой и переброшен на территорию, занятую частями Красной Армии, с разведывательной целью, а поэтому на основании изложенного Андреева подвергнуть аресту и обыску».

В процессе дальнейшего расследования контрразведчики установили: задержанный ими человек — не Андреев, а Александр Павлович Коновалов, родившийся в 1904 г. в деревне Редково Козельского района Смоленской области. Окончил 3 класса средней школы. Из крестьян-середняков, в компартии не состоял. В 1938 г. судим по ст. 158 УК РСФСР (кража, был приговорен к полутора годам лишения свободы, срок отбыл). Военнообязанный. Женат, имел девятилетнюю дочь. До призыва в РККА трудился в Орле в ремонтно-строительной конторе жестянщиком.

«Будучи призванным в ряды РККА в городе Орле и зачисленным в 45-й распределительный батальон, в октябре 1941 г. вместе со своей частью в районе города Сухиничи попал в окружение немецких войск. Пробираясь к себе на родину в Козельский район, в ночь на 1 февраля 1942 г. в одной из деревень был взят в плен». В неволе выполнял различные работы. А 7 февраля 1942 г. в Сухиничах Коновалова вызвали «в штаб немецкой части, где одним из офицеров немецкой разведки был завербован и этого же числа переброшен в тыл Красной Армии с заданием шпионского характера. Перед переходом линии фронта совместно с немецким офицером выбрал направление движения в тылу Красной Армии с тем, чтобы не навести на себя подозрение и мог бы говорить, что вышел из окружения и о движении к себе на родину». На родине Коновалов прожил около месяца. А 2 марта 1942 г. пришел в райвоенкомат Козельска, откуда вместе с другими вышедшими из немецкого окружения людьми был направлен на пересыльный пункт в город Калугу, а затем в спецлагеря для работы на шахте № 13 в Донском районе Тульской области. 17 июня мужчина в Донском сбежал с работы (дезертировал). И при задержании скрыл и свою фамилию, и общение с германской разведкой, и дезертирство. Виновным себя он признал полностью.

Коновалова обвинили по ст. 58 п. 1 «б» УК РСФСР. Следственное дело № 4823-42 решили направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР и предложили применить к обвиняемому высшую меру наказания — расстрел.

26 октября 1941 г., первые немецкие части входят в город Плавск Тульской области. В это время оттуда пытается вырваться легковая машина. В ней — представители областной Всесоюзной конторы по заготовкам и сбыту зерна. Работники «Заготзерна» после выполнения правительственного задания, связанного с эвакуацией зерна с плавских элеваторов, спешили оторваться от наступавшего противника. Гитлеровские танкисты не могли не заметить автомобиль. И открыли по нему огонь. В результате один из находившихся в машине — Федин — был убит, а двое спаслись бегством. Все это происходило на глазах Никифора Бабенко, 1886 года рождения.

Мужчина родился в семье крестьян-бедняков в селе Кохановичи Шевченковского района Украины. В партии не состоял. Затем перебрался в Плавск, где устроился токарем по металлу на завод «Смычка». Был он малограмотным, проживал в доме № 32 по ул. Первой Советской, имел жену и двоих детей в возрасте 15 и 26 лет, сын служил в армии.

«Бабенко, увидев истекающего кровью человека, не только не оказал ему помощь, а, наоборот, на второй день совместно с немецким солдатом разули и раздели труп Федина, ограбили находившиеся в машине вещи, а труп зарыли около сарая, — говорится в обвинительном заключении от 14 февраля 1942 г. к следственному делу № 1444 по обвинению Никифора Степановича по ст. 58 п. 3 и ст. 193 п. 27 «в» УК РСФСР. — Путем мародерства Бабенко присвоил зимнее пальто, фуражку, валенки, брюки и денег 400 рублей, взятые с убитого Федина». По всей видимости, машина была подбита у дома, где жил Бабенко. Также в обвинительном заключении отмечается, что мужчина «активно оказывал помощь немецким войскам, давал правильное направление дороги, сопровождал немецкие части на машине в качестве проводника, а при обороне немецких частей от наступающей Красной Армии помогал устанавливать огневые точки. Указывал, где нужно взять лестницу или достать что-либо».

Бабенко, которого арестовали 5 января 1942 г. и содержали в тюрьме в Туле, виновным себя признал, а кроме того, был уличен показаниями свидетелей В.Д. Шишова, Д.С. Хворостянского, М.Ф. Орловой, Д.С. Шишовой, А.Д. Деминой, очными ставками по делу и вещественными доказательствами. Обвинили токаря в том, что он «после боя вместо помощи патриоту, истекающему кровью от фашистской руки, дождался его смерти, после чего занялся мародерством».

Старший следователь следственной части областного УНКВД лейтенант госбезопасности Юриков постановил: дело считать законченным, направив его на рассмотрение особого совещания при НКВД СССР, применив к Бабенко расстрел. Начальник следственной части лейтенант госбезопасности Кузнецов согласился с этим решением.

Но Бабенко повезло. 2 марта 1942 г. Военный Трибунал войск НКВД Тульской области в закрытом судебном заседании, проходившем в Туле, без участия обвинения и защиты рассмотрел дело по обвинению Бабенко. Приговор — 10 лет ИТЛ без конфискации имущества.

Знакомство всего лишь с дюжиной папок показывает достаточно интересный неизученный пласт новых источников, связанных с событиями Великой Отечественной войны. Еще предстоит выяснить, как много фигурантов уголовных дел было впоследствии амнистировано и реабилитировано, и попытаться оценить с высоты сегодняшних реалий, насколько правомочно был осужден (или оправдан) тот или иной фигурант. А главное — предстоит верно оценить масштаб коллаборационизма, понять мотивы людей, совершавших те или иные деяния, составить их социальный портрет, охарактеризовать вклад работников госбезопасности в дело разоблачения и наказания изменников. При этом важно помнить: советских патриотов, боровшихся с противником, было куда больше, чем предателей. Поэтому выявление новых аспектов коллаборационизма — не самоцель, а желание видеть картину войны более полной и максимально объективной.

Сотрудничество белоэмигрантов правых и крайне правых убеждений с национал-социалистами в годы Веймарской республики притягивает внимание историков уже не одно десятилетие[604]. В силу естественных причин это сотрудничество в различные периоды времени принимало разные формы, его векторы и акценты постоянно смещались, следуя изменениям как политической обстановки, так и баланса сил обеих сторон.

В самом начале 1920-х гг. русские монархисты обладали лучшими источниками финансирования и более устоявшейся идейной базой в сравнении с едва образовавшейся и малочисленной Национал-социалистической рабочей партией Германии (НСДАП). В то же время в ряды национал-социалистов достаточно активно вступали балтийские немцы, бежавшие в Германию от революционных бурь в их бывшем отечестве, вследствие чего ненависть к большевизму и антидемократизм наряду с антисемитизмом оказались тем общим фундаментом, на котором строились идеологические установки обоих движений, тем самым способствуя их сближению.

К началу 1930-х гг. роли кардинально переменились. В июле 1932 г. НСДАП получила на выборах 37,3 % голосов, став со значительным отрывом самой популярной партией в стране, положение же политически-активных эмигрантов было весьма плачевным. Внутри диаспоры множились расколы и скандалы, сопровождавшиеся общей потерей политической перспективы после десяти лет в изгнании. Советская власть тем временем закрепляла свои позиции за рубежом, включая признание ее западными державами, что рушило надежды эмигрантов на продолжение борьбы. Питавшие их прежде финансовые источники давно оскудели, былые «серые кардиналы» эмиграции балансировали на грани личного банкротства. Приход нацистов к власти был воспринят как последний шанс выставить к оплате счета за былые заслуги.

Василий Викторович Бискупский[605] родился 27 июня 1878 г. в Харьковской губернии[606] в семье мирового судьи Виктора Ксавьеревича Бискупского[607]. Закончив кадетский корпус в Санкт-Петербурге и Николаевское кавалерийское училище, выпущен в Лейб-гвардии конный полк. Участвовал в Русско-японской и Первой мировой войнах, был тяжело ранен, многократно награжден. В 1911 г. произведен в полковники, в 1916 г. — в генерал-майоры.

Окончил войну в должности командира дивизии[608]. В июне 1918 г. назначен гетманом Скоропадским командиром кавалерийской дивизии (в составе вооруженных сил провозглашенной Украинской державы), в начале декабря — командиром базировавшегося в Одессе кавалерийского корпуса, существовавшего, однако, только на бумаге[609]. Из Одессы через Сербию и Чехию попал в Берлин[610].

Тем или иным образом он был связан с тремя крупными политическими авантюрами 1919–20 гг. — созданием так называемого «Западно-русского правительства» (которое сам и возглавлял), капповским путчем и «Белым интернационалом»[611]. По сведениям французской разведки, в мае 1920 г. в Баварии было организовано «Украинско-баварское экспортно-импортное общество», которое, с одной стороны, должно было поддерживать армию генерала Врангеля на юге России, а с другой — способствовать организации немецких концессий на Украине[612]. На немецкой стороне это общество поддерживали генерал Эрих Людендорф[613] и другие бывшие участники капповского путча, на русской — Бискупский, в качестве посредников фигурировали балтийские немцы Макс фон Шойбнер-Рихтер[614] (который даже успел побывать в Крыму) и Альфред Розенберг.

Альфред Розенберг[615] родился 12 января 1893 г. в Ревеле, закончил там реальное училище, затем поступил в Рижский политехнический институт, который после начала Первой мировой войны был эвакуирован в Москву, где Розенберг и получил диплом архитектора в начале 1918 г. От русской революции Розенберг бежал сначала в Ревель, а затем транзитом через Берлин в Мюнхен, где свел знакомство с публицистом крайне правого толка Дитрихом Эккартом[616], в журнале которого «Auf gut Deutsch» («Без обиняков») начал публиковаться. Вскоре он познакомился с Адольфом Гитлером (после чего вступил в немецкую рабочую партию, преобразованную в феврале 1920 г. в НСДАП) и с Шойбнером-Рихтером, который тоже раньше учился в Рижском политехническом и входил в общую с Розенбергом студенческую корпорацию «Рубония».

Еще один их однокашник и товарищ по корпорации Арно Шикеданц родился 27 декабря 1892 г. в Риге. И он был эвакуирован в Москву вместе с институтом, и он получил там в начале 1918 г. свой диплом инженера-химика. Вернувшись в оккупированную немецкими войсками Ригу, Шикеданц вместе с еще одним «рубоном» Отто фон Курселем[617], поступил работать в немецкое пресс-бюро, возглавлявшееся Шойбнером-Рихтером. После капитуляции Германии и вывода немецких войск из Латвии Шикеданц вслед за Курселем и Шойбнером-Рихтером уехал в Мюнхен.

Четвертый участник переписки Петр Николаевич (?) Попов родился 5 мая 1893 г.[618], учился в Харьковском университете, в 1914 г. пошел добровольцем на фронт, был произведен в прапорщики, в 1916 г. — в корнеты. Находясь в Петрограде в отпуске по ранению, вероятно, познакомился с писательницей Е.А. Шабельской-Борк, которую называл крестной матерью и фамилию которой впоследствии взял[619]. В марте 1917 г. оставил армию, после октябрьской революции был арестован в Петрограде, судим революционным трибуналом за дезертирство и участие в монархическом заговоре, приговорен к общественным работам, впоследствии амнистирован. Познакомился в тюрьме с полковником Федором Винбергом[620]. Ездил в Екатеринбург в тщетной надежде освободить из-под ареста Николая II[621].

В конце 1918 г. оказался в Киеве, где снова встретился с Винбергом и вместе с ним отправился в Берлин[622]. Летом 1919 г. Винберг начал издавать альманах «Луч света» и газету «Призыв», его главными помощниками при этом были Шабельский-Борк и Сергей Таборицкий[623].После капповского путча «Призыв» объявил о банкротстве, Винберг перебрался в Мюнхен и за ним, напоследок выпустив в Берлине третий номер «Луча света», последовал и Шабельский-Борк.

В начале 1921 г. Бискупский окончательно переселился в Мюнхен. По сравнению с Берлином, в котором с русскими монархистами сосуществовали кадеты, эсеры и меньшевики, в столице Баварии концентрировались представители правого крыла эмиграции, чему способствовало и лояльное отношение властей к правым вообще и к лицам, поддерживавшим капповский путч, в частности[624]. Здесь Бискупский снова встретился с Шойбнером-Рихтером, вместе с которым основал «хозяйственно-политическое общество помощи Востоку Aufbau» («Восстановление»). Устав организации предусматривал поддержку политики, направленной на хозяйственное восстановление государств, образовавшихся на территории бывшей Российской Империи, и при этом отвечающей национальным интересам Германии[625]. Председателем общества стал баварский промышленник Теодор фон Крамер-Клетт,[626] исполнительным директором — Шойбнер-Рихтер.

Практически одновременно с экономической была создана и политическая организация «Немецко-русское общество», чуть позже получившее название «Erneuerung» («Обновление»)[627], с немецкой стороны его возглавляли все тот же Шойбнер-Рихтер и фабрикант Теодор Хойс[628], с русской — Бискупский и генерал Николай Епанчин[629]. Роль идеолога общества играл журналист Георгий Немирович-Данченко[630], познакомившийся с Шойбнером-Рихтером еще во время поездки того в Крым[631]. Весной 1921 г. Немирович-Данченко выступил на вечере нового общества, а затем и на собрании НСДАП в пивной «Хофбройхаус» с докладом, в котором доказывал, что Германия невиновна в развязывании Первой мировой войны, а виновен в нем еврейский капитализм[632].

Общество «Ауфбау» издавало одноименный журнал на русском и немецком языках[633], и еженедельную газету «Wirtschaftspolitische Aufb au-Korrespondenz» («Хозяйственно-политические коррепсонденции Aufbau»), содержание которой составляли полученные из вторых рук новости о событиях в Советской России и обзор русских эмигрантских газет. Главным политическим успехом «Ауфбау» стало проведение в мае — июне 1921 г. в баварском городке Бад Рейхенгаль т. н. «съезда хозяйственного восстановления России», на который съехалось более ста российских монархистов[634]. Средства на организацию съезда выделил один из главных спонсоров «Ауфбау» (и муж двоюродной сестры Бискупского) Борис Кеппен[635], получивший крупное наследство после смерти отца.

Петр Шабельский-Борк был связан с «Ауфбау» лишь формально. Летом 1920 г., через два месяца после его приезда в Мюнхен, баварские власти попросили его покинуть город (очевидно, потому что он не нашел официальной работы). Несколько следующих месяцев он жил в Мюнхене нелегально, за что в начале 1921 г. получил штраф. Вновь образовавшееся «Русско-немецкое общество» (впоследствии «Erneuerung») в марте поручилось за него перед полицией[636], сообщив, что принимает его на должность второго секретаря[637]. Однако, по всей видимости, эта гарантия была фиктивной: в сохранившихся документах «Ауфбау» Шабельский-Борк не фигурирует. Зарабатывал на жизнь в Мюнхене он поденной редакторской работой[638]. В январе 1922 г. в Мюнхен переехал его старый приятель Таборицкий. Вместе с ним в конце марта Шабельский-Борк отправился в Берлин, где участвовал в покушении на П.Н. Милюкова[639], во время которого был убит В.Д. Набоков[640]. На последовавшем процессе Шабельский-Борк был приговорен судом к 12 годам каторжных работ.

В отличие от Шабельского-Борка Альфред Розенберг оставил след в документации «Ауфбау». В августе 1921 г. Шойбнер-Рихтер обратился в мюнхенскую полицию с просьбой разрешить пяти сотрудникам, занятым в конторе «Ауфбау», ношение пистолетов. В их число вошли Розенберг, Шикеданц и Немирович-Данченко[641]. Однако, брошюры Розенберга этого периода, носившие большей частью антисемитский и антибольшевистский характер, публиковались в мюнхенском Deutscher Volks-Verlag, никак с «Ауфбау» не связанным[642]. Сам же Розенберг уделял все большее внимание «Фёлькишер Беобахтер», который стал центральной газетой НСДАП и с марта 1923 г. выходил ежедневно (тогда же Розенберг сменил Эккарта на посту главного редактора). Существенно более важную роль играл в структуре «Ауфбау» Шикеданц, который занимал должность второго секретаря общества, якобы предназначавшуюся изначально Шабельскому-Борку[643]. Через него шел весь документооборот «Ауфбау».

У нас нет сведений о том, насколько успешной была экономическая деятельность общества. По одному из свидетельств «денег с трудом хватало на помещение и издание журнала»[644]. В 1922 г. было издано также несколько книг, в частности, антиверсальская и антисемитская брошюра «Движущие силы мировой политики». Однако насколько можно судить по сохранившимся отчетам, развитие «немецко-русского общества» шло скорее в уютно-буржуазном, чем в политически-протестном духе: устраивались званые вечера, были организованы русский хор и женский клуб[645].

В 1922–23 гг. «Ауфбау» не удалось развить успех первого года своего существования. Бушевавшая в Германии инфляция уничтожила большую часть состояния председателя общества Крамера-Клетта и вообще крайне затрудняла любую коммерческую деятельность. Борис фон Кеппен делил свои инвестиции между между «Ауфбау» и созданным на съезде в Бад Рейхенгале Высшим монархическим советом, его попытка созвать в сентябре 1922 г. второй съезд, хотя и была одобрена баварским правительством[646], не увенчалась успехом. Кроме того в среде самих монархистов наметился и к осени 1922 г. окончательно оформился раскол между сторонниками Великого князя Кирилла Владимировича[647], считавшими его законным претендентом на российский престол, и его противниками. Бискупский, и вслед за ним все общество «Ауфбау», безоговорочно встали на сторону Кирилла[648], в то время как Высший монархический совет занял нейтрально-выжидательную позицию[649]. Поддержка Великого князя Кирилла, с одной стороны, добавила средств в опустевшую казну «Ауфбау», но в то же время положила конец прожектам по объединению всех монархистов в эмиграции.

Наконец, постепенно оформлялась и закреплялась идеология НСДАП. Если до 1922 г. нацистские ораторы выражали надежду на то, что в России вскоре победят «национальные силы», и русские эмигранты из «Ауфбау» казались воплощением этих самых сил, то в последующих выступлениях прежнее программное равенство «евреи — большевики» было растянуто и на русских, в чьих жилах, по мнению Розенберга, монгольская кровь победила нордическую, вследствие чего они и поддержали революцию[650]. Кроме того, быстро стало очевидным, что планы русских эмигрантов по захвату власти в России являлись чистой воды авантюрой[651], а постянные раздоры и склоки в эмигрантской среде также не добавляли доверия к ней. Политические пути нацистов и эмигрантов начали расходиться. Фактически, единственным связующим звеном между «Ауфбау» и быстро растущей НСДАП оставался близко сошедшийся с Гитлером Шойбнер-Рихтер[652]. Осенью 1923 г. при посредничестве Людендорфа и Шойбнера-Рихтера супруга Великого князя Кирилла Виктория[653] вложила значительные средства в коммерческие операции в Венгрии и Румынии. По мнению Бискупского, они были вполне в русле деятельности «Ауфбау», пускай речь шла не о бывшей Российской Империи, а о юго-востоке Европы (Кеппен, к которому Бискупский также обращался, денег не дал). Предприятие закончилось крахом: деньги пропали[654].

Шойбнер-Рихтер был активным организатором «пивного путча» и погиб в ходе столкновения восставших с полицией 9 ноября 1923 г. Хотя Бискупский напрямую не участвовал в путче[655], баварская полиция потребовала от него 23 ноября покинуть территорию Баварии. Генерал опротестовал это решение и ему разрешили остаться, хотя еще несколько месяцев полиция упорно искала подтверждение возникшей в Берлине[656] смелой теории о том, что путч Гитлера был организован Москвой и посредником в этой комбинации выступал именно Бискупский[657]. Если верить позднему рассказу, генерал некоторое время колебался, кто должен сменить Шойбнера-Рихтера на посту главы «Ауфбау»: Шикеданц или Курсель. Первый без сомнения лучше ориентировался в делах общества и был лоялен Бискупскому[658], второй был более известен и имел тесные связи с нацистской верхушкой. Генерал выбрал Курселя, как «старшего по возрасту».

Назначение Курселя привело к концу «Ауфбау». Еженедельная газета просуществовала до июня 1924 г., но если при Шойбнере-Рихтере она последовательно выступала против тех сил, которые стремятся «расчленить Россию»[659], то «Курсель занял сторону украинского сепаратизма… к которому Б[искупский] никак не мог присоединиться»[660]. Бискупский вспоминал, что в «Ауфбау» и до 1923 г. был украинский отдел, возглавлявшийся бывшим адъютантом гетмана Скоропадского Иваном Полтавцом-Остряницей[661], но при этом подчинявшийся генералу. Нет сомнений в том, что между русскими и украинскими эмигрантами существовал плотный контакт (и известнoе соперничество)[662], но факт политического подчинения вызывает сомнения. Летом 1922 г. Полтавец-Остряница сопровождал Шойбнера-Рихтера и Бискупского в Будапешт, где они вели переговоры с венгерскими властями и местными эмигрантами[663]. Однако, в меморандуме, который Полтавец-Остряница переслал Гитлеру в апреле 1923 г., он говорит о себе как о главе самостоятельной казачьей организации, а не как о сотруднике «Ауфбау»[664]. Показательна и дискуссия, разгоревшаяся на страницах «Wirtschaftspolitische Aufbau-Korrespondenz» в марте 1923 г. В ответ на редакционную статью, заявлявшую, что «знатоки страны не станут всерьез говорить об украинских сепаратистских устремлениях», Полтавец-Остряница прислал возражения от имени УНАКОР, которые редакция, отметив, что не поощряет полемику на страницах газеты, все же опубликовала[665].

Развитие событий после назначения Курселя обрисовано самим Бискупским: «Деятельность Ауфбау постепенно полностью отошла от изначальных принципов. Ауфбау был распушен, русский и украинский отделы разделены. Бискупский остался во главе русского бюро, а Курсель и Полтавец возглавили немецко-украинскую организацию. С этого момента (1924) прекращается связь генерала Б[искупского] с Людендорфом, равно как и его отношения с национал-социалистами — по инициативе последних, так как те стояли на позиции раздробления России и отделения Украины»[666].

В действительности, в феврале 1925 г. при посредничестве Людендорфа и Курселя было создано «Немецкое хозяйственное объединение для нужд Украины», даже в названии продолжающее традиции «Ауфбау», экономическая деятельность которого, впрочем, практически ограничилась содержанием самого Полтавца[667], параллельная же русская организация просуществовала недолго[668]. Когда после запрета и реорганизации НСДАП в 1926 г.

снова начала набирать силу, Бискупский обменялся с Розенбергом письмами, в которых подчеркивал, что «мы остаемся союзниками и товарищами по борьбе», но выражал опасения по поводу соображений, недавно опубликованных Розенбергом и «повергших в ужас его русских друзей»[669]. Впрочем, после выхода в 1927 г. книги Розенберга «Будущий путь немецкой внешней политики» не было более смысла скрываться за недоговорками или эвфемизмами: Розенберг в ней открыто поддержал Скоропадского, Полтавца-Остряницу и их идеи независимой от Москвы Украины[670].

Несмотря на серьезные финансовые потери, которые Великая княгиня Виктория понесла при непосредственном участии Бискупского, это не подорвало доверия Кирилла и его супруги к генералу. Бискупский оставался фактическим «начальникам штаба» Кирилла, провозгласившего себя 13 сентября 1924 г. Императором Всероссийским, и до 1927 г. находился у него на содержании. Однако сфера интересов генерала изменилась. Место привлечения средств для «хозяйственного восстановления России» заняла разведка, работа с информацией. Разумеется, и она имела политический подтекст: чтобы одолеть врагов из «третьего интернационала» надо было знать об их планах и намерениях. Такого рода сведения были в 1920-х — начале 1930-х гг. достаточно ходовым товаром, интерес к которому проявляли как немецкие учреждения, так и иностранные представительства[671]. Качество сведений было, как правило, весьма низким: спрос удовлетворялся слухами, намеренной дезинформацией, фальшивыми «советскими» документами. В поисках надежных источников Бискупский имел дело и с людьми, профессионально занимавшимися подлогами (Орлов[672], Зиверт[673]), и непосредственно с агентами ОГПУ (де Роберти[674], Хому тов[675]).

Особенно примечательна история знакомства Бискупского с последним. Хомутов еще в 1921 г. стал представителем генерала Глазенапа[676] в Берлине, так что некоторое время Бискупский и Хомутов были конкурентами на почве сбора агентурных сведений. По данным польской разведки, в 1923 г. Хомутов был завербован ОГПУ[677] и ему, очевидно, была поставлена задача следить за монархистами-легитимистами. Для этого был необходим контакт с Бискупским, и после поездки в Баварию летом 1925 г. Хомутов сообщил в центр: «Между бывшими врагами полковником Хомутовым и Бискупским произошло сближение. [Бискупский] весьма заинтересовался всем, сообщенным и ему, и возможностями, которые представляются в Берлине… Было условлено, что связь между ним и Х[омутовым] непосредственная, письменная»[678].

Со временем Хомутов стал пользоваться полным доверием Бискупского и мог использовать его втемную. В начале 1929 г. резидент Иностранного отдела ОГПУ в Берлине докладывал: «По нашему предложению, [Хомутов] съездил в Мюнхен для встречи с Бискупским. Последнему он указал на новые широкие возможности. Последний ухватился за эту идею и выработал целый план, который будет послан Кириллу»[679].

Пользуясь тем, что Бискупский покровительствовал движению младороссов, Хомутов переписывался с региональными младоросскими представителями, собирая информацию о русских эмигрантах. В 1931 г. один из таких случаев всплыл на поверхность. Из опубликованных бывшим младороссом Стерлиговым писем Хомутова было очевидно, что последний интересуется вовсе не возможными советскими агентами, а политически активными эмигрантами. В одном из писем Хомутов указывал даже: «В.В. [Бискупский] просмотрел всю Вашу корреспонденцию и просил меня передать Вам его благодарность за сделанные сообщения»[680]. Но несмотря на разоблачительные статьи о Хомутове, появившиеся в прессе, Бискупский продолжал ему доверять. Возможно, это было связано и с тем, что, лишившись в 1927 г. финансовой поддержки Великого князя Кирилла, генерал был вынужден зарабатывать на жизнь торговлей агентурными сведениями. Так, в июле 1928 г. он вошел в контакт c контр-адмиралом Магнусом фон Леветцовым[681] и поставлял ему информационные сводки о Советской России[682]. Возможно, одним из источников этих сведений являлся Хомутов.

10 декабря 1931 г. в парижской газете «Возрождение» появилась статья лондонского корреспондента газеты «Беседа с представителем Хитлера» (Розенберг, утвердившись к тому времени на посту внешенеполитического эксперта НСДАП, отправился с визитом в Англию). Бискупский откликнулся на эту публикацию с энтузиазмом и немеделенно написал Розенбергу:

«Я хочу Вас заверить, что никогда ни в малейшей степени не выступал против Вас лично. Если я и боролся с Вашей точкой зрения, то это происходило лишь потому, что мне было больно видеть, как партия, вся идеология и позиция которой полностью отвечает моим взглядам, с которой меня до 1923 г. связывали обоюдостороннее понимание и симпатия, неожиданно оказывается среди заклятых врагов России… так как оказывается на позициях раздробления России.

Понятно, что Вы как ответственный за внешнюю политику Вашей партии и как человек, написавший книгу, в которой Вы высказались в том же духе, должны были оказаться предметом известного ожесточения с моей стороны. Но повторюсь не вы лично, а лишь политическая позиция. Лично к Вам я всегда испытывал симпатию и сохранил прекрасные воспоминания о нашей совместной работе. Поэтому вы поймете, насколько я был тронут, прочитав Ваше последнее интервью и как я был бы рад, если бы оказалось, что Вы действительно изменили свою позицию»[683].

Розенберг ответил весьма сухо:

«Как вы наверняка уже прочитали в “Фёлькишер беобахтер”, разговор, описанный в “Возрождении” вообще не имел места. Предприимчивый корреспондент его попросту выдумал.

По основному вопросу: нет сомнений, что я познакомился в России с немалым количеством милых людей и о многих моментах своей жизни в России вспоминаю с симпатией. И в бурные времена после 1920 г. существовали мнения, что в России произойдут перемены. Но сейчас ситуация развивается так, что серьезные перемены в ближайшее время не предвидятся… Немецкое государство не может строить свою внешнюю политику, опираясь на надежды национально настроенных русских, так как те мечтают о российской империи, которой на настоящее время не существует и возникнет ли она снова, сказать трудно…

К этому следует добавить, что уже в книге “Будущий путь немецкой внешней политики” я заметил, что в Вашем программном заявлении ничего не говорится о жизненных нуждах Германии в территориальном вопросе, а лишь с известной наивностью замечается, что Германия предоставит будущей России своих избыточных инженеров и изобретателей. Естественно, что следствием этой Вашей позиции стали наши действия, против которых Вы теперь считаете нужным вести политическую борьбу»[684].

В ноябре 1932 г. Арно Шикеданц, бывший подчиненный Бискупского, а на тот момент глава берлинского бюро «Фёлькишер беобахтер», встретился с генералом и отправил Розенбергу сравнительно комплиментарный отзыв, который и тематически, и логически примыкает к публикуемой переписке:

«Как я уже говорил тебе по телефону, генерал направил шефу [т. е. Гитлеру. — Прим. авт.] письмо в котором указал на опасность приема в партию в высшей степени сомнительных русских элементов.

Его данные полностью сходятся с теми, что Харальд [Зиверт] передал Гессу, что вызвало в Мюнхене немалое удивление. Генерал предложил поддерживать с ним связь и назначить уполномоченного для этого. Он также попросил, не возлагать эту роль на тебя, если, конечно, ты не изменил свою позицию в русском вопросе и не отошел от идеи расчленения России, в таком случае он никого лучшего для этой роли и представить не может… Я провел с ним и с Харальдом целый вечер и рекомендовал бы поддерживать с ним связь, что нас ни к чему не обязывает»[685].

Вниманию читателя предлагается 26 писем и заметок, написанных генералом Василием Бискупским и его берлинским помощником Петром Шабельским-Борком[686] между 13 января и 14 июня 1933 г. и адресованных Альфреду Розенбергу и Арно Шикеданцу.

Переписка достаточно полно выявляет личные черты характера и освещает политические воззрения Бискупского. Его последующая карьера в нацистской Германии, в первую очередь, руководство Управлением делами российской эмиграции, утвердило в общественном сознании образ человека беспринципного и готового следовать любым пожеланиям нацистов. Это является упрощением реальной картины: свои принципы у Бискупского были и несогласие с известными пунктами нацистской доктрины в отношении России он высказывал вполне определенно. Однако, в 1930–40-е гг. его влияние на нацистских лидеров, определявших восточную политику, равнялось нулю. Хотя в письмах Бискупский неоднократно декларирует свою приверженность идеям национал-социализма, он, как правило, воздерживался от громких публичных заявлений на этот счет[687]. В то же время очевидна несомненная склонность Бискупского к политическому авантюризму, совмещенная с удивительной для боевого генерала близорукостью при выборе соратников и конфидентов.

Наряду с центральной темой публикуемая переписка освещает и другие небезынтересные сюжеты, в том числе:

— возникновение и первые шаги РОНДа — недолговечной организации российских национал-социалистов, оказавшейся не столько копией, сколько карикатурой на НСДАП;

— соперничество Бискупского в борьбе за симпатии нацистской верхушки со своим давним конкурентом — Полтавцом-Остряницей, порой принимающее анекдотические черты;

— вражда Бискупского с Русским Обще-Воинским Союзом и главой его берлинского отдела генералом А. фон Лампе[688], граничащая с клеветой и прямым доносительством, а порой и переходящая эту грань;

— старания других эмигрантских группировок, в первую очередь, младороссов, наладить контакт с нацистским руководтвом, используя Бискупского в качестве посредника.

Документы извлечены из архива Мюнхенского института современной истории[689]. Хотя этот корпус писем, сохранившийся среди бумаг Внешнеполитического ведомства НСДАП, хорошо известен историкам[690], полностью он до сих пор не публиковался. Нельзя не отметить известную запутанность материалов: в упомянутом фонде сами письма, приложения к ним и более поздние документы изрядно перемешаны; переписка частично велась на немецком, частично на русском; отдельные письма не подписаны и не датированы, однозначная хронологическая атрибуция не всегда возможна.

Через две недели после написания последнего публикуемого письма генерал Бискупский был арестован баварской полицией по подозрению в деятельности, направленной против государства. Обвинение не подтвердилось, через два с половиной месяца он вышел на свободу, после чего дал властям официальное обещание не заниматься в Германии никакой политической деятельностью. В 1935 г. он вступил в контакт с рейхсфюрером СС Гиммлером, предоставляя тому сведения о русской эмиграции. В мае 1936 г. он был назначен Гиммлером на пост главы Управления делами российской эмиграции и переехал из Мюнхена в Берлин. С течением времени, особенно после начала войны с СССР, он все больше отходил от дел, перекладывая текущую работу на плечи своих заместителей Таборицкого и Шабельского-Борка. Бискупский скончался в Мюнхене вскоре после окончания войны, 18 июня 1945 г. Шабельский-Борк пережил своего шефа на семь лет: он умер 18 августа 1952 г. в Буэнос-Айресе от туберкулеза.

В 1933–1934 гг. были на короткое время арестованы и многие другие герои опубликованной переписки, в том числе генерал Лампе, генерал Бермондт-Авалов, полковник Хомутов, Харальд Зиверт, Артур Бай и даже Иван Полтавец-Остряница[691]. За исключением Бермондта-Авалова, который пострадал из-за финасовых махинаций, причиной арестов были политические доносы.

Полковник Хомутов в 1935 г. перебрался в Прагу, где продолжал работу на советскую разведку. В августе 1937 г. он был отозван в Москву, арестован и расстрелян 22 апреля 1938 г. на «Коммунарке»[692]. Его заслуги перед СССР никогда не были признаны официально.

В 1941 г. Альфред Розенберг был назначен Гитлером на пост министра по делам оккупированных восточных территорий. На этом посту он следовал общей нацисткой линии на массовые убийства посредством измора, депортаций и отказа от снабжения[693], а также собирался решать «украинский вопрос» путем предоставления жителям Украины режима большего благоприятствования по сравнению с жителями Центральной России.

Однако этот подход не был реализован на практике, так как не встретил поддержки Гитлера, чьи планы предусматривали колонизацию завоеванных территорий, а не сотрудничество с их населением. Своему старому другу Арно Шикеданцу Розенберг присмотрел место рейхскомиссара на Кавказе. Шикеданц покончил с собой в конце апреля 1945 г. в Берлине, застрелив перед этим жену и дочь. На Нюрнбергском трибунале Розенберг был признан виновным по всем четырем пунктам обвинения (планы нацистской партии, преступления против мира, военные преступления, преступления против человечности) и повешен 16 октября 1946 г.